Бернар Вербер

Империя ангелов

Bernard Werber

L’Empire des Anges

Copyright © Editions Albin Michel S.A. – Paris 2000

© Кабалкин А., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Посвящается Веронике

Вот три пути мудрости:

юмор, парадокс, изменение.

Дэн Миллмэн, чемпион мира по прыжкам на батуте

I. За кулисами рая

1. Я умираю

«Однажды ты берешь и умираешь».

Источник: ответ случайного прохожего репортеру.

Итак, я умираю.

Все произошло быстро и сокрушительно.

Внезапно раздался страшный шум. Я обернулся и увидел нос «Боинга-747» (вероятно, из-за забастовки авиадиспетчеров он сбился с курса), который возник в моем окне, протаранил стены, проткнул насквозь мою гостиную, сокрушил всю мебель, испепелил все мои безделушки, надвинулся на меня в своей безумной неудержимости.

Неважно, кто ты, пусть даже искатель приключений, пусть даже воображаешь себя первопроходцем, пионером новых миров: рано или поздно перед тобой встает проблема, перед которой ты оказываешься бессилен. Во всяком случае, воздушный лайнер, сносящий мою гостиную, стал для меня непосильной проблемой.

Все происходило, как в замедленном кино. В невероятном грохоте, среди рассыпающейся на тысячи кусочков домашней обстановки, в гигантских клубах пыли и гипсового крошева я успел разглядеть лица пилотов. Один был худой и высокий, другой низенький и лысый. На лицах обоих застыло изумление. Наверное, им еще не доводилось доставлять пассажиров прямиком в жилой дом. Лицо высокого было искажено ужасом, его коллега был охвачен паникой. Грохот не позволял мне расслышать их голоса, но один из них до отказа разинул рот – наверняка в крике.

Я отпрянул, но летящий на полной скорости самолет, тем более «Боинг-747», так просто на месте не замрет. Я зачем-то загородил руками лицо, скроил гримасу, плотно зажмурил глаза. В тот момент у меня еще теплилась надежда, что это вторжение – не более чем страшный сон.

Оставалось ждать. Ожидание было недолгим, не превысило, наверное, и десятой доли секунды, но мне оно показалось нескончаемым. Удар. Меня отшвырнуло, как гигантской оплеухой, и я распластался на стене, прежде чем был перемолот в труху. Затем наступила тишина и темнота. Такие вещи всегда происходят внезапно. Не только ошибки в прокладывании воздушного курса для «Боингов», но и твоя собственная кончина.

Я не хочу умирать прямо сегодня. Я еще слишком молод.

Ничего не видать и не слыхать, осязание тоже отказало. Неважные предзнаменования… Правда, нервная система пока что подает признаки жизни. Возможно, мой организм еще можно оживить. Если повезет, то примчавшиеся вовремя службы спасения снова запустят сердце, скрепят там и сям переломанные конечности. Я буду долго валяться на больничной койке, но постепенно все вернется в прежнюю колею. Мое окружение скажет, что я каким-то чудом выкарабкался.

Так что я жду помощи. Сейчас она придет. Чего они медлят? Я здесь. Не иначе, в этот час повсюду пробки.

Я знаю, что нельзя распускаться. Умереть – значит распуститься вконец. Надо заставить мозг действовать. Ну-ка, думай! Но о чем?

На ум приходит песенка из моего детства:

Жил-был маленький кораблик,

Жил-был маленький кораблик,

Жил-был маленький кораблик,

Что морей не бороздил,

Что морей не бороздил…

Что еще за слова?…

Ну вот, память тоже объявила забастовку. Библиотека на замке.

Чувствую, мои мозги прекратили работу, но при этом я… продолжаю думать. Декарт ошибался. Можно «больше не существовать», но «все еще мыслить». Я не только мыслю, но и полностью осознаю происходящее. Все происходящее! Никогда еще не был настолько сознательным.

Чувствую приближение чего-то важного. Я жду. Вот оно! Такое впечатление, что… Впечатление, что из меня что-то выходит! Облачко пара. Пар принимает форму моей телесной оболочки. Похоже на прозрачную кальку меня самого!

Это что же, моя «душа»? Просвечивающее «другое я» медленно отделяется от тела, выползает сверху из черепной коробки. Страх во мне борется с возбуждением. Дальше – свободный полет.

«Другое я» наблюдает за своим бывшим телом. Повсюду разбросаны его мелкие куски. Что ж, приходится примириться со случившимся – или отыскать хирурга-фокусника, мастера собирать пазлы… Нет, здесь ничего уже не собрать.

Черт возьми, вот это ощущение! Я лечу. Взмываю вверх.

Серебряная нить еще связывает меня, как пуповина, с бренной плотью. Полет продолжается, серебряная нить вытягивается.

Жил-был маленький кораблик,

Что морей не бороздил…

Кораблик – это я. Мое тело плывет. Я лечу. Удаляюсь от своего прежнего «я». Теперь я могу лучше разглядеть «Боинг-747». Самолет полностью искорежен. Вижу и свой бывший дом, похожий теперь на тысячелистник: этажи рухнули, смяв друг друга.

Я парю над крышами. Я вознесся на небеса.

Но что я здесь делаю?

Я профессор факультета антропологии в Париже. Думаю, я смогу ответить на ваш вопрос. Похоже на то, что человеческая цивилизация возникла тогда, когда некоторые приматы перестали бросать своих умерших на кучи мусора и начали засыпать их ракушками и цветами. Вблизи Мертвого моря найдены первые оформленные древние захоронения, датируемые еще каменноугольным периодом, примерно 120–140 тысяч лет назад. Это означает, что уже в те давние времена люди верили, что смерть сопровождается неким «волшебным» проявлением. Пытаясь описать это «волшебство», можно отметить, что тогда же зародилось абстрактное искусство.

Позднее художники, пытавшиеся представить «загробную жизнь», стали создавать первые фантастические произведения. Кстати, их вероятной целью было воскресить самих себя…»

Источник: ответ случайного прохожего репортеру.

Что-то влечет меня вверх: это сказочный свет. Теперь я все узнаю. Что приходит на смену жизни? Есть ли что-то за пределами видимого мира?

Полет над моим городом.

Полет над моей планетой.

Я покидаю зону Земли. Моя серебряная нить растягивается все сильнее и в конце концов рвется.

С этого момента разворот невозможен. Вот и конец моей жизни в шкуре Мишеля Пинсона, милейшего, в сущности, человека, которого угораздило умереть.

В момент прощания с «жизнью» я отдаю себе отчет, что всегда относился к ней как к чему-то, происходящему с другими. Как к легенде. Как к испытанию, от которого сам я могу быть избавлен.

Все в один прекрасный день умирают. Для меня этот день наступил сегодня.

«Думаю, после смерти ничего нет. Вообще ничего. Думаю, бессмертие достигается рождением детей, которые производят на свет других детей, и так далее… Они и несут сквозь время наш огонек».

Источник: ответ случайного прохожего репортеру.

2. Большой скачок

Я знаю, что у меня нет выбора. Земля превратилась в щепотку пыли вдали. Пожарные уже нашли среди обломков фрагменты моего прежнего тела.

Как ни удивительно, я вроде бы слышу их голоса. «Вот это да! Не каждый день самолет таранит жилой дом… Как прикажешь искать тела в этом месиве из бетона?»

Ну, это уже не моя проблема.

Меня притягивает сказочный свет. Я направляюсь к центру моей Галактики. Наконец, я вижу его – континент мертвых и черную дыру посередине Млечного Пути.

Это похоже на кольцо унитаза, на водоворот внутри, вовлекающий все в неумолимое вращение. Хочется сравнить эту картину с трепещущим цветком, с гигантской орхидеей из завихрений мерцающей пыльцы.

Эта черная дыра втягивает в себя все: солнечные системы, звезды, планеты, метеориты. И меня заодно.

Я вспоминаю карты с континентами мертвецов. Семь Небес. Я причаливаю к Первому Небу. Это синяя территория в форме конуса. Ее достигаешь, преодолевая звездную пену.

«Каждый год на Земле рождаются миллионы людей. Они перерабатывают тонны мяса, фруктов и овощей в тонны экскрементов. Они колышутся, размножаются, умирают. В этом нет ничего необычного, но это и есть смысл нашего существования: Рождаться. Питаться. Колыхаться. Размножаться. И подохнуть.

В процессе всего этого каждый воображает, что представляет важность, так как производит ртом звуки, двигает ногами и руками. Но я говорю: мы мало что значим, наша участь – истлеть и превратиться в пыль».

Источник: ответ случайного прохожего репортеру.

На пороге континента мертвых, как я теперь вижу, кто-то переминается. Другие мертвые рядом со мной – как несчетные мигрирующие бабочки-монархи, стремящиеся к свету.

Погибшие в ДТП. Казненные по приговору суда. Запытанные до смерти заключенные. Неизлечимые больные. Прохожий-неудачник, на голову которого упал цветочный горшок. Растяпа-турист, принявший гадюку за ужа. Не привитый от столбняка мастер на все руки, уколовшийся ржавым гвоздем.

Некоторые сознательно нарывались на проблемы. Пилоты – любители полетать в тумане, не умевшие пользоваться навигационными приборами. Презиравшие лыжню лыжники, не заметившие пропасть. Парашютисты с загоревшимися парашютами. Нерадивые дрессировщики диких зверей. Мотоциклисты, решившие, что успеют обогнать грузовик.

Все это – дневная жатва смерти. Я приветствую всех.

Совсем рядом, почти касаясь меня, парят узнаваемые силуэты. Роз, моя жена! Амандин, моя бывшая любовница!

Я вспоминаю.

Они находились рядом, в соседней комнате, в тот момент, когда в наш дом в Бют-Шомон врезался «Боинг-747». С ними я пережил захватывающее приключение «танатонавтов».

От слов «танатос», означающее «смерть», и «нотес» – «штурман».

Этот термин предложил мой друг Рауль Разорбак. Появление одного слова потянуло за собой целую науку. А науке всегда нужны пионеры. Мы построили танатодромы, дали старт танатонавтике.

Нашей целью было разведать «загробную Terra incognita». И мы ее достигли. Мы приподняли занавес, скрывавший последнюю великую загадку – тайну смысла человеческой смерти. Без ее упоминания не обходилась ни одна религия, ее описывали в более-менее точных метафорах все мифы, но мы стали первыми, кто заговорил о ней как об открытии «обыкновенного» континента.

Мы боялись, что не сумеем довести начатое до конца. Рухнувший как будто случайно на наш дом «Боинг-747» – доказательство того, что мы все-таки создали помехи «наверху».

Я снова вижу открытое нами… Но у меня билет только в одну сторону. Оковы пали, но я знаю, что в этот раз возврат в прежнее состояние неосуществим. Нас троих несет в неумолимо сужающееся жерло водоворота. Мы стремительно пересекаем эту первую территорию и оказываемся перед стеной в виде рыхлой, но непроницаемой мембраны. По примеру числа Маха, первой звуковой стены, мы с друзьями назвали первую стену смерти «Мох-1». Сегодня мы преодолеваем ее вместе.

Я при этом колеблюсь, другие нет. Что ж, последую за ними. Нас встречает…

Скандал. Настоящий скандал! Я – санитар в службе паллиативной помощи. Вынужденный сопровождать агонию обреченных, я разработал свое собственное отношение ко всему этому. По-моему, все происходящее недопустимо. Мы делаем вид, будто смерти не существует. Однажды внуки видят, как «Скорая» увозит их деда в больницу. После этого они не видятся несколько недель, и вот как-то утром раздается телефонный звонок с сообщением: он скончался. В результате новые поколения не видят настоящей смерти. Поэтому внуки, повзрослев, а потом состарившись и оказавшись в свой черед перед воротами смерти, паникуют. Речь ведь идет не только об их исчезновении, но и о полной неизвестности. Если от меня ждут совета для внуков, то вот он: «Не бойтесь навещать в больнице ваших дедов и бабок! Вы получите там величайший урок… жизни».

Источник: ответ случайного прохожего репортеру.

Преодолев первую стену, я оказываюсь… на Втором Небе. Это черная территория, юдоль страха.

Страхи материализуются в виде ужасов, выползающих из закоулков моего воображения. Тьма. Дрожь. Меня подстерегают чудища-шутники и нешуточные демоны.

На девяти карнизах, один круче другого, я встречаюсь с самыми жуткими своими кошмарами. Но негаснущий луч света продолжает вести меня вперед.

Я сталкиваюсь в полутьме лицом к лицу со всеми своими страхами. И вновь передо мной дверь, непроницаемая перепонка. «Мох-2». Преодолев ее, я попадаю в…

«Я вдова, я не отходила от мужа до последних дней его жизни. Это происходило в пять этапов. Сначала он отказывался умирать. Требовал, чтобы мы продолжали жить, как раньше, говорил, что выздоровеет и вернется домой. Потом, когда врачи сказали ему, что он неизлечим, он впал в ужасную ярость. Казалось, ему необходим виноватый. Он обвинял своего лечащего врача в никчемности. Меня обвинял в том, что я положила его в плохую больницу, в том, что зарюсь на его деньги и намеренно ускоряю его конец, чтобы побыстрее получить наследство. Все были у него виноваты в том, что отвернулись от него, что недостаточно часто его навещают. Честно говоря, таким неприятным поведением он даже у детей отбил желание к нему ходить. Но позже он успокоился и перешел в третью фазу, назовем ее «фазой продавца ковров». Это смахивало на торговлю: ладно, я обречен, но мне хотелось бы дожить до следующего своего дня рождения или по крайней мере до очередного чемпионата мира по футболу. До полуфинала или хотя бы до четвертьфинала…

Поняв, что все по-настоящему плохо, он впал в депрессию. Это было ужасно. Он не хотел разговаривать, отказывался от еды. Разом все отверг. Он больше не боролся, полностью лишился энергии. Он походил на нокаутированного боксера, пропустившего удар, отброшенного на канаты и ждущего последнего удара.

Наконец, наступила пятая фаза: принятие. На его лицо вернулась улыбка. Он попросил принести ему CD-плеер, захотел послушать свою любимую музыку. Больше всего он любил группу Doors, напоминавшую ему о молодости. Он умер почти с улыбкой на лице, с наушниками на голове, под песню Here Is The End (Вот и конец)».

Источник: ответ случайной прохожей репортеру.

…Я попадаю в багровый мир своих галлюцинаций, сменяющий голубой мир на входе и черный мир страха. Здесь материализуются самые мои хитроумные желания.

Я на Третьем Небе. Чувство удовольствия, огонь, влажное тепло. Наслаждение. Встреча с самыми изощренными из моих сексуальных фантазий, с самыми постыдными из моих побуждений. В них недолго увязнуть. В моем сознании оживают самые будоражащие сцены. Самые сексуальные актрисы и самые соблазнительные топ-модели умоляют меня ими овладеть.

Тем временем моя жена и бывшая любовница увлеченно пользуются услугами юных красавцев.

Мне хочется здесь задержаться, но я заставляю себя следовать за лучом света, подобно тому, как ныряльщик старается не удаляться от своего троса. Так я преодолеваю «Мох-3».

«Хочется, чтобы смерти не было. Но она существует, что, если хотите знать мое мнение, только к лучшему. Потому что худшее, что может с нами произойти, – это бессмертие. Это было бы нестерпимо скучно, вы не считаете?»

Источник: ответ случайного прохожего репортеру.

Четвертое Небо: оранжевая территория. Здесь меня настигает боль неостановимого времени. Видение тянущейся за горизонт бесконечной вереницы покойников, почти такой же невозмутимой, как очередь в кинотеатр.

Судя по одежде, некоторые топчутся здесь с незапамятных времен. Если все это не участники съемок фильма-катастрофы и не жертвы несчастного случая на съемочной площадке, то получается, что они умерли давным-давно.

Так с тех пор и ждут.

Оранжевая территория – несомненно, место, называемое в христианской религии «чистилищем». Чувствую, нам тоже нужно пристроиться в конец очереди и ждать. Правда, на Земле я завел дурную привычку никогда не стоять в очередях и всюду лезть вперед. Такое поведение нередко приводило к стычкам и даже кончалось рукоприкладством. Но мы и здесь лезем вперед. Кое-кто возмущенно кричит, что мы не имеем на это права, но остановить нас никто не осмеливается.

Продираясь сквозь толпу, я двигаюсь сквозь исторические события, миную героев гомеровских битв, о которых читал в школьных учебниках, древнегреческих философов, царей стран, давно стертых с карты мира.

Я бы не прочь взять кое у кого автограф, но место к этому не располагает.

Роза, Амандина и я летим над умершими. Их столпотворение образует широкий поток, стремящийся к свету (Стикс?). Входом на оранжевую территорию служит его исток; чем дальше мы летим, тем у`же становится река умерших, превращаясь в конце концов в ручей. Мы упираемся в новую непроницаемую стену, переходим через «Мох-4».

«Я никогда не думаю о смерти. Боюсь приманить ее такими мыслями. Знай живу себе, и будь что будет, а там поглядим».

Источник: ответ случайного прохожего репортеру.

Теперь мы на Пятом Небе. Это желтая территория. Мир Знания. Здесь раскрываются величайшие тайны человечества. Я подбираю на лету кое-какие бесценные сведения, которыми, увы, не смогу поделиться со своими пока еще живыми соплеменниками.

Ощущение великой мудрости. Бесплотные голоса объясняют мне вещи, которых я прежде толком не понимал. Я получаю один за другим ответы на вопросы, которые безрассудно задавал на протяжении своей последней жизни.

Очередь умерших все редеет.

Многие покойники медлят, пораженные ответами на вопросы, не дававшие им покоя при жизни. Ручей становится ручейком. Я стараюсь не отвлекаться на все эти лакомства для ума, как ни упоительна их сладость. Меня влечет свет. Выйдя из «Мох-5», я оказываюсь…

«Удивление.

Да, и я назвал бы это удивление взаимным. Меня недавно освободили за хорошее поведение после тридцатилетнего тюремного заключения. Теперь я могу говорить без утайки. Я убил четырнадцать человек. Убивая их, я с удивлением наблюдал, насколько они поражены, даже возмущены моими словами о том, что я намерен положить конец их жизни. Можно было подумать, что они воображают, будто жизнь – их собственность, как машина, собака или дом».

Источник: ответ случайного прохожего репортеру.

…Оказываюсь на Шестом Небе. Это зеленая территория. Здесь я открываю Красоту. Мечты, ощущение красочности и гармонии. Я чувствую собственное уродство и тупость. Множество покойников из реки мертвых собираются здесь, завороженные неописуемо прекрасным зрелищем.

Роза, жена, тянет меня за руку. Надо двигаться дальше, не отвлекаясь на пленительные картины.

По мере продвижения нас становится все меньше.

Преодолев «Мох-6», я попадаю на…

Седьмое Небо, белую территорию.

Кажется, миграция мертвых направлена именно сюда. Свет исходит от могучей горной цепи. Сильнее всех светится самая высокая гора. Я направляюсь к этой вершине. Тропа ведет на плато Суда.

К его центру бредет нескончаемая колонна мертвых. Ее продвижение здесь томительно неспешно. Каждая душа дожидается, пока стоящую перед ней душу вызовут к окошечку, и только после этого делает шаг вперед и замирает на предназначенной для этого черте.

Роза, Амандина и я вклиниваемся в очередь.

К нам подходит некто полупрозрачный. Я с первого взгляда догадываюсь, что это ключник, райский привратник. Египтяне называли его Анубисом, владыкой некрополя, индуисты – Ямой, богом мертвых, греки – Хароном, лодочником, перевозящим души через Стикс, римляне – Меркурием, проводником душ, христиане – святым Петром.

– Следуйте за мной, – обращается к нам этот немного надменный бородатый детина.

– Хорошо.

Он улыбается, качает головой. Отлично, он меня слышит и понимает. Он выводит нас прямо на плато Суда и ставит перед тремя судьями, которые молча нас разглядывают. Откуда-то слышится голос святого Петра:

Фамилия: Пинсон.

Имя: Мишель.

Гражданство: Франция.

Цвет волос в последней жизни: шатен.

Глаза: карие.

Рост в последней жизни: 1,78 м.

Особые приметы: отсутствуют.

Слабое место: неуверенность в себе.

Сильная сторона: любопытство.

Я знаю, кто такие эти трое судей. Они тоже носят разные имена в разных мифологиях: Зевс, Фемида, Танатос у греков, Маат, Осирис, Тот у египтян, Идзанами, Идзанаги, Омойканэ у японцев, архангелы Гавриил, Михаил, Рафаил у христиан.

– Каждая душа проходит взвешивание, – сообщает мне самый крупный в троице, Гавриил.

Значит, эта эктоплазма и есть моя душа…

– А судить будем сразу всех троих, – добавляет самый толстый, Рафаил.

Суд не заставляет себя ждать. Архангелы предъявляют нам обвинение в недопустимо скором и невдумчивом раскрытии тайн потустороннего мира в процессе наших танатонавтических занятий. Ведь познание этих тайн дозволено только Великим Посвященным. Мы были не вправе сообщать другим людям смысл как жизни, так и смерти.

– Подстегиваемые только собственным любопытством, вы открыли Семь Небес и сообщили о них общественности совершенно бесплатно и в сугубо мирском смысле!

– Никто здесь никогда не давал вам дозволения разглашать такого рода секретные сведения.

– Если бы вы по крайней мере замаскировали их притчами, мифами… Если хотя бы поставили условием разглашения некую инициацию…

Архангелы перечисляют все беды, которые могут произойти из-за допущенного нами спешного оповещения смертных о тайнах континента мертвых.

– Теперь люди могут накладывать на себя руки из чистой любознательности, ради посещения рая с туристическими целями!

– Счастье, что мы вовремя вмешались, чтобы в зародыше задушить вашу оплошность.

Архангелы сочли своим долгом уничтожить все тексты о танатонавтах, все книжные магазины и библиотеки, куда они попали. Сперва они взялись фальсифицировать коллективную память человечества, чтобы стереть все следы наших заблуждений. Но случаю было угодно, чтобы и эти их старания оказались избыточными. Книга о танатонавтах не получила никакого резонанса. Те немногие читатели, в чьи руки она попала, приняли ее за очередной опус в жанре научной фантастики. Выход нашего детища прошел незамеченным, утонул в море прочих новых изданий.

Так действует в наше время новая цензура: ее рычаг – не только и не столько утаивание, сколько изобилие. Книги, будоражащие умы, не могут вынырнуть из массы бесцветности и скуки.

Архангелы обошлись без прямого вмешательства, но нам придется заплатить за причиненное им беспокойство. Единственный возможный приговор для нас – обвинительный.

– К чему нас приговорили? – интересуется Амандин. – К низвержению в ад?

Трое архангелов снисходительно смотрят на нее.

– Ад? Очень жаль, но ада не существует. Есть только рай и… Земля. Оступившиеся приговариваются к возвращению на Землю для перевоплощения.

– Иными словами, ад – это Земля, – весело добавляет архангел Рафаил.

– Перевоплощение – это что-то вроде экзамена в лицее, – подхватывает архангел Гавриил. – Не сдаешь – остаешься на второй год. Вы не сдали экзамена, извольте вернуться обратно и повторить курс.

Я опускаю голову.

Моя жена Роза, моя подруга Амандина и я – вся наша троица думает одно и то же: «Еще одна никчемная жизнь!»

Сколько раз до нас звучал этот же вздох разочарования?

Тем временем другим покойникам не терпится. Нас торопят уступить место другим. Святой Петр ведет нас в горы. Мы поднимаемся на главную вершину. Из нее бьет мощный луч света, приведший нас на Страшный суд.

У наших ног зияют жерла двух тоннелей: одно цвета охры, другое – морской волны. По охряному тоннелю души попадают на Землю для новых перевоплощений, по второму отправляются в страну ангелов. Дорожные указатели отсутствуют, но разъяснение, как повсюду здесь, загорается непосредственно у нас в сознании.

Махнув на прощание рукой, святой Петр оставляет нас перед охряным тоннелем.

– До скорой встречи после вашей следующей жизни! – лаконично бросает он.

Мы шагаем по тоннелю. На полпути нас останавливает непроницаемая перепонка, похожая на «Мохи», преграждающие каждое из Семи Небес. Преодолев ее, мы проваливаемся в новую жизнь. Амандина смотрит на меня, готовая зажить заново.

– Прощайте, друзья, давайте попробуем встретиться в нашем следующем существовании.

Вижу, как она мне подмигивает. В прошлой жизни она не сумела превратить меня в своего постоянного партнера и теперь надеется на следующую.

– Вперед, к новым приключениям! – провозглашает она и ускоряет шаг.

Роза жмется ко мне. Я шепчу ей на ухо слова, которыми подбадривали друг друга танатонавты во времена великих войн за колонизацию континента мертвых:

– Ты и я, вместе против идиотов.

За отсутствием тел мы не можем обняться, но наши эктоплазмы находят выход – целуются в губы. Мои губы ничего не чувствуют, но все мое естество приободряется.

– Вместе… – вторит она мне.

Мы беремся за руки, вернее, соприкасаемся кончиками пальцев. Наши указательные пальцы сливаются и тут же разъединяются.

Роза отворачивается, чтобы сократить это болезненное мгновение, и торопится к своему новому перевоплощению.

Настает моя очередь. Я быстро шагаю по коридору, твердя про себя, что в следующей жизни непременно должен вспомнить, что раньше был танатонавтом.

На ходу я трепещу всей своей эктоплазмой. Наконец-то я узнаю, что же там, за стеной.

По ту сторону смерти таится…

«Крепко уцепиться! Это самое важное. Уцепиться – и ни в коем случае не забыть обработать руки тальком. Я – цирковой акробат. Гимнаст на трапеции без корды. Знаю, при должной цепкости я ничем не рискую. Кстати, о смерти я никогда не думаю, это мне ни к чему. Знаю, стоит посмотреть вниз – и немудрено упасть. Так что мы со смертью чужие. Если честно, я бы предпочел поговорить о чем-нибудь еще. Вы уже видели мой номер?»

Источник: ответ случайного прохожего репортеру.

3. Апелляция

…Рука. Она хватает мою душу и заставляет меня замереть.

Некто прозрачный прерывает мое движение и яростно заявляет, что не может допустить того, что суд надо мной прошел без него.

– Это вопиющее нарушение процедуры, придется все начать сначала.

То же самое должно было бы относиться к суду над Амандиной и над Розой, но они, к своему несчастью, уже ушли слишком далеко по коридору. Со мной дело обстоит по-другому, мой случай еще можно пересмотреть.

Мой собеседник – в очочках, низенький, бородатенький, с лихорадочным взглядом. Он толкает меня, волочит за собой, он очень настойчив. «Я твой ангел-хранитель», – слышу я его бормотание.

Выходит, у меня был свой ангел-хранитель? Некто, наблюдавший за моими деяниями? Возможно, даже помощник… Я приободряюсь, хотя не могу скрыть удивление. Итак, я был не один. Всю жизнь меня кто-то сопровождал. Я вглядываюсь в него.

Хрупкое телосложение, бородка, очки из девятнадцатого века… Сдается мне, где-то я его уже видел.

Человечек представляется: Эмиль Золя.

– Господин Эмиль Золя, автор «Жерминаля»?

– К вашим услугам, месье. Но сейчас не до расшаркиваний. Времени в обрез, надо спешить.

Он подтверждает, что следовал за мной с первых моих шагов, и уверяет, что теперь ни на минуту меня не оставит.

– Интрига… то есть карма оказалась хороша. Падения не произошло. И, ко всему прочему, была нарушена положенная процедура суда над душами. Этот процесс беззаконный, несправедливый, антиобщественный.

Как следует из объяснений Эмиля Золя, согласно действующим в раю законам мой ангел-хранитель должен был находиться рядом со мной во время взвешивания моей души с целью выступить при необходимости моим адвокатом.

Он вытягивает меня из тоннеля и толкает на плато, где по-прежнему восседает троица архангелов. Растолкав всех, он требует, чтобы все было возобновлено. Он грозит оглаской допущенного нарушения. Обещает превратить свое вмешательство в прецедент. Напоминает о действующих в раю правилах. Неистовствует:

– Я обвиняю архангелов в фальсификации результатов по взвешиванию души моего клиента. Я обвиняю архангелов в халтурном проведении неудобного для них процесса. Наконец, я обвиняю этот небесный суд в том, что единственной его целью было как можно скорее спровадить душу, единственный грех которой состоял в любопытстве!

Сразу видно, такого три архангела никак не ждали. Наверное, не каждый день находится желающий оспорить их приговор.

– Я бы вас попросил, господин Золя… Извольте принять вердикт небесного суда.

– Об этом не может быть речи, господин архангел Гавриил. Я говорю и повторяю, что, ограничившись только рассмотрением действий танатонавтов, судьи изменили своему долгу и не проявили внимания к жизни моего клиента и к его повседневным поступкам. А именно с них и следовало начинать. Я настаиваю на том, что Мишель Пинсон прожил образцовую жизнь. Хороший муж и отец семейства, порядочный гражданин, замечательный друг! Близкие уверенно на него полагались. Всю свою жизнь он не сходил с праведного пути. Несть числа его поступкам, исполненным чистого благородства, – и вот расплата: его приговаривают к возвращению на Землю и к мучениям! Я не допущу столь беззастенчивого сожжения его души!

Рафаил не сразу обретает дар речи.

– Гм… А вы что скажете, месье Пинсон? В конце концов, главное заинтересованное лицо, сдается мне, – вы сами. Так желаете ли вы повторно предстать перед судом?

Теперь, когда рядом нет никого из тех, кого я люблю – ни Розы, ни Амандина, ни Рауля, ни Фредди, – я стал безучастным. Но должен признать, что пыл Эмиля Золя более чем заразителен. Я говорю себе: не будь у Дрейфуса такого защитника, его дело ни за что не пересмотрели бы.

– Я хочу… повторного суда.

Эмиль Золя ликует. Судьи кривятся.

– Ладно, ладно, взвесим душу еще разок, – уступает архангел Михаил.

«С тех пор как умерла моя мать, у меня такое чувство, будто моя жизнь потеряла смысл. Да, я живу, но вся жизнь – это память о ней. Она была для меня всем. Теперь я потерялся».

Источник: ответ случайного прохожего репортеру.

Теперь суд надо мной пройдет как полагается. Три архангела рассказывают мне о моей прошлой жизни и помогают перечислить, что я совершил хорошего и что дурного. Критерии оценки моих поступков – это развитие, эмпатия, внимание, желание творить добро. Моя жизнь предстает мозаикой мимолетных эпизодов, как видеосъемка: то с ускорением, то, наоборот, с замедлением. Иногда тот или иной кадр останавливается, чтобы я смог лучше осознать произошедшее.

Я могу трезво и беспристрастно взглянуть на все, что натворил, пребывая в шкуре Мишеля Пинсона. Прежде чем мне вынесут приговор, я сужу сам себя. Странное чувство! Так вот чем была моя жизнь? Первым делом поражает, сколько времени я потратил зря. Меня преследовал страх. Выясняется, что меня всегда сдерживала дрожь перед неведомым.

Когда главное твое свойство – любопытство, в подобный парадокс трудно поверить.

Сколько порывов остались неосуществленными из-за этого страха! Но острое любопытство позволяло мне раз за разом избегать рутины и всяческой косности. Все могло бы сложиться куда хуже.

Разглядывая себя, я вспоминаю и о своей склонности к отшельничеству. Сколько раз мне хотелось остаться одному, сколько раз хотелось покоя, находиться подальше от себе подобных, очутиться где-нибудь на необитаемом острове или в хижине на далеком горном склоне…

Собственная жизнь предстает передо мной как произведение искусства, и архангелы, выступающие в роли умудренных критиков, объясняют, в чем я мог бы ее усовершенствовать, а в чем она неповторима. Они без колебания хвалят наиболее достойные из моих поступков.

Но есть в моей жизни и менее похвальные дела. Это в основном мелкие проявления малодушия – все больше во имя моего драгоценного спокойствия.

Каждый мой поступок подолгу обсуждается. Мой адвокат пускает в ход все доступные ему средства.

Архангел Михаил ведет подсчет пунктов «за» и «против». Я слышал, что для освобождения от перевоплощения нужно набрать 600 баллов. Подсчет скрупулезный: любая ерундовая ложь, любой сердечный порыв, любое отречение, любая инициатива оценивается в некое количество хороших или плохих баллов. В конце концов архангел Михаил объявляет итог: 597 из 600.

Мимо. Пустяковый, но все же недобор.

Мой адвокат вскакивает с места:

– Я обвиняю эти цифры в подтасовке и требую пересчета. Разберем по одному все факты. Я обвиняю…

За нашими спинами нетерпеливо пыхтят все остальные души, ждущие своей очереди на взвешивание. Архангел Гавриил, явно уставший от нескончаемых «я обвиняю» моего ангела-хранителя, выходит из борьбы, и теперь архангелам требуется всего секунда, чтобы договориться между собой, настолько им не терпится от нас отделаться. Новый вердикт:

– Ладно-ладно, довольно, ваша взяла. Округляем до 600. Вы освобождаетесь от цикла перерождений. Считайте, что вам повезло: вам достался чрезвычайно упорный ангел-хранитель, – заключает святой Михаил.

Эмиль Золя в восторге хлопает в ладоши:

– Истина всегда одерживает верх!

Архангелы объявляют мне, что, набрав 600 баллов, я получаю оценку «6».

– Что это значит?

– Шестой уровень сознания. Это позволяет тебе при желании окончательно покинуть тюрьму бренной плоти.

Таким образом, у меня есть выбор. Либо вернуться на Землю и перевоплотиться там в Великого Посвященного, чей долг – подстегивать развитие людей, живя среди них; в этом случае у меня сохранятся слабенькие воспоминания о пребывании в раю. Либо согласиться на другой вариант – стать ангелом.

– Что такое «ангел»?

– Светлое существо, отвечающее за три человеческие души. Задача ангела – поспособствовать успешному развитию как минимум одной души, покидающей в результате цикл перевоплощений. Подобно тому, что сумел сделать для тебя Эмиль Золя.

Я раздумываю. У обоих вариантов есть свои достоинства.

– Поторопись, следующие в очереди дышат тебе в затылок! – ворчит архангел Гавриил. – Так что ты выбираешь?

«Смерть? Ничего страшного. Знаю, ко мне приставлен ангел-хранитель, защищающий меня от всех опасностей. Однажды при переходе через улицу интуиция подсказала мне сделать шаг назад. Хотите верьте, хотите нет, но стоило мне отшатнуться, как мимо промчался, едва меня не задев, мотоциклист, которого я секунду назад не видел. Уверен, это было предупреждение моего ангела-хранителя».

Источник: ответ случайного прохожего репортеру.

4. Ангел

– Я выбираю ангельский чин.

– Отличный выбор, ты не пожалеешь, – одобряет Эмиль Золя.

Архангелы торопят, чтобы я уступил место следующим. Ангел-хранитель ведет меня ко входу в другой горный тоннель. Стены тоннеля излучают мерцание цвета морской волны, как светящийся изнутри бриллиант.

Эмиль Золя оставляет меня перед огромной освещенной пещерой, пожав на прощание руку. Я вхожу в тоннель. Путь преграждает мембрана. Я отодвигаю ее, как театральный занавес, и вижу человека, стоящего с праздным видом посредине коридора.

– Добро пожаловать в компанию ангелов, я ваш ангел-наставник.

– Ангел-наставник? Это еще что такое?

– Ангел-наставник, сменив ангела-хранителя, занимается воспитанием души, – сообщает он как нечто само собой разумеющееся.

Я разглядываю его.

Он смахивает на Кафку: высокие длинные уши, миндалевидные глаза, треугольное лисье лицо, лихорадочный взгляд.

– Моя фамилия Уэллс.

– Тот самый УЭЛЛС?

Он улыбается:

– Нет, я Эдмонд Уэллс, никакого отношения ни к Герберту, ни к Орсону Уэллсам, те – всего лишь мои однофамильцы, если вы подумали о них… Меня устраивает моя фамилия. Знаете, что она означает по-английски? «Колодцы». Можете считать меня колодцем, из которого будете черпать столько, сколько пожелаете. Нам предстоит проводить много времени вместе, поэтому предлагаю перейти на «ты».

– Я Пинсон, Мишель Пинсон. Никакого отношения к птичке[1].

Он сильно хлопает меня по плечу, но я ничего не чувствую.

– Рад знакомству, ангел Мишель.

Странно слышать свое имя в связке со словом «ангел», звучащим как «доктор» или «мэтр».

– Кем вы были «на гражданке»? – интересуюсь я.

– В смысле, в моей последней жизни, до выхода из цикла перевоплощений? В некотором смысле я был как ты: скажем, своего рода исследователем. Только меня занимала не «бесконечность вверху», а «бесконечность внизу», подземелье.

– Подземелье?

– Да, жизнь, таящаяся под кожей планеты. Маленькие лесные домовые.

Мы шагаем плечо к плечу по тоннелю, которому нет конца. Внезапно я останавливаюсь.

– Эдмонд Уэллс, Эдмонд Уэллс…

Я задумчиво повторяю его имя. Я уже видел его в газете и теперь усиленно роюсь в памяти. Нашел!

– Вы, случайно, не были замешаны в деле об убийстве изготовителей инсектицидов?

– Ну, ты силен!

«Маленькие лесные домовые…» Я морщу лоб, напрягая память.

– Вы придумали прибор для общения с муравьями!

– Я нарек его «Розеттским камнем», потому что он служил посредником между двумя совершеннейшими цивилизациями планеты, неспособными, увы, понять и оценить одна другую: людьми и муравьями.

Кажется, он испытывает ностальгию по своему изобретению.

– Я буду учить тебя «ангельскому» ремеслу, – продолжает он, – вместе с вытекающими из него обязанностями и возможностями. Главное, никогда не забывай, что находиться здесь – это само по себе ОГРОМНАЯ ПРИВИЛЕГИЯ.

Он чеканит дальше:

– ТЫ ХОТЬ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО БОЛЬШЕ НЕ ПЕРЕРОЖДАТЬСЯ – ВЕЛИЧАЙШИЙ ДАР, О КАКОМ МОЖЕТ МЕЧТАТЬ ЧЕЛОВЕК?

До меня начинает доходить, что я освобожден от цикла перевоплощений.

– Чему же вы будете меня учить, месье Уэллс?

5. Энциклопедия

СМЫСЛ ЖИЗНИ: «Смысл всего в развитии».

Сначала было…

Ноль: пустота.

Пустота развилась и стала материей. Это дало…

Первое: минералы.

Минералы развились и обрели жизнь. Это дало…

Второе: растения.

Растения развились и обрели подвижность. Это дало…

Третье: животных.

Животные развились и приобрели сознание. Это дало…

Четвертое: человека.

Развитие человека позволило его сознанию достичь стадии мудрости. Это дало…

Пятое: духовного человека.

Развитие духовного человека шло в направлении превращения в нематериальный дух. Это дало…

Шестое: ангела.

Эдмонд Уэллс,

Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том IV.

6. Эдмонд Уэллс

– Итак, я – номер 6?

– Итак, ты – «ангел», – уточняет Эдмонд Уэллс.

– Я всегда представлял ангелов с нимбом над головой и с крылышками на спине.

– У этого шаблонного образа древние корни. Нимб – это остаток железного карниза, ими римляне защищали статуи христианских святых от птичьего помета. Крылышки же на спине восходят к месопотамской традиции изображать отростками на спине все, что считалось принадлежностью высшего мира. Крылатыми изображали лошадей, быков, львов…

– Что меняется, когда ты становишься ангелом?

Я смотрю на свою руку. Только сейчас я заметил, что все мое тело излучает сияние цвета морской волны.

– Физические изменения – это еще не самое главное, – отвечает Эдмонд Уэллс. – Куда важнее то, что в этом новом состоянии меняется твое отношение к живым существам и к предметам.

Эдмонд Уэллс принимается объяснять, чем я буду теперь заниматься. Мне будут вверены три души в человеческом воплощении. Моя задача – сделать так, чтобы по меньшей мере одна из них развилась до 600 баллов, тоже стала номером 6 и вышла, таким образом, из цикла перерождений. Моя работа будет состоять в том, чтобы следовать за этими тремя земными жизнями, помогать им, сопровождать их. Когда они скончаются, я выступлю их адвокатом при процедуре взвешивания в присутствии трех архангелов.

– Как только что Эмиль Золя в отношении меня?

Эдмонд Уэллс подтверждает мое умозаключение.

– Благодаря этому своему успеху Эмиль Золя смог перейти на более высокий уровень ангельского развития.

Теперь понятно, почему Эмиль Золя проявил такое упорство перед моими судьями и почему, победив, так возликовал.

– Что собой представляет этот «более высокий уровень развития»?

Мой наставник отвечает, что на каждом этапе обучения я буду приобретать надлежащие познания. Сначала должна успешно сложиться моя ангельская карьера, это – условие допуска в более высокие сферы.

Так, за беседой, мы доходим до конца тоннеля. Выход из него лучится, подобно голубому бриллианту, как и вход. Перед нами простирается «страна ангелов».

«Ангелы? Нет, прошу прощения, я в такое не верю. Все это – не более чем дань моде. То возникает мода на ангелов, то на каких-нибудь инопланетян. Бездельникам и суеверным людям это дает пищу для ума. Ломая над этим голову, они забывают о безработице и об экономическом кризисе.

Источник: ответ случайного прохожего репортеру.

7. Страна ангелов

Я любуюсь представшей моему взору бескрайней панорамой.

– Ты не обязан ходить по земле, – подсказывает мне Эдмонд Уэллс. – Здесь нет тяготения, мы свободны от материальных условностей. Можешь перемещаться в пространстве, куда и как захочешь.

Если бы не отчасти матовая просвечивающая почва, можно было бы подумать, что мы находимся на «нормальной» человеческой территории.

Эдмонд Уэллс указывает на некоторые ориентиры:

– На западе равнина, где прогуливаются ангелы, желающие между собой поспорить. На севере крутые обрывистые горы с глубокими пещерами, там ангелы могут уединиться, когда захотят покоя. Идем!

Отсюда вся эта территория напоминает глаз. В центре длинной узкой миндалины синеет круг, похожий на радужную оболочку, – лес отдающих в синеву деревьев.

Посередине радужной оболочки блестит зрачок – черное озеро. В отличие от настоящего человеческого зрачка, это озеро – не круг, оно имеет форму… сердца. У меня возникает чувство, что рай – это бирюзовый глаз, глядящий на меня черным сердцем-зрачком.

– Это озеро Зачатия, – объясняет Эдмонд Уэллс.

Мы приближаемся к более темному участку. Окружающие его бирюзовые деревья похожи на приморские сосны с густыми плоскими кронами.

Под деревьями я вижу ангелов. Большинство, сложив по-турецки ноги, парят под ветвями в метре над землей, с интересом рассматривая расположенные перед каждым треугольником три шара. Одни заметно нервничают, другие возбужденно передвигаются от одного шара к другому.

Ангелов тысячи, они занимают многие километры. Мой наставник отвлекает меня от наблюдения за ними и зовет за собой, вверх.

– Что это за деревья?

– На самом деле это не деревья, а средства для улучшения излучения и приема исходящих от земли волн.

Мы делаем резкий поворот. На юге я вижу долину, где собираются «ограниченными группами» ангелы.

Мы меняем курс.

На востоке виднеется еще один вход, лучащийся словно зеленый бриллиант. Все здесь блестит, все прозрачно, все испещрено бликами: и черная вода озера, и бирюзовые деревья, и перламутровая белизна земли.

– Сапфировые врата – вход в страну ангелов, ты пришел оттуда.

Эдмонд Уэллс указывает на вспыхивающий зеленым грот на востоке.

– Изумрудные врата служат выходом, через них ты уйдешь, завершив свою ангельскую миссию. Мы отправимся на западные равнины. Я знаю там спокойный уголок, где удобно будет провести первое учебное занятие.

Тема первого урока Эдмонда Уэллса – тайна чисел. Он объясняет, что применяемые на Западе цифры имеют индийское происхождение и указывают направление эволюции жизни. Горизонтальная черта – это привязанность, кривая – любовь, перекрестье – выбор.

1: минерал. Простая вертикальная линия без искривлений и горизонтальных линий. Ни привязанности, ни любви. Минерал не обладает чувствительностью.

2: растение. Линия привязки к земле – крепящий к ней корень. Выше – обращенная к небу кривая любви, лист или цветок, любящие свет.

3: животное. Две кривые любви. Животное любит землю и небо. Но отсутствие горизонтальной линии говорит об отсутствии привязанности. Поэтому его тянут в разные стороны эмоции.

У меня ощущение, что я уже слышал что-то в этом роде. Зачем он мне это повторяет? Принимает за глупца?

– Это послание о форме индийских цифр кажется тебе нехитрым, – отвечает Эдмонд Уэллс на мой невысказанный вопрос. – Тем не менее в нем заключены все загадки, все тайны, все секреты эволюции сознания. Поэтому важно повторять его, без конца к нему возвращаться. Мир развивается согласно символике индийских цифр.

Эдмонд Уэллс продолжает рисовать на нашей облачной доске.

4: человек. Его символ – крест. Это значит, что у него есть выбор. Он находится на перекрестке, где принимается решение о новом направлении движения. Таким образом, у человека есть альтернатива: либо спуститься на животный уровень 3, либо подняться уровнем выше.

Кончиком пальца мой наставник рисует цифру «5».

5: мудрец. У него есть горизонтальная линия привязки к небу и направленная к земле кривая любви. В его голове строятся планы, при этом он любит мир…

– Прямая противоположность двойке, – подхватываю я, вникая, наконец, в смысл урока.

– …Пятерка развивается в сторону большего сознания. Большей свободы. Большей сложности. Пятерка стремится вырваться из тюрьмы плоти, навязывающей ей страх и боль. Она хочет стать шестеркой.

Он изображает цифру «6».

– Шестерка – это одна сплошная кривая. Кривая любви, ведь ангел полон любви. Взгляни на эту спираль. Его любовь устремляется ввысь, снова опускается к земле, поднимается к центру. Любовь описывает круг и побуждает его любить себя самого.

– Все шестерки такие?

– Нет. Все они на это способны, вот и все. Я рассчитываю тебя преобразовать, чтобы ты стал шестеркой, достойным так называться.

– А семерка?

Эдмонд Уэллс почему-то хмурится:

– Нынче твой урок завершается на шестерке. Ты не можешь узнать больше себя самого. Сосредоточься на теперешней задаче, не распыляйся. Я не машина, отвечающая на все вопросы. Идем!

Он снова воспаряет над землей. Мне надо привыкать к этой способности управлять собственным телом в трех измерениях, как при погружении под воду. Только при погружении все движения утяжелены и замедлены трением воды, а здесь любому движению ровным счетом ничего не мешает.

Есть и другие новшества, к которым мне надо привыкать, например, я больше не дышу. Раньше организм почти бессознательно существовал в ритме своих легких. Этот ненавязчивый метроном отбивал такт всему моему существованию. Здесь этого не происходит. Я нахожусь в бесконечном времени, в нематериальном теле.

Эдмонд Уэллс говорит, что нам надо выбрать фигуры для моей последующей игры. Он ведет меня к черному озеру в форме сердца. Приглядевшись, я вижу на его поверхности отражения. Озеро – огромный горизонтальный экран, нарезанный на тысячи маленьких экранчиков. На каждом рябь из переплетенных обнаженных тел. Тереть глаза бессмысленно – их нет. Это не сон, подо мной парочки, занимающиеся любовью.

– Это что, порнокинотеатр?

Он пожимает плечами:

– Это озеро Зачатия, мы над ним пролетали. Здесь ты выберешь родителей для людей, над которыми возьмешь шефство.

Вокруг нас снуют другие ангелы в сопровождении своих наставников, они тоже всматриваются в мельтешащие на поверхности озера фигурки.

– Чем мне руководствоваться? Тем, как они… совокупляются?

– Именно. Но сперва я должен открыть тебе важный секрет. Рецепт души.

8. Энциклопедия

РЕЦЕПТ ДУШИ. Изначально человеческая душа определяется тремя факторами: наследственностью, кармой, свободой воли. Пропорционально они представлены в следующем соотношении:

25 % – наследственность,

25 % – карма,

50 % – свобода воли.

Наследственность: это значит, что изначально душа на четверть подвержена влиянию качества генов, образования, места проживания, качества среды обитания, элементов, зависящих от земных родителей.

Карма: это значит, что изначально душа на четверть подвержена влиянию элементов предшествовавшей жизни, неосуществленных желаний, ошибок, ран и прочего, не перестающего довлеть над нашим подсознанием.

Свобода воли: это значит, что изначально душа наполовину сама, без всякого влияния извне, решает, как ей быть.

25, 25, 50 % – исходные пропорции. При 50 % свободной воли человек может впоследствии изменять этот рецепт. Либо он освобождается от влияния наследственности, выходя в ранней юности из-под родительской власти. Либо бежит от своей кармы, отказываясь учитывать свои подсознательные побуждения. А можно, наоборот, презреть свободу воли, согласившись на участь игрушки своих родителей и своего подсознания. Так замыкается круг. Наивысший парадокс – это когда человек во исполнение свободы воли отказывается от… свободы воли.

Эдмонд Уэллс,

Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том IV.

9. Три зачатия: 9 месяцев до рождения

Я наблюдаю за бурлящим человечеством. Если я правильно понял, то, делая выбор среди этих пар, я заложу 25 % наследственности существ, за которых буду отвечать.

Я парю над озером Зачатий и вглядываюсь во все экраны. Пары подо мной представляют все континенты, все страны, все народности.

Одни трудятся на кроватях, другие – на кухонных столах, кто-то осваивает кабины лифтов, лежаки на пляжах, кто-то пытается укрыться в лесной чаще…

Странное зрелище – люди, застигнутые в момент, который они считают самым интимным таинством. Чем мне руководствоваться, делая выбор? Привыкнув слушаться своей интуиции, я останавливаюсь на парочке, чьи движения кажутся мне наиболее гармоничными. Мужчина – серьезный бледный брюнет, женщина – тоже брюнетка, длинноволосая, с виду мягкосердечная. Я указываю на них пальцем:

– Вот эти!

По информации Эдмонда Уэллса, мои избранники – французская пара из Перпиньяна по фамилии Немрод, книготорговцы среднего достатка, многодетная семья – четыре дочери, а еще кошка. Мой наставник легко прикасается к экрану. Зачатие зарезервировано.

– Теперь их не заберут себе другие ангелы.

Изучив ДНК совокупляющихся, он сообщает мне результат:

– Ммм…

– Что такое?

– Так, ничего. Мужчина склонен к респираторным заболеваниям. Вечно будет покашливать.

– А женщина?

Мой наставник после недолгого изучения отвечает:

– Рыжие волосы.

Он проецирует в мое сознание ускоренную картину встречи сперматозоида и яйцеклетки. Я вижу двадцать три мужские хромосомы, соединяющиеся с двадцатью тремя женскими.

– Мальчик или девочка?

Он наблюдает слияние двух гамет и объявляет:

– XY, мальчик. Переходим к следующему.

Я долго выбираю и останавливаюсь на паре с кожей медового оттенка. Оба так прекрасны в своей наготе, что от их совокупления должно родиться супердитя.

– Американские цветные из Лос-Анджелеса, – объявляет Эдмонд Уэллс.

Мать – манекенщица, отец – актер. Семья Шериданов. Состоятельные, принадлежат к крупной буржуазии. Ребенок будет их желанным первенцем: чтобы зачать, мать прошла специальный лечебный курс, раньше она долго опасалась, что останется бесплодной. ДНК родителей более чем удовлетворительная, никаких физических дефектов.

– ХХ, девочка.

По-моему, эта классификация – XX, XY – совпадает с тем, что описано в Библии. Знаменитое «ребро Адама» – это, наверное, просто-напросто нижняя палочка от X, превращающегося в Y.

При выборе третьей пары я снова доверяюсь своей интуиции.

– Русские из Санкт-Петербурга, – сообщает мне Эдмонд Уэллс. – Фамилия – Чеховы. Бедная семья, оба безработные. Это будет их первый ребенок.

Мужчина и женщина знакомы недавно, живут раздельно. По всей вероятности, ребенка будет воспитывать один родитель. ДНК у обоих замечательная. XY, будет выносливый мальчик.

Эдмонд Уэллс что-то перепроверяет и уточняет, подключаясь к неведомым мне волнам. Потом поднимает голову и подытоживает:

– Два мальчика, одна девочка. Хороший набор. Француз слаб здоровьем, у американки со здоровьем более-менее, у русского отменное здоровье. Сейчас разберемся с влиянием физического состояния на параметры личности.

Он потирает руки.

– Отлично, отлично! – восклицает Эдмонд Уэллс, мысленно выдавая три таблицы, сразу отпечатывающиеся в моем сознании.

Еще сосредоточившись, он добавляет:

– Я уже могу определить, что француза назовут Жаком, американку Венерой, русского Игорем. Ваши клиенты готовы.

– Клиенты?

– Здесь пользуются этим техническим термином, обозначая подопечные души. Вы вроде как адвокаты, защищающие клиентов.

– Какова моя задача в отношении этих клиентов в настоящий момент?

– Ждать семь месяцев, чтобы узнать, какая им будет назначена карма.

– Семь месяцев – это долго!

– Только не здесь. Потому что здесь время относительно, а не абсолютно.

Он улыбается:

– Впрочем, время для всех относительно, потому что каждый воспринимает его по-своему.

И он декламирует по памяти:

«Хочешь узнать ценность года – спроси студента, провалившего экзамен.

Хочешь узнать ценность месяца – спроси мать, родившую преждевременно.

Хочешь узнать ценность недели – спроси издателя еженедельника.

Хочешь узнать ценность часа – спроси влюбленного, дожидающегося свидания.

Хочешь узнать ценность минуты – спроси опоздавшего на автобус.

Хочешь узнать ценность секунды – спроси человека, потерявшего в аварии своего близкого.

Хочешь узнать ценность тысячной доли секунды – спроси серебряного медалиста Олимпийских игр».

И мой наставник шутливо добавляет:

– Хочешь узнать ценность человеческой судьбы – спроси своего ангела-наставника. Мы не придаем значения мелким обстоятельствам, всем этим бесцветным мгновениям в жизни наших клиентов. Вместо этого мы сразу беремся за важные моменты, за основополагающий выбор.

Эдмонд Уэллс удаляется. У него есть другие ангелы-дебютанты, которым надо преподать урок.

Я стою, завороженно глядя на рябящую поверхность озера Зачатий – на тысячи занимающихся любовью пар. У меня на глазах закладывается будущее человечества. Мне хочется всех их подбодрить, ведь чем с большим удовольствием произойдут эти зачатия, тем успешнее будет, думаю, результат.

10. Энциклопедия

ЯЙЦЕКЛЕТКА. Долго считалось, что яйцеклетку оплодотворяет самый шустрый из сперматозоидов. Теперь известно, что это совершенно не так. До яйцеклетки одновременно добираются несколько сотен сперматозоидов. Доберутся – и ждут, как в зале ожидания. Чего ждет яйцеклетка?

Ее избранником станет один-единственный.

Она изучает претендентов. По каким критериям она делает выбор? Недавно это выяснили.

Яйцеклетка выбирает тот сперматозоид, чьи генетические характеристики в наибольшей степени отличаются от ее. Можно подумать, что уже на этой первой стадии наши клетки знают, что природу обогащает различие, а не сходство. Делая выбор в пользу наиболее «чуждого» ей сперматозоида, яйцеклетка подчиняется первой биологической мудрости: избежать проблем кровного родства. Чем больше близость двух генетических формул, тем выше риск генетических болезней.

Эдмонд Уэллс,

Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том IV.

11. Неожиданная встреча

– Ну что, старый развратник, чего таращишься?

Я вздрагиваю. Этот голос!

– Лично меня от всех этих совокупляющихся смертных тошнит. Потеют, задыхаются… И вообще, тоскливо наблюдать чужую любовь, когда знаешь, что сами мы никогда уже не предадимся плотским утехам.

Я оборачиваюсь.

Рауль РАЗОРБАК!

Тощий, нескладный, с длинным треугольным лицом, с острым носом – вылитый ястреб. Его большие руки с длинными тонкими пальцами непрерывно двигаются. Он в точности такой, каким я впервые увидел его на кладбище Пер-Лашез. Я всегда перед ним робел. Его непринужденность и уверенность в себе, в осуществимости своих смелых грез полностью изменили мою жизнь.

– Ты-то что здесь делаешь, Рауль?

Он спокойно опускается на колени и складывает руки на груди.

– Я попросил о том, чтобы переродиться в растение и немного отдохнуть. Так я приобрел исключительный статус. Я был виноградной лозой, стал плодоносить, с меня собрали ягоды. Из ягод сделали вино, меня выпили, и вот я вернулся сюда, сохранив свои очки. Мой ангел-хранитель постарался, чтобы я получил статус ангела.

– А я-то ждал повстречать тебя в раю!

– В раю? Ты шутишь? Там хуже, чем в доме престарелых. Милейшая компания! И смертельная скука. Надо побыстрее сматываться, чтобы продолжить исследование вселенной, черт возьми!

Рауль начинает волноваться.

– Здесь огромное учреждение, ничего более. Управляют друг другом, подсиживают друг друга, подглядывают за смертными. Хорошенькое удовольствие! Моим худшим кошмаром было угодить в чиновники. Лучше бы нам с тобой, Мишель, вернуться на Землю и дальше прикидываться Великими Посвященными. Нас обвели вокруг пальца. Ангелы, ну и ну! Если снова прохлопаем ушами, то застрянем в ангелах на сто тысяч лет и будем накладывать на себя руки после каждого клиента. Сущая каторга!

Узнаю своего лучшего друга, не растерявшего ни капли своего неистовства. Он добавил мне бодрости. Я больше не один. Обрести наверху друга снизу – истинная удача.

Он указывает на окружающее нас кольцо гор.

– Уверяю тебя, мы угодили в самую худшую из всех тюрем. Смотри, какие высокие стены. Послушай, мы в аду!

– Не богохульствуй, Рауль.

– И не думаю! Конечно, я знаю, что ада не существует, но если честно, об этом можно пожалеть. Гораздо забавнее было бы очутиться среди кипящих котлов, в окружении похотливых нагих красоток, гарпий и чертят, в сполохах огня и распутства, немного как на седьмом небе, разве не здорово? А здесь сплошь синь да белизна, облака и прозрачные силуэты, и даже горизонт не сулит никакого разнообразия. Нет, прочь отсюда, и поживее, навстречу нашим приключениям исследователей двадцать первого столетия. Раздвинуть пределы известного, продолжить эпопею танатонавтов. Дальше и дальше в Неведомое!

Он обнимает меня за плечи.

– С первых шагов человечества появлялись люди, желавшие разведать, «что там, за горами». Мы с тобой, Мишель, принадлежим к тем, кто торопится туда первым. Мы были и остаемся первопроходцами. Поэтому, дружище, я предлагаю тебе отправиться на поиски очередной Terra incognita.

Я внимательнее приглядываюсь к Раулю. Он сохранил замашки Шерлока Холмса, и я опять ощущаю себя рядом с ним верным доктором Ватсоном. Какие новые приключения он мне предложит? Мы и так уже в раю, мы все обо всем познали, что еще исследовать?…

Смерть? Да, я о ней думаю. Хотелось бы умереть во сне. Заснуть, увидеть сны – и умереть. Дальше мне хотелось бы быть кремированным, вышло бы менее накладно для моей семьи. Они поставят урну с моим прахом на каминную полку и будут избавлены от обязанности ухаживать за цветочками на моей могиле. Что до наследства… Ммм! Так и быть, скажу. Я припрятал денежки в фигурке бегемота в подвале, за тяжелым комодом якобы в стиле Людовика XV. Стоит только слегка его отодвинуть. Сокровище достанется тому, кто его найдет.

Источник: ответ случайного прохожего репортеру.

12. Выбор душ. До рождения менее двух месяцев

Эдмонд Уэллс хлопает меня по плечу:

– В тела твоих клиентов вот-вот вселятся души. Нельзя терять ни минуты. За мной!

Я покидаю Рауля. Наставник увлекает меня в спокойную южную зону и просит сесть по-турецки у входа. Отсюда нашим взорам открывается вся ангельская страна.

– Отсюда удобнее всего наблюдать за развитием событий.

Он берет мои кисти и поворачивает их ладонями к небу. И тут происходит нечто необычайное. Из северо-восточного угла горизонта к нам плывут три шара, замирают над моими ладонями: один над левой, другой над правой, третий чуть выше, между ними. Получается парящий треугольник.

– Через эти сферы ты не только увидишь, но и услышишь души твоих клиентов. Так ты сможешь ими управлять.

Я протираю шары один за другим, и они начинают светиться. Внутри я вижу своих клиентов, как если бы наблюдал при помощи камеры за происходящим внутри материнских животов. Мои шары оранжевые, потому что клиенты пребывают в амниотической жидкости.

– Сейчас я научу тебя второму выражению из ангельского жаргона. Эти сферы контроля за душами, которые ты держишь, называются у нас яйцами. Мы их высиживаем, как птицы.

Эдмонд Уэллс устраивается рядом со мной.

– Вот и настало время дарования душ.

– Можно выбрать им души?

Он улыбается:

– Нет. Сейчас момент вмешательства верхнего мира, мира Семерок.

Мы ждем. Шары начинают светиться один за другим, как от электрического разряда. Рассмотрев первый засветившийся шар, Эдмонд Уэллс сообщает мне, что Жак обрел душу индейца народности пуэбло, чье последнее земное существование имело место веком раньше. Бродячий сказитель, странствовал от племени к племени, потчуя детей легендами их народа. В один злосчастный день стоянка, где он ночевал, подверглась нападению золотоискателей. Он попытался спрятаться, но его нашли и, срезав предмет его гордости – длинные черные пряди, смазанные медвежьим жиром, – повесили.

Количество баллов, набранное при взвешивании его души: 350.

Эдмонд Уэллс переводит взгляд на второй засветившийся шар. Игорь получил душу французского астронавта, приверженца одиночества, прожившего трудное детство под боком у сварливой матери. Потом на его жизненном пути была тюрьма, освобождение из которой он добыл путем добровольного участия в опасных космических миссиях. Сломленный несчастной любовью, он избрал смерть в особенно рискованной экспедиции…

Количество баллов, набранное при взвешивании этой души: 470.

Наконец, шар, засветившийся третьим: Венера получает душу богатого китайца, умершего более двух веков назад. Эпикуреец не самого крепкого здоровья, был любителем вкусно поесть и развлечься с хорошенькими женщинами. Его одаривали своей дружбой сам император и могущественные персоны из Запретного города. При одном из выездов в провинцию на него напали разбойники. Богач был ограблен и закопан заживо. Он долго бился, пытаясь выбраться наружу. Чудовищная смерть!

Эта душа набрала при взвешивании 320 баллов.

– Комплект недурен, – одобряет Эдмонд Уэллс. – Две твои души преодолели порог в 333 балла.

– Что означает этот порог?

– Средний уровень сознательности по всему человечеству. Высчитывается как среднее при суммировании баллов по душам шести миллиардов людей. Получается 333. Это значит, что большинство людей ближе к полу, чем к потолку. Наша задача – повышать средний показатель, – подбадривает меня наставник.

Я разглядываю своих «клиентов» внутри их «яиц».

– Цель, – продолжает Эдмонд, – наращивать уровень их сознания. «Подъем одной души равнозначен подъему всего человечества».

– Вы хотите сказать, что если мне удастся приподнять уровень хотя бы одного из трех моих клиентов, то человечество перейдет с 333 баллов на 334?

– Прогресс не так стремителен. Для подъема среднего показателя на целый пункт нужна одновременная эволюция множества людей, – объясняет мой учитель.

Он просит, чтобы я присутствовал при рождении моих протеже, дабы уже при выходе из материнской утробы запечатлеть на них ангельский отпечаток. Так скрепляется пакт между ангелом-хранителем и его смертным подопечным. Тем самым предается забвению его прежняя карма.

– Тебе достаточно прикоснуться к лицу новорожденного под носом, чтобы там осталась впадинка.

И он учит меня этому приему, касаясь моего собственного лица.

– Но после этого тебе запрещено возвращаться на Землю, – ворчит он. – Категорический запрет!

13. Энциклопедия

СОТРУДНИЧЕСТВО – ВЗАИМНОСТЬ – ПРОЩЕНИЕ. В 1974 г. психолог и философ Анатолий Рапапорт из университета Торонто выдвинул идею, что наиболее «эффективные» способы поведения по отношению к другому человеку – это: 1) сотрудничество, 2) взаимность, 3) прощение. Иными словами, когда индивидуум или группа встречает другого индивидуума или группу, то самое правильное согласно правилу взаимности – давать другому столько же, сколько хочешь получить взамен. Если другой помогает, помогаете и вы; если другой нападает, надо отвечать агрессией, таким же способом и с той же интенсивностью. Затем надо простить былые прегрешения и снова предложить сотрудничество.

В 1979 г. математик Роберт Аксельрод устроил соревнование автономных компьютерных программ, способных вести себя как живые существа. Требование было одно: каждая программа должна была иметь алгоритм спора и взаимодействия с соседями.

Роберт Аксельрод получил 14 дискет с программами от университетских коллег, заинтересовавшихся соревнованием. Каждая программа содержала разные правила поведения (простейшие – по две строчки кодекса поведения, сложнейшие – сотню); цель состояла в накоплении максимального количества очков. Правилом некоторых программ было скорейшее использование соседей, завладение, силой или хитростью, их очками и быстрая смена партнеров для продолжения накопления очков. Другие программы предполагали самостоятельность, сохранение своих очков и недопущение контакта с потенциальными похитителями. Были и такие, правила которых гласили: «Если другой враждебен, предупредить его о необходимости изменения поведения, затем приступить к наказанию». Или: «Сотрудничать, а затем неожиданно предать».

Каждая программа двести раз противопоставлялась каждой из программ конкурентов.

Программа А. Рапопорта с поведением CPR (сотрудничество – взаимность – прощение) победила все остальные.

Более того, программа CPR, произвольно помещенная среди других, сначала уступала агрессивным программам воровства, но в конце концов начала их побеждать и даже стала со временем «заразной». Соседние программы, уяснив, что она эффективнее всего набирает очки, стали равняться на нее.

Закон CPR оказался наиболее эффективным в долговременной перспективе. Любой может в этом убедиться в своей повседневной жизни. Значит, следует забыть об унижающем вас поведении коллег и конкурентов и не прекращать как ни в чем не бывало предлагать им сотрудничество. В конце концов эта тактика окупится. Это не мягкотелость, это ваш собственный интерес, доказанный компьютерной техникой.

Эдмонд Уэллс,

Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том IV.

14. Зародыш Жак. Менее 2 месяцев до рождения

Надо же, как странно… Я плаваю. Я нахожусь в мешке, полном мутноватой жидкости. Я в материнской утробе? Без сомнения.

Я помню свое прежнее существование. Я был американским индейцем, рассказывал у вечернего костра разные истории. Потом нагрянули белые. Они меня убили. Повесили.

Теперь мне предстоит вернуться в мир. Но куда? В какую страну, в какую эпоху, кто будут мои родители? Меня не покидает тревога.

Там, наверху, спорят. Вероятно, я слышу голос своей новой матери. Что она говорит? Поразительно, как хорошо я ее понимаю. Мама говорит обо мне. Говорит, что назовет меня Жаком. Говорит, что по ночам я пинаюсь и тогда она поворачивается так, чтобы кончики пальцев моих ног оказались у нее под животом. А как ей понравится вот это? Еще один пинок!

Мама говорит, что планирует гаптономию.

– Что такое «гаптономия»? – интересуется ее подруга.

– Способ позволить отцу участвовать в беременности. Он кладет на живот жены ладони, чем сигнализирует плоду о присутствии второго небезразличного к нему человека.

Сказано – сделано. Уже вчера я почувствовал их, эти руки. Значит, у меня есть не только мама, но и папа.

Мама объясняет, что я, младенец Жак, отлично узнаю отцовские руки и ложусь прямо в них, как только они оказываются у нее на животе.

Я толкаю пуповину. Ну и скука здесь! Знать бы, что будет снаружи.

15. Зародыш Венера. Менее 2 месяцев до рождения

Значит, я существую.

Странное дело: я знаю, что являюсь всего лишь зародышем, тем не менее кое-что ощущаю. Не снаружи, а рядом со мной.

Меня сдавливает, это невыносимо. Не могу терпеть невозможность шелохнуться. Делаю все, что могу, чтобы определить, что меня блокирует, и вдруг обнаруживаю рядом с собой брата-близнеца.

У меня есть брат-близнец!

Я догадываюсь, что мы оба соединены с матерью пуповинами, а еще – о чудо! – у нас с ним есть прямая связь. Мы можем общаться.

– Ты кто?

– А ты кто?

– Я – маленькая девочка у мамы в животе.

– А я – маленький мальчик.

– Я рада, что у меня есть компания. Всегда думала, что жизнь эмбриона протекает в одиночестве.

– Хочешь, расскажу тебе о себе?

– Конечно.

– В прошлой жизни я покончил с собой. Мне оставалось протянуть еще немного, вот меня и отправили сюда, довершить мою карму. А ты?

– Я – бывший старик-китаец, богатый и могущественный мандарин. У меня была уйма жен и слуг.

Я шевелюсь. От этих воспоминаний мне хочется повернуться и вытянуться.

– Я тебе мешаю?

– Да, мне немного тесно. Наверное, я тоже тебе мешаю.

– Мне все равно, сестренка. Теснота – это ничего, лучше хорошая компания, чем простор и одиночество в этих потемках.

16. Зародыш Игорь. Менее 2 месяцев до рождения

Значит, я существую.

Ничего толком не различаю. Только окружающую меня среду – красновато-оранжевую. Еще я слышу звуки: биение сердца, бурление кишечника, мамин голос. Она говорит непонятные мне вещи.

– Я-не-хочу-оставлять-этого-ребенка.

Абракадабра.

Я расставляю слоги так и этак, пока не восстанавливаются мои прежние познания, позволяющие вникнуть в смысл.

Мужской голос – вероятно, папин.

– Ну и дура! Ты уже придумала для него имя – Игорь. С того момента, когда нечто определено, оно начинает существовать.

– Сначала я хотела этого ребенка, а теперь перестала хотеть.

– Сказано тебе, теперь уже поздно. Раньше надо было думать. Теперь ни один врач не согласится прервать беременность.

– Никогда не бывает слишком поздно. У нас нет средств, чтобы растить ребенка, это значит, что от него надо немедленно избавляться.

Смешки.

– Какая же ты сволочь! – кричит мама.

– Уверяю тебя, ты обязательно его полюбишь, – гнет свое папа.

Женские рыдания.

– У меня такое чувство, что внутри меня разрастается опухоль, она меня пожирает. Какая гадость!

Покашливание.

– Знаешь, поступай как хочешь! – восклицает папа. – Хватит с меня твоего вечного нытья. Все, я пошел. Я от тебя ухожу. Выкручивайся сама.

Хлопает дверь. Мама плачет, потом переходит на визг.

Проходит какое-то время. Внезапно на меня обрушиваются удары кулаком. Папа ушел. Значит, мама сама колотит себя по животу.

На помощь!

Меня так просто не возьмешь. Я мщу за себя: пинаюсь ногами. Того, кто меньше тебя, ничего не стоит обидеть, особенно когда тому некуда деваться.

17. Энциклопедия

ГАПТОНОМИЯ. В конце Второй мировой войны нидерландский врач Франц Вельдман, сбежавший из нацистского лагеря, пришел к выводу, что беды нашего мира проистекают из того, что дети недостаточно рано начинают получать родительскую любовь.

Ученый обратил внимание, что отцы, занятые главным образом работой или войной, редко занимаются своим малолетним потомством. Вельдман стал искать способ, как быстрее, желательно еще на стадии беременности жены, вовлечь отца в заботу о ребенке. Как это сделать? Прикасаясь к материнскому животу. Так он изобрел гаптономию (по-гречески «гаптеин» – трогать, «номос» – закон).

Закон о касании.

Определенным поглаживанием материнского живота отец сообщает ребенку о своем существовании и устанавливает с ним первую связь. Как оказалось, плод часто бывает способен распознавать среди многих прикосновений руку своего отца. Самые одаренные отцы даже умудряются побуждать плод перемещаться от ладони к ладони.

Гаптономия, рано строящая треугольник «мать-отец-ребенок», хороша тем, что учит отца ответственности. К тому же беременная меньше испытывает одиночество. Она разделяет свой опыт с отцом ребенка, может рассказывать ему, что чувствует, когда он касается ее и ребенка. Гаптономия не является, конечно, гарантией счастливого детства, но, очевидно, открывает новые возможности в эмоциональной жизни матери и отца будущего дитя. В Древнем Риме беременных окружали commeres (буквально «спутницы»). Но, разумеется, больше всего пристало быть рядом с матерью отцу будущего ребенка.

Эдмонд Уэллс,

Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том IV.

18. Идеи Рауля

Я слежу за своими сферами.

Родители Жака прибегают к гаптономии. Его высиживание проходит в хороших условиях.

Игоря осыпают ударами. Условия высиживания хуже некуда.

К большому моему удивлению, у Венеры объявился брат-близнец. Не знаю, хорошо это или плохо.

– Мы теряем здесь время. Станем снова самими собой. Изучим новые пределы. Отодвинем границы познания, – говорит мне Рауль, снова принимаясь за меня, стоит исчезнуть Эдмонду Уэллсу.

Мои шары продолжают медленное вращение у меня под носом. Я указываю на них подбородком:

– Я не собираюсь вечно оставаться приклеенным к ним. Как мне от них избавиться?

Рауль демонстрирует, что достаточно перевернуть руки ладонями вниз, чтобы отделаться от яиц: они улетят. Так и вышло: они устремляются на северо-восток, как летательные аппараты с дистанционным управлением.

– Куда пойдем?

– Куда-нибудь в горы.

Я поворачиваю руки ладонями вверх, и все три шара немедленно появляются на северо-востоке и автоматически опускаются на прежние посадочные площадки. Теперь мне яснее эта система. Рауль не скрывает раздражения:

– Хватит забавляться. Мне нужна твоя помощь, Мишель. Помнишь наш лозунг славных времен танатонавтики «Дальше и дальше, к неведомому!»?

Я задираю голову к невероятному небу.

– Ничего неведомого уже не осталось, одна лишь ответственность перед нашими зародышами.

Рауль предлагает лететь на восток. Мы сменили наблюдательный пункт, но кое-что неведомое все же остается. Мы ничего не знаем о том, что находится над миром ангелов. Мы достигаем восточного предела их территории.

– Что ты хочешь сделать?

Он указывает мне кивком на Изумрудные ворота.

– Как тебе хорошо известно, мы преодолеем эти ворота, когда спасем хотя бы одного человека, – напоминаю ему я.

Длинные пальцы Рауля шевелятся в воздухе.

– Ты еще не понял? Все наши клиенты – слабоумные, они никогда не разовьются.

19. Зародыш Жак. Месяц до рождения

Я нервничаю. Возясь в материнской утробе, я путаюсь в пуповине. Она обвивается вокруг моей шеи, я вторично переживаю драму повешения. Меня охватывает паника, но мне удается застыть. Перестав барахтаться, я умудряюсь освободиться.

20. Зародыш Венера. Месяц до рождения

У амниотической жидкости горький вкус. Что происходит?

– Эй, близнец! Возникла проблема. Ты что, спишь?

Близнец отвечает не сразу:

– Просто я устал, очень устал… У меня чувство опустошения.

Я силюсь понять, что творится, потому что лично я вкушаю пленительный нектар, полный ума, сладости и ласки. Меня осеняет:

– Я поглощаю твою энергию!

– То-то и оно, – бормочет он. – Знакомое явление. – Ему трудно разговаривать.

– Мы с тобой взаимозависимая пара. Я знаю, что говорю: в прошлой жизни я был акушером и кое-что еще помню.

– Объясни!

– В общем, мы создали сочленение, отводящий сосудик, связывающий нас напрямую, независимо от органов нашей матери. Как он ни мал, по нему происходит обмен нашими жидкостями. Поэтому мы так хорошо ладим. Но по той же самой причине один из нас, конкретно ты, не может не эксплуатировать другого. Если нас не извлекут отсюда в ближайшие дни, ты вскоре полностью меня высосешь.

Я содрогаюсь:

– И?…

– И я умру.

Он утомленно умолкает, но я настаиваю:

– Они там, снаружи, в курсе дела?

Он отвечает не сразу:

– Скорее всего, они знают, что нас двое, но им неизвестно, что ты меня высасываешь. Кстати, вчера нам обоим присвоили имена. Ты спала, но я все слышал. Тебя зовут Венера, меня – Джордж. Привет, Венера!

– Ну, привет, Джордж!..

Я в ужасе принимаюсь барабанить:

– Эй, вы там, снаружи, сделайте что-нибудь! Спровоцируйте роды. Джордж при смерти!

Я изо всех сил болтаю ногами. Он меня успокаивает:

– Брось, слишком поздно. Я продолжу жить благодаря тебе. Я навсегда останусь в тебе, моя Венера.

21. Зародыш Игорь. Месяц до родов

Я не сплю, а всего лишь дремлю. Мама плачет. Она разговаривает сама с собой и пьет много водки. Она так пьяна, что и я слегка хмелею. Думаю, мама задумала меня отравить. Но мой организм привыкает и развивает собственную сопротивляемость. Спиртное меня не берет.

Нет, мамочка, не на того напала. Я намерен родиться. Рождение станет моей местью.

Жестокий удар. Я падаю ничком и расплющиваю лицо. Что творится? До меня доносится ее бормотание: «Я с тобой справлюсь. Ты подохнешь, я своего добьюсь».

Новый удар.

Я стараюсь понять, что происходит снаружи, и, кажется, догадываюсь. Она упала на пол, плюхнулась на живот, чтобы меня раздавить!

Я цепляюсь за стенки матки. Она понимает, что цель не достигнута, и временно отступает.

Я готовлюсь к следующему нападению. Чего мне ждать теперь? Вязальной иглы. Держись крепче, Игорек! Снаружи, должно быть, хорошая погода…

22. Загадка Семерки

Рауль подводит меня к старушке-ангелу. Я узнаю ее, потому что видел ее фотографии в газетах: это мать Тереза.

– На Земле она всех ослепляла своим великодушием. Она была настоящей святой среди святых. Неважно, теперь у нее уже четвертая серия клиентов, и она раз за разом садится в калошу. Что ж, если даже у матери Терезы не получается стать Семеркой, значит, это вообще никому не по плечу.

Видно, что старушка смущена своими шарами и испуганно причитает, как будто обварилась, сварив яйца и попытавшись вынуть их из кастрюльки.

– По словам Эдмонда Уэллса, в жизни встречаются только такие проблемы, которые ты готов решать.

Рауль напускает на себя пренебрежительно-гордый вид:

– Ты вообразил, что все понял? Ну нет, мы не располагаем даже знанием, которое позволило бы нам измерить глубину нашего невежества.

– Желтый мир познания снабдил меня ответами на вопросы, которые я себе задавал, когда был смертным человеком. Эдмонд Уэллс научил меня, что смысл развития сознания таится в индийских цифрах. Это все, что надо понять.

– Ты считаешь? Раньше мы были танатонавтами, одухотворенными людьми, Пятерками. Сейчас мы ангелы, Шестерки. Следующий этап – превращение в Семерки. Но что это такое – Семерка?

– Семерка – это существо, набравшее 700 баллов, – высказываю я предположение.

Не будь я нематериальным, Рауль наверняка тряхнул бы меня, как грушу.

– А конкретно, что такое Семерка? Суперангел? Другая сущность? Если приглядеться и уловить разницу между беднягами Пятерками и нами, Шестерками, то, как мне представляется, появится почва, чтобы задаться вопросом, кто же такие Семерки.

Напрасно мой друг так волнуется, я как был осторожен, так и остаюсь. По-моему, он витает в облаках.

– Быть Семеркой – это, наверное, грандиозно. Я перерыл кучу текстов. В них написано, что над ангелами реют херувимы и серафимы. Речь о том, кто над кем властвует, кто восседает на троне. Лично мое мнение такое: выше ангелов находится категория… – И он договаривает шепотом, как будто боится, что его подслушают: – Богов.

Узнаю старого друга, всегда выдвигающего самые головокружительные гипотезы.

– Почему ты говоришь «боги», а не «Бог»?

Видно, что он много об этом размышлял.

– На древнееврейском Бог – «Эль», но в текстах пишут «Элохим», а это множественное число.

Мы делаем вид, что шагаем, перебирая ногами по псевдоповерхности, как делали раньше, на Земле.

– Ты обсуждал это с другими ангелами? Что они об этом думают?

– В этом вопросе ангелы ничем не отличаются от смертных. Половина верит в Бога. Треть – атеисты, неверующие. Есть еще четверть агностиков, соглашающихся, как и мы, что не знают, существует ли Бог.

– Половина, треть и четверть – это перебор, несколько больше единицы.

– Штука в том, что у некоторых сосуществуют или меняют одна другую две точки зрения, – соглашается мой друг.

И резюмирует:

– 4 – это люди, 5 – мудрецы, 6 – ангелы, 7 – боги. Вроде бы логично?

Я не тороплюсь с ответом. Смертным неведомо, существует ли Бог, они не располагают никакими доказательствами, поэтому лучшая рекомендация для них – скромность.

Для прежнего Мишеля Пинсона, то есть для меня земного, позиция честного человека состояла именно в агностицизме, от agnostos – «без уверенности». На мой взгляд, агностицизм полностью совпадает с прославленным пари Блеза Паскаля, считавшего правильным ставить на существование Бога. Живя на Земле, я соглашался, что имеется один шанс из двух, что есть жизнь после смерти, один шанс из двух, что ангелы – это реальность, один шанс из двух, что существует рай. Приключение танатонавтов показало, что я не ошибался. Тогда я не считал необходимым повышать или уменьшать оправданность веры в Бога. Для меня Он оставался гипотезой с 50 %-ной вероятностью.

Рауль продолжает:

– Здесь поговаривают о спущенной «сверху» директиве: хватит чудес, мессий, пророков, новых обретенных в откровениях верований. Кто наделен властью и видением во времени, чтобы принять такое решение, если не Бог или Боги?

Рауль доволен тем, как на меня подействовали его рассуждения: я в замешательстве. Уж не в том ли цель моей следующей миссии, чтобы сделаться богом? О таком я не смею и помыслить.

– Я уверен, что эти ворота открываются на Олимп, – безапелляционно сообщает Рауль Разорбак, указывая на Изумрудные врата.

От смущения я кошусь на воображаемые часы, показывающие степень готовности моих яиц.

– Хорошо. Только мне придется отлучиться на Землю, поприсутствовать при рождении моих клиентов, – предупреждаю я.

– Я с тобой.

Час от часу не легче!

– Хочешь побывать вместе со мной на Земле?

– Хочу, – подтверждает он. – Давненько я там не бывал. С тех пор как оставил там в последний раз свои отпечатки.

– Ты ведь знаешь, что возвращение на Землю, помимо этих моментов, находится попросту под запретом.

Рауль исполняет двойное сальто, демонстрируя свое желание расслабиться, для чего лучше всего подходит полет на большое расстояние.

– Запрещать запрещено! Брось, Мишель, тебе ли не знать, что я был и остаюсь бунтарем!

Выпрямившись передо мной и придав своему лицу ангельское выражение, он цитирует по памяти отрывок из четвертого тома «Энциклопедии Относительного и Абсолютного Знания» Эдмонда Уэллса, который выучил наизусть.

23. Энциклопедия

ТРАНСГРЕССОР. Общество нуждается в нарушителях правил, трансгрессорах. Для того оно и устанавливает правила, чтобы через них переступали. Если все до одного следуют действующим правилам и нормам – учатся в школе, трудятся, исполняют гражданский долг, являются послушными потребителями, – то общество погрязает в «нормальности» и бездействии.

Опознанные трансгрессоры осуждаются и изгоняются, но по мере развития общество учится потихоньку выделять яды, чтобы в нем развивались антитела. Так оно приобретает навык перепрыгивания через регулярно возникающие препятствия.

Как трансгрессоры ни необходимы, их раз за разом приносят в жертву. На них постоянно нападают, их оплевывают, но позже другие «не такие, как все», «псевдотрансгрессоры», следуют их путем, им уже легче, потому что общество успело переварить, обезвредить и даже кодифицировать их предшественников. Плоды изобретения трансгрессии достаются не тем, кто этого достоин.

Но не будем заблуждаться. Даже если «псевдотрансгрессоры» добиваются славы, их единственный талант должен был бы состоять в том, чтобы выявлять первых, истинных трансгрессоров. Но тех, увы, забывают, и они умирают в уверенности, что слишком забежали вперед и остались непонятыми.

Эдмонд Уэллс,

Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том IV.

24. Снова на Земле

Наш путь лежит через Сапфировые ворота цвета морской волны.

Осторожно, чтобы остаться незамеченными для архангелов, мы окунаемся в Стикс и плывем по течению. Так мы преодолеваем все семь территорий континента мертвых, выбираемся из центрального конуса, погружаемся в темное пространство и летим к Земле. Ангел летит быстрее мертвеца. Мне кажется, что я несусь со скоростью, близкой к световой. Вскоре мы начинаем различать вдали нашу родную планету. Мы вонзаемся в ее атмосферу вместе с метеоритной мелочью, сгорающей в ее плотных слоях, – это то, что называется падающими звездами.

Мы продолжаем снижение. Минуем самолет с любителями испытать невесомость. Рауль пользуется этой возможностью, чтобы зависнуть перед одним из таких смертных, не способным его разглядеть, и смеха ради то разгоняется раза в два, то тормозит. Я прошу его перестать ребячиться: у меня вот-вот проклюнется одно из яиц.

Мы приземляемся где-то на равнине Тосканы.

Ностальгия. Мы чувствуем себя примерно так, как чувствовали себя первые астронавты после завершения полета. Разница в том, что теперь для нас «дома» значит не «здесь, внизу», а «там, наверху»… У меня впечатление, что я стал чужим в родном краю.

Рауль показывает мне знаками, что нельзя терять времени. Мы торопимся в Перпиньян, в больницу, где меня ждет мой первый клиент, Жак Немрод.

25. Рождение Жака

Итак, мне вот-вот предстоит родиться.

Первое, что я вижу, – ослепительный свет в глубине тоннеля.

Меня теребят, тянут.

Вспоминаю свою прошлую жизнь, в которой я был индейцем племени пуэбло, вздернутым на виселицу золотоискателями. Тогда моей последней мыслью было: «У них нет права убивать меня вот так, отрывая мои ноги от земли…» Повешение есть повешение: я задохнулся. И продолжаю задыхаться.

Скорее! Рауль подсказывает: медлить нельзя. Он объясняет, как быть: запечатлеть на лице клиента «ангельский поцелуй».

В моем сознании отпечатываются картины безжалостной бойни. Наши стрелы бессильны против их пуль, наши луки – против их ружей. Лагерь объят огнем. Меня ловят, первым делом отхватывают мне мошонку, потом накидывают на шею веревку.

Жак находится под воздействием смертельного шока. Он весь на нервах. Я шепчу ему: «Тихо, забудь о прошлом». Рауль приказывает мне нанести ему на личико ангельский знак. Как это сделать? Он показывает: прикоснуться кончиком указательного пальца к лицу между носом и верхней губой, как если бы я хотел принудить его к молчанию.

Я так и делаю. Под крохотными ноздрями появляется ямочка.

Жак успокаивается.

Мне невдомек, что произошло только что. Таинство? Во всяком случае, я полностью забыл свое прошлое существование. Знаю, что должен что-то помнить, непонятно только о чем. Кстати, сколько раз я существовал раньше? Всего один? Вряд ли.

Итак, сейчас мне предстоит родиться.

Меня тянут к свету. Я слышу крики.

Моя мать.

Слышу властный голос:

– Тужьтесь, мадам. Вот так, не спешите… Дышите по-собачьи.

Моя мать принимается кряхтеть.

Другой голос:

– Это тянется уже не один час. Ребенок идет плохо. Придется прибегнуть к кесареву…

– Нет-нет, – говорит моя мать, – только не это. Я сама. Я справлюсь.

Она снова тужится. Меня тащат за собой плещущие вокруг волны. Я медленно продвигаюсь в узком тоннеле из темной плоти, скольжу ногами вперед на ослепительный свет. Пальцам ног ужасно холодно. Хочется снова спрятаться в тепло, но руки в резиновых перчатках хватают меня и волокут на мороз.

Мои ступни, а затем и колени уже вылезают наружу; потом ягодицы, потом живот. Меня тянут дальше. Под защитой остаются только руки и голова. Остальное тело отчаянно дрожит. Меня тянут все настойчивее, но я зацепился подбородком и упираюсь.

– Ничего не получится, он не выходит, – сообщает акушер.

– Выходит, выходит… – лепечет моя мать.

– Нужно небольшое рассечение, – советует голос.

– А без этого никак? – спрашивает моя мать без всякого воодушевления.

– Как бы не повредить ему голову, если продолжить тянуть, – отвечают ей.

Еще на мгновение мое тело остается на холоде, а голова в тепле, уши зажаты руками. Потом рядом с моим подбородком появляется лезвие. Ткани рвутся, напряжение вокруг меня спадает. Меня в последний раз дергают за ноги, и теперь моя голова выскакивает наружу.

Я открываю глаза. Свет буравит мне голову. Я торопливо сжимаю веки.

Меня хватают, я не успеваю понять, что со мной вытворяют. Меня держат за ноги и переворачивают вниз головой. Ой-ой-ой! Хватит так со мной обращаться! Я кричу от злости, они тоже кричат.

Ну и ну! Рождение точно западет мне в память. Я ору во всю глотку. Похоже, им это доставляет удовольствие. Все хохочут. Они надо мной насмехаются? Я полон сомнений и горько реву. Они знай себе смеются, передают меня из рук в руки. Что за баловство, что я им, игрушка? Кто-то теребит меня за пипку и говорит:

– Это мальчик.

Объективно, с ангельской точки зрения, он довольно уродлив… Рауль разглядывает новорожденного и в своей прежней манере покатывается со смеху.

– Да уж, невзрачное изделие!

– Думаешь, он станет лучше?

Врач объявляет, что мой клиент весит три кило триста. Рауль несильно хлопает меня по спине, как будто меня есть с чем поздравить.

– Все новорожденные выходят из матери немного сморщенными. Если прибегнуть к щипцам, получается еще хуже, от щипцов они становятся как вафли.

В общем, я родился.

– Какой милый! – радуются голоса, но мне все эти слова непонятны.

На этой планете принято орать. Они что, не умеют общаться шепотом? Здесь всего перебор: света, сквозняков, шума, запахов. Мне совершенно не нравится это место. Можно мне вернуться туда, откуда я явился? Но мое мнение никому не интересно. Все заняты непонятными мне обсуждениями – кажется, это для них важнее всего.

– Как вы назовете вашего мальчика?

– Жаком.

Галдежу нет конца. К моему дрожащему тельцу приближаются ножницы. На помощь! Ножницы – ужас, какие ледяные! – перерезают пуповину.

26. Рождение Венеры

Я помню свое прошлое существование. Я была очень богатым и очень могущественным китайским торговцем. Слуги носили меня в паланкине. Однажды на нас напали разбойники, всех пленили, заставили меня вырыть себе могилу и столкнули туда. Я умолял: забирайте все добро, только жизнь сохраните! Они столкнули ко мне в могилу одну из моих служанок: «Забирай, будет с кем позабавиться». Нас завалили землей. Земля забила мне глаза. Служанка задохнулась первой, я тоже почувствовал, что жизнь меня покидает. Я пытался выбраться, разгребая землю, но слишком был толст и неуклюж, чтобы добиться цели. Не надо было чревоугодничать на ночь глядя…

Я задыхаюсь. Ненавижу этот ужасный плен! Открываю глаза. В свою бытность китайским торговцем я умер в черноватом мире. Сейчас, открывая глаза, убеждаюсь, что мир вокруг меря имеет красноватый оттенок. Я нахожусь в угнетенном состоянии. Ко мне опять прижат труп.

Это Джордж, мой брат-близнец. Я, не желая того, его убила.

Я задыхаюсь и хочу отсюда выйти. Воздуху, воздуху! Я бьюсь, копошусь. Сегодня мое тело не такое тяжелое. Я стучу, колочу, жестикулирую. Обязательно рядом есть кто-то, кто поможет мне выбраться.

Теперь мы находимся у изголовья Венеры.

В ее сознании что-то происходит не так, как надо. Я пытаюсь проникнуть в душу младенца и убеждаюсь, что мне это не под силу. Здесь проведен предел нашей ангельской работе. Чтение мыслей наших клиентов нам не по плечу.

Наверное, ее мучает прошлое. Я тороплюсь оставить на ней отпечаток, но она вся дрожит, все время крутится, поэтому с наложением печати выходит промашка.

– У нее приступ клаустрофобии, – ставит диагноз Рауль.

– Уже?

– Конечно. Память о прошлой смерти порой оставляет следы. Для нее невыносимо находиться в замкнутом пространстве. На отпечаток у нас нет времени. Скорее, необходимо действовать!

Я подсказываю врачу-акушеру догадку о необходимости кесарева сечения.

Свет. Наконец-то свобода! Пара рук освобождает меня из тюрьмы, но ко мне все еще что-то прикреплено.

Это трупик Джорджа! Он обнимает меня, как будто не желает расставаться. Какая мерзость! Я умерла как мужчина с женским трупом в руках и рождаюсь как женщина, отягощенная мужским трупом.

Медсестры, вооружившись крохотными щипчиками, отрывают от меня пальчики Джорджа по одному.

– Тсс! Забудь прошлое.

Лишь только ее тельце оказывается в воздухе, я ставлю у нее над верхней губой ангельский отпечаток. Врачи слишком заняты проблемой отделения Джорджа и не смотрят на Венерину мордашку, иначе они заметили бы, что у нее под носом откуда-то взялась ямочка.

27. Рождение Игоря

Итак, сейчас я появлюсь на свет.

Помнится, раньше я был астронавтом. Мне запомнилось мое отчаяние.

Теперь мы находимся рядом с Игорем. Он тоже нервничает, потому что прокручивает в памяти свою прошлую жизнь с ее психологическими травмами. Я спешу скорее поставить ему ангельский знак. «Тсс, забудь прошлое». Но он отказывается униматься. Я усиливаю нажим – что ж, его отметина будет глубже. Он, наконец, немного успокаивается.

Моя мать рухнула прямо на улице. С тех пор как она махнула рукой на свои симптомы, это было ожидаемо. Приступы тошноты, головокружения. И всякий раз она наказывала ударами меня. Как будто я был виноват в ее мучениях!

В этот раз у нее отошли воды. Я остался сухим, а она вдобавок потеряла сознание.

Собрались люди, поднялся крик, кто-то сказал, что женщина, должно быть, беременна. Кто-то еще стал кричать, что надо срочно везти ее в больницу.

– Мне уже лучше, – сообщает доброхотам моя мама, придя в себя. – Выпила лишнего, только и всего.

Но ее, к счастью, не стали слушать.

До больницы далеко. Машина едет быстро, о чем свидетельствует тряска.

– Дышите медленно, – советует женский голос.

– Ерунда, я хочу домой, – повторяет мама.

Я уже задыхаюсь. Если я умру – а смерть уже близко, – то она выиграет. Начинаются схватки – пришло время. Хозяева машины – я знаю, что их двое, потому что слышу то женский, то мужской голос, – паникуют, машина уже не едет, а летит. Тряска усиливается, схватки тоже. Я занимаю стартовую позицию.

НУ ЖЕ! Я ГОТОВ.

– Я понятия не имею, как это делается! – причитает мужчина. – Я никогда не принимал роды, я же пекарь!

– А ты представь, что достаешь из печи хлеб, дурья башка!

– Он погибнет, погибнет! – убивается он.

А меня он спросил? Как ни враждебна моя родительница, как ни безруки эти двое, у меня есть воля выжить, и я выживу.

Мне сюда: здесь выход.

Я полностью высовываю голову. Самое трудное позади. Я открываю глаза и больше ничего не вижу: все расплывается.

– Заверни его в свою куртку! – распоряжается женщина.

Что ж, я выдержал главное испытание – родился. Дальше будет легче.

– Я боялся, что ничего не выйдет. Не знал, что роды – такая суровая штука.

– Зато они быстро забываются, – подбадривает меня Рауль. – Как ты видел, я правильно поступил, что примчался. Необходимо было подействовать на других водителей и не дать машине попасть в аварию.

– Они такие трогательные…

– Брось, это сущие чудовища! Кошмар только начинается. А теперь тебе откроется худшее.

– Что еще?

У Рауля сокрушенный вид.

– СВОБОДА ВОЛИ! Свобода воли людей – это их право самим выбирать жизненный путь. Включая право на ошибку. Право провоцировать катастрофы, ни перед кем не отчитываясь, не неся никакой ответственности. И уж они дают себе волю… Очень тебя прошу, опасайся двух этих фатальных слов: «свобода воли».

28. Энциклопедия

ВЫНАШИВАНИЕ. У высших млекопитающих время внутриутробного развития плода обычно составляет 18 месяцев. Но маленькому человеку приходится появляться на свет уже в 9 месяцев, уж больно велика у него голова, и позже ему не выйти наружу, учитывая имеющееся в материнском тазу ограниченное пространство. Это как если бы возникло несоответствие в калибре между снарядом и пушечным стволом.

Таким образом, плод рождается не вполне сформировавшимся. Из-за этого девять месяцев внутриутробной жизни приходится продлевать еще девятью месяцами жизни снаружи.

По этой причине первые девять месяцев наружной жизни требуют постоянного присутствия матери. Родителям приходится мастерить что-то вроде воображаемой эмоциональной утробы, в которой новорожденный будет чувствовать себя защищенным и любимым, принимая тот факт, что еще не вполне «готов».

Наконец, через девять месяцев после рождения разражается так называемое «младенческое горе». Младенец осознает, что он и его мама – разные существа. Хуже того: оказывается, окружающий его мир и он сам – не одно и то же. Он приобретает способность узнавать себя в зеркале, видеть, что выделяется среди всего окружающего. Это и есть подлинное рождение.

Эдмонд Уэллс,

Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том IV.

29. Клиентский сервис

У Сапфировых ворот меня ждет Эдмонд Уэллс. При виде Рауля он слегка кривится, понимая, что этот своенравный ангел сопровождал меня на Земле. Но, не будучи его ангелом-инструктором, он ведет себя сдержанно.

– Ну, как прошли крестины? – равнодушно осведомляется он.

– Как по маслу!

Эдмонд Уэллс приглашает меня в юго-западную зону. Вокруг нас парами, с глазу на глаз, общаются другие ангелы, трепещущие, как стрекозы, своими крыльями. Мой наставник раскидывает руки и резко сворачивает влево, я следую за ним.

– Пришло время обучить тебя непосредственно ремеслу.

Он присматривает в горах спокойный уголок, и мы приземляемся.

– Ты должен направлять клиентов по верному пути. Каждый следует своей дорогой. Они уже должны были определить себе душевные задачи. Каждый имеет разные конкретные задачи. В очередной жизни они пытаются усовершенствоваться, двигаясь в обозначенном направлении. Ты об этих задачах ничего не знаешь. Можешь, конечно, попробовать угадать, ориентируясь на их поведение, но единственный объективный критерий их развития – это баллы, набираемые потом на Суде. Тот, кто движется в верном направлении, при взвешивании убедится, что его отметка от жизни к жизни повышается. Не забудь, клиент, набирающий 600 баллов, выходит из игры.

– Как мне им помочь?

Он берет меня за руки, поворачивает мои кисти ладонями вверх и вызывает мои светящиеся шарики. На наших прозрачных лицах пляшут три сферических экрана.

– В твоем распоряжении пять рычагов: 1) интуиция, 2) сны, 3) приметы, 4) медиумы, 5) кошки.

Я мотаю на ус, он продолжает:

– Интуиция – ориентирование клиента на то, что он должен делать, но он получает указание в таком ослабленном виде, что едва его замечает.

– Сны?

– Понятно, что велик соблазн непосредственно, через сновидение, подсказать решение проблемы. Но мы не вправе этого делать. Наш путь – направлять в символической форме. Например, если твоему клиенту грозит опасность, то ты внушаешь ему сон, в котором у него выпадают зубы или волосы. Проблема со снами в том, что их либо забывают при пробуждении, либо толкуют наоборот. Чтобы послание не прошло даром, иногда приходится заставлять клиента несколько ночей подряд видеть разные символические сюжеты с одним и тем же информационным ядром. Талантлив ангел, владеющий режиссурой снов. У каждого клиента свой собственный ссылочный аппарат, который важно применять с достаточным основанием. В этом содержится ответ на вопрос, почему все толстые тома с перечислением символики снов заведомо несостоятельны и бессмысленны.

Он гладит яйцо Венеры.

– Приметы?

– Их действие похоже на интуитивное. Это прямое вмешательство, не всегда приводящее к успеху. В былые времена люди принимали решения, понаблюдав за полетом птиц или вглядевшись в куриные потроха. Сейчас все проще. Ныне мы сами изобретаем приметы. Лай собаки указывает, что не надо идти на лай… Сам понимаешь, о чем говорит отказ заржавевшей двери поворачиваться на петлях…

– Медиумы?

– Этих употреблять с оглядкой. Медиумы – это люди, наделенные способностью слышать ангельские голоса. Но тут есть два подводных камня. Во-первых, порой они понимают нас как-то криво. Во-вторых, они часто используют свой дар, чтобы торжествовать над теми, кто их слушает. Поэтому к их содействию следует прибегать только в отчаянных случаях.

– А… кошки?

– Кошки в большинстве тоже немного медиумы. Их преимущество перед людьми в том, что они не извлекают из своих способностей ни власти, ни денег. Их коренной изъян – безъязыкость, то есть неспособность давать прямые предупреждения.

Я шевелю мозгами. Мои возможности вмешательства слишком скромны, чтобы бороться с призраком свободы воли.

– Как насчет других рычагов?

Эдмонд Уэллс поглаживает шарик Игоря.

– При умелом применении даже эти пять рычагов позволяют добиваться неплохих результатов.

Я довольно потягиваюсь.

– Превосходно, я всегда мечтал управлять людьми. Настоящие мужчины, настоящая женщина – это гораздо увлекательнее, чем видеоигры, где требуется оставить персонажа в живых в самых враждебных условиях.

– Осторожно, у тебя нет права на своеволие. Ты в долгу перед своими клиентами. Ты обязан исполнять их желания, причем все без исключения.

– Даже те, что противоречат их интересам?

– В этом заключена огромная привилегия их пятидесятипроцентной свободной воли. Ее запрещено касаться. Изволь уважать даже самые нелепые их желания.

Прав был Рауль: наш враг – не дьявол, не какой-то небесный злодей. Наш враг – человеческая свобода воли.

30. Жак, 1 год

Я живу детской жизнью.

Не люблю, когда родители хватают меня под локти. Мне другое нравится: когда они сажают меня себе на ладони.

Папа часто подбрасывает меня в воздух, при этом есть риск, что я врежусь в потолок. Меня это пугает. Почему папы считают своей обязанностью подбрасывать детей как можно выше?

Меня все тревожит. Хочется залезть под одеяло, чтобы меня оставили в покое.

Мне представили девочку, сказав, что это моя сестра. Похоже, она рада меня видеть, потому что все время сует мне в рот всякую всячину со словами: «Давай, малыш, кушай!» Она сажает меня в свою кукольную коляску и всюду носится с криком: «Малыш грязный! Надо его искупать, промыть ему глазки!»

Не одна она мнит себя здесь моей сестрой. Есть и другие девчонки, тоже вызывающие у меня интерес, но потенциально опасные. Некоторые осыпают меня поцелуями, другие дергают за волосы, суют мне соску, щекочут.

Как выяснилось, в семье имеется также кот, самое безмятежное создание в доме. Он такой же пушистый и приятный на ощупь, как мои плюшевые игрушки, а еще он издает низкое урчание – вот этот звук мне нравится.

Сестры стараются научить меня ходить. Разок я уже упал, и память о синяках заставляет меня недоверчиво относиться к новым попыткам. Прямая стойка вызывает у меня тревогу, лучше оставаться на четвереньках: не так высоко падать.

Помимо кота, в доме внушают доверие горшок и телевизор. Когда я сижу на горшке, меня никто не смеет тревожить. В телевизоре, наоборот, непрерывное движение, а еще он урчит, как кошка.

По телевизору постоянно показывают разные истории. Обожаю их, они помогают мне забыть мои тревоги.

31. Венера, 1 год

Я засыпана поцелуями, я – объект неусыпного внимания. Мать твердит мне, что я самая красивая девочка на свете. Я видела себя в зеркале и согласна, что я очаровательна. У меня длинные иссиня-черные волосы, кожа медового цвета, нежная и мягкая, как шелк, светло-зеленые глаза. Говорят, что, когда я родилась, меня, в отличие от других новорожденных, не пришлось разминать. Мама объясняет, что это потому, что я выскочила прямо из ее живота, без дополнительных ухищрений.

Еще мне представили пожилого господина, маминого отца. Его называют «деда». Деда осыпает меня мокрыми поцелуями. Терпеть не могу мокрые поцелуи. Чтобы так распускать слюни, он должен сильно соскучиться по нежности.

По вечерам я требую включать у моей кроватки ночник – боюсь темноты. В темноте мне кажется, что под кроваткой прячется злодей, задумавший схватить меня за ноги и уволочь неведомо куда.

Еще я не терплю, когда меня заворачивают в одеяло. Хочу, чтобы ноги оставались свободными. Иначе я нервничаю, и как! И потом, если сидящее под кроватью чудище найдет меня плотно завернутой, то мне не спастись.

Едок из меня никакой: мне подавай только мягонькое да сладенькое. И при этом красивое, вот так.

32. Игорь, 1 год

Я должен выжить, несмотря на все старания моей матери.

Я уворачиваюсь от нее в ванне, где она пытается меня утопить. В кровати, где она силится задушить меня подушкой.

Я умею быть скользким.

Умею предвидеть и предотвращать опасность.

Научился просыпаться ночью при малейшем проблеске света.

Научился, спасибо тончайшему слуху, улавливать, когда она внезапно вырастает у меня за спиной.

Я уже не по возрасту проворный.

Я быстро учусь ходить.

Чтобы вовремя убегать.

33. Энциклопедия

МАТЕРИНСКИЙ ИНСТИНКТ. Многие считают материнскую любовь естественным и автоматическим человеческим чувством. Но это совершенно не так. До конца ХIX века большинство женщин из числа западной буржуазии отдавали своих детей кормилицам и больше ими не занимались.

Не более внимательными к своему потомству были крестьянки. Они туго пеленали младенцев и вешали их на стену недалеко от очага, чтобы не мерзли.

Младенческая смертность была очень высокой, родители были фаталистами, зная, что есть только один шанс из двух, что их дети доживут до подросткового возраста.

Только в начале XX века власти осознали экономическое, социальное и военное значение пресловутого «материнского инстинкта». Особенно четко проявилось его значение при переписях населения, когда выяснилось, как много детей недоедает, подвергается дурному обращению, даже побоям. Это уже представляло угрозу для будущего страны. Получили развитие информация, профилактика. Прогресс детской медицины мало-помалу привел к тому, что родительские вложения в детей приобрели эффективность: страх рано их лишиться ушел в прошлое. На повестке дня оказался «материнский инстинкт».

Постепенно сформировался новый рынок: ползунки, подгузники, соски, детское питание, детская посуда, игрушки. Приобрел всемирную популярность миф о Деде Морозе.

Производители детских товаров сформировали посредством массированной рекламы стереотип ответственных матерей, и счастье ребенка стало современным идеалом. Парадокс в том, что как раз тогда, когда торжествует и цветет материнская любовь, превращаясь в обществе в единственное неоспоримое чувство, дети, становясь взрослыми, постоянно упрекают матерей в недостаточном к ним внимании. Позднее, уже на кушетке психоаналитика, они изливают свои претензии и обиды на женщину, которая произвела их на свет.

Эдмонд Уэллс,

Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том IV.

34. Верхний мир

При помощи шариков я рассматриваю своих клиентов под всеми углами, как если бы в моем распоряжении было два десятка камер. Стоит мне об этом подумать, как появляется панорамный вид, широкие и групповые планы, приближение. Камеры вертятся вокруг клиентов, не упуская из виду второстепенных персонажей, статистов, все окружающее. Мне подчиняются не только углы съемки, но и освещенность. Я вижу своих героев, даже когда они тонут во тьме или попадают под проливной дождь. Я могу проникать в их тела, следить, как бьется сердце, как переваривает пищу желудок. От меня спрятаны только их мысли.

Рауль не разделяет моего энтузиазма.

– Сначала я тоже был на седьмом небе. Но в конечном счете осознал свое бессилие.

Он всматривается в шарик Игоря.

– Гм, все это не очень красиво…

Я вздыхаю:

– Я переживаю за Игоря. Мать рано или поздно его убьет.

– Ненависть матери к сыну… – тянет Рауль. – Тебе это ничего не напоминает?

Я тщетно ломаю голову.

– Феликс! – подсказывает он.

Я вздрагиваю. Феликс Кербоз, наш первый танатонавт! Его тоже ненавидела мать. Я новыми глазами смотрю на карму Игоря и соглашаюсь, что этот мой русский – настоящее перевоплощение бывшего нашего соратника, пионера танатонавтики.

– Как такое может быть?

Рауль Разорбак пожимает плечами:

– В то время термин «танатонавт» еще не успел прижиться. Ангельский суд причислил Феликса к «астронавтам».

Я вспоминаю немного простоватого парня: стремясь поскорее выйти из тюрьмы, он соглашался, чтобы на нем тестировали опасные медикаменты; ему посулили освобождение, и он вызвался участвовать в танатонавтическом полете. Так он первым попал на континент мертвецов и первым оттуда вернулся. По-моему, это перебор: в предыдущей жизни он уже был награжден матерью-ненавистницей, надо же ему было отхватить в новом существовании еще более мерзкую родительницу!

Рауль уверяет меня, что это в порядке вещей. Если проблема не нашла решения в одной жизни, она автоматически переносится в следующую.

Душе Феликса Кербоза не удалось ни возвыситься над матерью, ни понять ее, поэтому она попытается достичь этого в новой жизни, в теле Игоря Чехова. Без сомнения, это решение Семерок, «верхних людей», или «богов». Если он снова не решит свою проблему с матерью, страшно подумать, какой мачехой-злодейкой его наградят в очередной жизни…

Я морщу лоб:

– Даже не знаю, что может быть хуже матери Игоря…

Рауль Разорбак усмехается:

– Советую положиться на «верхних людей». У них богатое воображение по части изобретения новых испытаний для людей. Следующий аватар Игоря-Феликса может столкнуться с нежной и любящей матушкой – невыносимой собственницей, способной удушить его своей ревнивой любовью.

– Прямо какое-то кармическое остервенение!

Физиономия моего друга сморщивается, пальцы сжимаются и разжимаются, как тиски.

– Вижу, ты начинаешь понимать. Все происходит так, словно там, наверху, намерены колотить наших клиентов по голове до тех пор, пока они не прореагируют. Там решили, что, только очутившись на дне бассейна, человек оттолкнется и всплывет. Мне неизвестно, кто эти «боги», но я совершенно не уверен, что их цель – благо человечества.

– Как же мне ему помочь?

Рауль Разорбак сжимает кулаки.

– Увы, почти никак! Мы – пехота армии света. Мы первыми становимся свидетелями бедствия, но решения принимают старшие по званию, тыловые крысы… Их мотивы нам неведомы.

Я вдруг чувствую, что бессилен. Рауль яростно меня трясет:

– Потому мы и должны во что бы то ни стало узнать, кто эти командиры и из чего они исходят. Кто эти Семерки, кто эти «боги», использующие по своей прихоти и нас, ангелов, и их, смертных!

Впервые – не иначе как из-за отчаянного положения Игоря – я прислушиваюсь к доводам своего безрассудного друга. Но при этом я еще не чувствую готовности нарушить законы ангельской страны.

35. Жак, 2 года

Сегодня родителей нет дома, кормилица вышла на балкон покурить и поболтать по телефону. Путь свободен. Курс на кухню. Это волшебное место, мне всегда хотелось как следует его разглядеть. Там куча мигающих огоньков – белых, красных, даже зеленых. Там пахнет горячим сахаром, молоком, растопленным шоколадом, витает соленый дымок. В такие дни я беспрестанно принюхиваюсь. Теперь я к тому же становлюсь мастером по лазанью.

Ну-ка, что там, наверху?

Мне везет, рядом с плитой стоит табурет. Я могу залезть на него и уцепиться за край плиты.

Жак вот-вот обварится, потянув за ручку кастрюльку, где варится лапша. Надо его спасти. Я вспоминаю про свои пять рычагов.

Интуиция.

Я пытаюсь достучаться до сознания кормилицы: «Малыш! Малыш на кухне, он в опасности!»

Но дуреха слишком погружена в разговор со своим дружком.

Тогда я пытаюсь залезть в голову самому малолетнему Жаку, но его череп – все равно что сейф, который не вскрыть.

Приметы и знаки.

За окном щебечут воробьи, чтобы отвлечь несмышленыша. Но Жак так увлечен кастрюлькой, что не слышит их щебета.

Медиумы.

Поблизости нет ни одного.

Как же поступить?

Рукоятка длинновата. Приходится тянуться дальше. Все равно доберусь до источника пара и шума!

Кошки.

Ничего другого мне не остается.

На счастье, в этом доме есть кошка. Я подключаюсь к ее мозгу и сразу много чего про нее узнаю. Во-первых, ее зовут Мона Лиза. Удивительное дело: человеческое сознание совершенно недоступно, тогда как кошачье – вот оно, как на ладони!

«Надо спасти мальчугана!» – командую я ей. Проблема в том, что Мона Лиза определенно улавливает мою просьбу, но не выказывает ни малейшего желания ее выполнить. Родившись в этом доме, они ни разу его не покидала. Проводит дни напролет в неподвижности перед телевизором, разжирела и соизволит покидать свое место всего три раза в день, чтобы наесться паштета и этой своей любимой химии, сухого корма.

Она никогда не охотилась, никогда не дралась, даже за дверь квартиры никогда не высовывалась. Знай себе сидит в тепле, уставившись на экран. У нее есть излюбленные телепередачи, особенный интерес она проявляет к игровым программам, участникам которых задают вопросы, вроде «какая столица у Кот-д’Ивуара?».

Кошка обожает, когда человек ошибается или не добирает самую малость до джекпота. Огорчение людей укрепляет ее в удобной мысли, что лучше быть кошкой.

Ее доверие к хозяевам беспредельно. Нет, это что-то более сильное, она считает их не хозяевами, а… своими подданными. Невероятно! Это животное воображает, что миром правят кошки, что это они помыкают двуногими созданиями, обеспечивающими им беспечную жизнь.

«Пошевеливайся, спаси маленького человечка!» – понукаю ее я.

Но она и ухом не ведет.

«Я слишком занята, – отвечает наглое животное. – Не видишь, я смотрю телевизор?»

Я еще глубже впиваюсь в мозг Моны Лизы.

«Если ты не встанешь, мальчуган погибнет».

Она как ни в чем не бывало продолжает себя вылизывать.

«Мне все равно. Они сделают еще. Если на то пошло, этакая куча детей в доме – явный перебор. Шум, беготня! Обязательно начинают делать нам больно, дергая за усы. Терпеть не могу маленьких человечков».

Как принудить зажравшуюся тварь спасти ребенка?

«Послушай, кошка, если ты немедленно не бросишься спасать Жака, я напущу на телевизионную антенну паразитов».

Не знаю, способен я это сделать или нет, главное, что она мне верит. Вижу, она охвачена сомнениями, читаю в ее сознании воспоминания о помехах на экране, вызванных грозой, о «снеге» вместо изображения. Хуже того, ей доводилось переживать поломки в телецентре и даже забастовки телевизионщиков.

Гляди-ка! Привет, киска. Впервые ты решила об меня потереться. Какая ты ласковая, как приятно гладить тебя по шерстке! Лучше поиграть с тобой, чем с этой штуковиной там, на плите.

36. Венера, 2 года

Вчера я долго стояла перед зеркалом и гримасничала. Меня не портят даже гримасы, я все равно себе нравлюсь.

Родители надели на меня непромокаемые трусики из розового атласа и сказали, что в них я могу «писать» и «какать». Не знаю, о чем они. В ответ на мое недоумение мама показывает, что к чему. Я рассматриваю желтую жидкость, нюхаю, морщусь от отвращения. Непонятно, как такое красивое тело, как мое, умудряется выделять такую дурно пахнущую жидкость. Я очень сержусь: это несправедливо! И вообще, щеголять в подгузниках унизительно!

Видимо, писают и какают все люди без исключения. Так, по крайней мере, утверждают мама с папой, но я им не верю. Наверняка эта клевета распространяется не на всех.

У меня болит голова.

У меня часто бывают головные боли.

Случилось что-то важное – я забыла что. И пока не вспомню, голова будет болеть.

37. Игорь, 2 года

Мама хочет меня убить.

Вчера она заперла меня в комнате с широко открытым окном. От ледяного ветра я продрог до костей, но нет худа без добра: у меня развилась устойчивость к холоду. Я выдержал. А куда деваться, когда нет выбора? Знаю, если я заболею, она не станет меня лечить.

«Я тебя не боюсь, мамочка. Я все еще жив. Если ты не наберешься смелости и попросту не пырнешь меня ножом в живот, то, не обессудь, буду жить дальше».

Она меня не слушает. Лежит в постели и посасывает водку.

38. Изумрудные ворота

Мы с Раулем ищем другой путь в мир Семерок. Летим на восток, там возносимся к горной вершине, пытаемся через нее перемахнуть, но утыкаемся в невидимую преграду.

– Что я тебе говорил? Мир ангелов – тюрьма тюрьмой, – угрюмо цедит Рауль.

Перед нами как бы невзначай возникает Эдмонд Уэллс.

– Что это вы тут затеваете? – осведомляется он с усмешкой.

– Довольно с нас этой работенки. Наша задача неосуществима, – выпаливает Рауль, с вызовом уперев руки в боки.

Эдмонд Уэллс понимает, что дела плохи.

– Что об этом думаешь ты, Мишель?

Рауль опережает меня с ответом:

– Наши яйца проклевываются уже сваренными. Нам подсунули беспокойного неуклюжего Жака, поверхностную Венеру, склонную к нарциссизму, и Игоря, которого норовит прикончить родная мать. Те еще подарочки!

Эдмонд Уэллс на моего друга даже не смотрит.

– Я обращаюсь к Мишелю. Что об этом думаешь ты, Мишель?

Я не знаю, что ответить. Мой наставник напирает:

– Ты ведь не испытываешь ностальгии по жизни смертного человека?

Я оказался между двух огней. Эдмонд Уэллс обводит широким жестом горизонт.

– Ты страдал. Тебе было страшно. Ты болел. Теперь ты – чистый дух. Ты свободен от бренной плоти.

Говоря это, он прожигает меня взглядом.

Рауль пренебрежительно пожимает плечами:

– Мы полностью утратили осязание. Толком сесть и то больше не можем.

Он демонстрирует, как это происходит: падает, как бы пролетая сквозь несуществующее кресло.

– Зато мы больше не стареем, – напоминает Эдмонд Уэллс.

– Мы не замечаем течения времени, – спешит возразить ему Рауль. – Нет больше ни секунд, ни минут, ни часов. Ни ночей, ни дней. Времен года и тех нет.

– Мы вечны.

– Зато у нас больше нет дней рождения!

Обмен доводами ускоряется:

– Мы не ведаем страданий…

– Мы вообще больше ничего не чувствуем.

– Мы общаемся духовно.

– Мы больше не слушаем музыку.

Эдмонд Уэллс не собирается уступать:

– Мы носимся на головокружительных скоростях!

– Но при этом перестали чувствовать на наших лицах ласку ветра.

– Мы непрерывно бодрствуем.

– Зато нам больше не снятся сны!

Мой наставник все еще не прочь переспорить моего друга, но тот тоже не лыком шит:

– Больше никаких удовольствий, никакого секса.

– Зато мы не испытываем боли! – начинает повторяться Эдмонд Уэллс. – В нашем распоряжении доступ к любым знаниям.

– А книги? Нету! В рае даже библиотеки нет…

Этот довод задевает моего наставника за живое.

– Верно, книг у нас нет, зато… зато…

Он роется в памяти. Вот что он оттуда выуживает:

– Просто книги нам ни к чему. Жизнь любого смертного несет в себе захватывающую интригу. Это лучше всех на свете романов, лучше любого кино: наблюдать обыкновенную человеческую жизнь с ее яркими неожиданностями, сюрпризами, тяготами, любовными разочарованиями, успехами и неудачами. Причем все это – ПОДЛИННЫЕ истории!

На это Раулю Разорбаку возразить нечего. Но Эдмонд Уэллс не торопится торжествовать.

– Раньше я был таким, как вы. Я тоже бунтовал.

Он задирает голову, как будто заинтересовался дождевыми облаками. Проявляя уступчивость, он говорит:

– Сейчас я попробую удовлетворить ваше любопытство. Хочу открыть вам один секрет. Идемте.

39. Энциклопедия

РАДОСТЬ. «Долг каждого – культивировать в себе радость». Увы, многие религии забыли этот завет. В большинстве храмов царят тьма и холод. Литургическая музыка помпезна и мрачна. Священники закутаны во все черное. Ритуалы прославляют муки и соревнуются в изображении зверских сцен. Можно подумать, что пытки, выпавшие на долю пророков, доказывают достоверность их житий.

Разве не радость жизни – лучшая благодарность Богу, если Он существует, за то, что существуем мы? И если Он существует, то отчего столь хмур?

Единственные заметные исключения – философско-религиозный трактат «Дао дэ Цзин», предлагающий смеяться надо всем, включая себя самого, и госпелы – гимны, которые радостно распевают североамериканские чернокожие на богослужениях и на похоронах.

Эдмонд Уэллс,

Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том IV.

40. Игорь, 5 лет

Устав на меня покушаться, мамаша вроде бы отказалась от намерения меня укокошить. Знай себе пьет, грозно на меня косясь. И вдруг швыряет в меня свой стакан. Я вбираю голову в плечи, и стакан, как всегда, с оглушительным звоном разбивается об стену.

– Может, у меня и не выйдет тебя прибить, но долго портить мне жизнь тебе не удастся, – предупреждает она меня.

Мама накидывает куртку и тащит меня за руку, как будто собралась за покупками, но у меня есть подозрение, что она не намерена шнырять по магазинам. Подтверждение не заставляет себя ждать: она оставляет меня – вернее, бросает – на церковной паперти.

– Мама!..

Она удаляется большими шагами, потом вдруг возвращается и швыряет мне золотой медальон. Внутри фотография какого-то усача.

– Это твой отец. Найди его, и дело с концом. Он с радостью тобой займется. Пока!

Я сажусь в мокрый снег. Я должен продолжить жить, иначе никак. Начинается сильный снегопад, меня заметает снегом.

– Что ты здесь делаешь, малыш?

Я поднимаю замерзшую голову и вижу человека в военной форме.

41. Венера, 5 лет

Днем я рисую, ночью сплю, но беспокойно. Меня одолевают сновидения. Мне снится зверь, запертый у меня в голове и пытающийся вырваться наружу. Это кролик, он прогрызает изнутри мой череп. Не переставая грызть, он твердит одно и то же: «Надо, чтобы ты меня вспомнила!» Я то и дело просыпаюсь от страшной головной боли. Этой ночью боль еще сильнее, чем всегда. Я встаю и иду к маме с папой. Они спят. Как они смеют спать, когда у меня раскалывается голова? Наверное, на самом деле они меня не любят.

Я рисую свою боль, рисую существо, сидящее, кажется, у меня внутри и пожирающее меня заживо.

42. Жак, 5 лет

Мне страшно. Не знаю, откуда берется этот страх. Вчера вечером по телевизору шел так называемый вестерн. От страха и ужаса меня разбил столбняк. Я дрожал всем телом. Вся моя семья очень удивилась.

Сегодня утром прибегают мои сестры, они изображают ковбоев, чтобы меня напугать. Я убегаю в другой конец квартиры. Они ловят меня в гостиной. Тогда я бегу в кухню. Меня ловят и там. Я бегу в ванную. Сестры ловят меня в ванной.

– Сейчас мы тебя оскальпируем! – кричит младшая, Матильда.

Почему, почему она говорит такие злые слова?

Я убегаю в комнату родителей, сестры гонятся за мной. Потом они пытаются меня настигнуть в чулане для стирки, но я проползаю у них под ногами, вскакиваю, бегу. Я в ужасе. Где спрятаться? Меня посещает хорошая идея: в туалете! Я прячусь там. Для пущей безопасности я запираюсь на засов. Они колотят в дверь, но мне не страшно, дверь прочная. В туалете я чувствую себя как в неприступной крепости. Пусть стучат, мне нет до них дела. Внезапно все стихает. Я слышу разговор.

– Что происходит? – спрашивает папа.

– Жак заперся в туалете, – пискляво жалуются мои сестры.

– В туалете? Что ему там понадобилось? – удивляется мой отец.

И тут меня посещает вдохновение. Я произношу фразу, которую часто слышу от папы, когда он, беся маму, желает спокойно посидеть в туалете:

– Я читаю книгу.

За дверью тишина. Я знаю, что у нас дома слово «книга» мгновенно вызывает уважение.

– Может, выломать дверь? – ласково предлагает Матильда.

Напряженное ожидание.

Потом до моего слуха доносится папино ворчание:

– Раз он читает в туалете книгу, оставьте его в покое.

Так мне в голову врезается урок: когда дела совсем плохи, остается запереться в туалете и начать читать книгу.

Я сажусь на унитаз и озираюсь. Справа – стопка газет, выше – специально прибитая папой книжная полочка. Я беру одну из книжек. Страницы усеяны льнущими друг к другу буквами, мне их не расшифровать. Я перебираю другие книги, разглядываю обложки. Мне везет: здесь есть детский альбом с кучей картинок. Эта книга мне знакома, папа читал ее мне перед сном. Это история про великана, угодившего в страну лилипутов, и про лилипута в стране великанов. Кажется, этого человека зовут Гулливер. Глядя на картинки, я пытаюсь расшифровывать буквы и складывать из них слова. Эта задача мне по плечу. Я долго таращусь на великана, связанного толпой маленьких человечков по рукам и ногам.

Когда-нибудь, научившись читать, я надолго запрусь в туалете и буду читать, читать, пока совсем не забуду обо всем творящемся за дверью.

43. Четыре шара судьбы

Эдмонд Уэллс увлекает нас на северо-восток, в скалистую расселину. Он указывает на проход среди гор, и мы скользим по лабиринту тоннелей, пока не достигаем огромной пещеры, освещенной четырьмя сферами высотой в полсотни метров, парящими в двух метрах над полом.

Вокруг этих подвешенных в воздухе фосфоресцирующих арбузов снуют, как мухи, ангелы-наставники.

– Сюда наведываются только ангелы-наставники, – объясняет наш учитель. – Но раз уж вам позарез понадобилось увидеть то, чего не видят – и, кстати, не стремятся увидеть – все остальные ангелы, то я решил удовлетворить ваше любопытство.

Мы приближаемся к шарам. По размеру они не отличаются, но имеют разное наполнение.

В первом помещается душа минерального мира.

Во втором – растительного.

В третьем – животного.

Четвертый вмещает душу людского мира.

Я подхожу к первому шару. Внутри трепещет мерцающее ядро. Уж не душа ли это Земли, пресловутая Гея, та самая альма-матер, о которой толковали древние?

– Выходит, у Земли есть душа?

– Да. Все живет, и у всего живого есть душа, – подтверждает Эдмонд Уэллс. И небрежно уточняет: – А все, что наделено душой, желает развиваться.

Я завороженно застываю, любуясь четырьмя сферами.

– Это правда, что все наделено жизнью? Даже камни?

– Даже горы, ручьи и валуны. Но у них душа низшего уровня. Чтобы ее измерить, достаточно понаблюдать за мерцанием ядра. Понаблюдай – и постигнешь душу.

– Получается, – рассуждаю я, переваривая эту космогонию, – что минерал, находящийся на первой стадии, получает 100 очков, растение – 200, животное – 300, человек – 400.

– Измерь сам!

Я различаю душу Земли. Ее оценка – никак не 100 баллов, а гораздо выше, все… 163! Вторая сфера – со всеми лесами, полями, цветами – набирает не 200 баллов, а целых 236. Сфера животного царства тянет на 302. А человечество – всего на 333.

– Как же так? – удивляюсь я. – Человечество не набирает даже 400 баллов?

– То-то и оно, – кивает Эдмонд Уэллс. – А я что говорил? В этом и состоит весь смысл наших трудов: постараться помочь людям, чтобы они стали, наконец, настоящими людьми. Истинными Четверками. Но, как ты сам убеждаешься, люди не добираются до назначенного им места. Они еще не достигли даже середины расстояния между животной стадией 3 и мудростью 5. «Недостающее звено» – это про них. Как же мне смешно читать рассуждения Ницше о «сверхчеловеке»! Им бы сначала дотянуть до обычных людей!

Я почти вплотную подхожу к сфере человечества и вглядываюсь в шесть миллиардов шариков, каждый со своим мерцающим ядрышком.

Рауль Разорбак помалкивает, но я догадываюсь, что и он изрядно впечатлен разглядыванием этого скопища человеческих душ.

Стоя рядом с шаром, Эдмонд Уэллс объясняет:

– Перед вами вся ваша клиентура. Здесь разыгрывается сокровенная суть партии. Я считаю, что если человечество не уничтожит само себя в ближайшие столетия, то будет состоять из подлинных людей, настоящих Четверок. Но нам, ангелам, предстоит еще много поработать, чтобы поднять людей до этого уровня.

Наставник строит в наших умах график. Да он оптимист! У него человечество прогрессирует по экспоненте. Благодаря современным средствам сообщения и количеству путешествий, глобальной коммуникации, распространению культуры в планетарном масштабе, прогрессу доступных СМИ все быстрее наращивают влияние мудрецы (они же Пятерки).

– Полюбуйтесь, как жили люди раньше и как они живут теперь. Когда-то они боялись хищников, а теперь хищники сидят взаперти у них в зоопарках. Страшась голода, люди были вынуждены гнуть спину на тяжелых работах. Теперь эти функции переданы роботам и компьютерам. Человек имеет все больше свободного времени, чтобы думать. А когда человек думает, он задает вопросы.

Никогда еще шансы на резкий взлет человеческого сознания не были так велики, как на заре третьего тысячелетия. Когда-то, например в Древней Греции, ценились только «граждане», то есть свободные или освобожденные. Чужестранцами и рабами пренебрегали. Но со временем, потихоньку-полегоньку, права считаться людьми появились и у всех этих «маргиналов».

44. Энциклопедия

ТОЛЕРАНТНОСТЬ. Всякий раз, когда люди расширяют понятие единообразия, зачисляя в него новые категории, это означает, что те, кого раньше ставили на низшую ступеньку, на самом деле достаточно схожи с нами, чтобы вызывать сочувствие. Новый эволюционный шаг делают не только они, но и все человечество.

Эдмонд Уэллс,

Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том IV.

45. Добрые и злые

Шар с людьми… Я понимаю, что сюда возвращаются наши яйца, когда устремляются на северо-восток. Понимаю и то, что такое слияние возможно только при сильном взаимном влиянии и гармонии. Отсюда фраза Эдмонда Уэллса, которой он мне все уши прожужжал: «Достаточно возвышения одной души, чтобы возвысилось все человечество». Не это ли – та самая «ноосфера» Тейяра де Шардена, где перемешивается сознание всех людей?

– Если мы, ангелы, палец о палец не ударим, смогут ли они развиваться сами по себе? – неожиданно спрашивает Рауль.

– Мы – пастухи, гонящие стадо в правильном направлении. Но оно и так уже бредет в нужную сторону благодаря прежним действиям ангелов.

– Раз так, то, может, пора предоставить их самим себе?

Эдмонд Уэллс даже не соизволит прореагировать на это замечание. Рауль не отстает:

– Каким будет следующий уровень развития у нас самих? Мир Богов?

Эдмонд Уэллс вскидывает брови:

– Вас, молодых ангелов, смешно слушать! Вам вынь да положь все сразу. Никак не избавитесь от прежних человеческих привычек. Внимательно посмотрите на ваши сферы. Вы убедитесь, что там присутствуют все рецидивы замашек смертных существ, которые все еще вам мешают. Перестаньте задавать ваши человеческие вопросы, ведите себя по-ангельски!

От возмущения наш наставник отворачивается от нас и торопится прочь. Подбегает к матери Терезе и давай ее отчитывать. Насколько я успел понять, среди клиентов матери Терезы фигурирует глава государства, которому она упорно подсказывает повысить налоги на крупные состояния. Эдмонд Уэллс внушает ей, что изводить богатых – не способ сделать счастливее бедных.

Я подкрадываюсь ближе, чтобы лучше слышать.

– Дорогая матушка, ваши рассуждения порой грешат упрощением. Как говаривал один из моих друзей, «одного успеха недостаточно, надо еще получать удовольствие от неудачи других». Он-то шутил, но вы всерьез исходите из подобных побуждений. Вы уверены, что человеку будет проще переносить свою нищету, если его судьбу разделит все человечество целиком? Нет, цель должна состоять, наоборот, в том, чтобы все люди обогатились!

На лице матери Терезы выражение упрямой ученицы, уверенной, что она, вопреки всему, всегда права.

Лично я считаю, что мать Тереза, проведшая всю земную жизнь среди туземцев, склонна воспроизводить свое прежнее окружение, только в нем находя для себя ориентиры. С бедняками она хорошо знакома, с богачами ситуация гораздо сложнее. Святой женщине пришлось бы интересоваться биржевыми курсами, причудами моды, светскими ужинами, престижными ресторанами, нервными депрессиями, великосветским пьянством, адюльтерами, талассотерапией – словом, всей мирской суетой.

Мать Тереза недовольно выслушивает упреки Эдмонда Уэллса и сообщает:

– Видимо, мне придется подбить моего президента на объявление кампании по сокращению рождаемости в неблагоприятных районах. Рожайте детей, только если можете о них позаботиться, иначе их ждут наркомания и проблемы с законом. Вы этого хотите?

– Старайтесь дальше, – говорит со вздохом Эдмонд Уэллс. – Вы делаете успехи.

Вижу, наш наставник – весьма терпеливый педагог. Он уважает – пускай по-своему – свободную волю ангелов.

Рауль распахивает руки и взлетает. Я следую за ним.

– Эдмонд Уэллс знает, кто такие Семерки. Ему известно, кто парит над нами.

– Нам он ничего не скажет. Ты уже видел, как он реагирует, – говорю я.

– Он и дальше будет держать язык за зубами. Но существует его книга…

– Что за книга?

– Его «Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания». Он начал ее составлять еще в своей земной ипостаси и продолжает в небесной. Сам знаешь, он то и дело цитирует из нее целые куски. В ней собраны все его познания, все, что он открыл, все, что представляет для него интерес. Первые три тома он подготовил еще на Земле, в них могут заглядывать смертные. Четвертый том пишет уже здесь, как раз сейчас.

– Чего он хочет этим добиться?

Мой друг делает мертвую петлю, потом опять подлетает ко мне.

– Эдмонду Уэллсу так важно распространять свою премудрость, что он не прекращает попытки материализовать свой четвертый том по примеру трех предыдущих.

– У него нет ни карандаша, ни ручки, ни пишущей машинки, ни компьютера. Сколько бы информации он ни накопил, она так и останется витать в эфире.

Но Рауля такими доводами не пронять.

– Не считаешь же ты его настолько могущественным, чтобы умудриться отобразить величайшие тайны рая в некоем материальном томе, спрятанном где-то на Земле?

Рауль сохраняет непоколебимость.

– Помнишь место в «Энциклопедии» под названием «Конец эзотерики»? Там черным по белому написано: «Ныне все тайны можно вываливать на всеобщее обозрение, ибо – скажем прямо – понимание дается только желающим понять».

Мы описываем круги над раем.

– Все тайны, за исключением тайны Семерок! Невозможно даже представить, чтобы Эдмунд Уэллс доверил землянину, человеку-медиуму, воспроизведение секретов рая в материальной книге…

Мой друг смотрит напряженно-выжидающе, как будто я сейчас скажу…

И я говорю:

– Кто знает…

46. Энциклопедия

КОНЕЦ ЭЗОТЕРИКИ. Когда-то люди, имевшие доступ к фундаментальным знаниям о природе человека, не могли ими делиться просто так. Поэтому пророки изъяснялись притчами, метафорами, символами, намеками, иносказаниями. Они боялись слишком быстрого распространения своей премудрости, опасались быть неверно понятыми. При помощи обрядов посвящения они тщательно отбирали тех, кто был достоин получить доступ к важным сведениям. Так строилась иерархия знания.

Те времена давно минули. Ныне все тайны можно вываливать на всеобщее обозрение, ибо – скажем прямо – понимание дается только желающим понять. «Жажда знаний» – мощнейший человеческий двигатель.

Эдмонд Уэллс,

Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том IV.

47. Игорь, 7 лет

Человек в форме служил в милиции. Он был красив, высок, силен, от него пахло чистотой. Он взял меня на руки, отряхнул от снега и отвел в ближайший сиротский приют. Наконец-то я избавлен от наихудшей угрозы – родной матери. Я нахожусь здесь уже два года.

В приюте живут дети, от которых отказались родители. Мы – отбросы общества, нелюбимые, нежеланные, те, кому вообще не следовало бы рождаться.

Мне наплевать. Главное, что я жив.

Это заведение похоже на приют для бездомных собак – с той разницей, что ветеринар сюда реже заглядывает, да и кормят скуднее.

Дети сплошь нервные. Я, на счастье, крепкий орешек. При возникновении проблем я без размышлений бью первым, преимущественно в живот. У меня репутация забияки, но, по мне, лучше пусть так: по крайней мере, меня боятся. Сначала страх, потом дружба. Я быстро смекнул, что обходительность принимают за слабость. Так что я совершено не обходительный паренек. Потому что я не слабак.

У нас спальня на четверых. Я и троица на «В».

Ваня – маленький украинец, которого отец-алкоголик слишком часто колотил об стену.

Володя у нас толстяк. Не пойму, как он умудрился растолстеть на здешней кормежке.

Василий – молчун. Если уж заговорит, то только о чем-то интересном. Жаль, редко открывает рот. Это он научил нас играть в покер.

Покер – это здорово. За один вечер ты сначала тонешь в несчастье, а потом взлетаешь на вершину счастья, все происходит очень быстро. Когда Вася играет, лицо у него каменное. «Главное, – поучает он нас, – не иметь хорошие или плохие карты, а научиться играть плохими». Еще он говорит: «Важны не карты у тебя на руках, а то, какие у тебя карты по мнению противника». За игрой – и не только – Вася постоянно жует веточку.

Он учит нас посылать ложные сигналы радости или разочарования, чтобы успешнее обманывать других. Его покерная школа многому меня научила, у меня развился талант наблюдателя. Мне это очень нравится. Мир полон мелких подробностей, содержащих все необходимые сведения.

Вася рассказывает:

– Некоторые профессиональные картежники так сильны, что даже не смотрят в свои карты, чтобы не выдать себя выражением лица.

– Как же они тогда узнают, кто выиграл?

– Это происходит в последний момент. Когда карты противника уже на столе, они переворачивают свои и видят расклад.

От Васи никто не отказывался. Родители не подвергали его побоям. Он сам сбежал в возрасте 6 лет. Его поймала милиция, но так и не дозналась, кто он и откуда взялся. Милиции неохота заниматься нудными делами беглецов, проще было определить его к нам.

Вася никогда не распространяется о своем происхождении. Вообще-то у него были богатые родители, но он не желает их видеть. Он сбежал от них просто так, ради приключения. Вася – отличный парень.

Иногда детей из приюта забирают приемные семьи, люди, мечтающие стать родителями. Сначала я тоже об этом мечтал: хорошо бы появились родители, решившие меня спасти… Но я быстро понял, что это ловушка. Слухи заставляют насторожиться. Болтают, что приемных детей обычно принуждают заниматься детской проституцией или трудиться в подпольных мастерских: шить футбольные мячи или мастерить игрушки для западных детишек.

Ох, как я ненавижу этих западных детей! На них горбатятся не только за пределами приюта, но и прямо здесь, в нашем подвале: нас заставляют собирать кукол и электроприборы. Эксплуатируют почем зря!

Когда кто-то собирает свои пожитки, чтобы уйти в приемную семью, над ним смеются и провожают вопросом: «Проституция или подпольный цех?» На самом деле нам завидно, ведь этот счастливчик, может быть, нашел родителей, а мы еще нет.

Вчера Петина шайка поколотила нашего Ивана. Он пришел весь в слезах. Петя заставил его показать наш тайник и забрал оттуда все наши сигареты. Он за это поплатится.

Мы торопимся в Петину спальню. Дверь не заперта, но внутри никого нет. Подозрительная тишина. Уверен, это западня.

Быстро поднимающийся к потолку клок паутины – недобрая примета. Так и есть, западня.

Поздно! Петя и его приятели спрятались под кроватями. Выскочив оттуда, они угрожают нам ножом с выпрыгивающим лезвием.

Примета не подвела.

Против ножа кулаки бессильны. Мы стоим понурые. Петя приказывает своим шавкам раздеть нас и сжечь нашу одежду. Теперь, говорит он, мы должны будем, воруя сигареты, половину отдавать им, иначе нам не поздоровится.

– Хотите мира, малявки, – платите.

Потом он поворачивается ко мне, тычет острием ножа мне в пупок и цедит:

– А тебе я когда-нибудь попорчу портрет.

С ножом мне не сладить. Мы бредем голые на виду у остальных детей. История нашего позора быстро облетает приют. Мы знаем, что потеряли лицо.

На дворе снег, скоро Новый год, но здесь никто не верит в Деда Мороза. Если бы он существовал, то у нас появились бы заботливые родители. Нам дарят по апельсину и кормят настоящей овечьей требухой, пусть и плохо промытой. Я чищу апельсин и загадываю желание на случай, если Дед Мороз меня услышит: «Хочу, чтобы Петю пырнули ножом в живот».

48. Венера, 7 лет

Этой ночью мне приснился странный сон – про дерущихся детей. Один из них, повернувшись ко мне, крикнул: «Когда-нибудь я попорчу тебе портрет».

Вчера вечером я смотрела по телевизору передачу про пластическую хирургию. Ночной кошмар, без сомнения, вызвала она. В ней подробно рассказывалось про изменение «портрета». Маму было не оторвать от экрана. Обычно, когда показывают что-то кровавое, родители отправляют меня спать, но в этот раз они так увлеклись, что забыли обо мне.

Мама заявила, что тоже не прочь лечь на операционный стол, чтобы ей поправили лицо. Лучше не ждать, сказала она: чем ты моложе, тем лучше результат.

Папа ответил, что операция слишком дорогая, но мама возразила, что красота бесценна, особенно когда это – профессиональный капитал. Папа согласился, что тоже ценит свою внешность, тем не менее предпочитает укреплять тело спортом, а не скальпелем.

Папа упрекнул маму в расточительстве. После этого он попробовал ее чмокнуть, но она отстранилась. Мама заявила, что папа больше не смотрит на нее, иначе он увидел бы ее морщины и сам предложил бы что-то предпринять. Она предположила, что женщина никогда не совершенна и начиная с некоторого возраста вынуждена нести ответственность за свое лицо.

Вот, значит, как? Красота – не сокровище, которое получаешь раз и навсегда?

Родители поссорились. Мама обвиняла папу в том, что он крутит с курицей моложе ее. Что-то я не замечала у нас в квартире птиц… Папа отрицал связь с какой-либо курицей и кричал, что ему надоели ее подозрения. Мама настаивала, что у любой женщины есть право заботиться о своей внешности и что если он откажется оплатить ее операцию, то она не постесняется отнести расходы за нее на их общий счет.

Папа сказал: «Это не в твоих интересах». Потом прозвучала ритуальная фраза: «Только не при малышке», и они ушли к себе в спальню. Крики продолжились, раздавались звуки падающих на пол и разбиваемых о стену предметов. Наконец, все стихло.

В поведении взрослых многое кажется мне странным. Я еще немного посидела перед телевизором и досмотрела передачу до конца.

Потом, как всегда по вечерам, я уселась перед зеркалом и задумалась. Раз маме для пущей красоты нужна пластическая хирургия, значит, мне тоже.

Что бы такое изменить, чтобы стать еще красивее? Изучив свое лицо в зеркале, я делаю выбор: это будет нос.

Он у меня длинноват. Санта-Клаус, если ты меня слушаешь, то вот мое заветное желание: пластическая операция по укорачиванию носа.

49. Жак, 7 лет

– Хватит задавать вопросы, Немрод.

– Но…

– Вы меня нервируете, Немрод. Извольте выучить урок, и хватит с вас. Вечно вы попадаете пальцем в небо, только и знаете, что задавать вопросы! Мне нужны ответы.

В классе смеются. Я роняю голову. Мне в школе неуютно. Нам все время задают учить что-нибудь наизусть, а я у меня слабая память. В этом году я напрягаю ее до отказа, чтобы запомнить таблицу сложения и вычитания. В подготовительном классе у меня никак не получалось выучить алфавит и начать писать свое имя и адрес. У меня беда со спряжениями глаголов. Код от домофона в своем доме и то не могу запомнить! Вечно торчу снаружи, на холоде, пробуя разные сочетания цифр…

Отношения с другими учениками у меня тоже непростые. Во-первых, я рыжий, во-вторых, очкарик. Меня дразнят «очкастой морковкой» и «ржавым гвоздем». У меня ощущение, что я попал не на ту планету.

В компании кошки Моны Лизы мне становится лучше. Она умеет дать хороший совет. Вчера, например, я решал задачку по арифметике. Предлагалось три варианта ответа, и Мона Лиза положила лапку на правильный!

Если я не с этой планеты, то, может, с планеты кошек?

На прошлой неделе, проходя мимо магазина игрушек, я увидел в витрине замечательный космический корабль, мигавший бесчисленными огоньками. Что, если на таком можно улететь в космос, на поиски моей родной планеты? Уверен, там у большинства рыжие волосы, а тамошних брюнетов и блондинов дразнят «навозными головами» и «кукурузными початками».

На моей родной планете ни от кого не требуют декламировать что-либо наизусть, потому что там знают, что это ничего не дает. И там не нужен код от домофона, чтобы вернуться к себе домой. Скоро Рождество. Возьму и попрошу у Деда Мороза такой космический корабль.

Я делюсь своим намерением с Моной Лизой, и она одобряет мой выбор.

50. Желания

Я сижу по-турецки, не касаясь земли, под деревом в бирюзовом лесу. Справа от меня плещется озеро Зачатий. Над моими ладонями мерцают три шара. Всякий раз, подключаясь к своим клиентам, я чувствую боль. Похоже, связь с существами из плоти и крови будит во мне память о телесных ощущениях.

Ко мне приближается Эдмонд Уэллс. От трогает кончиком пальца шар Игоря, кладет ладонь на шар Венеры.

– Теперь ты, по крайней мере, знаешь, какой рычаг для кого главный. Для Игоря это – наблюдение за приметами. Для Венеры – сны. Для Жака – кошка. Но гляди, иногда нужно применять сразу несколько рычагов, а бывает, рычаги меняются. Старайся, чтобы тебя не засосала рутина. Ну, чего им хочется на Рождество?

– Игорю хочется, чтобы одного из его приятелей пырнули ножом в живот. Венере подавай пластическую операцию по укорачиванию носа, Жаку – пластмассовую игрушку в виде межпланетного космического аппарата. Мне что, исполнить все их желания?

Наставник теряет терпение:

– Соглашаясь стать ангелом, ты обязался не оспаривать это правило. Ты не должен оценивать качество их желаний, твоя роль – сделать так, чтобы эти желания исполнились.

– Кто придумал эти правила? Кому нужно, чтобы их желания исполнялись? Богу, что ли?

Эдмонд Уэллс притворяется, что не расслышал вопрос. Наклонившись над яйцами, он корчит гримасу недовольного шеф-повара. Меняет позу и угол обзора и после недолгого размышления произносит:

– Теперь, когда ты освоил все пять рычагов, я научу тебя трем тактикам. Перечислю их по мере усложнения. Сначала – тактика «кнута и пряника». Ее суть в том, чтобы добиваться от клиента желаемого, либо суля подачку, либо грозя наказанием. Дальше идет тактика «горячо и холодно»: быстро менять хорошие и плохие неожиданности, чтобы клиент стал податливее. И наконец, тактика «бильярдного шара»: повлиять на кого-то, кто повлияет на твоего клиента.

Исчерпав свою дневную дозу премудрости, мой наставник удаляется. Его тут же сменяет Рауль Разорбак:

– Живо за ним!

Мы крадемся среди деревьев и достигаем расселины, где Эдмонд Уэллс сидит по-турецки, повернув ладони к небу и уставившись на одно-единственное яйцо. То есть как, наставникам вверяют особенные, отборные души?

Яйцо помигивает.

Эдмонд Уэллс шевелит губами. Это он разговаривает со своим яйцом:

– Ты готов, Улисс Пападопулос? Слушай, вот новый кусок для «Энциклопедии Относительного и Абсолютного Знания».

И он диктует страницу о влиянии языков на мысли. Я не верю своим ушам. Эдмонд Уэллс диктует информацию человеку! Нет, не абы какому, тут же корю я себя. Рауль был прав. Наш наставник прибегает для передачи своих познаний к услугам медиума, потому что больше всего опасается улетучивания идей, не доверенных материальному носителю.

– Смертный по имени Улисс Пападопулос знает обо всем этом больше, чем ангелы на своей территории. Давай спустимся и подглядим. Должно быть интересно…

51. Энциклопедия

ЯЗЫКОВОЙ ВОПРОС. Используемый нами язык влияет на наш способ мышления. Например, французский с его синонимией и двусмысленностями обеспечивает смысловые тонкости, весьма полезные в дипломатии. Японский, где смысл слова определяется интонацией, требует пристального внимания к чувствам общающихся. К тому же в этом языке есть несколько уровней вежливости, заставляющих говорящих сразу занимать определенное место в общественной иерархии.

Язык содержит не только образовательные и культурные ярлыки, но и составные элементы всякого общества: управление эмоциями, кодекс вежливости. Количество в том или ином языке синонимов слов «любить», «ты», «счастье», «война», «враг», «долг», «природа» ярко свидетельствуют о ценностях нации.

Поэтому надо учитывать, что никакая революция не возможна без покушения на прежний язык, прежний словарь. Это они готовят или не готовят умы к изменению ментальности.

Эдмонд Уэллс,

Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том IV.

52. Жак, 7 лет

На Рождество мне подарили космический корабль. Я нашел его под елкой, в коробке. Как же я обрадовался! Я расцеловал родителей и объелся за праздничным столом жирными блюдами: фуа-гра, устрицами, копченой лососиной под сметаной с укропом, индейкой с каштановым соусом, шоколадным «поленом».

Не возьму в толк, почему им так нравится эта праздничная жирная пища.

Старшая сестра Сюзон рассказывает, что фуа-гра делают из откормленного гуся с гипертрофированной печенью. Младшая сестра Марта добавляет, что омаров живьем бросают в кипящую воду. Мама просит, чтобы мы проверяли, живы ли устрицы, орошая их лимонным соком. Движутся – значит, готовы к поеданию.

Наевшись, мы принялись травить анекдоты. От папиного анекдота я покатился со смеху.

– Человека сбивает грузовик, он встает, его сбивает мотоцикл, он встает, его опрокидывает лошадь. Когда он встает в третий раз, его сбивает самолет. «Хватит уже, человек ранен!» – кричит кто-то.

Я не сразу уловил соль, но когда уловил, смеялся целый час. Больше всего мне нравятся шутки, до смысла которых я дохожу не сразу.

Анекдоты похожи на маленькие сказки. В хороших должна быть особенная обстановка, главное действующее лицо, кризисная ситуация или загадка, которую надо отгадать быстро, не тратя лишних слов. Нужен также неожиданный конец, который нелегко придумать. Надо научиться сочинять анекдоты, это, похоже, полезное упражнение.

Достоинство анекдотов в том, что их можно проверять напрямую, без задержки. Рассказываешь – и сразу видишь, смешно получилось или нет. Жульничать не получится. Если тебя не понимают или не видят, что здесь смешного, то и смеяться не станут. Я решил попробовать:

– Знаете, как собирают папайю?

Никто не знает.

– Ви-вилкой.

Улыбаться улыбаются, но смеха не слышно. Мимо!

– Очень мило! – говорит мама, гладя меня по голове.

От обиды я заперся в туалете. Это была моя месть. Засел и никого не впускал. Дядя, устав меня увещевать, предложил высадить дверь. «Не вздумай!» – сказал ему мой папа. Я выиграл. Туалет – лучшее убежище.

Несколько дней я забавлялся со своим космическим кораблем. Чтобы он опускался на планету, я, прибегнув к клею, смастерил инопланетный мир и пять человечков из туалетной бумаги и обрезков пластмассовых бутылок. Планета получилась красная, небо и вода на ней тоже красные. Я все выкрасил в красный цвет маминым лаком для ногтей, только она еще этого не заметила.

Потом я решил описать приключения моих героев. Получилась история четверых астронавтов: они высаживаются на красной планете, где сталкиваются с бесстрашными инопланетными воинами. Между ними завязывается дружба, земляне знакомятся с инопланетным кодексом чести и боевым искусством, сильно отличающимся от земных.

Один из моих астронавтов попал на зуб к Моне Лизе, что навело меня на мысль оживить сюжет чудовищем – огромной ангорской кошкой, от которой всем приходится спасаться. Теперь нужно было найти кого-то, кто пожелал бы выслушать всю эту историю. Если я сочинил ее только для себя, то какой от нее толк?

53. Венера, 7 лет

Все произошло стремительно.

Когда мы с мамой примеряли одежду в шикарном детском магазине в Беверли Хиллз, ко мне подошел незнакомый мужчина. Он погладил меня по голове. Мама всегда мне твердила: «Никому не позволяй к тебе прикасаться, не бери у незнакомых людей конфет». Но в этот раз она была рядом и не прогнала незнакомого господина.

– Я хочу ее сфотографировать. Я фотограф, участвую в составлении большого каталога детской одежды, – объяснил он.

Мама ответила, что она сама манекенщица, знает, что это за работа, и не хотела бы такого ада для своей дочери.

После этого они почему-то заговорили о цифрах. Он называл свою цифру, мама – свою, более высокую. Это походило на игру. Последнее слово осталось за мамой, и мы вернулись домой.

Спустя неделю мама отвела меня в ярко освещенное место. Там вокруг меня завертелась суета, меня накрасили, причесали, переодели. Все называли меня красоткой, но это я и так давно знала. Одна леди уверяла, что я «более чем красива». Так-то оно лучше.

Мой единственный изъян – длинный нос – остался незамеченным, а я не стала им подсказывать. Сначала меня усадили в кресло и стали фотографировать под разными углами. Обожаю звук фотовспышки. Сначала раздается урчание, как будто зверь готовится прыгнуть, потом вспышка – и все начинается снова.

Потом я делала вид, что играю в куклы на фоне облаков. Мама смотрела на меня с гордостью. При этом присутствовал тот господин, из магазина, они с мамой продолжили игру в цифры, и мама как будто снова выиграла. Она напирала на то, что я совершила что-то исключительное. В награду я получила право высказать любое пожелание: оно обязательно будет исполнено.

Я пожелала стать по-настоящему совершенной.

– Ты и так само совершенство, – сказала мама.

Я всхлипнула:

– Нет. У меня слишком длинный нос. Мне нужна пластическая операция.

– Ты шутишь? – засмеялась мама.

Я не отступала:

– Ты-то сделала операцию. Морщины, бедренный жир…

Молчание. Мама помялась, а потом сказала:

– Что ж, ты войдешь в историю как девочка, сделавшая пластическую операцию в самом раннем возрасте. Идем.

Я попала в специальную клинику хирурга Амброзио Ди Ринальди, бывшего скульптора, занявшегося человеческой плотью и заработавшего прозвище «Микеланджело со скальпелем». Кажется, это он был создателем большинства модных актрис, а не их агенты и пресс-атташе. Истинные ценители талантов – это хирурги, только – тсс! – это секрет, публика не в курсе. Амброзио до того талантлив, что способен резать с учетом того, что я буду расти.

Меня усыпили на операционном столе. Проснулась я с забинтованным лицом. Мне не терпелось увидеть мой нос, но пришлось ждать несколько дней, чтобы все зажило.

Исчезновения следов операции я ждала в своей комнате, пересматривая мой любимый фильм «Клеопатра» с Лиз Тейлор, самой красивой женщиной на свете. Вырасту – буду как она. У настоящей Клеопатры вроде бы тоже был длинноватый нос. Может, это – проклятие слишком красивых людей. Но у меня перед ней преимущество: во времена Клеопатры еще не изобрели пластическую хирургию, хотя и владели искусством наложения бинтов.

Операция на моем носу – первый этап в завоевании всемирной славы.

Теперь мое желание – стать звездой.

54. Игорь, 7 лет

Одержав над нами победу, Петя стал требовать большего. Теперь он занимается вымогательством во всех спальных палатах. Ножик с выскакивающим лезвием позволяет ему диктовать правила.

С недавних пор мы занимаемся в цеху укладкой сигарет в пачки. Петя требует регулярно похищать полные пачки и отдавать ему. Он так развернулся, что втянул в свою аферу многих взрослых надзирателей.

Петя окружил себя приспешниками, сеющими среди нас ужас. Когда взрослым что-то от нас нужно, они прибегают к Петиному посредничеству, так как он мастер принуждать нас к повиновению. Для ослушников, уклоняющихся от уплаты «петровского налога», он изобрел целую шкалу наказаний: от прижигания горящей сигаретой и нанесения ножевых порезов до побоев всех разновидностей.

Мне это место вконец опротивело. Даже мои друзья, три «В» – Вася, Ваня и Володя, – подчинились власти Пети, требующего, чтобы его считали «царевичем».

Реакция Васи на нестерпимое положение была такой: «Надо бежать из этого адского приюта». Было решено вырыть подземный ход и по нему сбежать. Наша спальня располагалась неподалеку от стены, служившей оградой заведения. В случае успеха наша четверка могла бы свободно расправить крылья в мире без Пети, его подручных и его сообщников-надзирателей.

Этим утром меня вызвали к директору. Я бреду к нему кабинет, волоча ноги. Там меня ждет детина в форме. Судя по иконостасу из медалей у него на груди, он чрезвычайно важная персона. Директор обращается ко мне неожиданно елейным тоном:

– Я так огорчен, Игорек…

– Я ничего не сделал, это не я! – отскакивает у меня от зубов. Не иначе, наш тоннель нашли!

Директор притворяется, что ничего не слышал.

– Причина моего огорчения, Игорь, в том, что ты покинешь это учреждение, заменившее тебе, как я знаю, семью. В твоей жизни наступает новый этап…

– Тюрьма?

– Что ты! – машет он руками. – Усыновление!

При этом слове у меня начинает ускоренно биться сердце. Директор продолжает:

– Стоящий перед тобой человек, господин Афанасьев, изъявил желание тебя усыновить. Этим и вызвана наша встреча. Теперь все зависит от твоего решения.

Усыновить? Меня?

Я разглядываю Афанасьева. Он ласково улыбается. Приятный с виду человек с понимающим взглядом. Да и все эти медали… Меня впечатляют люди в форме, увешанные медалями.

Я подхожу ближе. От него хорошо пахнет. Не иначе как его жена не может родить, поэтому они решили меня усыновить. Мой будущий папа трогает меня за подбородок:

– Вот увидишь, тебе у нас понравится. Моя жена печет вкуснейшие пирожные, особенно ей удаются шоколадные.

Пирожные! Я сглатываю слюнки. Здесь это лакомство дают только по случаю дня рождения президента, да и то пекут их на свином жиру и сахарине, получается тошнотворная гадость. А у этих славных людей я буду есть их каждый день, да еще шоколадные! Я уже представляю свою будущую маму, белокурую хохотушку с полными белыми руками, месящими тесто…

– Я думал, что уже старый, чтобы меня усыновили.

– Господин Афанасьев – полковник военно-воздушных сил, для него сделано исключение из правил. Он захотел взять не малыша, а уже подросшего, здорового ребенка.

В спальне мне никто не верит. Володя опускает меня с небес на землю:

– Жалко, конечно, но если нас забирают из этой тюрьмы, то только чтобы отправить туда, где будет еще хуже.

– Вот-вот! – подхватывает Ваня. – Ты сам сказал, что тебя выбрали из-за внешности.

– Полковник ВВС… – тянет Володя. – Там только и делают, что торгуют мальчиками, это все знают.

– А ты что думаешь, Вася? – спрашиваю я.

Вася пожимает плечами и предлагает сыграть в покер. Первую партию я проигрываю. Вася забирает мою взятку и решает высказать мудрое суждение:

– Думаю, тебе лучше помочь нам вырыть подземный ход.

Я не могу сдержаться:

– Мы никогда его на закончим! Год пройдет, а мы так и будем копаться на одном и том же месте!

Скоро я перестану быть сиротой. Скоро у меня появится настоящая семья. Мои дружки уже принадлежат прошлому. Расставание будет тяжелым, но чем раньше я оборву связи с тремя «В», тем лучше.

Теперь, когда у меня появился настоящий папа, у меня осталось одно желание: выйти отсюда.

55. Энциклопедия

КАК ОТСЮДА ВЫЙТИ? Загадка: как соединить эти девять точек четырьмя линиями, не отрывая карандаш от бумаги?

Решение:

Его часто не находят, потому что наша мысль не выходит за территорию рисунка. Но условия не выходить нет!

Отсюда мораль: чтобы понять систему, надо… от нее отвлечься.

Эдмонд Уэллс,

Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том IV.

56. Пападопулос

Эдмонд Уэллс объявляет, что пришел конец любой загадочности. И верно, его загадки ничего не стоит разгадать.

Его Улисс Пападопулос – монах-отшельник. Он построил дом, натащил туда провианта, чтобы хватило до конца его дней, и замуровал дверь.

Свое убежище он расположил с умом – на одном из самых удаленных и самых высоких пиков Андских гор, недалеко от Куско, что в Перу.

Там Улисс Пападопулос медитирует и пишет. Это человечек с черной курчавой бородой, с отросшими ногтями, плохо заботящийся о чистоте тела. Когда десять лет живешь затворником в келье площадью в двадцать квадратных метров, то перестаешь следить за одеждой и за гигиеной. Зачем, если единственные твои гости – пауки?

Монах занят записью последнего афоризма Эдмонда Уэллса, когда к нему наведываемся мы. Афоризм гласит, что, чтобы понять систему, надо от нее отвлечься. Моего друга Рауля это утверждение приводит в восторг. Не этим ли самым занимаемся мы? При нашем приближении Пападопулос резко прекращает строчить.

– Кто здесь?

Холодный душ! Смертный раскрыл наше присутствие! Скорее за шкаф!

Он принюхивается.

– Я вас чую. Вы ведь здесь?

Этот человечек – несравненный медиум. Он вертится на месте, как кот, унюхавший мышь.

– Я чувствую, что вы здесь, святой Эдмонд.

Мы силимся унять свечение наших аур.

– Вы здесь, святой Эдмонд. Я это знаю и чувствую.

Если бы я знал, что превращусь в ангела, страшащегося смертных…

– Я давно вас дожидаюсь, – бормочет писарь. – Одно дело – абсолютное знание, и совсем другое – одиночество…

Мы с Раулем боимся шелохнуться.

– Это я только с виду мистик. У каждого есть предел. Вы пообещали диктовать все, что я пожелаю записать. С тех пор по утрам моя голова, ясное дело, полна текстов, но как же насчет того, чтобы вас увидеть?

Мы старательно ежимся.

– Готово! – восклицает он. – Я вас обнаружил, святой Эдмонд!

Он подскакивает к шкафу, силится опрокинуть его на себя, потом так же внезапно передумывает и отпрыгивает в центр комнаты.

– Раз вы так, я увольняюсь! – гневно провозглашает он. – Извините, но такое неуважение совершенно недопустимо.

В страшном волнении греческий монах хватает огромную деревянную колотушку и обрушивает ее на камни, которыми когда-то замуровал дверь.

Из-за нас писарь решил прекратить свое затворничество! Я пихаю Рауля Разорбака локтем:

– Надо ему помешать. Эдмонд Уэллс никогда нам этого не простит!

– Сюда, бескрайний мир! Ко мне, красавицы! – истошно орет бедняга. – Я отказываюсь от обета целомудрия! От всего отказываюсь, в том числе и от обета молчания! Молитвам тоже конец! Раскрываю объятия ресторанам и дворцам, подлинной жизни!

Каждый выкрик он сопровождает ударом колотушкой.

– Потратить десять лет жизни на запись философских афоризмов – благодарю покорно! Удосужились меня навестить – и ни здрасьте, ни прощай! Нет уж, хорошенького понемножку. Религия – капкан для желторотых послушников. Ну и простофиля же я: стоило появиться светящейся фигуре с просьбой засесть в одиночестве в горах и записывать ее мысли, как я тороплюсь повиноваться!

– Один из нас должен себя обнаружить, – говорю я.

– Вот и давай, – отвечает Рауль.

– Нет, ты давай.

От души размахивая своей колотушкой, монах горланит песню группы Pink Floyd – The Wall:

– We don’t need your education…[2]

По келье пулями разлетаются осколки камней, пыль стоит столбом. Я выталкиваю Рауля из-за шкафа. Монах застывает на месте: увидел! Он – настоящий одаренный медиум. Он в ошеломлении валится на колени и судорожно сплетает пальцы.

– Явление, наконец-то! – бормочет он себе в бороду.

– Оно самое, – подтверждает Рауль, для пущего эффекта заставляя свою ауру переливаться всеми цветами.

Горе-комедиант! Но на первом месте у него – радость оттого, что его разглядел человек из плоти и крови. Улисс Пападопулос истово осеняет себя крестными знамениями. Судя по всему, мы сильно впечатляем смертных, когда попадаемся им на глаза. Мне тоже охота предстать перед отшельником, чтобы удвоить эффект, но тот и без меня уже на грани апоплексического удара. Крестясь с удвоенной скоростью, он валится Раулю в ноги.

– Да уж… действительно… – лепечет мой друг, выигрывая время. – Ясное дело… уж конечно… вот он я.

– Ах, какое счастье! Я вас лицезрю, святой Эдмонд. Вижу вас своими собственными глазами.

Рауль – не иначе, он не избежал угрызений совести – отвечает:

– Если на то пошло, я не Эдмонд, а Рауль, «коллега» Эдмонда, диктующего вам «Энциклопедию». Он не смог… прилететь, просил принести за него извинения. Он разрешил мне его заменить.

Монах от счастья оглох, Раулю приходится несколько раз повторять одно и то же, даже по слогам, чтобы до того дошло. Отшельник тянет руки к своему фолианту.

– После святого Эдмонда – святой Рауль! Святой Рауль, святой Рауль! Это благословение! Я – покорный раб всех святых! – кричит Пападопулос.

– Прекрасно! – откликается Разорбак. – Будьте так добры, ответьте, упоминается в «Энциклопедии» цифра «7»?

– Цифра «7»? – удивленно переспрашивает монах. – А как же! Само собой, святой Рауль, само собой. Где ее только нет!

– Покажите! – требует ангел.

Монах бросается к книге, молитвенно слюнявит палец и торопливо листает страницы. Сначала он находит коротенький текст о символике семерки в картах Таро. Следующий текст длиннее – он о значении символа «7» в мифах и легендах. Третий – о семи ступеньках лестницы Иакова…

Проблема с «Энциклопедией Относительного и Абсолютного Знания» в том, что она – настоящий кладезь знаний. Мысль нашего наставника растекается во все стороны. «Энциклопедия» содержит философские размышления, но в ней находится место и для кулинарных рецептов, и для научных курьезов, и для загадок. В ней нарисованы портреты, проливается новый свет на факты из истории Земли. Настоящий хаос! Чтобы все это прочесть, нам надо наведываться сюда снова и снова!

Рауль советует писарю составить указатель или по крайней мере оглавление с указанием страниц. Листая книгу, он натыкается на психологические тесты, на интервью звезд… А вот и кое-что любопытное: как говорится в одной из статей, географически мир Семерок не примыкает к миру Шестерок. Исходя из этого, искать его следует «там, где совершенно нет шансов его найти».

Мы вдруг перестаем ощущать тепло или холод, нас окатывает ледяным дыханием.

– Блуждающие души! – волнуется Рауль.

Перед нами бредет вереница призраков. Они похожи на нас с той лишь разницей, что, в отличие от нас, не светятся, а поглощают свет.

Рауль, дольше меня находящийся в раю, объясняет, что это эктоплазмы – самоубийцы, раньше времени расставшиеся с жизнью, или жертвы убийства, чьи души, переживающие страшные терзания, предпочитают задержаться здесь, чтобы решить проблемы из прошлого, а не вознестись на небо для очищения перед другой жизнью.

– Люди, даже после смерти отказывающиеся склеить ласты?!

– Не отказываются, а просто не могут. Некоторые жаждут реванша, мести – эти держатся за свое призрачное состояние, чтобы не давать покоя своим обидчикам.

– А нам они могут причинить вред?

– Нам – нет. А вот Пападопулосу очень даже могут.

– Мы же ангелы, а они – всего лишь неприкаянные души! – не соглашаюсь я.

– Они сохранили больше близости к людям, чем мы.

Рауль опасается, что это мы подманили их к убежищу греческого монаха. Блуждающие души непрерывно находятся в поиске уязвимых тел, а мы, спустившись на Землю и обозначив свое присутствие, указали им на жилище медиума.

Призраков становится все больше. Теперь их уже десятка три. Выглядят они так же, как в момент смерти. Перед нами воины-инки, покрытые ранами, полученными от аркебуз конкистадоров. Можно подумать, что мы перенеслись в роман Лавкрафта! Самый страшный среди них – вождь. Я жмусь к Раулю.

– Как нам с ними сладить? – спрашиваю я его.

57. Венера, 7 лет

Зеркало. Новый нос сделал меня еще красивее. Меня отдали в школу для детей-звезд, использующую методику преподавания доктора Хаткинса. Нам позволяют делать все, что и когда захотим, – это способ свободного выражения наших побуждений. Я чаще всего сижу и рисую маленького заключенного.

– Кто это? – спрашивает учительница. – Твой папа? Твоя мама?

– Нет, это Другой.

– Какой другой? Прекрасный Принц?

– Нет, Другой – это тот, кто иногда мне снится.

– У твоего Другого есть специальное обозначение: Прекрасный Принц, – подсказывает мне учительница. – Я тоже его искала-искала и, наконец, нашла: это мой муж.

Ничего так меня не раздражает, как взрослые, не слушающие детей и воображающие, что сами все знают. Я кричу:

– Нет, Другой – никакой не Прекрасный Принц! Он сидит в тюрьме и хочет на волю. Одна я могу его понять, только для этого мне надо вспомнить…

– Что вспомнить?

Не хочу терять время и ухожу от нее.

На прошлой неделе один журнал захотел меня сфотографировать. Спасибо маме, это она рекламирует меня всюду, где бывает по работе. Я позировала два-три часа, сидя на табурете с букетом цветов. Кажется, меня снимали на календарь. Мама остается за кулисами и играет в свою игру: называет все более высокие цифры, но к концу всякий раз звучит слово «доллары».

Мама говорит, что я становлюсь все более важной персоной. Я, мол, новая Ширли Темпл. Понятия не имею, кто эта девочка – не иначе, одна из бесчисленных старых актрис, на которых равняется моя мама. Лично я считаю их всех, кроме Лиз Тейлор, замухрышками.

58. Жак, 7 лет

Вот уже несколько недель в школу ходит новая ученица. Когда появляются новенькие, мне всегда хочется помочь им освоиться.

Эта новенькая – особенная. Она старше нас, ей уже восемь. Наверное, она осталась на второй год, хотя с виду не лентяйка и не тупица. Она живет в цирке и переезжает с места на место, отсюда трудности с успеваемостью.

Девочку зовут Мартин. Она благодарит меня за приветливость и за советы. Спрашивает, умею ли я играть в шахматы. Я отвечаю, что нет, тогда она достает из ранца пластмассовую коробку с фигурами и начинает меня учить. Мне нравится в шахматах то, что они похожи на театр, где танцуют и воюют марионетки. Она рассказывает, что каждая фигура подчиняется своим правилам. Некоторые, пешки, передвигаются маленькими шажками. Другие, слоны, могут дошагать по диагонали до самого края доски. Еще есть кони, перепрыгивающие через другие фигуры.

Мартин – одаренная шахматистка и, несмотря на возраст, участвует в сеансах одновременной игры с взрослыми игроками.

– Это нетрудно. Взрослые не ждут, что девчонка станет нападать, и я этим пользуюсь. После этого им приходится обороняться, их ходы становятся предсказуемыми, реакция запаздывает.

По словам Мартин, для победы нужно следовать трем главным правилам. В начале партии поскорее выводить свои фигуры из-за линии обороны, чтобы можно было ими ходить. Второе – занять центр доски. Третье – укреплять свои сильные точки, а не избегать слабых мест.

Шахматы превращаются в страсть. Мы с Мартин играем с хронометражем – тут приходится обдумывать не один ход, а логическую цепочку сразу из шести ходов.

Мартин говорит, что я хорош в атаке, но проигрываю в обороне, поэтому я прошу ее научить меня лучше защищаться.

– Нет, не забывай, что правильнее создавать плацдармы, а не избегать потерь. Я научу тебя еще лучше атаковать, потому что тогда тебе не придется учиться обороне.

Так она и поступает. Я все быстрее соображаю. За игрой мне кажется, что пространство и время ограничены только шахматной доской, где развивается драма. У меня такое чувство, что при каждом ходе мышь в лабиринте исследует все возможные варианты и стремительно выбирает наилучший.

Мартин пересказывает мне рассказ Эдгара Алана По «Шахматист Мельцеля». Это история про автомат, обыгрывающий всех в шахматы. В конце выясняется, что внутри машины прятался карлик. Какая великолепная развязка! Я весь дрожу от удовольствия. Главное – это, похоже, быль.

Мартин, Эдгар По и шахматы придали моей жизни новый смысл. Теперь в историях, которые я придумываю, основанных по большей части на шахматах, добавилось неожиданностей. Их персонажам часто приходится играть, не зная правил, потому что сюжеты подчинены невидимым законам, которых они не в силах даже вообразить.

Я предлагаю прочесть Мартин очередной мой рассказ. Она соглашается. Неужели я, наконец, нашел читателя? Я шепотом рассказываю ей на ухо о приключениях двух белых кровяных телец, ведущих в человеческом организме поиски микроба. Поймав его, они убеждаются, что единственная его цель – интегрироваться в сообщество клеток человеческого организма. В конце концов микроб запускают в организм – только на то место, где он может принести пользу.

– Это где?

– В пищеварительной системе, помогать перевариванию пищи.

Она смеется:

– Хорошая находка! Как ты это придумал?

– Я смотрел по телевизору передачу про микробы.

– Нет, я о другом: как у тебя возникло желание искать лучший мир? Ведь твой микроб ищет идеальное общество.

– Мне кажется, что наш организм и так уже идеальное общество. В нем нет ни соревнования, ни начальства, все разные и одновременно дополняют друг друга, при этом все действуют в общих интересах.

Мартин говорит, что моя история очень симпатичная. Она чмокает меня в щеку, я пытаюсь ответить тем же, но она меня отталкивает.

– Когда напишешь другие истории, хочу, чтобы ты прочел их мне, – шепчет она.

59. Игорь, 7 лет

Сегодня вечером меня должны забрать новые родители. Я натянул черный нейлоновый комбинезон, имитацию смокинга (нам раздали такие к празднику), надраил башмаки топленым свиным салом, набил и застегнул свой чемоданчик. С другими не разговариваю, в полдень не обедаю – боюсь испачкать одежду. Прочел библиотечную книжку про хорошие манеры и понял, что вилку кладут слева от тарелки, нож справа, что к мясу подают белое вино, к рыбе красное – или наоборот. Теперь я знаю, что другим богачам надо при встрече вручать свою визитную карточку, чтобы впоследствии вращаться в своем кругу, не сталкиваясь с бедняками.

Еще я изучил медали. Медали моего будущего папаши указывают не только на его принадлежность к элите военно-воздушных сил, но и на то, что он сбивал вражеские самолеты. Летчик-истребитель… Я уже готов презирать пехоту, артиллерию и военный флот. Слава авиации! Летишь себе над неприятелем и разишь его издали, не видя и не прикасаясь. Да здравствует армия! Да здравствует война! Смерть врагам! Смерть Западу!

Когда меня официально назовут «полковничьим сыном», я, вероятно, узнаю все о передвижении наших войск и тайных миссиях, о которых помалкивает пресса. Уверен, от нас скрывают все по-настоящему интересное: крупные потери, заговоры-перевороты и все такое прочее. Три «В» в моей спальне действуют мне на нервы. Как только меня приняли в богатую семью, бедные стали меня раздражать.

Полдень, три дня, пять вечера. Я прощаюсь с надзирателями, сажусь и жду семи часов в своем красивом одеянии, потрескивающем по швам. Подходит Ваня, зло на меня смотрит и цедит:

– Уверен, твой полковник – педофил.

– Ты так говоришь, потому что завидуешь. Ты даже не знаешь, что такое шоколадное пирожное!

– А ты предатель!

Понимаю, Ваня рассчитывал на мою помощь и поддержку. Но нельзя же вечно всем помогать! Я стараюсь успокоиться.

– Тебе тоже рано или поздно повезет. Вот увидишь, тогда ты поведешь себя в точности так же, как я сейчас.

Мой новоявленный папаша должен прийти за мной в семь часов вечера. В 19:30 я точно буду уплетать в кругу семьи пирожные, настоящие пирожные из настоящего масла и шоколада.

18:30. Еще полчаса – и с приютом будет покончено. Я обрету семью, обрету любовь.

18:45. Ко мне со странным видом подходит Вася, он зовет меня в душевую. Там собралась небольшая взволнованная толпа. Все задрали головы к потолку, все глазеют на повешенного Володю. На шее у него табличка: «Прятал сигареты, чтобы не платить налог». Неясно, как мой друг-толстяк забрался так высоко. Он весь синий, язык свисает наружу – гротескная и оттого еще более страшная картина.

– Это Петя… Петя его убил! – с трудом выдавливает Ваня.

Вася молчит, но глядит сурово. Он подходит ко мне, берет за плечо и ведет к незнакомому мне тайнику. Разматывает тряпку. В руках у него блестит длинный предмет – нож.

Я разглядываю его оружие. Это не находка, не покупка, а его собственное изделие: он выковал его втихаря после уроков труда в мастерской. Точь-в-точь настоящий военный кинжал!

– Ты среди нас самый сильный. Тебе и отомстить за Володю.

Я не могу шелохнуться. Думаю о моем новом папаше, летчике-полковнике. Настанет день, когда он посадит меня в свой самолет и мы взлетим… А потом он научит меня управлять самолетом. Я перевожу взгляд на толстяка Володю. Вечно он жрал, вечно ковырял в носу, свинья. Помню только, как он жрал, как пускал слюни, как медленно переваливался с ноги на ногу. Володя…

– Ты уж прости, – говорю я Васе. – Ищи кого другого. Через полчаса приедут мои новые родители. Меня эти войны больше не касаются.

Я хочу уйти, как вдруг слышу у себя за спиной голос:

– Кого я вижу! Игорек! Ты тоже не заплатил…

– Петя…

– Ишь, как наш Игорек разоделся! Прямо как буржуйский ребенок. Из твоего смокинга выйдет знатная тряпка для пыли!

Вася пытается незаметно сунуть мне в ладонь свой кинжал, но я не беру.

– От судьбы не сбежишь, – шепчет он мне на ухо.

– Ну что, Игорь, поборемся или дашь нарезать твое тряпье на лоскуты, чтобы выглядело помоднее?

Его подручные гогочут.

Не реагировать на провокации. Продержаться еще двадцать минут. Всего двадцать! Может, если повезет, и того меньше, вдруг мой будущий папочка приедет раньше обещанного?

Я готов удрать, но ноги не слушаются. «Царевич» и его банда наступают. У меня еще остается выбор: остаться покорной овцой или проявить отвагу.

Нас обступили ребята из других спален, им не терпится насладиться зрелищем драки.

– Ну что, Игорек, сдрейфил?

У меня дрожат руки. Не хватало все испортить в последний момент.

Петя водит языком по лезвию своего ножа. Мне надо только пошевелить пальцами – и Васин кинжал окажется у меня.

– Тебе уже не увильнуть, – шепчет бывший мой дружок. – Выхода нет, ходи тузом!

Я отлично знаю, чего не должен делать. Мне ни за что нельзя трогать этот кинжал. В голове крутятся шоколадные пирожные, закладывает виражи самолет, звенят полковничьи медали. Продержаться! Еще пара минут – и я спасен. Не давать волю нервам. Усмирить мозг. Главное – очутиться в теплом полковничьем доме, тогда все это превратится всего лишь в дурное воспоминание.

– Смотрите, как он струхнул! Игорь – трус! Сейчас я попорчу тебе портрет.

Руки-ноги мне не подчиняются, в отличие от языка.

– Не хочу драться, – нехотя произношу я.

Да-да, я трус. Хочу к новым родителям! Достаточно выскочить в коридор, чтобы спастись. Бежать, бежать, пока еще есть время!

Но Ваня уже вкладывает кинжал мне в ладонь, заставляет меня его взять. Мои пальцы дрожат. Не смейте сжимать рукоятку, я вам запрещаю!

Ваня сгибает мои пальцы один за другим.

Я вижу мамино лицо. У меня сводит живот. Глаза наливаются кровью. Больше ничего не вижу. Чувствую только кинжал, чувствую, как он вонзается в мягкое – в Петин живот, в то самое место, где сейчас больно мне самому.

Петя удивленно смотрит на меня, я угадываю его мысль: «Этого я от тебя не ждал. Выходит, ты не такой трусишка, как я думал».

Петя уважает только силу, включая силу своих недругов. Вдруг он всегда искал того, кто перед ним не спасует?

Время останавливается. Вася усмехается – чуть заметно кривит губы. Впервые читаю в его взгляде: «А ты ничего!»

Ребята вокруг хлопают в ладоши. Подручные Пети и те восхищены: явно не ждали, что верх возьму я. Знаю, теперь мне не надо их опасаться. Я перешагнул в совершенно другой мир. Я пренебрег вернейшим шансом обрести семью, тем не менее мне хорошо. Я испускаю животный вопль – клич победы над врагом и признания поражения, понесенного от судьбы.

Володя отомщен, а я… я всего лишился.

Мои пальцы выпачканы Петиной кровью. Я хотел, я мечтал, чтобы Петя получил удар ножом в живот, и вот моя мечта осуществилась. Как же я теперь об этом сожалею! Я расталкиваю шакалов, уже видящих во мне нового предводителя стаи и готовых носить меня на руках.

В тот же вечер нас с Васей сажают в закрытую машину. Впереди новый этап наших невзгод: исправительная колония для малолетних правонарушителей в Новосибирске.

60. Энциклопедия

УРОВЕНЬ ОРГАНИЗАЦИИ: уровень организации есть у атома.

Уровень организации есть у молекулы.

Уровень организации есть у клетки.

Есть он у животного. Выше находится планета, Солнечная система, Галактика. Но все эти структуры взаимозависимы. Все организационные уровни взаимодействуют с остальными. Атом воздействует на молекулу. Молекула – на гормон. Гормон влияет на поведение животного, животное – на планету.

Нуждаясь в сахаре, клетка побуждает животное охотиться, чтобы у нее была пища. Охотясь для пропитания, человек пожелал расширить свою территорию и в конце концов сконструировал и запустил в космос ракеты.

И наоборот, при раке желудка у астронавта электроны со стенок его желудка оторвутся от клеточного ядра.

От увеличения масштаба к уменьшению, от атома до космоса и обратно.

При таком угле зрения смерть живого существа – это всего лишь трансформация энергии.

Эдмонд Уэллс,

Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том IV.

61. Великий Инка

Блуждающие души окружают Улисса Пападопулоса. Каждая лепечет ему на ухо:

– Позволь мне войти в тебя!

– Зачем тебе в меня входить, святой Рауль? – изумляется Пападопулос.

– Вот видишь, этому смертному проще расслышать голоса блуждающих душ, чем наши, – сетует Рауль.

Меня вдруг осеняет: вдруг некоторые из пророков, утверждавших, что они встречались с ангелами, на самом деле общались с блуждающими душами, выдававшими себя за ангелов?

– Пусти меня в тебя! – твердит призрак.

Греческий священник в недоумении. Он «видит» Рауля, но никак не возьмет в толк, почему тот вдруг заговорил другим голосом и повел подобные речи. Сомнение побуждает его к молитве. Но во время молитвы душа начинает покидать его тело. Опасность!

Я вмешиваюсь:

– Эй, призраки! Почему вы задержались на Земле?

Один из них отвлекается от своей жертвы, чтобы ответить:

– Нам нужно отомстить конкистадорам, нашим убийцам. Этот монах – один из их представителей, поэтому мы намерены в него вселиться, и, поверь, нас не изгонит из него ни один экзорцист.

– Эх, братцы! – восклицает Рауль. – Как вам не стыдно приставать к бедному человеку? Выбрали бы противников себе под стать!

Упрек не достигает цели.

– Приняться за ангелов? С какой стати? Мы предпочитаем бить в ваши слабые места. Вы называете их своими клиентами.

На беду, монах, молясь, начинает покидать тело. Блуждающие души образуют кольцо вокруг его черепа, из верхушки которого постепенно выплывает белое облачко его эктоплазмы.

– Нет! – кричу я. – Оставайся в теле! Хватит молиться!

Но монах меня не слышит, блуждающие души толпятся вокруг него, помогая поскорее выбраться из тела. Теперь беднягу Пападопулоса связывает с плотью тонкая серебряная нить, растягивающаяся на глазах. Он по наивности верит в свой мистический экстаз, хотя на самом деле губит себя.

Чтобы выиграть время, я пытаюсь установить диалог с неприятелем. Блуждающие души удивлены тем, что я испытываю к ним личный интерес. Согласившись отпустить Пападопулоса, они берутся растолковать нам природу своих страданий. На то они и неприкаянные души, чтобы мучиться. Они взахлеб описывают нам свою драму.

Пападопулос тем временем возвращается в свою плоть и лишается чувств.

Повесть о прежнем бытии этих призраков не может не растрогать. Вместе с ними я проживаю их жизни, проникаюсь судьбами, соприкасаюсь с их древней культурой. Вижу их мирную жизнь до вторжения приплывших с Востока завоевателей, картины Куско, предшествующие катастрофе, сцены солнечного культа и повседневной жизни их весьма развитой цивилизации. Инки становятся понятными мне, мое сочувствие сперва их смущает, потом умиротворяет.

– Можете нам помочь воспарить на небо? – спрашивает в конце концов один из воинов.

Я отвечаю, что не знаю, но при этом закрываю глаза и вдруг понимаю, что могу. Это одно из достоинств ангелов. Чтобы эти блуждающие души очутились в раю, достаточно позволить им войти в меня и проскользнуть вдоль моего позвоночника, чтобы потом выйти из верхушки моей черепной коробки.

Но призраки инков заявляют, что не уйдут, пока их правителю не будет возвращена голова. Обезглавленный призрак – Атауальпа, последний Великий инка, убитый в 1533 году конкистадором Франсиско Писарро. Но испанец, велев задушить своего врага, для того и обезглавил его, чтобы не пустить в рай, будучи наслышан о верованиях инков. Согласно им, реинкарнация становилась невозможной в случае появления перед богами не в целости и сохранности. Поэтому, желая повергнуть в ужас все население, Писарро спрятал отрубленную голову.

Один из инков рассказывает нам о некоем «сияющем пути» между телом и головой мученика – способе их воссоединения.

– Не этим ли мифом вдохновлялись перуанские революционеры из маоистского движения «Сендеро Луминосо», о котором много писали в девяностые годы?

– Им самым. Повстанцы вдохновлялись нами. В то время мы были на все готовы, лишь бы собрать воедино тело нашего царя.

Мы с Раулем беремся решить их проблему. Заглянув в секретные архивы Ватикана, мы находим царскую голову в раскопе в Кипаяне, где инка одержал последнюю победу над врагом. Мы предлагаем американским археологам забрать ее и присоединить к туловищу, хранящемуся в перуанском музее.

Как только тело Великого инки стало целым, его душа засияла.

Долго же он этого дожидался… Теперь он готов в меру своих возможностей оказывать нам ответную помощь. Ему объясняют, чего мы ищем: мы – ангелы, желающие выяснить, что находится выше, над ангелами.

Атауальпа размышляет.

Потом он говорит, что как император инков и Сын Солнца знает, естественно, космогонию своего народа. По его мнению, над ангелами располагается бог, только ему непонятно, как мы сможем это проверить.

Рауль говорит ему, что над ангелами раскинулась страна Семерок. Что говорит ему эта цифра?

На это император инков отвечает, что однажды, будучи блуждающей душой, он прогуливался по посольству Южной Кореи в Перу и встретил там необыкновенную девушку. У нее был вид всезнайки, и казалось, она пришла издалека. Мир ее прошлых жизней, насколько понял Атауальпа, расположен выше человеческого и ангельского миров. Он не удивился бы, если она, простая смертная, хранила в душе тайну страны Семерок. Ведь, как мы убедились на примере Пападопулоса, сыны света иногда любят использовать людей для сокрытия у них внутри своих тайн и сокровищ. Они зарывают их в глубинах людского бессознательного, служащего тайником.

– Кто она такая? – осведомляется Рауль.

Атауальпа изящно наклоняется к нам и еле слышно отвечает:

– Натали Ким, дочь посла Кореи в Перу.

После этих слов бывший монарх американских индейцев с решительным видом призывает к себе воинов. Готовится вылет в рай.

Инки по одному входят в нас через ноги, поднимаются по спине и снова появляются через верхушку черепа. Мы с Раулем гримасничаем от боли, потому что при проходе сквозь каждого из нас очередной блуждающей души мы чувствуем отголоски наших былых страданий.

Когда все они удаляются и мы остаемся одни, я спрашиваю:

– Ты знаешь эту Натали Ким? Кто она такая?

– Одна из моих клиенток, – задумчиво отвечает Рауль.

62. Венера, 8 лет

У меня бывают приступы сомнамбулизма. Я встаю среди ночи и гуляю по крыше. Терпеть не могу, когда от меня убегает мое тело. Можно подумать, что у Другого, сидящего в плену у меня внутри, время от времени появляется охота размяться.

При пробуждении меня мучает головная боль. Наверное, Другой гулял меньше, чем хотел, поэтому теперь поедает меня изнутри…

После первых выступлений в роли манекенщицы на меня посыпались предложения. Я иду нарасхват. Мама решает формальности с агентствами и ведет переговоры от моего имени.

В свои восемь лет я сама зарабатываю на жизнь. Вообще-то всем нам надо бы быть довольными и счастливыми, но нет, папа с мамой не перестают ссориться. Тема – «зелень малышки». Намекают, конечно, на меня, применяя незнакомые мне словечки. Мама твердит, что переговорщик – она, поэтому по справедливости ей, как агенту, положен кое-какой процент. Папа возражает, что «мы сделали этого ребенка вдвоем, разве нет?», и добавляет: «Она больше похожа на мою мать, чем на тебя».

Мне нравится, что родители спорят, кому из них принадлежит моя красота, словно это их собственность. Вот только мама кричит все громче. Она сообщает, что наняла частного детектива, чтобы он следил за папой и «нащелкал их голышом вместе с его цыпочкой».

Папа сказал маме:

– Ты же стареешь, моя бедняжка, мне пора подумать, кем тебя заменить.

Мама ответила папе, что любовник из него никакой. Это неправда. Я обожаю, когда он осыпает меня поцелуями и твердит о своей любви ко мне. Папа ответил, что бессильных мужчин не бывает, все дело в неуклюжих женщинах.

Мама отвесила ему пощечину.

Папа дал ей сдачи.

Мама сказала, что раз так, то она переезжает к матери. Потом схватила статуэтку и швырнула в него. После этого прозвучала их ритуальная формула: «Только не при малышке». Удалившись к себе в спальню, они вовсю разорались, потом стало тихо, слышались только мамины «да», «нет», «ой-ой-ой», снова «да-да» и «нет-нет», как будто она не могла ни на что решиться.

Никто не пришел поцеловать меня перед сном, рассказать сказку, чтобы убаюкать. Я долго плакала в одиночестве, а потом помолилась. Хочу, чтобы родители меньше ссорились и больше занимались мной.

63. Жак, 8 лет

– Эй, малявка! Хочешь подраться?

– Нет! – отвечаю я категорично.

– Ты нас боишься?

– Да.

– Сильно боишься?

– Сильно.

Вымогатели смущены моей реакцией. Мальчишки в таких случаях всегда отвечают, что не боятся, – так, от бравады. Не хотят терять лица. Мне на это плевать. Я не хочу изображать смельчака.

Главарь банды ждет, что я воинственно встречу его наглый взгляд, но я вместо этого изучаю синюю линию горизонта, игнорируя их существование.

Это Мартин научила меня не смотреть в глаза кусачим собакам, хулиганам и пьяницам, потому что они считают это провокацией. Зато в шахматах рекомендуется, наоборот, смотреть противнику на переносицу, точно между глаз. Это сбивает его с толку. «У него создается ощущение, что ты видишь его насквозь», – объясняет Мартин.

Да уж, чему только эта девочка меня не научила! В том числе уважению к противнику. По ее словам, только та победа настоящая, которая одержана в последний момент. «Слишком легкая победа – не в счет».

– Ты смеешься над нами? – спрашивает главарь вымогателей.

– Нет.

Еще один совет Мартин: чтобы выбить раздраженного из колеи, надо просто разговаривать с ним разумно.

Я иду себе своей дорогой. Хулиганы колеблются. Из шахмат я уяснил, что если нападающий колеблется, то он теряет время. Я пользуюсь этим, чтобы спокойно уйти от них как можно дальше.

Я мерно дышу, сердцебиение не ускорилось. Не чувствую ни малейшего впрыска адреналина. Я неплохо прохожу испытание, но знаю, что через несколько минут, осознав недавнюю опасность, непременно запаникую. Сердце заколотится, я задрожу от страха. Враг, правда, будет уже далеко и не сможет насладиться ужасом, который он мне внушил.

Странное дело, страх всегда охватывает меня с опозданием. В самый ответственный момент, что бы ни происходило, я сохраняю хладнокровие и кажусь спокойным, а вот спустя четверть часа у меня в голове происходит взрыв.

Чудеса!

Я рассказываю об этом Мартин. Она говорит, что такая реакция сложилась у меня, наверное, с младенчества. Когда я в самый первый раз подвергся нападению, то так перепугался, что мой мозг изобрел способ выживания. Мартин думает, что мое пристрастие к сочинению всяких историй тоже как-то связано с этим давним страхом. Писать для меня – способ мщения и разрядки. Сколько злоумышленников, чудищ, убийц я уже мысленно разрубил на куски своей ручкой?

Писать – спасение, вопрос выживания. Пока я буду писать, никаким злодеям меня не запугать. Очень надеюсь, что писательство откроет мне еще более манящие лазейки.

Я пишу еще кое-что специально для Мартин. Это история малодушного трусишки, встречающего женщину, которая открывает ему глаза на самого себя и берет его под защиту.

64. Игорь, 8 лет

Я ругал сиротский приют в Санкт-Петербурге – а зря, оказывается. Исправительная колония для малолеток в Новосибирске гораздо хуже. В приюте нас кормили мясными обрезками, но по крайней мере свежими. Здесь они гнилые. Торча здесь, я определенно обзавелся супериммунитетом.

В приюте постели были сыроватыми, а здесь они кишат клопами величиной с мой большой палец. Их даже мыши боятся. В приюте на каждом шагу воняло мочой, а здесь всюду смердит тухлятиной.

Не сосчитать, сколько раз я успел пожалеть, что решил поквитаться за Володю, а не уехать с полковником. Недавно я узнал, что бывший мой будущий папаша арестован. Он и вправду был педофилом. Ребята не соврали. Если уж и на военные награды больше нельзя полагаться, то…

В первый же день, стоило мне прикорнуть, у меня украли все вещи. Ночью в этом учреждении раздаются самые разные звуки. Иногда слышны крики, и тогда у меня так расходится воображение, что его не унять.

Ваня тоже здесь. Раз это он сунул мне кинжал, директор посчитал его сообщником преступления. В первый же день он умудрился здорово получить по физиономии. Такое ощущение, что он навлекает на себя побои. Я вмешался, чтобы его спасти. Он говорит, что навсегда это запомнит. Теперь Ваня мне как младший брат.

Здесь тоже приходится работать в мастерской. Сироты, правонарушители, заключенные – все это дешевая рабочая сила для промышленности. Я по-прежнему делаю игрушки для западных детей.

65. Про Натали Ким

Я испытал на Венере тактику «тепло-холодно»: чередую приятное – почести, связанные с ее работой манекенщицы, – и неприятное – родительские ссоры.

На Игоре я испробовал тактику бильярда: внушил его приятелям, чтобы подтолкнули его к схватке с Петром.

На Жаке я проверил тактику кнута и пряника: пугаю его хулиганскими бандами и вселяю ему желание нравиться Мартин. Так происходит их душевная закалка. Еще я учу их верить интуиции и мечтать. В моей работе есть место кошкам. Но при всем том я сознаю, что всего лишь подталкиваю события на их естественном пути. Прав Эдмонд, стадо движется само по себе. Я зажигаю свои шары и убеждаюсь, что результат не такой отрадный, как мне хотелось бы. На самом деле стадо больше топчется на месте, а если и движется, то чаще кружным путем.

Раулю забавно наблюдать мое огорчение.

– В сущности, им нельзя помочь. Можно только помешать им совершать самые отъявленные глупости.

Хорошо знаю, какой мой друг безнадежный пораженец, поэтому спешу сменить тему:

– Как там эта Натали Ким, о которой говорил Великий инка?

Рауль отвечает, что он навел о ней справки и что на самом деле в ней нет ничего особенного. И почему, собственно, она должна быть какой-то особенной? Что ни возьми – ее карму, наследственность, первый ее самостоятельный выбор, – все отвечает классической человеческой норме.

– То есть?

– То есть она делает одну глупость за другой.

И он сует мне ее яйцо – мол, полюбуйся.

Фамилия: Ким.

Имя: Натали.

Национальность: кореянка.

Волосы: черные.

Глаза: черные

Особая примета: смешливость.

Недостаток: наивность.

Достоинства: зрелость, смелость.

Лунообразное лицо, длинные темные пряди, черные миндалевидные глаза. Натали Ким – 12-летняя шалунья. Одевается по моде хиппи 70-х годов: сабо, индейские платья. Живет с родителями в столице Перу Лиме, дочь посла Южной Кореи.

Хорошие родители, доношена, балл при рождении – 564.

Я вздрагиваю:

– 564! 564 из 600! Да она почти чемпионка!

Рауль Разорбак не склонен торжествовать.

– Брось! Старая душа, только и всего. Знаешь, второгодники тоже иногда бывают успешными, но в конце концов все до одного тормозят перед финишной прямой.

– Прехорошенькая, богатенькая, умненькая, любящие родители… Да эта твоя Натали Ким – прямо «Роллс-Ройс» среди клиентов!

– Все равно я не питаю особых иллюзий.

Я снова изучаю это удивительное яйцо. К Натали Ким и ее двум старшим братьям в посольскую резиденцию приходят репетиторы. В Перу им скучно, нельзя свободно гулять, поэтому они придумывают втроем всевозможные игры. Сейчас Натали читает братьям книгу про гипноз с лаконичным названием «Гипноз для всех». Наклонившись над яйцом, я убеждаюсь, что она приготовилась испытать вычитанное в книге на пятнадцатилетнем Джеймсе.

Она просит брата зажмуриться, расслабиться и представить, что он – прямая доска. Джеймс закрывает глаза, силится сосредоточиться, хохочет.

– Ничего не выходит, – огорчается Натали.

– Давай сначала, обещаю больше не смеяться, – говорит Джеймс. Но Натали не переубедить.

– Здесь написано: тот, кто хоть разок засмеялся, не подвержен гипнозу.

– Подвержен, подвержен, давай попробуем, все получится.

– Извини, Джеймс. В книге сказано, что не больше 20 процентов людей могут подвергаться гипнозу. Ты к ним не принадлежишь. Нет у тебя этих способностей. Гипнотизируемый должен быть сильно мотивирован, потому что он все делает сам. Гипнотизер всего лишь информирует его, что он способен погрузиться в это состояние.

Добровольцем для следующей попытки вызывается 13-летний Вилли. Он сильно жмурится, полон рвения: он видел неудачу старшего брата и хочет доказать сестре, что он-то для гипноза годится. Можно подумать, что это почетное звание.

– Ты деревянный, как доска, – монотонно произносит Натали. – Все мышцы свело, ты не можешь шелохнуться.

Мальчик сжимает кулаки, веки, напрягается, застывает.

– Ты прямой, жесткий, сухой, как деревяшка.

Натали показывает Джеймсу знаками, чтобы он встал у брата за спиной.

– Ты – доска и, будучи доской, сейчас упадешь назад.

Вилли, прямой и негнущийся, как доска, валится навзничь. Джеймс подхватывает его за плечи, Натали – за ноги. Они кладут его головой на спинку одного стула, каблуками на спинку другого. Поддержки нет, тем не менее он не падает.

– Действует! – восхищенно восклицает Джеймс.

– В книге сказано, что тело становится настолько жестким, что на нем можно сидеть.

– Ты уверена? Разве нет опасности сломать ему позвоночник?

Девочка рискует усесться на неподвижного брата, тот не гнется. Она встает ему на живот. К ней присоединяется Джеймс. Брат и сестра рады удостовериться, что «Гипноз для всех» их не обманул.

– Человеческая мысль необыкновенно сильна! – ликует Натали. – Теперь поставим его прямо.

Они снова берут Вилли за руки и за ноги. Глаза у Вилли по-прежнему закрыты, тело негнущееся, как доска.

– Начинаю обратный отсчет. Когда прозвучит «ноль», ты его разбудишь, – командует Натали.

Три, два, один… ноль!

Вилли остается неподвижен, все его тело и веки совершенно не шевелятся. Игра уже не так забавна.

– Что-то я не пойму… – начинает беспокоиться Натали. – Он не просыпается.

– Вдруг он умер? Что мы скажем родителям? – пугается Джеймс.

Девочка в ужасе хватает книгу.

– «Если загипнотизированный не просыпается, то снова произведите обратный отсчет самым решительным тоном и при провозглашении ноля громко хлопните в ладоши».

Так они и поступают, а затем громко хлопают в ладоши, отчего их «загипнотизированный» брат открывает глаза.

Какое облегчение!

– Что ты чувствовал? – интересуется гипнотизерша.

– Ничего, я ничего не помню. Мне было, наверное, приятно. А что произошло?

Рауля Разарбака как будто гложут сомнения. А я думаю, что эта Натали Ким не такая, как все. Я внимательно изучаю ее прошлую историю. В прежней жизни кореянка была танцовщицей на Бали, там и утонула.

До этого у нее была череда творческих жизней: на Берегу Слоновой Кости она била в барабан, на Мальте писала миниатюры, на острове Пасхи вырезала фигурки из дерева. Когда я был человеком, мне не особенно верилось в перерождения. Меня удивляло, что все подряд мнят себя в прошлом военными вождями, землепроходцами, художниками, кинозвездами, куртизанками или священнослужителями. Короче говоря, героями из книжек по истории. Очень наивно, если знать, что до 1900 г. девяносто пять процентов человечества были заняты сельскохозяйственным трудом.

Выясняется, что в промежутке между двумя жизнями Натали Ким обычно проводит много времени в Чистилище.

– Почему ей требуется столько времени для следующей реинкарнации?

Рауль пробует объяснить:

– Есть нетерпеливые души, орудующие локтями в толпе почивших, чтобы как можно быстрее предстать перед судом. Другие, как ты сам убедился, не торопятся.

Да, помнится, в оранжевом мире мне попадались души-транзитницы, двигавшиеся к месту суда рассеянно, без всякой спешки.

– У некоторых на это уходят многие века. Другие едва успевают завершить очередное существование – и тут же обратно на ринг, чтобы сорвать в конце концов куш, вырваться из цикла перевоплощений. Прошлая жизнь Натали была, без сомнения, изнурительной. Вот она и решила перевести дух, прежде чем обрести новую телесную оболочку.

По словам Рауля, его Натали перевоплощалась уже сто тринадцать раз, но интересных жизней прожила всего восемь.

– Что значит «интересная» жизнь? А что происходит в «неинтересной»?

– В том-то и дело, что ничего особенного. Рождение, брак, дети, отвращение к скучной работе из разряда «не бей лежачего», смерть в своей постели в возрасте восьмидесяти лет. Никчемная, бессмысленная, бесплодная жизнь, лишенная трудностей, которые пришлось бы геройски преодолевать.

– Так ли уж бесполезны подобные жизни?

Рауль соглашается, что они небесполезны. По его мнению, такое безобидное, «беззубое» прозябание – отдых между двумя «важными» жизнями. Некоторые мученики, непонятые художники, борцы за безнадежное дело добираются до рая до того уставшими, что умоляют предоставить им реинкарнацию-отдых.

– У моей Натали было сто пять жизней, не требовавших особенных усилий, и восемь интересных, но при этом очень трудных.

Я соглашаюсь, что если собрать в одном музее все произведения, созданные ею за творческие жизни, то для их размещения потребовалось бы множество просторных залов.

– Почему тогда она все еще не освободилась от цикла перевоплощений?

– Конец уже совсем близко, – заверяет меня Рауль. – Но ее поведению всегда не хватало одухотворенности, поэтому ей никак не позволят обогнуть последний мыс.

– Какой ее недостаток?

– Нехватка любви. Душа моей Натали слишком чувствительна к рискам страсти. В кого бы она ни перевоплотилась, в мужчину или женщину, ее всегда гложут сомнения в партнерах. Она не отдается чувствам со всем самозабвением – и, кстати, чаще всего оказывается права. Но, не позволяя себе совершать эти «ошибки», она недобирает информации, пережитого – всего того, что приносит искренняя безоглядная любовь.

Теперь мне понятнее пессимизм друга: его клиентке мешает не глупость, а, наоборот, здравомыслие!

Мы продолжаем наблюдение за корейским посольством в Лиме. Молодежи приносят поесть. Старший брат любит лимонные пирожные, младший – шоколадный мусс, Натали – «плавучие острова».

66. Энциклопедия

РЕЦЕПТ «ПЛАВУЧЕГО ОСТРОВА». Начинаем с «океана», где будет плавать «остров». Он будет желтый и сладкий – таков английский крем.

Кипятим литр молока, разбиваем шесть яиц и отделяем желтки от белков. Откладываем белки. Взбиваем желтки с 60 г сахара, добавляем горячего молока. Готовим на слабом огне крем, все время поворачивая кастрюльку. Не доводим до кипения.

Делаем белый айсберг – собственно «остров». Для этого сильно взбиваем белки с 80 г сахара, добавляем щепотку соли.

Карамелизуем форму (60 г сахара). Залить в нее взбитые белки и выпекать 20 мин. на водяной бане. Охлаждаем «плавучий остров». Переливаем крем в полую посуду для размягчения «острова» перед запуском в «океан». Подать сильно охлажденным.

Эдмонд Уэллс,

Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том IV.

67. Старый друг

Рауль Разорбак по-прежнему думает, что эта Натали Ким – всего лишь одна клиентка среди многих. Но у него появляется мысль, как нам продвинуться в наших делах.

– Следуй за мной.

Вместе мы перелетаем на юго-восток. Там, на холме, собрались ангелы, сгрудившиеся вокруг какого-то оратора, как поклонники вокруг любимого исполнителя. Тот выразительно жестикулирует. Я сразу его узнаю: Фредди Мейер!

Старый слепой раввин ни капли не изменился. Низенький, полный, лысый, очки в толстой черной оправе на бесформенном носу; здесь, правда, слепота ему не помеха. В мире духов слепой ангел так же зряч, как все остальные.

Рауль толкает меня локтем, но я и без этого все вспомнил. У Фредди любое исследование и открытие становится возвышенным. Он был самым строгим, самым вдохновенным, сильнее всех стремился к совершенству среди героев эпохи танатонавтики. Это ему пришла мысль сплести серебряные нити для большей надежности групповых полетов. Он разработал первые стратегии эктоплазменных войн. Нет ничего более захватывающего, чем снова отправиться вместе с ним на поиски приключений!

Мы присоединяемся к небольшой толпе слушателей и прислушиваемся к оратору. Он рассказывает… анекдот.

– Сорвавшийся в пропасть альпинист в последний момент успевает уцепиться за деревце. «На помощь, на помощь! Есть тут кто-нибудь? Спасите!» – в отчаянии кричит он. Появляется ангел. «Я твой ангел-хранитель, – обращается он к альпинисту. – Доверься мне, я тебя спасу». Немного подумав, альпинист отвечает: «Неужели больше никого нет?»

Ангелы прыскают, я тоже. Ангельский юмор, он такой. Придется привыкать.

Я в восторге от встречи со старым соратником. Кто говорил, что в раю скучно? Фредди – наше спасение. Я делаю ему чуть заметный знак, он бросается к нам:

– Мишель! Рауль!

Мы обнимаемся.

В моей памяти оживают наши общие воспоминания: первые встречи, поделки, первые стартовые кресла, экспедиции в рай, первые экзоплазменные войны с хашишинами.

– Сейчас я вам представлю новых друзей! – провозглашает Фредди.

Нас окружают лучащиеся существа. Я узнаю знакомые лица: Гручо Маркс, Оскар Уайльд, Вольфганг Амадей Моцарт, Бастер Китон, Аристофан, Рабле…

– Нас прозвали Райской комической труппой. Только здесь я узнал, какой шутник Моцарт. Он позволяет себе любые вольности. Не то что зануда Бетховен.

– Как насчет твоих клиентов? – спрашиваю я.

Фредди пожимает плечами. Он утратил веру в свою ангельскую работу и перестал заниматься вверенными ему душами. Слишком многие клиенты его разочаровали. Хватит с него людей. Спасать их? В это он больше не верит. Подобно Раулю, он убежден, что побуждать людей к развитию – непосильная задача даже для самых одаренных ангелов.

Аристофан говорит, что у него набралось уже 6527 клиентов и ровно столько же неудач. Бастер Китон жалуется, что ему достаются одни лапландцы, удрученные отсутствием солнечного света. Оскар Уайльд подхватывает: это еще что, полюбовались бы они на его индусов, чьи свекрови поджигают сари своих невесток, чтобы получить страховку. Гручо Маркс с горем пополам справляется с красными кхмерами, выясняющими отношения в джунглях. Рабле воздевает руки к небесам и рассказывает о своих сорванцах из бидонвилей Сан-Пауло, с утра до вечера нюхающих клей и с трудом доживающих до 14 лет.

Выходит, комикам достаются самые драматические судьбы.

– Это невыносимо. Большинство из нас признает свое поражение. Людям не помочь.

Я воспроизвожу довод Эдмонда Уэллса:

– Но ведь само наше присутствие здесь доказывает возможность вырваться из цикла реинкарнаций. Раз получилось у нас, значит, другие тоже на это способны.

– Может быть, у людей все устроено так же, как у их предшественников-сперматозоидов, – размышляет вслух Рауль. – В яйцеклетку попадает всего один из тридцати миллионов. Лично мне не хватит терпения проверить тридцать миллионов душ в ожидании разрешения пройти, наконец, в Изумрудные врата.

Вижу, для моего друга большое облегчение оказаться не единственным, кто готов отречься. Фредди Мейер – его единомышленник. Тому тоже надоело возиться с душами в надежде на вознесение, проще махнуть на них рукой. Он изжил былое честолюбие и теперь готов провести остаток существования, забыв о мире смертных и весело хохоча. Фредди утратил всякую надежду на человечество и верит только в юмор.

Что стряслось, чтобы веселого эльзасского раввина постигло такое разочарование?

– Холокост, – тихо объясняет он. – Геноцид евреев во Вторую мировую войну.

Он опускает голову, как унылый побежденный.

– Отсюда лучше видно. Все становится понятно. Доступна любая информация. Теперь я знаю обо всем произошедшем, и это хуже всего того, что я мог прочесть на Земле. Это даже не ужас, а гораздо хуже.

– Я…

– Нет, ты не знаешь. Очереди перед газовыми камерами, дети, вырванные их рук матерей и убитые о стены печей, медицинские опыты на живых людях… Надо очутиться здесь, чтобы все увидеть и почувствовать. Меня не покидают все эти картины.

Я предлагаю объяснение:

– Может быть, как раз потому, что ангелам наскучила их работа, как теперь тебе, и произошли все эти зверства?

Но Фредди меня не слушает. Схватив меня за плечо, он заходится от смеха.

– Не желаю больше этого знать. Хочу только смеяться, смеяться, смеяться… Пьянеть от хохота и от шуток до конца времен. Будем же смеяться, друзья мои! Смеяться и забывать.

Как он изменился, дорогой мой Фредди! Неужели даже юмор бывает навязчивым? Он хлопает в ладоши.

– Здесь становится грустно. Срочно нужен хороший анекдот. АНЕКДОТ! – требует бывший раввин-танатонавт.

После таких воспоминаний как-то не до юмора, тем не менее Оскар Уайльд старается рассеять мрачное настроение, созданное словами Фредди:

– Иисус путешествует со своей матерью. В родном селении они видят, как жители намереваются забросать камнями женщину, изменившую мужу. Иисус вмешивается и говорит: «Пусть тот, кто ни разу не грешил, первым бросит в нее камень». Ропот в толпе, все роняют камни. Иисус уже собирается освободить женщину под аплодисменты толпы, как вдруг огромный камень, просвистев в воздухе, убивает несчастную. Иисус оборачивается. «Тебе не кажется, мама, – говорит он, – что иногда ты перегибаешь палку?»

Звучат натужные смешки.

– Наше счастье, что Иисус нас не слышит, – говорит как обычно невозмутимый Бастер Китон. – Он не любит, когда шутят с его матушкой…

– Есть еще анекдот про человека, который все время жалуется, что никак не выиграет в лотерею. Прилетает его ангел-хранитель и говорит: «Слушай, я хочу, чтобы ты выиграл, но для этого ты должен хотя бы купить билет!»

Этот анекдот все знают, тем не менее хихикают.

Мы с Раулем не участвуем во всеобщем веселье, считая его немного искусственным.

И тут появляется Мэрилин Монро. Фредди раскрывает ей объятия. Став ангелом, она не утратила былого изящества, той магии, что сделала Норму Джин Бейкер легендой. По-моему, несправедливо, что звезды, умершие во цвете лет, здесь по-прежнему хороши, тогда как те, кто ушел в глубокой старости, вроде Луизы Брукс или Греты Гарбо, навечно отмечены следами прожитых лет.

– Представлять вам эту прелестницу излишне, – говорит задорный раввин.

Он гладит ее по ягодицам. Не знай я, что здесь невозможна какая-либо сексуальность, заподозрил бы, что они состоят в интимной связи. Они смеха ради подражают любовным ласкам, хотя пальцы каждого встречают одну пустоту. Удивительно, что такая красотка находит в этом лысом толстяке? Ответ не заставляет себя ждать: юмор! Мэрилин дарит Фредди свою красоту, он в ответ одаривает ее смехом.

– Вразумите его, мисс Монро! – просит Рауль.

– Простите, для меня ужас холокоста – такая же травма. Если хотите знать, прежде чем выйти замуж за Артура Миллера, я приняла иудаизм.

Мне хочется выяснить истинные обстоятельства ее смерти, но момент не очень подходящий.

– Сначала, – объясняет Мэрилин, – Фредди посещал бывшие концлагеря, чтобы помочь еще блуждавшим там по-прежнему душам подняться в рай. Но потом он бросил это занятие. Не смог всего этого вынести. Очень многие пережили слишком страшные страдания из-за безразличия неба и народов. Биологический вид, способный совершать такие преступления, недостоин спасения. Я очень хорошо его понимаю и тоже больше не хочу что-либо делать для людей, – заканчивает она с плохо сдерживаемой яростью.

– Чем отчаиваться, не лучше ли попытаться понять? – предлагает Рауль.

– Что ж, тогда ответь на вопрос: почему такие преступления совершались безнаказанно? Почему, я тебя спрашиваю? Почему? ПОЧЕМУ? – кричит Фредди.

Рауль сбит с толку, но быстро берет себя в руки:

– Потому что система здесь, наверху, сложнее, чем кажется. Наш долг – выяснить, кто принимает решения выше нашего ангельского мира. Пока мы не настроим космические часы, весь этот сложнейший механизм, холокост останется загадкой. Более того, сохранится риск его повторения. Вместо того чтобы окукливаться в своем горе, ты бы лучше помог нам проникнуть в тайны мира Семерок, чтобы помешать новым гекатомбам.

Но раввин Мейер упрямится:

– Человечество не способно развиваться. Оно обречено на самоистребление. Между людьми нет взаимной любви. Нет желания добра друг другу. Повсюду возрождается фанатизм, национализм, консерватизм, экстремизм. Ничего не меняется и никогда не изменится. Более чем когда-либо торжествует нетерпимость.

Наступает моя очередь заступиться за смертных:

– Человечество движется вперед на ощупь. Три шага вперед, два назад. Какой-никакой, а прогресс. Сейчас оно у отметки 333, а скоро достигнет, по-моему, 334. Нельзя это обесценивать. Если мы, ангелы, отвернемся от людей, кто же их спасет?

Фредди отворачивается, как будто устав от наших приставаний.

– Предоставим смертных их судьбе. Пусть опустятся на самое дно, вдруг после этого в них оживет инстинкт выживания и они вынырнут?

И он снова кричит своим друзьям:

– Будем смеяться, предоставив человечество его участи!

68. Энциклопедия

ВАНУАТУ. Архипелаг Вануату открыли в начале XVII века в неведомых прежде водах Тихого океана португальцы. Островитян там всего несколько десятков тысяч человек, подчиняющихся особым правилам жизни.

Например, у них отсутствует понятие о навязывании большинством своей позиции меньшинству. В случае несогласия между собой островитяне спорят до тех пор, пока не достигнут единодушия. Любая дискуссия требует времени. Некоторые упрямятся и стоят на своем. Поэтому население Вануату тратит треть дневного времени на многословие, убеждая друг друга в обоснованности той или иной точки зрения. Когда встает территориальный вопрос, спор может затягиваться на годы, а то и на столетия, пока не будет достигнут консенсус. Из-за этого дело стоит на месте.

Зато когда в конце концов, по прошествии двухсот-трехсот лет, все со всеми договорятся, проблема будет по-настоящему решена. Ни у кого не останется горького осадка, потому что побежденных не будет.

На Вануату клановая цивилизация, каждый клан занят своим ремеслом. Один специализируется в рыбной ловле, другой в земледелии, третий в гончарном деле и т. д. Кланы ведут между собой обмен. Рыбаки, например, в обмен на доступ к источнику воды в лесу предоставляют доступ к морю.

Ввиду узкой специализации кланов есть правило: если в клане земледельцев рождается ребенок с даром гончара, то его усыновляет семья соответствующего клана, чтобы дать расцвести таланту. То же самое произойдет с ребенком гончаров, которого потянет в море.

Западных первооткрывателей поразили эти традиции, потому что сначала они решили, что жители Вануату воруют друг у друга детей. На самом деле происходит именно обмен ради оптимального проявления каждой индивидуальности.

При возникновении частного конфликта жители Вануату прибегают к сложной системе альянсов. Если мужчина из клана А изнасилует девушку из клана В, то два клана не начнут открытую войну. Они обратятся к своему «военному представителю», то есть к другому клану, с которым связаны клятвой: клан А – к клану С, клан В – к клану D. При такой системе посредников в бой вступают мало мотивированные люди, не чувствующие себя оскорбленными. При появлении первой крови драка прекращается: драчуны считают, что их долг перед союзниками исполнен. Поэтому войны на Вануату ведутся без ненависти и остервенения, которые обычно неминуемо вскипают при оскорблении гордыни.

Эдмонд Уэллс,

Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том IV.

69. Жак, 14 лет

Школа – моя тюрьма. Туалет – убежище. Оказавшись там, я всякий раз в этом убеждаюсь. Мои школьные оценки немного улучшились, но подводит память, а без нее никуда.

Мартин ушла из лицея. Цирк, где работали ее родители, переехал. Ее отец, его зовут Сибелиус, – гипнотизер. Кажется, я видел его как-то раз по телевизору. После выступлений в районе Перпиньяна артисты улетают в Перу. Перед расставанием Мартин повторила мне несколько раз:

– Укрепляй свои сильные места, а не борись со слабыми.

Мне кажется, что Мартин увезла с собой много моей силы. Наша учительница французского в этом году – мадемуазель Ван Лисбет, молодая женщина с длинными рыжими волосами, в тесной блузке. Все мы под впечатлением от этой шикарной особы. Чтобы лучше с нами познакомиться, она задала сочинить рассказ на тему «мой выбор».

В классе ропот. Действующая школьная система не приучает к самостоятельности. Ученики ворчат. Некоторые ноют:

– Мы этого не умеем, мадемуазель. Надо назначить тему.

– А вы попробуйте. Посмотрим, какой будет результат.

Раньше преподаватели не ослабляли нам уздечку. Мне эта новая свобода в самый раз. Я увлеченно сочиняю рассказ под названием «Недопапа». Моя придумка – что на очередном конклаве место среди papabili занимает компьютер. Нет лучше представителя христианства, чем компьютер: он не допустит компромиссов с экономическими и политическими кругами. Конец преувеличенным личным амбициям. Кардиналы придают великим принципам христианства вид компьютерной программы и загружают ее в робота человеческого облика по прозвищу «Пий 3,14». Его избрание не имеет минусов. Одного Пия 3,14 можно выбрать пожизненно, не боясь, что в конце концов его настигнет старческий маразм. Если в него выстрелит какой-нибудь псих, программу можно будет починить. К тому же Пий 3,14 не зациклен на конкретном периоде человеческой истории, может набираться сведений по мере эволюции общества и принимать их в расчет. Робот сам постоянно совершенствуется, подстраиваясь к новым нравам. Таким образом, благодаря современным технологиям христианство превращается в религию, всегда идущую в ногу со своими поборниками.

Пий 3,14 снабжен, естественно, искусственным интеллектом, создающим собственную логику на основании верно понятого Христова учения вкупе с его собственными наблюдениями за земным миром и с соответствующими умозаключениями.

В конце моего рассказа Пий 3,14, компьютерный папа, начинает мнить себя истинным Богом, в чем и заключается, по-моему, настоящая миссия римского папы. Проблема в том, что он приходит к выводу, что Бог тоже небезупречен, поэтому лучше бы и его заменить компьютером… На этом мое сочинение обрывается.

На следующей неделе мадемуазель Ван Лисбет раздает нам наши работы, начиная с заслуживших наивысшую оценку. Меня она просит остаться после урока.

– Ты написал нечто поразительное! – говорит она. – Ну и воображение! Телевизора небось насмотрелся?

– Скорее, начитался книг.

– Каких, интересно знать?

Я перечисляю:

– Кафка, Эдгар По, Толкин, Льюис Кэрролл, Джонатан Свифт, Стивен Кинг…

– Почему ты ограничиваешься фантастикой, где же классика?

Она наклоняется, шарит на книжной полке и протягивает мне «Саламбо» Гюстава Флобера.

– Прочти это. И еще вопрос: какие у тебя обычно отметки по французскому?

– Между 6 и 9 из 20, мадемуазель, но чаще 6…

Она отдает мне мой рассказ, и я вижу жирную красную отметку 19 и заметку на полях: «Много оригинальных идей. Прочла с огромным удовольствием».

Мадемуазель Ван Лисбет полюбила беседовать со мной после уроков. Мы обсуждаем историю мировой литературы. Она открывает мне новые горизонты, чего стоят только расследования судьи Ти пера Ван Нулика или Махабхарата. Однажды она предлагает подбросить меня домой на своей машине. Мне странно, что она едет не тем путем, но я не смею ничего сказать. В пустом переулке она глушит мотор и пристально смотрит мне в глаза. Я продолжаю молчать, даже когда ее рука сползает с руля и ложится на мою.

– Ты далеко пойдешь в литературе, – говорит она.

Потом ее пальцы расстегивают на мне рубашку.

– Я люблю быть первой. Я ведь первая, да?

– Я… то есть… смотря в чем… то есть… – лепечу я.

Ее рука с головокружительной медлительностью продолжает исследование.

– Ты уже читал эротические тексты Жана де Лафонтена?

– Ммм… Нет… А стоит?

Вместо ответа ее рука добирается до весьма чувствительных местечек. Я ей не мешаю, завороженный как ее инициативой, так и необычностью всей ситуации. Ее правая рука, как юркий зверек, освобождает от пут меня, а левая извлекает ее саму из тюрьмы колготок, тряпок и пуговиц.

Следует безумная паника, страх, переходящий в ужас, постепенно нарастающая уверенность и в финале – живой интерес к текстам Жана де Лафонтена, продержавшийся, впрочем, недолго.

70. Игорь, 14 лет

Я начал пить. Чем больше пью, тем сильнее ненавижу Запад. Рано или поздно между нами и богатыми странами Запада разразится война. Мне не терпится ее увидеть. Всякий раз, когда надо мной издеваются, когда я давлю клопа, когда на меня налагают новые ограничения, я говорю себе, что во всем этом виноваты Франция, Англия и США.

Подобрал газету и прочел в ней статейку про девушку по имени Венера Шеридан, мою ровесницу – американскую топ-модель и миллионершу. Думаю, когда мы захватим эти разлагающиеся страны, я ей покажу, на что способен крепкий работящий славянин, не чета гнилью, которое наверняка кишит там вокруг нее.

Ночью я смотрю в окно на звезды. Среди них точно есть планета Венера. Я мечтаю, как буду заниматься любовью с моей американской звездой. Точно знаю, что встречу ее настоящую. И уж тогда…

71. Венера, 14 лет

«С днем рождения, Венера!»

В гостиной не протолкнуться от прихлебателей, подружек моей матери. Даже не подумаю выйти из своей комнаты! Вчера у меня началась первая менструация. Мать, желая сделать мне приятно, сказала, что я стала, наконец, «настоящей женщиной» и смогу теперь «познать мужскую любовь».

Ненавижу свое тело! Запираюсь на несколько дней у себя, отказываюсь всех видеть и стараюсь успокоиться.

Но соблазн юпитеров перевешивает. Я убеждаю себя, что жизнь продолжается.

Прощайте, детские одежки. Теперь я девушка, новоявленная звезда, на меня высокий спрос. Я снимаюсь в рекламном ролике газировки. По сюжету я должна отнять у молодого красавчика банку и соблазнительно выдуть ее у него на глазах.

Дома вечером обычные крики. Теперь родители открыто друг друга не выносят. Это война не на жизнь, а на смерть.

До меня дошло, наконец, что «зелень» – это деньги и что чем больше я зарабатываю, тем сильнее ссорятся мои родители. Это притом, что все эти доллары не мамины и папины, а только мои.

Надеюсь, они их не прикарманят, а положат на сберегательный счет, который приумножится к моему совершеннолетию.

Я уже знаю, как потрачу мое богатство. Накуплю украшений, сделаю новые пластические операции (мне пойдет, например, ямочка на подбородке, у Амброзио на такие штучки талант).

Но пока что мне нужны ушные затычки. Осточертели ежевечерние вопли! Каждый вечер я слышу, как мама с папой кричат: «Если бы не малышка, меня бы давно уже здесь не было!»

До чего же мне опротивели эти их глупости!

Однажды утром меня осеняет, как привлечь их внимание. Перестать есть!

Я испытываю этот прием за ужином: отвергаю все блюда. Их реакция превосходит все мои ожидания. Со мной разговаривают. Именно со мной, причем оба сразу. Давненько такого не бывало. «Ты должна поесть», – убеждают меня родители. «Чем меньше манекенщицы едят, тем лучше», – отвечаю я. Мама не согласна. Папа обвиняет маму в том, что это она внушила мне все эти идиотские мысли. Они снова готовы поссориться, но я смотрю на них, и что-то удерживает их от ссоры. Они снова принимаются уговаривать меня хоть что-нибудь скушать.

Я соглашаюсь, но в последующие дни усиливаю напряжение, неуклонно сокращая порции.

Я довольна. Я нащупала способ управления родителями. Когда я объявляю голодовку, они прекращают ссориться, а главное, начинают мной интересоваться.

Теперь они у меня на коротком поводке!

Трудно, конечно, лишать себя этой небольшой радости – еды, но игра стоит свеч. К тому же чем меньше ешь, тем меньше хочется. Мне от этого одна польза: фигура приходит в норму, только с такой фигурой топ-модель может добиться успеха. Я превращаюсь в ниточку, прямо-таки в былинку. Супер! Вот он, способ воздействовать на свою фигуру, не прибегая к хирургии.

Еще один плюс: перестала есть – пропали месячные. Двойное достижение. Жаль, что раньше не придумала этот простенький метод влияния на собственную фигура и заодно на родителей!

У них проснулся интерес ко мне. Только бы они больше не ссорились!

72. Старые богомольцы

Я сижу на берегу озера Зачатий под широкой кроной сосны. Повернув кисти ладонями кверху, вижу три свои сферы, медленно вращающиеся у меня перед глазами. Мои души отбрасывают разноцветные блики. Разглядывая их под разными углами, я подвожу итоги четырнадцати лет их жизни. Жак плохо учится, зато пишет рассказы. Особенно ему удалось сочинение про римского папу. Я шлю ему сны с еще более оригинальными сюжетами.

Венера девушка недалекая, зато уже сама зарабатывает, позируя на подиуме. Ей хочется, чтобы родители перестали ссориться… Что ж, подтолкну их к разводу.

Игоря держат в исправительной колонии, зато он с легкостью заводит друзей и уже совсем взрослый для своего возраста. Прибегну-ка я к «эффекту бильярда» – подействую на его окружение, чтобы его выпустили. Пора Игорю повстречать других людей.

Передо мной возникает Эдмонд Уэллс.

– Как дела у твоих клиентов?

Я демонстрирую ему свой выводок, гордый тем, что они пока не нажили серьезных проблем.

– Я должен кое-чему тебя научить, – говорит мой наставник. – Тебе не случайно поручены эти трое. Они показывают тебе твою собственную натуру, открывают тебе твою собственную душу. Каждый – одна ее грань, требующая совершенствования. Сумма личностей троих клиентов составляет личность ангела: Игорь + Жак + Венера = Мишель. Ты и есть эта троица.

Вот оно что! Нянча три свои яйца, я подвергаюсь своеобразному психоанализу… Эдмонд Уэллс, привычный, вероятно, к тому, как реагируют на эту новость ангелы, берет меня за руку:

– Ты не заметил, что у тебя много общего с твоими клиентами? Подобно Жаку, ты хотел писать. Подобно Игорю – посуроветь. Подобно Венере – нравиться.

– Выходит, Жак – это мое воображение, Игорь – моя отвага, Венера – мой соблазн…

– А еще Жак – это твоя трусость, Игорь – твоя жестокость, Венера – твой нарциссизм. Вместе они – это твое искупление и осознание того, кто ты такой на самом деле.

Раз так, то, влияя на них, я косвенно влияю на себя самого… И снова у меня ощущение, что я только наполовину понимаю правила игры, настолько они сложны.

Удаляется Эдмонд Уэллс, приближается Рауль Разорбак:

– Ну что, теперь усек? Не знаю, кто дергает за ниточки там, наверху, только это любители извращенных удовольствий! Эти Семерки – или боги – развлекаются за наш счет. Тычут нам в нос разные грани нас самих и смотрят, что будет.

– Хочешь сказать, что Семерки следят за ангелами подобно тому, как ангелы следят за смертными?

Мой друг утвердительно кивает.

– Все плотно подогнано, одно вставлено в другое, как у матрешек. Контролера контролируют, за наблюдателем наблюдают.

– Тогда не исключено, что за Семерками наблюдают Восьмерки, и так далее.

– Ладно тебе, это уже какая-то фантастика! – отмахивается Рауль. – Давай пока что ограничимся теми, кто нами манипулирует, – Семерками!

Это слово Рауль произносит с вызовом. Для него они теперь враги. Я его знаю, он не выносит, когда его принуждают делать что-то против его воли. Он гордец, его идеал – свобода!

Рауль разглядывает мои яйца.

– Ты регулярно исполняешь все их желания?

– Да.

Он хмыкает:

– Я тоже сначала играл в ангелочка – уступчивого папашу. Результат налицо: чем больше стараешься им угодить, тем больше они капризничают.

– Что поделать, у нас нет выбора, приходится им помогать, разве не так?

– Ошибаешься! – возражает Рауль. – Мы можем посылать им «испытания». Эдмонд наверняка рассказывал тебе про кнут и пряник. После нескольких неудач я отбросил церемонии и стал их пинать, чтобы лучше шевелились. Поверь, это совсем другое дело! Они же как дети, наподдать им – милое дело!

– Что на практике значит «наподдать»?

– Ясное дело, я исполняю их желания, но при этом принуждаю их преодолевать трудности или, по крайней мере, задаваться вопросами. Мой тебе совет: не стесняйся создавать им кризисные ситуации, заставлять их проверять свои возможности. Эдмонд Уэллс описывает этот метод в своей «Энциклопедии». У него это называется КС – кризис сомнения.

– Какую же методику он рекомендует?

– Вместо того чтобы оберегать клиентов, подвергай их опасности. Не оттаскивай их от пропасти, а сталкивай вниз – так они научатся лучше оценивать пределы своих возможностей и поверят в себя. Уверяю тебя, я своих клиентов не щажу, и это в конечном счете идет им на пользу. Они лучше учатся жизни. Их желания становятся более обдуманными: выжить, выздороветь… Все великие души страдали, все преодолевали трудные испытания. Так создавалась их легенда…

У меня все равно остаются сомнения.

– Вряд ли у меня получится быть таким суровым с моими клиентами. Слишком я к ним привязался.

Рауль недовольно округляет глаза:

– Давай дальше сдувай с них пылинки! Посмотрим в итоге, чьи подопечные получат лучшие кармические баллы – твои или мои.

– Спорим?

– Давай, если хочешь. Каждый следует своему способу ангельского контроля. В конце проверим, кто выиграл!

Я спрашиваю, как дела у его Натали. Он подманивает свои яйца, и мы всматриваемся в его души – рыбки, мельтешащие в своих сферических аквариумах.

– Ты понял, почему Великий инка посоветовал считать ее ключом к разгадке Семерок?

– Если бы!.. – вздыхает он. – С тех пор только и делаю, что за ней наблюдаю. Натали, Натали, Натали… Девчонка, скучающая в посольстве в Южной Америке.

– Что было с твоей Натали до того, как она стала проживать человеческие жизни?

– На стадии животного она была жемчужной устрицей. Ее не подобрали, и она умерла от старости в обнимку со своей жемчужиной.

Я кручусь вокруг шара.

– Давай еще раз просмотрим ее прошлые жизни. Наверняка в них есть что-то, что мы проглядели. Не верю, что ясновидящий инка мог ошибиться.

Мы запускаем фильм со всеми прежними кармами девочки. Внезапно я вздрагиваю. Даты! Между датами смертей и рождений огромные разрывы, только мы ошиблись: она не проводила эти периоды в Чистилище.

– Ты прав, не проводила, – соглашается Рауль. – Не на Земле и не в раю. Где же тогда? Еще одна скрытая от нас деталь космического механизма. Кроме Земли и рая, есть еще какое-то место, куда отправляются души…

– Особенное местечко для сверходаренных, вроде Натали Ким? Думаешь, это может быть мир Семерок?

– Почему нет? Это знает только она.

73. Энциклопедия

КУЛЬТ ЖЕНЩИНЫ. В основе большинства цивилизаций находится культ богини-матери. Их ритуалы опирались на три главных события в женской жизни: 1) месячные, 2) деторождение, 3) смерть. Позднее мужчины пытались подражать этим первобытным религиям. Жрецы наряжались в длинные женские одеяния.

Сибирские шаманы до сих пор одеваются в женщин при обряде посвящения; во всех культах имеется основательница, богиня-мать.

Для пропаганды католической веры среди язычников первые христиане уповали на Деву Марию, новую богиню-девственницу.

Только в Средние века христианство решилось разорвать связь с древними женскими культами. Во Франции начались преследования поклонявшихся «черным девам», повсюду поволокли на костры «колдуний» (в гораздо большем количестве, чем «колдунов»).

Мужчины всячески стремились изгнать женщин из области мистики. Не осталось не только женского культа, но и священослужительниц. Теперь верующие крестятся во имя Отца, Сына и Святого Духа.

Эдмонд Уэллс,

Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том IV.

74. Жак, 16 лет

В этом году мадемуазель Ван Лизбет перевели в другую школу, далеко от Перпиньяна. Я чувствую такое же уныние, как после отъезда Мартин. Почему женщины покидают меня именно тогда, когда я к ним сильно привязываюсь?

Перед расставанием мадемуазель Ван Лизбет, как и Мартин, дает мне совет: «Ищи свое место. Найдешь – исчезнет необходимость бороться». И сует мне для обдумывания страничку с машинописным текстом.

Оставшись один, я внимательно изучаю свое наследство. Это выдержка из второго тома «Энциклопедии Относительного и Абсолютного Знания» Эдмонда Уэллса. Речь в ней идет об эксперименте с крысами, проведенном в 1989 г. в городе Нанси:

«Крысы – отменные пловцы. С целью исследовать эту их способность ученые из лаборатории изучения поведения Университета Нанси установили клетку с единственной дверцей. Дверца вела в тоннель, проложенный на дне бассейна с водой. Вынырнуть на поверхность было нельзя, крысам приходилось нырять, пересекать бассейн и получать еду из кормушки на другом конце бассейна. Сначала плыть туда пытались все крысы. Но постепенно они распределили роли. Из шести крыс в клетке две оказались эксплуатируемыми пловцами, две – не плавающими эксплуататорами, одна – автономным пловцом и одна – не умеющим плавать «козлом отпущения».

Эксплуатируемые ныряют в поисках пищи, а когда возвращаются, эксплуататоры подвергают их побоям, заставляя отдать принесенное. Эксплуатируемые подъедают оставшееся после насыщения своего начальства.

Автономному пловцу хватает сил, чтобы вернуться с пищей и не отдать ее эксплуататорам. Что до «козла отпущения», то ему не под силу ни плавать, ни запугивать эксплуатируемых, остается подбирать кусочки, падающие при драках.

«Козла отпущения» шпыняют все крысы, все эксплуататоры третируют эксплуатируемых, так каждому напоминают о его роли. Но самое волнующее, если поместить всех эксплуататоров в одну клетку, то они будут драться всю ночь, и к утру у них выявится все то же распределение ролей: два начальника, двое подчиненных, один независимый, один страдалец.

То же самое распределение ролей происходило при поселении вместе шестерых эксплуатируемых, шестерых автономных агентов, шести «козлов отпущения».

Эксперимент воспроизвели, посадив в одну клетку сразу двести крыс. Драки не прекращались всю ночь. Наутро выявился класс сверх эксплуататоров, создавших несколько страт подданных, чтобы наслаждаться властью, как можно меньше утруждаясь самим. Им даже не нужно было терроризировать эксплуатируемых, за них это делали другие. Еще один сюрприз: другой конец шкалы, «козлы отпущения» страдали еще сильнее. Как бы для устрашения остальных соплеменники разодрали на части трех из них и развесили ошметки трупов на прутьях клетки.

Ученые Нанси продолжили эксперимент и стали изучать мозг подопытных крыс. Уровень стресса оказался наивысшим не у страдальцев и даже не у подчиненных, а у начальства! Вот что значит постоянный страх утраты привилегированного статуса и принуждения к каждодневному труду – плаванию ради пропитания».

Я читаю и перечитываю статью, чтобы усвоить все ее смыслы. Почему мадемуазель Ван Лизбет захотелось, чтобы я прочел именно это? Без сомнения, чтобы помочь мне «найти свое место», выражаясь ее же словами. У людей, собирающихся группами больше двух, тоже выявляются эксплуататоры и эксплуатируемые. Так, бунтовщики с «Баунти», сначала бывшие идеалистами, в конце концов перебили друг друга. Этим объясняется неудача коммунизма и христианства, а также неизбежный провал любого политического движения – хоть воинственного, хоть утопического, хоть духовного.

То, что описывает этот Эдмонд Уэллс, называется проклятием коллективной жизни. Какими бы ни были первоначальные побуждения, кто-нибудь непременно попытается вскарабкаться на голову другим. Если эксплуататоры откажутся исполнять свою роль, эксплуатируемые их к этому принудят! Рабочим подавай хозяев, ученикам – гуру, гражданам – президентов. До такой степени люди страшатся свободы, так боятся думать самостоятельно, им ужас как страшно самим решать свою судьбу…

Хочу автономии! И трех других «а»: я анархист, автодидакт, агностик.

75. Венера, 16 лет

Мое желание осуществилось. Родители перестали ссориться. Полгода назад папа вместо того, чтобы сказать «прощай», написал: «Не могу больше жить с истеричкой и анорексичкой! Все, развожусь, новости обо мне получите от моего адвоката». Мне шестнадцать лет. Я взрослая. Сама зарабатываю на жизнь. Не хочу молиться об их примирении. Лучше просить о том, что доставляет удовольствие мне самой.

Вчера вечером я мечтала о победе в конкурсе красоты. Чтобы все пали к моим ногам и твердили, что я самая стройная и самая красивая. Пусть моей новой целью будет это: чтобы меня отобрали на конкурс «Мисс Вселенная». Забавное выражение – «Мисс Вселенная»… Как будто судьи уверены, что нигде за пределами планеты Земля не может быть красоты…

76. Игорь, 16 лет

В исправительной колонии я совершенствуюсь в искусстве игры в покер. Теперь мне удается расшифровывать не только выражения лиц, но и мельчайшие движения рук, плеч, сужение зрачков.

Да что там, теперь я могу, почти не глядя на противника, почувствовать, чем вызвано малейшее движение его бровей – удивлением или удовольствием. Я научился читать по сосудам лица, улавливая ускоренное биение височной или шейной вены, движение Адамова яблока при глотании. Но выразительнее всего губы.

Поразительно, до чего четко две эти розовые мышцы выдают мысли моих противников! Очень немногие игроки умеют владеть своим ртом. Лично я нашел способ: отрастил усы, закрывающие рот. Еще они закрывают бороздку у меня под носом, она глубже, чем у других, из-за нее может показаться, что у меня заячья губа.

Я играю с надзирателями на сигареты. Они поят меня водкой, думая, что, захмелев, я стану менее удачливым. Им невдомек, что я познакомился с водкой еще в материнской утробе. Изображая легкое опьянение, я продолжаю выигрывать.

– Спасите!

Узнаю Ванин голос и спешу на выручку, хотя у меня на руках было пять карт одной масти – верный выигрыш двухсот сигарет. Мой друг снова попал в почти безвыходную ситуацию: здоровенный парень повалил его на пол. Я, как водится, спасаю Ваню из беды, но он, пользуясь тем, что я заломил здоровяку руки, разбивает об его башку бутылку, и парень валится на пол, как мешок.

Сбегаются надзиратели, через несколько минут появляется директор с вопросом, кто это сделал. Ваня показывает на меня. До меня внезапно доходит, что он меня ненавидит – еще с Петербурга, с приюта, потому что был и остается моим должником. И с каждым разом, когда я прихожу ему на помощь, он ненавидит меня все сильнее. Долг накапливается, вернуть его невозможно, остается скрежетать зубами от ненависти.

Все можно простить, кроме оказанной вам помощи.

Таков второй урок, который я усваиваю в колонии: помогать только тем, кто может обойтись без вас и не станет потом вас упрекать. А таких немного.

После этого события ускоряются. Я даже не пытаюсь доказать истинную версию произошедшего – знаю, мне не поверят. Ваня слишком тщедушен, а я слишком крепок, сразу ясно, кто применил силу.

А я и не хотел зависать в исправительной колонии. Все складывается удачно. Меня отправляют в лечебницу для опасных сумасшедших в городе Бресте.

77. Сибелиус

Маленький зал в красных тонах. Натали Ким и ее братья смотрят представление гипнотизера. Это их любимый жанр, и они купили места в первом ряду.

Судя по афише, гипнотизер Сибелиус прибыл из Франции. В лучах прожекторов появляется он, в черном смокинге с шелковой подкладкой. Поднимается занавес, звучат слова о силе внушения. Маэстро читает небольшую лекцию с научным уклоном, вывод из которой прост: сто`ит с напором заявить о чем-то, чтобы вам поверили. Он уверяет, что способен убедить любого из зрителей, что тот превратился в доску, и спрашивает, найдется ли в зале доброволец. Сбоку поднимается, хлопнув сиденьем, молодой человек в джинсах.

Сибелиус быстро проверяет, подвержен ли испытуемый его пассам.

– Вы одеревенели, совершенно одеревенели! – чеканит он, а потом припечатывает: – Вы – доска! Негнущийся, как доска. Вы не можете шелохнуться, вы в параличе, вы доска, доска!

При помощи ассистентки вряд ли старше Натали он кладет загипнотизированного на спинки двух стульев: на одной голова, на другой ноги. Трем зрителям предложено залезть бедняге на живот. Как и положено доске, тот не гнется.

Овации.

Натали Ким восторженно отбивает себе ладони. Для нее это представление равносильно признанию ее собственных трудов. Несмотря на скромные возможности, она достигает того же, что и профессионал.

Теперь Сибелиус вызывает на сцену пятерых добровольцев. Первой на зов торопится девушка с длинными прямыми черными волосами, в тонких индейских юбках и в светло-сиреневой кофте – Натали Ким.

Гипнотизер раздает всем пятерым бананы и предлагает их очистить и попробовать. Они откусывают один за другим.

– Что это за фрукт на вкус? – спрашивает он.

– Банан! – следует дружный ответ.

– Отлично. А теперь я скажу, что это уже не банан, а лимон. Лимон, лимон, горький лимон!

Натали таращится на банан у нее в руке.

– У вас чудесные золотые очочки, мадемуазель, – нападает на нее Сибелиус. – Вы близоруки или дальнозорки?

– У меня близорукость, – отвечает девушка.

– Очень жаль, с близорукими этот фокус не работает. Возвращайтесь в зал. Другой доброволец, пожалуйста, лучше без очков.

Натали возвращается к братьям.

– Он прогнал меня, потому что я заметила жульничество. В кожуре банана дырочка, наверное, он впрыснул шприцем лимонный сок.

Все добровольцы на сцене чистят свои бананы и по очереди подтверждают, что чувствуют в нижней части лимонную горечь.

Аплодисменты. Натали Ким вскакивает и кричит:

– Это обманщик!

Перекрикивая возмущенные голоса, она гневно разоблачает трюк.

Зал растерянно умолкает, потом принимается вопить: «Верните наши деньги!» Под свист и улюлюканье Сибелиус ныряет за кулисы. Падает занавес, разочарованные добровольцы бредут на свои места.

Натали, пользуясь суматохой, пробирается в гримерную, где артист, сидя перед зеркалом, аккуратно удаляет с лица грим, стараясь не запачкать свой сценический костюм.

– Какая дерзость – явиться сюда! Я не стану вас благодарить, мадемуазель, вы все мне испортили. Прошу вас немедленно выйти отсюда.

Натали и ухом не ведет.

– Вы дискредитируете гипноз, вот что огорчает! Наверное, вам не хватает веры в него. А я знаю, что он работает. Этот метод должен покинуть цирковую арену и эстраду, им должны заниматься в университетах и в лабораториях.

– Вы правы, – успокаивается Сибелиус, продолжая возить губкой по лицу. – Да, гипноз работает, вот только не всегда и не со всеми. Поэтому я не могу идти на риск провала выступления и вынужденно прибегаю к мерам предосторожности.

– К каким именно?

– Раз вы интересуетесь гипнозом, то знаете, что он срабатывает только с двадцатью процентами людей. В этом убедился сам Зигмунд Фрейд, применявший этот метод к своим пациентам. Поэтому мне приходится пользоваться услугами помощников, тренирующих для моих представлений настоящих добровольцев.

Натали Ким хмурится:

– Вы хоть разбираетесь в гипнозе?

– А то как же! – обижается артист. – Я изучал его со всей серьезностью, даже научные опыты проводил.

Читая на милом личике собеседницы осуждение, он вздыхает:

– Что поделать, приходится зарабатывать на жизнь. Семья, знаете ли! Не торопитесь осуждать людей. Поглядим, как вы сами будете потом изворачиваться, чтобы накормить ваших близких.

Чтобы ничего не упустить, мы с Раулем буквально прилипли к яйцу носами. Мой друг очарован, он говорит, что это редчайшая возможность разгадать тайну кореянки.

– С помощью этого шарлатана?

– Никакой он не шарлатан, – возражает Разорбак. – Между прочим, он хороший медиум. Поверь мне, я все про него знаю.

– Прямо так и все?

– Ну да, я к нему подключился, как к кошке.

У Сибелиуса там, внизу, вроде как приступ головной боли. Он трет лоб, Натали уже готова уйти.

– Не уходите, – просит Сибелиус. – Вы мне не мешаете, просто… просто что-то мне говорит, что я обязательно должен вас загипнотизировать…

Я понимаю замысел своего старого сообщника. Он прав, такой удобной возможности побольше узнать о Натали может уже не представиться.

– Сами вы разбираетесь в гипнозе? – спрашивает ее Сибелиус.

– Да, скажу без хвастовства, мы с братьями самостоятельно освоили гипноз благодаря одной книге и добились неплохих результатов…

– А регрессией уже занимались? – перебивает ее гипнотизер.

– Нет, что это?

– Посещение своих прошлых жизней, – объясняет Сибелиус.

Натали Ким заинтригована. Ей и боязно, и очень хочется ответить на приглашение гипнотизера.

– Это не опасно? – спрашивает она, чтобы потянуть время.

– Не больше и не меньше, чем гипноз, – заверяет ее артист, причесываясь.

– Что вы заставите меня пережить?

– Появление на свет и, возможно, прошлую жизнь.

Рауль побуждает свою сверходаренную подопечную согласиться. Та делает это скрепя сердце. Сибелиус закрывает дверь гримерной на защелку, отключает телефон и велит девушке закрыть глаза и расслабиться.

Эксперимент начинается.

Девушке нужно вообразить лестницу и представить, что она спускается на десять ступенек, в свое подсознание. Спуск происходит, как при нырянии, – поэтапно. После первых десяти ступенек – легкое расслабление, еще через десять – глубокое. Следующие десять – легкий гипноз. Через сорок ступенек гипноз уже глубокий.

– Представьте ваш вчерашний день и расскажите о нем.

Заслонив гагатовые глаза веками, Натали вспоминает свой ничем не выдающийся вчерашний день: она провела его с братьями в посольстве, за изучением тибетских буддистских книг и шаманизма.

– А теперь представьте себе ваш день недельной давности.

Еще одно утро и день, недостойные войти в анналы.

– Теперь расскажите мне о событиях давностью ровно в месяц.

Поколебавшись, Натали угадывает логику. Дальше – год, пять лет, десять лет. Натали шарит в памяти, спотыкается, но рассказывает, рассказывает… Наконец, Сибелиус предупреждает ее, что пришел черед снова пережить рождение.

Удивленным и взволнованным голосом кореянка сообщает, что видит свой выход из материнской утробы.

– Отлично. Теперь представьте свое лицо, когда вы были еще эмбрионом, и наложите на него прежнее лицо, принадлежавшее человеку, которым вы были в существовании, предшествовавшем теперешнему. Вглядитесь в это лицо, снова проживите его последние мгновения.

Натали Ким бьется в судорогах. У нее подскакивает температура, щеки подергиваются от тика. Рауль в точности подсказывает Сибелиусу, что спрашивать. Он полностью его контролирует.

– Мы имеем право так поступать? – спрашиваю я друга.

– Не знаю, посмотрим…

Хрупкое тельце его клиентки скручивают спазмы.

– Прекрати, Рауль! Сам видишь, как ей плохо. Скажи Сибелиусу перестать.

– Нельзя, раз начали, придется идти до конца.

Натали широко распахивает глаза, но взгляд у нее незрячий, повернутый в прошлое.

– Что вы видите?

У Натали, похоже, приступ паники. Ей трудно дышать, она почти задыхается, ее светло-сиреневая кофточка уже промокла от пота.

– Остановись, Рауль. Хватит!

– Так близко от цели? И не подумаю! Иначе пришлось бы все начинать сначала.

– Что вы видите? Что вы видите? – без устали выспрашивает гипнотизер.

После новой судороги Натали замирает, как будто ужаснувшись страшному зрелищу. Когда она начинает говорить, ее голос уже не тот, каким был до этого:

– Умираю! Тону! Захлебываюсь! На помощь!..

– Все будет хорошо, я здесь, – успокаивает ее Сибелиус. – Вернитесь в свое прошлое в той, прежней жизни, тогда вы выйдете из воды.

Она и вправду успокаивается и связно повествует о том, как утонула. Она купалась на Бали, волна отнесла ее от берега, и она не сумела выплыть. Вода хлынула в легкие. Вот откуда ее безумная водобоязнь и приступы астмы.

Разрешение загадки ее нынешней жизни придает Натали уверенности и желания двигаться дальше. Она рассказывает о своей повседневной жизни на острове в Индонезийском архипелаге, о тамошней музыке, пище, сложных правилах общественной жизни, уроках танца, трудностях со сбором необходимой суммы для приобретения костюма танцовщицы, об изнурительной работе со своими пальцами, которые нужно было научиться максимально сгибать, играя для этого с зернышками.

– Получилось! – радуется Рауль. – Забралась себе в самую душу! Ни у кого, кроме нее, нет доступа к этому сокровенному сейфу.

Натали подробно повествует о своей жизни балийской танцовщицы, потом продолжает восхождение и переходит к своей жизни барабанщицы на Берегу Слоновой Кости, художника-миниатюриста на Мальте, резчика по дереву на острове Пасхи.

Рауль сосредоточивается, чтобы эффективно управлять своим медиумом.

– Что происходило в промежутках между двумя жизнями? – интересуется Сибелиус.

Натали Ким не спешит с ответом. Гипнотизер повторяет свой вопрос. Молодая кореянка упорно молчит, перестает шевелиться, ее дыхание замедляется. Вид у нее безмятежный, как будто она вернулась к обыденности, в которой уже не видит ничего пугающего.

– Я…

– Где вы были?

– Я… я… я… не здесь.

– А где, где? На каком континенте?

Новый приступ дрожи.

– Не здесь. Не на Земле.

Мне кажется, что вместо голоса Сибелиуса я слышу голос Рауля:

– Не на Земле?

– Раньше… до этой моей жизни… я жила… на другой планете.

78. Энциклопедия

ТРИ РЕАКЦИИ. В своем труде «Похвала бегству» биолог Анри Лабори пишет, что, столкнувшись с испытанием, человек имеет выбор из трех вариантов: 1) сражение, 2) бездействие, 3) бегство.

Сражаться – самый естественный и здравый вариант. Организм избегает психосоматических повреждений. За полученным ударом следует ответный. Но есть и неудобства. Закручивается спираль повторяющейся агрессии. Всегда найдется кто-то более сильный, чтобы отправить бойца в нокаут.

Ничего не делать – значит проглотить свою гордость и сделать вид, что агрессия осталась незамеченной. Это наиболее принятая и распространенная реакция в современных обществах. Она называется «подавление действия». Очень хочется дать противнику по физиономии, но мешает осознание риска и возможности опозориться, получить сдачи и угодить в спираль агрессии; поэтому приходится стискивать зубы и сдерживаться. Не доставшийся противнику удар достается тебе самому. В таких ситуациях открывается простор для психосоматических болезней: язвы, псориаза, невралгий, ревматизма…

Третий путь – бегство. Оно бывает разным.

Химическое бегство: спиртное, наркотики, табак, антидепрессанты, транквилизаторы, снотворное. Так можно уклониться от нападения или по крайней мере его ослабить. Забвение. Бред. Сон. И все проходит. Но такое бегство разлучает человека с реальностью, постепенно он перестает выносить нормальный мир.

Географическое бегство: непрерывное перемещение. Смена работы, друзей, возлюбленных, места обитания. Но это – путешествие в обществе своих собственных проблем. Проблемы остаются, но их обличье меняется, что тоже освежает.

Наконец, творческий побег: трансформация своего гнева, своей боли в произведения искусства, фильмы, музыку, романы, скульптуры, картины… Все, что не смеешь сказать сам, ты вкладываешь в уста выдуманного героя. Потом это может привести к катарсису.

Герои вершат месть, создатели героев разделяют их торжество.

Эдмонд Уэллс,

Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том IV.

79. Фредди с нами

– Другая планета? Вы шутите?

В этот раз Фредди Мейер не может не отреагировать. Наш друг убежден, конечно, что человечество устремляется к своей погибели, тем не менее любопытство берет верх. Ему хочется выяснить, как живет то, «другое» человечество, обречены ли на самоуничтожение все разумные виды на всех планетах или это особенность только земного человечества.

Он усаживается и предлагает нам усесться с ним рядом. В сидячем положении нет особенного удобства, ведь мы левитируем, но такова человеческая привычка, которой нам нравится следовать – без сомнения, в память о былых наших продолжительных дискуссиях за большим столом в Бют-Шомон.

– Выяснить, что за планета имеется в виду, будет непросто, – бурчит себе под нос рабби. – В одной нашей Галактике, Млечном Пути, аж двести миллиардов звезд. Вокруг каждой звезды крутится в среднем дюжина планет, как вам это нравится, друзья?

Рауль напоминает, что мы избавлены от плена материи и перемещаемся на головокружительных скоростях.

– Так-то оно так, но космос необъятен, это равносильно медленному ползанию на ограниченной территории… Все относительно, – вздыхает Фредди.

– И потом, с чего начинать? Куда направиться? Отыскать обитаемую планету среди стольких необитаемых – все равно что найти иголку в стоге сена, – подбавляю я своего нытья.

Но мое замечание почему-то окрыляет Фредди:

– Все дело в методе! Найти иголку в стоге сена проще простого: сначала надо поджечь сено, а потом пошарить в золе магнитом.

Его лицо начинает светиться по-другому. Не будь он ангелом, в придачу слепым, я бы узнал то пламя, которым пылали мы, когда вместе отправлялись покорять вышние миры.

– Вперед, раздвинем пределы непознанного!

Рауль, дрожа от удовольствия, добавляет:

– На штурм страны богов!

II. Яйца и звезды

80. Венера, 17 лет

После ухода папы я живу с мамой, и это очень нелегко. В повседневной жизни ее мелкие причуды нестерпимы.

По вечерам мы чаще всего ужинаем вдвоем и всегда при этом спорим. Мама упрекает меня, что я недостаточно слежу за фигурой. Признаться, за периодом анорексии у меня последовал период булимии. Без папы меня терзает голод, я тазами пожираю пирожные. Они помогают переносить мою жизнь, мою мать, все более нестерпимую обстановку в фотостудиях.

Следить за фигурой – хорошее дело, но ни в чем себя не ограничивать куда лучше.

Мне семнадцать, а такое впечатление, что я уже много прожила и еще больше съела. Будучи анорексичкой, я похудела до 35 кило. При булимии разъелась до 82. Уж если лопать, то за обе щеки! Одними пирожными дело не ограничивается, в ход идет баночная фасоль в томатном соусе, которую я поглощаю, не разогревая. Кусковой сахар. Майонез я тяну прямо из тюбика, как из соски. Хлеб с маслом, густо посыпанный порошком какао. Все это я могу уничтожать тоннами.

От мамы я слышу одни упреки. Я ее предупреждаю: чем больше она меня отчитывает, тем сильнее мой голод. Это как эффект бумеранга: после того как я научилась управлять своим телом через диету, оно стало вызывать у меня все больше отвращения. Я отношусь к нему как к мусорному баку, который я набиваю, наказывая себя.

Я беспрерывно что-то жую: резинку, ириску, лакричную конфету. Жую и размышляю.

Стоило мне начать толстеть, модные агентства стали утрачивать ко мне интерес. Некоторые хитрецы даже предлагают мне фотосессии по принципу «после/до», чтобы потом использовать фотографии в рекламе в жанре «до/после». Так они рекламируют чудодейственные диеты, якобы способствующие похуданию.

Мама осыпает меня упреками. Мало того, что я перестала приносить деньги, так еще мой вечный голод обходится в копеечку. Но чем больше она меня пилит, тем сильнее становится мой голод.

Единственный, кто меня спасает, – Джим. Он – само очарование. Однажды, когда мать принялась швыряться в меня тарелками в подтверждение своей правоты, я хлопнула дверью и ушла. В тот день я и познакомилась с Джимом, нашим соседом. Он студент-географ. На меня, рано заделавшуюся манекенщицей и мало учившуюся, это производит впечатление.

Мы долго болтали про дальние страны. Он втолковывал мне, до чего велик мир и насколько мелки мои проблемы в сравнении с этакими масштабами. Мне это понравилось, и мы стали целоваться под луной.

Через неделю мы переспали. Это был мой первый раз, и получилось это не лучшим образом.

Как ни стараюсь я перестать жрать, у меня не больно получается. Моя борьба с обжорством приобретает яростный характер. Буду принимать слабительное, чтобы съеденное не залеживалось в организме. С некоторых пор я овладела техникой рвоты. Суешь два пальца поглубже в глотку, и все вываливается в унитаз.

Я спрашиваю Джима, не находит ли он меня слишком жирной.

– Обожаю толстушек, – уверяет он.

Я рассказываю, что до того, как растолстеть, была очень хороша собой и работала топ-моделью, даже надеялась стать Мисс Вселенной. Он отвечает, что я для него и так самая красивая девушка во всей вселенной.

Чтобы не портить впечатление о себе, я предпочитаю, чтобы этим вечером мы не занимались любовью, а ограничились целомудренным поцелуем. Во мне крепнет решимость одержать победу над своим организмом и все-таки стать Мисс Вселенной!

Я убеждаю маму не мешать мне сделать липосакцию. Опять за меня принимается «Микеланджело скальпеля», Аброзио Ди Ринальди. Операция производится даже без местной анестезии, я наблюдаю за всеми ее этапами. Он вставляет мне в ляжки толстые трубки и включает насос. Под шум дизельного движка в прозрачные цилиндры брызжет жидкость. Сначала я удивлена тем, что насос качает одну кровь, но постепенно кровь светлеет, розовеет, густеет. Теперь это нечто среднее между кремом и гранатовым сиропом. Амброзио Ди Ринальди объясняет, что трубки надо совать в разные места, иначе останутся дырки, на его жаргоне это – «эффект волнистой жести».

Возможно, он дороговато берет, зато считается признанным мастером по части недопущения «волнистой жести».

Кремообразное вещество сменяется тестообразным. Он откачивает из моих ляжек лишнее, и это тем более отрадно, что даже в худший период анорексии я сильно худела сверху и мало снизу.

Джим встречает меня на выходе из клиники с цветами. Но теперь, похудев и похорошев, я не собираюсь оставаться с этим любителем толстушек!

Хочу быть Мисс Вселенной!

81. Игорь, 17 лет

Напрасно я ругал новосибирскую колонию для несовершеннолетних. Лечебница для умалишенных в Бресте несравненно хуже.

В колонии нас кормили жалкими мясными обрезками, а здесь мяса не дают вообще, считая, что от него психи еще пуще сходят с ума.

В колонии матрасы кишели вшами. Здесь мы спим в проволочных гамаках.

В колонии воняло гнилью, здесь стоит благоухание эфира. Там было грязно, здесь царит чистота.

Я жаловался, что в колонии ночами слышатся крики, здесь ночью хохочут. Хохот – это страшно.

Здесь у меня единственный сосед по комнатушке – Саша.

Саша ночи напролет разговаривает сам с собой. Он твердит, что все мы сдохнем. Что четыре всадника апокалипсиса уже оседлали своих коней. Нас поразит железо, огонь, вода и лед, и мы поплатимся за свои прегрешения. Потом он валится на колени и молится, то есть вопит что есть мочи: «Искупление! Искупление!» Потом вдруг прерывается, замирает и ревет: «Я умрууууууу!» И так всю ночь.

Вчера Саша умер. Я его убил. В этом не было ничего личного, одно лишь желание ему помочь. Я задушил его носком, чтобы избавить от этой жизни, в которой ему не было места. В его взгляде я прочел скорее благодарность, чем ярость.

После этого санитары волокут меня в отсек нейросенсорной изоляции. Даже в сталинские времена этот карцер считался гиблым местом. Теперь сюда запирают безумцев, с которыми невозможно сладить. Санитары утверждают, что после месяца сенсорной изоляции узники карцера забывают, как их зовут. Если им подсовывают зеркало, они спрашивают, кто это в нем.

Меня хватают, я сопротивляюсь. Им приходится попотеть, чтобы водворить меня в карцер.

– НЕЕЕЕЕЕЕЕЕТ!

Щелчок замка.

Комната ослепительно-белая, без окна, вообще без ничего. Белые стены. Голая лампочка горит днем и ночью, выключателя нет. Никакого шума, ни малейшего звука. Вообще никаких признаков жизни, кроме миски со светло-бежевой бурдой, которую каждые восемь часов суют в окошко в двери. Непонятно, мясное это «блюдо» или овощное. Похоже на пюре, одновременно сладкое и соленое, как кормовая масса для скота. «Блюдо» непонятно из чего всегда одно и то же, так что я уже не знаю, что это – завтрак, обед или ужин.

Я теряю счет времени. Мысли путаются. Покончить с собой, размозжив голову об стену, и то нельзя: стены обиты матрасами. У меня брезжила надежда насмерть подавиться своим языком, но проклятый рефлекс заставляет кашлять и опять дышать…

Я воображал, что достиг дна. Но раз за разом оказывалось, что возможности падать ниже и ниже нет предела.

Правда, в этот раз, как я ни насилую воображение, не выходит представить, как еще ухудшить свое положение. Если бы меня подвергли пыткам, я испытал бы облегчение: все же какое-никакое оживление, возможность поболтать с палачом, машины, инструменты, элементы декора.

А здесь ничего нет.

Ни-че-го.

Не считая маминого лица, которое я вижу каждое утро, и ее голоса: «Ты был нехороший, я на всю жизнь запру тебя в шкаф».

Со мной обращаются хуже чем с животным. Никто не додумается на долгие годы запереть скотину в побеленном карцере с полной звукоизоляцией и продолжать ее кормить. Уморили бы голодом, и дело с концом. А меня кормят, чтобы я не подох, им нужно, чтобы сгнила моя голова. Психов здесь не лечат. Здесь сводят с ума нормальных людей. Может, это способ управлять населением?

Я должен все это выдержать.

Мне кажется, что в голове у меня огромная библиотека с падающими с полок книгами. Когда падает маленькая книга, из нее вылетают слова, и мой словарь беднеет.

Еще падают здоровенные тома с воспоминаниями о моей прошлой жизни. Что такое моя прошлая жизнь? Вспоминается покер, Петя (или Боря?), три «В» (Вася, Ваня и… черт, как звали третьего, толстяка?). Я цепляюсь за то, что еще держится на полках. В покере есть пара, двойная пара, каре и… (Еще бы вспомнить, как называются три карты одного достоинства и еще две карты одного достоинства…)

Рождающиеся в голове мысли скачут, как игла по поцарапанной пластинке, на их место приходят другие. Я уже не могу додумать до конца ни одной мысли.

Четко вижу только свою мать – она как клеймо, впечатанное мне в мозг раскаленным железом. Помню все ее гримасы в тот день, когда она бросила меня на церковной паперти. Я цепляюсь за эту боль. Спасибо, мама, хоть в чем-то от тебя была польза. Мать – последнее доказательство моей идентичности. Я самоопределюсь в своей злости на нее. Когда-нибудь я, быть может, забуду свое имя, когда-нибудь перестану узнавать себя в зеркале, когда-нибудь забуду все, что происходило в моем детстве, но ее я буду помнить всегда.

В конце концов наступило утро-день-вечер (прошла неделя, месяц, год), когда открывается дверь. Меня ведут к директору лечебницы.

По пути я впитываю мельчайшие сведения, поступающие в мозг. Вонь хлорки, облупившаяся краска в коридоре, доносящийся издали хохот, звуки моих шагов, клочки неба в зарешеченных окнах, прикосновения надзирателей, держащих меня за локти (рукава халата завязаны у меня за спиной). Их лай «шагай»!», «следуй за нами!» кажется мне прелестной музыкой.

Меня вталкивают в директорский кабинет. Передо мной человек в форме. Я не перестаю проживать один и тот же эпизод: в нем милиционер подбирает меня на паперти церкви или летчик в звании полковника забирает меня из приюта, обещая семью. Что предложат мне на этот раз?

Директор разглядывает меня с отвращением. Я думаю о своей матери. Что, если она догадывалась, что со мной приключится, и хотела избавить меня от страданий?

– Хотим предложить тебе последний шанс исправиться. В Чечне опять война. Потери выше, чем ожидалось. Армии нужны добровольцы. Это полковник пехоты Дюкусков, он командует ударными батальонами. Выбирай: дальше сидеть в изоляции или рисковать жизнью в диверсионной группе.

82. Жак, 17 лет

Мне удается продать мои рассказы научно-фантастическому журналу и получить первое вознаграждение за свой труд. Делаю себе подарок: отдых на баскском берегу. Там я знакомлюсь с Анаис.

Анаис – острая на язык брюнеточка, немного похожа на Мартин, но более круглолицая. Когда она смеется или просто улыбается, на ее щечках появляются ямочки.

Мы с Анаис беспрерывно покатываемся со смеху. Ничего друг дружке не говорим. Просто переглядываемся – и беспричинно хохочем. Наше неутомимое веселье всех раздражает, зато наше сообщничество от этого только крепчает.

Когда начинается новый учебный год, мы даем друг другу слово видеться как можно чаще. Но она живет в Бордо, а я в Перпиньяне.

У меня в работе крупный проект, книга, повествующая о человечестве, разглядываемом «нечеловеческими» глазами. Это детектив, герои которого… крысы, ведущие расследование у себя в канализации. Я, конечно, строго следую в своем романе всем правилам, управляющим крысиным обществом. Я уже закончил первую часть – двести страниц – и везу Анаис, пусть прочтет.

Читает она быстро.

– Забавно. Главный герой у тебя – крыса с пучком рыжих волос на голове.

– Все первые романы отчасти автобиографичны, – объясняю я. – Моя рыжая шевелюра мне дорога.

– Почему крысы?

Я объясняю, что крысы – только предлог, на самом деле это размышления над общественной жизнью. Я ищу формулу идеального общества, где каждому было бы хорошо. В одном из своих первых рассказов я сделал героями белые кровяные тельца, введенные в идеальное общество – человеческий организм. А теперь хочу показать, наоборот, свирепое общество. Крысы – это пример эффективного сообщества, напрочь лишенного сострадания. У них систематически отбраковываются слабые, больные, старики, болезненный молодняк. Идет постоянное соревнование, в котором побеждает сильнейший. Я пишу об этом неведомом мире в надежде, что мои читатели осознают «крысиное» в самих себе.

Когда я приезжаю в следующий раз, Анаис знакомит меня со своими родителями. У них внушительная квартира: картины мастеров на стенах, старинная обстановка, ценные безделушки. Никогда еще не видел такой выставки роскоши. Отец и мать у нее дантисты, сразу видно, дела у них идут хорошо. Анаис тоже хочется выучиться на зубного врача. Только ее младший брат еще не определился со своей будущностью. Он говорит, что хочет стать программистом, но я удивлюсь, если он не передумает. Разве что заделается программистом, пишущим программы для стоматологических кабинетов.

Все семейство сверкает белоснежными зубами. За ужином отец семейства спрашивает меня, чем я собираюсь заняться в жизни. Хочу стать писателем, говорю я.

– Писателем?… Почему бы не выбрать профессию… понормальнее?

Я отвечаю, что писательство – моя страсть, лучше меньше зарабатывать, занимаясь делом, которое меня развлекает. Но отцу Анаис не смешно, самой Анаис тоже.

После ужина ее отец расспрашивает меня о занятиях родителей. Книжная торговля. Папаша Анаис качает головой и перечисляет своих любимых писателей: Селин, Маргерит Дюрас… Я признаюсь, что проглядывал произведения Дюрас и Селина и счел их скучноватыми.

Здесь мне следовало бы обратить внимание на нахмуренный лоб мамаши. Анаис подает мне знаки, но они остаются незамеченными.

Ее отец спрашивает, какую литературу предпочитаю я. Услышав «По» и «Кафка», он ахает и говорит «понятно». Мне бы заткнуться, но я зачем-то разглагольствую о чудесах фэнтези, детектива и научной фантастики.

Он сознается, что никогда не заглядывал в книги такого свойства. Тут уж я чувствую, что что-то пошло не так, и, стремясь продемонстрировать покладистость, заключаю:

– Собственно, книги бывают только двух сортов: хорошие и плохие.

Все молчат, глядя в свои тарелки.

Мамаша, взмахнув юбкой, встает и идет за десертом.

Потом папаша, слышавший от дочери, что я хороший шахматист, настаивает, чтобы мы с ним сыграли партию, скромно называя себя «воскресным игроком».

Я ставлю ему детский мат в четыре хода, которому научился у Мартин. Отыгрываться он не желает.

После того вечера мы с Анаис стали реже видеться. Она признается, что отец не представляет ее замужем за «бродячим акробатом».

Конец идиллии.

Я разглядываю фотографии Анаис. На каждой она смеется. Все просто: моей ошибкой было согласиться на знакомство с ее родителями.

Чтобы отвлечься от человеческих горестей, я погружаюсь в сочинительство и силюсь понять, о чем может думать в повседневной жизни крыса.

83. Энциклопедия

ТОЧКА ЗРЕНИЯ. Анекдот. Приходит к врачу господин в цилиндре. Садится, обнажает голову. На его лысине восседает лягушка. Врач подходит и видит, что лягушка прилипла.

– Давно это у вас? – удивляется он.

– Представляете, доктор, – отвечает лягушка, – все началось с ерунды – с бородавки на лапке…

Анекдот заставляет поразмыслить. Порой мы анализируем событие ошибочно, потому что застряли на единственной точке зрения, кажущейся нам очевидной.

Эдмонд Уэллс,

Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том IV.

(анекдот Фредди Мейера)

84. Мои яйца

Прежде чем устремиться в пространство, на поиск другой планеты, мне сперва надо устранить все проблемы со своими яйцами.

Проверяю, чтобы все их пожелания были исполнены. Игорь хотел покинуть лечебницу для умалишенных в Бресте – теперь он служит в армии. Жак хотел продвинуться в писательстве – засел за большой роман. Венера взяла себя в руки.

– Как поживает твой выводок? – осведомляется Рауль.

Я довольно показываю ему свои яйца:

– Лучше не бывает.

По мнению Рауля, мне следует меньше хвастать. На самом деле дела не так уж хороши… Да, их пожелания исполнены, но им самим от этого не стало лучше. Венера лишилась семьи, любви, у нее нет толкового образования, чтобы смело смотреть в будущее. Так и осталась хрупкой и поверхностной.

Игоря психиатрическая система чуть не низвела до уровня овоща. У него огромные эмоциональные проблемы. Он одинок, не имеет ни денег, ни друзей, дожил до семнадцати лет, так ни разу и не получив женского поцелуя хотя бы в щеку! В Чечне он угодил на передовую вместе с головорезами Дюкускова – отбросами общества, которым дают самые гиблые задания. Что касается Жака, то он, витая в воображаемом мире, теряет контакт с реальностью и мало-помалу отучается в ней жить.

– И это ты называешь «лучше не бывает»?

Снова взглянув на эту троицу, призванную символизировать все три грани моей собственной личности, я прихожу в уныние.

– Ха-ха-ха! – ликует Рауль. – Добро пожаловать в ангелы! А еще называется «работенка не бей лежачего»! Сам теперь видишь, переделать человека – задачка потруднее, чем превратить минерал в растение!

Потом Рауль напускает на себя озабоченность:

– В общем, хватит нам быть чиновниками. Пора делать ноги из этого слащавого рая.

Выражение лица у Рауля сейчас то самое, которое поражало и пугало меня, когда мы были существами из плоти и крови. Вот его значение: «Дойдем в своих ошибках до самого конца, иначе никогда не узнаем, почему не надо было их совершать!»

Я прошу друга о короткой передышке, чтобы навести порядок в жизни своих клиентов. Добившись этого, я отчалю куда увереннее.

Первым делом я стараюсь повлиять на председателя жюри конкурса «Мисс Вселенная», чтобы он выбрал кандидатуру Венеры. Разгоняю во всем отряде «Волков» полковника Дюкускова волну симпатии к Игорю. Жаку шлю сны с забавными сценками для его романа.

– Не теряй на них время, – ворчит Рауль, – тебя ждет целая вселенная.

Наклонившись к моему уху, он шепчет:

– И вообще, смертные гораздо лучше выкручиваются без нас.

85. Венера, 17 с половиной лет

Мое тело перекроено пластической хирургией, я его отреставрировала, как реставрируют купленную с рук машину. Кузов, двигатель, приборная панель – все перебрано, переделано… Я снова в форме. Беспрерывно растираю кремы и мази по животу, бедрам, ягодицам. Опять становлюсь спортивной: плаванье, бег, растяжка. Постепенно беру под контроль свой аппетит.

А еще я снова посещаю фотостудии. Опять стала участвовать в рекламных кампаниях всяческих пищевых продуктов, вернулась одежда, джинсы и – наконец! – высокая мода. Классическая траектория топ-модели.

Я не только вернулась, а прыгнула выше головы, забежала дальше своих первых попыток. Падение в пропасть, последовавшее за первыми успехами, придало мне сил. Больше я не позволяю наступать мне на ноги. Научилась заставлять меня уважать.

Мой нынешний дружок – манекенщик. Мы с Эстебаном занимаемся одним делом, только он никак с этим не примирится. Ему стыдно позировать, стыдно дефилировать по подиуму. Он твердит, что делает это «до поры до времени».

Я выбрала его исключительно за физическую красоту. Он – красавчик-«латино». Я так ему и сказала: надоешь – раскушу тебя, как вишневую косточку. Такая перспектива его не оттолкнула, наоборот, еще крепче привязала ко мне. «Ах, Венера, ты одна меня понимаешь…» Мужчинами так просто манипулировать! Кажется, я уловила, как все они устроены. Женщине достаточно от них не зависеть, тогда у них возникает желание зависеть от нее.

В постели Эстебан – спортсмен, старающийся победить в забеге. Уж так старается, так старается! У меня даже есть подозрение, что он применяет возбуждающие средства. Все, что угодно, лишь бы доставить мне удовольствие. Сначала я пыталась его ободрить, но быстро поняла, что гораздо лучше оставить его неуверенность в покое. Мои запросы растут, и ему это нравится.

В конце концов, я этого заслуживаю. Мне семнадцать с половиной лет, и я великолепна.

Чтобы расслабиться, отдохнуть от атмосферы подиумов, я начала курить. Сигарета снимает напряжение, потребность в никотине заставляет устраивать себе моменты расслабления. Еще она примиряет. Мама тоже курящая. Только когда мы с ней вместе курим, даем друг другу зажигалку, у нас обходится без ссор.

Знаю, мать меня любит, но чувствую, что в глубине души она упрекает меня за уход отца. Все последующие ее романы заканчивались неудачно. Такое впечатление, что, едва положив на кого-то глаз, она начинает готовиться к провалу. Ее партнеры это, конечно, замечают.

Я должна избавиться от маминого влияния. К тому же на меня удручающе действует ее профессиональная траектория. В нашем ремесле она уже считается «старушкой», ее снимают только для каталогов почтовых продаж. Дома мама теперь глушит виски, ставя себе кассеты с фильмами ужасов. Не хватало брать с нее пример!

Похоже, я поняла правила нашего ремесла: в нем быстро поднимаются наверх и так же быстро падают, но чем выше поднимешься, тем больше шансов закрепиться наверху.

Мне надо забраться высоко-высоко. Стать Мисс Вселенной. Вместе с этим титулом я завоюю пожизненный пропуск в лучшие агентства топ-моделей и смогу заполучить и использовать любого мужчину, какого только захочу.

В питании я крайне аккуратна. Ем много овощей – это клетчатка, много фруктов для смягчения кожи, пью много минералки для вымывания сахаров и жиров.

86. Жак, 17 с половиной лет

Устный экзамен по философии на степень бакалавра. Вопрос: «Существует ли свобода мысли?»

Выслушав меня, экзаменатор сказал:

– Вы упомянули дзен, буддизм, даосизм… Но незачем искать примеры в Азии. Перечитайте Монтеня, Спинозу, Ницше, Платона, и вы убедитесь, что они все поняли.

Я нервничаю:

– В восточной мысли мне интересна ее склонность опираться на опыт пережитой духовности. Когда монах целый час остается неподвижным, чтобы добиться пустоты в голове, когда йог замедляет себе дыхание и сердцебиение, когда даосист хохочет до обморока, это не просто фразы, а приобретенный опыт.

Экзаменатор пожимает плечами:

– Да ладно, я вовсе на вас не сержусь.

Говоря это, он разглаживает воображаемую складку на своем шикарном пиджаке.

Чувствую, как во мне вздымается волна, грозящая меня захлестнуть. Внезапно высвобождается древняя ярость. Этот человек воплощает все, что меня возмущает с самого детства. Всех этих самопровозглашенных всезнаек, преисполненных самоуверенности и не желающих слышать ничего нового, способного поставить под сомнение их жалкое самосознание. У этого экзаменатора самодовольный вид человека, наделенного крохотной властью и намеренного пустить ее в ход, чтобы придать смысл его существованию. Глаза б мои таких не видели!

Я взрываюсь:

– Вы задали мне тему «существует ли свобода мысли», а сами ее запрещаете! Вы насмехаетесь над оригинальностью моих идей. Вас интересует одно: проверить, похоже ли мое мышление на ваше или способен ли я ему подражать.

– Ваше заблуждение прекрасно выразил Спиноза, сказавший, что…

– Ваше собственное мышление – всего лишь слабое подобие философии великих мыслителей, которых вы цитируете. А задавались ли вы вопросом, что думаете сами, если отвлечься от общепризнанных великих канонов? Приходила ли вам в голову хотя бы раз в жизни своя собственная мысль? Нет. Вы всего-навсего, всего-навсего… Я ищу худшее оскорбление. Вы – ксерокс!

Я выбегаю, хлопнув дверью. Впервые в жизни я позволил себе открытый бунт. Чувствую от этого отвращение к себе. Как этот серый экзаменатор умудрился заставить меня сорваться с петель?

Экзамен я завалил. Придется добиваться успеха в жизни без степени бакалавра.

Все больше чувствую себя «автономной крысой». Предпочитаю вывалиться из Системы.

Родители меня отчитывают. Им надоели мои причуды, моя лень. Мне предложены три варианта: бой, подавление, бегство.

Я выбираю бегство.

Назавтра я разбиваю свою копилку, считаю заработанное с продажи рассказов и уезжаю на поезде в Париж, взяв с собой только кошку Мону Лизу и компьютер. Ближе к вечеру нахожу студию на шестом этаже без лифта в районе Восточного вокзала. Девяносто процентов комнаты занимает кровать.

Мона Лиза бесится из-за отсутствия телевизора, скачет, как будто у нее истерика, указывает лапками на электрические розетки и на гнездо для антенны на случай, если я их еще не заметил.

Несколько дней без телевизора, и Мона Лиза впадает в прострацию. Она отказывается есть, отвергает мои ласки, больше не урчит, плюется при моем приближении.

Вчера я нашел Мону Лизу мертвой на столике, где мог бы стоять телевизор… Я хороню ее в заросшем общественном саду. Вместо надгробия водружаю на холмике дистанционный пульт, выуженный из мусорного бака. Иду сразу после этого в кошачий приют и беру Мону Лизу II, точную копию Моны Лизы I в юности: та же шерстка, тот же взгляд, тот же нрав.

В этот раз я не совершаю прежней ошибки. Экономя на еде, я собираю деньги на первый взнос за маленький подержанный телевизор. Он остается включенным с утра до вечера. Мона Лиза II возлежит перед экраном, томно моргая.

Наверное, это следствие общей эволюции вида. В моих кошках ничего не осталось от дремавших в них диких хищниц. Теперь это разжиревшие твари, привыкшие не к джунглям, а к телевидению и к гостиным с полом, покрытым линолеумом. Они отказываются от сырого мяса и пожирают один сухой корм.

Тем не менее кое-какое различие между двумя моими Монами Лизами я замечаю: первая любила шоу-викторины, вторая трясется от удовольствия, когда передают новости. Не знаю, почему этой кошке так нравятся войны, экономические кризисы и землетрясения. Не иначе, мне досталась извращенка.

Но плату за жилье и по кредиту за телик никто не отменял. Для этого мало торговать рассказами. Приходится находить разные мелкие подработки: то я раскладываю рекламу в почтовые ящики, то развожу пиццу.

Потом нанимаюсь официантом в ресторанчик.

Моя смена длится с часу дня до полуночи. В жизни работника ресторана нет ничего примечательного. Работники кухни раздражительны, клиенты капризны и нетерпеливы. Напряжения добавляет хозяин. Сострадательный коллега объясняет: не хочешь коллекционировать тычки и потихоньку сходить с ума – мсти. И показывает, как это делается. Забрел противный клиент? Плюнуть такому в тарелку, и дело с концом.

– Мелочь, конечно, зато язву не заработаешь.

Бегая из зала на кухню и обратно, я набиваю себе мозоли. Чаевые дают скудные. Вечерами, вернувшись весь разбитый, с оттоптанными ногами, я смотрю новости.

Война в Чечне.

Паника в Европе в связи со свиным бешенством. (От потребления зараженной свинины происходит дегенерация клеток мозга с симптомами, как у болезни Паркинсона.) Свиноводы устраивают демонстрации против распоряжения Брюссельской комиссии о забое зараженного поголовья.

Убийство знаменитой актрисы маньяком, отдающим предпочтение самым хорошеньким актрисам Голливуда. Он душит их шнурком.

Взлет биржевого курса акций. Новая реформа налоговой системы, результат – увеличение налогов. Забастовка работников общественного транспорта. Выборы Мисс Вселенной. Выборы нового папы в Ватикане.

Римский папа… Возникает соблазн вернуться к своему рассказу «Недопапа» и превратить его в роман, но мир развивается так быстро, что реальность грозит опередить любую фантастику. С них станется взять и выбрать папой компьютер. Лучше продолжить роман о крысах.

Я изобретаю себе правила работы. Решено писать ежедневно с восьми утра до половины первого дня, что бы ни происходило, где и с кем бы я ни находился. Покупаю в кредит еще один компьютер, на этот раз ноутбук, и записываюсь на курсы машинописи – хочу научиться как можно быстрее лупить по клавишам.

87. Игорь, 17 с половиной лет

Я луплю «языка» в живот, чтобы он разговорился. В конце концов он сознается, что их противотанковая батарея замаскирована в амбарах высоко на горе. Ребята поздравляют меня с успехом.

Избитого «языка» уносят в лес. Нас отправили на южный фронт после ускоренной – всего три недели – интенсивной подготовки.

Я быстро овладел воинским ремеслом. Атакуем, убиваем, берем пленных, пытаем их, чтобы развязать языки и узнать, в чем будет состоять наша завтрашняя задача.

Нечего и говорить, после карцера со звукоизоляцией чеченская война – рай земной.

Полковник Дюкусков дал нашему диверсионному отряду название «Волки», на форме у нас эмблема – волчья голова. Мне удобно в волчьей шкуре. Лес, грызня, братство с другими волками – вот моя изначальная сущность. Я только и делаю, что бужу в себе задремавшего зверя.

Мы поставили палатки и ужинаем у костра. Я в отряде не единственный сирота, не единственный, кто раньше бедовал в колонии для несовершеннолетних правонарушителей в Новосибирске, не единственный, кто прошел через психушку в Бресте.

Мы обходимся без болтовни. В детстве нам нанесли страшные травмы, и цель нашей службы здесь – травмировать других.

Нам нечего терять.

Сержант вдолбил нам в головы: «Сила неважна, все дело в стремительности». Это он придумал для нас, «Волков», девиз: «Быстрый или мертвый».

Еще он говорил нам: «Между моментом, когда противник готовится тебя ударить, и моментом, когда ты получишь в морду, проходит вечность».

Попав сюда, я успеваю много чего совершить между моментом, когда замечаю огонек в глазах врага, и моментом, когда меня настигает его удар.

Сержант всячески нас дрессирует, добиваясь, чтобы у нас развилась власть над временем. Например, он научил нас жонглировать. Это когда кидаешь мяч, не ждешь, пока он упадет, чтобы кинуть второй, и так далее. Секунда раздвигается неимоверно. Большинство людей считает за секунду до двух, а я до семи. Это значит, что у меня больше шансов выжить, чем у большинства.

Мы дожидаемся еще двух наших, чтобы наш отряд численностью 35 человек атаковал позицию на горе, удерживаемую полусотней чеченских партизан, которым помогают местные крестьяне.

В очередной раз штабные стратеги в галстуках не вмешиваются, предоставляя нам свободу рук. Тем лучше! Я изучаю цель в бинокль. Задачка будет не из легких. Совсем рядом лес, там может прятаться чеченское подкрепление.

Банка с камуфляжной краской ходит по рукам, мы наносим себе на лица боевую раскраску.

88. Венера

Я наношу на лицо макияж. Делаю стрелки подводкой для глаз. Мажу помадой с блестками губы, обвожу их контур коричневым карандашом.

Мне предстоит еще поработать над изяществом рук до плеча. Для пущей сексуальности я пошла наперекор правилам и купила бюстгальтер Wonderbra, увеличивающий объем груди.

89. Энциклопедия

ПОБЕДА. Большинство образовательных систем нацелены на обучение действиям при поражении. Школьников предупреждают, что их ждут трудности с поисками работы даже после успешной сдачи экзаменов. В семьях детей упорно приучают к мысли, что большинство браков кончается разводом и что спутники жизни обычно приносят разочарование.

Всеобщий пессимизм подпитывают страховщики. Их кредо: шанс автокатастрофы, пожара, наводнения очень велик. Будьте предусмотрительными – приобретите полис.

Новости утром, днем и вечером твердят оптимистам, что нигде в мире люди не находятся в безопасности. Послушайте прорицателей: все пророчат апокалипсис или по меньшей мере войну.

Провал на всемирном, местном, личном уровне – единственное, в чем сходятся болтающие о близящемся завтра. Какой авгур осмелится предрекать светлое будущее? Возьмем индивидуальный уровень: кто возьмется учить школьников способам завоевания «Оскара» за лучшую роль? Или реакции на победу в турнире Большого шлема? Действиям после превращения вашего мелкого предприятия в мультинациональную корпорацию?

Результат: победитель впадает в растерянность, порой такую сильную, что быстро устраивает себе поражение, чтобы опять вернуться к привычной «нормальности».

Эдмонд Уэллс,

Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том IV.

90. Жак

Надеваю тапочки, устраиваюсь в кресле, отключаю телефон, запираю дверь на два оборота, сажаю себе на колени кошку, закрываю на минуточку глаза, чтобы сосредоточиться, и принимаюсь писать. В моей голове оживают персонажи.

91. Игорь

Вижу их, они на самом верху, на гребне горы. Враги. Я надеваю патронташи, сую в сапог кинжал, закладываю в дырку в зубе крохотную ампулу цианистого калия. Так полагается. Чеченцы, говорят, садисты, но вряд ли им удастся заставить меня говорить. Шкура у меня прочная. Спасибо тебе, мама, по крайней мере за это.

92. Венера

Черт, сломала ноготь. Черт, черт, черт! Клеить накладной нет времени. Мне показали жестом, что следующий выход – мой.

Без паники!

93. Игорь

Сигнал. Вперед, не подведем! Справа от меня Станислав. Почему мы с ним приятели? Потому что его вооружение – огнемет. Если я не хочу, чтобы меня по ошибке окатили горючей жидкостью, то лучше держаться рядом с ним. Выбор друзей определяется здесь моим желанием выжить. Опыт с Ваней научил, что друзей надо выбирать не по тому, что я могу дать им, а по тому, что они могут дать мне. Долой жалость, важен один интерес.

Я снова изучаю в бинокль нашу цель – гребень горы.

– Непростая задачка, – говорю я Стасу.

– Я ничего не боюсь, – отзывается он. – У меня есть ангел-хранитель, он меня защитит.

– Ангел-хранитель?

– Ага. Он у каждого есть, только многие забывают про него, когда нужна его помощь. А я нет. Перед атакой я зову своего ангела-хранителя и чувствую себя под его защитой.

Он достает позолоченный медальон с расправившим крылья ангелом и подносит его к губам.

– Святой Станислав, – говорит он.

На медальоне, висящем у меня на шее, изображен мой отец, но если я его найду, то не для того, чтобы получить его благословение.

Отхлебываю для согрева водки. Ставлю в плеер кассету с бодрящей музыкой – не западной, упаднической, а нашей, классической, греющей славянское сердце: «Ночь на Лысой горе». Это очень кстати, потому что они там, на лысой чеченской горе, получат этой ночью по заслугам.

94. Техника контроля скорости

Мы с Фредди, Раулем и Мэрилин Монро продумываем процедуру навигации в пространстве, адаптированную к нашему ангельскому состоянию. Для эффективности занятий мы удаляемся от рая и тренируемся чуть повыше Солнечной системы, в зоне межзвездного вакуума.

Первым делом – тестирование тяги.

Ясное дело, за неимением материального тела мы не испытываем трения и мчимся в тысячи раз быстрее рукотворной ракеты. Вот только при таких расстояниях любая скорость покажется черепашьей.

Методом проб и ошибок мы достигаем рубежа тысячи, а потом и пяти тысяч километров в секунду.

– Можно еще ускориться, – говорит Рауль.

Я думаю о межзвездных расстояниях и простираю взгляд вдаль. Мы ускоряемся до 10 тысяч, 30 тысяч, 100 тысяч километров в секунду.

100 000 км/сек! От одной этой мысли кружится голова.

Но Раулю, как всегда, мало и этого.

– Триста тысяч километров в секунду, скорость света – вот наша цель.

– Попытка не пытка, – поддерживает его Фредди.

Вчетвером мы берем разгон. 100 000, 150 000, 200 000, и вот оно: 300 000 км/сек! На этой скорости мы видим частицы света, пресловутые фотоны, летящие так же бойко, как мы. Для нас они – показатели нашей скорости. Неподвижность фотонов означает, что мы мчимся с ними вровень. Лично мне удается даже слегка их обгонять!

Все мое тело теперь – это скорость, текучесть. Я скольжу в космосе, как по огромному столу, малость искривленному от тяжести висящих над ним звезд.

Получается быстро.

Даже очень.

«Быстро» – слабое словечко для описания этого ощущения. Мы превратились в снаряды, пронзающие пространство. Это уже не путешествие, мы уже не просто быстрые существа. Мы – лучи света!

95. Энциклопедия

ДИЛЕММА ЗАКЛЮЧЕННОГО. В 1950 году Мелвин Дрешер и Меррил Флад открыли «дилемму заключенного». Выглядит она так: двух подозреваемых задерживают перед банком и помещают в разные камеры. Чтобы заставить их признаться в умысле ограбления, полиция делает им предложение: если ни один не заговорит, оба получат по два года тюрьмы.

Если ни один не заговорит, обоих посадят на два года. Если один выдаст другого, а второй ничего не скажет, то сознавшегося отпустят, а молчуна приговорят к пяти годам заключения.

Если оба друг друга выдадут, то будут сидеть по четыре года.

Каждый знает, что его сообщнику предложили ту же сделку. Что происходит дальше? Оба думают: «Он точно расколется, выдаст меня, сидеть мне пять лет, а он выйдет. Несправедливо!» Следующая мысль у обоих, естественно, такая: «А если выдам я, то освободят меня. Зачем нам обоим мотать срок, раз хотя бы один может этого избежать?»

В такой ситуации значительное большинство испытуемых быстро сдает подельников. Учитывая, что те рассуждают так же, оба получают по четыре года тюрьмы.

А ведь если бы оба держали язык за зубами, то отделались бы только двумя годами.

Еще более странно следующее: если воспроизвести эксперимент и разрешить двум подозреваемым обсудить варианты, результат не поменяется. Даже выработав общую стратегию, оба подозреваемых в конце концов друг друга выдают.

Эдмонд Уэллс,

Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том IV.

96. Жак

Кое-чего для полноценной жизни моих персонажей мне все-таки недостает – музыки. Я обнаруживаю, что музыка может помочь мне писать лучше. Я надеваю наушники и слушаю. Наушники не только помогают лучше воспринимать звуки, но и изолируют от внешнего мира, где полно «нормальных» звуков навязчивой реальности. Музыка становится помощницей мысли, она придает моему тексту ритм. Когда музыка синкопированная, я составляю рубленые фразы. Когда звучат длинные инструментальные соло, фразы удлиняются. Для мирных сцен я подбираю классическую музыку, для военных – хард-рок, для грез – нью-эйдж.

Инструментом музыки надо пользоваться аккуратно. Нужно всего ничего, чтобы из подспорья он превратился в помеху. Иногда хватает двух-трех неуместных аккордов, чтобы я потерял сосредоточенность.

Опыт учит, что наилучшая музыка в помощь писательскому труду – это музыка к кинофильмам: она уже заряжена эмоциями и загадкой. Иногда, когда музыка сливается со сценой, которую я описываю, у меня возникает чувство, что я грежу наяву.

97. Венера

Первые такты «Так говорил Заратустра» оповещают о начале выхода кандидаток на титул «Мисс Вселенная». У меня мандраж.

Только не трястись, испуг сразу виден! Я судорожно копаюсь в сумочке и достаю упаковку транквилизаторов. Знаю, что к ним часто прибегает мама. Инструкция рекомендует не превышать дозу – две пилюли в день. Но я глотаю сразу шесть, так сильно нервничаю.

Мне обязательно нужно завоевать титул «Мисс Вселенная». Необходимо позарез. Я неуверенно выхожу под ослепляющий свет софитов.

98. Игорь

Встает солнце. Небо еще алеет. Мы замечаем на гребне горы огоньки, огненные пятнышки на кроваво-красном фоне. Из труб поднимается дымок. Овцы еще в овчарнях. Самое время для внезапной атаки волчьей стаи.

99. Космический полет. Направление

Овладев скоростью, мы придумываем способ ориентации, чтобы знать, куда лететь. Для этого нужна объемная космическая карта. Задачку усложняет бесконечность космоса. Попробуй нанести на карту бесконечность…

К какому методу обратиться?

Фредди предлагает провести на поверхности рая воображаемую черту и назначить ее «полом», то есть низом. Тогда все, что расположено выше этой черты, превращается в «верх». Чем больше мы удаляемся от галактики, тем выше «поднимаемся». Для введения понятий «справа» и «слева» достаточно прибегнуть к правилам навигации: «по правому борту», «по левому борту».

– А как обозначить промежуточные направления?

– Поступим по примеру летчиков и используем аналогию с циферблатом часов. «Один час» – чуть правее, «три часа» – перпендикулярно правому борту, «девять часов» – перпендикулярно левому борту.

Теперь, как во времена танатонавтики, мы располагаем методом, чтобы контролировать направление полета к новой Terra incognita.

100. Жак

Чтобы лучше представлять сцены, разворачивающиеся в сточных канавах и в норах, я рисую персонажей, их расстановку, источники света.

101. Венера

В меня бьют огни рампы, я чувствую, как зрители и судьи разглядывают меня с головы до ног. Один из организаторов сунул мне в руки табличку с номером и объяснил, что мне надо держать ее высоко над головой, чтобы жюри и публика могли меня идентифицировать. Я так и делаю. Никогда жизни мне не было так страшно. Холод пробирает меня до костей.

102. Игорь

Все никак не рассветет. Небо превратилось из красного в оранжевое. Вокруг нас свищут пули. Сверху палят в белый свет, как в копеечку. Поди пойми в разгар боя, что происходит на самом деле. Мы, простые пехотинцы, передвигающиеся ползком, меньше всего осведомлены о том, в какую сторону клонятся события. Чтобы делать выводы, нужен глобальный обзор сверху.

Мы тут видим немногим дальше собственного носа. Так липнем к происходящему в конкретную секунду, что даже этого почти не различаем. Хуже всего то, что самыми четкими кадрами наших подвигов будут располагать завтра западные хвастуны с их спутниками слежения. Скорее бы по ним ударить и отобрать у них все эти их штучки!

Я чудом уклоняюсь от снаряда, выпущенного почти в упор. Нашел время философствовать!

103. Венера

Хочу есть. Но приходится исполнять свою роль. Легко покачивать бедрами, улыбаться. Через каждые три шага я замираю. Потом новое движение бедрами, легкий поворот головы, чтоб тряхнуть волосами. Подбородок слегка задран. Так легче скрыть невеселую гримасу.

104. Космический полет. Ромб

Впереди помигивает звезда. Это Альтаир. Берем курс на нее.

– Правый борт, два часа!

Мы слаженно выполняем маневр.

Фредди предлагает гармонизировать корректировку курса. Мы образовываем ромб. Острие переднего угла – это Рауль, он самый смелый. Справа Фредди, слева я, замыкающая – Мэрилин Монро. Мы раскидываем руки, как при парении. Так легче определить расстояние между нами. Четыре тела образуют в совокупности штурмующий пространство летательный аппарат.

– Два часа, правый борт! – командует Фредди.

Вся наша четверка выполняет правый манер, каждый под своим углом. Требуется постоянная взаимная подстройка.

– Левый борт, восемь часов.

Это угол побольше, мы почти поворачиваем. В этот раз слаженность гораздо выше. Теперь перед нами совсем другая картина, направление – созвездие Лебедя.

Теперь я понимаю трудности звеньев авиационной акробатики при синхронизации перемещения в небе. При полете со скоростью света трудностей несравненно больше. Предупреждение «внимание, готовность» перед объявлением «два часа» или «восемь часов» позволяет подготовиться к виражу.

– Внимание, готовность. Задний ход, шесть часов! – поступает команда от Мэрилин Монро.

Наш ромб переворачивается, как блин. Мэрилин не двигается, Рауль разворачивается по вертикали. Снова курс на Альтаир. Мы горды своим успехом.

Мы осваиваем мертвые петли, «бочки» и прочие фигуры высшего пилотажа, строя все более смелые геометрические фигуры.

105. Энциклопедия

ГЕОМЕТРИЧЕСКИЙ ТЕСТ. Вот маленький практический тест, позволяющий понять при помощи символики геометрических фигур, кто перед вами. Расчертите лист на шесть квадратов.

Вставьте в первый квадрат круг.

Во второй треугольник.

В третий лесенку.

В четвертый крест.

В пятый квадрат.

В шестой опрокинутую цифру «3», чтобы получилось округлое «m». Попросите испытуемого дополнить геометрические фигуры так, чтобы вышло что-то не абстрактное.

И еще приписать рядом с рисунком какое-нибудь прилагательное.

Когда все будет готово, изучите рисунки, учитывая, что:

– рисунок вокруг круга указывает на то, как человек видит самого себя;

– рисунок вокруг треугольника – каким, по его мнению, этого человека видят другие;

– рисунок вокруг ступенек – как человек относится к жизни вообще;

– рисунок вокруг крестика – какой он видит свою духовную жизнь;

– рисунок вокруг квадрата – как он относится к своей семье:

– рисунок вокруг упавшей «тройки» – его отношение к любви.

Эдмонд Уэллс,

Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том IV.

106. Игорь

Ненавижу! Кидаюсь на чеченца, бью его лбом в лоб. Раздается глухой деревянный треск. На меня брызжет его кровь. Рядом вырастает другой, он вызывает меня на кулачный бой. Я принимаю боевую стойку. Вовремя вспоминается правило: между моментом, когда противник готовится тебя ударить, и моментом, когда ты получишь в морду, проходит вечность.

Он сверкает глазами. Смотреть ему в глаза! Замечаю направленный вниз взгляд. Правая нога. Он собрался ударить меня ногой в живот. Я переключаюсь на замедленное восприятие времени. Теперь все будет происходить как в сильно замедленном кино, кадр за кадром.

Его правая нога приподнимается. Я поворачиваюсь к нему боком, выбрасываю вперед руки.

Он моего движения не замечает, его нога продолжает приподниматься согласно его первоначальному намерению. Я хватаю его за сапог и продолжаю его движение, он взлетает в воздух и тяжело падает. Я набрасываюсь на него. Драка. Он кусается. Я выхватываю кинжал, он тоже. Мы оба – как взбесившиеся звери, у каждого осталось по одному клыку. В мой мозг льются ощущения и сведения, биение сердца резко ускоряется. Расширенные ноздри ловят воздух. Все это я обожаю.

В ушах мощно звучит «Ночь на Лысой горе» Модеста Мусоргского. Мой противник дерет глотку, это придает ему сил. Его крик гармонично сливается с моей музыкой.

Дуэль на ножах.

Удар коленом. Я выбиваю у него нож. Он хватается за револьвер.

Ему все еще не хватает скорости, чтобы мне угрожать. Поворот запястья – и я вырываю у него оружие, поворачиваю дулом к нему, заставляю его нажать на курок. Выстрел. В его зеленой куртке дыра.

Он промедлил, теперь он мертв.

107. Жак

Рисуемые мной сцены крысиных боев в канализации не устраивают меня. Они недостоверны. Перечитывая написанное, я не ощущаю себя их участником.

Внезапно в моей голове звучит фраза, как будто произносимая шепчущим ангелом: «Не объясняй, а показывай».

Мои герои должны непрерывно действовать. Их психология будет определяться их поведением, а не диалогами. Я возвращаюсь к изучению крыс.

Я еще мало их знаю, надо узнать больше, чтобы понять, иначе читатель почувствует фальшь. Я иду в зоомагазин и покупаю шесть крыс, четырех самцов и двух самок. Единственный способ не фальшивить – внимательно наблюдать за реальностью.

Моя кошка встречает новых соседей оскаленными клыками и угрожающим взглядом. Не знаю, помнит ли она, что ей полагается на них охотиться: если судить по ее поведению, то проще поверить, что дело обстоит наоборот.

Моим шестерым гостям не нужно совершать заплывы за пропитанием, но я все равно замечаю у них четкое распределение ролей. Один самец держит в страхе всех остальных, одна самка превращена в козла отпущения.

Как ни хочется мне вмешаться, я сдерживаюсь. Это не диснеевское кино. В природе нет места расшаркиванью, и я своим вмешательством не изменю принятые правила.

Я остаюсь нейтральным наблюдателем, записывая то, что замечаю, и соображаю, как интерпретировать их поведение. Долой любой антропоморфизм! Записи служат топливом для моих текстов.

Чтобы добавить зрительный эффект, я рисую крысиные мордочки. Рисунков все больше. Мысленно я устанавливаю видеокамеру и обдумываю ракурс съемки. Я записываю на рисунках предложения по съемке в движении, по зуму, удаленно. Это невероятно полезно. Теперь в моих описаниях крысиных боев есть близкие планы крысиных морд с оскаленными зубами и панорамы канализационных стоков. Камера скользит среди дерущихся, фиксируя их в самые выразительные моменты. Еще я работаю над соединительными кадрами.

Я разрабатываю особую манеру письма – покадровую. Драки в канализационной жиже я ставлю, как ставит «водные мюзиклы» в лазурных бассейнах пловчиха-хореограф Эстер Уильямс. Вот только у меня вода зеленая, мутная, вонючая, медленно багровеющая от крови. При помощи стрелок и пунктиров я управляю движением моих крысиных армий и поступками героев в центральном сражении моего романа.

108. Венера

После своего короткого выхода я жду завершения дефиле остальных девушек. Две-три, по-моему, красивее меня. Лишь бы судьи не сделали выбор в их пользу! Вот бы подставить им ножку, вот бы они сверзились со своих высоченных каблуков и сломали шеи! Напыщенные цапли! И походка у них не просто расхлябанная, а бесстыжая! Кем они себя вообразили? Ненавижу их! Мне нравится представлять, как я царапаю в кровь их личики своими острыми ноготками.

Мне необходимо выиграть!

Я молюсь о титуле «Мисс Вселенная». Если там, наверху, кто-нибудь меня слышит, умоляю, вступись за меня!

109. Космический полет. Тревоги

– Внимание, готовность. Правый борт! – командует Рауль, снова входя в роль командира эскадрильи.

Как ни велико мое возбуждение, не могу не думать о своих клиентах. Где они в эту секунду? Я слишком далеко от них, чтобы уловить их зов, их мольбы.

Рауль, видя мое замешательство, кладет мне на плечо руку:

– Не волнуйся, старина, никакой катастрофы нет. Люди как кошки: всегда приземляются на все четыре лапы.

110. Игорь

Поднимаюсь с волчьим воем, придающим мне храбрости. Это привлечет внимание врагов? Ничего не поделаешь. На мой вой отзываются другие «волки». Наша стая сильна, быстронога, она мне вместо семьи. Мы дружно воем под светлеющим оранжевым небом, по которому сползает испуганный овал луны.

Чеченское войско, засевшее в лесу, торопится на выручку к своим, вооруженное до зубов: на их джипы установлены пулеметы. На нас наползает настоящая лавина: их будет десятеро против одного нашего.

Десяток моих однополчан сразу падают как подкошенные. На эпитафию нет времени. «Волки» гибнут по-волчьи, с оскаленными пастями, с окровавленной шкурой, среди тех, кого сами только что загрызли.

Но лично я гибнуть не собираюсь. Живой солдат, даже трусливый, причинит противнику больше потерь, чем мертвый смельчак.

Я лезу под кузов бронетранспортера. Наш сержант живой, он сидит под изгородью и подзывает меня знаками. Внезапно руку, которой он мне машет, отрывает снарядом, в следующую секунду голова моего командира слетает с плеч.

Поднятию духа это не способствует.

Не знаю почему – то ли из-за музыки у меня в ушах, то ли из-за хлещущей вокруг кровищи, то ли из-за непрерывных вспышек, – но настроение у меня шутливое. Скорее всего, это оттого, что всякий чувствует потребность сбить драматический накал, собраться с духом перед лицом смертельного ужаса.

Меня разбирает смех. Наверное, я схожу с ума. Все в порядке, нельзя все время находиться в страшном напряжении. Жаль беднягу сержанта, сплоховал, промедлил. Теперь он мертв.

Стволы пулеметов смотрят в мою сторону. Тут уж мне не до смеха. Жмурясь, я говорю себе, что раз дожил до этого дня, значит, и у меня есть ангел-хранитель. Если это так, то сейчас ему самое время дать о себе знать. Твой ход, святой Игорь.

Я скороговоркой молюсь: «Понял, ты, там, наверху? Сейчас или никогда! Живо вытаскивай меня из этой передряги!»

111. Венера

Ведущий вызывает меня во второй раз, потому что некоторые члены жюри колеблются. Я расправляю плечи и завожу руки назад – любуйтесь моей торчащей грудью. Только не улыбаться! Мужчины не любят славных девочек, им подавай шлюх. Мне всегда твердила это мама. В этот раз я осмеливаюсь смотреть поверх рампы. В первом ряду сидит моя мать, снимающая меня на видеокамеру. Представляю ее гордость в случае моего успеха! Еще я вижу Эстебана. Славный Эстебан, слишком славный…

Два прохода, и я застываю в напряженном ожидании. Все, теперь мне остается только молиться. Если я кому-то небезразлична наверху, то я взываю к нему.

112. Космический полет. Первая прогулка

У меня ощущение, что меня зовет кто-то из моих клиентов. Дело, без сомнения, в чувстве вины, ведь я бросил их на произвол судьбы.

Меня обгоняет Рауль. Мы мчимся со скоростью света, 300 тысяч километров в секунду. Фотоны, испускаемые ближайшим к нам источником света, летят рядом с нами и даже понемногу отстают. Мы быстро достигаем Проксимы Центавра, ближайшей, всего в 4,2 световых года, звезды к нашей Солнечной системе. Несясь в ее системе, мы исследуем планеты вокруг.

Жизни на них не наблюдается.

Улетаем со скоростью 300 тысяч км в секунду в направлении альфы Центавра.

Тоже ничего. Надо расширить зону поиска.

Резко повернув, мы устремляемся к Сириусу. Несколько теплых планет. Чуть-чуть лишайников. Много аммиака.

Процион? Пусто.

Кассиопея? Только пыль и пар.

Тау Кита? Лучше промолчим.

Дельта Павлина? И туда не суйтесь, не на что смотреть.

Мы несемся от звезды к звезде, от планеты к планете. Пролетаем даже сквозь ядра крупных метеоритов, чтобы взглянуть, не прячутся ли там случайно боги.

Проблема в том, что у одной только нашей Галактики диаметр 100 тысяч световых лет, звезд в ней аж 100 миллиардов. Иначе говоря, наша относительная скорость – как у улитки на футбольном стадионе. Каждая травинка – все равно что встреча с очередной планетой.

У меня из головы не выходят клиенты. Ладно бы я был им не нужен! Нет, я уверен, что они в опасности. Жак слишком чувствительный. Игорь – гордец. Венера очень уязвима.

Рауль шлет мне утешительную мысль. Он просит меня сосредоточиться на исследовании. На каждом вираже я на долю секунды задерживаюсь. Ладно, обещаю быть внимательнее.

Рауль, Фредди, Мэрилин Монро и я посещаем сотни планет. Бывает, спускаемся на поверхность, чтобы найти один лишь щебень. И ни следа разума.

Я предлагаю опускаться только на планеты с умеренными условиями, с океанами и атмосферой. Рауль возражает, что планета, куда отправилась Натали, не обязательно такая же, как наша, но Фредди меня поддерживает. Мои критерии позволяют сократить количество подлежащих обследованию планет в целых десять раз. Их было двести миллиардов, осталось «всего» двадцать миллиардов…

Мы не ожидали, что у нас на пути вырастет этот грозный противник – неохватность Вселенной.

113. Жак

Чем больше пишу, тем страннее ощущения. Пишу, весь дрожа, это очень похоже на плотскую любовь. Уношусь на несколько минут неведомо куда. Забываю, кто я такой.

Сцены выписываются сами собой, как будто персонажи освобождаются от моей опеки. Я наблюдаю за их жизнью в моем романе, как за рыбками в аквариуме. Приятно, не скрою, но при этом страшновато. Такое впечатление, что я играю с взрывчаткой, понятия не имея, как ею пользоваться.

Пишу и уже не помню, кто я, забываю, что пишу, забываю все вообще. Я рядом с моими персонажами, живу вместе с ними в сюжете. Это как сон наяву. Эротический сон, между прочим, потому что дрожит все тело. Чувство экстаза. Транс. Краткое волшебное мгновение. Каких-то несколько минут, а то и считаные секунды.

При этом не мне определять, когда настанут эти экстатические мгновения. Нагрянут, когда сами пожелают. Это награда мне за удачную сцену, за хорошую музыку, за правильные мысли. Когда это кончается, я сижу без сил, весь в поту. После этого наваливаются уныние, тоска и сожаление, что это чудесное мгновение оказалось таким скоротечным. Тогда я делаю музыку тише и глушу себя телепрограммами, чтобы забыть про боль, причиняемую осознанием, что покорение вершин – редкая случайность.

114. Игорь

Подпрыгнув, я швыряю гранату в гущу появившейся прямо передо мной группы чеченцев. И тут же спасаюсь бегством. На бегу я не думаю о свистящих между моими икрами пулях. Кидаюсь к колодцу посередине деревни и цепляюсь за подвешенное над ним ведро.

«Волков» изрядно проредили. Я не вижу Стаса. Делаю тише «Ночь на Лысой горе», льющуюся мне в уши из плеера. Теперь мне слышно мое собственное дыхание, треск и гул пожара у меня за спиной, крики, приказы, вопли раненых, зовущих на помощь.

115. Венера

Меня молча разглядывают члены жюри. Я, в свою очередь, разглядываю со сцены их. Сидящий в центре чемпион по боксу в тяжелом весе пялится на мою грудь. Справа и слева от него сидят подзабытые киноактеры, телеведущие, режиссер эротического кино, несколько фотографов, специализирующихся на художественном «ню», давно не забивавший голов футболист.

И это мои судьи? Это они будут решать мою судьбу? Меня гложут сомнения. Но камеры тут как тут, они транслируют зрелище на всю страну. На меня таращатся миллионы людей. Я шлю им улыбку и даже, набравшись смелости, подмигиваю. Насколько мне известно, правилами это не запрещено.

Мне страшно. Ух как страшно! Счастье, что я наглоталась транквилизаторов.

116. Энциклопедия

Я НЕ ЗНАЮ, ЧТО ХОРОШО, А ЧТО ПЛОХО (маленькая дзен-сказка). Фермеру дарят подарок для сына – белую лошадь. Сосед ему говорит: «Повезло же тебе! Мне такую красивую белую лошадь никто не подарит». – «Не знаю, хорошо это или плохо…» – отвечает фермер.

Позже фермерский сын садится на лошадь, а она встает на дыбы и сбрасывает его. Парень ломает ногу. «Какой ужас! – говорит сосед. – Недаром ты сказал, что это может быть плохо. Наверняка подарок был сделан с коварной целью. Теперь твой сын калека!» Но фермер в ус не дует. «Не знаю, хорошо это или плохо», – бросает он. Начинается война, парней мобилизуют, но фермерский сын со сломанной ногой остается дома. «Во всей деревне один твой сын не пойдет на войну, – говорит сосед. – Повезло!» – «Не знаю, хорошо это или плохо», – отзывается фермер.

Эдмонд Уэллс,

Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том IV.

117. Инвентаризация

Созвездие Ориона: ничего.

Созвездие Льва: немногочисленные одноклеточные организмы. По уровню интеллекта они недалеко ушли от камней.

Большая Медведица: не завершен даже процесс образования планет.

Звезда Лейтена: ледяные метеориты.

Мы тратим время зря.

Проклятие! Что все это время происходит с моими клиентами?

118. Игорь

Я не высовываюсь из-за края колодца. Кто-то на всякий случай бросает в колодец гранату. Я ловко ловлю ее правой рукой и рассматриваю. Афганская модель G34, плиточная оболочка. Времени трястись у меня нет, я спешу отправить гранату туда, откуда она прилетела. Мой визави ловит ее и немедленно перебрасывает мне. Я делаю то же самое. Игра в гранату!

Вопрос в том, у кого крепче нервы. На мое счастье, сержант научил меня жонглировать. Упорство того, другого, заставляет меня внимательно взглянуть на гранату и обнаружить, что заело чеку. Халтурное изделие: афганцы далеко не спецы в современных технологиях. Эта граната никогда не взорвется. То ли дело граната из моего комплекта, русское изделие, дело рук доброй русской матушки – ее устройство я знаю наизусть. Выжидаю пять секунд, вычисляю траекторию и отправляю гранату по назначению. Мой визави ловит подарочек с намерением опять вернуть его мне, но в этот раз у него в руках происходит взрыв.

Война – занятие не для новичков-любителей. В этом ремесле нужны методичность и ритмичность. Например, я знаю, что засиживаться в колодце вредно. Поэтому я выпрыгиваю оттуда, подбираю винтовку с оптическим прицелом, принадлежавшую моему подстреленному товарищу, и бегу к ближайшему дому, чтобы там спрятаться. Его используют как укрытие местные жители, но я, наставив на них винтовку, запираю все малочисленное семейство в кухне. После этого занимаю позицию у окна и спокойно озираю окрестности. Лазерный прицел – мое огромное преимущество перед противником. Я снова надеваю наушники от плеера и продолжаю слушать «Ночь на Лысой горе». В поле моего зрения появляется вражеский солдат, по его лбу ползет красная лазерная «муха». Я жму на курок. Одним меньше.

119. Жак

Я сажаю шестерку крыс в стеклянный аквариум и принимаюсь за ними наблюдать. Они наблюдают за мной. Кошка держится на почтительном расстоянии. У меня впечатление, что они знают, что я рассказывал о них, и буквально позируют у прозрачной стенки аквариума. Жаль, не могу прочесть им, как я их изобразил.

Мона Лиза II трется об мою ногу, желая удостовериться, что ее место в моем сердце не занято теперь этими чудищами с острыми зубами.

Я перечитываю написанное.

Вижу, что мой роман расползается во все стороны. Непонятно, почему сцены расположены именно в таком порядке. Я понимаю, что нужно соорудить строительные леса, которые поддерживали бы всю конструкцию и обозначали бы места для всех сцен. Придать им геометрическую структуру? Выстроить сюжет по принципу круга? Я пробую разные варианты. В конце повествования мои персонажи оказываются в том же положении, с которого все начиналось. Дежавю. Закрутить спираль? Чем дальше, тем шире охват, так вообще можно вылететь в бесконечность. Тоже неново. Линейный сюжет? Банально, так все делают.

Я представляю себе более сложные геометрические фигуры. Пятиугольник. Шестиугольник. Куб. Цилиндр. Пирамида. Тетраэдр. Декаэдр. Какая геометрическая структура сложнее всего? Собор. Я покупаю книгу про готические соборы и вычитываю в ней, что их формы более-менее повторяют расположение звезд. Отлично. Напишу роман в форме собора. Принимаю за образец Шартрский собор, истинную жемчужину XIII века, битком набитую символами и зашифрованными посланиями.

Я тщательно переношу план собора на широкий лист ватмана и стараюсь, чтобы развитие сюжета романа соответствовало его главным точкам. Пересечение интриг – пересечениям нефов, неожиданные развязки – замкам свода. Это веселая работа, позволяющая множить параллельные сюжеты. Мое письмо приобретает плавность, жизненные траектории персонажей естественным образом вписываются в эту безупречную структуру.

Я слушаю Баха. Иоганн Себастьян Бах тоже использовал для своих сочинений структуры соборного типа. Две мелодические линии время от времени пересекаются, отчего уху начинает мниться, что оно слышит третью, хотя никакой инструмент ее не исполняет. Я пытаюсь воспроизвести этот эффект в своей прозе при помощи двух наползающих друг на друга интриг, порождающих иллюзию третьей, воображаемой.

Шартрский собор и Иоганн Себастьян Бах – вот мои секретные строительные леса. На этом прочном остове мои персонажи чувствуют себя уверенно, так что я уже не пишу, а строчу. Теперь вместо максимум пяти страниц в день я выдаю на-гора целых двадцать. Мой роман пухнет на глазах. 500, 600, 1000, 1534 страницы… Это уже не какой-нибудь детектив, а целая крысиная «Война и мир».

Вот теперь написанное кажется мне достойным прочтения.

Дело за малым: найти издателя. Я рассылаю рукопись по почте дюжине главных книжных издательств Парижа.

120. Венера

Голосование. Я грызу сломанный ноготь. Жизнь отдала бы за сигарету, но правила запрещают курить. В этот момент решается моя судьба.

121. Игорь

Целюсь. Стреляю. Второй убитый. Добавляю к нему третьего. И четвертого. До чего же здорово работать под музыку! Спасибо упадочному Западу за изобретение плеера. Мне чудится мать. Целюсь не в сердце, а в голову. При мысли о матери у меня всякий раз возникает желание положить палец на курок.

122. Жак

В мой почтовый ящик – то один за другим, то с томительными перерывами – падают ответы издательств. В самом первом из них мой сюжет назван слишком эксцентричным. Во втором мне советуют переписать произведение, сделав героями кошек, «к которым широкий читатель относится с куда большей симпатией».

Я смотрю на Мону Лизу II.

Накропать, что ли, романчик про Мону Лизу II, самую растленную кошку на всем Западе?

Третий издатель советует напечатать роман за мой собственный счет и обязуется помочь назначить за него хорошую цену в рознице.

123. Венера

Вот и оценки. До чего строгие судьи! Пока что среднее арифметическое – 5,4 из 10. Наступает моя очередь. Судьи оглашают друг за другом мой результат: 4, 5, 6, 5… На моем лице застыла улыбка, но я растоптана. Если никто не поставит мне оценку выше всей этой мелочи, то я проиграла. Вопиющая несправедливость! Век бы не видать всех этих типов с их лицемерными рожами! Выше остальных они оценивают девицу с жутким целлюлитом. Где были их глаза?

124. Энциклопедия

ИДЕОСФЕРА. Идеи похожи на живых существ. Они рождаются, растут, множатся, сталкиваются с другими идеями, умирают.

Что, если идеям, как животным, свойственна эволюция? Что, если среди идей идет естественный отбор, отсев слабейших и воспроизведение сильнейших? В 1970 г. Жак Моно высказывает в «Случае и необходимости» гипотезу об автономности идей и их способности размножаться подобно живым организмам.

В 1976 г. Ричард Докинс предлагает в «Эгоистичном гене» концепцию «идеосферы».

В мире идей она имела бы тот же смысл, что биосфера в мире животных.

Докинс пишет: «Когда вы заражаете мое сознание плодотворной идеей, она становится буквально паразитом моего мозга, превращая его в орудие распространения этой идеи». Он приводит в пример концепцию Бога – однажды возникшую у нас идею, с тех пор непрерывно развивающуюся, крепнущую и распространяющуюся средствами речи, письменности и искусства; священнослужители воспроизводят и интерпретируют ее, приспосабливая к пространству и времени, в которых живут.

Но идеи мутируют быстрее, чем живые существа. Например, коммунистическая идея, рожденная умом Карла Маркса, чрезвычайно быстро распространилась в пространстве, затронув половину планеты. Она эволюционировала, мутировала и в конце концов скукожилась и теперь интересует все меньше людей, совсем как вымирающий вид животных.

Но при всем том эта идея принудила к мутации идею «капитализма».

Из борьбы идей в идеосфере возникла наша цивилизация.

Сейчас компьютеры придают идеям мутагенное ускорение. Благодаря Интернету та или иная идея может стремительно распространиться в пространстве и во времени и без промедления столкнуться с идеями-соперницами и предшественницами.

Это способствует распространению как хороших, так и плохих идей, так как само понятие «идея» никак не связано с моралью.

В биологии эволюция тоже не подчинена морали. По этой причине следует, возможно, дважды подумать, прежде чем подхватить какую-нибудь «завалявшуюся» идею, ибо идеи нынче сильнее своих создателей и переносчиков.

Хотя и это не более чем идея…

Эдмонд Уэллс,

Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том IV.

125. Жак

Четвертый издатель звонит мне по телефону и подбадривает, советуя не опускать руки. «Чтобы писать, нужен богатый жизненный опыт. Откуда ему взяться в семнадцать с половиной лет?» – говорит он.

Пятый издатель корит меря за батальные сцены, не пользующиеся популярностью у читательниц. Он напоминает мне, что среди читающей публики значительное большинство составляет женский пол и что женщины и девушки заведомо отдают предпочтение романтическим сценам. Почему бы не поразмыслить о «крысиной лав стори»?

Я смотрю на своих крыс: самец кроет самку. При этом он до крови кусает ее за шею, сжимает ей голову, впивается в ее туловище когтями, чтобы лучше на нее забраться. Бедняжка пищит от боли, но самца это, похоже, только больше распаляет.

Романтическая крысиная «лав стори»? Как-то нереалистично…

126. Игорь

Пять. Шесть. Семь. Десять – до кучи. Я уложил всех неприятельских солдат, сунувшихся на мою улицу. Уже полдень. Небо побелело. Деревня окутана дымом, мухи летят на теплые трупы.

Враги мертвы, но среди павших есть и мои друзья. Не вижу ни одного оставшегося в живых. Я издаю волчий вой. Но на мой призывный клич никто не отзывается. Получается, мне повезло. Получается, вверху, на небесах, меня кто-то оберегает. При всей моей стремительности то, что я несколько раз не наступил на мину и не поймал шальную пулю, иначе чем чудом не назовешь.

То есть у меня есть ангел-хранитель. Спасибо, святой Игорь.

Знаю, меня доставят в лагерь, зачислят в новый «волчий» отряд, я получу новые задания вроде этого. Война – единственное, что я умею. У каждого своя изюминка. Я снова надеваю наушники и слушаю «Ночь на Лысой горе».

Внезапно до меня доносится волчий вой. Неужто настоящий волк?

Нет, это Стас. Он не ошибся: у него тоже есть, наверное, ангел-хранитель.

127. Венера

Опять 5 из 10. Все будет зависеть от последнего голоса. От боксера.

– 10 из 10, – объявляет он.

Возможно ли это? Я не ослышалась?

Моя средняя цифра мгновенно взлетает вверх. На данный момент моя оценка лучше всех остальных. Меня охватывает ликование, но я быстро беру себя в руки. Конкурс продолжается. Меня еще могут обойти.

Слышу, как через слой ваты, оценки других. Я по-прежнему всех обгоняю. Теперь всё, конкурс завершен, мое лидерство осталось недосягаемым.

Я стала… Теперь я… Мисс Вселенная!

Я обнимаю членов жюри. Меня снимают телекамеры. Меня видит вся страна. Мне суют бутылку шампанского, и я поливаю всех под фотовспышками.

Я выиграла!

Я говорю в микрофон:

– Особенно хочу поблагодарить мою мать, без нее у меня никогда не хватило бы смелости встать на этот долгий путь… к совершенству.

Я говорю то, что, как я чувствую, необходимо сказать, чтобы понравиться публике и телезрителям. Хотя, честно говоря, если кто и заслуживает благодарности, то только исключительно я сама.

На сцену высыпают, чтобы меня поздравить, мои соперницы. Вижу среди публики плачущую от радости маму и Эстебана, посылающего мне воздушные поцелуи.

Дальше интервью, поздравления, фотографии. Я в зените славы.

На улице меня узнают и просят автографы.

Совершенно обессиленная, я возвращаюсь в отель в сопровождении Эстебана, восхищенного мной еще сильнее обычного.

Я победила!

128. Жак

Я потерпел поражение. Провал по всем азимутам. Мои «Крысы» не нужны ни одному издательству.

«Писатель – это специальность, – говорит мне по телефону отец. – Ты еще спрашиваешь, откуда мне это знать! Я торгую книгами и хорошо знаю, что продаются только знаменитости. Сначала надо прославиться, потом можешь писать свою книгу. Ты взялся за дело не с того конца».

Во всем враждебном окружении единственное светлое пятнышко – Мона Лиза, только она сохранила мне верность. Она чувствует, что я ослаб, и уже тревожится, смогу ли я, как раньше, ежедневно кормить ее паштетом и сухим кормом.

Я ложусь спать. Завтра утром я вернусь на работу в ресторан, а еще перечитаю свой роман.

Крысы у себя в клетке, похоже, надо мной насмехаются. Они действуют мне на нервы. Кем они себя возомнили? Крысы – они крысы и есть. Я спускаю их в канализацию: пусть выкручиваются, как могут, в своей родной стихии.

Мона Лиза одобрительно урчит.

Я сажусь за пишущую машинку. Волшебство улетучилось без следа. Надежда угасла. У меня никогда ничего не получится. Лучше махнуть на все это рукой.

129. Энциклопедия

ПРИСТУПЫ СОМНЕНИЯ. Человек всегда испытывает чье-то влияние. Пока он воображает, что счастлив, это его не беспокоит. Ребенком он считает нормальным, что его заставляют глотать через силу ненавистную еду – ведь это его семья. Что начальник его унижает – ведь это его работа. Жена не проявляет к нему должного уважения – чего еще ждать от супруги? Он считает нормальным, что власти неуклонно урезают его покупательную способность: что делать, он сам за них голосовал.

Он не замечает, что его душат. Ведь он предан своей работе, семье, политической системе, своим тюрьмам как формам выражения своей индивидуальности.

Многие готовы зубами и ногтями до крови драться за сохранение своих цепей. Поэтому нам, ангелам, иногда приходится провоцировать то, что они называют несчастьями, а мы внизу называем приступами сомнения. ПС могут принимать разные формы: несчастных случаев, болезней, семейных разрывов, профессиональных неудач.

Они приводят смертного в ужас, зато временно избавляют от привычных представлений. После такого ПС человек торопится на поиски новой тюрьмы. Разведенный спешит заключить новый брак. Уволенный соглашается на худшую работу. Но между новым ПС и привыканием к новой тюрьме с ним случается недолгое просветление. Он видит истинную свободу. О, какой страх ему это внушает!

Эдмонд Уэллс,

Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том IV.

130. Космический полет: возвращение

Возвращение в рай.

Как же изменились мои клиенты за столь короткий промежуток времени! Похоже, когда за ними не следят, их созревание ускоряется. Венера избавилась от анорексии и булимии и завоевала титул «Мисс Вселенная». Тем лучше, я так или иначе собирался его ей обеспечить. Игорь вышел из тюрьмы, затем из лечебницы для умалишенных и стал героем войны. Отстает один Жак, который никак не определится со своим жизненным путем. Сидит сиднем перед телевизором, а это ничего хорошего не предвещает.

Вечно Эдмонд Уэллс появляется в неудачный момент!

– Ты сильно меня огорчаешь, Мишель, – говорит он со вздохом. – Я возлагал на тебя большие надежды, но ты все испортил…

– Я новенький и только начинаю понимать, что такое люди.

Мой наставник по-прежнему полон сомнений.

– Кстати, как прошла ваша короткая космическая прогулка?

Он знает! Я отбиваюсь:

– Кроме Жака Немрода, вечного отстающего, другие два мои клиента – молодцы.

– Мой бедный Мишель, – говорит Эдмонд Уэллс, – мне еще много чего нужно тебе объяснить. Ты обратил внимание на блуждающие души вблизи Земли?

– Вообще-то нет…

Он знает и о нашем посещении Пападопулоса.

– Ты не мог не заметить, что блуждающие души разбираются в людях лучше нас именно потому, что остаются рядом с ними.

– Да, но…

– Что, по-твоему, происходит, если клиент молит о помощи, но рядом не оказывается ангела-хранителя, чтобы принять его мольбу?

– Тогда за дело берется блуждающая душа.

– Именно! Поверь, блуждающим душам очень нравится оказывать услуги вместо нас. Ведьмы они, вот кто! Стоит сплоховать ангелу-хранителю, блуждающая душа тут как тут. Ты воображаешь, Мишель, что Игорю и Венере просто повезло? Ничего подобного, они просили, а случившаяся неподалеку блуждающая душа подсуетилась, чтобы сделать за тебя твою работу. Теперь она на них паразитирует.

Похоже, наставник всерьез огорчен.

– Вот поэтому я и повторяю людям при любой возможности: «Не вызывайте духов, не впадайте в транс, сторонитесь медиумов и всех, кто делает вид, что говорит с вами с того света. Не молитесь кое-как, не ищите своего ангела-хранителя – он сам знает, где вас найти. Не допытывайтесь, что такое культ вуду, шаманизм, колдовство. Когда вы воображаете, что манипулируете другими, манипулируют в действительности вами. У любой помощи есть цена.

Я читаю во взгляде моего наставника искреннее недовольство мной.

– Как мне добиться прощения? Как исправить ущерб? – бормочу я.

– Я за тебя отвечаю, Мишель, – говорит со вздохом Эдмонд Уэллс. – Не найдя тебя, я засучил рукава. Избавил твоих клиентов от вцепившихся в них блуждающих душ. Проведена противопаразитная обработка. Но ты впредь соблюдай осторожность! Теперь два твои счастливчика уверены, что достаточно тебя позвать – и ты все устроишь. Игорь даже прозвал тебя «святым Игорем», потому что уверен, что каждого человека патронирует ангел, чье имя он носит.

И Эдмонд Уэллс немного подлетает вверх.

– В один прекрасный день Игорь, Жак и Венера предстанут здесь перед тобой и посмотрят тебе в глаза. Это будет ужасный момент для тебя, они ведь узнают, что ты собой представляешь, и тебе придется держать перед ними ответ.

Я пристыженно роняю голову.

– И еще. Не слушай плохих учеников. Не на них тебе надо равняться. В день взвешивания их душ они не будут объясняться вместо тебя перед твоими клиентами.

Мой наставник кивает в сторону порхающего неподалеку Рауля.

– Тебе повезло, Мишель, ты сразу получил хорошие души. Нигде не написано, что при следующей раздаче ты опять попадешь в счастливчики. Обычно после неудачи с первыми клиентами ангел, получив новый выводок, понимает, как ему повезло в прошлый раз.

Я морщусь. Под его взглядом хочется сжаться, стать совсем незаметным.

– Для смертного неудача – повод для перевоплощения, – грохочет он. – Оступившийся ангел… получает новых клиентов.

131. Игорь, 18 лет

Мы со Стасом заслужили медали. Полковник Дюкусков вручает нам награды.

– Вы повышены в звании: теперь вы старшие сержанты.

Весь зал, сплошь военные в мундирах с иголочки, стоя аплодирует нам. На флагштоке взмывает флаг страны, звучит прекрасный гимн матери-родины. Полковник Дюкусков шепчет мне на ухо:

– Только вы двое остались в живых, когда враг превосходил вас в десять раз. Что у вас за секрет?

Я тяжело дышу и медлю с ответом. Не хватало выложить ему правду про моего ангела-хранителя.

– Я выжил, несмотря на мою мамашу, – говорю я.

Он понимающе улыбается.

Я внутренне ликую: мне восемнадцать лет и я живу.

132. Венера, 18 лет

Меня сжимает в объятиях тот самый чемпион мира по боксу в тяжелом весе, заседавший в жюри конкурса. Мы занимаемся любовью. У него замашки зверя. Он пыхтит, как на ринге, – оглохнуть можно. Он заталкивает меня под себя своими лапищами, я задыхаюсь. Сто двадцать кг, объятых паром, давящих на тебя мышц, – это все равно что заниматься любовью с локомотивом или с груженой фурой. Об обходительности можно не мечтать.

А как славно все начиналось! После избрания он связался со мной и предложил встретиться. Я согласилась. Он засыпал меня комплиментами, как будто я и впрямь была на конкурсе красивее всех. И тут же все испортил: напомнил, что это он, присудив десять очков, обеспечил мне титул. С его слов, своей победой я обязана ему. Ох уж эти мужчины, если их послушать, то без них мы – пустое место. Я-то знаю, что добилась успеха только потому, что в правильный момент прочла правильную молитву. Впервые я уловила некое дружелюбное присутствие. Кто это был, если не мой ангел-хранитель?

Из вежливости я позволяю боксеру доделать его черное дело до конца. Он громко храпит, а я ускользаю.

Послушание – мой бич.

133. Жак, 18 лет

Я все меньше пишу. Все меньше читаю. Бывает, что по пять часов кряду валяюсь под одеялом перед телевизором, с урчащей у меня на коленях кошкой. Никаких конкретных передач не смотрю – равнодушно переключаю программы.

Работа официанта позволяет заработать на пропитание. Еда стоит гроши: я довольствуюсь сухими мучными шариками, разбухающими при заливании их кипящей водой.

Мона Лиза II в восторге оттого, что я смотрю телевизор. Она уверена, что показала мне путь к мудрости.

По-моему, мои «Крысы» – хорошая книга. Но издатели не способны этого осознать, и получается, что я ничего не написал. Раз так, зачем стараться?

Я так быстро толстею на своих мучных шариках, что скоро превращусь в двуногую Мону Лизу. Мне лень бриться, я отпустил бороду.

Перепрыгивая с канала на канал, я спускаюсь по их иерархической лестнице вниз. От новостей перехожу к кино, от кино к фильмам, сериалам, ситкомам, к кошмарным утренним «играм эрудитов», где соперники наперегонки отвечают на идиотские вопросы, типа «назовите излюбленный корм собак».

Лично мне нет дела до собак, у меня кошка, но я все равно смотрю.

Сдается мне, я смогу так прожить лет сорок. Я на все махнул рукой. Но как-то раз мне попадается передача, на которую я почему-то реагирую.

Это еженедельная литературная передача с высоким рейтингом. Обычно я ее игнорирую, но сегодня смотрю с болезненным интересом.

Тема передачи – любовь. Первый гость – старый актер, переживший свою славу. Он погружается в воспоминания и перечисляет с игривым видом «уважаемых», как он их называет, актрис. Ведущий, тоже осмелев, позволяет себе рискованные шуточки и намеки.

Второй гость – юнец моего возраста. «Огюст Мериньяк», – представляет его ведущий. Огюст – красавчик и щеголь, на его губах блуждает расслабленная улыбка. У него вышел роман-автобиография, герой которого по имени – надо же! – Огюст укладывает штабелями всех встречных женщин. Рассказав несколько смелых анекдотов, Огюст Мериньяк признается, что окрылен любовью, составляющей смысл всех его литературных усилий.

Огюста сменяет дама в бархатной маске, на острых каблуках высотой 15 см – распорядительница в популярном садомазохистском заведении, предпочитающая сохранить анонимность. Большинство ее клиентов – видные персоны: политики, звезды шоу-бизнеса, промышленники. На работе они терроризируют всех окружающих, но в ее заведении предпочитают подчиненную роль. Дама описывает мучения, которым их подвергает, и утверждает, что сыта по горло экстравагантными запросами звезд.

Последний гость – сексолог, выносящий всему прозвучавшему экспертную оценку. Людьми руководят гормоны, утверждает он и описывает причудливые фантазии, с которыми сталкивается по профессиональной необходимости. Один мужчина для достижения оргазма наряжается английской королевой, некая особа в тех же самых целях нуждается в десятке разных партнеров. Различные знаменитости, которых он предпочитает не называть, не могут насытить свою страсть, не прибегнув к помощи животных, овощей, самых неожиданных предметов, не говоря о самых невероятных местах, где им хочется этим заниматься…

Чтобы меня не вырвало, я спешу выключить телевизор. Ни капли фантазии, ни одного придуманного персонажа, ни малейшей загадки. Неудивительно, что мои крысы никого не интересуют.

Я безнадежно заплутался, пытаясь преуспеть в этом ремесле. Решено: больше никакой писанины. И никакого траура по литературе. Буду официантом в ресторане и потребителем телепрограмм, довольно с меня и этого.

134. Энциклопедия

О ВАЖНОСТИ НОШЕНИЯ ТРАУРА. В наши дни траур постепенно уходит в прошлое. После похорон родственники спешат поскорее вернуться к своим привычным занятиям.

Уход дорогого человека неуклонно утрачивает важность. Черный цвет перестает быть траурным. Стилисты ввели его в моду, поскольку он стройнит, а это шикарно.

Однако фиксировать завершение временных периодов и человеческих жизней важно для психологического равновесия. Почему-то традицию траура по-прежнему соблюдают одни так называемые примитивные общества. На Мадагаскаре чья-то смерть – повод для приостановки деятельности всей деревней с целью участия в траурной церемонии. Похороны проводят дважды. Первый раз тело предают земле в унынии и строгости. После этого устраивают похоронную церемонию в виде шумного веселья. Называется эта церемония переворотом тел.

Так, в два приема, легче принять потерю.

Люди не только умирают, но и уходят с работы, от спутников жизни, переезжают.

В этих случаях скорбь – формальность, которую многие считают бесполезной. Но это ошибка. Фиксировать этапы очень важно.

Человек может изобретать свои собственные траурные ритуалы. Это могут быть простейшие вещи, вроде сбривания усов, изменения прически, стиля одежды. Некоторые, наоборот, безумствуют: закатывают пиры, мертвецки напиваются, прыгают с парашютом…

Если траур скомкан, то чувство неудобства остается и мешает, как корень непрополотого сорняка.

Почему бы не учить важности траура в школе? Тогда многие из нас избежали бы впоследствии мучений, когда мы годами не находим себе места.

Эдмонд Уэллс,

Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том IV.

135. Жак, 21 год

Один из моих коллег в ресторане собирается вызвать полицию из-за отказа клиентки оплатить заказ.

Я ее разглядываю. Хрупкая худышка, вся в черном, похожа на выпавшего из гнезда птенца. В руках у нее книга «Цветы для Элджернона» Дэни Киза.

Я плачу за нее и спрашиваю, что это за книга. Она благодарит меня, говорит, что я не должен был так поступать, и соглашается рассказать о книге. Ее герой – умственно отсталый мужчина, постепенно умнеющий благодаря химическому препарату, опробованному на мыши по имени Элджернон. Герой рассказывает о своей жизни и о выздоровлении от первого лица, открывая при этом для себя новые смыслы. Сам его текст постепенно меняется. Когда он был еще идиотом, в каждом его слове было по орфографической ошибке, он не пользовался знаками препинания; но в процессе лечения он прогрессирует.

Девушка представляется: ее имя Гвендолин. Насколько она знает, этот писатель, Дэни Киз, ничего другого не написал, но после такого шедевра может спокойно умереть, потому что «выполнил свою миссию перед человечеством» – создал произведение, для которого был рожден. По мнению Гвендолин, каждый из нас обязан что-то создать, только после этого можно умирать.

Я смотрю на нее. У нее горящие миндалевидные глаза и очень светлая кожа. По-моему, читательница фантастики не может не представлять интереса. Еще мне нравится в ней то, что она еще растеряннее, чем я.

На прогулке она называет себя про`клятой поэтессой. Как интересно, отвечаю я, я сам – про`клятый писатель.

По словам Гвендолин, мы все обречены на страдания и на то, чтобы учиться на собственных ошибках.

Дальше мы идем молча. Я беру ее ледяную руку и грею в своей. Она останавливается, смотрит на меня с видом потерявшейся мышки и говорит, что считает меня очень симпатичным и хочет со мной переспать, но только я должен учесть, что всех мужчин, с которыми она раньше встречалась, она сделала совершенно несчастными.

– Я стану первым исключением.

– Я приношу несчастье, – предупреждает она со вздохом.

– Я не суеверный. Знаете почему? Потому что суеверие – вот гарантия несчастья.

Она издает смешок и еще раз советует бежать от нее без оглядки.

Через недели три я поселяю эту потерявшуюся мышку в своей студии. Гвендолин быстро показывает себя отменной хозяйкой. Есть одна проблема: когда мы занимаемся любовью, у меня такое чувство, будто она соглашается на это, чтобы оказать мне услугу или оплатить постой.

Бывает, она смотрит на меня своими глазищами и говорит: «Было бы правильнее, если бы я ушла, я для тебя слишком тяжела». В таких случаях я стараюсь ее успокоить. Я предлагаю ей перейти на цветную одежду. Пристрастие к черному создает чувство монотонности. Она все примеряет, но ничего не носит. Я вожу ее в кино на фильмы группы «Монти Пайтон». Она единственная в зале, кому не смешно. Я рассказываю ей про «телевидение дзен»: это моя новая философия полного отсутствия мысли благодаря интенсивному просмотру телепрограмм. Все безрезультатно. Мона Лиза II приходит к ней за лаской, но она всего лишь машинально, не замечая этого, запускает пальцы в ее шерсть.

По вечерам она бесшумно залезает ко мне под одеяло, прикасается двумя ледышками – своими ступнями – к моим икрам и осведомляется, желаю ли я любви (так спрашивают у контролера, нужно ли компостировать билет для прохода через турникет), после чего засыпает и громко храпит. Среди ночи она пинается ногами и жестикулирует, как будто сводит счеты с воображаемым недругом, которому предъявляет плаксивые упреки.

Мы с Моной Лизой II принимаем вызов: любой ценой спасти эту бедствующую мадемуазель.

Она оставляет в постели горящую сигарету и едва не устраивает в моей миленькой студии пожар. Не закручивает в ванной краны, отчего там происходит потоп. Забывает запереть на ключ входную дверь, так что незваные гости пользуются ее оплошностью и крадут мою стереосистему.

Всякий раз она рассыпается в извинениях, навзрыд рыдает, падает ко мне в объятия и твердит: «Я тебе говорила, я приношу несчастье». Я как заведенный отвечаю: «Ничего подобного, вовсе нет…»

То, что рядом Гвендолин, рождает у меня желание переписать, улучшить «Крыс». Мой долг теперь – стать победителем ради нас двоих.

Я сбрасываю с себя кошку, накрываю тряпкой телевизор, чтобы он больше не гипнотизировал меня своим широким квадратным глазом. Опять включаю машинку с текстовым редактором и уже в тридцатый раз начинаю переписывать свой роман о крысах с самой первой страницы.

Нужно значительно приподнять планку. Нужна интрига, которая привлекла бы внимание даже самого непреклонного редактора.

Новая идея: придумать местечко в глубинах цивилизации, где творятся загадочные и страшные вещи, которые я не стану описывать. То, что не показано, сильнее всего воспаляет воображение. Каждый читатель будет представлять самое жуткое для себя самого, прячущееся в моей канализации.

Мона Лиза II подсказывает движениями мордочки, что мне стоило бы написать про зеркало. Придумать сценку, где крыса смотрится в зеркало. Умница Мона Лиза! Всегда буду к тебе прислушиваться. Я нахожусь не на своей планете, жительница моей планеты – ты. Возможно, я – выходец из небесного царства кошек. У египтян кошки были священными, богоподобными животными.

Возможно, Мона Лиза II и есть та муза, которую я всегда искал.

Пишу всю ночь.

136. Игорь, 21 год

На правах старшего сержанта я переформировал диверсионную группу «Волки». Отобрал среди новобранцев самых свирепых и объяснил им силу фразы «быстрый или мертвый». Изобрел разные игры, развивающие их скоростную реакцию. Теперь они жонглируют гранатами с сорванной чекой, увертываются от брошенных с близкого расстояния дротиков, соревнуются в опасной игре: кладут на стол ладонь и с нарастающей скоростью бьют острием ножа между растопыренными пальцами. Некоторые до того шустрые, что умудряются ловить руками разбегающихся крольчат. Я разбудил в них животное начало. Они все меньше разговаривают. Среди нас не осталось никого, кто позволял бы себе отвлеченный праздный треп.

Один «волк» обращается к другому, только чтобы предупредить: «Внимание, сзади опасность». Собственно, даже слово «внимание» лишнее, хватает одного «сзади». Мы разговариваем, только чтобы выживать. Мои «волки» беспрекословно мне подчиняются. Я не просто их сержант, я – вожак стаи.

Мы провели вместе немало дерзких операций, которые никогда не войдут в учебники истории, зато займут законное место в фильмах моих кумиров, американских звезд Сильвестра Сталлоне и Арнольда Шварценеггера.

Станислав стал моей правой рукой, это он учит уму-разуму тех «волков», кто повинуется мне недостаточно быстро и не понимает меня с полуслова. Он – сама эффективность. Если так пойдет дальше, то мы вообще перестанем друг с другом разговаривать, будем настроены друг на друга как телепаты.

Однажды подчиненный сказал мне: «Я рад, что стал «волком», потому что все прежние мои привязанности оказывались неудачными». Я ответил, что неудачникам нечего делать в моем отряде, и уволил его.

Я считаю, что в жизни правят три фактора: талант, удача, труд. Для успеха достаточно двух из трех: нет таланта – трудись и надейся на удачу. Отсутствие удачи компенсируется талантом и трудом. Талантливым и удачливым можно не трудиться. Но идеал – это все три фактора в увязке. Поэтому я требую, чтобы мои «волки», поддерживая свою природную ловкость, постоянно тренировались и регулярно подкармливали свою удачу.

Я изложил им мою новую теорию. У всех нас есть ангелы-хранители.

Когда дело плохо, надо без колебания обращаться к своему ангелу со срочной мольбой. Стас поведал о нескольких ситуациях, когда его спасал ангел-хранитель, чем зародил в сознании моих «волков» зачаточную склонность к мистике.

Стая сеет опустошение. Этому способствует вера неприятеля в технические средства. Эти бараны воображают, что с радарами, минами и новым стрелковыми оружием, поставляемым врагами России, они неуязвимы. Наивные глупцы! Любой из моих «волков» голыми руками натворит гораздо больше, чем вы с вашими электронными роботами. Моим парням помогает ярость. Ни одна машина не может испытать ярость.

Медалям уже тесно у меня на груди, а в моей стране это кое-что значит. Кое-кто из моих ребят действовал в критических ситуациях недостаточно стремительно, и я их потерял, они погибли. Это естественный отбор, как говорил Дарвин. Наименее сильные быстро отсеиваются.

Я вызываю у своего взвода уважение, восхищение и даже отчасти страх. А мне хочется рано или поздно познать любовь. Уже хочется обыкновенного любовного увлечения, любви обыкновенной девушки.

Для этого мне придется, наверное, заслужить еще больше медалей. Медали производят сильное впечатление на девушек.

На Венеру они точно подействуют. Я видел ее фотографию в газете, служившей оберткой для боеприпасов. Ее вроде как выбрали Мисс Вселенной.

137. Венера, 21 год

Как Мисс Вселенная я пользуюсь высоким спросом: получаю из всех стран мира приглашения на модные дефиле и рекламные фотосессии, меня приглашают на телевидение, задавая вопросы обо всем на свете. Можно подумать, что красота – признак ума… Билли Уоттс, мой агент – без агента мне теперь никак, – советует выпаливать в ответ первое, что придет в голову. В голове у меня все равно пусто, так что выбирать не из чего. И все получается. Еще как получается! Именно моя непосредственность нравится больше всего. Я спросила у Билли, не создает ли проблем моя неосведомленность. Наоборот, ответил Билли Уоттс, мое невежество позволяет «людям из народа» идентифицировать себя со мной. Даже политики теперь, чуть что, цитируют меня: «Как хорошо сказала Венера Шеридан…»

Обхохочешься! Я и школьных-то выпускных экзаменов не сдала, а меня цитируют обладатели кучи гарвардских дипломов! Эти политики уже не знают, какое коленце выкинуть, чтобы казаться ближе к народу.

Насчет войны в Чечне я однажды сказала, что это «плохо», и это всем понравилось. В общем, от интервью к интервью у меня формируется собственное мнение. Сначала я выдаю спонтанное суждение, а потом обдумываю заданный мне вопрос. Это может показаться глупостью, зато работает. Оказывается, я – противница войны, загрязнения окружающей среды, бедности, болезней.

Я решительно выступаю против всяческой глупости, озлобленности, уродства. Готова подписывать любые петиции подобного содержания.

Что касается детенышей тюленя, здесь надо хорошенько поразмыслить. Если переусердствовать с их охраной, то вымрут эскимосы, живущие тюленьей охотой. Точно так же требуются серьезные размышления по вопросам легализации легких наркотиков, запрета ношения оружия и отмены смертной казни. Я не очень четко различаю, кто здесь прав, кто нет, но обещаю вскорости поделиться своими умозаключениями. Одна журналистка спросила, за кого я проголосую на выборах – за демократа или за республиканца. «За того, кто лучше одевается!» – выпалила я. Журналисты написали, что надо внимательнее прислушиваться к моим суждениям. На телевидении мои высказывания проиллюстрировали фотографиями тиранов третьего мира – все они, как можно убедиться, одеваются из рук вон плохо.

Я поселилась в симпатичном лофте в шикарном районе и с матерью вижусь не чаще раза в неделю. Мы уже не так близки, как раньше. Она много пьет и часто меняет мужчин. Я тоже их меняю, научилась вкладываться в них по минимуму. Мне теперь нравится играть моими возлюбленными.

Сначала я считала необходимым находить более-менее вразумительные объяснения: «люблю другого» или «не выношу твоих дружков». Теперь я не утруждаю себя даже этим. Проворчу «ты мне наскучил», и дело с концом.

Единственное темное пятно на этой идиллической картине – участившиеся приступы мигрени. Никто из многочисленных врачей, к которым я обращалась, не сумел мне помочь. Мой случай им совершенно непонятен.

Я все больше курю. Это немного притупляет головную боль. Чтобы уснуть, мне требуются все более серьезные дозы снотворного.

Приступы мигрени чередуются с приступами сомнамбулизма. Но в любом случае я по-прежнему доверяю своим снам.

Звонит телефон. Билли Уоттс сообщает, что мне предложено стать лицом знаменитой французской марки духов. Наклевывается контракт века. Я прыгаю от радости. Подписать такой контракт – значит обеспечить себе спокойствие по гроб жизни. Но Билли Уоттс советует повременить с восторгами. Оказывается, у меня есть конкурентка – Синтия Корнуэлл. Теперь я вне себя от бешенства. Синтия Корнуэлл – моя главная соперница. Она темнокожая, как и я. Такая же высокая. С частично подправленной внешностью – как и у меня. У нее моя улыбка. И… и она моложе меня. Ей всего семнадцать, это тяжеленная гиря на ее чаше весов.

Все же Билли Уоттс полон оптимизма. Людивин, его медиум, нашептала ему, что победа останется за мной.

Мне хочется доверять медиумам, а не косметическим корпорациям. Знаю я, какие дряхлые кадры там заправляют. Вечно они отдают предпочтение молоденьким. Конечно, они выберут Синтию. Главное, к двадцати одному году я так приелась массмедиа, что уже воспринимаюсь как древность, не то что Синтия – юная дерзкая претендентка на престол.

Остается молиться. Если наверху кто-то есть, если у меня и правда есть ангел-хранитель, то я хочу… ХОЧУ, ЧТОБЫ ЭТА ШЛЮХА СТАЛА УРОДИНОЙ!

138. Энциклопедия

ТИРАНИЯ ЛЕВОГО ПОЛУШАРИЯ. Если разделить полушария мозга и показать левому глазу (соответствующему правому полушарию) смешной рисунок, закрыв правый глаз (соответствующий левому полушарию), то испытуемый засмеется. Но если спросить его, в чем юмор, то левое полушарие, чуждое юмору и шуткам, придумает объяснение этому поведению и скажет, например: «Потому что у экспериментатора белый халат, а меня от этого цвета колбасит».

Левое полушарие изобретает логику поведения, потому что не может смириться со смехом по неведомой ему причине или вообще без причины. Более того, после вопроса весь мозг будет уверен, что смех был вызван белым цветом халата, забыв про показанный правому полушарию смешной рисунок. Во время сна левое полушарие не беспокоит правое. Последнее смотрит свое кино: с персонажами, меняющими лицо, с нелепым расположением мест, с безумными речами, с внезапным прерыванием одних интриг и нелогичным началом других. Но при пробуждении левое полушарие опять забирает бразды правления и расшифровывает воспоминания о сновидении таким образом, что они складываются в связный сюжет (с единством времени, места, действия), который на протяжении дня превращается в память об очень «логичном» сне.

Даже бодрствуя, мы постоянно бессознательно воспринимаем информацию, интерпретируемую левым полушарием мозга. Его тиранию нелегко вынести. Некоторые употребляют спиртное и наркотики, чтобы сбежать от безжалостной рациональности половинки своего мозга. Под предлогом химической интоксикации нервных волокон правое полушарие дает себе разрешение говорить свободнее, без подсказок вечного толкователя.

Окружающие скажут: он бредит, у него галлюцинации, а человек всего лишь вырвался на свободу.

Можно обходиться и без химии: достаточно приказать себе допустить непостижимость мира – и начнется прямой прием «необработанной» информации от правого полушария. Вернемся к вышеприведенному примеру: если мы стерпим свободу выражения правого полушария, то до нас дойдет первая шутка – та, что по-настоящему нас рассмешила.

Эдмонд Уэллс,

Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том IV.

139. Игорь, 21 год и 2 месяца

Я очень стараюсь. Мы с «волками» сеем смерть и разрушение. Штурмуем вражеские позиции, неся вполне умеренные потери. Однажды к нам на передовую приезжает полковник Дюкусков, очень довольный. Берет меня за плечи и говорит, не таясь:

– У меня прекрасная новость!

Не иначе, «калашниковы» новой модификации! Нас кормят обещаниями заменить старое стрелковое вооружение на новое, уж и не знаю, какая новость могла бы быть лучше этой. Я заранее знаю, кому из ребят поручу проверку нового оружия.

– Войне конец.

Я перестаю дышать. Он повторяет:

– Все, мир!

Я с трудом выговариваю:

– Мир…

Ясное дело, кремлевские коррупционеры решили под давлением мафиозных американских капиталистов подписать мир с представителями чеченских вооруженных формирований. Это худшее, что я мог бы услышать. Лучше бы этого никогда не произошло! Мир. МИР?!! А мы уже были в шаге от победы… Я не осмеливаюсь спросить, кто именно оказался слаб в коленках. Не осмеливаюсь доложить, что как раз в эту минуту мои «волки» могут штурмовать стратегический опорный пункт. Не осмеливаюсь напомнить о зверствах, которые совершали чеченцы у меня на глазах, о том, как они использовали детей в качестве живых щитов, как пытали пленных. Это с ними, что ли, у нас теперь мир? Я спрашиваю с едва теплящейся надеждой:

– Это такая шутка?

Он удивляется.

– Нет, все официально. Подписали вчера.

Как бы мне не хлопнуться в обморок!

Дюкусков думает, наверное, что у меня это от счастья, и поддерживает за руку, чтобы я не упал. Как люди могут так сильно заблуждаться? Неужели они там ничего не соображают? Мы должны были вот-вот победить! Какие еще переговоры? О чем? О праве все потерять?

И что теперь будет со мной?

Прощай, лес, прощай, стая. Все, чего я достиг, – коту под хвост. Сдаю форму, оружие, сапоги. Еду с эшелоном в Москву и снова погружаюсь в мир города с его вертикальной геометрией.

Чингисхан, к примеру, ненавидел города. Он говорил, что скопление людей на ограниченной территории, зажатой стенами, приводит к загниванию душ, скапливанию отбросов, распространению болезней и торжеству слабоумия. Чингисхан разрушал все города, какие только мог, но последнее слово все равно осталось за горожанами.

Я возвращаюсь к городской жизни. Надо найти жилье, а я даже заполнять документы не умею. Терпеть не могу все эти бумажки… Снимаю втридорога крохотную уродливую квартирку в шумном месте, соседей куча, и все косо на меня смотрят. Как тут не заскучать по стоянкам под открытым небом? Где мои деревья? Где мои «волки»? Где чистый воздух?

Гражданская одежда сковывает мои движения, она непрактична, в ней я чувствую себя неуклюжим. Брюки, футболка, свитер. Мне не хватает карманов, ткань слишком мягкая, чтобы вешать на нее медали.

Мне трудно встроиться в гражданское общество. На войне добиваешься желаемого дракой. Здесь правило одно: деньги. За все всегда надо платить.

Я воображал, что послужной список распахнет передо мной все двери, но выходит наоборот. Те, кто косил от армии, с подозрением относятся к ветеранам боев. Я гоняю на видеомагнитофоне фильмы со Сталлоне и Шварценеггером и усыпляю себя водкой. Объявили бы, что ли, войну Западу! Я хоть сейчас в строй.

В дверь звонит посыльный. Он принес мою первую пенсию «отставника». Открываю конверт, считаю деньги. Мое пособие «спасителя нации» равно половине месячного дохода продавца сандвичей!

Я имею право на лучшее. Хочу больше денег! Хочу большую квартиру, загородную дачу, как у важных чинуш. Хочу большой лимузин. Я достаточно намучился и теперь хочу быть богачом.

Эй, там, наверху, ангел-хранитель, ты меня слышишь? ХОЧУ БЫТЬ БОГАТЫМ!

140. Мольбы

Я тру глаза. То, как живут мои клиенты, очень утомляет. Нервирует, когда шлешь им сны, а они в грош их не ставят. Надоедает подсовывать им знаки, которых они в упор не видят. Опускаешь руки, когда нашептываешь им подсказки, но они к ним глухи. Достало! Стараешься быть прилежным учеником, но чтобы было желание продолжать, нужен хотя бы минимум результатов. Несу свои огорчения Эдмонду Уэллсу.

– Знаю, первейшая обязанность ангелов – исполнять желания клиентов, вот только мои больно прихотливы в своих желаниях, – жалуюсь я наставнику. – Взять Жака: подавай ему издателя для его бредней про крыс.

– Ну, так дай ему желаемое.

– Или Игорь: вздумал разбогатеть. Пусть выиграет в лотерею, да?

– Подсунуть выигрыш в лотерею – это не помощь. Наоборот, это сделает его еще несчастнее. Вокруг него будут тесниться только те, кого привлечет запах его богатства. Хотеть разбогатеть мало, надо еще уметь жить со своим богатством. Он к этому не готов. Обогати его, но постепенно, а не как в лотерее. Кто там у тебя следующий?

– Венера: она хочет, чтобы ее соперницу, другую модную темнокожую манекенщицу, которая моложе ее… изуродовали.

– Выполни ее желание, – холодно произносит мой наставник.

Я решаю, что ослышался.

– Я думал, что наша задача – делать людям только добро.

– В первую очередь ты должен заботиться об удовлетворении желаний твоих клиентов. Хотят делать глупости – вольному воля. Помогай им и в этом.

Эдмонд Уэллс увлекает меня в полет над раем.

– Понимаю твое замешательство, Мишель. Задача ангела не из легких. Человеческие желания смехотворны и примитивны. У меня бывает впечатление, что они боятся счастья. Вся их проблема исчерпывается одной фразой: они не желают строить свое счастье, а всего лишь хотят уменьшить несчастье.

Я повторяю услышанное про себя, чтобы вникнуть в смысл. «Не желают строить счастье, всего лишь хотят меньше несчастья…»

Эдмонд Уэллс продолжает свою обвинительную речь:

– Им только и надо, чтобы меньше мучиться от кариеса, чтобы их желанные прежде дети перестали вопить, когда они смотрят телик, чтобы теща прекратила портить своим приходом их воскресный обед. Если бы они только знали, что мы можем им предоставить! Что до бедной Синтии Корнуэлл, соперницы Венеры, то договорись об ее «несчастном случае» с ее ангелом-хранителем, это не составит проблемы, ведь его клиентка наберет очки как пострадавшая. И последняя особенность, к которой я хочу привлечь твое внимание, Мишель. Не знаю, заметил ли ты, что рычаги воздействия на твоих клиентов стали другими. Игорь раньше был внимательным к приметам, а теперь у него развилась интуиция. Венера обращала внимание на свои сны, а теперь интересуется медиумами. На Жака раньше влияла в основном его кошка, а теперь он запоминает сны.

141. Жак, 22 года

Мне приснился кошмар – плачущий волк. Потом девчонка, превращавшаяся в воздушный шар. Девчонка – воздушный шар оторвалась от земли и стала подниматься в небо. Волк наблюдал, как она взлетает, а потом как завоет! Жалобно так. Бескрылая птица начала долбить клювом оболочку девчонки-шара, чтобы заставить ее снизиться, но оболочка оказалась слишком прочной, тогда бескрылая птица взялась за меня. «Говори о смерти! – услышал я. – Говори о смерти…»

Волк выл, птица колотила лапами девчонку. Я поспешил проснуться. Оказывается, Гвендолин во сне усиленно пинала меня ногами.

Ей тоже снился сон. «Это должно прекратиться, – бормотала она и отвечала кому-то: – Нет, не меня, только не это, поверьте, это должно быть не так…» И лупила меня ногами, как будто отбивалась.

Я вдруг получаю удар лапой. Это Мона Лиза II, у нее тоже беспокойный сон. Она не открывает глаз, но хмурится, вытягивает лапы, выпускает когти. Одно дело, когда тревожность проявляют люди, это нормально, но меня пугает, что моей кошке тоже, оказывается, снятся кошмары.

Комната ожидания перед кабинетом ветеринара набита битком. Мой сосед тоже притащил жирного кота.

– Что с ним?

– У Медора близорукость. Он ложится все ближе к экрану телевизора.

– Вашего кота зовут Медор?

– Да, потому что он ведет себя, как послушный пес. Никакой кошачьей независимости! Позовешь его – бежит на зов. А теперь у него развилась близорукость, очки ему напялить, что ли…

– Это, несомненно, общая мутация всего вида. Моя тоже смотрит телевизор со все более близкого расстояния.

– Если этот ветеринар-терапевт не найдет решения, обращусь к ветеринару-окулисту. Не будет толку – придется идти к ветеринару-психоаналитику.

Оба мы смеемся.

– А у вашей что за беда?

– Моне Лизе II снятся кошмары. Она постоянно нервничает.

– Я не ветеринар, – говорит он, – но тут даже я могу дать вам совет. Кошка часто психологически разряжается за своего хозяина. Эта кошка видит ваши мучения. Успокоитесь вы – успокоится и она. Вы, как я погляжу, сейчас на грани нервного срыва. Ну а если не получится – настрогайте ребятишек. Вот забава будет кошке!

Мы запасаемся терпением. Перед нами еще десяток зверей, есть время поболтать. Он представляется:

– Рене.

– Жак.

Он спрашивает о моей профессии. Официант в ресторане, отвечаю. Он, оказывается, редактор. Я не осмеливаюсь сказать ему о своей рукописи.

– Как медленно! – ворчит он. – Вы играете в шахматы? У меня с собой походные шахматы.

– А что, сыграем!

Я быстро обнаруживаю, что без труда у него выиграю, но вовремя вспоминаю совет Мартин. Настоящая победа не должна быть сокрушительной, ее надо добиться, тогда она будет воспринята как заслуженная. Поэтому я сбавляю боевитость и стараюсь сравнять наши шансы. Я отказался от преимущества, но как насчет отказа от победы? Бывают интересные поражения… Я позволяю ему взять надо мной верх. Он радостно ставит мне мат.

– Я, что называется, воскресный игрок, – радуется Рене. – Был момент, когда я уже решил, что проиграю.

Я делаю вид, что огорчен.

– Был момент, когда я решил, что выиграю.

Как по мановению волшебной палочки я перестаю бояться и рассказываю ему про свою рукопись.

– Я не только официант, я еще пописываю.

Он смотрит на меня с жалостью:

– Знаю. В наше время пишут все. Один француз из трех вынашивает рукопись. Вы разослали свою по издательствам, и вам отказали, правильно?

– Все до одного.

– Это нормально. Профессиональные рецензенты отчитываются за каждую рукопись и получают за них смешную оплату. Чтобы больше зарабатывать, они читают до десятка рукописей в день. Обычно они довольствуются первыми шестью страницами, потому что тексты в большинстве скучные. Должно сильно повезти, чтобы ваша рукопись попала к рецензенту-энтузиасту.

Собеседник открывает мне новые горизонты.

– Не знал, что это так.

– Чаще всего они обращают внимание на оформление, название, количество орфографических ошибок в первых строчках. Ох уж эта французская орфография! Знаете, откуда взялись все эти удвоенные согласные?

– Спасибо греческому и латыни.

– Не только, – сообщает редактор. – В Средние века монахам-переписчикам платили за количество букв в переписанном тексте. Вот они и сговорились удваивать согласные. Отсюда два «f» в difficile, два «p» в «developper». Этой традиции упорно следуют, как будто речь идет о национальном достоянии, а не о монастырском подвохе.

Подходит его очередь. Он протягивает мне визитную карточку.

– Пришлите мне вашу рукопись. Обещаю сам ее прочесть, не ограничиваясь шестью страницами, и честно сказать о своем мнении. Но советую не питать преждевременных иллюзий.

Назавтра я отвожу свой текст по указанному адресу. На следующий день Рене Шарбонье пишет мне, что согласен его издать. Я с трудом верю в свою удачу. Наконец-то будут вознаграждены все мои усилия! Значит, я старался не напрасно.

Я сообщаю хорошую новость Гвендолин. Мы отмечаем это событие шампанским. У меня чувство избавления от тяжкого груза. Теперь мне надо вернуться с небес на землю, возродить прежние привычки. Я подписываю договор и стараюсь забыть про ликование, чтобы сосредоточиться на том, как лучше защитить свой труд.

На выплаченные по договору деньги я одариваю Гвен, Мону Лизу и себя тем, о чем мы все давно мечтали: подпиской на кабельные каналы. Чтобы побороть возбуждение, я сажусь перед несущим успокоение источником света. Настраиваюсь на американский канал непрерывных новостей с ведущим-звездой по имени Крис Петтерс. Это новое лицо немедленно завоевывает мое доверие. Можно подумать, что он мой близкий родственник.

– Давай смотреть телик, Гвендолин, пора освободить мозги.

Из кухни не отвечают, слышно только, как она готовит еду для кошки.

Крис Петтерс уже докладывает новости дня. Война в Кашмире, угроза ядерной войны. Новое правительство Пакистана, сформированное после военного переворота, заявило, что ему нечего терять и что оно намерено защитить честь всех пакистанцев, раздавив ненавистную Индию. Новая мода: все больше студентов регистрируют собственные биржевые акции, чтобы оплачивать учебу за счет акционеров. Потом они расплатятся с ними в зависимости от котировки. Племя амазонских индейцев у’ва решило совершить массовое самоубийство, если из их священной территории не перестанут качать нефть, которую они называют кровью земли…

Новая жертва серийного убийцы, орудующего шнурком: в этот раз он задушил знаменитую актрису и топ-модель Софи Донахью. Вот как он это сделал…

– Иди сюда, Гвендолин, посмотрим телевизор!

Гвендолин приходит на зов с невеселой физиономией. Она на меня дуется.

– Мне неинтересно.

– В чем дело? – спрашиваю я, сажая ее себе на колени и гладя волосы, как глажу кошку.

– Тебя теперь издают. Мне ничего такого не светит.

142. Энциклопедия

МАЗОХИЗМ. В основе мазохизма лежит опасение болезненного события. Человек страшится его, не зная, когда оно произойдет и с какой интенсивностью. Мазохист – это тот, кто понял, что один из способов облегчить свой страх – вызвать болезненное событие самому. Так он, по крайней мере, будет знать, когда и как оно произойдет. Но, самостоятельно провоцируя страшное событие, мазохист обнаруживает, что наконец-то берет свою жизнь под собственный контроль.

Чем больше мазохист сам себя мучает, тем меньше боится жизни. Слабее его ощущение, что он – игрушка в руках непостижимой судьбы. Он ведь знает, что другие не смогут причинить ему столько боли, сколько он может причинить себе сам. Ему уже нечего бояться, потому что он – худший враг самому себе.

Контроль над самим собой позволяет ему с легкостью доминировать над другими. Неудивительно, что многие руководители и власть имущие часто оказываются более или менее выраженными мазохистами в частной жизни.

Но за все приходится платить. Связывая понятия страдания с понятием контроля над собственной жизнью, мазохист расстается с понятием удовольствия. Он вынужденно становится антигедонистом. То есть он больше не помышляет об удовлетворении и ищет только новые испытания, все более и более трудные. Это для него как наркотик.

Эдмонд Уэллс,

Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том IV.

143. Игорь, 22 года

Мне не хватает денег? Что ж, надо всего лишь взять их там, где они лежат. Я начинаю карьеру взломщика. Чего мне терять? В худшем случае я попаду в тюрьму, где встречу, наверное, многих из моих «волков». Моим сообщником становится Стас. Мы используем почти то же вооружение, что на войне: вместо огнемета прибегаем к сварочной горелке. Перед ней не устоит никакой замок, никакой сейф. Для взлома существует волшебный час: 4:15 утра. На улицах в это время нет машин. Последние тусовщики ложатся спать, первые трудяги еще не встали. В 4:15 широкие улицы пусты и безлюдны.

Днем мы проводим рекогносцировку, в 4:15 утра беремся за дело. Здесь как на войне: без плана и стратегии никуда.

Мы грабим одну особенно зажиточную виллу в северной части столицы. Стас берет со столика портрет и говорит мне:

– Глянь, Игорь, этот тип с усищами, как велосипедный руль, часом, не тот же самый, что на твоем медальоне?

Я вздрагиваю. Сравниваю фотографии и убеждаюсь: да, сомнений быть не может. Та же заносчивая поза, тот же хитрый взгляд. Мы проникли в дом… моего папаши. Я озираюсь, роюсь в ящиках, достаю бумаги, семейные альбомы, доказывающие, что мой родитель разбогател, стал важным человеком, владеет несколькими домами, имеет много друзей, якшается с могущественными людьми.

Отец бросил мать, беременную мной, но потомство все равно завел. На вилле несколько детских комнат!

В приступе злобы я сжигаю горелкой все игрушки в детских комнатах. Они должны были принадлежать мне, украшать мое детство. Но не сложилось, а раз так, у «других» тоже не сложится.

Потом я падаю на диван, изнуренный такой несправедливостью.

Сначала мир, потом встреча с папашей – нет, это уже слишком!

– На, хлебни, и все пройдет, – говорит Стас, протягивая мне бутылку американского виски.

Мы крушим в доме моего отца все: мебель, посуду, все предметы. Пусть знает, что я существую. Потом мы пьем в честь учиненного разгрома и валимся пьяные на выпотрошенные диваны. Утром нас будит милиция и препровождает прямиком в отделение. Начальник, восседающий за широким столом, очень молод, не иначе, получил должность по блату. Его лицо мне знакомо. Ваня! После приюта он мало изменился. Он встает и с ходу заявляет, что у него на меня зуб. Мир переворачивается вверх тормашками. Зуб на меня у него вырос из-за всего того зла, которое он мне причинил и на которое я не ответил.

– Ты уж прости, – говорю я, как будто обращаюсь к умственно отсталому.

– Ну, наконец-то! – отвечает он. – Это то, что я всегда хотел от тебя услышать. Из-за тебя я, знаешь ли, здорово помучился! Я долго о тебе думал после того, как тебя перевели из колонии.

«А я изгнал тебя из памяти», – хочется сказать мне, но я молчу.

На его физиономии незнакомое мне мрачное выражение.

– Уверен, ты убежден, что это я на тебя донес.

Главное – не поддаваться на провокацию.

– Ты ведь так думал, да? Сознайся.

Отвечу «да», он распсихуется, отвечу «нет» – тоже. Лучше помалкивать. Я правильно угадал: он не знает, как со мной поступить. Полный сомнений, он истолковывает мое молчание как утвердительный ответ и сообщает, что принимает мои извинения, больше не держит на меня зла и готов помочь нам в истории с ограблением. У него, дескать, хватит власти, чтобы замять дело.

– Только гляди, чтоб больше никаких грабежей! Чтоб мне без рецидива, иначе в следующий раз придется тебя арестовать.

Я жму ему руку и выдавливаю самое нейтральное «спасибо».

– Бывай.

– Еще одно… – останавливает меня Ваня.

– Да, что?

Я замираю, не выказывая никаких чувств, и надеюсь, что цена его снисхождения не вырастет.

– Хочу задать тебе вопрос, Игорь…

– Валяй.

– Почему ты так и не разбил мне морду?

Тут главное, сохранить самообладание. Не нервничать. Это – ни в коем случае. У меня подрагивает рука. Мысленно я наношу удар своим тяжелым кулаком с железными фалангами по этой хорьковой роже. Ощущаю всю силу удара, который мог бы нанести. Но я давно повзрослел. Я всегда говорил моим «волкам»: «Не кидайтесь, как бешеные быки, на красную тряпку. Не теряйте голову от эмоций. Вам, а не противнику, решать, где и когда бить».

Ваня – начальник милиции, окруженный вооруженными сотрудниками, со всеми ими мне не сладить. И потом, если он захочет меня угробить, то всегда может приказать своему подчиненному меня грохнуть. Не собираюсь всего лишиться из-за Вани. Слишком много чести! Я не поддался матери, пережил мороз, болезни, карцер со звукоизоляцией, не попал под пули и снаряды. Не хватало, чтобы меня пристрелили в отделении милиции из-за моей неуместной обидчивости.

Не оглядываясь, я произношу:

– Сам не знаю… Наверное, ты все-таки остался мне дорог.

Не знаю, как у меня рот не порвался от таких слов.

Дышать, дышать глубже. Проще атаковать укрепленную позицию чеченцев, чем сдержаться и не превратить в кровавый студень рожу бывшего друга. Ну, и фраза напоследок:

– Рад был с тобой увидеться, Ваня, бывай.

– Ты тоже мне дорог, Игорь, – произносит он мне вслед.

Я стараюсь не оглядываться.

– Что теперь? – спрашивает меня Станислав.

– Будем играть в карты.

Под охраной Стаса я знакомлюсь со всеми покерными клубами города. Быстро возвращаются былые рефлексы. Я снова умею расшифровывать выражение лиц и движения рук, отличать правду от притворства, сам посылаю ложные сигналы… Это как логическое продолжение моего проворства на войне.

Вскоре моя манера игры меняется. Мне больше не нужно следить за мельчайшей дрожью пальцев, я не глядя угадываю, какие на руках у партнеров карты. Наверное, от них исходят флюиды удачи или неудачи, против которых бессилен даже густой сигаретный дым. Но я не довольствуюсь этим, я пытаюсь улавливать нечто еще более тонкое – волны, пронизывающие все вокруг и несущие необходимую мне информацию. Иногда я их чую, и тогда все карты на руках у противников передо мной как на ладони.

Благодаря покеру я беру гораздо более существенную добычу, чем при грабежах. Здесь мне, по крайней мере, не нужны услуги скупщиков краденого. Утаивать выигрыш нет нужды.

Выигрываешь и кладешь выигрыш в карман.

Я не боюсь самых трудных противников, но они, проигрывая, не устраивают скандала. Им не хватает выдержки, к тому же страх проигрыша делает их такими предсказуемыми… При повышении ставок они становятся похожи на загнанных зверей. Они уже не думают, а молятся, трут свои амулеты, взывают к ангелам-хранителям, богам, призракам. Какие они жалкие! Как овцы, которых гонят на бойню.

Моя растущая слава открывает мне двери приватных заведений, где собираются богатые и могущественные персоны. Выясняется, что там бывает мой отец, и я очень стараюсь очутиться с ним за одним карточным столом.

Вот он!

Я долго ждал этого момента. Он прячет лицо под полями шляпы. Нас не знакомят. Здесь, в роскошном клубе, под суровыми взглядами предков, я опускаюсь в кресло с узорчатой обивкой и смотрю на залитый резким светом стол. Ставки очень велики, но предыдущие победы снабдили меня боеприпасами. Мои партнеры сдаются один за другим, гора их жетонов оседает, и я, наконец, остаюсь один на один с родным отцом. Он играет хорошо.

Я настраиваюсь на волну, для которой нет преград.

– Сколько карт? – спрашивает крупье после сдачи.

– Три.

– А вам?

– Столько же, – произносит мой отец из-под шляпы, не глядя на меня.

У меня к нему куча вопросов, мне нужно узнать, зачем он меня зачал, почему бросил нас с матерью, а главное, почему не попытался меня отыскать.

Мы назначаем ставки:

– Пятьдесят.

– Пятьдесят, и я повышаю до ста.

Я недостаточно сосредоточен и сразу за это расплачиваюсь. Ставка растет, я проигрываю. Отец по-прежнему невозмутим. Он еще ни разу на меня не взглянул. Мне хочется ему сказать: «Я твой сын», но я сдерживаюсь. Новая игра, новый проигрыш. Он одаренный игрок. До меня доходит, что я обязан своими покерными способностями не только Васиной науке, у меня это генетическое. Мой отец – настоящая рептилия. Можно подумать, что ограбление и разгром у него в доме ничуть на него не подействовали.

– Сколько карт?

– Две.

Та же ошибка. То же наказание.

Новая сдача. Я тяжело дышу. Сейчас или никогда! Я ввожу в бой свое непобедимое оружие, главную Васину военную хитрость. Я не переворачиваю свои карты, вообще на них не смотрю, а просто объявляю:

– Сдано.

Наконец-то я добился от него хоть какого-то движения. Он снимает шляпу, я вижу копну седых волос, сначала он гадал, не псих ли я, а теперь гадает, каков мой маневр. В любом случае он не владеет ситуацией. Пришла моя очередь командовать.

Он просит карту. Одна карта – значит, у него две пары и он рассчитывает набрать «полную руку».

Он берет карту и наугад сует ее себе в комплект, чтобы не показать, совпадает ли она с другими. Ни малейшего знака, ни малейшего движения пальцев. Я подключаю свою интуицию. Чувствую, «полной руки» он не набрал.

– Какая ставка?

– Тысяча, – бросает отец, уткнувшись в карты.

Он блефует, хочет со мной покончить. Высоко поднимает планку, чтобы принудить меня струхнуть. Но так как в этой партии я не смотрю в свои карты, отступать мне никак нельзя. Я повышаю цену:

– Тысяча пятьдесят.

Крупье не может не вмешаться:

– Послушайте, вы поднимаете до тысячи пятидесяти, не глядя в свои карты и не меняя ни одной?

– Тысяча пятьдесят.

– Две тысячи, – говорит отец.

– Две тысячи пятьдесят.

– Три тысячи.

Невозмутимо, не подавая вида, что у меня вспотела спина, я продолжаю:

– Три тысячи пятьдесят.

Сумма велика даже для него. Он еще ни разу на меня не взглянул. Такова, как видно, его военная хитрость: создать у противника впечатление, что ему не нужно даже смотреть на него, чтобы выиграть. По-прежнему сидя с опущенной головой, он демонстрирует мне только свои седины. Ему нужно время на размышление. Чувствую, он все-таки поднимет голову, чтобы на меня взглянуть. Но нет, он сдерживается.

– Десять тысяч, – объявляет он с ноткой раздражения.

– Десять тысяч пятьдесят.

Такой кучи денег у меня нет. Если я проиграю эту партию, то потребуются годы, чтобы заплатить долг отцу, который ничего мне не дал.

– Двадцать тысяч.

– Двадцать тысяч пятьдесят.

Наконец-то седая шевелюра колышется, голова приподнимается. Я вижу его глаза. Я смотрю на него в упор. У него такие же роскошные усы, как на том фото, которое я взял себе. Красавцем его не назовешь. У него озабоченный вид. Я пытаюсь понять, что в нем нашла моя мать. Он смотрит на меня, силясь понять. Его серые глаза ровно ничего не выражают.

– Тридцать тысяч.

– Тридцать тысяч пятьдесят.

Вокруг шепчутся. Привлеченные размером наших ставок, игроки из-за соседних столов обступают наш. Шепот перерастает в ропот.

Отец смотрит мне прямо в глаза. Я выдерживаю его взгляд. Не позволяю себе даже подобия улыбки. Сижу весь мокрый. Люди вокруг нас умолкают и перестают дышать.

– Пятьдесят тысяч.

– Пятьдесят тысяч пятьдесят.

Если я проиграю, останется только идти в доноры крови, а то и органов. Надеюсь, мой ангел-хранитель наблюдает за нашей партией с самого начала и не даст мне опростоволоситься. Святой Игорь, на тебя уповаю.

– Сдано? – спрашивает крупье.

– Пятьдесят тысяч пятьдесят, – повторяет за мной отец.

Он больше не поднимает ставку, пик позади, пора показывать карты. Он поворачивает по одной свои. У него пара валетов – только-то. А что у меня? Восьмерка треф. Пиковый туз. Бубновый король. Дама червей. Пока что пусто. Осталось перевернуть последнюю карту.

Зловещая тишина.

Дама треф.

Спасибо, святой Игорь. У меня пара дам! Вася, ты лучший! Я выиграл. С трудом, но выиграл. Обыграл родного отца! Волк сожрал змею. Я, не стесняясь, издаю волчий вой. Никто не пикнет. Меня разбирает смех. Хохочу и не могу остановиться.

Небольшая толпа вокруг нашего стола неприязненно расходится.

Спасибо, святой Игорь. Спасибо, Вася. В очередной раз доказано, что в покере все сводится к психологии. Собственно, в него можно резаться вообще без карт. Я схожу с ума от радости.

Отец не сводит с меня глаз. Он спрашивает себя, кто этот разгромивший его молокосос. Чувствует, что-то здесь нечисто. Все мои гены вопят: «Я – твоя плоть и кровь, ты меня отверг и теперь пожинаешь плоды!»

Я распихиваю по карманам его деньги. Теперь я богат. Вот оно, мое наследство.

Он собирается что-то сказать. Чувствую, этого не избежать. Он задаст мне вопрос. Наклевывается разговор. Я расскажу ему о маме. Но нет. У него дрожат губы. Он уходит, так ничего и не сказав.

144. Венера, 22 года

Разворачиваю газету и вижу на первой странице новость: Синтия попала в автомобильную аварию. Читаю подробности. Перед машиной перебегала улицу кошка. Водитель ударил по тормозам, чтобы ее не раздавить, и врезался в фонарный столб. Водитель не пострадал, потому что был пристегнут. Синтия пренебрегла этой элементарной предосторожностью и вылетела наружу через лобовое стекло. Ее жизнь вне опасности, но осколки стекла изрезали ей все лицо.

Вечером я праздную это событие с моим агентом. Билли Уоттс преподносит мне сюрприз: знакомит с медиумом Людивин, предсказавшей ему мой успех.

На вид Людивин – вылитая толстуха-крестьянка в летах. Огромные груди, сильный акцент, запах капусты.

Почему ангелы так неразборчивы с теми, через кого к нам обращаются? Загадка. Но раз ее пророчество подтвердилось, я готова ее выслушать.

Она гадает мне по руке. По ее словам, работа манекенщицы для меня лишь этап. Меня ждет актерская слава. И не только. Мне уготована пылкая любовь, какая редко встречается в жизни.

– А я? – Билли Уоттсу не терпится, как наркоману, изнывающему по дозе. – Какое будущее вы видите для меня?

145. Ничего

Ничего.

Вообще ничего.

Трое моих друзей снуют в пространстве, пока я прилежно шефствую над моими клиентами. Они ничего не нашли. Мы встречаемся в южном углу рая. Я рад, что больше не придется терять время в тщетных блужданиях.

– Вероятно, мы достигли предела возможностей, – вздыхает Мэрилин Монро. – Подумать только, раньше люди боялись, что их захватят какие-то злобные, страшные инопланетяне. Захватили бы, если… если бы могли существовать!

Фредди не сидится. Знаю я его: если ему неймется, значит, у него есть идея. Сейчас он похож на почуявшего добычу охотничьего пса.

– Подождите, подождите… Помните анекдот про пьяного, потерявшего ночью на улице ключи?

Рауль демонстрирует мимикой, что ему сейчас не до анекдотов. Но Фредди не обращает на него внимания:

– В общем, он ищет ключи под фонарем. К нему присоединяется прохожий. Через некоторое время прохожий спрашивает: «Вы уверены, что потеряли их именно здесь?» – «Нет», – отвечает пьяный. «Тогда почему ищете тут?» – «Потому что под фонарем светлее».

Никто не смеется. Как это связано с нашими поисками?

– Скорее всего, наша ошибка – в ограниченности поиска, – объясняет Фредди. – Мы ищем там, где искать легче. Совсем как тот пьяный, ищущий свои ключи под фонарем.

– Какая ограниченность? – не согласна с ним Мэрилин. – Мы преодолели миллиарды километров на скорости света.

– Тем не менее ограничения есть! – настаивает эльзасский раввин. – Мы как микробы в чашке Петри. Нам кажется, что мы перемещаемся на невероятные расстояния, но на самом деле мы болтаемся в одной и той же емкости. Вместо того чтобы покинуть ее и заглянуть… за окоем.

Не пойму, куда клонит наш друг. Казалось бы, как бы далеко мы ни забирались, нигде не наткнулись на стеклянную стенку, которая служила бы границей.

– Что такое наша «емкость»? – спрашиваю я.

– Наша Галактика.

– Мы посетили только десятую долю процента от всех планет Млечного Пути с малейшей перспективой оказаться обитаемыми, – напоминает Мэрилин. – Зачем искать еще где-то?

Рауль Разорбак хмурит густые брови. Он, кажется, уловил мысль Фредди.

– А вот зачем! У нас рай расположен в центре Галактики. Вдруг в других галактиках есть собственные раи, тоже расположенные посередине?

Люблю такие моменты мыслительного возбуждения, когда внезапно расширяется наш умственный экран.

– Фредди прав, – повторяет Рауль. – Надо выйти за пределы нашей Галактики. Наверное, на одну галактику приходится не больше одной планеты с разумной жизнью. Выходит, природа создает каждый раз по двести миллиардов планет, только одну из них одаривая жизнью и разумом? Ну и расточительство!

Так, по крайней мере, можно объяснить, почему мы ничего не нашли.

– Проблема в том, – продолжает Фредди, – что если расстояние между двумя звездами и так колоссально, то расстояние между двумя галактиками несравнимо больше: это, наверное, миллионы световых лет.

– Разве нам под силу такие забеги? – спрашивает Мэрилин Монро.

– Вполне! – спешит с ответом Рауль. – Мы можем значительно увеличить скорость нашего перемещения.

Представляю последствия такого вояжа. Посещение другой галактики непременно приведет к разлуке с моими клиентами на неприемлемо длительный срок.

– Это без меня. У меня обязательство перед Эдмондом Уэллсом. Думаю, вы готовитесь совершить огромную глупость, – предупреждаю их я.

– Нам не впервой, – напоминает Рауль. – В конце концов, это элемент нашей ангельской свободы воли.

146. Жак, 22 с половиной года

Рене Шарбонье просит меня сделать роман менее объемным. Из тысячи пятисот страниц я оставляю триста пятьдесят, из восьми сражений – одно, из двадцати главных действующих лиц всего трех, из тысячи сорока восьми пейзажных зарисовок – дюжину.

Честно говоря, упражнение по сохранению только самого главного не кажется мне спасительным. Я переписываю, тщательно вылизываю каждую строчку. Потом отрезаю от текста все начало и весь конец. Так быстрее начинается раскручивание сюжета и ускоряется его завершение. Это как облегчение корзины воздушного шара, помогающее ему взлететь.

По мере совершенствования моей рукописи Гвендолин все сильнее нервничает.

– У тебя-то все на мази, – бормочет она. – Мне ничего такого не светит.

Я в ответ:

– Для нас обоих лучше, чтобы хотя бы у одного что-то получилось. Один сможет помочь другому.

Неверный выбор слов. Гвендолин предпочла бы, чтобы роли поменялись. Чтобы это ее, а не меня, в конце концов напечатали, чтобы это она смогла помогать другим. Мой успех только ярче демонстрирует ее неудачу.

Чем ближе дата выхода книги, тем она агрессивнее. Я уже должен чуть ли не извиняться, что меня собрались издать. В конце концов Гвендолин заявляет:

– Если ты меня действительно любишь, изволь найти в себе силы отказаться от издания книги.

Не ожидал от нее такой откровенности. Даю слово отвезти ее в отпуск, если «Крысы» принесут денег. Она отвечает, что ей плевать на отпуск и что вообще мой роман слишком плох, чтобы кого-нибудь заинтересовать.

Через короткое время Гвендолин уходит от меня к Жану-Бенуа Дюпюи, психиатру, специалисту по лечению спазмофилии.

– Я ухожу к Жану-Бенуа, потому что ему, по крайней мере, хватает смелости произнести слова, которые ты так и не смог из себя выдавить за все время нашего знакомства: «Я тебя люблю».

Я чувствую себя брошенным, Мона Лиза тоже. Мы уже начинали привыкать к ее малозаметному присутствию.

Я опять начал запираться в туалете и там читать.

Вскоре Гвендолин принимается мне названивать с рассказами о своем счастье:

– Я нашла своего мужчину. Жан-Бенуа – само совершенство.

Но потом дело осложняется:

– Он взбесился, когда узнал, что я тебе звонила.

И все же звонки продолжаются. С ее глаз спадает пелена. До Гвендолин дошло, что ее психиатр страдает комплексом неполноценности из-за своего маленького роста и злится на всех, кто выше его. Занимаясь случаями спазмофилии, он обычно имеет дело с депрессивными клиентами, которыми легко манипулировать. Жан-Бенуа вмешивается смеха ради в их жизнь и проверяет пределы своих манипуляционных способностей. Несколько пациентов делают попытку самоубийства, после чего их родственники требуют лишить его лицензии. Но он дружит с министром, поэтому никто не смеет на него замахнуться.

Однажды я случайно встречаю Гвендолин на улице, она относила пиджаки Жана-Бенуа в химчистку. Рука у нее подвязана шарфом, она осунулась, прячет за темными очками фонарь под глазом.

При виде меня она порывается улизнуть, но передумывает. Ласково трогает меня за руку и говорит с улыбкой:

– Ты не понимаешь, это любовь. Дюпюи от меня без ума.

Сказала – и убежала.

После этого я уже ничего о Гвендолин не слышал.

Меня эта история потрясла.

Я применяю свою привычную тактику бегства: пишу. Раз вот-вот выйдет первый том «Крыс», я засел за второй. И надо же было моему компьютеру именно в этот момент сломаться! Из-за необъяснимого сбоя с жесткого диска исчезают все сохраненные на нем тексты.

Это оказывает на меня странное воздействие: потеря невесты и всех черновиков равносильна маленькой смерти. Мне остается только одно – возродиться. Я все пишу сначала. Мне пришла мысль ввести в сюжет новый персонаж, навеянный личностью Дюпюи.

Вообще-то мне впервые попался на пути настоящий злодей. Альфред Хичкок подчеркивал, что качество истории зависит от качества отрицательного персонажа. В лице Дюпюи я приобрел антигероя, чья достоверность обеспечена тем, что он существует на самом деле. Я вставляю его в свою «Оду крысам», и все остальные персонажи начинают смотреться рядом с ним гораздо рельефнее.

Я усердно сочиняю, но эта история почему-то не перестает меня терзать. Благодаря Гвендолин я понял, что нельзя помочь другим вопреки их воле, и это открытие причиняет мне боль. Писать пишу, но набирает силу новый приступ капитулянтства. Как обычно, я начинаю лениться и медлить. Забыта даже радость от мысли, что скоро меня напечатают.

Запершись в туалете, я теперь не читаю, а пережевываю одну и ту же мысль: «Что толку?» Думаю, я не исполнил пожелание мадемуазель Ван Лизбет: не нашел своего места. Где я, а где моя жизненная миссия? Какой из меня писатель? Что толку упираться?

147. Энциклопедия

ЗНАЙ СВОЕ МЕСТО. Как утверждает социолог Филипп Пейсель, женскому характеру присущи четыре наклонности:

1. Мать.

2. Любовница.

3. Воительница.

4. Застрельщица.

Главная потребность матери – создать семью, произвести на свет и вырастить детей. Любовницы любят соблазнять и переживать бурные романы.

Воительницам хочется завоевывать территории власти, занимать политическую позицию.

Застрельщицы заточены на искусство, духовность, врачевание. Из них выйдут отличные музы, преподавательницы, врачи. В древности они были весталками.

У каждой женщины эти наклонности развиты в разной степени.

Проблема возникает тогда, когда женщина не видит себя в той главной роли, которую ей навязывает общество. Если любовниц заставляют быть матерями, а застрельщиц – воительницами, то это противоречие часто приводит к жестокому сбою.

У мужчин тоже различают четыре доминирующие наклонности:

1. Аграрии.

2. Кочевники.

3. Строители.

4. Воины.

В Библии кочевник Авель занимается стадами, а земледелец Каин ухаживает за нивой.

Каин убивает Авеля, и Бог в наказание обрекает его на скитание по земле. Каин вынужден стать кочевником, делает то, для чего не создан, ведь, по сути, он земледелец. В этом его огромная беда и боль.

Единственное сочетание, обеспечивающее длительное супружество, – «мать/аграрий». Обоим дороги неподвижность и продолжительность. Все прочие сочетания могут быть очень страстными, но в перспективе чреваты конфликтами.

Идеал истинной женщины – быть матерью и любовницей, воительницей и застрельщицей. Чтобы о ней можно было сказать, что принцесса надела царскую корону.

Идеал настоящего мужчины – быть аграрием и кочевником, строителем и воином. Чтобы о нем можно было сказать, что принц сел на царский трон.

Когда встречаются настоящий царь и настоящая царица, происходит волшебство. Страсть сплетается с постоянством. Правда, так случается редко.

Эдмонд Уэллс,

Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том IV.

148. Венера, 22 с половиной года

Теперь моя карьера идет как по маслу. Я переделала себе грудь, и, когда я растягиваюсь на спине, соски торчат кверху, как острия египетских пирамид.

Стилист-визажист постриг мне волосы, дантист – «челюстной пейзажист» особым образом отбелил мне зубы. Медицинская профессия явно сближается в наши дни с искусством.

В киосках пестрят журнальные обложки с моим лицом. Опросы помещают меня в десятке самых сексуальных женщин в мире. Излишне говорить, что с такой визитной карточкой я укладываю всех мужчин к своим ногам. Я одариваю своей благосклонностью того, кто котируется как первый среди мужских секс-символов, – Ричарда Каннингема, кумира моей юности.

Я поручаю Билли Уоттсу нас познакомить. Он ревностно берется за дело, так как медиум подтвердила: скоро мы с Каннингемом будем вместе. Мой агент легко находит общий язык с агентом Каннингема, и через несколько дней все уже обговорено, подписано, условлено, утверждено. Я должна «случайно» встретить Ричарда в одном из японских ресторанов Санта-Моники. Все фотографы поставлены на уши примерно таким сообщением: «Никому не говорите, но кажется, что…»

По этому случаю я оделась во все красное, потому что он говорил в одном из интервью, что ему нравятся женщины в красном. Он тоже не подкачал, надушился «Эйфорией», французскими духами, которые я рекламирую.

Наши агенты едят за столиком неподалеку, изучая список других своих клиентов мужского и женского пола, которых можно было бы свести. Я смотрю на Ричарда. В жизни он даже красивее, чем в кино. Удивительно гладкая кожа. Причем без всякой пластической хирургии. Пользуется, наверное, каким-то необыкновенным новым кремом, о котором я еще не слышала. Я немного стесняюсь, видя его перед собой живьем, а не на афишах кинотеатров и не на журнальных обложках. Он тоже не теряет времени зря – разглядывает мою новенькую грудь. Я рада, что ей так быстро нашлось полезное применение. Заказываем суши, потом наступает страшный момент, когда надо завязать разговор. Мы не знаем, что друг другу сказать.

– Как вам ваш агент? – спрашивает Ричард. – Много берет?

– Двенадцать процентов от моих заработков. А ваш?

– Мой – целых пятнадцать.

– Может, вам надо пересмотреть договор?

– Мой занимается вообще всем. Он заполняет мои счета и налоговые декларации, делает покупки. С ним я могу себе позволить не иметь при себе денег. Кажется, последний раз я воспользовался бумажником лет десять назад, до того как снялся в успешном фильме «Нагая прильнула к тебе».

– «Нагая прильнула к тебе»?

– Ага.

О чем еще говорить? Смущенное молчание. На счастье, нам приносят заказ, и мы едим. Только за десертом мы находим новую тему для разговора. Мы обсуждаем косметику – ту, которая вызывает аллергию, и ту, что годится для любых типов кожи. Наконец-то расслабившись, он перечисляет мне всех экранных толстяков и толстух, рассказывает, кто с кем спит, какие у знаменитостей извращения. Очень увлекательно! Не всякий так разговорится.

– Вы очень красивая, – произносит Ричард с профессиональной интонацией.

Он просто не видел моих недостатков. Я знаю их все наизусть: короткие мочки ушей, растрепанные ресницы, торчащие в стороны большие пальцы ног, кривоватые колени…

После ужина он ведет меня в шикарный отель, куда можно проникнуть незамеченными, и мы готовимся к любовному соитию. Он аккуратно складывает на стуле свои вещи, заказывает шампанское, настраивает уютное приглушенное освещение.

– Ты что, боишься, маленькая? – спрашивает он.

– Немножко, – отвечаю я уклончиво.

– Помнишь, что я вытворял с Глорией Райан в «Любви и прохладной воде» – трюк с подушкой? Хочешь, повторим?

– Не смотрела этот фильм, к сожалению. Что вы там, собственно, вытворяете с подушкой?

Он сглатывает и задает вопрос, который явно не давал ему покоя с самого начала нашей встречи:

– Какие мои фильмы ты смотрела?

Я перечисляю десяток названий.

– Ты не смотрела «Слезы горизонта»? «Не переборщить»? «Вот так, и все»? Это мои лучшие. Их даже критики единодушно хвалили.

– Ммм…

– Думаю, они есть на DVD. Из тех, которые ты видела, какой твой любимый?

– «Нагая прильнула к тебе», – отвечаю я, опуская глаза.

Я тоже умею играть.

Он пользуется этим, чтобы меня раздеть. Я на всякий случай надела шелковое кружевное белье Ravage. Это мое маленькое кино, и оно приносит результат. Ричард тут же принимается мять мне груди через кружева, целует меня в шею, поглаживает бедра. Я останавливаю его, пока он не добрался до моих кривых коленей. Теперь моя очередь его ласкать. Обнаруживаю у него на теле татуировки – репродукции афиш трех его любимых фильмов, которые он назвал. Тоже способ себя прорекламировать.

Потом мы ложимся друг на друга. Он не доводит меня до оргазма: слишком внимателен к собственным ощущениям, чтобы позаботиться о моих.

В последующие дни я все лучше понимаю, что Ричард, вероятно, не тот идеальный мужчина, о котором толковала медиум Людивин. Но я осознаю, что встречаться с ним полезно для моего продвижения в шоу-бизнесе. Поэтому я принимаю решение стать миссис Каннингем. Одно из достоинств этого решения в том, что все мои соперницы позеленеют от зависти. Хотя бы ради этого стоит выйти замуж.

Я побаивалась, как бы этот брак не лишил меня симпатии широкой публики, но нет, мой рейтинг только растет. Через три дня после свадьбы меня приглашают в восьмичасовое ток-шоу, которое ведет прославленный Крис Петтерс. Это высший признак признания. Крис Петтерс, кумир домохозяек моложе пятидесяти, – самый именитый журналист этого телеканала, круглосуточно транслируемого на всю планету. Это он рассказывает миру, что следует думать обо всем происходящем на пяти континентах. Это ему самые жестокие тираны сдают умильных от признательности заложников, месяцы сидевших прикованными к батареям отопления, потому что даже тираны смотрят передачу Криса Петтерса.

Я слегка опаздываю в студию – при моем новом звездном статусе иначе нельзя; журналист встречает меня своей фирменной неотразимой улыбкой. Он утверждает, что для него большая честь принимать такую звезду, как я, и клянется, что следит за моей карьерой с ее первых шагов и всегда знал, что я далеко пойду.

Сидя рядом с ним в кресле, я комментирую видеосюжеты: войну в Чечне (я упорно называю себя решительной противницей любых войн), венерические болезни (я за секс, но не ценой смерти), загрязнение окружающей среды (какой кошмар все эти промышленники, загрязняющие природу), землетрясения (какой ужас все эти смерти по вине застройщиков, не заботящихся о прочности построек, таких в тюрьму надо сажать), любовь (на свете нет ничего прекраснее), Ричард (лучший из людей, мы так счастливы, хотим нарожать кучу детишек).

После передачи Крис Петтерс просит мой адрес – хочет прислать мне кассету с ее записью. Тем же вечером, когда я, сморенная усталостью, готовлюсь лечь спать, раздается стук в дверь. Я живу одна (наш с Ричардом брак скорее медийный, чем реальный) и сама смотрю в глазок. Это Крис Петтерс. Я отпираю дверь.

Он без всяких предисловий валит меня на диван, срывает с меня одежду, тащит в спальню, грубо швыряет на кровать. Я в ужасе вижу, как он вытягивает из кармана длинный черный шнурок.

Он выворачивает мне руку, уверенно придавливает мне спину коленом. Потом завязывает у меня на шее свой шнурок и начинает душить. Я задыхаюсь, пытаюсь оттолкнуть его свободной рукой, но сначала не могу дотянуться. Потом нащупываю какой-то клок и сильно дергаю.

У меня в руках остаются его волосы. Это накладка! Крис Петтерс превращается в растерянную ощипанную курицу. Поколебавшись, он вылетает за дверь. Я слышу злобный хлопок.

Не веря своим глазам, я разглядываю парик.

Спустя час я еду подавать заявление в полицию вместе с Ричардом, которого спешно вызвала. Я все еще в панике и путаюсь в показаниях, но все равно наговорила достаточно, чтобы детектив отвел нас в свой кабинет со звукоизоляцией. Там он терпеливо втолковывает нам, что Крис Петтерс известен своими «проказами» и что от него уже пострадало немало девушек. Он даже не исключает, что Петтерс – это и есть «убийца со шнурком». Но проблема в том, что численность его аудитории бьет все рекорды. Он – кумир публики. Он нравится и мужчинам, и женщинам, и богатым, и бедным, причем по всему миру. Он… как бы это выразить… «витрина Америки». Из-за этого Крис Петтерс пользуется защитой своего канала, правительства, всех, кто принимает решения в стране. С ним ничего нельзя поделать.

Я тереблю парик – мое доказательство и трофей. Детектив не сомневается, что он принадлежит Крису Петтерсу, тем не менее без стеснения признается в своем бессилии.

– Если бы на вас напал президент Соединенных Штатов, мы бы что-нибудь предприняли. Президент у нас не выше закона. Не то что неприкасаемый Крис Петтерс.

– Мы тоже не какие-нибудь бомжи. Она – Венера Шеридан, а я ее муж, вы не можете меня не узнать!

– Узнаю, вы – Ричард Каннингем. И что с того? Вы выпускаете один фильм в полгода, а Крис Петтерс появляется на экране каждый вечер, на него единовременно смотрят, не отрываясь, два миллиарда людей во все мире! Монумент мирового значения, вон он кто!

Я больше ничего не понимаю. От всех моих понятий остается мокрое место. Значит, в наши дни есть люди, неподвластные закону. Полицейский пытается мне втолковать:

– Сначала власть принадлежала самых мускулистым, тем, кто мог сильнее остальных обрушивать свою палицу или меч на соплеменников. Превыше закона были они. Потом власть перешла к людям «благородного» происхождения, к знати. Она могла казнить или миловать своих рабов, потом крепостных. Дальше власть перешла к богачам и политикам. Правосудие было против них бессильно, что бы они ни вытворяли. Теперь власть взяли телеведущие. Они вольны убивать, красть, жульничать, никто не посмеет сказать им ни слова поперек. Их же любит публика! Крис Петтерс торчит в телевизоре чаще всех. На него никто не осмелится замахнуться. Уж точно не я. Слишком его обожает моя благоверная.

– Если нельзя рассчитывать на полицию, мы обратимся к журналистам, закатим скандал. Немыслимо позволить такому опасному безумцу разгуливать на свободе! – кипятится Ричард.

– Делайте, что хотите, – спокойно отвечает детектив. – Но я заранее гарантирую, что если вы потребуете справедливости, то себе же сделаете хуже, потому что он наймет такого адвоката, который в два счета заткнет за пояс любого вашего. В наши дни важна не правота, а хороший адвокат.

Полицейский-философ жалостливо на нас смотрит.

– Чтобы атаковать такую твердыню, нужно гораздо, несравненно больше славы, – откровенно говорит он. – Да и вообще, оно вам надо – так рисковать вашими карьерами из-за такого мелкого происшествия? Знаете, как поступил бы на вашем месте я? Взял бы и написал Крису Петтерсу записочку: мол, мы не держим на вас зла. Может, он согласится снова пригласить вас в свою программу…

Мы тем не менее решаем довериться отборным журналистам, отличающимся бесстрашием и талантом расследователей. Но ни один из них не соглашается заняться нашим делом. Все до одного только о том и мечтают, чтобы поработать на телевидении с великим Крисом Петтерсом. Некоторые ссылаются на «профессиональную солидарность», некоторые – на «смехотворность» всей ситуации. Жаловаться на несостоявшееся изнасилование – это, знаете ли…

– От него пострадают другие! Он ненормальный! Его место в тюрьме.

– Да, все в курсе, но сейчас неудачный момент, чтобы об этом говорить.

Я совершенно ошеломлена. Ясно, что мечтать о безопасности не приходится. Моя красота, богатство, Ричард, толпы почитателей – ничто не оградит меня от неприкосновенных хищников вроде Криса Петтерса.

Я перестала смотреть круглосуточный американский телеканал и его вечернюю программу. Жалкая месть!

Не могу забыть слова полицейского: «Чтобы атаковать такую твердыню, вам нужно гораздо, несравненно больше славы». Прекрасно. Это и будет моей следующей целью.

149. Игорь, 22 с половиной года

Со Станиславом мне пришлось расстаться. Он стал пироманом. Если ему кто-то разонравился, он поджигал его почтовый ящик, потом автомобиль. Мало того, он метнул в окно представительства Чечни в Москве бутылку с коктейлем Молотова.

Психиатр посоветовал ему больше не прикасаться к спичкам, зажигалкам, даже кремням. Тогда он купил в магазине военного неликвида огнемет. Теперь я боюсь худшего. Бедный Стас… Еще одна жертва мирного времени.

Покер стал моим постоянным занятием, казино – кабинетом, ресторан при казино – столовой; у меня нет ни отпусков, ни социального обеспечения, ни нормированного рабочего дня. Сейчас передо мной сидит плохо одетый длинноволосый бородач. Он сильно меня удивил тем, что тоже не стал заглядывать в свои карты, прежде чем сделать ставку. Не запустил ли я новую моду? Не предстоит ли мне теперь иметь дело с картежниками, позаимствовавшими мою манеру игры? Лохматый, впрочем, выходит из игры, не позволив банку вырасти до небес.

– Для меня большая честь с вами играть, – говорит он и подмигивает.

Какой знакомый голос! Я точно слышал его раньше. Этот голос очень близкого мне человека…

– Вася!

Борода сделала его неузнаваемым. Он по-прежнему спокоен и безмятежен. Мы переходим в ресторан, садимся там друг напротив друга и болтаем за едой.

Василий теперь инженер по информационным системам. Он разрабатывает программу искусственного интеллекта, благодаря которой компьютеры приобретут зачатки разума. Он долго ломал голову, как сделать так, чтобы у программ появилось желание трудиться самостоятельно. Способ нашелся. Мотивацией для программ оказался внушенный страх смерти.

– Компьютер знает, что если он не выполнит поставленную перед ним программистом задачу, то будет отправлен на свалку. Страх такой развязки побуждает его превзойти самого себя.

Страх смерти… Значит, мы можем заражать машины нашими страхами, так они стали нашими невольницами. Вася приглашает меня к себе в гости и там предлагает сыграть в покер с его программой, подстегиваемой страхом смерти. Насколько неповоротливы шахматные программы искусственного интеллекта, настолько гибка его покерная программа. Она даже умеет «блефовать». Против меня играет программа, названная Васей «Проворство». Одолеть ее нелегко, потому что ей, понятное дело, все равно, смотрю я в свои карты или нет. К тому же она совершенствуется с учетом прежних партий, запоминая их и беспрерывно сравнивая, чтобы определить мою излюбленную стратегию.

Я все же обыгрываю ее, прибегнув к совершенно новым для себя приемам.

– Твоя система уперлась в свой предел, Вася. Твой компьютер всегда логичен, не то что я, способный на вопиюще иррациональное поведение.

Вася не спорит, но он намерен залатать эту прореху, усилив страх смерти.

– Когда машина всерьез испугается мысли о проигрыше и смерти, она сама будет изобретать методы выигрыша, еще не приходившие в голову никому из людей. Так она сможет одолеть играющих иррационально и даже безумцев.

Вася интересуется, как я жил после случившегося в приюте. Я рассказываю ему о своих военных подвигах, о встречах с Ваней и с отцом.

– Теперь, – подытоживаю я, – мне остается только отыскать мою мамашу и окончательно перерезать пуповину. После этого я буду совершенно свободен.

– Дорогой, я приготовила поесть тебе и твоему другу! – доносится голос из кухни.

– Уже идем!

Вася не терял времени зря. Он женился и завел детей, у него семья, постоянная увлекательная работа. Петербургский сирота успешно преодолел крутой подъем. Мне тоже хочется, оказывается, любящую жену. Осточертели девушки по вызову и танцовщицы из ночного казино.

Я отправляюсь в провинцию, в новое казино, где меня еще не знают. Выигрываю кругленькую сумму, выхожу – глядь, за мной идут. В этом ремесле такое случается. Игроки-неудачники сплошь и рядом пытаются вернуть свой проигрыш. Я сжимаю кулаки, внутренне подбираюсь. Но дело принимает более опасный оборот: мне в спину утыкается острие ножа. Оборачиваюсь и вижу хозяина казино в окружении шестерых охранников.

– Я долго следил за тобой по камерам наблюдения. Никак не мог поверить, что это ты. Россия так велика, надо же было тебе выбрать именно мое новое казино, чтобы обирать клиентов! Я себя сразу узнал. Есть лица, которые не забудешь при всем желании!

Сам я его не узнаю, хоть тресни. Но драться сразу с семерыми мне не с руки, приходится смирно ждать, что будет дальше.

– У меня есть теория, – разглагольствует хозяин. – Бывают люди, с которыми нас сталкивает сама судьба. Разминешься с таким разок – жди следующей встречи. Опять разминешься – встретишься еще, потом еще. Пока не будет выплачен должок. Это еще называют «совпадениями», эффектом дежавю. Я уже видел эту встречу с тобой, и не раз, и вовсе не в кошмарном сне, о нет!

Водя своим кинжалом по моему животу, он продолжает:

– Буддисты утверждают, что такие встречи воспроизводятся во множестве жизней. Враги в этом существовании останутся врагами и в следующем. Многие религии учат, что бывают семейства душ, встречающиеся снова и снова, пока не сведут счеты – к лучшему или к худшему. Может статься, в прошлой жизни ты был моей женой и мы цапались. Или моим отцом, отвешивавшим мне подзатыльники. Или главой страны, против которой я воевал. Ух, как давно я тебя на дух не переношу…

Хозяин казино встает в круг света, отбрасываемого фонарем, но черты его лица по-прежнему ничего мне не подсказывают.

Он, должно быть, читает мои мысли.

– С друзьями ты уже наверняка встретился, настало время встретить врага.

Я вглядываюсь в него, копаюсь в памяти – все тщетно. Он глубже утапливает лезвие мне в живот, я уже чувствую теплую струйку своей крови.

Петр.

В России двести миллионов жителей, но я встречаю то отца, то Ваню, то Васю. А теперь вот Петю. Действительно, многовато совпадений. Только родная мамаша никак не повстречается. Думаю, уж теперь за ней не заржавеет.

Вдруг он прав? Вдруг действительно бывают семейства душ, которым на роду написано то и дело попадаться друг у друга на пути? Как иначе объяснить присутствие в моей жизни одних и тех же субъектов?

Я отвечаю ему самым безмятежным тоном, на какой способен:

– Хватит болтовни. Чего ты хочешь, Петя? Сойдемся один на один, как в добрые старые времена?

– Ну нет. Просто хочу, чтобы мои ребята тебя подержали, так мне будет удобнее с тобой разделаться. Дарвинский естественный отбор, слыхал? Сейчас я лучше приспособлен, природа на моей стороне, потому что ты один, а у меня вон сколько крепких друзей! Помнишь вот это?

Он показывает шрам, идущий от пупка вверх.

– В день, когда ты меня так разукрасил, во вселенной пропала гармония. Пора ее восстановить.

Он с размаху всаживает нож мне в живот. Это очень больно. Кишки горят и вот-вот вывалятся наружу. Я сгибаюсь пополам, кровь заливает мне колени.

– Вот равновесие и восстановлено, – говорит Петя. – Во вселенную вернулась гармония. Пошли, ребята.

Я падаю на ступеньки. Кровь пузырится, вокруг меня растекается темная лужа. Я зажимаю рану пальцами, чтобы удержать в себе необходимую для жизни теплую влагу.

Мне холодно.

Очень холодно. Пальцы немеют. Я больше не чувствую их кончики. Цепенеют руки, потом ноги – тоже до кончиков пальцев. Такое ощущение, что с каждой секундой я уменьшаюсь в размерах. Умирать, оказывается, очень больно, никому этого не рекомендую. Уже онемело все тело. Я дрожу от холода.

Во всем теле пропадает чувствительность, я уже не могу приказать пошевелиться моей руке. Сколько ни приказываю, она остается неподвижно лежать на животе, будто посторонний предмет. Что будет дальше? Мне кажется, что какой-то приятный свет манит меня куда-то вверх.

Мне страшно.

Я лишаюсь чувств.

Я умираю.

150. Можно ли спасти человечество?

Сейчас Игорь умрет. Нет, еще не время. Нужно немедленно его спасти!

Я сосредоточиваюсь на случайном коте, приказываю ему выйти на балкон и замяукать. Заставляю проснуться его хозяйку, наслав на нее кошмарный сон. Она слышит мяуканье и идет на звук, на балкон. По моему наущению она смотрит вниз и влево и видит истекающего кровью Игоря. Первое ее побуждение – закрыть окно и ничего не предпринимать. Приходится пугать ее дурными приметами: переворачивающимся распятием, хлопающими дверями, гудением в ушах. В конце концов она чувствует связь между происходящим с ней и телом внизу. Суеверие заставляет ее вызвать неотложку.

Врачи тоже спят. Приходится и их будить кошмарами.

Наконец, машина устремляется в ночь. Не все так просто: по пути затор, а сирена сломалась. Приходится мне перебирать по одному всех водителей в пробке, заставлять их смотреть в зеркальца заднего вида и, слушаясь уколов совести, пропускать машину экстренной службы.

Игоря находят. Я провожаю его до больницы и стараюсь, чтобы им занялась лучшая бригада дежурных медиков.

Вот так-то!

Я переворачиваю треугольник сфер. Венере тоже приходится несладко. Умудряются же они угодить в переплет! Ее, как я погляжу, пожирает жажда мести. Живо повлиять на Людивин! Велю ей мчаться к Билли Уоттсу, им вместе – к Венере. Так, что дальше? Людивин втолковывает Венере, что если Криса Петтерса не покарают люди, то кара непременно настигнет его на том свете. Это мою клиентку не очень убеждает. Она возражает, что если мир настолько циничен, что убийцы остаются безнаказанными, то ей непонятно, зачем стараться быть паинькой. Может, Венере тоже милее извращения, чем скучная рутина?

Да уж, работенка…

Я должен столкнуть ее с пути мести, на который она твердо встала. Мои доводы: в месть человек погружается весь с головой, разве у нее есть лишнее время, чтобы транжирить его на причинение зла другим?

Переговоры идут трудно. В конце концов я добиваюсь от нее согласия: Венера отказывается от своей ненависти, но требует в качестве компенсации славы, чтобы больше не нужно было шарахаться от таких негодяев, как Петтерс. Не хватало мне торговаться с клиентурой за мои чудеса! Отвечаю скупо: сделаю все, что смогу.

Дальше – Жак. Этот получил, наконец, желаемое: его опубликовали. Как тогда понять его депрессию и упадок сил? Чего ему еще? Любви? Проклятие, это невероятно! После истории с Гвендолин его эмоциональные потребности раздулись вдесятеро. Откуда мне взять для него подружку? Я нахожусь в бирюзовом лесу, окружающем озеро, где спрашиваю у своего соседа, не найдется ли у него, случайно, незамужняя клиентка, способная заполнить чью-то эмоциональную пустоту.

Мне приходится опросить дюжину ангелов, пока не вырисовывается одна смертная, как будто способная вытерпеть особенности характера моего клиента. Я показываю ее ему во сне. Это должно сработать.

Наблюдаю за другими ангелами. Рауль, Мэрилин и Фредди настраиваются на большое путешествие в другую галактику. Я предупреждаю их, что в этот раз тоже не стану их сопровождать, и не участвую в предполетной подготовке.

Рауль манит меня к себе. Я притворяюсь, что не замечаю, и направляюсь к матери Терезе. Та как будто обрела точку опоры. Поняв, что в прошлом сильно напортачила, она теперь лезет из кожи вон, выслуживаясь перед ангелами-наставниками: таскает им свои яйца, как прилежная ученица. Уже не колеблясь, она советует своим клиентам увольнять слуг-клептоманов и вкладывать средства в отрасли, где используется труд несовершеннолетних в странах третьего мира. Желающим ее услышать она говорит: «Так эти бедняги, по крайней мере, получают работу». Сдается мне, мать Тереза перешла от одной крайности к другой. У ее клиентов неважный вид: теперь это сплошь материалисты, сексуально озабоченные и салонные кокаинисты.

Я порхаю над великими восточными равнинами и достигаю скал на северо-востоке. Передо мной ворота, которые нам показывал Эдмонд Уэллс. Как ориентироваться в тянущемся за ними лабиринте? Я переворачиваю кисти рук ладонями кверху – этого достаточно для появления моих яиц. Я замечаю, откуда они появились, потом отпускаю их и слежу, где они исчезнут. Так, шажок за шажком, следя за яйцами, я достигаю большого зала, где расположены четыре сферы судеб.

Зрелище четырех шаров, внутри которых трепещет весь мировой смысл, по-прежнему глубоко меня волнует.

Застыв перед сферой человечества, я напряженно размышляю. Возможно, Жак прав. Какой во всем этом толк?

Я высматриваю в гуще из шести миллиардов человеческих существ моих трех клиентов. Как бы отнеслись они к тому, что их ангел ненадолго отвлекся ради своих собственных амбиций исследователя? Я вижу мучителей своих подопечных. Почему бы им не оставить людей в покое? Не способны жить, не донимая ближних, что ли?

Эдмонд Уэллс уже рядом со мной, его рука сочувственно ложится мне на плечо.

– По-прежнему не понимаешь? – спрашивает он.

– Петтерс. Дюпюи. Петя. Нет, не понимаю: почему некоторые люди так стараются делать другим гадости?

– Дело не в порочности, а в невежестве, порождающем страх. Злые люди – трусы, они бьют от страха, что побьют их самих. Страх – вот универсальное объяснение. Кстати, я тут слышал, как правильно ты все растолковал Венере: у Петтерса не член, а недоразумение, он боится, что женщины его осудят, вот он их и… убивает.

– Петтерсу, Пете и Дюпюи нравится причинять страдание другим людям!

Эдмонд Уэллс медленно порхает вокруг огромных шаров.

– В этом тоже заключается их роль. Они вскрывают чужую трусость. Петтерса давно следовало бы прогнать с телевидения, но поскольку его аудитория неуклонно растет, Петтерса всячески защищают и боятся. Дюпюи давно остался бы без врачебной лицензии, но ему помогают знакомства в политических кругах, коллеги тоже его боятся и оберегают вместо того, чтобы от него избавиться. Петр паразитирует на гниении, поразившем все российское общество. Он – мелкий пакостник в мире, где каждый сам себе голова. Отсутствие системы способствует там расползанию зла. Все это полностью соответствует среднему уровню человечества. Не забывай, он составляет 333 балла.

Я не скрываю разочарования. Наставник приводит меня в чувство.

– Наберись терпения. Не спеши с осуждением. К тому же твои собственные клиенты – тоже не образчики доброты. Твой Игорь – убийца. Твоя Венера молилась о том, чтобы ее соперница стала уродливой. Что до Жака, то у него задержались подростковые комплексы, он сбегает в свои воображаемые миры из-за боязни столкнуться с реальностью.

Эдмонд Уэллс смотрит на меня очень серьезно.

– Ты не все знаешь. Когда-то Крис Петтерс был золотоискателем и охотником на индейцев. Это он с еще двумя подручными накинул петлю на шею тогдашнего Жака Немрода. Как видишь, жизнь – всего лишь непрерывное возобновление. Он продолжает хвастаться чужими скальпами и… душить.

Я хмурюсь:

– На планете шесть миллиардов людей. По какому невероятному совпадению на Венеру напал тот, кто когда-то напал на Жака?

– На самом деле это не совпадение, – возражает мой наставник. – Души сбиваются в семейства и строем пронзают столетия. Космическим рандеву не будет конца, пока нарыв не лопнет. Это интуитивно понял Петр.

Эдмонд Уэллс показывает мне издали, через оболочку, несколько яиц, плавающих вокруг моих.

– Мартин, первая подружка Жака, была раньше его матерью.

– Потому она и возвела между ними эмоциональный барьер?

Эдмонд Уэллс утвердительно кивает и продолжает:

– Ричард Каннингем когда-то был сестрой Венеры. Билли Уоттс был его собакой, тогда они находились на разных уровнях эволюции сознания. Станислав был в другой жизни сыном Игоря. В своих прежних жизнях он разводил костры, на которых казнили колдуний, был подручным Нерона, присутствовал при пожаре великой библиотеки в Александрии. В более древние времена он был одним из тех, кто открыл высечение искр и получение огня при трении двух кремней друг о друга. До того как убить Немрода, Крис Петтерс был конкистадором и перебил много инков.

Души светятся в своих сферах, как звездочки. Выходит, у всего есть собственный смысл существования, все коренится в незапамятных временах, все обладает собственной невидимой логикой. Странные выходки, фобии и мании нельзя понять, если не учитывать события в прежних жизнях. Фрейд считал, что может объяснить взрослую личность, если начать с грудного ребенка, на самом же деле для истинного понимания нужно было плясать от первой ее человеческой реинкарнации, а лучше от первой ее животной, даже растительной ипостаси. Возможно, некоторые так любят мясо, потому что были плотоядными хищниками саванны. Возможно, некоторые так любят загорать на солнце, потому что были подсолнухами. У каждой души своя долгая история, свой тернистый путь.

– Значит, Рауль, Фредди, танатонавты…

– Ты уже знал их в других воплощениях. Рауль побывал твоим отцом. Вы издавна движетесь бок о бок. Раввин Фредди Мейер был во многих жизнях твоей матерью…

Я смотрю через оболочку на разворачивающееся передо мной человечество.

– Никогда не забывай, что дело не в изяществе происходящего, а в развитии поля сознания. Наш враг – не злоба, а невежество.

III. Что там, наверху?

151. Игорь, 22 с половиной года

Я умираю. Покидаю свое тело. Свет манит меня вдаль. Я стремительно лечу на этот свет. Внезапно зависаю, не могу сдвинуться больше ни на йоту. Кто-то тянет меня назад, вниз, за серебряную нить, выходящую из моего живота. Я возвращаюсь на Землю.

– Готово, откачали!

Люди испускают крики радости, как при появлении на свет новорожденного. А ведь как чудесен был тот лившийся с неба свет!

Меня укладывают, укрывают, подтыкают одеяло, и я засыпаю. Я не умер. Когда я просыпаюсь, ко мне наклоняется блондинка с зелеными глазищами и большим декольте.

Это ангел, я в раю. Я пробую к ней тянуться, но трубки от капельниц, присоединенные к моей руке, сразу избавляют меня от иллюзий. Трубки и режущая боль в животе.

Роскошная особа сообщает, что я неделю пролежал в коме и что бригада врачей боялась, что я в итоге сыграю в ящик. Но крепкий организм позволил выдержать удар. По ее словам, на меня напали уличные хулиганы, я потерял много крови. На счастье, кровь у меня очень распространенной группы, АВ+, и у них было в запасе достаточно плазмы.

Судя по табличке на ее белом халате, ее зовут Татьяна, Татьяна Менделеева. Она мой лечащий врач. Она восхищается моей стойкостью и говорит, что я опровергаю законы медицины. Тем не менее у нее есть для меня плохая новость. Она опускает глаза.

– Крепитесь. У вас рак.

Это, что ли, ее «плохая новость»? Тоже мне! После света смерти там, наверху, после моей мамочки, обстрелов, осколков гранат и снарядов в Чечне, после Петиного кинжала у меня в брюхе сообщение о раке представляется мне вполне сносным.

Врач ласково берет меня за руку:

– Но у вас не просто рак, а неизвестное науке заболевание: рак пупка!

Мне без разницы, чего у меня рак – пупка или мизинца. Болезнь сведет меня в могилу, и точка. Надо максимально воспользоваться временем, которое у меня еще остается, прежде чем я опять устремлюсь на небесный свет.

– У меня к вам большая просьба, – продолжает красотка, не выпуская мою руку. – Я хочу, чтобы вы были моим пациентом. Пожалуйста, разрешите мне тщательно исследовать ваше заболевание.

Татьяна объясняет, что мой случай уникальный. Пупок – бездействующая, мертвая зона, остаток пуповины. Совершенно непонятно, почему именно в этом месте вдруг образовалась опухоль.

Красавица-врачиха увлечена психоанализом. Она вооружается блокнотом и ручкой и требует у меня подробностей. У меня их полна коробочка: мамаша, поставившая целью укокошить сыночка, дуэль на ножах в сиротском приюте в тот самый день, когда меня пришли усыновлять, исправительная колония для малолетних правонарушителей, психушка, война в Чечне… Татьяна поражена, она все сильнее стискивает мне руку. У меня развились уникальные способности к выживанию, подытоживает она.

Она поглощена моим недугом, небывалым раком пупка, который она уже назвала с моего позволения «синдромом Менделеевой». Татьяна превратит меня в подопытного кролика. Насколько я понял, меня сделают профессиональным больным. Министерство здравоохранения возьмет на себя оплату моего жилья, пропитания, одежды, всяческих услуг и повседневных расходов. В обмен я предоставляю в распоряжение медицинской науки, конкретно Татьяны, себя самого. Я буду сопровождать ее на конференции по всему миру и безропотно подвергаться обследованиям, которые позволят наблюдать за течением болезни. За эти услуги Татьяна предлагает мне регулярный оклад.

Она называет цифру вчетверо выше моего пособия. Я вижу в ее зеленых глазищах мольбу.

В каком странном мире мы живем! Если ты герой войны, тебе плюют в лицо, а вот если у тебя рак, то это повод перед тобой заискивать.

– Вы согласны?

В ответ я целую ее руку.

152. Энциклопедия

ПАРАДОКСАЛЬНОЕ ПОБУЖДЕНИЕ. Семилетним мальчиком Эрикссон наблюдал, как его отец загоняет в стойло теленка. Отец тянул за веревку, теленок упирался и отказывался идти. Мальчик поднял отца на смех и услышал в ответ: «Раз ты такой умный, попробуй сам».

Маленький Эрикссон сообразил, что надо не тянуть за веревку, а обойти теленка и потянуть его за хвост. Теленок подался вперед и оказался в стойле. Спустя сорок лет этот ребенок изобрел «эрикссоновский гипноз» – метод применения для пользы пациента мягкого и парадоксального побуждений. Например, родители, видя бардак в комнате своего чада, просят его прибраться и нарываются на отказ. А вот если усугубить беспорядок, еще безобразнее раскидав игрушки и одежду, то ребенок скажет: «Хватит, папа! Это уже слишком. Пора прибраться».

Тянуть в неверном направлении порой оказывается эффективнее, чем тянуть, волочить, куда надо, потому что это вызывает приступ совестливости.

Если оглянуться на историю, то мы увидим постоянное сознательное или неосознанное применение парадоксального побуждения. Понадобились две мировые войны и миллионы смертей, чтобы изобрести ООН. Без разнузданности тиранов не появилось бы прав человека. Без Чернобыля не была бы осознана опасность, исходящая от недостаточно надежных атомных электростанций.

Эдмонд Уэллс,

Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том IV.

153. Жак, 22 с половиной года

Настал великий день. Книга «Крысы» вышла из типографии. Завтра люди увидят ее в книжных магазинах. Все готово. Я держу в руках напечатанную книгу, ласково ее поглаживаю, нюхаю. Это то, за что я так долго сражался. Настоящий шок! Вот она! Все равно что ребенок, которого вынашивали много лет.

«Крысы».

После первого всплеска эйфории я чувствую острое волнение. Раньше я носил книгу в себе, она наполняла меня до краев, а теперь я пуст. Все кончено. Правильнее всего было бы уйти в мир иной в кульминационный, высший момент успеха, прежде чем начнется неизбежный спуск вниз.

Теперь жизнь лишена смысла. Мне остается одно – умереть. Если прямо сейчас наложить на себя руки, то моя жизнь останется мгновением незамутненного счастья. Значит, самоубийство. Но как его совершить? Как обычно, я сталкиваюсь с непреодолимыми практическими проблемами.

Где, скажем, взять револьвер, чтобы всадить в себя пулю? Спрыгнуть в реку и утонуть мне не хочется – вода, наверное, ледяная. Крыша высокого здания тоже не подходит – боюсь, закружится голова. Наглотаться таблеток? Каких, интересно? Меня, с моим везением, тут же стошнит всеми этими таблетками. Остается метро, но у меня кишка тонка броситься под мчащийся состав.

И потом, я где-то читал, что четыре самоубийства из пяти кончаются неудачей. Стреляющие себе в рот просто сносят нижнюю челюсть и остаются жить уродами. Прыгающие с шестого этажа ломают позвоночник и превращаются в пассажиров инвалидного кресла. Наевшиеся таблеток сжигают пищеварительный тракт и устраивают себе неизлечимый ожог желудка.

Так что я принимаю решение повеситься. Это меня сильнее всего пугает и одновременно почему-то сильнее всего влечет. Я попросту знаю, что создан для такой смерти.

Я запираю изнутри дверь, задергиваю шторы, отдаю соседке кошку (она и в ус не дует), закрываюсь в туалете и привязываю к лампе галстук.

Туалет – место, где я всю жизнь чувствовал себя лучше всего. Нормально, по-моему, здесь и умереть. Я забираюсь на табурет, считаю до трех, опрокидываю табурет и повисаю над полом.

Узел затягивается все туже. Я задыхаюсь. Сейчас неуместно быть неженкой, но нельзя не отметить, как это неуютно и совершенно некомфортно – висеть и ждать смерти.

По мне ползет паук, давно прятавшийся в правом углу потолка, в щели. Он чрезвычайно доволен, что появился новый выступ для альпинистской тренировки – мое болтающееся на галстуке тело. Ишь, что удумал: сплести паутину между моим ухом и потолочным плинтусом! Каждый раз, когда он проползает по моей мочке, мне очень щекотно.

Это тянется дольше, чем я рассчитывал. Надо было спрыгнуть с табурета, чтобы сломались шейные позвонки.

Не хватает воздуха, гудит в голове. Напрасные попытки кашлянуть, чтобы ослабить давление на горло. Невозможно, как жмет! Я прокручиваю в голове всю свою жизнь. Книга, крысы, кошки, Гвендолин, Мартин, мадемуазель Ван Лизбет, мой издатель Шарбонье… Неплохой получился, в общем-то, фильм.

Все ли его эпизоды мне известны? Черт, ведь у меня еще могут быть на этой планете другие любимые, я могу написать другие книги, гладить других кошек. Паук это подтверждает: он залезает мне в ухо и там принимается отвратительно гудеть.

Дело, наверное, в моей врожденной нерешительности, но всякое желание умереть у меня прошло. Я извиваюсь и пытаюсь развязать узел. Поздновато спохватился, но в кои-то веки мне везет: из меня неважный мастер, поэтому лампу я подвесил тяп-ляп. Выскакивает болт, и я падаю. Следом за мной с потолка падает прямиком мне на затылок лампа и набивает мне болезненный синяк.

Ой!

Так или иначе, я остался жив. Этот опыт – действенная прививка от самоубийства. Сначала место укола – в моем случае это шея и затылок – сильно болит, но потом я говорю себе, что покончить с собой – худшая неблагодарность, признание своей неспособности найти применение этому великому дару по имени жизнь.

К тому же я чувствую ответственность перед своим детищем – книгой. Она издана, теперь надо ее защищать, презентовать, толковать.

Первое интервью берет у меня журналист, принимающий меня за специалиста по крысам, автора научно-популярного труда. Изредка меня приглашают на радио и на телевидение. Собеседники ограничились разглядыванием переплета моей книги, поэтому просят кратко пересказать ее содержание. Меня упрекают за невнятное изображение на суперобложке. Можно подумать, что это я его выбрал… Считаные статьи, где моя книга действительно обсуждается, появляются не в литературной рубрике, а в разделах «животные» и «наука». Один журналист вообще назвал меня старым американским ученым.

Никто не разглядел моего главного посыла: рассказать о людях, описывая поведение общественных животных. Я страшно разочарован. В тех редких случаях, когда мне предоставляют слово, задаются вопросы, не позволяющие мне толком объясниться. Меня спрашивают: «Какова продолжительность жизни крысы?», «Сколько крысят в одном помете?» и даже «Как эффективно вывести крыс?».

Мне бы так хотелось хотя бы разок подискутировать с философами, социологами, политологами, обсудить стандартные распределения ролей, трудности выхода из отношений по стандарту «эксплуататоры-эксплуатируемые-независимые-козлы отпущения»! Но единственный собеседник, которого предлагает мне одна из радиостанций, – специалист по инсектицидам, любезно перечисляющий химикаты из арсенала средств уничтожения моих героев! Какие здесь возможны дебаты? Остается надеяться только на чудо «сарафанного радио». Я больше ничего не могу предпринять в поддержку своей книги. Моя задача выполнена. Теперь нужно освободить голову. Как? При помощи телевизора, выпусков новостей.

Крис Петтерс изменился, перекрасил волосы. Он рассказывает, что в Арканзасе шайка школьников перебила из автомата кучу детей в школьном дворе. Тридцать один ребенок погиб, пятьдесят четыре ранено. Для подобных ужасов существует специальное слово – «амок». Убить максимум своих соплеменников, прежде чем погибнуть самому.

Новости всегда оказывают на меня успокоительное действие. Чужие несчастья заставляют меня забыть о собственных невзгодах, а еще подсказывают новые сюжеты. Крис Петтерс продолжает перечислять мелкие и крупные ужасы повседневности.

Скандал в банках спермы: множество женщин выбрало одного и того же донора – голубоглазого белокурого спортсмена Ханса Густавсона. Теперь он будет отцом минимум полумиллиона детишек. Ханс уверяет, что он был не в курсе успеха своей спермы и что сдавал ее только для оплаты учебы. Впредь он не будет разбрасываться своим генетическим материалом.

Легкое землетрясение в Лос-Анджелесе. По мнению сейсмологов, толчок мог быть спровоцирован частыми подземными ядерными взрывами.

Медицина: в России зафиксировано ранее неизвестное заболевание – рак пупка.

Метеосводка: неизменно хорошая погода.

Биржа: падение индекса Доу-Джонса.

Так-то лучше. Люди, дерущиеся за территории или за власть, напоминают мне крыс из моего романа. Я кошусь на свою книгу, лежащую на столе. «Крысы». Книга кажется мне волшебной, живой. Но теперь ей предстоит жить самостоятельно, без меня.

154. Венера, 22 с половиной года

После нападения Криса Петтерса я попросила Ричарда чаще оставаться у меня. И сразу поняла, что значит жить под одной крышей с мужчиной. Все мелкие недостатки Ричарда, которые он успешно скрывал, теперь бросаются в глаза.

Я знала, что мужчины – эгоисты по своей природе, особенно это относится к самовлюбленным актерам, но не подозревала, что они превосходят этим даже манекенщиков.

Ричард – наркоман. Уже с утра, за кофе с круассанами, у него острая потребность втянуть дорожку кокаина. Жить без этого не может. Ему нужна все более солидная доза. Он говорит, что это улучшает его актерскую игру. Так или иначе, от этого жестоко страдает наш семейный бюджет.

Но когда он рассказывает про кино, голова начинает кружиться у меня. Съемочная площадка кажется мне гораздо более привлекательным местом, чем фотостудия. Он потчует меня невероятными историями про режиссеров, устраивающих потасовки с операторами из-за неверно выставленной камеры.

Зрители считают, что актеры умнее нас, топ-моделей, потому что произносят придуманные авторами диалоги, тогда как мои высказывания в интервью, как я сама осознаю, довольно ограниченны. Жаль, я не училась всерьез, учеба как-никак расширяет кругозор и углубляет мысль. Когда мне задают вопросы, я жалею, что в углу не сидит лысый очкастый сценарист, диктующий ответы.

Если начистоту, в частной жизни Ричард совсем не такой умник, как на экране. Нотр-Дам для него – декорация на диснеевской студии, Париж – город в Техасе.

Ричард не знает, где находится Португалия, а где Дания, и не желает знать. Родной Кентукки он покидает только для того, чтобы поиграть мускулами в Голливуде. То, что эта деревенщина превратилась в любимца всех девчонок на свете, – настоящее чудо кино.

Разговариваем мы так: «Ты в порядке, дорогой?» Или: «Все хорошо, любимая?» Или еще: «Славная погодка, да?»

Ричард постоянно озабочен силой своего соблазна.

Однажды он удивил меня тем, что схватил с ночного столика зеркало, когда мы занимались любовью, потому что вздумал проверить, как он выглядит в момент оргазма. Готовясь к съемке особенно пикантного эпизода очередного фильма, он тренирует поворот головы под специфическим углом, выигрышно выделяющий его подбородок.

Я не влюблена в Ричарда, просто собираюсь воспользоваться им как трамплином, чтобы запрыгнуть в мир кино. Я тоже в курсе, что время не стоит на месте. Вчера я закатила ему сцену, чтобы он устроил мне участие в своем следующем фильме. Ричард не соглашался: дескать, актер – это профессия, в которой не место импровизации. Я в ответ перечислила кучу бесталанных актрис, задержавшихся на экране только благодаря внешности. Это его не убедило, поэтому я расколотила несколько тарелок, а потом показала ему фотографии, на которых он заснят со смазливыми несовершеннолетними юнцами – мне прислала их по почте «анонимная доброжелательница», не иначе, ревнивая статистка.

– С такими доказательствами я не только получу развод, но и отсужу у тебя все деньги и разрушу твою репутацию неотразимого соблазнителя.

Пришлось Ричарду уговорить своих продюсеров предоставить мне роль в его следующем фильме «Лисицы»: я буду играть русскую, воюющую в Чечне. Сам он, конечно, главный герой, старший сержант в диверсионном отряде «Лисицы». Я – его расторопная подчиненная, королева огнемета. Оба будем изображать свои противоположности…

К счастью, сценарист придумал для меня шикарные диалоги. Наконец-то я продемонстрирую искрометный юмор, которым всегда мечтала обладать и которого не привьет ни один пластический хирург.

Снимать «Лисиц» собираются в России, чтобы было реалистичнее и чтобы сэкономить на оплате статистов.

Пока что мне страшно. Страсть как хочется стать великой звездой, чернокожей Лиз Тейлор.

155. Энциклопедия

ТЬЮРИНГ. Алана Матисона Тьюринга, родившегося в Лондоне в 1912 г., ждала причудливая судьба. Одиночка и посредственный ученик в детстве, он бредит математикой, которую выводит на почти метафизический уровень. В 20 лет он делает чертежи компьютеров, изображая их чаще всего как людей с калькуляторами вместо конечностей.

Во Вторую мировую войну он конструирует автоматический калькулятор, позволяющий союзникам расшифровать кодированные сигналы шифровальной машины нацистов «Энигма».

Благодаря его изобретению командованию становились заранее известны цели будущих бомбардировок, что позволило спасти тысячи человеческих жизней.

Джон фон Нейман разрабатывает в США прототип компьютера, а Тьюринг занимается «искусственным интеллектом». В 1950 г. он публикует статью, где фигурирует вопрос: «Могут ли машины думать?» Его мечта – наделить машину человеческим сознанием. По его мнению, наблюдение за живым организмом позволит найти ключ к созданию совершенной мыслящей машины.

Тьюринг вводит новое для своего времени и для информатики понятие «сексуальность мысли». Он разрабатывает игровые тесты, цель которых – различение женского и мужского способов мышления. Тьюринг утверждает, что женский ум отличается отсутствием стратегии. Из-за своего женоненавистничества он лишается друзей, почти все его забывают.

Он фантазирует о будущем человечества, видя его в партеногенезе, то есть в размножении без оплодотворения. В 1951 г. суд выносит ему приговор за гомосексуализм. Поставленный перед выбором тюрьмы или химической кастрации, он выбирает второе и проходит лечение женскими гормонами. Инъекции превращают его в импотента, у него начинает расти грудь.

7 июня 1954 г. Тьюринг покончил с собой, съев яблоко с цианистым калием. Мысль об этом ему навеял мультфильм «Белоснежка». Он оставил записку с объяснением, что раз общество принудило его к превращению в женщину, то он решает принять смерть тем способом, который избрала бы самая непорочная среди них.

Эдмонд Уэллс,

Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том IV.

156. К соседней галактике!

Если наша главная ангельская задача – бороться с невежеством, то я не вижу препятствий для изучения другой галактики. Это стало для меня озарением. Я знал, что трое моих единомышленников скоро отправятся в полет, и присоединяюсь к ним в самый последний момент.

Эдмонд Уэллс этот мой шаг не одобрит – что ж, ничего не поделаешь. С клиентами, которые должны были стать моим отражением, я сел в галошу – с этим тоже ничего нельзя поделать. Я мирюсь с собственным несовершенством. Я тоже нарушаю правила и готов заплатить столько, сколько положено, чтобы покончить с моим собственным невежеством.

Построение ромбом. В этот раз мы – Рауль, Фредди, Мэрилин Монро и я – обходимся без препирательств, потому что знаем, какое великое приключение нас ждет. Другая галактика! Первый выход сынов человеческих за пределы их родной Галактики!

Христофору Колумбу, Магеллану и Марко Поло лучше спрятаться и не высовываться. Их подвиги – невинные прогулки по сравнению с нашей одиссеей. Я сгораю от нетерпения. Знаю, в пути я буду недоступен для моих клиентов. Придется и с этим смириться.

– Ребятишки сами о себе позаботятся, родители уезжают в отпуск, – ухмыляется Рауль. – Вперед, в неведомое!

Мы покидаем рай и устремляемся в космос. Минуем на пути к периферии нашей Галактики тысячи звезд. Фредди предлагает последовать примеру первых астронавтов, любовавшихся с короткого расстояния Землей, и оглянуться на нее.

Фантастическое зрелище!

Млечный Путь – пятилучевая спираль, вращающаяся вокруг собственной оси. В ее центре нечто вроде луковицы, внутри у которой – ядро, пронзенный пуп рая. Вокруг – диск и пылевые завихрения. Тянущийся дальше других наружный луч, Персей, величественно вращается вокруг собственной оси. Самый короткий луч, созвездие Лебедя, почти касается ядра. Диаметр – 100 000 световых лет, толщина – 5000, это впечатляет!

Фредди указывает на звездочку рядом с главным спиральным лучом, удаленную от центрального вздутия, – светило землян. Как подумаешь, что под этим крохотным источником света копошатся мои клиенты, многое становится относительным…

Мы берем курс на ближайшую галактику, ее имя Андромеда. Сжимая наш ромб, мы быстро достигаем скорости света. Вокруг нас застывают протоны. Скорость света превышена. До свидания, фотоны. Мы превысили скорость света уже вдвое.

Само путешествие не слишком радует. Пустота и есть пустота. Все великие мореплаватели чувствовали, наверное, то же самое посреди океана: ничего, кроме воды, до самого горизонта, и так бесконечно долго. По земной шкале мы проживаем годы вакуума. Но цель, что мы перед собой поставили, как и колоссальные космические расстояния, не оставляет выбора. Позади остаются миллионы километров, а сколько еще впереди… Я уже переживаю, сумеем ли мы отыскать дорогу обратно. Но раз уж начали глупить, придется идти до конца. Моим клиентам остается одно – полагаться на самих себя.

157. Игорь, 23 года

Я начинаю карьеру «профессионального больного» – вообще-то это приятное занятие. Мы с доктором Татьяной Менделеевой кочуем по больницам России и других стран. Всех безумно интересует моя пупочная онкология. «Вам больно?» – спрашивают меня. Сначала я давал отрицательный ответ, но чувствовалось, что собеседников эта безболезненность огорчает. Как можно интересоваться человеком, не испытывающим страданий? Поэтому я корректирую свою реакцию. «Да, немного мешает спать», – отвечаю я сначала, потом начинаю отвечать по-другому: «Это посередине тела, поэтому всюду отдает», дальше – пуще: «Это невозможно выносить!»

Любопытное явление: начав отвечать «да», я и впрямь стал испытывать боль. Само тело решило, выходит, помочь мне лучше исполнить роль. Хотя на самом деле для меня, сбившегося со счета боевых ранений, какой-то рак, пускай даже пупка, – так, пустяковая болячка.

Татьяна намерена потрудиться над моим образованием. Она учит меня любить толстые книги. Подарила недавно одну, особенно меня заинтересовавшую, – перевод западного романа «Крысы». Это история одной крысы из стаи, пытающейся уйти от отношений доминирования-подчинения, изобрести способ жизни в коллективе по принципу сотрудничество-взаимность-прощение. Одновременно герой-крыса расследует убийство крысиного царя. Он выясняет, что доминирующие крысы дружно сожрали царский мозг, потому что верят, что к ним таким образом перейдет его личность. Некоторые описания крысиных войн здорово смахивают на эпизоды моей войны с чеченцами.

Ко мне в палату врывается Татьяна Менделеева. Она говорит, что человеку противопоказана одинокая жизнь, что в жизни необходимо хотя бы немного любви. Хвать меня за подбородок – и поцелуй до самых гланд, я даже не успел сообразить, что происходит. У ее губ вишневый вкус, кожа у нее – чистый шелк. Никогда еще мне не бывало так хорошо.

Татьяна говорит, что хочет со мной жить, но сначала я должен принять ее правила.

– Я как зеленое растение, – объясняет она. – Со мной надо много разговаривать.

Мы занимаемся любовью.

В первый раз я до того возбужден, что весь трясусь от наслаждения. Во второй раз у меня ощущение возрождения. В третий я забываю обо всем плохом, что со мной приключалось с самого рождения.

Мы идем вместе в кино на фильм с Венерой Шеридан «Лисицы». В ней я вижу Станислава, вот только замечаю, что она забывает снимать огнемет с предохранителя. Я единственный во всем зале, кто при ее появлении громко хохочет. Вот, значит, какой представляют нашу войну эти западные олухи? Потом мы с Татьяной сидим в хорошем ресторане и не скупимся на блины с икрой и водку. Ни в чем себе не отказываем за счет Министерства здравоохранения.

Мы часто занимаемся любовью. Мою докторшу хлебом не корми, дай залечь со мной в постель. А еще мы подолгу беседуем. Она рассказывает, что знакома с перуанской гипнотизершей Натали Ким, предложившей ей участвовать в сеансе регрессивного гипноза. Так она узнала, что в прошлой жизни была французской санитаркой Амандиной Баллю, сопровождавшей людей в медицинских экспериментах на грани смерти. Я отвечаю, что, кажется, знал и любил ее в своей прошлой жизни.

Мы целуемся.

Когда мы занимаемся с Татьяной любовью, мне хочется в ней раствориться, снова превратиться в зародыш. Я выбрал ее не только как женщину, но и как мать. Хочу полностью в нее погрузиться, чтобы она носила меня девять месяцев, чтобы потом давала грудь, пеленала, кормила с ложечки, учила читать.

Вот это жизнь! Я больше не играю в покер. Больше не желаю иметь дело с нездоровым миром игорных домов. Я столько намучился, что имею право на отдых и на удовольствия.

Нас время от времени навещает Вася, мы вместе, по-семейному обедаем. Он рассказывает мне о своей работе, которой все сильнее увлекается. После того как он заразил свои компьютерные программы страхом смерти, у тех от ужаса возможного исчезновения развились новые чувства. При подключении к Интернету они пытаются… самовоспроизводиться!

– Они ищут бессмертия, – шутит он.

Мой Вася – гений. О своих компьютерах он рассказывает как о живых существах. Он принес мне новую версию своей покерной программы. Она умеет не только блефовать, но и демонстрировать страх.

– Она действительно боится проиграть?

– Она так запрограммирована, что считает новые проигрыши приближением к смерти. Эта программа – представительница уже двенадцатого самовоспроизводящегося поколения. Они играют друг с другом, проверяя на прочность. Сильнейшие самовоспроизводятся, слабейшие стираются. Я даже не вмешиваюсь. У них происходит самостоятельный внутренний отбор по принципу производительности – и запуганности.

– Запуганность в их мире – элемент эволюции?

– Кто знает? Возможно, в нашем мире происходит то же самое. У того, кто удовлетворен своим существованием, нет никаких причин что-либо менять.

Я пытаюсь сыграть с его покерной программой. В этот раз машина выигрывает. Я пытаюсь еще раз – новое поражение. Я хочу еще, но она неожиданно ломается.

– Необъяснимые поломки – проблема номер один, – признает мой друг. – Можно подумать, что кто-то или что-то тормозит наши открытия.

Он вызывается заменить машину, хочет сыграть со мной сам. Но я обещал Татьяне больше никогда не играть в карты с людьми. Тут как раз входит она сама и обнимает меня, гладит по спине. Татьяна – счастливый сюрприз в моей жизни, которая раньше преподносила только неприятности одна хуже другой.

У меня есть желание: еще один счастливый сюрприз от жизни.

158. Энциклопедия

О ВАЖНОСТИ БИОГРАФИИ. Важно не само достижение, а то, что о нем расскажут биографы. Пример – открытие Америки. Его совершил не Христофор Колумб (иначе континент назвали бы Колумбией), а Америго Веспуччи.

Христофора Колумба при жизни считали неудачником. Он пересек океан с намерением достичь континента, до которого так никогда и не добрался. Да, он высаживался на Кубе, на Санто-Доминго, еще на нескольких из Карибских островов, но не догадался поискать севернее.

Каждый раз, когда он возвращался в Испанию с попугаями, помидорами, кукурузой и шоколадом, королева спрашивала: «Ну, нашел Индию?» Он в ответ твердил: «Скоро, уже скоро…» В конце концов королева отказала ему в кредите, и Колумб, обвиненный в мошенничестве, угодил в тюрьму.

Почему же тогда мы все знаем о жизни Колумба и ничего о жизни Веспуччи? Почему в школах не учат, как «Америго Веспуччи открыл Америку»? По той простой причине, что второму, в отличие от первого, не досталось толкового биографа. Дело в том, что сын Христофора Колумба решил: «Мой отец совершил великое дело, и он достоин признания». Решил – и засел за книгу о жизни своего отца.

Следующим поколениям нет дела до истинных подвигов, все решает талант повествующего о них биографа. Наверное, у Америго Веспуччи не было сына, или тот не счел нужным увековечить отцовские деяния.

Были и другие события, оставшиеся в истории единственно по воле одного или нескольких человек, решивших сделать их историческими. Кто знал бы о Сократе, если бы не Платон? Об Иисусе, если бы не апостолы? О Жанне д’Арк, заново изобретенной историком Мишле, дабы во французах вскипело желание выгнать из Франции прусских захватчиков? О Генрихе IV, распиаренном Людовиком XIV, заботившемся о своей легитимности?

Совет всем значительным фигурам: ваши деяния не так уж важны, единственный способ войти в Историю – найти себе хорошего биографа.

Эдмонд Уэллс,

Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том IV.

159. Венера, 23 года

Сниматься – скучное занятие. Часами переминаешься с ноги на ногу, пока не прозвучат слова «тишина-мотор-снимаем!», запускающие весь процесс. Я завела привычку, едва явившись на съемочную площадку, монополизировать стул. Кино – школа терпения. Те, кто не удосуживается обзавестись сидячим местом, обречены бесконечно ждать стоя.

Вот уж не могла вообразить, что суть кино – это захватить стул и томиться на нем.

Когда наступает моя очередь играть, съемке вечно что-нибудь мешает: то самолет пролетит, то к объективу пристанет волосок, то хлынет непрошеный дождь.

Мне не удается долго пробыть вдохновенной актрисой, потому что у Ричарда, моего партнера, дырявая память или потому, что ассистент не обеспечил достаточное количество пленки, чтобы доснять сцену. Когда такое повторяется, трудно не беситься.

Вокруг меня все рвут глотку. Режиссер знает один способ общения со своими актерами – агрессию. Даже на меня он обрушивает одни упреки: «Четче артикулируй», «Не поворачивайся спиной к камере», «Убери руку из кадра», «Ходи по нарисованному». И кульминация: «Не кривляйся, у тебя вид психованной!»

Ох уж этот режиссер…

Первый раз в жизни сталкиваюсь с таким неуважением. За всю мою долгую карьеру манекенщицы даже самые истеричные портные не позволяли себе так со мной обращаться. Идет съемка моего второго фильма, а я уже сомневаюсь, что создана для кино.

Ричард тоже сильно нервничает. Привычка обдолбаться перед съемками сильнее его, но ему неудобно нюхать кокаин при мне. Поэтому он смертельно скучает и спорит со мной по любому поводу. Чьи это слова: «Брак – это три месяца любви, три года ссор и тридцать лет терпения»? Мы с ним начали сразу с «трех лет ссоры», и о следующих тридцати годах мне даже думать не хочется.

Я занимаю себя рисованием, рисую одно и то же: двух держащихся за руки человечков. Не знаю, откуда взялся этот навязчивый сюжет. Так я изгоняю свою мечту об идеальной паре, что ли?

Изучаю себя в зеркале. У меня есть все, о чем мечтала. Я счастлива, только почему-то сама этого не замечаю.

А тут еще мигрень! Она не оставляет меня с самого раннего возраста. Этот недуг мешает личной и профессиональной жизни, не позволяет радоваться. Такое ощущение, что я никогда не остаюсь одна. Вечно в голове сидит зверек, царапающий изнутри черепную коробку в попытках выбраться наружу. Ужасно! Ни один врач не может определить, в чем причина.

Поэтому моя главная мольба сейчас – прекратить мигрени.

160. Жак, 23 года

Наконец-то мне звонит издатель. Мои «Крысы» расходятся ни шатко ни валко: в два раза хуже ожидаемого. В год во Франции выходит больше сорока тысяч романов, пойди привлеки внимание к какому-то конкретно! Чтобы на мою книгу вырос спрос, потребовалось бы нашествие крыс на Париж, ну, или наступление года Крысы по китайскому календарю. К тому же меня некому рекомендовать, у моей книги нет почитателей среди знаменитостей.

– Этот твой принцип «сотрудничество-взаимность-прощение»… Как ты до него додумался?

– Он мне приснился.

– В общем, это была не самая лучшая идея. Один мой знакомый критик говорит, что это болтовня, действующая на нервы. Крыса, восхваляющая прощение, опровергает все труды этологов с объяснением поведения крыс. Крысе не может быть прощения.

– Я попытался представить, как могли бы эволюционировать крысы, если бы у них было лучше с сознанием. Плохи наши дела?

– Гм… В общем, во Франции «Крысы» не пошли, – печалится Шарбонье. – Зато вопреки всем ожиданиям у них громкий успех в России. Там всего за месяц продано триста тысяч экземпляров!

Вот так неожиданность!

– Как вы это объясняете?

– Там такое плохое телевидение, что население читает пропорционально гораздо больше, чем во Франции.

Я жаждал славы и обрел ее, но… не на родном языке. Конечно, нет пророка в своем отечестве, но в следующий раз, формулируя свою молитву, я уточню: «Пусть это раскупается… во Франции».

На волне моего успеха в России Шарбонье соглашается взять у меня следующую книгу. Какие у меня планы?

– Как бы это сказать… Открытие рая.

Сам не знаю, что на меня нашло. Слова вырвались сами по себе.

– Почему именно это?

– Опять виноват сон. Мне приснились люди, летающие в небе и ищущие рай в космосе. По-моему, неплохой сюжет.

Издатель не согласен. Люди недостаточно зрелы, чтобы понять рассуждения о рае со светских позиций. Все книги, толкующие о рае, ставят целью «внушить веру». Это сакральная тема.

Я отвечаю, что мне было бы забавно все это десакрализировать, потому что, по-моему, нельзя предоставлять конфессиям и сектам эксклюзивное право высказываться о смерти и о рае.

На том конце телефонной линии размышляют. В конце концов Шарбонье решает мне довериться. Проходит несколько дней, и на пыльной витрине книжной лавки мое внимание привлекает обложка уцененной книги «Танатонавты». На ней изображена синяя спираль на черном фоне. Автора книги зовут Мишель Пинсон. Он тоже рассуждает о рае, но название книги, притянутое за уши, наверняка сыграло против него. Идея смерти отпугивает даже тех, кто понимает значение неологизма «танатонавты». Кому захочется купить книгу про смерть?

Мне. Покупаю, читаю. Занятно поискать решение загадки, пронизывающей все произведение: «Как начертить круг и обозначить его центр, не поднимая карандаш?» Очень просто: согнуть уголок листа бумаги (тот есть изменить масштаб) и изобразить на обеих плоскостях спираль… Я долго ломал голову, пока не понял, что именно это изображено на обложке книги.

Я берусь за дело. Перво-наперво отключаю телефон. Затем ставлю правильную музыку: в данном случае это «Симфония нового мира» Дворжака. И дать волю полету мысли.

Изобрести рай? Это непросто. Сколько бы о нем ни рассказывалось в мифах, само это место остается непонятым. Как представить достоверный рай? Как планету? Это упрощение. Как куб? Злоупотребление геометрией. Пояс астероидов? Слишком разбросанно. В который раз решение исходит от моей кошки. Мона Лиза II играет с краном ванны. Хлещет вода. Зная мои привычки, Мона Лиза II опрокидывает в ванну флакон пены для мытья. Но сток не заткнут, поэтому пенящаяся вода постепенно покидает ванну.

Я представляю себе, что души похожи на мыльные пузыри. Их точно так же втягивает в водоворот рая. Пузыри засасывает канализация, из которой они выйдут в совершенно другом – сложном, неподвластном воображению мире. Как пузырю понять, откуда он взялся и куда его влечет? Как он представляет себе ванну, людей, канализацию, город, страну, Землю? Вода и теплая лохань – еще туда-сюда… Но как же пузырь пугает эта дыра, затягивающее его в неведомое!

Это и есть предложение Моны Лизы II: перевернутый конус, водоворот, спираль, втягивающая все в свои недра.

161. Наконец!

Мне кажется, что мы уже много месяцев летим по прямой. Такое чувство, что я плыву в океане. На наше счастье, мы не испытываем ни голода, ни жажды, ни сонливости. Фредди веселит нас анекдотами. Некоторые он рассказывает уже не в первый раз. Мы делаем вид, что не замечаем этого.

Полет явно затягивается. Как вдруг…

– На горизонте галактика! – кричит Рауль, как впередсмотрящий из старых времен.

Вдали мерцает свет, и это не звезда. Наконец-то Андромеда! Форма у нее не спиральная, а линзообразная. Мы точно первые земляне, а вернее, первые пришельцы из Млечного Пути, видящие ее так близко.

Андромеда – более молодая галактика, чем наша, и звезды у нее желтее, чем в Млечном Пути.

– Наконец-то!

Мэрилин Монро указывает пальцем на центр галактики. Что-то она там приметила. Там черная дыра. Может, это общее правило для всех галактик: черная дыра в качестве оси, вокруг которой вращается вся масса собственных звезд?

Мы устремляемся к этому водовороту, минуя звезды, планеты, метеориты, притягиваемые этим космическим отверстием. Внезапно мимо проскальзывает душа. Пережив изумление, мы бросаемся за ней вдогонку, но она слишком стремительна.

Мы останавливаемся, чтобы попытаться понять значение нашего открытия. Это точно душа. А где душа, там сознание. То есть разумная жизнь. Открываются колоссальные перспективы…

– Что мы видели – божество или инопланетную душу? – гадает Рауль, уверенный, что открыл царство богов.

Мы с Фредди и с Мэрилин Монро довольствовались бы встречей с инопланетянами…

Мимо нас скользят все новые эктоплазмы. Наши попытки перехватывать их ни к чему не приводят. Если это умершие, то я еще не видел душ, которые так торопились бы на суд.

– Черт побери, черт побери, черт побери! – бормочет Рауль – он никак не опомнится.

Наконец, нам подают знаки.

– Вы кто?

Нас окликает эктоплазма, светящаяся иначе, чем мы. Мы отливаем голубизной, а у этой преобладают розовые тона.

– Ангелы с Земли.

У инопланетного ангела скучный облик, он смахивает на тщедушного хозяина провинциальной автомастерской. Он не меньше нашего сбит с толку.

– С «Земли»? Почему это называется «Земля»?

– Из этого материала сложена поверхность планеты: песок, земля.

– Ммм… Где она, эта ваша «Земля»?

– Где-то там… – отвечает Мэрилин Монро, указывая направление, откуда мы прилетели.

К счастью, мы общаемся мысленно и обходимся без переводчика.

– Мишель Пинсон, к вашим услугам, – говорю я.

Он тоже представляется:

– Меня зовут Зоз, просто Зоз.

– Очень приятно, Зоз.

Мы объясняем, что прибыли из галактики Млечный Путь. Зоз медленно усваивает то, что узнает от нас. Сначала он не желает нам верить, но потом, когда мы излагаем причины нашего путешествия, начинает потихоньку доверять. Он даже признается, что, если поразмыслить, тоже замечал прорехи в жизненном пути своих клиентов и даже задавался вопросом, не перевоплощаются ли люди где-нибудь еще. Другое дело, что он не ожидал, что они эмигрируют в другую галактику.

По его сообщению, здесь Млечный Путь носит название «511». Занятно, они, как и мы, пользуются цифрами. Над нашими головами пролетают эктоплазмы. Зоз объясняет, что это умершие, которым предстоит утилизация в раю.

Мы интересуемся, откуда берутся эти умершие. Он отвечает, что ему известно об одной-единственной обитаемой планете во всей галактике. Здесь ее обозначают не по материалу, а по цвету, поэтому планета называется «Красная».

Нам не терпится узнать больше. Мы засыпаем его вопросами, он отвечает с любезной готовностью туристического гида. Он рассказывает, что обитатели Красной планеты едят хлеб, суп, овощи, мясо. Живут в городах, строят дома. Послушать его, Красная – абсолютное подобие Земли. Неужели инопланетяне ничем не отличаются от людей?

Я размышляю. Литература и кино приучили нас к мысли, что инопланетяне либо мельче, либо крупнее нас, имеют больше конечностей или голов, щупальца или крылья. Но они редко оказываются… нашими подобиями.

Мы просим устроить нам экскурсию на эту планету. Сначала Зоз колеблется, но потом соглашается. И вот перед нами неведомое небесное тело. С виду Красная покрупнее Земли.

Снаружи Красная окружена толстым атмосферным слоем. Она вращается по широкому эллипсу вокруг светила, превышающего размером наше. До него дальше, чем от Земли до Солнца, но оно горяче´е, так что климат на Красной в конечном счете такой же умеренный, как на Земле.

Красная – планета, годная для обитания по земным критериям. Чем она ближе, тем больше нам нравится ее пейзаж. Ее твердая поверхность имеет красно-пурпурный цвет, небо здесь сиреневое, кажется, оно озарено заходящим солнцем. Океаны сине-зеленые. Причина этого цвета – не только отражение неба, но и краски океанского дна. Симпатично.

На Красной четыре континента, каждый со своими особенностями метеорологии и рельефа: один – гористый, второй покрыт лесистыми плато, третий равнинный, а четвертый – пустынный. Нравы жителей сформированы временами года.

Зоз рассказывает о четырех главных народах планеты. Так называемые «зимние», живущие в горах, располагают высокими технологиями, они построили подземные города, чтобы прятаться там от холода. У них мало детей. Большая часть населения старше сорока лет. У «зимних» демократический строй. Все граждане участвуют в голосованиях по законопроектам, для которых используются электронные сети. Недостатки: дышащее на ладан сельское хозяйство, демографический кризис. Сильные стороны: высокие технологии, развитая робототехника. «Зимние» неспортивны и сдержанны. Они сидят взаперти и смотрят кабельные каналы. Они уверены, что благодаря прогрессу своей медицины скоро станут поголовно доживать до ста лет. Их девиз: «Будущее принадлежит умнейшим».

«Осенние» живут на поверхности, в больших городах с загрязненной атмосферой, окруженных лесами. Они умеют сами делать приборы, оружие, роботов, но все это получается у них хуже, чем у «зимних». Им нужны передовые технологии последних, а также овощи и фрукты от «весенних» и мясо от «летних». Чтобы все это получать, они развили систему торговых обменов и дипломатию, задача которой – избегать ссор с партнерами. Их девиз: «Мы со всеми дружим». Зная интересы «зимних», они снабжают их сырьем для промышленности и приходят им на выручку, пополняя их запасы со своих богатых складов.

«Осенние», получая от «летних» и «весенних» продовольствие, помогают им с технологиями и сырьем. Режим «осенних» – республика с представительной ассамблеей и частыми сменами премьер-министров.

«Весенние» живут на равнинах, в небольших городах. Процветающее сельское хозяйство, много зерновых. Средний демографический рост. Политический режим – монархия. Развитие технологии – среднее. Достоинство – в отсутствии слабостей. Слабость – тоже в отсутствии слабостей. «Весенние» – середнячки во всех своих начинаниях. Поддерживая тесную связь с «летними», они планируют, что с их помощью вторгнутся рано или поздно к «зимним» и к «осенним» и завладеют их технологиями. Так они надеются преуспеть во всех сферах. Их девиз: «Равновесие на полпути между двумя крайностями».

«Летние» живут в деревушках вокруг рассыпанных по пустыне оазисов. Очень мало технологий. Много рожают. Режим деспотический. Все повинуются Командору, имеющему право казнить и миловать. Достоинство: огромное поголовье крупных лемуров, питающихся поставляемым «весенними» зерном, их стригут и откармливают на мясо. При чрезмерном ускорении демографического роста Командор устраивает завоевательные походы на соседние континенты, чтобы захватить новые территории как жизненное пространство. Эти походы, часто смахивающие на коллективное самоубийство, тем не менее позволили «летним» потихоньку закрепиться на трех других континентах и создать там «освобожденные зоны», медленно растущие и отгрызающие все новые куски. Походы приходятся на теплые сезоны, так как «летние» лучше всех остальных переносят жару.

В культуре «летних» главной духовной ценностью считается самопожертвование. Все «летние» должны быть готовы пожертвовать собой ради вящей славы своего Командора. Их учат: «Чем больше ваша жертва здесь, тем щедрее будет вознаграждение в раю».

Как ни велико стремление «осенних» и «весенних» сохранять нейтралитет, четыре континента не вылезают из конфликтов той или иной степени ожесточенности. «Летние» и «зимние» официально находятся в состоянии войны, «осенние» и «весенние» стремятся к сохранению равновесия, поддерживая то одних, то других. Победителя чаще всего определяют погодные условия.

Эллиптическая орбита Красной планеты шире, чем у Земли, поэтому времена года длятся там несравнимо дольше: по пятьдесят лет вместо наших трех месяцев. Отсюда протяженность их года в 73 000 дней, а не в наши 365.

Полвека лета играют на руку «летним», принуждая «зимних» не высовываться. Точно так же полвека осени помогают «осенним», полвека весны – «весенним», а полвека зимы – «зимним».

Каждый из четырех народов старается в «свое» время года одержать окончательную победу. Каждый мечтал бы остановить время и навечно закрепить тот сезон, к которому лучше всего приспособлен. Но это невозможно. Смена сезонов принуждает временных обладателей мирового лидерства уступать место следующим.

Зоз приглашает нас продолжить спуск к Красной планете и полюбоваться столицами ее четырех континентов. Главный город «зимних» построен на большой высоте, на вершине горной гряды. Снаружи мало что видно, потому что люди живут в вентилируемых подземных галереях, при неоновом освещении. Женщины щеголяют там в мини-юбках и в блузках и куртках с большим вырезом, демонстрирующим груди, что очень похоже на манеру одеваться в минойскую эпоху на земном острове Крит.

Перемещаются «зимние» на метро, линии которого проведены во все кварталы.

«Осенние» построили свою столицу на каменистом плато. Они мастера возводить небоскребы. Улицы у них непроезжие из-за бесконечных пробок. Хозяин дорог – автомобиль. Люди очень нервные. Они носят облегающую синтетическую одежду, удобную для бега и для любого спорта.

Столица «весенних» раскинулась в долине и окружена возделанными полями сиреневого оттенка. Их дома – бетонные полусферы. Жители толкутся на огромных базарах, где бурлит торговля. На широких юбках фермерш полно карманов, туда они складывают свои покупки. Всюду сады, на улицах столпотворение. Способ передвижения – повозки, в которых запряжены четвероногие, похожие на тапиров.

У «летних» столицу приютил обширный оазис. Огромный дворец Командора нависает своими многочисленными платформами над резиденциями его жен и членов семьи, часто занимающих министерские должности. Вокруг дворца казармы «добровольных смертников», служащих прикрытием для армии, полиции и страшных тайных служб. За казармами сереют несчетные переполненные тюрьмы.

Дальше – собственно город, состоящий главным образом из лачуг. Окраинные кварталы – прибежище нищеты.

– Отсюда, – рассказывает Зоз, – Командор черпает большинство своих «добровольцев-смертников» для ведения войн. Он убедил бедноту, что причина ее бедности – заносчивость «зимних». За это «летние» люто ненавидят горцев.

В столице «летних» все передвигаются на своих двоих. И мужчины, и женщины носят брезентовую одежду военной раскраски. Женщины наносят на свои лица разнообразный грим.

Фредди интересуется, есть ли на Красной евреи.

– Евреи?…

Зозу неведомо это слово. Раввин кое-как объясняет, что оно значит. Зоз заинтригован. По его словам, на планете имеется одно кочевое племя с древней культурой, живущее в рассеянии на всех четырех континентах.

– Как называется этот народ?

– Релятивисты, потому что их религия – «релятивизм».

По ее догме, истин множество, они меняются во времени и в пространстве. Эта конфессия – политический раздражитель для всех остальных. Каждый из четырех национально-территориальных блоков считает себя обладателем абсолютной истины, релятивисты для всех них – смутьяны. В периоды роста все подвергают их преследованиям, ставя целью укрепление своих национальных идеалов. Преследование релятивистов – неизменное преддверие столкновения двух блоков.

Фредди озабоченно молчит. Я знаю, о чем он думает: не присущи ли некоторым людям разных наций, что на Земле, что вне Земли, особые социальные функции.

– Но релятивисты раз за разом выживают, – продолжает Зоз. – Много раз считалось, что они истреблены. Но уцелевшие мутируют, и их культура становится все более релятивистской.

Рауля посещает озарение:

– Что, если евреи и релятивисты подобны форели в системах фильтрации пресной воды?

– Форель?… – обижается рабби.

– Конечно! В системы фильтрации запускают форелей, очень чувствительных к загрязнению. При появлении отравы форель дохнет первой. Это служит сигналом тревоги.

– Не вижу связи.

– У евреев с их паранойей, вызванной былыми преследованиями, высочайшая чувствительность. Поэтому они быстрее остальных реагируют на зреющий тоталитаризм. Дальше возникает порочный круг. Тираны, зная, что первыми их возненавидят евреи, пытаются заблаговременно избавиться от них.

– Рауль прав! – подхватывает Мэрилин Монро. – Для нацистов евреи были опасными леваками. Для коммунистов – нахальными капиталистами. Для анархистов – декаденствующими буржуа. Для буржуа – подрывающими устои анархистами. Удивительно то, что централизованная власть со строгой иерархией, как бы она ни называлась, первым делом принимается за евреев. Навуходоносор, Рамсес II, Нерон, Изабелла Католичка, Людовик Святой, цари, Гитлер, Сталин… Тоталитарные вожди интуитивно чувствуют, что там, где есть евреи, есть личности, сопротивляющиеся оболваниванию, потому что их идеология родилась пять тысяч лет назад и зиждется не на культе харизматического военачальника, а на книге сказаний с символическим смыслом.

Фредди колеблется. Я пытаюсь вогнать гвоздь глубже:

– Возможно, они потому и выжили, что служат «форелями, обнаруживающими тоталитаризм». В конце концов, это единственный древний народ, сохранивший почти нетронутой свою культуру, тогда как все великие империи – египтян, римлян, греков, хеттов, монголов, – не избежавшие тоталитаризма и преследовавшие евреев, исчезли. У этой культуры важнейшая роль, и она продолжает ее играть.

– У всех культур важная роль. Японцы, корейцы, китайцы, арабы, цыгане, американские индейцы… У всех доживших до наших времен народов есть в человеческой массе определенная функция. Необходимо соблюдать тонкое равновесие между ними.

Зоза наши теории забавляют. Фредди просит показать ему релятивистские храмы. Мы посещаем одно такое причудливое место. Ни статуй, ни излишеств. Своей строгостью храмы релятивистов напоминают молельные дома протестантов.

После этого Зоз провожает нас на поле боя, где как раз воюют армии «летних» и «зимних». Сначала преимущество у роботов «зимних», но потом их одолевают несовершеннолетние камикадзе «летних».

– Как видите, пока что люди одерживают верх над машинами, – резюмирует наш гид.

Волны молокососов с ранцами, набитыми взрывчаткой, накатывают на укрепления «зимних» и на башни, с которых ведется автоматический обстрел.

Это и есть война будущего?

К Зозу подлетает ярко-розовый ангел – без сомнения, его персональный инструктор, местный «Эдмонд Уэллс».

– Зют, мой наставник, – мямлит ангел с Красной планеты.

Наставник, похоже, очень недоволен:

– Чем ты тут занимаешься? Твои клиенты натворили дел! Немедленно назад, разберись с ними!

– Но… но… – лепечет Зоз. – Мои спутники – ангелы из другой галактики. Представляете, существует другой рай! Жизнь есть не только у нас на Красной! Представляете?

Наставника это сообщение нисколько не впечатляет.

– Чтоб ты знал, Зоз, тебе пока не разрешено знакомиться с этой информацией. Для тебя и для тебе подобных она должна оставаться секретной. Надеюсь, ты сумеешь держать язык за зубами.

То, что инструктор Зоза знает о существовании Земли, означает, что мой Эдмонд Уэллс тоже знает о существовании Красной планеты.

– Вы, случайно, не седьмой номер? – спрашивает его Рауль.

Ангел-инструктор смотрит на нас неодобрительно:

– Вы тоже оставили своих клиентов без поддержки. Живо обратно!

– Наши клиенты сами с усами, – возражает Рауль.

– Вы так в этом уверены? У нас тут есть поговорка: «Если не смотреть за кастрюлей, молоко убежит». Я за вас не отвечаю и не обязан давать вам советы. Зоз – другое дело: я не позволю вам его развратить. Понял, Зоз? Даже помыслить не смей о прогулке к этой их «Земле»!

Зоз покорно опускает глаза, робко машет на прощание рукой и удаляется вместе со своим наставником, который бросает нам через плечо:

– Переменке конец! Всем пора за работу!

162. Энциклопедия

ИНОПЛАНЕТЯНЕ. Самый древний западный текст с упоминанием инопланетян приписывается Демокриту, жившему в IV веке до н. э. В нем есть намек на встречу землепроходцев, землян и инопланетян, на другой Земле, где-то среди звезд. В III в. до н. э. Эпикур замечает, что было бы логично, если бы существовали другие миры, населенные квазилюдьми. Этот текст вдохновил потом Лукреция, написавшего в поэме De rerum natura о возможности существования особенных, не похожих на людей народов вдалеке от Земли.

Предположения Лукреция не прошли незамеченными. После него Аристотель, а потом святой Августин утверждали, что Земля – единственная планета, населенная настоящими живыми существами и что другой такой не может быть, ибо так пожелал Бог, замысливший жизнь как свой неповторимый дар.

В свете подобных утверждений папа Иоанн XXI повелел в 1277 г. приговаривать к смерти всякого, кто обмолвится о вероятности существования других обитаемых миров. Пришлось ждать четыреста лет, пока табу на инопланетян не было снято. Философа Джордано Бруно, например, отправили на костер, среди прочего, за приверженность подобным воззрениям.

В 1657 г. Сирано де Бержерак пишет «Комическую историю государств и империй Луны». К теме возвращается в 1686 г. Фонтенель в своих «Беседах о множественности миров» и в 1752 г. Вольтер в «Микромегасе» («Маленьком Большом»), где повествуется о карлике-туристе с Сатурна, оказавшемся на Земле.

В 1898 г. Г. Уэллс избавил инопланетян от былого антропоморфизма, изобразив их в «Войне миров» страшными чудищами, вроде спрутов, орудующих гидравлическими домкратами. В 1900 г. американский астроном Персиваль Лоуэлл объявляет, что разглядел на поверхности Марса оросительные каналы – доказательство существования разумной цивилизации. С тех пор термин «инопланетянин» утратил былой фантасмагорический оттенок. Но придется все же дождаться фильма Стивена Спилберга «Инопланетянин», чтобы он стал восприниматься как спутник и друг.

Эдмонд Уэллс,

Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том IV.

163. Жак, 25 лет

«Красная».

Мне снится, что я лечу на космическом корабле моего детства на Красную планету. На этой планете обитает бог – любитель ставить эксперименты. Он творит миры, помещает их в прозрачные сосуды и наблюдает, как они созревают. Еще он заводит в пробирках прототипы животных, которые раскладывает пинцетиками на грядках. Когда особь не приживается, бог пытается убрать неудачный экземпляр. Но когда слабые прототипы начинают размножаться, он спешит создать хищников (и более крупных, и всякую мелочь, вроде вирусов), которые истребили бы его неудачные черновики. Потом создается животное-замена. В моем сне у бога не получается полностью стереть допущенные ошибки, вот он и множит виды, пытаясь хоть как-то упорядочить весь этот живой хаос.

Я просыпаюсь рядом с Гисленой весь в поту. Гислена – моя новая подруга. Я выбрал ее потому, что она совсем не жалкая, как раз наоборот. Еще ее родители никак не вмешивались в наши отношения. Она не производит впечатления жертвы психического расстройства. В наше время такое редко встречается и быстро наводит на мысль о совместном проживании.

Вообще-то все это не вполне правда. Главная причина моего выбора в пользу Гислены в том, что это она меня выбрала. Гислена – педиатр. Она ласковая, умеет слушать и разговаривать с детьми. А я ведь ребенок.

Согласитесь, в 25 лет ненормально продолжать интересоваться за`мками, драконами, спящими красавицами, инопланетянами и витающими в космосе божествами.

Гислена сама похожа на героиню сказки про Спящую красавицу. Она миниатюрная брюнетка и в свои 24 года все еще покупает одежду в детском отделе.

Она владеет новейшими методами пробуждения младенцев. В выходные она помогает ассоциации помощи детям с отклонениями развития. Это ее сильно утомляет, но она говорит, что ее некем заменить.

– Ты тоже мальчонка с отклонениями, – говорит Гислена, гладя меня по волосам – они у меня очень густые, особенно на макушке.

По ее словам, внутри каждого человека сосуществуют дитя, взрослый и родитель. Когда создается пара, каждый выбирает свою роль по отношению к другому. Один обычно становится родителем, другой изображает ребенка. Идеал, правда, в том, чтобы оба оказались взрослыми и общались как два взрослых человека.

Мы пытались – не вышло. Это сильнее меня, я – ребенок. Ощущать себя ребенком мне лучше всего, ребенком я полностью раскрываюсь. Ребенок ни в чем не уверен, его все восхищает. И потом, я люблю материнское обращение.

Гислену удивило, что я еще играю в ролевые игры. Я объяснил, что эти игры помогают мне составлять карточки на моих персонажей и раскладывать их, как карты Таро, чтобы помочь им ожить.

На моем письменном столе уйма всяких писательских подспорий. Здесь и схемы сражений, и эскизы внешности моих героев (я часто выбираю реальных актеров, вглядываюсь в их черты и изучаю их психологию), и фигурки из пластилина: я леплю людей, мебель, разные предметы – так легче все это представить.

– Не знала, что нужна вся эта свалка, чтобы рассказывать простые истории! – негодует Гислена. – Твой стол – вылитая лаборатория. Не станешь же ты утверждать, что пользуешься всеми этими чертежами соборов и кусками пластилина?

По ее мнению, я тронутый. Она встает на цыпочки, чтобы меня поцеловать.

Мне хорошо с Гисленой, но нашей паре не хватает масштаба, который помог бы ей продержаться. Нам становится все скучнее. Жизнь с взрослым, ведущим себя по-детски, утратила былую прелесть, и Гислена стала замечать, что занимается трудным и малооплачиваемым делом – в сравнении с моим.

Лечение детей забирает у нее много энергии. Эти дети настолько травмированы самой жизнью, что на нее у них уже не хватает терпения. Они похожи поведением на брошенных собачонок. Одни прошли через побои, другие – жертвы инцеста, есть среди них эпилептики, есть астматики… Ну как малютке Гислене противостоять столь тяжким приговорам судьбы, когда ее оружие – всего лишь ее отвага? Нет, она взялась за непосильное дело.

Вечерами она рассказывает мне, кто из пациентов умер за день у нее на руках. Она потрясена, а я не знаю, как облегчить груз, который она на себя взвалила.

– Может, тебе заняться чем-нибудь другим? – говорю я после того, как она проревела всю ночь, раздавленная смертью малыша-эпилептика.

За эту фразу мне не будет прощения.

– Легко помогать людям, не видя их, не прикасаясь, не разговаривая напрямую. Легко, комфортно, никакого риска!

– Ты же не хочешь, чтобы я стоял у изголовья каждого своего читателя, готовый вступить с ним в разговор?

– Именно в этом твой долг! Ты выбрал себе занятие, чтобы спрятаться от мира. Ты заперся в своей комнате и общаешься только со своим компьютером. С кем ты встречаешься? Со своим издателем? С немногочисленными приятелями? Разве это мир? Ты живешь в воображаемом пространстве, в несуществующей детской вселенной, ты делаешь все, чтобы не взрослеть. Но рано или поздно тебя настигнет реальный мир, мой мир, где я мучаюсь с моими больными, с угнетенными, с жертвами насилия. Ты с твоими книжонками ничего не сможешь поделать с нищетой, голодом, войнами.

– Кто знает? Мои книги наталкивают на мысли, а эти мысли обязательно изменят состояние умов и поступки людей.

Гислена усмехается:

– Твои выдумки про крыс? Ну и результат! Люди начинают сочувствовать крысам, не умея сострадать даже своим собственным детям.

Через неделю Гислена уходит от меня. Это было слишком хорошо, чтобы продлиться долго. Я задаю себе вопрос: мое ремесло действительно аморально? Чтобы взбодриться, я иду вечером смотреть «Лисиц», хотя обычно всячески избегаю такие фильмы.

В нем долго и в подробностях показывают как раз то, что интересует Гислену: бедняков, хворых и нищих, режущих друг дружку. Если такова реальность, то я предпочитаю то кино, что крутится у меня в голове. Правда, мне запомнилась сыгравшая в фильме главную женскую роль шикарная американка Венера Шеридан, настоящее чудо природы. Можно подумать, что она всю жизнь была русской женщиной-военнослужащей. Ричард Каннингем, исполнитель главной мужской роли, тоже неплох, он отлично врос в шкуру своего персонажа.

В Чечне действительно происходило нечто ужасное, но что я могу с этим поделать? Добавить сноску-подсказку для моих русских читателей: «Пожалуйста, занимайтесь любовью, а не войной»?

Слова Гислены запали мне в память и действуют с задержкой. У меня лучше получается писать. Я – конченый извращенец, которому доставляет удовольствие сочинять всякие глупости, когда весь мир корчится в муках. Записаться в организацию «Врачи мира»? Колесить по Африке и вакцинировать детишек?

Чувствую, во мне назрел кризис состояния «что толку». Испытанное средство от него – запереться в туалете и во всем этом разобраться. Писать – это дурно? Дурно не помогать всем несчастным на планете? Дурно не бороться с тиранами и эксплуататорами?

Постепенно я примиряюсь с собой. Делаю взнос в пользу одной из благотворительных организаций и снова принимаюсь писать. Так люблю это дело, что готов платить, чтобы спокойно его продолжать.

Мне звонит издатель:

– Неплохо бы тебе время от времени выбираться из берлоги, проводить читательские конференции в книжных магазинах, ставить автографы на своих книгах, ужинать в городе в компании журналистов…

– Это так необходимо?

– Без всякого сомнения. Вообще-то с этого надо было начинать. К тому же общение подскажет тебе новые творческие идеи. Сделай над собой усилие. Тебе нужна пресса, нужны книготорговцы, контакты с коллегами, тебе стоит бывать в литературных салонах… Живя отшельником, ты обрекаешь себя на скорое забвение.

До сих пор Шарбонье давал мне полезные советы. Но готов ли я скакать по светским мероприятиям и выслушивать последние профессиональные сплетни с бокалом шампанского в руке?

Ладно еще – подписывать книги. Это не откроет моей карьере второе дыхание, но контакты с книголюбами и с писателями помогли бы лучше понять, почему у меня не выходит зацепить широкую читающую публику во Франции.

Мона Лиза II смотрит на меня с таким видом, словно хочет сказать: «Наконец-то правильные вопросы!»

Я ложусь в постель один. Какие холодные простыни!

165. Игорь, 25 лет

– Игорь, у меня для тебя замечательная новость!

Я заждался хороших новостей. Вот и она! Я закрываю глаза. Татьяна обнимает меня. Я запускаю пробный шар:

– Ты беременна?

– Нет, лучше!

Она прижимается ко мне с блаженной улыбкой:

– Игорь, милый, любовь моя, ты… ты вылечился!

Меня бьет током.

– Ты шутишь?!

Я откладываю книгу и не верю своим глазам: моя докторша сияет.

– Пришли результаты твоих последних анализов. Они превосходят самые смелые надежды. Рак пупка оказался недолговечным. Твое исцеление открывает перед медицинской наукой новые горизонты. Я думаю, здесь сыграло роль улучшение условий твоей жизни. У рака пупка, несомненно, психосоматическое происхождение.

Мне кажется, что у меня ожог легких. Во рту сушь, как в пустыне Сахара. Противно трясутся колени. Татьяна сжимает меня в объятьях.

– Любимый, ты здоров, здоров, здоров! Потрясающе! Побегу обрадую коллег. Мы устроим такой праздник в честь твоего возвращения к нормальной жизни, что чертям тошно станет!

И она, пританцовывая, убегает.

Знаю я эту «нормальную жизнь». Это когда я не нравлюсь женщинам, хозяева квартир отказываются сдавать мне жилье без предоплаты, работодатели не желают брать меня на работу, потому что для них все бывшие бойцы диверсионных групп – головорезы. Или взять покер: сердечный друг Петя назначил приз за мою голову во всех мало-мальски приличных игорных домах страны.

Все пристанища в моей жизни – это два приюта, больница и Татьяна. Похоже, меня снова выбрасывают на улицу. Придется кого-нибудь убить и сесть в тюрьму. Там меня будет ждать моя «нормальная жизнь». Но вот беда, от совместной жизни с Татьяной я подобрел. Она привила мне вкус к спокойному существованию, к ласке, к чтению, к оживленным беседам. Если я поправлюсь, то она больше не захочет со мной разговаривать. Найдет себе другого пациента с еще более неизученной болезнью, чем моя: с какой-нибудь ушной чахоткой или с патологией ноздрей. А меня прогонит.

Не зря она прожужжала мне уши каким-то носителем неведомого микроба. Наверняка она с ним спит.

Я со всей силы бью себя кулаком в живот, хотя знаю, что чертов рак уже помахал мне клешней. Залез в мой организм, как воришка, а когда я с ним смирился, стал его ценить и даже получать от него преимущества, смылся, только его и видели.

Я выздоровел – вот это катастрофа! Нельзя ли поменяться своим выздоровлением с кем-нибудь другим, кто смог бы лучше им воспользоваться? Эй, ты там, ангел-хранитель, если ты меня слышишь: не нужно мне выздоровление! Хочу снова заболеть. Такая у меня к тебе теперь просьба.

Опускаюсь на колени и жду. Я чувствовал, когда мой ангел меня слушал. Теперь я чувствую, что он меня не слышит. Теперь, когда я здоров, святой Игорь тоже потерял ко мне интерес. Все рушится.

Я все вынес, но «выздоровление» – уже перебор. Это та капля воды, что переполняет чашу.

Из коридора доносится голос Татьяны: она сообщает благую весть всему персоналу больницы.

– Игорь выздоровел, Игорь выздоровел! – кричит она как оглашенная каждому встречному.

– Умоляю тебя, ангел, пошли мне в знак нашего союза метастазы! Ты помогал мне в мелочах. Если ты отвернешься от меня в серьезном деле, значит, ты безответственный ангел.

Окно палаты открыто. Я свешиваюсь из окна. Больничный корпус высоченный, падение с пятьдесят третьего этажа – это то, что мне нужно.

Действовать без раздумий, иначе струшу. Я прыгаю и камнем лечу вниз.

В окнах, мимо которых я пролетаю, люди заняты привычными делами. Некоторые, замечая меня, удивленно разевают рот.

«Быстрый или мертвый». Поправка: быстроты мне не занимать, но совсем скоро я буду мертвее мертвого.

Земля все ближе. Кажется, я свалял дурака. Надо было хоть немного подумать.

До земли всего десять метров. Я закрываю глаза. Мгновение, когда все мои кости ломаются об асфальт, остается незамеченным. Я был твердым, а стал жидким. Больше им меня не вылечить. Секунда адской боли кажется часом, а потом все прекращается. Я чувствую, как меня покидает жизнь.

165. Венера, 25 лет

Я развелась с Ричардом. Теперь я встречаюсь с моим адвокатом Мюрреем Бенеттом, юридической звездой. Всего за неделю он закрепляется в моей жизни, теле, шкафах и в моих контрактах.

Жизнь вдвоем с ним превращается в постоянный контракт. Он говорит, что совместная жизнь, будь она сожительством или супружеством, должна подчиняться правилу «три-шесть-девять», как при найме квартиры. Каждые три года партнеры, недовольные ситуацией, пересматривают условия или разрывают контракт; если довольны, то контракт автоматически продлевается на следующие три года.

В этом вопросе его не переубедить. «Классическое» супружество он называет глупостью. Это пожизненный контракт, подписываемый сторонами в ситуации, когда невозможно разобраться в его условиях, настолько двое ослеплены своими чувствами и страхом одиночества. Если супруги подписывают его двадцатилетними, то он сохраняет силу примерно семьдесят лет, не подвергаясь никаким поправкам. При этом общество, нравы, сами люди усиленно развиваются, из-за чего неминуемо наступает момент, когда контракт полностью ветшает.

Мне плевать на весь этот юридический треп, мне ясно одно: Мюррею подавай секс в акробатических позах. С ним я узнаю такое, что неведомо даже Камасутре. Он овладевает мной в самых неподходящих местах, где нас может увидеть случайный прохожий. Опасность действует как приворотное зелье.

Когда мы ужинаем с его «бандой», состоящей по большей чести из его прежних подружек, я чувствую их готовность растерзать меня, последнюю, кто отхватил завидное место его возлюбленной. Мюррей всех их смешит своей болтовней.

– Как и все адвокаты, я терпеть не могу невиновных клиентов. Когда выигрываешь дело невиновного, тот считает это нормальным делом, когда проигрываешь, он думает, что в этом виноват ты. То ли дело виновный: проиграешь – он сочтет это неизбежным, выиграешь – он готов тебе ноги целовать.

Всем весело. Кроме меня.

Сначала мы с Мюрреем обозначили в квартире свои территории. Вот это моя спальня, это – мой кабинет. Здесь место для моей зубной щетки, а ты клади свою вон там. В наших шкафах сплошь его пиджаки, джемперы и рубашки. Все мое загнано на самый верх или в самый низ. Мне бы с самого начала отнестись к таким штучкам с подозрением.

Из всех знакомых мне мужчин Мюррей первый со столь сильной приверженностью понятию территории.

Он готов на любые ухищрения ради расширения своих границ:

Кто владеет дистанционным пультом и выбирает телепрограмму?

Кто первым бежит утром в туалет и в ванную?

Кто читает там газету, не учитывая, что другой заждался?

Кто берет трубку, когда звонит телефон?

Кто выносит мусор?

Чьих родителей пригласить в воскресенье?

Мне свойственно искать убежище в моей актерской профессии, поэтому я мало погружена в эту каждодневную герилью.

Тут-то я и дала маху: надо было оставаться настороже. Надо было оперативно реагировать на то, что он перетягивал на себя все одеяло, заставляя меня лязгать зубами от холода.

Любовь – не универсальное оправдание. Никто из моих прежних обожателей не представлял, что я могу быть такой послушной и уступчивой. Гостиная, кухня и прихожая были объявлены нейтральными территориями. Мюррей, действуя во имя хорошего вкуса, немедленно аннулировал там все мои любимые безделушки, заменив их отпускными фотографиями себя, любимого, со своими бывшими. В холодильнике не осталось нормальной еды, все вытеснено его любимыми готовыми блюдами, якобы способствующими похуданию и потому приобретаемыми в аптеке.

В гостиной воцарилось огромное кресло, в которое никому нельзя садиться.

Мне лень тратить все время на препирательства, поэтому моя личная территория катастрофически скукоживается. После упорного сопротивления я уступила Мюррею почти всю свою половину квартиры и довольствуюсь кабинетиком, с двери которого он сорвал задвижку, чтобы лишить меня возможности запереться.

Я проиграла. Правда, Мюррей так умело решает с продюсерами вопросы моих прав на фильмы, что я не считаю себя побежденной. Только когда он вторгается в мое последнее убежище, кабинет, чтобы и там все переделать по-своему, я сообщаю ему, что не намерена продлевать договор аренды.

Мюррей принимает это пренебрежительно.

– Без меня ты как без рук. Наше общество так погрязло в юриспруденции, что продюсеры сожрут тебя живьем.

Но я иду на риск. Не имея ни малейшего желания вступать в клуб его «бывших», я прошу его не пытаться со мной видеться. Он не соглашается на том основании, что я, дескать, полностью обязана своим успехом ему: «Без меня ты никогда не стала бы вдохновенной и востребованной актрисой». Ну, и требует себе половину всего, что я заработала за время нашей совместной жизни. Я безропотно соглашаюсь. Он так осложнил мою жизнь и так потеснил меня на моей же территории, превратившейся в шагреневую кожу, что я целый год снималась во всех предлагавшихся мне ролях и в силу этого сильно приумножила свои доходы. Но мне не дают жить головные боли. Я прошу Билли Уоттса, моего агента, найти решение этой проблемы.

– Решений всего два. Первое, классическое, – обратиться к парижскому профессору Жану-Бенуа Дюпюи, специалисту по мигреням и спазмофилии. Второй – прибегнуть к услугам моего нового медиума.

– Куда делась Людивин?

– Добившись успеха как индивидуальный консультант, она перешла к групповой терапии. В этом она тоже была успешной, но дальше, на свою беду, придумала секту ХИВ, «Хранители истинной веры». Они безвредные, но у них костюмные радения, высокие членские взносы и обряд «изгнания» для желающих выйти. Поэтому я к ним охладел. Теперь они требуют, чтобы их признали как отдельную религию.

– Кто же твой новый избранник?

– Улисс Пападопулос, бывший монах-отшельник. С ним происходили невероятные вещи. Следствием стал его редкий дар. Он на короткой ноге с ангелами. Благодаря ему ты познакомишься с твоим ангелом-хранителем, который растолкует тебе, в чем причина твоих вечных головных болей.

– Ты считаешь, что можно напрямую общаться со своим ангелом-хранителем, не… как лучше выразиться?… не отвлекая его от ангельских забот?

166. Энциклопедия

ДЫХАНИЕ. Женщины и мужчины по-разному воспринимают мир. Для большинства мужчин события развиваются линейно, а для женщин, скорее, волнообразно. Это потому, наверное, что они ежемесячно получают доказательства того, что выстроенное может развалиться, а потом опять воссоздаться. Они воспринимают вселенную как постоянную пульсацию. Этот основополагающий секрет запечатлен в их организме: все растущее в конце концов уменьшается, все поднимающееся потом опускается. Все «дышит», и не следует опасаться того, что за вдохом последует выдох. Хуже всего пробовать задерживать или останавливать дыхание, так недолго и задохнуться.

Недавние астрономические открытия показывают, что наша вселенная, плод Большого взрыва, которую всегда считали непрерывно расширяющейся, тоже может скукожиться: произойдет Большое сжатие – максимальная концентрация материи, результатом чего может снова стать… Большой взрыв. Получается, что даже вселенная и та «дышит».

Эдмонд Уэллс,

Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том IV.

167. Возвращение

Возвращаемся в рай. Расстояние между двумя галактиками настолько колоссально, что вряд ли мы снова увидимся с Зозом. При всей стремительности нашего полета нас не оставляет впечатление, что мы ползем, как улитки.

На лету мы размышляем о последствиях нашего открытия. Мы обследовали вторую населенную людьми планету, но должно существовать еще много других. В одном галактическом скоплении, к которому относятся две наши с Зозом галактики, насчитывается целых 326 782 галактики. Даже если рай, а следовательно, и одна населенная гуманоидами планета имеются в центре не у каждой, а только у десяти процентов, то это значит, что есть еще примерно 32 000 населенных людьми планет, с которыми мы можем общаться.

Мы искали наших богов, искали место, откуда взялась Натали Ким, а нашли нечто совершенно иное, не содержащее ответов на два наших вопроса. Осталось узнать, путешествуют ли души из одного рая в другой. И если да, то зачем.

Наш географический и духовный горизонт расширился. Я боялся, что жизнь в ангельском чине будет монотонной, а она активнее некуда. От таких мыслей мне на ум приходят обязанности, которыми я манкирую.

Только бы с моими клиентами все было в порядке!

168. Игорь, 25 лет

Я покончил с собой, я мертв и покидаю тело. Надо мной мерцал уже знакомый мне пресловутый свет, но я на него не полетел. Что-то внутри меня запротестовало: «Ты должен оставаться здесь до торжества справедливости. Только тогда ты сможешь взлететь».

Так что пока я – блуждающая душа. Я превратился в нечто нематериальное. Я прозрачен и неосязаем. Сначала я не знал, что делать, поэтому остался рядом с моим мертвым телом и стал ждать. Приехала «Скорая». Санитар глянул на мой расплющенный труп и отвернулся, его вырвало.

Другие, тоже в белом, поместили мое бывшее тело в пластиковый мешок, предварительно подобрав разлетевшиеся в стороны куски. Меня отвезли в морг. Татьяна как будто была сильно удручена моей смертью, что не помешало ей ловко произвести вскрытие и положить мой славный выздоровевший пуп в банку с формалином, чтобы всем показывать. Не самая безутешная из вдов!

Теперь я – призрак. Избавившись от страха смерти, я взираю на все живое и неживое с полнейшим бесстрастием. Раньше страх смерти был частью меня, это было похоже на непрерывный фоновый шум, мешавший спокойно жить. Но избавление от страха не избавило меня от сожалений.

Я покончил с собой, а зря. Многие ноют, что им нехорошо в их телах. Не знают они, как им везет. У них, по крайней мере, есть тела. Им следовало бы знать, что любая болячка – лишнее доказательство наличия тела. Это мы, неприкаянные души, больше ничего не чувствуем.

Если бы я снова обрел свое тело, то наслаждался бы каждым шрамом. Время от времени я бы снова его расцарапывал, проверял, течет ли кровь, и убеждался, что мне по-прежнему больно. Я бы все отдал, чтобы почувствовать не то что изжогу, пусть даже трещинку на губе или раздражение от комариного укуса!

Это же надо было взять и покончить с собой! Несколько минут дурного настроения – и пожалуйста, бродячая душа на веки вечные.

Сначала я пытался не принимать свое новое состояние слишком всерьез. Приятно же порхать, проходить сквозь стены. Для меня нет преград. Захочу – заделаюсь привидением в Шотландии, замотаюсь в простыню и буду пугать туристов. Могу стать лесным духом, пусть меня вызывают сибирские шаманы. Могу вертеть столы, радуя участников спиритических сеансов. Могу просачиваться в церкви и совершать чудеса. Я уже побывал в Лурде, чтобы проверить свои неприкаянные способности.

Статус блуждающей души имеет и другие достоинства. Я бесплатно посещаю концерты, причем восседаю на лучших местах в ложах. Проникаю в эпицентр решающих сражений. Мне нечего бояться даже посредине атомного гриба.

Ради развлечения я спускался в жерла действующих вулканов и в самые глубокие океанские впадины. На какое-то время это отвлекает, но потом надоедает. Я побывал в ванных самых неотразимых красавиц. Так себе занятие, когда у тебя не осталось гормонов… Так я развлекался две недели, потом перегорел. Этого времени достаточно, чтобы осуществить все шалости, о которых ты мечтал в детстве, когда смотрел «Человека-невидимку».

Две недели. На пятнадцатый день я понял всю беспросветность своего состояния. Вечно трешься среди других блуждающих душ. Души самоубийц по большей части желчные, злобные, подавленные, завистливые, сварливые. Они мучаются и чаще всего жалеют, что так поступили со своей драгоценной жизнью. Мы ошиваемся на кладбищах, в пещерах, церквях, соборах, бродим вокруг памятников умершим, во всех местах, которые считаем «забавными».

Мы обсуждаем прожитые жизни. Я встречал души досаждающих своим убийцам, преданных и униженных, мечтающих о мести, ошибочно приговоренных невиновных, посещающих судей в их кошмарных снах – короче, всевозможных страдальцев, имеющих свои причины не расставаться с человечеством. Но главная когорта нашего воинства – все же самоубийцы.

Мы преисполнены жаждой правосудия, возмездия, мести. Всем нам свойственно желание вредить тем, кто навредил нам, а не стремление попасть в рай. Мы – воины. А воин больше помышляет о причинении вреда своим врагам, чем о собственном благе или о благе тех, кого он любит.

Сейчас единственный наш шанс снова обрести плоть – это похитить чужое тело. Идеально было бы проникнуть в тело, из которого ненадолго отлучилась душа. Это трудно, но возможно. В клубах трансцендентальной медитации всегда есть криворукие новички, слишком сильно натягивающие свои серебряные нити. Если нить лопается, то одному из нас остается только прошмыгнуть внутрь такого бедолаги. Беда в том, что вокруг этих клубов наша братия слоняется толпами, поэтому приходится поработать локтями, чтобы первым запрыгнуть в освободившееся тело.

Другой резерв вакантных тел – наркоманы. Вот уж дар свыше! Эти вываливаются из своих оболочек когда и как попало, не ведая никакой дисциплины, не признавая никаких ритуалов, без всякого сопровождения и, значит, без охраны. Самый смак. Заходи, пользуйся.

Проблема с останками наркоманов в том, что внутри у них очень уж пакостно. Тут же начинаешь испытывать ломку, выпрыгиваешь – а другой призрак уже тут как тут. Прямо игра в музыкальные стулья, только стулья уж больно горячи, долго на них не просидишь.

Остаются жертвы дорожных аварий. Мы подобны стервятникам, пожирателям душ.

Бывает, залезет блуждающая душа в тело такого пострадавшего в аварии, а он возьмет и умрет через несколько минут в больнице. Не повезло!

Одним словом, требуется тело в хорошем состоянии и пустое, то есть временно оставленное здравомыслящим хозяином. Пойди найди такое!

Пока не нашел, остается одно – слоняться без дела. Чтобы хотя бы немного отвлечься от моего невеселого положения, я совершаю облет медиумов, слышащих наши голоса. Начинаю с Улисса Пападопулоса – и кого же я у него встречаю? Саму Венеру! Венеру Шеридан, идола моей юности. Она хочет, чтобы грек своими ухищрениями помог ей повстречаться с ее ангелом-хранителем. Гениально. Я уже здесь.

169. Жак, 25 лет

Уступив настояниям издателя, я отправлюсь на Парижский книжный салон, поучаствовать в церемонии раздачи автографов. Салон превратился в большую ежегодную ярмарку, место встречи авторов друг с другом и с читателями.

Толпа еле движется, но я мало кого интересую. Я разглядываю потолок и чувствую, что зря трачу драгоценное время, которое мог бы использовать для работы над очередной книгой.

После «Крыс» я написал много чего еще. Одну книгу про рай, одну про путешествие к центру Земли, одну про людей, умеющих использовать неведомые возможности мозга. Ни одна из них не получила успеха во Франции, разве что слухи по «сарафанному радио» вызвали кое-какие продажи изданий в карманном формате. Но издатель сохраняет веру в меня, потому что в России читатель принимает мои книги на ура.

Я жду. Подбегает стайка детей, один спрашивает, знаменитость ли я. Я отвечаю, что нет, тем не менее другой сует мне листок, чтобы я расписался.

– Его еще не знают, но вдруг когда-нибудь узнают? – объясняет он приятелю.

Зеваки принимают меня за продавца книг и спрашивают произведения других авторов. Одна дама осведомляется, как пройти в туалет. Я устал переминаться с ноги на ногу. Сотрудница выставки усаживает в кресло Огюста Мериньяка. Мы с ним ровесники, но выглядим по-разному. На нем твидовый пиджак, шелковый платок, он еще внушительней, чем по телевизору. Стоило ему сесть, как сбежалась толпа жаждущих взять у него автограф.

Я в отчаянии высматриваю «своего читателя» – так рыбак ждет поклевки, забыв насадить наживку, и зло косится на соседа, надергавшего уже полное ведро рыбы. Вокруг Мериньяка так толкутся, что он, не желая отвлекаться на приветствия, напяливает наушники от плеера и не глядя чиркает в подсовываемых ему книжках.

Большая часть его обожателей – почему-то девушки. Некоторые смущенно кладут ему на стол свои визитные карточки с номером телефона. На таких он поглядывает, определяя наиболее достойных его внимания.

Неожиданно он помахивает рукой, как бы разминая уставшее запястье, и дает сотруднице понять, что на сегодня с него хватит. Он отъезжает в кресле от стола под разочарованный ропот тех, кто ждал напрасно, и, к моему изумлению, направляется ко мне.

– Пройдемся, поболтаем? Мне давно хочется перекинуться с тобой словечком, Жак.

Огюст Мериньяк обращается ко мне на «ты»!

– Сначала я должен тебя поблагодарить, а потом ты меня благодари.

– За что? – спрашиваю я, подстраиваясь к его шагу.

– Я подсмотрел главную идею для своего следующего романа в твоей книге про рай. Раньше я позаимствовал всю структуру твоих «Крыс» для «Моего счастья».

– То есть «Мое счастье» – плагиат моих «Крыс»?

– Можно сказать и так. Я перенес твою «крысиную» интригу в мир людей. Ты выбрал провальное название, от самого слова «крысы» все разбегаются врассыпную, то ли дело «счастье»! Еще у твоей книги неудачная обложка, но это уже просчет издателя. Перейдешь к моему – повысятся продажи.

– Вы не стесняетесь признаться, что воруете у меня идеи!

– Воровство – не воровство… Я их использовал и стилистически обработал. Твой бульон слишком наваристый. Столько мыслей, что публика теряется.

– Я стремлюсь к максимальной простоте и прямоте, – защищаюсь я.

Мериньяк ласково улыбается:

– У современной литературной моды другое направление. Я приспособил к духу времени роман, который ему не соответствовал. Ты должен считать мои заимствования честью для себя, а не кражей.

– Я… я…

Обласканный девушками молодой литератор смотрит на меня с сочувствием.

– Ничего, что я тебе «тыкаю»? – запоздало спохватывается он. – Не думай, что я обязан своей славой тебе. Ты не достиг успеха, потому что тебе не суждено быть успешным. Даже если бы ты переписал «Мое счастье» слово в слово, то все равно не преуспел бы так, как я. Ты – это ты, я – это я.

Он берет меня за локоть.

– Даже такой, со своим скромным успехом, ты вызываешь беспокойство. Ты нервируешь ученых, потому что говоришь о науке, не будучи специалистом. Верующих ты нервируешь тем, что рассуждаешь о вере, не заявляя о своей принадлежности к какой-либо конфессии. Литературные круги тоже нервничают: непонятно, к какой категории тебя причислить. Вот это уже критичный недостаток.

Мериньяк останавливается, чтобы оглядеть меня с головы до ног.

– Вот гляжу я на тебя и понимаю, что ты, наверное, всегда всех бесил: школьных учителей, приятелей, даже родных… А знаешь почему? Потому что чувствуется, что тебе хочется перемен.

Меня подмывает ответить, оправдаться, но ничего не выходит. Слова застревают в горле. Каким образом этот тип, которого я всегда считал совершенно неинтересным, умудрился меня раскусить?

– У тебя очень интересные идеи, Жак. Тебе лучше принять мысль, что их будет воспроизводить тот, кто знает, как придать им жизни для широкой публики.

Я задыхаюсь:

– Вы считаете, что мне успеха не видать?

Он качает головой:

– Все сложнее. Ты можешь добиться славы, но только посмертной: через сто-двести лет. Могу обещать, что так и будет: какому-нибудь журналисту, мечтающему доказать свою оригинальность, случайно подвернется одна из твоих книжек, и он подумает: «Почему бы не ввести в моду Жака Немрода, писателя, не получившего известности при жизни?»

В усмешке Мериньяка нет никакого злорадства, можно подумать, что он за меня искренне огорчен.

– Мне бы следовало тебе завидовать! – продолжает он. – Меня-то забудут… Ты не считаешь, что все эти объяснения стоят того, чтобы ты поблагодарил меня за старания?

К своему удивлению, я бормочу спасибо. Вечером я засыпаю более спокойно. Выходит, у наших врагов есть чему поучиться.

170. Энциклопедия

ОТПУСТИТЬ ПРОБЛЕМУ. Так следует поступать, исходя из трех путей мудрости Дэна Миллмана: юмор, парадокс, изменение. В данном случае речь идет о парадоксе: нечто происходит тогда, когда этого больше всего не хочешь. Отпуская свою проблему, мы даем отдых ангелу. Его больше не донимают, и он может, наконец, спокойно поработать.

Искусство «отпущения» неоценимо.

В жизни нет ничего обязательного. Никто еще не стал счастливым, получив вдруг работу, деньги, любовь своей мечты. Истинное счастье всегда обрушивается внезапно, совершенно не помещаясь в поле желаний счастливчика. Мы ведем себя, как перманентные Деды Морозы. Просишь игрушечный поезд – получи. Но те, кто ничего не просит, могут получить несравненно больше. Единственный путь к довольству – перестать чего-либо желать.

Эдмонд Уэллс,

Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том IV.

171. Возвращение в рай

Мне кажется, что возвращение растягивается на годы. Я все больше переживаю за своих подопечных. Что еще учудили Венера, Игорь и Жак? Боюсь даже представить… Я несусь в космосе в направлении Млечного Пути. Это так далеко!

172. Венера, 25 лет

Пообщаться с моим ангелом-хранителем? У меня в жизни не бывало настолько полезного желания. В этой нью-йоркской квартире в барочном стиле ангелы повсюду: ангел нарисован на двери, статуэтки ангелов стоят у входа, они изображены на стенах и на потолке. На картинах битвы ангелов с драконами, казни святых на римских аренах.

Один сеанс стоит тысячу долларов наличными, но Билли Уоттс заверил меня, что этот Пападопулос – лучший медиум в мире. Однажды ему явился ангел, святой Эдмонд, чтобы продиктовать книгу. Агент утверждает, что это какой-то небывалый словарь, который переписчик прячет и не хочет обнародовать.

Потом его посещали другие ангелы, чтобы драться с демонами. Еще случился какой-то особенный диалог с ангелом Раулем. Но медиум хранил послания святого Эдмонда много лет, святой Рауль куда-то запропастился, поэтому Улисс Пападопулос решил положить конец своему отшельничеству и вернуться к людям, чтобы помочь им понять небесный мир через контакты с ангелами-хранителями.

Пападопулос – прославленный автор. У него вышли книги «Все наши друзья ангелы», «Ангелы среди нас», «Не стесняйся разговаривать со своим ангелом». Его книга «Святой Рауль и я» стала бестселлером. В комнате ожидания я листаю эти книги. Сбоку витрина с футболками на продажу, на них святой Рауль, каким он являлся медиуму. Доступны также постеры со святым Раулем, гвоздящим перуанских демонов. На них святой Рауль смахивает на местную знаменитость.

– Входите, мисс Шеридан, – приглашает секретарь.

Я вхожу в гостиную с изображенными на стенах облаками – надо думать, это рай. В центре тяжелый стол. За ним сидит десяток женщин и один мужчина – наверное, это и есть маг Пападопулос. На нем длинная белая хламида, вид у него вдохновенный.

Женщины по большей части в годах и в драгоценностях. Видимо, изнывают от безделья, потому и занимают себя общением с ангелами. Больше всего это похоже на маркетинговое собрание агентов по продаже кухонной посуды, только вместо посуды они болтают о вышних мирах. Меня подмывает сбежать, но я уже заплатила, к тому же меня съедает любопытство. Сажусь на свободное место. Маг Пападопулос, бывший монах, начинает завывать на латыни. Я различаю только слова mysterium, aeternam, doloris.

Потом он велит всем взяться за руки и образовать молитвенный круг.

– О святой Рауль, – взывает он, – ты, всегда готовый меня выслушать, спустись и во имя твоей любви ко мне облегчи страдания этих смертных.

Он продолжает свой ритуал, бормоча с закрытыми глазами молитву, в которой часто упоминает «святого Рауля». Наконец, он объявляет, что сеанс может начинаться.

Первой берет слово высокая костлявая особа, одетая по последней моде. Ее интересует, стоит ли ей прикупить еще один магазин для расширения ассортимента одежды. Подрожав ртом, Пападопулос сообщает, что да, конечно, пусть купит, так она дополнительно разбогатеет. Я не впечатлена. Ясное дело, богатые богатеют, и чтобы предсказать ей успех, не надо сильно рисковать. Если таким способом можно класть в карман тысячи долларов, то я тоже могу этим заняться. Я, опытная актриса, с легкостью переплюну этого бородача.

173. Игорь-призрак

Это же сама Венера Шеридан! Как удачно, что все эти медиумы теперь в моде! Чуть ли не 80 процентов нынешнего человечества не обходятся без ясновидящих всех мастей: астрологов, гадалок, колдунов, священников, предсказателей удачи, медиумов. А всё неуверенность в будущем и сложность современного мира. Нам, неприкаянным душам, это помогает воздействовать на живую материю. Я смогу напрямую обратиться к моему бывшему идолу, не спотыкаясь о языковой барьер.

Но ее очередь еще не пришла. Какая-то старуха спрашивает Пападопулоса, продавать ли ей фамильную резиденцию, горячо любимую ее мужем, погибшим под машиной пьяного водителя.

Ммм… Венеру разглагольствования мага не очень убеждают. Надо сделать так, чтобы у нее поубавилось скепсиса. Я отыскиваю упомянутого покойника, на счастье, оставшегося слоняться в поисках своего убийцы, и передаю ему вопрос вдовы.

– Нет, – отвечает он, – пусть не продает, потому что там в подвале, за комодом в стиле Людовика XV, я спрятал изрядную сумму денег. Достаточно отодвинуть комод. Деньги в статуэтке бегемота.

Я тороплюсь обратно и докладываю разведданные медиуму. Это приносит результат: все восхищены точностью ответа. Взбудораженная старушка сознается, что в подвале у нее и впрямь громоздится такой комод, имеется также бегемот. Как Пападопулос умудрился такое угадать?

Но скепсис Венеры никуда не делся. Она подозревает медиума и старушку в сговоре. Тем лучше, представляю, как она будет шокирована…

Тут как раз подходит очередь Венеры. Она просит избавить ее от постоянных мигреней. Я спешно проникаю к ней в голову и изучаю положение. Ее донимает изнутри родной братец…

Кто-то должен поговорить с ней о брате. Я шушукаюсь с блуждающими душами, лучше меня разбирающимися в таких делах. Самоубийца, выстреливший себе в рот, называет фамилию одного врача, тоже долго мучившегося, а потом узнавшего секрет о своем брате-близнеце. Его зовут Раймонд Льюис. Я мчусь назад в гостиную Пападопулоса и диктую ему, что говорить.

– Венера, есть человек, который все объяснит и вылечит тебя. У него был тот же самый недуг, и он от него избавился. Его зовут… Льюис.

Венера корчит рожицу:

– Льюисов много тысяч.

– Этот Льюис – врач-акушер.

– Льюисов с такой профессией тоже наверняка уйма, – упирается Венера. – Как хоть Льюиса зовут?

– Подождите… На «Р»… Рамон Льюис.

Ну и шанс мне выпал! Повезло с медиумом: глух как пень. Я почти кричу:

– Какой еще Рамон?! Раймонд, Раймонд!

– Не Рамон, не Рамон… Эдмонд, – поправляется Пападопулос.

Нет, вы только на него полюбуйтесь! Вот это глухота!

– Раймонд. Редкое имя. Раймонд Льюис.

Пападопулос опускает веки, сосредоточивается.

– Р… Р… Раймонд, редкое имя, – повторяет он за мной.

– И что дальше? – сердится нетерпеливая Венера.

Мне надо торопиться, иначе она убежит и хлопнет дверью перед носом этого болвана, прежде чем я успею ей помочь. Я диктую в глухое ухо:

– Раймонд Льюис – твой товарищ по несчастью. Он тоже потерял перед рождением близнеца. Из-за этого он страдал мигренями. Вам надо познакомиться, вы восполните друг другу нехватку близнеца. Души ваших близнецов встретятся и обретут свободу.

Мой медиум кое-как повторяет мои слова. Венера сидит без движения. Правда – вот что способно потрясти человека.

Сильнее всех потрясен моим вмешательством сам Пападопулос. Давненько бедняга не получал таких четких сигналов с того света. Теперь он близок к панике. Что за непрофессионализм!

Вроде бы ангелы называют смертных клиентами. Среди нас, призраков, для них принято другое обозначение – «мясо». Мне нравится влиять на «мясо».

174. Энциклопедия

СЕМИЛЕТНИЙ ЦИКЛ (первое каре 4 х 7). Человечество развивается циклично, длительность одного цикла – семь лет. Каждый цикл завершается кризисом, позволяющим перейти на следующий, более высокий этап.

От 0 до 7 лет: сильная связь с матерью. Горизонтальное восприятие мира. Становление чувств. Запах матери, материнское молоко, материнский голос, тепло, поцелуи – вот первые ориентиры. Этот период обычно завершается разрывом защитного кокона материнской любви и зябким ощущением при открытии для себя остального мира.

От 7 до 14 лет: сильная связь с отцом. Вертикальное мировосприятие мира. Становление личности. Новым привилегированным партнером становится отец, он – союзник в познании мира за пределами семейного кокона. Отец расширяет защитный семейный кокон. Отец становится эталоном. Мать вызывала любовь, отцом надо восхищаться.

От 14 лет до 21 года: бунт против общества. Познание окружающего мира. Строительство интеллекта. Кризис подросткового возраста. Желание менять мир, разрушать устоявшиеся структуры. Юноша бунтует против семейного кокона, потом против общества вообще. Его тянет ко всему «мятежному»: к оглушительной музыке, к романтике, к независимости, к бегству, его пленяют связи с неформалами, влекут анархические ценности, он склонен постоянно ниспровергать все отжившее. Период завершается выходом из семейного кокона.

От 21 года до 28 лет: привыкание к обществу. Стабилизация после бунта. Мир не сокрушить, приходится в него вливаться – сначала с желанием превзойти предыдущее поколение. Поиск более интересного занятия, чем родительские. Попытка создать более счастливую пару, чем родительская. Поиск более интересного места жизни, чем родительское. Выбор партнера, создание семейного очага. Строительство собственного кокона. Обычно этот период завершается браком.

Вот человек и осуществил свою миссию – покончил со своим первым защитным коконом.

КОНЕЦ ПЕРВОГО КАРЕ 4 Х 7 ЛЕТ.

Эдмонд Уэллс,

Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том IV.

175. Жак, 26 лет

Сегодня мой день рождения. Я запираюсь в туалете и подвожу итоги своей жизни. К 26 годам я все проворонил, ничего не достиг. Не создал семейной ячейки. Нет у меня подруги, нет детей, живу один, независимой, но одинокой крысой. Ладно, занимаюсь любимым делом, но не сказать, чтобы преуспел в писательстве.

Мона Лиза II издохла от избытка холестерола. Я похоронил ее рядом с Моной Лизой I.

Мона Лиза III еще жирнее своей предшественницы. У нее целлюлит лап (ветеринар впервые такое видит). Она любит прижаться ко мне и смотреть телевизор. Тема литературной программы этой недели – «Новая литература», приглашенная звезда – Мериньяк.

Он утверждает, что иногда его настигает экзистенциальная тревога и он задает себе вопросы. По-моему, он хвастается. Не задает себе этот Мериньяк никаких вопросов, потому что уже нашел все ответы. Мона Лиза III что-то шепчет мне на ухо. Похоже на «мяу», но я знаю, что это жалоба на голод.

– Прекрати, Мона Лиза III, ты уже слопала три банки особого печеночного паштета с размельченным сердцем!

– Мяу, – отвечает бесстыжая толстуха.

– Больше ничего не осталось, а на улице дождь.

– Мяу, – настаивает вредное животное.

Ясное дело, не ей же идти на холод и искать в ливень открытую бакалею. Думаю, кошки – моя уловка. На самом деле я заменяю ими женщину. До меня начинает доходить, что проблема во мне самом. Это я выбирал трудных девушек, загонявших меня в один и тот же тупик. Но как перепрограммировать самого себя?

Мона Лиза III продолжает мяукать, поэтому я выключаю телик, надеваю прямо на пижаму плащ и отправлюсь на поиски банки кошачьего паштета. Со мной здороваются соседи. Моих книг они не читают, но я слыву у них автором научно-фантастических романов, в своем квартале я превратился в живописную фигуру.

Ближайший большой супермаркет уже закрыт, в бакалее не осталось «печени с сердцем», есть только «тунец и лосось в соусе карри». Я хорошо знаю вкусы Моны Лизы III, за неимением «печени с сердцем» она согласится разве что на «фаршированную дорадо с икрой». Есть и такое, но уж больно дорого.

Я не смею возвращаться с пустыми руками. «Дорадо с икрой» меня бесит. Хотя это же мой день рождения! Раз я отмечаю его на пару с кошкой, то лучше вовлечь ее в празднование. Себе я беру растворимые спагетти. Что на десерт? «Плавучий остров». Я нацеливаюсь забрать последний с полки «свежие продукты», но чья-то рука хватает упаковку одновременно со мной. Я инстинктивно тяну сильнее. Моя взяла. Я оглядываюсь: кто мой соперник? На меня таращит глаза девушка.

– Вы, случайно, не Жак Немрод?

Я киваю.

– Писатель Жак Немрод?

Я смотрю на нее, она на меня. Она широко улыбается и протягивает руку:

– Натали Ким. Я прочла все ваши книги.

Я невольно пячусь и натыкаюсь на что-то твердое, втыкающееся мне в спину. На меня обрушивается высокая гора банок с зеленым горошком.

176. Венера, 26 лет

Нужно его отыскать. Просто необходимо. Надо позарез. В телефонном справочнике Лос-Анджелеса д-ра Раймонда Льюиса нет, в нью-йоркском тоже. Я звоню в справочную службу, ищущую людей по всей стране. Ответ приходит быстро. Один врач-акушер Раймонд Льюис нашелся в Денвере, штат Колорадо.

Самолет, такси – и вот я стою перед милым домиком на симпатичной улице. Я кидаюсь на звонок. Лишь бы он оказался дома. Лишь бы!

Раздаются шаги, дверь открывает лысый человечек в толстых очках. Наверное, он видел меня в кино, иначе не застыл бы так и не таращился бы.

– Мне необходимо с вами поговорить. Вы меня впустите?

Он, мягко говоря, удивлен. Когда Раймонд Льюис снимает очки, взгляд у него оказывается невероятно ласковым. Он вытирает платком мокрый лоб.

– Доктор Льюис, меня заверили, что вы можете устранить проблему, мучающую меня с самого рождения. Говорят, вы вообще единственный на свете, кто мог бы мне помочь.

Он отступает и позволяет мне войти. Предлагает сесть на диванчик в гостиной, достает бутылку виски, но мне не наливает, а сам выпивает две рюмки. Не успеваю я рта открыть, как он сообщает, что я – женщина его жизни. Увидев меня по телевизору, он понял, что это со мной, больше ни с кем, он должен закончить свои дни. Каждый вечер он мечтает обо мне. Его спальня увешана афишами с моей персоной. Что с того, что обычно их покупают водители-дальнобойщики?

Его вдруг обуревает сомнение, и он спрашивает, не двойник ли я настоящей Венеры Шеридан. Потом подбегает ко мне, чтобы проверить, не спрятана ли на улице камера и не участвует ли он в какой-то постановке. Чтобы убедиться, что все в порядке, Льюис опрокидывает еще две рюмки виски.

– Об этом мгновении я не смел даже мечтать, – признается он. – В самых безумных своих фантазиях я осмеливался разве что приблизиться к вам в толпе и попросить автограф.

Его восторженность не оставляет меня равнодушной. Он такой трогательный! Смотрит на меня, как на привидение. Когда у него восстановится дыхание, я задам ему свои вопросы.

– Вы не поверите, если я расскажу, какие обстоятельства привели меня к вам. Буду откровенной, объяснением всему может быть только правда. Я связалась через медиума со своим ангелом-хранителем, и ангел мне сказал, что у вас была та же проблема, что мучает меня, и что вы стали единственным, кто сумел с ней покончить. Поэтому я преодолела тысячу двести километров, чтобы с вами встретиться.

Доктор Льюис все еще растерян, но виски помогает ему прийти в себя.

– Ваш… ваш ангел-хранитель, – заикается он, – посоветовал вам отправиться ко мне!..

Тут я спохватываюсь, что выгляжу дурой. Бедная Венера, как же низко ты пала! Бездарный медиум наплел тебе невесть чего, и ты теперь заводишься с пол-оборота. Тебя извиняют только твои невыносимые головные боли и то, что никто еще не смог помочь тебе от них избавиться.

– Ангел… – недоверчиво повторяет доктор Льюис.

– Вы, конечно, в ангелов не верите.

– Никогда о том не задумывался, но кто бы вас ни прислал, главное, что со мной происходит что-то сказочное.

Пора переходить к фактам, а то он снова оторвется от реальности.

– Я больна. Вы сможете меня вылечить?

Он становится серьезным. Врач берет верх над влюбленным.

– Я не терапевт, а акушер-гинеколог, но я сделаю все возможное, чтобы вам помочь. Что у вас за заболевание?

Он все еще не догадывается предложить мне рюмку, поэтому я сама хватаю бутылку и делаю глоток прямо из горлышка, прежде чем выдавить постыдное слово.

– Мигрень.

– Мигрень?

Он пристально смотрит на меня, потом на его натянутом лице появляется широкая улыбка. Наконец-то до него дошло, чем вызвано мое неожиданное появление в его доме.

Мы разговариваем всю ночь.

С раннего детства Раймонд Льюис, совсем как я, мучается такими невыносимыми мигренями, что хоть головой об стену бейся. Интуитивно или по подсказке ангела-хранителя он стал изучать медицину, выбрав специальностью акушерство.

Сферой его острого профессионального интереса стали близнецы. Он объясняет, что часто происходит одновременное оплодотворение двух яйцеклеток. Но редко обе они вызревают. Обычно не позднее чем через три месяца одна отторгается организмом.

Раймонд неистощим на рассказы. Однажды он извлек из живота матери двух детей, живого и мертвого. С тех пор его увлекает другое малоизученное явление – синдром фето-фетальной трансфузии. Я, кажется, что-то такое уже слышала, но прошу его продолжать.

– Обычно оба близнеца связаны с матерью, а не друг с другом. Но иногда они оказываются соединены особым сосудом. По нему происходит обмен питательными жидкостями. Благодаря этому между ними устанавливается гораздо более тесная связь, чем между обычными близнецами. На шестом-седьмом месяце беременности эта связь приводит к гибели одного из них. Один убивает другого, забирая себе все питательные жидкости.

Я превращаюсь в слух. Каждая фраза Раймонда подтверждает мои предчувствия.

– Один становится для другого вампиром, отсюда понятие фета-фатальной трансфузии. Выживший близнец забирает себе все свойства убитого и рождается в гораздо лучшей форме, чем среднестатистический новорожденный. Вам следовало бы спросить у вашей матери, не было ли рядом с вами при родах мертвого зародыша.

Я не понимаю – вернее, не осмеливаюсь понять.

– Какая связь с мигренью?

– Само слово «мигрень» наполнено информацией. Причина ваших мучений – память о второй половинке зернышка[3], вашем брате или сестре-близнеце.

177. Энциклопедия

СЕМИЛЕТНИЙ ЦИКЛ (второе каре 4 х 7). После сооружения собственного кокона человек переходит во второе каре семилетних циклов.

28-35 лет: укрепление очага. После брака – квартира, автомобиль, дети. В коконе накапливаются блага. Но если первые четыре этапа были дефектными, очаг рушится. Если отношения с матерью не были прожиты правильно, она станет изводить невестку. Если не все в порядке было в отношениях с отцом, он будет вмешиваться в жизнь пары и влиять на нее. Если бунт против общества не остался позади, то есть риск конфликтов на работе. 35 лет – возраст разрыва неполноценного кокона. Далее – развод, увольнение, депрессия, психосоматические заболевания. Приходится расстаться с первым коконом, и тогда…

В 35–42 года все начинается сначала. Кризис позади, восстанавливается второй кокон, человек обогащается за счет ошибок первого. Нужно пересмотреть отношения с матерью и с женственностью, с отцом и с мужественностью. В это время разведенные мужчины заводят любовниц, разведенные женщины – любовников. Предпринимаются попытки разобраться, чего они на самом деле ждут не от брака, а от противоположного пола.

Нужно пересмотреть и отношения с обществом. Подбирается уже не надежное занятие, а такое, которое интересует или оставляет свободное время. После гибели первого кокона у человека всегда есть соблазн поскорее отстроить второй. Новый брак, новое занятие, новые подходы. Если как следует изжить элементы-паразиты, то должна появиться способность построить не просто похожий, а улучшенный кокон. Если ошибки прошлого не поняты, то будет в точности воспроизведена прежняя форма, сулящая те же неудачи. Это – хождение по кругу. Цикличность превращается в повторение одних и тех же ошибок.

42-49 лет: завоевание общества. Построив более здоровый второй кокон, человек может обрести довольство в семье, супружестве, на работе, в личностном развитии. Эта победа влечет за собой два новых варианта поведения.

Либо усиливается жажда к признакам материального успеха – деньгам, комфорту, количеству детей, любовников или любовниц, власти, не прекращается увеличение и обогащение нового доброкачественного кокона.

Либо происходит вторжение на новую территорию – духовную. Тогда и начинается подлинное строительство личности. По логике вещей, этот период должен завершиться кризисом личности, экзистенциальным вопросом: зачем я появился на свет, для чего живу, что сделать, чтобы в моей жизни возник смысл, выходящий за пределы материального комфорта?

49-56 лет: духовный переворот. Если человеку удался его кокон и он реализовался в семье и в работе, то он, естественно, склонен искать формулу мудрости. Тогда и начинается главное приключение – духовное перерождение.

Духовный поиск, если он ведется честно, без упрощения в группах себе подобных и без увлечения готовыми идеями, никогда не завершится, будет длиться до конца жизни.

КОНЕЦ ВТОРОГО КАРЕ 7 Х 4

Прим. 1. Дальнейшая эволюция происходит по спирали. Каждые семь лет преодолевается новая ступенька в решении все тех же проблем: отношения с матерью, с отцом, отношение к бунту против общества и к строительству семьи.

Прим. 2. Порой некоторые намеренно портят свои отношения в семье или на работе, чтобы пришлось возобновить циклы. Так они отодвигают или исключают тот момент, когда придется перейти на стадию духовности, так как боятся смотреть в лицо реальности.

Эдмонд Уэллс,

Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том IV.

178. Небольшая заминка

Мэрилин Монро предложила выстроиться на обратном пути ромбом. Сейчас она делает нам знак. Появившееся вдали свечение кажется ей подозрительным.

Проклятие! Блуждающие души!

Светлых точек все больше. Целая армия блуждающих душ! Скопление десятков неприкаянных.

– Ой-вей, – говорит Фредди, – что-то не нравится мне этот комитет по приему.

– Разворачиваемся? – предлагает Мэрилин Монро.

Вражескую армию возглавляют исторические фигуры. Мы узнаем Симона де Монфора, грозу катаров, слева от него безжалостный инквизитор Торквемада, справа Аль Капоне со своими гангстерами в шляпах. Достойнейшая публика!

Раввин Мейер пытается вступить с ними в переговоры, он спрашивает, чего им от нас надо. Мрачная когорта выпускает вперед слишком хорошо известный мне персонаж – Игоря, «моего» Игоря. Он-то здесь откуда? Кошмар, в мое отсутствие он отдал концы!

– Да как ты можешь, Игорь?…

Он окидывает меня безжалостным взглядом:

– А-а, пресловутый Мишель Пинсон, ангел-хранитель, не сумевший меня спасти. Полюбуйся, что со мной стало из-за тебя!

Клевета вызывает у меня гнев:

– Я сражался за твою жизнь! Я исполнил твои желания. Благодаря мне ты избежал множества ловушек.

– Ты не сдюжил. Доказательство – я здесь.

– Ты не слушал моих подсказок!

– Надо было яснее выражаться, – настаивает он. – Теперь я знаю, что ты подло меня бросил, чтобы удовлетворить свои идиотские амбиции исследователя. Где ты был, когда я мучился? Когда умолял тебя о помощи? Надувал щеки на далекой планете? Как же я на тебя зол! Ты даже не представляешь, в каком я бешенстве!

Я морщусь. Эдмонд Уэллс предупреждал, что однажды мне придется держать ответ перед моими клиентами.

– Я согласен признать свои ошибки. А ты учись прощать.

– Прощать? Ты не заслуживаешь прощения. Я не ангел.

А я еще так старался ради него! Жалел, когда родная мать собиралась его убить, когда он бедствовал в приюте, потом в исправительной колонии для несовершеннолетних, в дурдоме, когда служил в армии. А он в благодарность заделался моим худшим врагом.

Игорь сообщает, что неприкаянным душам наскучило блуждать по Земле без всякой перспективы. Лучше податься на другую планету – хоть какое-то разнообразие.

– Вы – блуждающие души, что здесь, что там, – предостерегает их Мэрилин Монро.

– Это мы еще посмотрим. Лично я уверен, что там трава зеленее.

– На что вы надеетесь? – спрашивает Рауль.

– Победить вас и превратить в падших ангелов. Среди нас такие уже есть. Когда вы присоединитесь к нам, мы вместе полетим к вашей загадочной планете.

– Я думал, падшие ангелы – это ангелы, согрешившие с земными женщинами…

– Есть такой способ провалиться во тьму, но есть и другие…

От толпы блуждающих душ отделяются и взлетают над ней падшие ангелы.

– Ну и влипли мы, – бормочет Фредди.

– Может, все-таки развернемся? – снова, но уже без прежней уверенности, предлагает Мэрилин Монро.

– У нас не остается выхода, – говорит Фредди Мейер. – Если пустимся наутек, они кинутся за нами в погоню и ударят нам в спину. Наше поражение вызовет у них прилив сил. Придется принять бой.

Они приближаются. Нам угрожает разношерстная армия: в ней есть и рыцари в доспехах, и самураи, и отравители из числа придворных Людовика XIV, и серийные убийцы, и отчаявшиеся, которым нечего терять. Все они не ведают страха. Они такого натворили в земной жизни, что одолевать подъем пришлось бы тысячам их перевоплощений. А тут еще падшие ангелы, подстрекающие всю эту братию против нас.

Они уже рядом. Симон де Монфор выстраивает войско в боевом порядке. Не пойму, чем мы так их напугали, что они выступили против нас с таким подавляющим численным преимуществом. Соотношение сил – один против ста в их пользу.

– Это будет Армагеддон! – пугает Торквемада.

– В атаку! – командует Игорь.

179. Венера, 26 лет

Раймонд Льюис. Как ни трудно мне в это поверить, но стоило мне его увидеть, и я поняла, что он буквально создан для меня. Он вежливый, ласковый, умный, он мной восхищается.

Мне уже хочется рожать от него детей.

Молюсь, чтобы так и вышло.

180. Армагеддон-2

Нас теснят блуждающие души. Как было раньше с инками, мы пытаемся вникнуть в их боль и утешить их, но эти души не способны даже уловить наше сострадание. После первого натиска, проверяющего нашу стойкость, они откатываются и готовятся ко второму рывку.

– В этот раз одной эмпатии не хватит, – предупреждает Рауль. – Нужно более эффективное оружие.

Фредди Мейер обдумывает положение и выпаливает:

– Любовь! Пустим в ход ее. Они как дети, подвергаемые дурному обращению: не привыкли, чтобы их любили. Как дети, продолжают делать глупости даже после взбучки, потому что им это привычно. Любовь их только смущает.

Рауль, Фредди, Мэрилин и я сбиваемся в кучу. Наши ладони начинают светиться. Правая рука каждого (у Мэрилин – левая, она левша) испускает луч. Мы готовы наделить нашей любовью все скопище призраков.

– На приступ! – командует Игорь.

Они наступают сомкнутыми рядами. Мы орудуем своим лучами света, как копьями. Наша любовь не остается незамеченной. Они застывают. Эффект неожиданности сделал свое дело. Некоторые души устремляются к нам, остается только впустить их в себя и перенаправить в рай, где они продолжат свой цикл перевоплощения. Таких набирается целая дюжина.

Игорь дает команду отходить. Призраки перестраиваются и решают использовать в противовес нашей любви свое оружие – ненависть.

Игорь – хороший стратег: он размещает на острие атаки самые озлобленные блуждающие души. Мы мечем наши копья любви и света, отбивая натиск их ненависти. Они собирают всю свою горечь, всю память о пережитых в последнем существовании страданиях в зеленые пучки незамутненной ненависти, которые со звоном сталкиваются с нашими синими лучами любви.

Они не собираются отступать. На один залп их ненависти приходится четыре залпа нашей любви – только так можно их одолеть. Кипит свирепый бой. Мы откатываемся под ударами зеленых лучей, а Игорь уже готовит новое наступление.

– Нам нужно другое, наступательное оружие, – говорит Рауль, – иначе они затопят нас своей ненавистью.

Редкий случай, когда новое предложение появляется не у Фредди, а у меня:

– Юмор! Любовь – меч, юмор – щит.

Призраки уже подступают, когда мы мысленно материализуем щиты юмора, прикрывающие нас слева (одна Мэрилин по причине леворукости прикрывает щитом свой правый бок).

Теперь их ненависть нам нестрашна, мы отбиваем ее щитами. Наша любовь разит без промаха, уже полсотни душ из самых свирепых исчезают в водовороте рая. К Мэрилин Монро возвращается надежда. Она кричит что есть силы, и ее слова становятся нашим боевым кличем:

– Любовь наш меч, юмор наш щит!

Игорю приходится отступить. Обитатели потемок собираются вокруг него, чтобы решить, каким оружием выбить у нас из рук щиты. Это будет насмешка.

Теперь у них такой девиз: «Ненависть наш меч, насмешка наш щит».

– В атаку! – кричит Игорь.

Нас снова атакуют.

181. Энциклопедия

ОРУЖИЕ. «Любовь наш меч, юмор наш щит».

Эдмонд Уэллс,

Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том IV, экзотическое добавление Мишеля Пинсона.

182. Армагеддон-2 (продолжение)

Если мы проиграем бой, если эти блуждающие души найдут Красную планету, то их черные мысли распространятся как вирус по всей Вселенной. Им останется только посетить галактики одну за другой, чтобы всюду разнести заразу.

Есть из-за чего драться. Понятно, почему наставник Зоза хотел сохранить в тайне существование инопланетян. Пусть времена секретности прошли, бывает информация, с которой стоит обходиться бережно.

Армия теней наступает. Апокалиптическое зрелище! У меня в голове звучит Carmina burana Карла Орфа. Что это они надумали? Вместо того чтобы ринуться на нас толпой, они останавливаются на расстоянии и вытягивают, как ружье, правую руку.

– Огонь! – командует Игорь.

Мы еле успеваем загородиться щитами. Наша контратака – массированный залп любви, от которой они без труда заслоняются своими насмешками.

В бой брошен уже второй эшелон из отчаявшихся и обезумевших. На этих не действует ни любовь, ни юмор.

– В атаку! – командует Игорь.

Поток ненависти, усиленный безумием, сминает наши щиты юмора. Трудно сдерживать такой натиск вчетвером. Свихнувшиеся поднимают нас на смех, и Игорь понимает, что насмешка – не только средство обороны, но и оружие наступления. Мы встаем черепахой, прикрывшись щитами, которыми отбиваем их насмешки.

Злая реплика в ее адрес слегка ранит Мэрилин, неудачно накрывшуюся щитом. Она никогда не могла стерпеть, если ставили под сомнение ее артистический талант. Фредди приходится ее подбадривать. Мы собираем всю любовь, которой обладаем. Каждый вспоминает самое лучшее, что было в его прошлом существовании. Лично я оживляю в памяти свою любовь к Розе, женщине моей последней телесной жизни.

– Руби их! – кричит Игорь.

Мы опускаем щиты и очередями бьем любовью по «клещам», в которые нас пытаются взять. Получается неплохо. Остается только втянуть в себя эфирные тела. Они входят в нас пониже спины и поднимаются по хребту, после чего остается только запустить их вверх из черепа. Наши эктоплазменные позвоночники – пусковые установки, нацеленные на рай, – стали лестницами, по которым, толкаясь, карабкаются к спасению призраки. Тем временем мы с трудом защищаем наши фланги от новой волны неприятеля. Ему удается нас разметать.

Теперь каждый обороняется сам по себе. Юмор – средство защиты, любовь – оружие нападения, позвоночник – райская пусковая установка.

– Держись, Мишель! – подбадривает меня Рауль, отрывая от моей спины смуглого падшего ангела.

Он подоспел вовремя. Этот падший ангел, превосходивший силой другие блуждающие души, уже лишал меня равновесия самыми болезненными воспоминаниями из моего последнего существования. В том-то и беда, что побежденные враги, взбираясь по нам, лишают нас сил, заражая своими печалями.

Противник получил подкрепление, нас окружают несколько десятков новых душ.

– Как полюбить еще сильнее?

– Закройте на секунду глаза, – подсказывает Фредди и за краткое мгновение шлет нам образы самого прекрасного, что совершило человечество.

Наскальная живопись в пещерах Ласко, великая библиотека в Александрии, подвесные сады Семирамиды, колосс Родосский, фрески Дендеры, древний Куско, города майя, Ветхий Завет, Новый Завет, принцип клавиши рояля, храмы Ангкора, Шартрский собор, «Токкаты» Иоганна-Себастьяна Баха, «Времена года» Вивальди, полифонии пигмеев, «Реквием» Моцарта, «Мона Лиза» Леонардо да Винчи, майонез, избирательное право, театр Мольера, театр Уильяма Шекспира, оркестры ударных с Бали, Эйфелева башня, индийские тандури из курятины, японские суши, статуя Свободы, ненасильственная революция Ганди, теория относительности Альберта Эйнштейна, «Врачи мира», фильмы Жоржа Мельеса, сандвичи с пастрами и корнишонами, моцарелла, фильмы Стенли Кубрика, мода на мини-юбки, рок-н-ролл, «Битлз», «Дженесис», «Йез», «Пинк Флойд», гэги «Монти Пайтон», фильм «Чайка по имени Джонатан Ливингстон» и музыка к нему Нила Даймонда, первая трилогия «Звездных войн» с Харрисоном Фордом, книги Филипа К. Дика, «Дюна» Фрэнка Герберта, «Властелин колец» Толкина, компьютеры, игра «Цивилизация» Сида Мейера, горячая вода… Поток из сотен образов, все – доказательства человеческого гения и его вклада во вселенную. Сколько обитателей Красной планеты дорого заплатили бы за появление в их цивилизации хотя бы одного из этих чудес!

– Что-то я не пойму, Фредди, ты же сам мне говорил, что человечество недостойно спасения…

– Юмор-парадокс-изменение. Можно совершенно не надеяться на человечество, но отдавать себе отчет во всех его достижениях.

Игорь не забывает о поддержании боевого духа своих воинов. Способ тот же самый, к которому прибегает эльзасский раввин, только перевернутый вверх дном. Своим блуждающим душам, теневым явлениям, он шлет картинки первобытных племенных войн, замков, которые строят себе бандиты с большой дороги путем грабежей, первых обменов пушечными ядрами, поджога великой Александрийской библиотеки, судовых трюмов, набитых обреченными на рабство чернокожими, мафий, коррумпированных властителей, Пунических войн, горящего Карфагена, Варфоломеевской ночи, траншей Вердена, геноцида армян, Освенцима, Треблинки и Майданека, сброшенных с лестницы наркоторговцев, теракта в парижском метро, губящих пернатых разливов нефти, ядовитого смога, душащего современные города, дебильных телепрограмм, чумы, проказы, холеры, СПИДа и все новых болезней…

Игорь побуждает их вспомнить все свои страдания, беды, неудачи и швырнуть все это нам в лицо. Переполненные ненавистью, презрением и нетерпением, они кидаются на нас. Мы вынуждены отступить под их натиском. Их насмешки бьют в цель. Наши лучи любви теряют силу. Каждая втянутая нами блуждающая душа усиливает наше смятение. Меня внезапно посещает страшный вопрос: «Что я, собственно, здесь забыл?»

Я пытаюсь сосредоточиться на Жаке и Венере, двоих моих живых клиентах, но их судьба мне уже не так интересна. Это два пустых места с пустыми мольбами и жалкими стремлениями. Недаром Эдмонд подчеркивал: «Они пытаются уменьшить свое несчастье вместо того, чтобы попытаться достичь счастья».

Я продолжаю испускать лучи счастья, но уже без прежней убежденности. Очень стараюсь увертываться от насмешек, при этом меня не покидают мысли о том, что Венера – просто несносная ломака, а Жак – образцовый аутист. Зачем мне ради них убиваться?

Армия теней перестраивается для решающего удара в пропорции двадцать против одного. У нас нет ни малейшего шанса выпутаться.

– Может, сдадимся? – предлагает Мэрилин.

– Нет! – отвечает Фредди. – Надо переправить максимальное количество душ в рай, разве ты не чувствуешь, как сильно они страдают?

– Анекдот, Фредди! Живо! – требует Рауль.

– Ну, хоть этот: жарятся на сковородке два омлета. Один другому говорит: «Вам не кажется, что здесь жарковато?» Другой тут же поднимает крик: «Спасите! Рядом со мной ГОВОРЯЩИЙ ОМЛЕТ!»

Мы выдавливаем смешки. Наши щиты немного крепчают. Фредди расходится:

– Или такой. Приходит пациент к врачу и говорит: «Доктор, у меня провалы в памяти». «Давно?» – спрашивает врач. «Что «давно»?»

На счастье, у него всегда при себе запас дорожных шуток. Нам совершенно не до смеха, но эти два анекдота до того неуместны в такой напряженный момент, что даже придают нам уверенности.

В неприятельских рядах на шуточки не размениваются. Игорь гарцует, как всадник Апокалипсиса, по бокам от него скачут колдунья и мастер пыточных дел. Он стреляет в Мэрилин обидным намеком на ее шашни с Кеннеди. Заряд попадает в цель: свет Мэрилин слабеет и гаснет. Теперь она – падший ангел, ее место во вражеском строю, и она уже бомбардирует нас своими зелеными лучами. Она знает наши слабые места и умеет их поражать.

На Фредди обрушиваются картины лагерей уничтожения. Он силится отшутиться, но ему не хватает энергии. Затупляется его любовный меч, размягчается его щит юмора. Вот и он пал, вот и его постигает участь Мэрилин.

Я понимаю, что чувствовали последние защитники форта Аламо, окруженные мексиканцами, Массады, окруженные римлянами, Византии, окруженные турками, Трои, окруженные греками, Верцингеторикс, окруженный войском Юлия Цезаря в Алезии. Подкрепления не будет, кавалерии ждать не приходится, надеяться совершенно не на что.

– Надо держаться, надо держаться… – твердит охрипший Рауль, слабо поблескивая своим щитом юмора.

– У тебя остался в запасе хоть один анекдот?

183. Жак, 26 лет

От падения мне на голову банок с зеленым горошком я теряю сознание. Встаю, качаюсь. Дурацкая ситуация, да еще в самый неподходящий момент. Я храбрюсь, но шишка на затылке, похоже, знатная, на лбу кровь. Бакалейщик ведет меня к себе в подсобку и вызывает неотложку.

– Помогите бедняжке, – требует какая-то покупательница.

– Это я виновата, – сознается Натали Ким.

Я хочу возразить, но сел голос.

184. Кавалерия

Это конец. Меч любви в моей правой руке теперь не полезнее затупившегося складного ножа. Щит юмора в левой уже смахивает на дырявый фартук.

То, что Мэрилин и Фредди оказались среди падших ангелов, сильно меня огорчает. Совсем как в начале нашей эпопеи с танатонавтикой, мы с Раулем остались одни. Мы стоим спиной к спине против тучи блуждающих душ.

Игорь хищно улыбается.

– ТЫ ДА Я ПРОТИВ ГЛУПЦОВ! – трубно провозглашает Рауль.

Наш старый боевой клич придает мне сил. Но надолго ли? Одна из насмешек Мэрилин сбивает меня с ног. Игорь высоко поднимает свой меч ненависти, чтобы нанести мне смертельный удар, от которого я окажусь во вражеском лагере. Я уже качаюсь, как вдруг замечаю вдали слабый, но разгорающийся на глазах свет. Это спешит к нам на выручку Эдмонд Уэллс, с ним десяток ангелов в полной боеготовности, и какие: Хорхе Луис Борхес, Джон Леннон, Стефан Цвейг, Альфред Хичкок, мать Тереза (уже не знающая, что бы выкинуть, чтобы сохранить форму), Льюис Кэрролл, Бастер Китон, Рабле, Кафка, Эрнст Любич.

Они стреляют залпами любви, строчат очередями юмора. Неприкаянные души в беспорядке отступают. Их насмешки больше меня не ранят. Руки теплеют, любовь, истекающая из моей ладони, опять превращается в пламенный меч. Перекрикивая шум сражения, Эдмонд Уэллс напоминает мне максиму из своей «Энциклопедии Относительного и Абсолютного знания»: «Люби своих врагов, хотя бы ради того, чтобы действовать им на нервы». Я пользуюсь ею, чтобы испытать сострадание, даже к Игорю.

Он удивленно застывает.

Дела идут на поправку. Блуждающие души обращены в бегство. Мэрилин Монро и Фредди Мейер сначала колеблются, а потом перебегают к нам.

Эдмонд Уэллс показывает себя производительным пылесосом, затягивающим блуждающие души. Высокий класс! Он то стреляет, то засасывает, то стреляет, то засасывает. Никогда бы не подумал, что мой учитель так хорошо приспособлен к драке. Исход нашего Армагеддона все ближе. Вскоре перед нами остаются считаные призраки, из самых свирепых. Их по-прежнему возглавляет Игорь.

– Тебе со мной не сладить! – кричит мне бывший клиент. – Я накопил столько злости на человечество, что тебе не взять меня своей любовью, Мишель.

– Это мы еще посмотрим.

Я припоминаю ему его прошлую карму. Он был тогда моим другом Феликсом Кербозом, первым танатонавтом, уже тогда конфликтовавшим с мамашей-кукушкой. Память о вечных несчастьях только его подстегивает, он меняет цвет.

– В нем столько ненависти, что любовь его уже не спасет, – вздыхает Рауль.

Но я не опускаю руки.

Среди еще сопротивляющихся нам врагов я узнаю мать Феликса-Игоря. Она недавно умерла от цирроза печени. От лютого гнева на отца Игоря она зависла между двух миров, стала неприкаянной душой. Сейчас или никогда! Я указываю на нее Игорю.

Тот неистово кидается к ней и навязывает безжалостный поединок. Их ненависть взаимна, силы равны. Мы пользуемся удобным моментом, чтобы забросить в рай последние блуждающие души. Завершающий аккорд этого Армагеддона – схватка Игоря и его матери, еще полных злобы, но уже теряющих силы.

– Эти двое воюют друг с другом уже на протяжении тринадцати жизней, – сообщает мне Эдмонд Уэллс.

Победитель никак не определится, поэтому они, утратив силы, вынуждены завязать разговор. Это поток взаимных упреков. Тринадцать жизней неблагодарности и предательства, ударов исподтишка и жажды причинить вред! Долг обоих неподъемен, но беседа – это уже прогресс. Они смотрят друг другу в лицо, говорят уже на равных, а не как взрослая мать и малолетний сын.

Следом за яростью приходит усталость, потом ожидания и, наконец, взаимные извинения.

– Мама!

– Игорек!

Они кидаются друг другу в объятия. Что ж, никогда не надо отчаиваться.

– Теперь дело за тобой, Мишель, – говорит мой наставник. – Все-таки это – одна из твоих подопечных душ.

Я пропускаю мать и сына по своему прозрачному хребту, и они выходят, светясь, из моей макушки, чтобы вместе отправиться в рай.

– Первый из твоих клиентов, готовый к суду, – напоминает мне Эдмонд Уэллс.

– Я должен немедленно поторопиться на помощь Игорю?

– Нет, у тебя есть время. Сначала ему придется пересечь Семь Небес и задержаться в Чистилище. А тебя ждут более срочные дела. Поспеши, Мишель, двое твоих клиентов, остающиеся в земном воплощении, не дадут тебе соскучиться.

185. Энциклопедия

СГОВОР ОСТОЛОПОВ. В 1969 г. Джон Кеннеди Тул написал роман «Сговор остолопов». На это название его натолкнули слова Джонатана Свифта: «Когда в этом низменном мире появляется настоящий гений, его можно узнать по верному признаку: против него объединяются все дураки».

Свифт не подозревал, насколько был прав.

Тул долго и безуспешно искал для своего произведения издателя и в 32 года, отчаявшись, наложил на себя руки. Его мать нашла тело сына, в ногах которого лежала рукопись. Прочтя ее, она решила, что с сыном обошлись несправедливо.

Она отправляется к одному из издателей и берет его измором: перегораживает своим пышным телом дверь, непрестанно поглощает сандвичи и заставляет хозяина кабинета с трудом через нее перешагивать. Он надеется, что это ненадолго, но миссис Тул проявляет стойкость. Издатель уступает ее упорству и соглашается прочесть рукопись, предупредив, что не напечатает ее, если сочтет негодной.

Но текст оказывается отменным, книга выходит. «Сговор остолопов» завоевывает Пулитцеровскую премию.

На этом история не заканчивается. Через год издатель публикует еще один роман Джона Кеннеди Тула – «Неоновая Библия», по которому снимают фильм. В следующем году выходит третий роман.

Трудно не задаться вопросом, каким образом человек, умерший от досады на то, что никто не соглашался напечатать его единственный роман, умудрялся творить из могилы. А дело в том, что издатель, замученный совестью из-за того, что не оценил Джона Кеннеди Тула по достоинству при жизни, порылся в ящиках его письменного стола и взялся напечатать все, что там нашел, включая рассказы и даже школьные сочинения.

Эдмонд Уэллс,

Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том IV.

186. Мгновение

Давно пора возвращаться в рай.

Жак, мой Жак только что познакомился с Натали Ким! Чистое совпадение. Случайности происходят не только по высшей воле, бывают и независимые случайности, вызванные перипетиями жизни.

Мы с Раулем, держа в руках наши сферы, спешим устроиться друг напротив друга и наблюдаем за развитием событий. Зажигаются наши сферические экраны.

– Ох уж эти люди! – ворчит Рауль. – Больше всего меня удручает их манера создавать пары. Мужчины и женщины торопятся сделать это, еще не зная, кто они такие на самом деле. Часто их толкает на это страх одиночества. Молодежь, вступающая в брак двадцатилетними, – это как строящиеся дома, которые, достигнув первого этажа, решают расти вместе, уверенные, что ритм всегда будет одинаковым. Достигнут крыши, перекинут мостики. Вот только успех приходит крайне редко. Потому-то разводов все больше. На каждом этапе развития сознания возникает потребность в новом партнере. Собственно, для пары нужны четверо: мужчина плюс его женская половинка, женщина плюс ее мужская половинка. Два полноценных существа уже не ищут в других того, чего недостает им самим. Тогда они могут соединяться, не фантазируя об идеальной женщине и идеальном мужчине: они нашли их в самих себе, – формулирует мой товарищ по небесному одиночеству.

– Мнишь себя Эдмондом Уэллсом? – усмехаюсь я и предостерегаю: – Сначала короткие формулы, а там, глядишь, и до энциклопедий дойдет.

Он спесиво надувается и притворяется, будто не слышал моего предупреждения.

– Что там у тебя творится?

– Болтают, спорят.

– Как Жак?

– Паршиво. С перевязанной головой.

187. Жак, 26 лет

У меня перевязана голова, но мне лучше. Натали Ким говорит, ее слова доносятся до меня словно издали:

– Я так смеялась, когда читала в вашей книге про жирную тупую кошку, день-деньской пялящуюся в телик! Где вы все это берете?

Сидя перед Натали за маленьким столиком, я не могу оторвать от НЕЕ глаз. Чувствую, как распрыгалось мое сердце, не могу выдавить ни слова. Хорошо, что голова перевязана – какое-никакое алиби. Я слушаю ее, смотрю на нее, пью ее. Время остановилось. Кажется, я уже хорошо ее знаю.

– Я давно мечтала увидеть вас на книжном салоне, но, кажется, вы там нечастый гость?

– Я… я…

– Откуда у вас эта страсть к раю и ко всему происходящему на том свете? – интересуется Натали, прихлебывая зеленый чай, пока я пытаюсь восстановить дыхание. – В одном интервью я прочла, что вам помогают сны. Так чтоб вы знали, ваши сны похожи на мои. Когда я читала вашу последнюю книгу, мне пришла мысль, что рай вы описываете именно таким, каким его представляю я: спираль света с участками разной окраски…

– Я… я…

Она встряхивает длинными волосами: мол, все понятно. Ко мне наконец-то возвращается дар речи. Мы долго болтаем. Тема – жизнь: моя и ее. Наши жизни тоже похожи. Все мужчины в жизни Натали разочаровали ее. В конце концов она решила жить одна.

Она признается, что у нее впечатление, будто мы с ней знакомы всю жизнь. Я говорю, что у меня тоже впечатление долгожданной встречи после далекого путешествия. Мы опускаем глаза, смущенные слишком быстрым признанием в похожем чувстве. Секунды наливаются свинцом. Я вижу все, как в замедленном кино. Сегодня 18 сентября, мой день рождения, говорю я ей. Нельзя было мечтать о лучшем подарке на 26 лет, чем эта беседа с ней. Я предлагаю немного прогуляться. Мона Лиза III подождет. Не хватало, чтобы я позволил кошке меня тиранить.

Мы блуждаем несколько часов.

Она рассказывает о своей работе. Она – гипнотерапевт.

– Семьдесят процентов моей клиентуры – люди, которые хотят бросить курить, – жалуется она.

– И как, бросают?

– Только те, кто решил бросить еще до того, как пришел ко мне.

Я улыбаюсь.

– Еще я помогаю стоматологам. Некоторые люди не выносят анестезию. Таких я гипнотизирую.

– Это вместо обезболивания?

– Именно. Раньше я программировала пациентов, чтобы при выдирании зуба не шла кровь, но одновременно не происходило образование сгустков и шло заживление. Теперь я прошу: «Три капли, не больше». Наш мозг справится с чем угодно. Вытекает три капли крови, не больше и не меньше.

– Курение, выдирание зубов, что еще?

– Под гипнозом я побуждаю людей возвращаться в прошлое. Там они находят погрешность, ошибку программирования, из-за которой раз за разом терпят неудачу и не могут выйти из замкнутого круга. Когда этого оказывается мало, я отправляю их на поиски погрешности в еще более ранние жизни. Это очень занятно.

– Вы надо мной издеваетесь!

– Знаю, это может показаться немного… странным. Я воздерживаюсь от выводов. Но даже просто наблюдая, нельзя не отметить, что мои пациенты очень подробно излагают свои прошлые истории и потом чувствуют себя заметно лучше. Что мне проверять, если все так и есть? Происходящее – само по себе убедительная терапия.

Теперь улыбается она.

– Я насмотрелась на людей, погрязших в иррациональном: на мистиков, шарлатанов, на получивших откровение свыше… Посещала всевозможные клубы, ассоциации, гильдии, секты. Я – своего рода туристка, путешественница по духовным сферам. По-моему, всему этому хаосу недостает доли деонтологии.

Она рассказывает мне о своих прежних жизнях. Она побывала танцовщицей на Бали и еще множеством всевозможных личностей, животных, растений и минералов. Она считает, что родилась еще до Большого взрыва, в другом измерении, в другой вселенной – близнеце нашей.

Мне неважно, правду она говорит или фантазирует. По-моему, чудесно было бы рассказывать все это друг другу длинными зимними вечерами у камина. Мне надо столько всего у нее узнать! Хватит ли нам одной жизни, чтобы наговориться, если посвящать разговорам только пять-шесть часов в день?

Я закрываю глаза и тянусь губами к ее губам. Пан или пропал! Либо схлопочу пощечину, либо…

Наши губы соприкасаются. Ее черные зрачки искрятся. Искорка, высеченная ее сердцем, сталкивается с моей собственной.

Натали. Натали Ким.

В 22:56 я беру ее за руку. Она сжимает мою руку. В 22:58 я отваживаюсь на более глубокий поцелуй, она отвечает. Я прижимаюсь к ней всем телом, чтобы почувствовать ее формы. Она стискивает меня изо всех сил.

– Я так долго тебя ждала, – шепчет она мне на ухо.

Я говорю себе, что если литературная карьера принесла мне только это мгновение, то оно того стоило. Все мои разочарования, отказы, неудачи в один миг перестают существовать.

В 22:59 я впервые в жизни думаю, что «это, наверное, все-таки моя планета».

188. Энциклопедия

ПЕРЕЖИТАЯ И РАССКАЗАННАЯ ИСТОРИЯ. История, которую нам преподают в школе, – это история королей, сражений и городов. Но она далеко не единственная. До 1900 г. больше двух третей людей жили не в городах, а в деревнях, лесах, горах или на морском берегу. Сражения имели значение лишь для незначительной части населения.

Но История с большой буквы «И» оставляет письменные следы, а писцы обычно трудились при дворе, увековечивая происходящее на бумаге для своих повелителей. Они рассказывали только то, чего требовал от них государь. Понятно, что из-под их пера выходило лишь то, что заботило последнего: реляции о битвах, монарших браках и проблемах престолонаследия.

История деревни игнорируется почти полностью, ведь у крестьян своих писцов не было, а сами они писать не умели, поэтому передавали свой опыт устно, в виде саг, песен, мифов, сказок и даже шуток, звучавших у вечернего костра.

Официальная история предлагает дарвиновскую версию эволюции человечества: отбор наиболее приспособленных, исчезновение слабейших. Она подразумевает, что австралийские аборигены, племена джунглей Амазонки, американские индейцы, папуасы потерпели историческое поражение ввиду своей военной слабости. А ведь очень может быть, что эти так называемые примитивные народы способны обогатить наше общее будущее тем, чего ему недостает, делясь своей мифологией, правилами социальной организации и медицинскими премудростями.

Эдмонд Уэллс,

Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том IV.

189. Ангелы

Мы, не отрывая глаз от яиц, следим за поцелуем. Из-за наших спин звучит голос Эдмонда Уэллса:

– Все-таки тянет вас на «клубничку»! Но вам повезло, вам попались «хорошие» клиенты.

190. Венера, 35 лет

Мне никак не удается забеременеть.

Ребенка хотим мы оба, поэтому Раймонд предлагает прибегнуть к искусственному оплодотворению. Мне имплантировали семь оплодотворенных яйцеклеток, чтобы выжила и стала развиваться хотя бы одна.

Мой живот раздувается, я стала бесформенной.

Без Раймонда это испытание было бы невыносимым. Оно напоминает мне о былой булимии. Беременность – самое сильное переживание в моей жизни. Мне делают УЗИ, и я отлично вижу все семь зародышей, пять девочек и двух мальчиков. Говорят, когда ты беременна девочками, то это значит, что ты любишь свою маму. У меня этой любви пять седьмых. Мальчики спокойные, девочки – непоседы. Одна даже кувыркается в амниотической жидкости – наверное, это перевоплощение Саломеи.

Все мое тело изменяется. Остается один раздутый живот, груди и округлившееся лицо. Ну и сознание до кучи.

Вопреки предсказаниям врачей, выжили все семеро. Соответственно, я превратилась в бочку, меня проще покатить, чем заставить идти. Семеро детей – лучшая шутка, на которую способна судьба. Лучший способ решить мои проблемы с двойником – наблюдать, как будут решать похожие проблемы мои дети.

Вот и долгожданный день родов. Раймонд делает кесарево сечение и извлекает семь розовых липких комочков, скоро принимающихся верещать.

Теперь я лучше понимаю мою мать. В родительском ремесле невозможно преуспеть. Остается довольствоваться попытками причинить как можно меньше зла.

Ночами Раймонд встает и кормит из соски весь выводок.

Нам хорошо вдевятером. Мои семеро помаленьку растут, я сижу дома и слежу за ними. Раймонд возвращается вечером с цветами, шоколадками, игрушками для малышей или с видеокассетами, которые мы ставим, чтобы под них заснуть.

У меня нет никаких желаний. Все, чего я хочу, – это чтобы завтра повторилось сегодня. Чтобы не было ни развития, ни сюрпризов, ни перемен. Моя мечта – чтобы жизнь уподобилась бесконечно вращающемуся диску: утром Раймонд Льюис готовил мне завтрак – хлопья, свежевыжатый апельсиновый сок, холодное молоко, бананы.

У меня редко бывало такое чувство наполненности. Чтобы гарантировать себя от неожиданностей, я полностью отказалась от актерского ремесла. Так будет лучше. Люди не увидят, как я состарюсь, у них навсегда останется память о Мисс Вселенной, которую они боготворили.

Я люблю Раймонда Льюиса, он любит меня. Мы понимаем друг друга с полуслова. По воскресеньям мы ездим на пикник в одно и то же место. В пятницу вечером родители мужа приглашают нас на ужин. Все чудесно.

С матерью я больше не вижусь, слишком у нее скачет настроение.

Со временем я все лучше понимаю, что всегда мечтала быть фермершей. Как Ава Гарднер под конец жизни: ухаживать за садом, выращивать капусту и помидоры. Выдергивать сорняки. Жить на природе. Держать собак.

Моя красота мешала мне развивать простые вкусы. Она долго была моим проклятием. Если бы можно было родиться снова, я бы предпочла уродство. Для спокойствия. При этом меня мучает страх старения и утраты красоты. Все актрисы в конце концов превращаются в мумий, всегда найдутся папарацци, которые украдут фотографию, способную перечеркнуть всю карьеру. Мне хочется, чтобы моя красота не увядала.

Раймонд дарит мне путешествие во Францию.

Мы едем на машине по окрестностям Ниццы, неподалеку от деревушки Файанс. Детей доверили его матери. Мы арендовали машину с опускающимся верхом, чтобы надышаться воздухом. На обочинах заливаются цикады, я вдыхаю запах лаванды.

Погода прекрасная. Лишь бы так и оставалось!

191. Жак, 35 лет

Натали так хороша!

Вот уже девять лет мы живем вместе, а ощущение такое, что это никак не кончающийся первый день. Она сидит за рулем нашей старой семейной колымаги. Моя рука лежит на ее руке. Погода замечательная. Мы продолжаем начатый когда-то разговор, никогда с тех пор не прерывавшийся.

– Ты говоришь, что ты неверующий. Ты считаешь, что твоей жизнью управляет только твоя свободная воля? – ни с того ни с сего спрашивает она.

– Я считаю, что свободная воля мужчин заключается в том, чтобы выбирать женщин, которые будут управлять их жизнью вместо них, – отвечаю я.

Она смеется надо мной, потом наклоняется, чтобы поцеловать.

192. Черт!.

Осторожно, Жак и Натали, сейчас неудачный момент, чтобы целоваться!

193. Венера

Что там со встречной машиной? Ее занесло! Эй, возвращайся в свой ряд!

194. Жак

Я жмурюсь. Мы целуемся.

195. Черт! Черт!

Таким манером они, чего доброго… Я спешу внушить Жаку интуитивную осторожность. Рауль так же поступает с Натали. Мы шлем им образы, призванные запретить им сейчас обниматься-целоваться, но они продолжают это занятие с удвоенным пылом.

Мы с Раулем шлем им вспышки тревоги, картины гибельных аварий, но их воображение сейчас недоступно, прием прерван.

Они даже не пристегнулись! Вся надежда на кошку. Я подаю сигнал Моне Лизе III. Та спрыгивает с заднего сиденья и от души царапает Натали.

Сработало! Натали замечает автомобиль, несущийся им в лоб, со всей силы жмет на тормоз, выворачивает руль, чтобы избежать столкновения, и цепляет крылом скалу. Машину Венеры и Раймонда заносит вправо, и она падает с высокого обрыва в море.

196. Энциклопедия

МУТАЦИЯ. Недавно открытый вид трески с чрезвычайно быстрой мутацией удивил ученых. Вид, обитающий в холодных водах, продвинулся по эволюционному пути дальше, чем спокойные обитатели теплых вод. Считается, что стресс от холода позволил раскрыться неожиданным способностям к выживанию. Три миллиона лет назад у людей тоже развились способности к сложной мутации, но не все они проявились, потому что до поры до времени попросту бесполезны. Они еще ждут своего случая. Таким образом, современный человек обладает огромными ресурсами, таящимися в глубине его генов и пока еще не используемыми, так как отсутствуют причины для их пробуждения.

Эдмонд Уэллс,

Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том IV.

197. Венера, 35 лет

Я слышала, как врач сказал, что уже ничем не сможет мне помочь. В мои жизненно важные органы врезались куски железа. Скоро я умру.

Мое лицо изрезано осколками лобового стекла. Я родилась красивой, а умру изуродованной. Когда-то я желала такой участи своей сопернице. И вот это произошло со мной. Ирония судьбы! Возможно, все несчастья, которых мы желаем другим, где-то учитываются и позже возвращаются бумерангом к нам самим.

Странно, прежде чем перестать дышать, я думаю о зле, которого раньше желала Синтии Корнуэлл, сопернице, а ведь я о ней давно позабыла.

Это конец. Я воображала, что можно жить в безопасности, но безопасности нет нигде. Даже осторожно ведя надежный автомобиль, в демократической стране, с пристегнутым ремнем безопасности, с мужем-защитником, при всем прогрессе медицины, технологий, человечества, ты нигде не избежишь опасности.

Может, нам с Раймондом не надо было ездить в отпуск? Может, надо было мирно сидеть дома, взаперти?

Раймонд.

Хотя бы это мне удалось: супружество. Я знаю, что умру. В это последнее мгновение я чувствую возвращение веры. Надо приблизиться к смерти, чтобы поверить в Бога? Кажется, так оно и есть. Когда у меня были мелкие волнения, я верила в ангелов. Когда нагрянула настоящая беда – поверила в Бога.

198. Жак, 88 лет

Мне восемьдесят восемь лет, и я знаю, что скоро умру. Почему я так задержался на этом свете? Это было необходимо, чтобы я довел до конца свою «миссию».

Тридцать семь книг. Хотел издавать по одной в год и почти добился этого.

Сейчас я дописываю последнюю, объясняющую и связывающую вместе все прежние. Теперь мои читатели поймут, почему в моих книгах всегда действовали персонажи с одинаковыми фамилиями. Все книги, в сущности, продолжали одна другую, поэтому повествование никогда не прерывалось. Я объясняю, наконец, связь между книгами про крыс, рай, мозг и про все остальное.

В ноутбуке, который я выпросил у больницы, где лежу, я написал окончательное «конец».

В идеале нужно было угаснуть, печатая это слово, умереть, как Мольер, «на сцене». Я жду смерть, но она медлит. Чтобы скрасить ожидание, я в который раз подвожу итоги. Я так и остался тревожным субъектом. Но с Натали я смог измениться. Сумел покончить с одиночеством, потому что с ней набрались нужные составляющие для осуществления магической формулы 1 + 1 = 3.

Мы с ней автономны, но при этом дополняем друг друга. Мы отказались от попыток друг друга изменить, приняли друг друга со всеми недостатками.

Благодаря ей я научился не заморачиваться. Теперь у меня получается по двадцать и даже более секунд ни о чем не думать, это прекрасный отдых. С Натали я узнал, что такое истинная пара. Она описывается словом «сообщничество». Понятие «любовь» слишком скомпрометировано, чтобы сохранять какой-либо смысл.

Сообщничество. Соучастие. Доверие.

Натали всегда была моим первым читателем и моим лучшим критиком. Страстная поклонница гипноза, она занималась регрессиями и утверждает, что мы с ней знали друг друга в прежних жизнях сначала как животные, потом как люди. А сначала даже как растения. Я был пыльцой, она пестиком. Она говорит, что мы любили друг друга в России и в Древнем Египте. Я об этом ничего не знаю, но мне нравится об этом думать.

Если не считать ее «туров», Натали раздражает меня только одним. Она всегда права – а что еще так действует на нервы, как не это!

У нас с ней трое детей: две девочки и мальчик. Я ни в чем их не ограничивал. Я никогда не покидал свой пост часового будущего. Сначала мне служила подспорьем наука. Сейчас я считаю, что ученым никогда не познать мир. Им не найти правильных решений, единственное, что им по плечу, – указывать на вред от неверных решений.

Мне поздно корчить из себя революционера. Надо было в молодости научиться возбуждаться и бушевать. С яростью рождаются. Предоставляю этот поиск другим, в основном своей старшей дочери с ее непримиримостью и мстительностью.

Думаю, профессионально я полностью состоялся. Я побывал той автономной крысой, которой так мечтал стать. Я заплатил за то, чтобы не иметь ни подчиненных, ни начальников. По-моему, это нормально. Своим детям я говорил: «Самый лучший подарок вам от меня – пример счастливого отца».

Я счастлив потому, что повстречал Натали.

Я счастлив потому, что моя жизнь бесконечно возобновлялась, была полной неожиданностей и вопросов, принуждавших меня к развитию.

Теперь, лежа в больнице, я угасаю. Знаю, благодаря новым достижениям медицины можно было бы прожить дольше, но мне больше не хочется бороться, даже с микробами. Они одержали победу в войне с моими лимфоцитами. В моих кишках они хозяйничают вовсю.

Мое старое сердце потихоньку сдает позиции. Мое время на исходе. Я понемногу раздал все, что было мне дано и отпущено. Все свое имущество я отписал родным и благотворительным организациям. Похоронить меня я попросил в моем саду. Причем не абы как, а стоя. Ногами к центру Земли, головой к звездам. Никакого гроба, никакого защитного пакета-савана – пусть мной беспрепятственно питаются черви. Еще я попросил посадить у меня на голове фруктовое дерево.

Теперь я жду не дождусь, когда займу свое место в природном цикле.

Я медленно готовлюсь к большому прыжку. Я слег еще девять месяцев назад, это ровно столько, сколько нужно для рождения. Последовательно, по чешуйке, избавляюсь от всех своих одежек и оболочек.

При поступлении в больницу я сменил городской костюм на пижаму. Так я уподобился младенцу. Вполне по-младенчески сменил вертикальное положение на лежачее.

Я остался без зубов, вернее, без искусственных челюстей, потому что настоящие зубы выпали уже не помню когда. У меня голые десны. Как у младенца.

Под конец я остался без памяти – спутницы, проявлявшей все больше непостоянства. Все, что я помню, – далекое прошлое. Это большое подспорье, чтобы уйти без всякого сожаления. Я ужасно боялся болезни Альцгеймера, при которой не помнишь ни родных, ни даже себя самого. Это был мой неизбывный страх. Слава Богу, от этой муки я избавлен.

Я остался без волос. Ну и ладно, все равно они были совсем седые. Я стал лысым. Как младенец.

У меня больше нет ни голоса, ни зрения, ни слуха. Практически онемел, ослеп, оглох. Как новорожденный.

Так я опять становлюсь малюткой. Меня кутают, как младенца, кормят кашками, моя связная речь сменилась лепетом. То, что называют «старческим маразмом», на самом деле – запуск пленки в обратную сторону. Все полученное надо отдать, как возвращают сценический костюм после завершения пьесы.

Натали – последняя моя защитная оболочка, последняя «одежка». Придется избавиться и от нее, чтобы мой уход не слишком ее опечалил. Натали больше меня не слушает, она нечувствительна к любым моим упрекам, только кивает и улыбается, как будто говорит: «Мне все равно, я же тебя люблю».

Однажды лечащий врач приводит ко мне священника. Молоденького, бледного, потливого. Тот, немного помявшись, предлагает мне исповедоваться. Кажется, так же поступили когда-то с Жаном де Лафонтеном. Его принудили отказаться на смертном одре от эротических произведений, иначе вместо достойного погребения на кладбище его бросили бы в общий ров. Жан де Лафонтен уступил. А я не уступлю.

Объясняю свою позицию. Все верующие меня раздражают. Ну и претензия – иметь представление о загробном измерении!

Я уверен, что религии вышли из моды, да и с чего бы ими интересоваться? Я поднимаю глаза к потолку и вижу паука, плетущего паутину. С чего бы мне интересоваться пауком? По какой такой причине? Ответ причиняет острую боль: «Причина – жизнь».

Такая жизнь, какой ее видят. В ней достаточно волшебства, чтобы отпала необходимость изобретать что-то еще.

– Тогда вы, может быть, хотите поговорить о страхе смерти? – спрашивает священник.

– Умирать страшно, когда знаешь, что это несвоевременно. Сейчас я знаю, что время пришло. Поэтому мне не страшно.

– Вы верите в рай?

– Увы, не верю, святой отец. Я верю, что после смерти ничего нет.

– Как же так? – удивляется он. – Вы писали про рай, а сами ни во что не верите?

– Это был просто роман, ничего более.

В тот же вечер я умер. Рядом со мной была Натали, она уснула, держа меня за руку. Мое тело свернулось в позу зародыша. А моей последней мыслью было: «Все идет хорошо».

199. Энциклопедия

КАРМА-ЛАЗАНЬЯ. Вот какая причудливая мысль меня посетила. Вдруг время «нелинейно», вдруг оно как лазанья? Вдруг слои времени не следуют один за другим, а наслаиваются? Если это так, то мы не проживаем одну инкарнацию за другой: человек пребывает в некоей инкарнации – и одновременно в другой.

Возможно, мы единовременно проживаем тысячу жизней в тысяче прошлых и будущих эпох. Тогда то, что мы принимаем за регрессии, на самом деле представляет собой осознание этих параллельных жизней.

Эдмонд Уэллс,

Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том IV.

200. Суд над моими клиентами

Игорь и Венера надолго задержались в чистилище, где размышляли над своими жизнями. Одни души спешат скорее предстать перед судом архангелов, другие предпочитают сначала перевязать свои раны. Игорь и Венера принадлежат ко второй категории.

Это техническое объяснение. Прозаически говоря, обоим нужно было пообщаться с умершими близкими: Игорю с матерью, Венере с братом. А может, чувствуя, что существует Жак, их кармический брат, они дожидались его, чтобы пойти на суд втроем?

Когда Жак скончался, Венера и Игорь встретили его так, словно все они были одной наконец-то воссоединившейся семьей. Клиенты, дожидающиеся друг друга, чтобы вместе выслушать приговор, – это так трогательно.

Вообще-то странно видеть, как молоденький Игорь, немного более зрелая Венера и старик Жак радуются встрече, как давние друзья.

Они все поняли. Я знаю, что они еще до суда сами вынесли себе приговор. В этой связи возникает вопрос, зачем нужны архангелы. Лучше бы каждому предоставлять шанс осудить себя самому.

Я, их адвокат, занимаю место, с которого когда-то выступал Эмиль Золя. Моих троих клиентов будут вызывать по одному в хронологическом порядке их смерти.

Первый – Игорь. Его оценка по прежним жизням – 470. Он, конечно, изжил ненависть к своей родительнице, но это не помогло ему увеличить счет. Он совершил много убийств, беспорядочно насиловал женщин и вдобавок покончил с собой. Итог – все те же 470.

Его дело проиграно. Плюс ко всему у него, по сообщению архангелов, был талант тенора, который он не позаботился развить.

– На реинкарнацию!

В пользу Венеры у меня больше доводов. У нее удалась супружеская жизнь. Она достойно растила семерых детей.

У нее было 320 баллов, а стало… 321. Сурово. Всего один дополнительный балл? Она не достигла даже среднего человеческого уровня – 333.

По информации архангелов, у нее был врожденный талант к рисованию. Уже несколько жизней подряд она мечтала стать художницей и давно готовилась к этой миссии. Чем же она заменила живопись? Макияжем!

Я начинаю свою защитную речь. Рассказываю, что моя клиентка сумела создать в своих фильмах новый образ динамичной женщины. Архангелы возражают, что она просто мечтала покарать свою соперницу, причиняла страдания мужчинам, играя с их чувствами, да еще обращалась к медиуму, якшавшемуся с блуждающими душами.

– Именно благодаря своему визиту к медиуму она обрела счастье с Раймондом!

Архангел Рафаил смотрит на меня с негодованием, я ничуть его не убедил.

– Что с того? Это еще хуже. Вы видели эту парочку? Кому нужно летаргическое счастье? Вместо того чтобы развиваться, ваша клиентка застряла на одном месте. Застой хуже регрессии. 321 из 600. На реинкарнацию!

Я приближаюсь к Венере. Вблизи она еще красивее, чем в шаре для наблюдения. Я наклоняюсь к ее руке.

– Я наблюдал отсюда за вашей жизнью, смотрел все ваши фильмы. Это было поистине великолепно, – говорю я почтительно.

– Спасибо. Если бы я знала, что ангелы могут смотреть кино…

Я очень огорчен ее неудачей.

– Уверен, в следующий раз все получится, – шепчу я ей на ухо.

Эту фразу повторяют миллионы ангелов-адвокатов несчетным душам-неудачницам, но сейчас я не нахожу лучшего утешения.

– Жак Немрод.

Его дело рассматривается без интереса. Он жил в тревоге, был неуклюжим, малодушным, нерешительным одиночкой. Ошибался практически всюду, где только мог, и без помощи Натали Ким совсем опустился бы.

Я выдвигаю аргументы в его оправдание.

– Жак умел использовать свои сны, приметы, кошку, чтобы транслировать послания.

Архангелы морщатся.

– Что-нибудь еще?

– Он использовал свой единственный талант – писательство.

– Все его книги ужасны, – говорит архангел Гавриил. – Его бредни насчет рая, вы уж не обессудьте, дорогой Мишель, злили нас так же сильно, как ваши.

– Даже если хотя бы одна его книга получилась сносной, он исполнил свое предназначение в этой жизни.

Троица архангелов требует объявить перерыв в слушаниях, чтобы спокойно обсудить дело между собой. Обсуждение происходит живо. Перерыв затягивается. Я пользуюсь этим, чтобы приблизиться к Жаку:

– Мишель Пинсон, ваш ангел-хранитель, к вашим услугам.

– Приятно познакомиться, я Жак Немрод. Надо же, я описывал всю эту невидаль в своих книгах, потому что был уверен, что ее не существует. Вот этих…

– Архангелов. Вы такими их представляли?

– Не совсем. Никогда бы не подумал, что рай такой безвкусный. В своем романе я описал гораздо более авангардное место, в духе «Космической одиссеи 2001 года».

– Что есть, то есть… Но заметьте, никто не жалуется. Кстати, вы мне не поверите, если я скажу, что…

Я не договариваю. Архангелы возвращаются.

– У Жака было 350 баллов, а теперь 541.

– 541? Почему не 542 или 550?

– Таков приговор архангелов.

Я чувствую закипающую злость. В своей плотской жизни я никогда не умел толком разозлиться. Сейчас или никогда! К тому же злиться за других гораздо легче, чем за себя. Я собираюсь с духом и бросаюсь в бой, попросив поддержки у духа Эмиля Золя.

– А я утверждаю, что это несправедливый, возмутительный, антисоциальный приговор! Я называю это подделкой правосудия, разворачивающейся в самом святом месте…

Пытаюсь вспомнить все словесные трюки Эмиля Золя. Раз у него получилось, значит, это верный путь. Чем хороши архангелы, так это своей гуманностью. Чувствую, я застал их врасплох. Видя, что у меня есть шанс, я усиливаю натиск. Они не знают, как меня утихомирить.

Мне приходит на память фраза адвоката Мюррея Бенетта, временного компаньона моей Венеры: «Виновных клиентов гораздо интереснее защищать, чем невиновных».

Пан или пропал! Если я проиграю этот процесс, то сколько еще клиентов мне придется на себя взвалить, прежде чем пройти в Изумрудные ворота?

То, что Жак сумел подпрыгнуть на целых 200 баллов, означает, что он клиент, которого можно отстоять. Рауль будет рвать и метать, если я спасу клиента, к которому чаще применял пряник, чем кнут. Не отступать, крепче держать молоток, глубже загнать гвоздь!

– Не спорю, мой клиент проявлял неуклюжесть, но у него были свои приемы. Один из них – раз за разом ошибаться, чтобы вывести правильную формулу. Это похоже на собрание «мастермайнд-группы», где все ошибаются, что и позволяет выйти на верный путь.

– Он так ничего и не нашел. Да, он искал, но вспомните, на латыни «искать» – circare, что значит «ходить вокруг да около».

– Он нащупал собственную, оригинальную манеру, которая, как предсказал один из его конкурентов, знаменитый Огюст Мериньяк, еще произведет фурор. Пусть не скоро, но так будет.

Можно было бы выступить и лучше… Мои потуги соперничать с Эмилем Золя в конце концов разозлили всех трех судей. Мои усилия завершаются словами:

– Я обвиняю этот суд в недобросовестном исполнении его обязанностей. Я обвиняю архангелов Гавриила, Рафаила и Михаила в…

– Довольно! – прерывает меня один из архангелов. – Если хотите спасти своего клиента, апеллируйте фактами.

И тут меня осеняет: шары судьбы! Я предлагаю объективно оценить влияние Жака на шары. Оно составляет 0,000016 %.

– Маловато… – цедит архангел Гавриил.

Я наношу решающий удар:

– Да, но от одной капли переполняется океан, каждая возвышающаяся душа возвышает все человечество!

Вот теперь трое судей колеблются.

После упорного сопротивления они соглашаются поставить 600 баллов. Таким образом, Жак Немрод освобождается от оков людской плоти. Соломинка переломила спину верблюда.

Мне все-таки удалось изъять одну душу из круговорота реинкарнации!

– Скажите, – обращается ко мне мой писака, беря меня за локоть, – что мне теперь делать?

Даже не догадался меня поблагодарить! Какие же эгоисты эти клиенты!

Я знаю, что происходит после смерти. Все просто: по одну сторону рай для тех, кто вел себя хорошо, для хороших, по другую – ад для плохих. Рай белый, ад черный. В аду люди мучаются, в раю они счастливы.

Источник: ответ случайного прохожего репортеру.

201. Прощайте, друзья

Я направляюсь к Изумрудным воротам, ликующий, как некогда Эмиль Золя. Наконец-то я узнаю, что там, наверху!

По пути меня останавливает Эдмонд Уэллс, он хлопает меня по плечу:

– Горжусь тобой! Никогда не сомневался, что у тебя получится.

– Даже не знаю, как вас благодарить.

– Благодари только себя. Ты этого не знал, но сам выбрал меня себе в наставники. Так все дети выбирают себе родителей.

– Что будете делать теперь вы, Эдмонд Уэллс?

По его словам, в данный момент ангелов больше всего занимает отладка нового, шестого рычага – «усиленного минерала».

– Все началось с минерала, им же, возможно, все продолжится. Альянс «человек-минерал», воплощенный в информатике, – это новая сфера сознания, – объясняет мне Уэллс.

– Минерал? Вы говорите о кремнии, содержащемся в компьютерных микросхемах?

– О кремнии и о кристаллах. Кристаллы кварца, задающие ритм потокам электронов, так же соотносятся с камнем, как человек разумный с человеком без разума. Сочетание кристаллов и человека разумного – это живой компьютер. Вот он, эволюционный путь.

– Но компьютеры – неодушевленные предметы! Выключишь его из розетки – и он превратится в холодный валун.

– Ты заблуждаешься, Мишель. Благодаря Интернету существуют программы, распространяющиеся, как вирусы, по сетям и способные притаиться в любой стиральной машине, в любом банкомате. Дальше они размножаются, как звери, мутируют, эволюционируют без участия человека. Единственный способ положить этому конец – разом выключить все на свете машины, что уже неосуществимо. После «биосферы» и «идеосферы» наступает «компьютеросфера».

Не знал, что в раю тоже кипят страсти из-за информатики!

– Пока что мы не можем всерьез повлиять отсюда на компьютеры. Все, что нам доступно, – «необъяснимые поломки». Компьютеры тем временем усовершенствуются. Подобно доктору Франкенштейну с его чудовищем, человек мастерит из компьютера замену себе. Он вверяет лучшее, что в нем есть, микросхемам – крохотным фрагментам кварца, кремня и меди, поэтому эти машины рано или поздно обретут сознание. Вспомни, об этом толковал даже твой Жак Немрод: придумал же он «Пия 3,14», «компьютерного папу»!

Тут есть над чем поломать голову. Кажется, я начинаю прозревать.

– Обычный человек с четырьмя баллами сможет стать мудрецом с пятью, а всё минералы! Отсюда 4 + 1 = 5.

– То-то и оно. После минерала – растение, дальше животное, а там и до человека недалеко. Так мы придем к человеку, вступившему в альянс с минералом. Потом может возникнуть союз с растениями, с животными. Почему бы не представить себе триптих «минерал-растение-человек» или даже четверной союз «минерал-растение-животное-человек»! Все только начинается. Разумный минерал в компьютерах – это следующий рычаг, но скоро в этих новых формах жизни, в «сплавах», забрезжит сознание. Надо будет написать об этом в моей «Энциклопедии Относительного и Абсолютного Знания». Тебе же знаком мой главный труд?

Я утвердительно киваю, радуясь, что он не корит меня за конфликт с писцом Пападопулосом. Вероятно, он нашел ему замену.

– Мы готовим новые проекты по использованию в качестве медиумов при людях не только кошек, но и других животных. Пока что выбираем между дельфинами и пауками. Лично я – сторонник пауков, это оригинальнее, но, думаю, в конце концов мы остановимся на дельфинах. У них очень хороший общественный имидж, а еще они издают ультразвуковые сигналы.

Я напряженно смотрю на него:

– Можете теперь мне ответить, кто такой Седьмой номер? Бог? Вы – «Седьмой»?

Эдмонд Уэллс дружелюбно улыбается:

– У меня седьмой уровень высоты сознания, но я принял решение и дальше работать инструктором одним измерением ниже. Если помнишь, на суде тебе предложили выбрать между возвращением на Землю, где ты был бы Великим Посвященным, напрямую помогающим людям и живущим среди них, и превращением в ангела, который спасает людей, действуя из высшего измерения. То же самое произошло со мной. Мне, «Седьмому», предложили вернуться к ангелам, чтобы быть у них Великим Посвященным Ангелом, то есть архангелом.

– Все архангелы такие?

– Да. Мы – «Седьмые», добровольно задержавшиеся этажом ниже, чтобы помогать восхождению других ангелов. Я, Эдмонд Уэллс, – архангел с таким же статусом, как у Рафаила, Гавриила и Михаила. У меня был выбор: стать архангелом или подняться выше и управлять вами сверху. Я выбрал первый вариант. Каков твой выбор?

Я убежденно отвечаю:

– Я хочу знать, как все устроено там, наверху!

Мы пересекаем рай и приближаемся к Изумрудным воротам. По пути мы встречаем Рауля Разорбака, Фредди Мейера и Мэрилин Монро, которые приветственно машут мне.

Рауль разрывается между восхищением и ревностью.

– Так мне и надо! Выходит, наших клиентов можно спасать и без грубостей. Ты выиграл пари, Мишель.

– Как поживает твоя Натали Ким? Тоже, наверное, неплохо?

Он переворачивает ладонь, на нее ложится шар подруги моего бывшего клиента.

– Ей начислили 590 баллов. Я возлагаю на нее большие надежды. Сейчас она носит траур по твоему Жаку. Она его по-настоящему любила, ты в курсе?

– Искренне желаю тебе успеха, чтобы нас с тобой ждали новые приключения.

– Теперь, зная, что победа возможна, я не оплошаю! – обещает Рауль.

Указывая на Изумрудные ворота, он шепчет мне мысленно: «Если сможешь, дай мне знать, что там и как».

Фредди Мейер стискивает меня в объятиях. Он снова занялся клиентами.

– Скоро увидимся, Мишель. Еще погуляем вместе по Красной планете!

Мэрилин шлет мне воздушный поцелуй. Чувствую, прощание лучше не затягивать.

– Встретите Зоза, передайте ему от меня привет, – говорю я.

И, сопровождаемый Эдмондом Уэллсом, отважно вхожу в Изумрудные ворота.

Что же ждет меня теперь?

202. Энциклопедия

РЕАЛЬНОСТЬ. «Реальность – это то, что продолжает существовать, даже когда мы перестаем в это верить», – сформулировал писатель Филип К. Дик. Где-то должна существовать объективная реальность, неподвластная знанию и вере людей. Эту-то реальность я и хочу понять, к ней и хочу приблизиться.

Эдмонд Уэллс,

Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том IV.

203. Последние откровения

Эдмонд Уэллс кладет руку мне на плечо:

– Почему ты отвергаешь любые сюрпризы? Почему хочешь все разузнать заранее? Тебе не нравится неизвестность, когда за углом скрывается неведомое? Не нравится, когда неведомое обрушивается неожиданно? У меня для тебя новость: скоро ты станешь другим… Ты станешь лучше. Но пока что это все, что тебе следует знать.

Я пытаюсь схитрить:

– Ладно, тогда последний вопрос. Не хотите – не отвечайте. Вы верите в Бога?

Он в ответ смеется.

– Верю, как верят в цифры. Существует ли цифра «1»? Возможно ли повстречать воплощение цифры «1», цифры «2», цифры «3»?

– Нет, нельзя, это абстрактные понятия.

– Так вот, даже если цифры «1», «2», «3» – это всего лишь, как ты говоришь, абстрактные понятия, с их помощью решается множество задач. Неважно, веришь ты в них или нет, главное, что они помогают…

– Это не ответ.

– Для меня – ответ.

После этих слов он подталкивает меня вперед.

– Куда вы меня ведете?

– Зная, что главная черта твоего характера – любопытство, я сейчас подскажу начало ответа на величайший вопрос, который ты себе задаешь.

Он приводит меня в круглое помещение, посредине которого светится большой шар, в него вставлены шары поменьше.

– Это сфера судьбы ангелов, – объясняет он.

Эдмонд Уэллс переворачивает ладонь, и на нее опускается шарик, вылетевший из большой сферы.

– Полюбуйся, это твоя душа. Смотри, кто ты такой на самом деле.

Я подхожу. Впервые я отчетливо вижу собственную душу – прозрачный шарик с блестящим ядром внутри. Наставник велит мне прочесть мою душу, узнать ее историю с незапамятных времен.

До реинкарнации в Мишеля Пинсона, скромного пионера танатонавтики, я с 1850 по 1890 год был врачом в Санкт-Петербурге. Я очень старался улучшить гигиену хирургических операций. Я был одним из первых врачей, предложивших мыть руки дезинфицирующим мылом и носить маски, чтобы защитить детей от брызг слюны. В те времена это было в новинку. Я преподавал гигиену в университетах, а потом умер от туберкулеза.

До того как стать врачом, я был венской балериной, красавицей-танцовщицей, кокетливой соблазнительницей, страстной исследовательницей отношений между полами. Я охотно манипулировала своими воздыхателями и обвела вокруг пальца многих мужчин. Девушки из балетной труппы делились со мной своими секретами. Мне хотелось овладеть рычагами любви, проникнуть в загадки бессознательного. Я считала себя повелительницей сердец, но в конце концов покончила с собой от любви к безразличному ко мне красавцу.

В XII веке я был японским самураем. Я так преуспел в боевых искусствах, что мои движения достигли полного совершенства. Я не рассуждал, а слепо повиновался своему сёгуну. Я погиб на войне, в бою один на один.

В VIII веке я был друидом, стремившимся проникнуть в секреты растений. Я учил своих многочисленных последователей врачеванию недужных травами и цветами. При мне произошло вторжение варваров с Востока. Я был так шокирован человеческой жестокостью, что предпочел наложить на себя руки, чтобы больше не жить среди людей.

В Древнем Египте я был одалиской в гареме фараона. Испорченная, праздная, безмятежная, я гуляла по дворцовым садам и старалась перенять у своего любимого евнуха его познания в астрономии. Перед тем как умереть от старости, я передала то, что узнала, своей близкой подруге.

Столько жизней, столько желания расширить человеческие познания, столько неудач!

Эдмонд Уэллс меня подбадривает:

– Перемещаясь во времени и в пространстве, ты не переставал искать пути распространения знаний. Теперь, прожив столько жизней, пережив многое, после всех страданий и надежд ты их нашел.

Он сообщает мне, что в Галактике Млечного Пути насчитывается двенадцать обитаемых планет. Но их обитатели – не обязательно создания из плоти, подобные гуманоидам.

– Земля, планета в Солнечной системе, – популярный среди душ курорт. Там они испытывают сильные ощущения от соприкосновения с живой материей.

– С материей?

– Конечно. Ты видел Красную, но на планетах души переселяются в людскую оболочку, и только. Опыт материи далеко не так распространен! Поэтому тебе пришлось унестись за столько световых лет, чтобы отыскать жизнь. Души, даже самые высокоразвитые, очень радуются, когда впервые обретают счастье пожить плотской жизнью и ощутить материальный мир. Удовольствие от пяти чувств – одно из самых сильных ощущений во вселенной. Ах, почувствовать поцелуй! У меня самого острые ностальгические воспоминания – это морской воздух, аромат роз. Ну, что же…

Он выглядит грустным.

– Но все земное человечество отстало, пора ему наверстывать упущенное. Поэтому души с одиннадцати других планет, имеющие баллы пятьсот и выше, отправляются туда, чтобы поправить дела землян с их средним баллом 333. Одна из таких – Натали Ким, высококлассная душа, прибывшая издалека.

Эдмонд Уэллс удерживает мою душу на кончике своего указательного пальца и играет с ней, как жонглер с мячиком. А потом делает нечто ужасное: погружает этот светящийся шарик мне в грудь!

204. Энциклопедия

КОТ ШРЁДИНГЕРА. Некоторые события происходят только потому, что за ними наблюдают. Если бы не наблюдатели, их бы не было. В этом смысл мысленного эксперимента «кот Шрёдингера».

Кота запирают в непрозрачную герметическую коробку. Прибор бессистемно вырабатывает электрический разряд, способный его убить. Включим прибор на секунду и сразу выключим. Был ли смертельный разряд? Жив ли кот?

Для классического физика единственный способ это узнать – открыть коробку и проверить. Квантовый физик скажет, что кот на 50 % мертв и на 50 % жив. Пока коробка не открыта, он будет считать, что внутри находится половина живого кота.

Но даже не углубляясь в спор о квантовой физике, можно утверждать, что есть кое-кто, точно знающий, жив кот или мертв, даже если не открывать коробку: это сам кот.

Эдмонд Уэллс,

Энциклопедия Относительног и Абсолютного Знания, том IV.

205. Ввысь!

Душа мерцает во мне, как солнышко. Неужели меня вернули мне самому? Неужели я больше не марионетка на ниточке? Сначала этот возврат полной свободы воли воспринимается с ужасом. Я понимаю, что не готовился к этой свободе, хотя всегда ее требовал: меня вполне устраивала мысль, что где-то наверху есть превосходящие меня умом загадочные существа, защищающие меня и управляющие моими поступками. Эдмонд Уэллс совершил страшное – принудил меня к полной самостоятельности. Если бы я знал, что это и есть награда для «Шестых», то умерил бы свой пыл. Как же страшна эта свобода! Как трудно принять превращение в единственного хозяина себя самого!

Но на длительные раздумья времени нет, наставник увлекает меня дальше по коридору.

Коридор завершается, как бутылка Клейна – перекрутившись и окончившись там же, где начинался. Я обнаруживаю, что попал в центр… озера Зачатий.

– Ничего не понимаю… – бурчу я.

– Вспомни собственную загадку из «Танатонавтов»: как нарисовать круг, не отрывая карандаш от бумаги? Казалось бы, простенькая детская задачка. Ты сам предложил разгадку: сложить уголок листа, чтобы обратная сторона служила переходом между точкой и кругом. После этого останется всего лишь начертить спираль. Так, решив простую задачку, ты разгадал величайшую загадку из всех существующих. Чтобы развиваться дальше, надо сменить плоскость.

Все проясняется. Спиральная шестерка. Спираль-спириты, спириты-одухотворенность. Двигаться от периферии к центру по спирали. Я подошел к своему центру, а теперь двигаюсь к центру ангельской страны.

– За мной! – зовет Эдмонд Уэллс.

Мы оказываемся под водой озера Зачатий. Над нами над толщей воды скользят ангелы-наставники, проводники новых возмужавших ангелов, готовых принять свои души. Я узнаю даже Жака Немрода. Значит, он избрал ангельскую участь…

– Они нас не видят? – спрашиваю я.

– Нет. Чтобы видеть, надо уметь постигать. Кому вздумается заглядывать в глубины озера Зачатий?

До меня доходит, сколько времени потрачено зря.

– То есть мне следовало направиться прямо сюда?

– Само собой. В первый же день вы с Раулем могли все познать, исследуя «середину и подоплеку», вместо того, чтобы стремиться «вдаль и ввысь».

Вода, в которой мы плывем, почти не превосходит вязкостью воздух. Эдмонд Уэллс направляет меня на середину озера. В глубине, под нами, сияет розовая звездочка.

– Если сосредоточиться, можно дотянуться до сердцевины. Дотронувшись до нее, ты проходишь насквозь и попадаешь в верхнее измерение. При каждом переходе из периферии в центр происходит смена измерения, а значит, изменение восприятия времени и пространства. Ты исследовал в этой Вселенной все, что поддается исследованию. Теперь ступай за мной, я покажу тебе еще одну.

– Нас ждет мир богов?

Он притворяется, что не слышал моего вопроса.

Мы движемся на розовое сияние. К своему огромному изумлению, я обнаруживаю внутри…

Наука очень хорошо объясняет, почему в момент смерти людей посещают видения. В этом нет ничего загадочного. Простой выброс эндорфинов, укорачивающий агонию с ее болью. Выброс воздействует на гипоталамус, вызывая серию психоделических образов. Это немного похоже на действие анестезии перед хирургической операцией.

Источник: ответ случайного прохожего репортеру.

206. Перспектива

Мимо скользит падающая звезда.

Старушка на балконе провожает ее глазами и загадывает желание.

К ней подходит внучка, держащая в руках большую клетку.

– Что это у тебя, Милена?

– Хотела тебе показать новую игрушку, мне ее подарили на Рождество, бабушка.

Старушка наклоняется и заглядывает в клетку. Там три испуганных хомячка, старающихся спрятаться. Они месят лапками, рвут резцами газетную бумагу, делая норки, куда можно было бы забиться.

– Их пощадили специально для меня, иначе их замучили бы в научной лаборатории.

К пленникам приближается огромный глаз.

– Как ты их назвала?

– Это два самца и самочка: Амадей, Дени и Ноэми. Миленькие, правда?

Огромный глаз отодвигается.

– Знаешь, держать хомячков – большая ответственность. Надо ими заниматься, кормить, не давать драться, убирать помет, а то они зачахнут.

– А что они едят?

– Семечки подсолнечника.

Девочка ставит клетку на пол и идет за банкой серых семечек. Она высыпает их в кормушку, наполняет водой поилку. Вскоре один хомячок, осмелев, залезает в колесо и принимается вертеться.

– Почему Амадей такой беспокойный? – удивляется Милена.

– Они не знают, чем еще заняться, – отвечает со вздохом старушка.

Девочка корчит гримасу.

– Как ты думаешь, бабушка, можно выпускать их из клетки в квартиру, чтобы они могли немного размять лапки?

Старушка гладит внучку по голове.

– Нельзя, они заблудятся и потеряются. Хомячки всю жизнь жили в клетке, они не будут знать, куда бежать.

– Что же тогда сделать, чтобы они были счастливы?

– Хороший вопрос…

Натали Ким оторвала взгляд от внучки и подняла глаза к небесам. Глядя туда, она всегда успокаивалась.

«Жак, наверное, там», – говорила она себе.

Она увидела по соседству с Луной стремительно несущуюся белую точку. Это была уже не падающая звезда, поэтому загадывать желание Натали не стала. Не звезда и не спутник. Она знала, что это такое: огромный транспортный самолет. Наверняка «Боинг-747».

Внучка прижалась к бабушке:

– Как ты думаешь, бабушка, мои хомячки когда-нибудь умрут?

– Перестань, не надо об этом думать, Милена.

– Но ведь придется что-то с этим делать, правда? Не выбрасывать же их… на помойку! Я думаю, что есть специальный рай для хомячков…

Натали Ким убрала с глаз внучки длинную светлую прядь. Потом ласково приподняла ее голову за подбородок и указала рукой на бескрайний небесный свод:

– Тсс! Смотри на звезды и радуйся, что живешь.

207. Энциклопедия

ВЕРА. «Неважно, веришь ты или нет. Интерес в том, чтобы задавать себе все больше вопросов».

Эдмонд Уэллс,

Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том IV.

208. Другая перспектива

Трое хомячков прекратили суету и, преодолев свой природный страх, уставились через решетку на содрогающуюся, ревущую махину вверху.

Благодарности

Профессору Жерару Амзаллагу, Франсуазе Шафанель-Ферран, Ришару Дюкуссе, Патрису Лануа, Жерому Маршану, Натали Монжен, Моник Парен, Максу Приэ, Фрэнку Самсону, Рен Сильбер, Жану-Мишелю Трюону, Патрису Ван Эрселю, моему отцу Франсуа Верберу, научившему меня играть в шахматы, и моему ангелу-хранителю (если он есть).

Музыка, которую я слушал, когда работал над книгой: «Музыка к книге путешествий» Лоика Этьена, «Заклинания» Майка Олдфилда, «Белые ветры» Андреаса Волленвейдера, Pink Floyd – Shine On You Crazy Diamond, «Ночь на Лысой горе» Мусоргского, Marilion – Real To Reel – группы «Мариллион», Art of Noise – Moment of Love, музыка к фильмам «Храброе сердце», «Водный мир», «Чайка по имени Джонатан Ливингстон».

Сайты в Интернете: www.albin-nichel.fr

www.bernardwerber.com

Примечания

1

Pinson (фр.) – зяблик. (Здесь и далее прим. переводчика.)

2

Обойдемся без вашего образования… (англ.).

3

Migraine (фр.): mi – половинка, graine – зерно.

Content

Бернар Вербер
Империя ангелов

I. За кулисами рая

1. Я умираю

2. Большой скачок

3. Апелляция

4. Ангел

5. Энциклопедия

6. Эдмонд Уэллс

7. Страна ангелов

8. Энциклопедия

9. Три зачатия: 9 месяцев до рождения

10. Энциклопедия

11. Неожиданная встреча

12. Выбор душ. До рождения менее двух месяцев

13. Энциклопедия

14. Зародыш Жак. Менее 2 месяцев до рождения

15. Зародыш Венера. Менее 2 месяцев до рождения

16. Зародыш Игорь. Менее 2 месяцев до рождения

17. Энциклопедия

18. Идеи Рауля

19. Зародыш Жак. Месяц до рождения

20. Зародыш Венера. Месяц до рождения

21. Зародыш Игорь. Месяц до родов

22. Загадка Семерки

23. Энциклопедия

24. Снова на Земле

25. Рождение Жака

26. Рождение Венеры

27. Рождение Игоря

28. Энциклопедия

29. Клиентский сервис

30. Жак, 1 год

31. Венера, 1 год

32. Игорь, 1 год

33. Энциклопедия

34. Верхний мир

35. Жак, 2 года

36. Венера, 2 года

37. Игорь, 2 года

38. Изумрудные ворота

39. Энциклопедия

40. Игорь, 5 лет

41. Венера, 5 лет

42. Жак, 5 лет

43. Четыре шара судьбы

44. Энциклопедия

45. Добрые и злые

46. Энциклопедия

47. Игорь, 7 лет

48. Венера, 7 лет

49. Жак, 7 лет

50. Желания

51. Энциклопедия

52. Жак, 7 лет

53. Венера, 7 лет

54. Игорь, 7 лет

55. Энциклопедия

56. Пападопулос

57. Венера, 7 лет

58. Жак, 7 лет

59. Игорь, 7 лет

60. Энциклопедия

61. Великий Инка

62. Венера, 8 лет

63. Жак, 8 лет

64. Игорь, 8 лет

65. Про Натали Ким

66. Энциклопедия

67. Старый друг

68. Энциклопедия

69. Жак, 14 лет

70. Игорь, 14 лет

71. Венера, 14 лет

72. Старые богомольцы

73. Энциклопедия

74. Жак, 16 лет

75. Венера, 16 лет

76. Игорь, 16 лет

77. Сибелиус

78. Энциклопедия

79. Фредди с нами

II. Яйца и звезды

80. Венера, 17 лет

81. Игорь, 17 лет

82. Жак, 17 лет

83. Энциклопедия

84. Мои яйца

85. Венера, 17 с половиной лет

86. Жак, 17 с половиной лет

87. Игорь, 17 с половиной лет

88. Венера

89. Энциклопедия

90. Жак

91. Игорь

92. Венера

93. Игорь

94. Техника контроля скорости

95. Энциклопедия

96. Жак

97. Венера

98. Игорь

99. Космический полет. Направление

100. Жак

101. Венера

102. Игорь

103. Венера

104. Космический полет. Ромб

105. Энциклопедия

106. Игорь

107. Жак

108. Венера

109. Космический полет. Тревоги

110. Игорь

111. Венера

112. Космический полет. Первая прогулка

113. Жак

114. Игорь

115. Венера

116. Энциклопедия

117. Инвентаризация

118. Игорь

119. Жак

120. Венера

121. Игорь

122. Жак

123. Венера

124. Энциклопедия

125. Жак

126. Игорь

127. Венера

128. Жак

129. Энциклопедия

130. Космический полет: возвращение

131. Игорь, 18 лет

132. Венера, 18 лет

133. Жак, 18 лет

134. Энциклопедия

135. Жак, 21 год

136. Игорь, 21 год

137. Венера, 21 год

138. Энциклопедия

139. Игорь, 21 год и 2 месяца

140. Мольбы

141. Жак, 22 года

142. Энциклопедия

143. Игорь, 22 года

144. Венера, 22 года

145. Ничего

146. Жак, 22 с половиной года

147. Энциклопедия

148. Венера, 22 с половиной года

149. Игорь, 22 с половиной года

150. Можно ли спасти человечество?

III. Что там, наверху?

151. Игорь, 22 с половиной года

152. Энциклопедия

153. Жак, 22 с половиной года

154. Венера, 22 с половиной года

155. Энциклопедия

156. К соседней галактике!

157. Игорь, 23 года

158. Энциклопедия

159. Венера, 23 года

160. Жак, 23 года

161. Наконец!

162. Энциклопедия

163. Жак, 25 лет

165. Игорь, 25 лет

165. Венера, 25 лет

166. Энциклопедия

167. Возвращение

168. Игорь, 25 лет

169. Жак, 25 лет

170. Энциклопедия

171. Возвращение в рай

172. Венера, 25 лет

173. Игорь-призрак

174. Энциклопедия

175. Жак, 26 лет

176. Венера, 26 лет

177. Энциклопедия

178. Небольшая заминка

179. Венера, 26 лет

180. Армагеддон-2

181. Энциклопедия

182. Армагеддон-2 (продолжение)

183. Жак, 26 лет

184. Кавалерия

185. Энциклопедия

186. Мгновение

187. Жак, 26 лет

188. Энциклопедия

189. Ангелы

190. Венера, 35 лет

191. Жак, 35 лет

192. Черт!.

193. Венера

194. Жак

195. Черт! Черт!

196. Энциклопедия

197. Венера, 35 лет

198. Жак, 88 лет

199. Энциклопедия

200. Суд над моими клиентами

201. Прощайте, друзья

202. Энциклопедия

203. Последние откровения

204. Энциклопедия

205. Ввысь!

206. Перспектива

207. Энциклопедия

208. Другая перспектива

Благодарности

Примечания