Марат Гизатулин

Булат Окуджава. Вся жизнь — в одной строке

© Марат Гизатулин, 2019

© ООО «Издательство „АСТ“»

В книге использованы иллюстрации из коллекции автора

В оформлении обложки использована фотография Владимира Савостьянова /Фотохроника ТАСС/

* * *

Памяти моего отца посвящаю эту книгу

Об этой книге и её авторе

С автором этой книги у меня с первого дня знакомства сложились самые дружеские отношения.

Да и как мне было не подружиться с ним, когда я прочитал не помню уже какой по счёту выпуск альманаха «Голос надежды», восхитился профессионализмом его составителей, сам отдал в этот альманах статью о Булате Окуджаве (её напечатали) и прочитал в нём, что его издателем является не известный мне дотоль Марат Рустамович Гизатулин.

Уже познакомившись с ним, я узнал, что он владелец издательства «Булат», что на его деньги выпущены книги об этом поэте, как правило, насыщенные конкретным материалом, и что он вместе с Львом Шиловым основал народный музей Окуджавы и был его первым директором.

Причём и это делал бескорыстно, не получая за работу денег, а наоборот, тратя свои.

Увы, он не был миллионером, и деньги кончились после выхода девятого выпуска альманаха. На десятый выпуск уже собирали с миру по нитке, и он стал последним. Но все десять выпусков вошли в золотой фонд окуджавоведения, став бесценным материалом для исследователей жизни и творчества поэта.

И книги, которые он издал (в том числе и свои), как правило, оказывались очень неплохими, теперь они уже недоступны читателям. И я на месте нынешних издателей обратил бы на них внимание, переиздав и эти малотиражные книги, и все выпуски бесценного альманаха. Думаю, что в накладе они не остались бы.

Марат подарил мне собственные книги, не только исследовательские — об Окуджаве («Его университеты», «Булат Окуджава: „…из самого начала“»), но и художественные: «Жизнь — впереди», «Ничего страшнее тыквы», «Однажды бывший советский пролетарий», «Неблагодарный труд писателя». Последняя его книга «Всё, что исхожено» вышла в издательстве «Ридеро», в ней собраны весёлые, как бы наивные, а на самом деле невероятно психологичные рассказики Гизатулина, чью манеру уже не спутаешь с чьей-нибудь другой.

Вот и в книге, которую вы открыли, Марат выступает во всех своих ипостасях: скрупулёзный и добросовестный исследователь, незаурядный журналист, умеющий в интервью разговорить человека, нащупать и показать индивидуальность собеседника. Даже не просто незаурядный, но журналист высшего класса, так использующий нередактированные записи своего диктофона, что они становятся страницами естественной неприкрашенной жизни. Впрочем, последнее — это ещё и свойство художественного дара, которым щедро наделён писатель Гизатулин.

Не говорю уже о том, что о многом из жизни его героя вы узнаете впервые. Так было и в прежних его книгах об Окуджаве, где нередко собраны факты, обнаруженные именно Гизатулиным, до него неизвестные.

Мне кажется, что в этом смысл эпиграфа, в который вынесено стихотворение Булата 1961 года. «Публикуется впервые» — это и предупреждение о том, что уготовано читателю в новой книге, и указание на суть знакомого художнического метода автора, которому уже приходилось опираться на не опубликованные прежде материалы, открывать их читающей публике.

Да уж, что говорить, тексты Булата Окуджавы, которые публикуются впервые, в этой книге представлены исключительно щедро. Но мне думается, что не всегда оправдана их публикация.

Вспоминаю, как пел Булат в своём кругу, как просили его иногда: «Спой такую-то…» — и как он нередко отвечал: «Ну что ты, это очень слабая песня!»

Поэтому, читая здесь иной газетный текст, написанный газетчиком Булатом, или иное его стихотворение, напечатанное много лет назад в калужской газете, думаю: «А согласился бы Булат на такое перепечатывание? Разрешил бы перепечатать?»

Правда, словно предчувствуя возможные вопросы, автор, посылая мне свою рукопись, предупредил: «Книга состоит из двух частей — повестушки „По Смоленской дороге“ и очерка про Тарусу. Они объединены под одной обложкой не только географическими обстоятельствами, но и схожим списком действующих лиц. И может показаться, что это одно, но нет, это разные произведения».

Надеюсь, что читатели это поймут, хотя и «повестушка» здесь тоже документальная и, стало быть, как и очерк, основана на документе.

Вижу, что Марат Гизатулин поставил перед собой сложную и неблагодарную задачу, особенно публикуя очерки, написанные Булатом по редакционному заданию, или так называемые «датские» стихи (то есть к определённой дате). Такие вещи даже в полных собраниях сочинений писателя печатаются в служебных, а не в основных разделах (справедливости ради замечу, что и Гизатулин поместил их в приложениях, но это не совсем то, что приложения в томе собрания сочинений!).

С другой стороны, приведу цитату из письма друга Гизатулина, литературного критика Леонида Соколова, прочитавшего эту книгу в рукописи:

«…„плохие“, „датские“, заказные стихи, а также прочая белиберда про коровники и кукурузу в твоей книге намного важнее, чем „хорошие“ стихи и описание чего-то грандиозного и великого. Потому что 50-е годы — это уже Куликовская битва и Ледовое побоище, которые никак не понять, пока не попробуешь — и для этого понимания, чем хуже, тем лучше. Вот это вытравливание „незначительного“ всяких пустяков и портит любые книги „о времени и о себе“ — разумеется, как в книгах именно такого сверхпристального вглядывания в эпоху, когда день за днём проходило вызревание незаурядного автора. Ты как раз и копаешься в „плохих“ песнях, которые и сам Окуджава рад бы забыть, потому что ты в состоянии убедительно объяснить, что стоит за этими неудачами. Ведь что-то об авторе и времени в этом тексте наверняка сказалось! Ведь ты же не упиваешься тем, что, мол, посмотрите, какой тут автор неуклюжий, а показываешь подноготную текста».

Пожалуй, с таким пониманием явления я соглашусь.

Соглашусь и замечу, что анализ текста занимал Гизатулина в последнюю очередь. Многие газетные статьи и стихи опубликованы автором в приложениях без какого-либо разбора, даны как свершившийся факт. Для автора, исследователя, гораздо менее важны профессиональные и поэтические качества газетных статей и опубликованных в газете стихов, чем сам факт их нахождения, обнаружения, установления их места в творческой биографии Булата Окуджавы.

Но если это всё-таки недостатки, то они у Гизатулина — продолжение достоинств, которых в книге намного больше.

Таков уж Гизатулин-рассказчик, что всё, что попадает в его поле зрения, оживает со своими хорошими и плохими, достойными уважения и смешными чертами. Чего-чего, а скучать читателю не придётся. А главное, чем отличается эта книга Марата Рустамовича от книг других авторов, писавших о юном и молодом Окуджаве, его творчестве, — она отличается полнотой изображаемого полотна, в котором нашлось место всем, кто так или иначе соприкасался с Булатом, — от его родного брата Виктора, его литературных приятелей до его учеников школ в Шамордине, Высокиничах, в Калуге. Каждый не просто мелькает в повествовании, но дан в развитии, показано, как распорядилась им судьба. А такие вещи и заставляют верить автору, который сделал в своей книге полемическое, на первый взгляд, заявление:

«Лирический герой художественного произведения, даже автобиографического, вовсе не обязан во всём совпадать со своим творцом. Однако, по собственным неоднократным заявлениям Булата Шалвовича, он всю жизнь писал о себе, и именно поэтому все отклонения от действительности в его прозе представляют большой интерес для исследователей, поскольку почти всегда имеют какую-то вескую причину».

Булат засвидетельствовал однажды, что не только в прозе, но и в поэзии он пишет о себе. Помните:

У поэта соперника нету

ни на улице и ни в судьбе.

И когда он кричит всему свету,

Это он не о вас — о себе.

Так что, с этой точки зрения, Гизатулин прав. Но запечатлевать «отклонения от действительности», выяснять, почему творец от неё отклонился, можно только вживаясь в его образ. А таким умением Гизатулин владеет отменно. Он совсем не красного словца ради написал почти в самом конце этой книги, заканчивая воистину захватывающий рассказ об альманахе «Тарусские страницы»: «Может быть, я как калужанин — а я за последние двадцать лет так Калугой заболел, что и сам себя теперь калужанином ощущаю…» Восстанавливая «отклонения», показывая, как было на самом деле, выясняя, почему «отклонялся» от действительности в том или ином эпизоде повествования писатель, Гизатулин ни с кем не полемизирует. Он сформулировал свой метод художественного письма, своё умение заинтересовать читателя тем, по поводу чего и сам испытал «большой интерес».

Что ж, в этом смысле Гизатулин остался верен себе. Мне обидно, что этот незаурядный писатель почти не замечен современной критикой. А ведь умением держать читателя в напряжении на протяжении большого повествования Марат Гизатулин превосходит многих обласканных нынешними критиками писателей, многих лауреатов престижных писательских премий. Мне кажется, происходит это потому, что Марат Рустамович обходит стороной литературные журналы, на которые в основном ориентируются литературные критики, издатели и члены жюри различных литературных премий.

Зря обходит стороной? Может, и зря. Хотя это не говорит о равнодушии писателя к признанию читателей и критики. На мой взгляд, Гизатулин давно завоевал своё место под литературным солнцем. И книга, которую сейчас держит в руках читатель, — верное тому доказательство.

Геннадий Красухин,

доктор филологических наук, профессор

Как карусель, весь шар земной,

как синий снежный ком.

Пируют боги надо мной —

Я с ними не знаком.

Я словно бабочка. Точь-в-точь.

А где-то в вышине

пируют боги день и ночь,

всё знают обо мне.

И однотомник Бытия

листают пред собой…

Хожу по тем страничкам я.

Весёлый и слепой.

Меня невзгоды крепко бьют,

меня тревоги гнут,

а боги видят, боги пьют

и глазом не моргнут.

Меня в окопы годы мчат,

а я не вижу: слеп.

А боги видят, но молчат

и только машут вслед.

Им всё известно до конца:

вся жизнь — в одной строке.

И птичка моего свинца

дрожит у них в руке.

Им распознать немудрено,

где лучший день из дней,

и сколько лет мне быть должно

в день гибели моей.

И сколько мне пером скрипеть,

и сколько вёрст ползти,

и как я должен прохрипеть

последнее прости.

Ах, мне бы книгу Бытия —

я знал бы жребий свой!..

Но им такой вот нужен я —

весёлый и слепой.

Булат Окуджава, 9 мая 1961 г.

(публикуется впервые)[1]

По Смоленской дороге

Глава 1. Шамордино (1950–1951)

Как ты там поживаешь над рекой Серёной,

карасями заселённой,

облаками засорённой?

Как ты там поживаешь в своём скворешнике,

примостившемся на берегу,

где полки молодого орешника

на бегу

изогнулись в дугу…

Весной 1950 года Булат Окуджава заканчивал учёбу в Тбилисском государственном университете. Вместе с ним училась и его жена Галя Смольянинова. Подходило время распределения, и к этому моменту молодые твёрдо знали, что они хотят работать только в России. Тому были особые причины.

1

Вот что Булат Шалвович рассказывал в 1992 году о том, как попал в калужскую глубинку:

Пришло в университет требование на определённое количество преподавателей в российские школы. А я сам просил распределить меня в Россию, потому что родился в Москве, родной язык — русский, оставаться в Грузии мне не хотелось, а хотелось быть поближе к Москве, которой я был лишён…[2]

Конечно, в детстве его часто привозили в Тбилиси к родственникам, в основном летом, и там он слышал грузинскую речь от родных и просто на улице, и даже как-то научился говорить, но именно как-то, а этого недостаточно грузину, чтобы чувствовать себя уютно в Грузии. Тем более что карьерные устремления его лежали всё-таки в области профессиональной литературы, а писать он мог только на русском. У него даже был опыт публикаций в русскоязычной газете в Тбилиси, но уже давно, в начале учёбы в университете, да и несерьёзно — всего лишь в газете Закавказского военного округа.

К тому же в Москве жили некоторые тбилисские друзья, молодые литераторы, уехавшие сразу после войны учиться в Литературный институт и в ГИТИС и теперь уже делающие первые творческие шаги в столице.

Сам Булат после того, как были арестованы родители и отняты комнаты в арбатской коммуналке, о столице не мог и мечтать, но в России оставалась возможность работать в какой-нибудь области поближе, чтобы хоть иногда бывать в Москве — городе его детских воспоминаний. Там был его родной Арбат, там жили немногочисленные уцелевшие после войны друзья. Там, у Павелецкого вокзала на улице Валовой, жила родная тётя Маня, сестра отца.

Но кроме этих соображений существовало ещё одно.

В 1948 году, в самом конце третьего курса, случилось несчастье. Нескольких знакомых Булата арестовали по обвинению в участии в подпольной антисоветской организации. Двое из них, Александр Цыбулевский и Лев Софианиди, ближайшие его друзья, учились с ним вместе и тоже писали стихи. Они и Алексей Силин, ещё один начинающий поэт, учившийся в их группе, часто собирались у Булата дома, читали стихи — свои и чужие, обсуждали их, разбирали, спорили…

И вот двое из этих троих оказались членами антисоветской организации! Теперь, когда каждому школьнику известно, как мог человек пострадать в те времена просто за безобидный анекдот, неудачно рассказанный в кругу даже близких людей, или за пшеничный колосок, подобранный на дороге вдоль колхозного поля, это может показаться удивительным, но организация такая действительно существовала. И название её не оставляло сомнений в серьёзности намерений: «Смерть Берия!»

Правда, организация с таким благозвучным названием прекратила своё существование ещё в 1946 году, и ни Александр Цыбулевский, ни Лев Софианиди никогда не были её участниками. Но одна из активнейших членов этой тайной организации Коммунелла (Элла) Маркман дружила с ними. Она посвятила Лёву Софианиди в эту тайну много позже, даже после того, как у одного из бывших членов уже не существующей организации не выдержали нервы и он пошёл куда следует и донёс.

За всеми фигурантами установили слежку, и через контакты Эллы Маркман «засветились» Софианиди и Цыбулевский. Грянул гром. Все причастные к заговорщикам были арестованы. Им крупно повезло: именно тогда, в 1948 году, в СССР ненадолго отменили смертную казнь. Не случись этого, уж с Эллой-то Маркман нам точно не пришлось бы разговаривать шестьдесят лет спустя. Тогда она получила по максимуму — двадцать пять лет каторжных работ. Что касается Лёвы Софианиди с Шурой Цыбулевским, то они получили по своей «десятке» ли, «пятёрке» ли (во всяком случае, отсидеть успели по пять лет) за недоносительство, причём последний вообще ни за что: Цыбулевский о тайной организации ничего не знал. Элла Моисеевна рассказывала, что посвятить в этот секрет Шуру ей не пришло в голову по простой причине: он был очень далёк от всего, не касающегося поэзии, и просто не услышал бы её. А с Булатом у неё не было таких близких отношений, как с этими двумя, он ей уже тогда казался несколько холодным и отчуждённым, и это спасло его от откровений юной революционерки.

Ирина Живописцева, свояченица Булата, рассказала, как после ареста Софианиди и Цыбулевского Булата и Алексея Силина вызвали в НКВД и предупредили: если они не прекратят свои сборища, их ждёт та же судьба. Силин тогда так был напуган этой историей, что, не доучившись, забрал документы из университета и уехал из Тбилиси в неизвестном направлении (подтверждения тому, что он ушёл из университета, нашлись в архиве ТГУ). Куда он делся, так и не удалось выяснить. Сокурсники о нём больше никогда ничего не слышали. Но, может быть, не страх перед НКВД заставил его скоропалительно бросить университет — в атмосфере всеобщей подозрительности многие шушукались, что именно Силин выдал подпольную организацию, хотя впоследствии выяснилось, что предателем был другой человек.

Булат же, хоть и доучился, чувствовал себя после случившегося не очень уютно и сразу по окончании университета рад был уехать из Тбилиси куда подальше.

Вот по этим причинам, вероятно, молодые супруги Окуджава и попросились по распределению в Россию.

Благополучно защитив дипломные работы, они стали собираться в большую жизнь. Вместе с ними готовился к отъезду младший брат Булата Виктор. Полтора года назад вторично арестовали их маму Ашхен Степановну, и Виктор жил в Ереване с тётей Сильвией, сестрой матери, и закончил девятый класс. Теперь Виктор поедет с братом и будет учиться в десятом классе под его присмотром. В том, что работать молодым специалистам придётся в школе, особых сомнений не было. Может быть, были какие-то мечты, но…

В университете была обязательная практика в школе. Нас готовили для этой роли. Потому что из сорока студентов, допустим, кончавших университет, двое шли в аспирантуру, ещё несколько — в газеты, а остальные — в учителя. Мне как сыну «врагов народа» не светила ни аспирантура, ни тем более редакция. Да и, честно говоря, меня в науку совершенно не тянуло. У меня была одна задача — зарабатывать себе на жизнь[3].

Ну, здесь придётся внести небольшое уточнение. О какой, собственно, аспирантуре он мог мечтать с его оценками? Ведь в университете он учился, мягко говоря, неважно. И тёмное прошлое родителей здесь совершенно ни при чём. Другое дело — редакция. Он как человек пишущий вполне мог бы рассчитывать на такую работу, если бы не был «вражеским» отпрыском.

2

Летом 1950 года Булат, Галина и Виктор приехали в Москву. В Министерстве просвещения на Чистопрудном бульваре, куда Окуджава явился за назначением, ему предложили на выбор несколько областей России. Он выбрал Владимирскую — поближе к Москве.

Галина с Виктором остались у тёти Мани, а Булат отправился во Владимир устраиваться. В город он приехал вечером, когда все учреждения уже были закрыты. Посмотрим, что он сам рассказывает об этой поездке:

Приехал во Владимир вечером. В отдел народного образования мог пойти только утром. Куда деваться? Я отправился в вокзальный ресторан. Сидел, независимый человек, заказал рюмочку ликёра, кофе и так хотел ночь просидеть в ресторане. На моё несчастье ко мне подсели двое — мужчина и женщина, пьяные. Заказали себе водки пол-литра и по тарелке щей. Выпили эту бутылку, опьянели ещё сильнее, но женщина всё-таки лыко вязала. Она поглядывала на меня, а у меня были усики, свеженькие. И вдруг она громко говорит: «Вот Сталин сидит». А это был пятидесятый год. Мне стало не по себе. Но потом она, напившись, заснула. А мужик очнулся, стал разговаривать. Что делать — пришлось мне его слушать. Он рассказывает, что навербовал женщин и везёт их в Архангельск на лесозаготовки и эта — одна из них. Я стал спрашивать: «А как там, на лесозаготовках?» Он отвечает: «Плохо очень, вредители окопались, кулаки, начальство из врагов народа состоит, в общем, беда большая…» Я говорю: «Надо об этом в газету какую-нибудь написать». Он: «Да я не умею». Я предлагаю: «Говори, рассказывай, а я запишу». И он мне стал диктовать. Писал я, писал, неожиданно подходит железнодорожный милиционер в малиновой фуражке: «Ваши документы». Я ему протянул свои бумаги, все, какие были. Он их забрал, взял и записную книжку, куда я заносил то, что диктовал мужик, и велел мне пройти. Отходим мы от стола, а мужик кричит: «Куда Сталина ведёте?» Привели в дежурное отделение, милиционер докладывает: «Вот, товарищ капитан, этот гражданин у пьяных что-то выспрашивал и записывал». Капитан распорядился: «Давай его туда». И меня — в кутузку[4].

Ночь Булат провёл кошмарную. Стоило уезжать из Тбилиси, чтобы здесь сразу влипнуть в такую неприятную историю! Утром начнут разбираться, пошлют запрос в Грузию, узнают, что он сын «врагов народа» и в университете дружил с такими же…

Да и сам он, положа руку на сердце, хорош был. Уж больно пижонский подозрительный вид — чубчик кучерявый, усики, шикарный светлый пиджак (он его получил в Тбилиси в военкомате из американских подарков как участник войны). И ликёр же ещё пил при этом — нет чтоб, как все нормальные люди, водку пить! Ну, хотелось ему соответствовать такому образу. И если всмотреться в юношеские его фотографии, можно увидеть, какое большое значение он тогда придавал своей внешности. Тогда, а может, и потом. Забегая вперёд, отметим, что костюм этот лендлизовский, наверное, действительно был какой-то особый — он потом своим ученикам про него рассказывал, что вот-де встречался как-то в Тбилиси с иностранцами и они интересовались, сколько стоит его костюм. Впрочем, это он не о костюме своём рассказывал, а пример меркантильности иностранцев приводил.

…В шесть утра его вызвал из камеры новый, сменившийся, милиционер и, вернув документы, отпустил на все четыре стороны. Но Булат таких страхов натерпелся за ночь в камере, что и думать забыл, зачем приехал. Тут же купил билет на ближайший поезд до Москвы, дождался его, не выходя из вокзала, и был таков. А в Москве снова пошёл в министерство и попросил сменить ему Владимирскую область на какую-нибудь другую.

Так он и попал в Калужскую. Здесь ему придётся прожить долгие шесть лет. А случай на владимирском вокзале Окуджава опишет в одном из автобиографических рассказов тридцать пять лет спустя. Правда, в рассказе действие будет происходить не во Владимире, а в Калуге и при совсем других обстоятельствах.

В Калугу он поехал уже не один, а сразу вместе с женой и братом — здесь было где остановиться: на перекрёстке улиц Красная (сейчас — Маршала Жукова) и Горького в собственном доме жили родственники Галины.

…Утром 11 августа 1950 года молодой специалист сидел в приёмной заведующего областным отделом народного образования Ивана Ивановича Сочилина. Тридцатисемилетний заведующий облоно был приветлив и доброжелателен. Это посеяло в душе молодого специалиста какие-то надежды. На груди его горел новенький университетский значок. Вот-вот перед ним откроются самые радужные горизонты. Впоследствии Булат Шалвович с самоиронией описывал этот момент:

Гость предполагал, что ему поручат по меньшей мере заведование кафедрой в маленьком пединституте (к слову сказать, пединститута в Калуге тогда ещё не было. — М.Г.) этого захудалого городка. Но об этом не было ни слова. Он ждал, что ему предложат быть хотя бы директором самой показательной школы города, но и этого не произошло. Вместо всего этого заведующий облоно сказал, что самое замечательное, если уважаемый филолог отправится в далёкую сельскую школу и поработает там учителем, неся свет в массы и приобщая местных учителей к большой университетской науке[5].

Через тридцать пять лет легко было с улыбкой вспоминать об этом, а тогда — можно представить, как обескуражен был Булат таким предложением — ему, городскому человеку, ехать в какую-то богом и людьми забытую деревню без всяких удобств! Он попытался в доходчивой форме объяснить собеседнику, что это никак невозможно, что ему крайне необходимо остаться в городе, он даже придумал на ходу, что пишет диссертацию и для её завершения ему нужна городская библиотека. Такая тяга к научной работе очень обрадовала заведующего облоно, и он предложил Булату работу не просто в сельской школе, а в деревне Шамордино Перемышльского района, где раньше был женский монастырь и где более двадцати лет жила сестра Льва Толстого Мария. Лев Николаевич несколько раз навещал её там, последний раз уже после своего ухода из дома, незадолго до смерти. Вот где простор для научных изысканий!

— …Вы представляете, какой материал?.. Тайна ухода Толстого в ваших руках![6]

Спорить было бесполезно. Булат сдался и согласился ехать в деревню со странным названием. Кстати, о названии. Мой знакомый, учёный-химик, топонимист и вообще энциклопедически образованный человек Алексей Львович Шилов, ныне, к сожалению, покойный, предположил, что оно как-то связано с носителем фамилии «Шамардин», которая, в свою очередь, происходит от старинного имени «Шахмардан», означающего в переводе с татарского «царь храбрых». Оказывается, название это действительно происходит от фамилии старинных калужских землевладельцев Шамординых, коим принадлежали многие имения и поместья.

Сочилин написал записку заведующему районо в Перемышле, чтобы тот оказал содействие в устройстве семьи нового учителя, и на том они расстались. Знал бы Иван Иванович, сколько крови ему попортит в ближайшие год-полтора этот скромный деревенский учитель, может, и не стал бы настаивать, чтобы тот ехал в деревню.

Мне было 26 лет, когда в 1950 году с дипломом филолога в кармане и университетским значком на лацкане пиджака я очутился после шумного Тбилиси в Калужской области, в тихом Шамордино, известном своим женским монастырём, куда приезжал к сестре Лев Толстой[7].

Здесь, кстати, придётся поспорить с одним популярным в Калужской области мифом. Не раз приходилось слышать от тамошних собеседников, и даже в областных газетах такая мысль встречалась неоднократно, что, мол, в деревню, «за сто первый километр» его загнали из-за родителей — чуть ли не репрессировали. Это преувеличение: а как же остальные тысячи выпускников с «чистой» биографией, которых распределяли в деревню? И оценки в дипломе у многих были получше. Кому-то ведь надо было работать и в деревне…

Он, конечно, не скрывал неприглядные факты из своей жизни — это было бы просто опасно. Всё равно правда вылезла бы наружу, и он навлёк бы на себя лишние подозрения. Вот его автобиография, написанная в день поступления на работу в Шамордино:

Родился 9 мая 1924 года в г. Москве.

С 1934–1937 годы жил в г. Н-Тагил.

Отец Окуджава Шалва Степанович, в 1937 г. органами НКВД был арестован.

С 1937 г. по 1941 г. проживал и учился в Москве.

В 1941 г. эвакуировался с семьей в г. Тбилиси.

В 1942 г., окончив 9 классов, ушел добровольцем в Красную Армию.

В 1944 г. ввиду ранения и болезни был демобилизован.

В Тбилиси окончил вечернюю школу и поступил в Гос. университет на филологический факультет. Окончил в 1950 году.

Посмотрим ещё один документ, заполненный в этот день, — личный листок учёта кадров. Из этого документа видно, что отец «враг народа» — не единственный изъян в биографии будущего учителя. Есть и личные грехи — он не член комсомола! Это очень серьёзный недостаток, хотя некомсомольство его было как раз следствием того, что отец арестован.

11/VIII–50 г. Окуджава Булат Шалвович.

Грузин, родители из рабочих, до Октябрьской революции учащиеся, после служащие.

Б/партийный, в комсомоле не состоял.

Паспорт выдан 06.08.1949 (почему-то всего на один год. — М.Г.)

С 1946 года состоит членом профсоюза работников высшей школы.

В рядах РККА находился с августа 1942 по 1944 годы рядовым в качестве миномётчика Северо-Кавказского фронта. В настоящее время рядовой запаса 1 категории, военно-учётная специальность № 134[8].

На вопрос анкеты: Состояние здоровья (имеет ли ранения, контузии, какие и когда получил) вписан ответ: ранен и контужен в декабре 1942 г.

И ещё одна графа:

Знание иностранных языков: немецкий и английский — слабо. Знание языков народностей СССР: грузинский — тоже слабо.

Пусть не торопится читатель кидать в меня камень за термин «народности» — это в типовом бланке листка учёта кадров так написано. То есть в СССР был один народ, причём великий — русский, остальные же так, не нации даже, а народности. Это отступление от темы для тех, кому по сей день мерещится якобы существовавшая в той стране дружба равноправных народов, а не колониальное иго.

Дальше стандартные прочерки: не участвовал, не привлекался…

Из родственников названы двое — жена Смольянинова Галина Васильевна и брат — Окуджава Виктор Шалвович.

Домашний адрес указан тбилисский, где они жили с родителями жены: ул. Бараташвили, д. 8, кв. 7.

Ну и последний документ, относящийся к началу трудовой деятельности Булата Окуджава в Калужской области:

ПРИКАЗ

по Калужскому областному отделу народного образования

№ 672-к от 11 августа 1950 г.

ОКУДЖАВА Булата Шалвовича, окончившего филологический факультет Тбилисского государственного университета, назначить преподавателем русского языка и литературы в Шамординскую среднюю школу Перемышльского района.

Зам. зав. облОНО А. Никольский

3

Окуджава прожил в Шамордине всего один год, однако этот год оставил большой след в его жизни, в его сердце — недаром из полутора десятков автобиографических прозаических произведений три связаны с пребыванием автора в этой деревне. Повесть «Новенький как с иголочки»[9] он написал спустя десять лет, в 1962 году, а ещё через четырнадцать лет появился рассказ «Частная жизнь Александра Пушкина, или Именительный падеж в творчестве Лермонтова», и, наконец, ещё через девять лет, в 1985-м, вышел последний рассказ на эту тему: «Искусство кройки и житья». Вспоминал он Шамордино и в разных интервью, а однажды в «Литературке» даже опубликовал статью[10] (I), где снова обратился к теме своего учительства именно здесь. В общем, воспоминания о пребывании в этом краю сопровождали его на протяжении всей жизни. Любил он и приезжать сюда, нередко с московскими друзьями.

В повести «Новенький как с иголочки» Окуджава описывает многие события так, как они происходили на самом деле. Герои повести даже фамилии носят, похожие на фамилии их реальных прототипов. Так, заведующий облоно в повести — Сутилов. Кстати, в более позднем рассказе, написанном четверть века спустя после Шамордина, Булат вообще назвал его настоящей фамилией — Сочилин. Но это всё-таки повесть, а не мемуары, и художественный вымысел в ней, разумеется, присутствует[11].

Лирический герой художественного произведения, даже автобиографического, вовсе не обязан во всём совпадать со своим творцом. Однако, по собственным неоднократным заявлениям Булата Шалвовича, он всю жизнь писал о себе, и именно поэтому все отклонения от действительности в его прозе представляют большой интерес для исследователей, поскольку почти всегда имеют какую-то вескую причину.

В повести «Новенький как с иголочки» основное несовпадение с действительностью в том, что главный герой приезжает учительствовать один, то есть не только без брата, но и без жены, и вообще он холост. Думается, что это связано с более поздними обстоятельствами жизни Булата. Одним из объяснений может быть то, что в период написания повести он уже ушёл от Галины и жил со своей новой невестой в Ленинграде. Конечно, он тяжело переживал разрыв и, видимо, просто не мог писать про прежнюю жену, с которой к тому же не был ещё и разведён. Да и новой невесте это могло не понравиться.

Кто-то может не согласиться с подобными соображениями — дескать, это художественное произведение, и в его рамках автору просто некуда было деть ни жену, ни брата… Возможно, возможно, но мне всё-таки кажется, что моя версия имеет право на существование, хотя бы потому, что ни в одном из всех его произведений, где описывается этот период и где все события очень близки к реальным, — жены тоже нет.

Галина Васильевна умерла в тридцать девять лет, через год после развода с Булатом, от сердечного приступа. И боль от этой трагедии, в которой в чём-то, наверное, косвенно повинен был он сам, сопровождала его всю жизнь.

На долю этой весёлой и доброй женщины выпали самые трудные, неустроенные годы жизни Булата, годы ожиданий и надежд, и её мягкий спокойный характер помог ему преодолеть все невзгоды. На чёрно-белых снимках того времени не видно её зелёных глаз, но некоторые близкие ему люди говорили мне, что «Господи, мой боже, зеленоглазый мой» в «Молитве» — это о Галине. В частности, это говорил Виктор Шалвович, брат Булата.

4

…Выйдя из облоно, Булат оглядел толпу молодых специалистов, только что, как и он, получивших назначение, и крикнул: «Кто в Шамордино?» Отозвалась одна девушка, и они вместе пошли искать попутную машину. Девушку звали Вера Лапшина, ей предстояло учить детей математике.

Вера Яковлевна Кузина (Лапшина) тоже помнит этот момент:

— Я закончила Калининский пединститут. Нас пятнадцать человек в Калугу приехало. Предложили нам список школ в разных районах области. Все выбирали поближе к железной дороге. А я выбрала Шамордино, потому что это название мне было знакомо — незадолго до этого прочитала воспоминания Т. А. Кузминской «Моя жизнь дома и в Ясной Поляне»[12].

Вот так, только Толстым в Шамордино и заманивали. Чем было плохо это село — добираться неудобно, автобусы туда не ходили, и доехать можно было только на попутной машине. И то не до самого села, а до Каменки, откуда ещё километра два-три пешком надо было идти, причём в гору.

Попутка довезла их до районного центра — Перемышля. Вера осталась ловить машину дальше, а Булат пошёл искать районо. Оно оказалось совсем недалеко, в большом двухэтажном доме. Заведующий встретил молодого специалиста очень хорошо: до этого у них в районе не было преподавателей с университетским образованием, а тут сразу два — муж и жена. Немолодой уже, но подтянутый, с военной выправкой, Павел Иванович Типикин до войны сам учительствовал здесь же. В войну дошёл до Германии, встретил победу заместителем командира артбатальона.

В Перемышль вернулся в 1948 году и был назначен заведующим районным отделом народного образования. Типикин и Окуджава понравились друг другу, может быть, оттого, что оба воевали, оба служили в артиллерии.

Заведующий районо, не скрывая радостной улыбки, позвонил директору школы, расписывая меня самыми фантастическими красками. Затем он сам лично проводил меня до шоссе, усадил в кузов случайного попутного грузовика и пожал мне руку[13].

Это была первая, но далеко не последняя их встреча: Павлу Ивановичу Типикину ещё предстоит в скором будущем сыграть в жизни Булата важную роль — если бы не его помощь, жизнь молодого словесника могла бы сложиться куда как менее благополучно.

Окуджава добрался до места, и увиденное несколько примирило его с судьбой сельского учителя:

Этот холм, мягкий и заросший, это высокое небо, этот полуразрушенный собор, несколько домишек вокруг… А там, за оврагом, — Васильевка, деревенька, похожая на растянувшуюся детскую гармошку…

…Как хорошо! Как тихо! И солнце… Внизу, под холмом, счастливой подковкою изогнулась река. На горизонте лес. Почему я отказывался ехать сюда? Не помню. Уже не помню… Солнце. Ранний вечер. И ни души. Что может быть лучше после грохота поездов, духоты вагонов, суеты большого города, тряских грузовиков, равнодушных чиновников?

Место было действительно чудесное. Когда-то здесь, на высоком берегу реки Серёны, был большой женский монастырь.

Кстати, о названии реки. Дело в том, что калужане называют её несколько иначе, чем услышал я в первый раз — Серёна. Но старожилы той местности, с которыми мне довелось беседовать, настаивали на ударении на первом слоге. О происхождении же названия мне никто не смог ничего сказать. Была у меня своя оригинальная версия объяснения этого названия — так нет же! Две мои подруги-редакторши так на меня накинулись, что я промолчу, пожалуй[14]. С женщинами спорить…

Так вот, монастырь. Основал его знаменитый старец Амвросий из Оптиной пустыни, прототип старца Зосимы в «Братьях Карамазовых», а в миру — А. М. Гренков. Для монастыря было выбрано, как уже сказано, изумительное по красоте место — с холма открывался вид на долину, в которой, причудливо извиваясь, река делала почти полный круг.

…Как-то в семидесятые годы Окуджава приехал в эти края вместе с Владимиром Солоухиным. Они много бродили по окрестностям, разговаривали со старожилами. Один из них, Павел Суворов, показал гостям куст татарника — по утверждению местных жителей, прообраз куста, описанного в повести «Хаджи-Мурат». Всё увиденное так потрясло Солоухина, что он поминутно повторял: «Непонятно! Непонятно!» А Окуджава всю дорогу подтрунивал над ним: «Всё понятно. Всё понятно».

Позже Солоухин напишет:

Я вообще не видел нигде такого места, как в Шамордине. Ну, бывают пригорки, холмы, увалы и дали, бывают луга с извилистой через них рекой, но чтобы всё это было представлено в таком исполнении — редко, исключительно. Я не видел[15].

…Оптинский старец Амвросий давно был озабочен созданием монастыря для неимущих женщин. Монастырей по России было немало, но принимали в них либо тех, кто в состоянии был купить для себя келью, либо здоровых и способных исполнять тяжёлые монастырские послушания. Тем же, у кого не было ни здоровья, ни денег, то есть наиболее нуждающимся в монастырском приюте, деваться было некуда.

Вот о таких обездоленных и заботился батюшка Амвросий.

В 1871 году одна из духовных дочерей Амвросия, помещица Ключарёва, купила имение Шамордино. Вскоре вдова скончалась, оставив имение и капитал в банке своим внучкам. При этом в завещании оговаривалось, что в случае кончины сестер Ключарёвых в имении должна быть основана женская иноческая община. Девочки ненадолго пережили бабушку и умерли от дифтерита через два года.

Отец Амвросий начал посылать сюда женщин, оставшихся без средств к существованию, одиноких, не имеющих пристанища и сил для работы. Из сирот и брошенных детей составился Шамординский приют. Вскоре в монастыре обитало уже более пятисот сестёр.

В 1885 году в монастыре случился пожар. Единственный колодец находился внизу, под крутым холмом, и в результате деревянная обитель выгорела дотла. 8 июля 1889 года была совершена закладка грандиозного каменного соборного храма на месте бывшего деревянного. Для строительства был даже специально построен кирпичный завод. Строился новый храм на деньги чаеторговца С. В. Перлова, того самого, который через несколько лет построит в Москве на Мясницкой знаменитый чайный дом — трёхэтажную «пагоду» с драконами, змеями, орнаментами и фонариками на фасадах, до сих пор радующими своим великолепием глаза москвичей. Кроме главного храма — Казанского, поражавшего своими масштабами и великолепием, были возведены усыпальница, трапезная, больница, корпус для сестёр. Все постройки были выполнены добротно, из красного кирпича, в так называемом «русском стиле».

В 1890 году старец Амвросий скончался, и монастырь наверняка захирел бы, если бы не продолжавшаяся очень действенная помощь С. В. Перлова. Думал Сергей Васильевич и о том, чтобы монастырь сам начал зарабатывать деньги, чтобы после его ухода из жизни ничто не могло угрожать благополучию его обитателей.

Для этого Перлов обустроил для сестёр всевозможные мастерские: нанял обучающих мастеров, присылал всякие пособия и инструменты. К началу XX века в обители было 800 насельниц. Помимо подсобного хозяйства сёстры трудились в мастерских: иконописной, золотошвейной, башмачной, занимались фотографией, гончарным делом, ковроткачеством. Имелись в монастыре своя типография и свой кирпичный завод. При обители существовали приют для девочек-сирот, приют для калек и убогих, женская богадельня, больница и странноприимный дом.

Сергей Васильевич Перлов умер в 1911 году и был похоронен в Шамординском монастыре.

Вот в этом монастыре и провела двадцать один год Мария Николаевна Толстая (1830–1912) — младшая сестра Л. Н. Толстого. Местные жители рассказывают, что когда Лев Николаевич приехал в Шамордино первый раз, он спросил у Марии Николаевны: «И сколько же вас, дур, здесь живёт?» Она ответила: «Семьсот», и в следующую встречу подарила ему подушечку с вышивкой: «Одна из семисот Шамординских дур». Тогда, в первое посещение Шамордина, он вчерне написал здесь повесть «Хаджи-Мурат».

А за несколько дней до смерти, после ухода из Ясной Поляны, Толстой, переночевав в Оптиной пустыни, поспешил уехать в Шамордино, к любимой сестре. Он хотел остаться в Шамордине жить, даже внёс задаток, три рубля, чтобы снять угол в деревне…

Толстой провёл у сестры два последних, очень тёплых и душевных, вечера. Домашний врач и друг Льва Николаевича Д. П. Маковицкий, сопровождавший его в последней поездке, так увидел их встречу:

…Застал их в радушном, спокойном, весёлом разговоре… Беседа была самая милая, обаятельная, из лучших, при каких я в продолжение пяти лет присутствовал. Лев Николаевич и Мария Николаевна были счастливы свиданием, радовались, уже успокоились…

На другой день они опять очень хорошо разговаривали, и, уходя вечером, Лев Николаевич сказал сестре, что утром они опять увидятся. Однако тем же вечером приехала его дочь Александра Львовна, о чём-то поговорила с отцом, и рано утром, около пяти часов, Толстой спешно покинул Шамордино. Даже не простился с Марией Николаевной.

А дальше известно — болезнь и смерть на станции Астапово.

Когда-то, ещё в первый свой приезд в Шамордино, Лев Николаевич встречался со старцем Амвросием, разговаривал с ним, спорил, но великий проповедник, видимо, не смог убедить Льва Николаевича. Не случайно за год до смерти, 22 января 1909 года, Толстой записал в своём дневнике: «Заявляю, кажется, повторяю, что возвратиться к церкви, причаститься перед смертью я так же не могу, как не могу перед смертью говорить похабные слова или смотреть похабные картинки. И потому всё, что будут говорить о моём предсмертном покаянии, причащении, — ложь».

Понятны эти опасения Толстого и сегодня: ведь всякой «придворной» конфессии, как и «придворной» партии, для убедительности нужно записать к себе как можно больше известных и уважаемых людей. Так случилось и с Булатом Шалвовичем — его частенько при жизни, что называется, «за уши» пытались приспособить к церкви. И он неоднократно, хоть и не так категорично, как Толстой, заявлял, что уважает чувства верующих, но просит уважать и его чувства.

Вот один из примеров, когда интервьюер не мытьём, так катаньем выбивает из поэта признания в религиозности:

— Вы часто говорите, Булат Шалвович, что вы атеист, что вы так воспитаны… В смысле ваших «официальных» отношений с Господом Богом — я понимаю, что вы определяете себя как атеист. Но когда я слушаю ваши песни, для меня они как бы доказательство существования Бога. И мне кажется ещё, что если вы умеете так радоваться существованию мира сего, любви человеческой, общению людей друг с другом, значит, и вы каким-то способом веруете в этот высший смысл жизни.

— Очень может быть, что это происходит помимо моего сознания. Но я до сих пор — я так был воспитан, — я до сих пор не могу представить себе Бога. Понимаете? Не могу. И слава богу, что я не притворяюсь в угоду моде… Я не могу себе этого представить. Мне Церковь совершенно неинтересна, кроме музыки. Вот песнопения церковные люблю, но не потому, что они религиозные, а просто как великую музыку.

— Но если человек может сотворить такое, — настаивает журналист, — если мир так прекрасен и жить хорошо…

Но Окуджава журналиста перебивает:

— Но вот для меня нет Бога. Для меня есть… ну, логика природы, логика развития природы. Для меня это существует, не познанное мной. Я и не пытаюсь представить себе Бога как личность, как существо, я не могу. Хотя я совершенно не пытаюсь навязать свою точку зрения кому-нибудь и очень уважаю истинно верующих людей. Не притворяющихся, а истинно верующих. Но моя вера вот какова. И я хочу, чтобы меня уважали тоже[16].

Впрочем, мы отвлеклись. Может, и не стоило здесь заострять внимание на личных убеждениях поэта по поводу религии, но уж больно актуально они звучат сегодня, когда страна наша из светской всё более превращается в клерикальную, когда в судах анализируется правильность учения Дарвина, а Закон Божий не сегодня завтра станет обязательным уроком в школе.

Конечно, любому режиму выгодно иметь церковь в союзниках. И неважно, какую именно религию исповедуют его подданные, — стоит ему произнести: «С нами Бог!» или «Аллах акбар!» — и все с удовольствием кинутся «мочить в сортире» тех, с кем Бога нет.

Приведём в заключение ещё только одну фразу поэта по этому поводу:

…Особенно православная церковь мне не симпатична. И дело даже не в этом. Просто я не люблю эту пышную обрядность, позолоту, мишуру, этих невежественных священников, которые ходят с этими крестами[17].

5

После известных событий 1917 года монастырь в Шамордине постигло бедствие пострашнее пожара 1885 года. В 1923 году он был закрыт и разграблен, часть монашек расстреляли, часть отправили в ссылку. Всё порушили, поломали, загадили в одночасье. Растащили даже надгробные плиты с кладбища. Кому-то пригодилось и надгробие сестры Льва Николаевича — может быть, его сегодня можно найти на каком-нибудь другом погосте в этих краях, а может, в качестве гнёта взяли — капустку квасить…

Добротные монастырские строения недолго пустовали. В здании Казанского собора разместился сельхозтехникум на семьсот курсантов, здесь готовили трактористов, комбайнёров и руководящих работников для колхозов: учётчиков, бригадиров. Там, где раньше возносились молитвы, теперь стояли сельскохозяйственные машины, а в алтаре в качестве наглядного пособия красовался огромный комбайн.

В храме, построенном когда-то в честь преподобного старца Амвросия, в войну разместился детский дом, а в большом двухэтажном здании, где раньше была монастырская больница, ещё до войны была открыта школа.

Учащиеся сельхозтехникума жили здесь же, в монастыре, а ученики школы были из окрестных деревень. Некоторым приходилось ходить в школу за десять километров. И только детдомовские жили прямо возле школы. Хоть в этом им повезло.

Там ученики, кстати, были не только деревенские, на территории Шамордино находился детдом для детей репрессированных, не политических, а уголовных, всяких… Спецдетдом. Ребята оттуда у меня в классе тоже были[18].

Откуда взял Булат Шалвович, что это был спецдетдом какой-то, непонятно. Мне довелось общаться с некоторыми из тогдашних обитателей этого дома, и они говорили, что их родители вовсе не были репрессированными — они просто умерли. Хотя, возможно, были и такие, о каких говорит Окуджава. Но, так или иначе, это был обычный детдом.

Учеников в школе было много, и учиться приходилось в две смены.

В маленькой, неказистой школе передо мной сидели девочки в платочках, мальчики в стоптанных сапогах, залатанной одежонке, тихие, послушные[19].

Не раз в своих описаниях Окуджава повторял, что школа была «маленькая, неказистая» — и это очень обижало его бывших коллег. Ничего себе «маленькая» — 600–650 человек учились, пусть даже и в две смены! Это была самая большая школа в районе, даже в Перемышле не было подобной. Но Булату Шалвовичу она запомнилась почему-то «неказистой». Может быть, в первой повести он специально нарисовал её такой, какой она была в большинстве деревень, ибо, кроме добротных стен, похвастаться школе было нечем.

Отапливалось здание плохо. Зимой в классах иногда стоял такой лютый холод, что на уроках замерзали чернила и приходилось пробивать лёд перьями. В повести «Новенький как с иголочки» Окуджава привёл даже такое сравнение, очень удачное для школы, находившейся в бывшем монастыре:

А школа холодна, как склеп…

Нет, дрова, конечно, завозили, но, видимо, на всю зиму их не хватало. Поблизости от деревни леса не было, и заготавливали дрова так: в лесхозе за несколько десятков километров лесу навалят и в речку Жиздру покидают, а в Каменке, что уже близко от Шамордина, встречают и вылавливают.

Вера Яковлевна Кузина вспоминает:

— Дрова когда привезут, а когда и нет, в рукавицах писали. А вторая смена — одна лампа семилинейная керосиновая на весь класс, чуть-чуть доску освещает, а кельи длинные, сидит там тридцать человек…

Об этом же есть и в повести:

Меднолицые мои ученики плавно приближаются ко мне из полумрака классной комнаты. Ко мне, ко мне… Они плывут в бесшумных своих лодках, и красноватое пламя освещает их лица. И я, словно бог, учу их простым словам, самым первым и самым значительным.

Водопровод и электричество в Шамордино ещё не пришли, несмотря на давние и громкие обещания лидера большевиков Ленина об электрификации всей страны. Впрочем, водопровод здесь когда-то был, до революции, конечно, но после «победы трудящихся» трубы потихоньку стали приходить в негодность и ко времени приезда Булата были уже полностью разрушены.

Мы уже говорили о разграблении шамординского кладбища. Но тогда, сразу после победы большевизма, кладбище полностью уничтожить не удалось — процесс разрушения трудный, требует времени. Завершить «работу» удалось лишь в 1956 году, уже после того как семья Окуджава покинула Шамордино. Вот маленький документик — письмо жителей Шамордина в районную газету, выходившую в Перемышле:

«В с. Шамордино было хорошее кладбище. Но за последние годы сюда стали пускать скот, который могильные холмики все затоптал, а зелень объел. По распоряжению председателя сельсовета Големинова зимой с кладбища срезали деревья для отопления сельсовета.

Жители возмущены таким надругательством над их чувствами и просят местные организации кладбище привести в порядок. Для этого много не надо — огородить его и рассадить зелень. Жители примут в благоустройстве самое активное участие»[20].

Проблема небольшая, казалось бы, всего-то и надо — огородить кладбище и «рассадить зелень». Но ко времени моего первого приезда в Шамордино в конце девяностых местные жители не только не смогли мне показать, где была могила сестры Толстого, но и место, где было кладбище, затруднились найти.

Ученики из дальних деревень после второй смены, в девять вечера, шли домой в пургу, в грязь, в любую погоду восемь-десять километров, а завтра — снова в школу.

— Дороги не было, ходили в снег, в дождь в резиновых сапогах. Пока дойдёшь, полные сапоги воды натечёт, так и высушивали на себе, — продолжает рассказ Вера Яковлевна.

Бывшие монашеские кельи под классы были приспособлены плохо: длинные и узкие, они с трудом вмещали по двадцать учеников. Но и этих классов не хватало, поэтому приходилось использовать и коридор. Перегородили его в конце фанерой и сделали класс физики, а потом ещё и от этого класса кусок отделили для первоклашек. Учитель физики Гудков был хоть и строгим, но остроумным человеком, и фанерная стенка часто сотрясалась от хохота.

Учитель начальных классов Елена Александровна Зайцева вспоминает:

— Гудков такие примеры приводит, — ребята его как грохнут все со смеху, так мои малыши глазки испуганно таращат…

Просуществовала школа до конца восьмидесятых годов, пока монастырь не вернули церкви. После этого школа переехала в деревню Каменку в полутора километрах от монастыря. Это, конечно, удобнее и для учителей, и для учеников, потому что Каменка располагается внизу вдоль шоссе — добираться до школы из окрестных деревень значительно легче. Вот только учиться в ней некому стало. В некоторых классах по одному, по два ученика. Впрочем, у меня устаревшая информация — 2002 года. С тех пор я там не был. Теперь, может быть, и в Каменке уже школы нет, а может, и по-другому — она расширилась, разрослась и не школа уже теперь, а университет. Хотя из всезнающего интернета можно узнать, что Каменская школа и ныне существует под мудрёным названием МБОУ Каменская СОШ и обучаются в ней 98 учеников. Но мне лень копаться в интернете — останусь лучше в неведении.

От прежних обитателей после возвращения религии во власть в Шамордине оставался один старый бывший учитель физики Николай Михайлович Гудков. Ему уже трудно было ухаживать за собой, поэтому летом его подкармливали сёстры из вновь действующего монастыря, а зиму он проводил в больнице в деревне Подборки, в нескольких километрах от своего дома, где и умер.

6

…Директора школы Булат нашёл быстро. Михаил Тихонович Солохин (в повести «Новенький как с иголочки» — Шулейкин) встретил его радушно, провёл по всей территории бывшего монастыря, показал школу и квартиру, где предстояло жить молодым учителям.

Булат устроился на месте и вернулся в Калугу за женой и братом. На следующий день приехали в Шамордино все вместе, и Булат с Галей сразу пошли гулять, осматривать местные красоты.

Николай Михайлович Гудков вспоминает первую встречу с ними:

— Я ловил на речке пескарей. Вижу, сверху спускаются двое, незнакомые молодые мужчина и женщина. Идут, разговаривают, и вдруг до меня донеслось: «Смотри, Булат, как тот дядька похож на Маяковского». Вечером познакомились, — оказывается, это новые учителя…

Неудивительно, что высокий стройный Гудков показался Галине похожим на Маяковского — они тогда были им увлечены, Булат даже дипломную работу делал по его поэмам.

Семья получила две комнатки в небольшом домике буквально в пяти метрах от Казанского собора. Одни рассказывают, что в этом доме некогда жил монастырский казначей, другие — что игуменья.

В соседних комнатах жили ещё несколько учителей: в одной учитель математики и завуч школы Клавдия Ивановна Громова, в двух других — физрук Михаил Илларионович Гончаров, его жена, учительница начальных классов Екатерина Ермолаевна Лантьева, их сын Слава и дочь Женя. И в последней комнате жили Емельян Михайлович и Наталья Ивановна Амелины. Они не были преподавателями — он работал в школе завхозом, а она была «педслужащая» (так в школе называли технических работников). Наталья Ивановна приходила в школу ночью, часа в три, и до утра топила печь, чтобы к урокам школа хоть немного прогрелась.

Местный коммунальный быт был совершенно непривычен новоявленным шамординцам.

В коридоре висели умывальники, у каждого свой, только у Громовой его не было, — она просто из кружки умывалась в своей комнате, и Амелины держали свой у себя в комнате. У Булата возле умывальника висела полочка с зеркалом, на которой лежало мыло. И вот однажды мыло пропало…

— Мыло духовитое было. Не туалетное, а духовитое, — уточняет Евгения Самохина (Лантьева). — Мать меня спрашивает: «Женя, ты не брала мыло Булата Шалвовича?» Я говорю: «Нет, зачем мне?»

Тут Булат прямым ходом направляется к Амелиным и просит хозяйку зайти к нему. Вошедшей Наталье он прямо с порога безапелляционно заявляет: «Вы взяли моё мыло, прошу вернуть». Та вдруг засуетилась: «Ой, я-то не брала, пойду, узнаю, может, муж случайно взял». Через минуту возвращается, несёт мыло, правда, кусочек от него уже отрезан. После этого случая Булат с Галиной тоже забрали свой умывальник в комнату.

Были в Шамордине и магазин свой, и пекарня, где выпекали чёрный хлеб для детского дома и сельхозтехникума. Продавали хлеб и другим шамординцам: преподавателям, воспитателям детского дома, техническому персоналу — в общем, служащим. Колхозникам хлеба не продавали, они должны были печь свой. Да у них и денег на хлеб не было, поэтому зимой, когда полученное за работу в колхозе зерно заканчивалось, они пекли хлеб не столько из муки, сколько из картошки. Хлеб получался тяжёлым, плотным, как пластилин. А в магазине, кроме подсолнечного масла, ничего съедобного не было. Поэтому многие учителя имели подсобное хозяйство: выращивали картошку, капусту, держали скотину — если уж не корову, то хотя бы поросёнка. Иначе прожить было невозможно.

Потом — тяжело было материально. Я и моя жена зарабатывали — дай бог памяти — примерно 1100 рублей на двоих. По тем меркам. Без своего хозяйства это было очень сложно. Доходило до того, что весной, например, мы варили суп из свежей крапивы. Ну, картошки немного добавляли — и всё[21].

Супруги Кузины вспоминают, как ездили за продуктами в столицу, не тогда, а уже в шестидесятые-семидесятые годы. Как набирали кучу батонов белого хлеба, замораживали их на крыше своего дома, а потом, по мере необходимости, размораживали. И вспомнилось в связи с этим рассказом, как неприязненно городские встречали тогда эти деревенские десанты, как негодовала пресса, что вот, мол, скупают хлеб, чтобы свиней кормить.

— Стоим на Киевском вокзале, слышим, говорят: в Филях продают пшено. Мы — в Фили. Там нет. Говорят, в Раменском есть. Едем в Раменское. Там тоже нет. Всё обмотаешь, пока найдёшь…

Дом, в котором предстояло жить семье Булата, стоял на краю холма, круто спускающегося к речке, поэтому с фасада он имел один этаж, а сзади два.

В нижнем этаже учителя держали скотину. Булат возиться со скотиной не захотел, надолго оставаться здесь в его планы не входило. От огорода он тоже отказался. Ездил по субботам за продуктами в Козельск на рынок, покупал там самую дешёвую колбасу, из которой потом неделю варили суп. Очень голодно жила деревня в 1950 году. Гудков вспоминает, как они с Булатом весной выкапывали из-под тающего снега мёрзлую картошку. Картошка была скользкая и с червями, они разламывали её, вытаскивали замерзших червей и слепляли снова…

Гудков с матерью жили в стоящем рядом домике поменьше. Кроме них, в доме жила семья учителя Сивагова. К Сиваговым подселили новую учительницу математики Веру Лапшину, ту самую, вместе с которой Булат ехал в первый раз из Калуги. Глава семейства Сиваговых Петр Александрович не так давно вернулся из лагерей. Был он скромным, тихим, доброжелательным человеком. Его дочь Варя училась в одном классе с Виктором Окуджавой. Виктор тогда был очень симпатичным юношей, причём имел совсем не кавказскую внешность, светлые волосы и серые глаза.

Варя тоже была очень симпатичной, её отличали от других деревенских девушек необычные, может быть, даже аристократические черты лица, которыми она, наверное, обязана была отцу-поляку — он не был коренным уроженцем этих мест. Живя по соседству, Виктор с Варей вместе ходили в школу, вместе возвращались, и вполне естественно, что вскоре между ними возникла взаимная симпатия.

Отвлекаясь от темы, хочу отметить интересный факт: при таком поразительном внешнем несходстве братьев в молодости, они стали удивительно похожими друг на друга в пожилом возрасте, вплоть до мимики и жестов. Это тем более удивительно, что в последние лет тридцать Булат и Виктор не только не общались, но и не виделись.

7

В Шамордине появление новых преподавателей вызвало большое оживление — уж очень они отличались от остальных. Вспоминает воспитательница детского дома Клавдия Петровна Кузькина:

— Я приехала работать в детдом в 1950 году. Нас было пять человек, мы раньше него (Булата. — М. Г.) приехали. Я только закончила педучилище, маленькая, худенькая, а они высокие, большие, — ой, какие представительные! Мы стали присматриваться к ним, потому как они цивилизованные люди, и одеты не так, как мы, и вообще такие высокие! Галина Васильевна была, ну, некрасовская женщина — она и полная, и фигуристая, и такая вот!

Вот такими великанами чуть ли не с другой планеты увиделись они даже не совсем деревенской, а уже окончившей Козельское педучилище девушке. И ещё Клавдия Петровна очень просила записать её слова о Галине:

— Это была замечательная, красивая, статная русская женщина. Она любила петь вместе с Булатом Шалвовичем, он играл, она пела. Все были очарованы этой парой, они смотрелись очень гармонично.

Не только взрослые, но и ученики сразу обратили на них внимание. Тогдашний ученик десятого класса Александр Сергеевич Рудзевич:

— Жена у него очень симпатичная была. Все любовались, как они под ручку шли в школу.

Но Булат был совсем необычный.

— Мужчин у нас в коллективе было мало, в основном женщины. Он нам сразу понравился, — рассказывала Екатерина Ермолаевна Гончарова приехавшим из Москвы в Шамордино художницам Надежде Приходько и Ирине Засенко. Как же — с университетским образованием, да ещё из Москвы!

— Да, нам он сказал, что приехал из Москвы, — подтверждает учительница начальных классов Екатерина Фёдоровна Цыганкова.

И не у них одних осталось в памяти, что он приехал из Москвы, а не из Тбилиси, — может, он действительно так говорил? А может быть, просто упоминал, что он москвич, рассказывал о Москве больше, чем о Грузии, ведь, прожив в столице одиннадцать из первых шестнадцати лет, Окуджава всегда ощущал себя москвичом.

И вот ещё что сразу все отметили — он оставался совсем чужим и непонятным для большинства сельчан. И ладно бы, если бы только потому, что он человек из другого мира, не знакомый с местными обычаями и нравами. Думается, что, кроме разницы в воспитании и образовании, близко сойтись с людьми Булату мешали некоторые особенности его характера, в том числе — обострённое чувство собственного достоинства.

Другое дело — Галина. По своему социальному статусу она, дочь полковника, сначала была воспринята как чужая, не их круга женщина, так что многие, даже вспоминая её сейчас, говорят, что она была богатая, из богатой семьи. Зоя Александровна Родина в разговоре с нами несколько раз повторила: «У неё родители были знатные», «Галя богатая была».

Сказать так о Булате никому в голову не приходило, то есть по социальному статусу они его числили своим. И, тем не менее, всегда улыбчивая, со всеми приветливая Галина быстро нашла общий язык с коллегами и соседями и надолго полюбилась им.

«Воображал он, конечно, не признавал нас. Жена, в отличие от него, была очень добрая и обаятельная», — улыбается Екатерина Фёдоровна Цыганкова. В деревне люди всё-таки были более простыми и открытыми. Булату же казалось наоборот. И вот ещё что запомнилось почти всем — был он всегда чистый, наглаженный, очень аккуратно и даже элегантно одетый. Хорошей хозяйкой, видно, была Галина.

Учителя встретили его дружелюбно, почтительно. Правда, их сначала несколько коробило, что он слишком уж всё о себе выкладывает, не таится. Но потом привыкли.

Так пишет Булат Окуджава в рассказе «Частная жизнь Александра Пушкина, или Именительный падеж в творчестве Лермонтова». Это подтверждает и рассказ Екатерины Ермолаевны заезжим художницам: «Булата Шалвовича мы полюбили всей душой, он нам показался человеком интересным, много рассказывал о своей жизни, о том, как он войну прошёл, как жил в Грузии».

Примерно то же говорила и Вера Ивановна Анчишкина, с мужем которой Булат довольно скоро свёл более короткое знакомство. Они собирались вечерами вчетвером — Булат с Андреем Ивановичем и их жёны, играли в домино, гуляли.

Но большинству коллег совсем не показалось, что он так уж «всё о себе выкладывает, не таится». Напротив, запомнилось, что был он замкнутый, «весь в себе», к тому же всё время что-нибудь ему не нравилось.

Елена Александровна Зайцева:

— Булат недоволен был, не хотел тут работать, школа плохой ему казалась.

Вера Яковлевна Кузина:

— В школе он вёл себя очень замкнуто, вечно недоволен, недоволен жизнью…

Ну, в общем, здесь нет ничего удивительного — с кем-то человек сходится ближе, делается откровенней, с другими — нет. Понятно, что с Гончаровыми он больше общался — они были соседями, кроме того, выяснилось, что Михаил Илларионович воевал, так же, как и Булат, под Моздоком, только в другой роте. Хорошие отношения с Гончаровыми сохранились надолго, и в последующие годы, бывая в Шамордине, Булат Шалвович обязательно заходил к ним.

Что удивительно: супруга Гончарова, несмотря на тогдашнюю дружбу и соседство, утверждает:

— А вот чтобы Булат Шалвович пел что-нибудь под гитару или читал стихи — этого мы никогда не слышали.

Очень странно, ибо есть масса свидетельств людей, совсем не так близких в то время Булату, но слышавших песни под гитару в его исполнении не раз и не два.

Через неделю привыкли ко мне. Я стал своим. Деревня была хорошая. Нравы нетронутые. Помню, с кем бы ни встретились на улице — знакомый, незнакомый, — непременно здоровались, и старики, и дети, все[22].

Ну, то, что здоровались, вряд ли можно счесть знаком какого-то особенного расположения — так поступали в любой деревне, причём по отношению не столько к своим, сколько именно к незнакомым людям. Здесь Окуджава немного переоценивает тогдашнюю свою популярность — для большинства сельчан он так и остался совсем чужим и непонятным. И не потому, что был человеком из другого мира. Наверное, он даже и старался как-то адаптироваться в новой среде, но сохранял дистанцию, чтобы не дошло до фамильярности.

В первое время близким приятелем Булата был Виталий Светлов. Оба преподавали одни и те же предметы, к тому же Светлов хорошо играл на аккордеоне и пел. Он даже руководил струнным оркестром в детдоме. За Верой Лапшиной тогда уже стал ухаживать её будущий муж Борис Кузин, учитель начальных классов, живший в Каменке. Супруги Кузины вспоминают, как по вечерам, когда они допоздна засиживались на крылечке её дома, мимо дефилировали Булат и Виталий с гитарой и аккордеоном, на ходу сочиняя для них различные серенады:

— Они с этим, со Светловым — один с баяном, другой с гитарой — ой! На весь монастырь песни. Люди спят, они горланят!

Правда близкой дружбы у Булата с Виталием так и не получилось, на что были свои причины, о которых позже.

А вот что вспоминает Е. Ф. Цыганкова, молодая в то время учительница, ещё незамужняя:

— У нас такие «складчины» были. Собирались мы, молодые преподаватели, на разных квартирах, один раз и у него. И всегда он с гитарой, пел очень хорошо и играл на гитаре. Пел в основном романсы. Мы были молодые девчонки. Каждый приносил, кто что мог. Однажды ответственным был он и пообещал нам утку с яблоками. Не знаю, как уж он на примусе смог её приготовить, но утка получилась очень жёсткая…

Почти всё свободное время учителя проводили вместе, ведь у них не было ни радио, ни газет, ни электричества. Учительница математики Родина, тоже хорошо помнящая Булата с гитарой, рассказывает:

— Дома мы не сидели, всё время вместе проводили — или в волейбол играли, или на лыжах ходили вместе.

Здесь, возможно, и кроется объяснение того, почему Гончарова не помнит Булата с гитарой. У неё уже была семья, двое детей, поэтому ходить на такие «складчины» или на волейбольную площадку не было времени.

Кстати про утку, которую вспомнила Цыганкова. О ней рассказывала и Гончарова, правда, в её рассказе это была не утка, а гусь, готовил её не Булат, а она, Гончарова, и получилась она удачной, в отличие от той, что вспоминает Цыганкова. То есть, всё точно, как в давней миниатюре Райкина: «…И фамилия его не Петухов!» Но явно речь идёт об одной и той же птичьей особи.

Вот свидетельство Гончаровой:

— Как-то мы готовили праздничный вечер, и Булат Шалвович предложил приготовить гуся в яблоках. Я не знала, как это готовится. Тогда он мне объяснил, и я всё сделала по его рецепту. Очень вкусный был гусь!

В общем, ясно: сначала вызвался приготовить деликатес, а потом перепоручил это дело соседке. Есть воспоминание об этой вечеринке и самого Булата Шалвовича, правда, ни гуси, ни утки в нём вообще не фигурируют, а запомнился ему этот вечер совсем по другой причине.

Он вспоминает, что должно было прийти человек пятнадцать (эта цифра представляется несколько преувеличенной: трудно поверить, что в двух его комнатках можно было разместить такое количество гостей). Готовились, съездили в Козельск за продуктами. Позаботился Булат и о выпивке. В тбилисских застольях в ходу было сухое вино, здесь же купить можно было только водку. Зная, что водка значительно крепче вина, Булат посчитал, что пол-литра будет в самый раз.

…Выпили по глоточку. А больше-то нет. И купить негде. Это был позор страшный!

Правда, в компании, даже такой большой, и не было особенно пьющих. Вообще в те годы, видимо, пили значительно меньше. И вот результат: в Шамордине нам удалось найти многих коллег Булата Шалвовича, хоть они уже далеко не молоды, а вот учеников найти оказалось практически невозможно — тех, кто остался в деревне, почти всех водка забрала.

…Бывшая шамординская ученица Александра Сергеевна Носова, прочитав эти строки в альманахе «Голос надежды», обиделась за своих друзей. Она говорит, что из того десятого класса все вышли в люди, получили хорошие профессии, никто не спился. Конечно, конечно, — те, что до десятого класса дошли, имели чёткую цель в жизни, уехали после окончания школы кто куда, выучились, стали уважаемыми людьми. Но ведь речь-то не о них была, а именно о тех, кто остался в деревне.

8

В повести «Новенький как с иголочки» Булат Окуджава пишет, что он в качестве классного руководителя получил восьмой класс. Но в реальности в одном из них — восьмом «А» — классным руководителем был тот самый Виталий Светлов, с которым они поначалу так хорошо спелись. В повести Окуджава вывел его под именем Виташа, хотя никто в школе его так не называл, а ученики за длинный рост прозвали Фитилём. А другой — восьмой «Б» — получила молоденькая математичка Вера, с которой Булат раньше встретился в облоно. Больше восьмых классов в школе не было.

В жизни же Окуджава, как выяснилось, получил не восьмой, а шестой класс «А», причём до него здесь русский язык и литературу преподавал сам директор школы Солохин. Так что девочка, послужившая в повести прототипом ученицы Веры Багреевой, была, наверное, слишком молода, чтобы стать предметом воздыханий учителя. На самом деле девочка эта, видимо, училась в старших классах, и, может, поэтому вместо шестого класса в повести появляется восьмой. Хотя и восьмиклассница, конечно, тоже… Но в любом классе ученики по возрасту были разные — много было переростков. Математичка Вера Яковлевна рассказывает, что в её классе некоторые ученики были такого же возраста, как она сама. Некоторые даже пытались приглашать её в клуб на танцы…

О том, как Окуджава пришёл в класс первый раз, вспоминает бывшая ученица шестого «Б», в котором он тоже преподавал русский язык и литературу, Варвара Афанасьевна Изотенкова, а тогда Варя Евсикова:

— Вошёл в класс, стройный, очень аккуратный — первый раз учителя мы такого видели. Шевелюра волнистая, усики чёрные. Мы сразу стали переглядываться — какой красивый учитель к нам пришёл.

Для начала он сказал: «Имя у меня трудное, я вам напишу на доске». И написал крупными буквами: «Булат Шалвович Окуджава».

Вскоре ученики увидели, что новый учитель выделяется не только аккуратностью, но и манерой разговаривать. Оказалось, что он говорит с ними не как с детьми, а как со взрослыми, что учитель уважает своих учеников, относится к ним как к равным, и это было удивительно!

В классе было несколько девочек из детского дома. И они, не привыкшие не то чтобы к ласке, а вообще к нормальному человеческому отношению, в него просто влюбились. Им было с чем сравнивать. Они до сих пор помнят, как воспитательница в детском доме ребят избивала.

— Она была очень строгой, и даже не то что строгой, а злой какой-то. Её потом даже уволили.

Та же Варвара Афанасьевна Изотенкова рассказывает:

— К детдомовским Булат Шалвович трогательно относился, может быть, потому, что сам прекрасно знал, что это такое — расти без родителей. А к деревенским более требовательным был.

И ещё:

— Мы его сразу полюбили, он нам так понравился! Я не могла на его урок прийти с невыученным заданием, будь то литература или русский, потому что мы его стеснялись, побаивались и в то же время очень любили.

Дети были постоянно голодными, а при школе был свой огород, и перед уроками они запасались морковкой. Или из дома приносили что-нибудь съестное: кто кусочек сахара, кто картофелину в мундире. Потом на уроке менялись тайком, давали друг дружке откусить от своего лакомства. В первый же день, заметив, что дети украдкой грызут морковку, Булат выставил одного ученика из класса и пригрозил остальным, что если увидит ещё на уроке морковь, то!..

В следующий раз, придя на урок, Окуджава увидел на учительском столе огрызок морковки: дети решили проверить нового учителя, посмотреть на его реакцию. Учитель среагировал быстро и неожиданно. Он взял огрызок в руку, пристально оглядел класс и запустил огрызком в лоб одному из проверяющих, потом схватил его за шкирку и выставил вон.

Шалуны скоро поняли, что с новым учителем шутки плохи: запросто можно схлопотать, и притом весьма ощутимо. Как ни странно, такие непедагогические действия, похожие, казалось бы, на поведение той воспитательницы из детдома, в данном случае как раз и были следствием того, что учитель относился к ним как к равным. Он хотел видеть их самостоятельными, мыслящими личностями, он уважал их и рассчитывал на ответное уважение. Не то чтобы требовал к себе какого-то особого уважения — просто не выносил хамства. Причём не важно, против кого оно было направлено. И дети сумели это понять. Правда, поначалу кое-кто из детей, не детдомовских — деревенских, воспринял такое поведение учителя как некоторое приглашение к панибратству, которого тот как раз никогда не терпел даже от взрослых.

А когда Булат Шалвович видел, что кого-то оскорбляют, он мог быть не просто жёстким — жестоким. Заходит он как-то в класс и видит, что одна девочка, Майя Лебедева, воспитанница детского дома, плачет. Он спрашивает: «Что случилось? Кто тебя обидел?» Она молчит. Он снова спрашивает. Майя молчит, боится назвать обидчика. Учитель не отступает. И тогда кто-то из класса не выдержал и назвал имя. Оказалось, что это Сосин или Соскин из ближней деревни Каменки. Окуджава молча подошёл к нему, взял за шиворот и поволок на улицу.

— У нас класс был на первом этаже, и мы всё видели, что происходило на улице. Зима тогда была снежная, и возле школы были огромные сугробы. И вот он этого мальчика берёт и головой в сугроб! — рассказывает Изотенкова. — Так раза три он и ткнул его головой в сугроб, а уж потом отпустил.

В общем, полное взаимопонимание между учителем и учениками было налажено быстро. О том, что ученики полюбили нового учителя, рассказывают не только они.

Вспоминает воспитательница детского дома К. П. Кузькина:

— Что я заметила прямо с первых дней? Мальчишки все без ума от него были, я не видела, как девчонки, а мальчишки прямо без ума. Мой будущий муж учился у него, так он, когда ухаживал за мной, всё мне говорил: «Ох, у нас Булат хороший!»

Зато с первым же проведённым Булатом диктантом вышел конфуз. Почти весь класс получил двойки, что было само по себе неприятно, а ещё и потому, что раньше в этом классе, как уже было сказано, русский язык и литературу преподавал сам директор школы. Получалось, что директор за время своей работы ничему ребят не научил и ставил им незаслуженные оценки, ведь при нём успеваемость была хорошая. Хотя чему мог он научить, если сам мало что знал? Он хвастался иногда, что институт закончил заочно за два мешка картошки.

Мне вспоминаются испуганные маленькие глаза Шулейкина, когда я объявил ему, что первый диктант весь класс написал на единицу.

— Что с вами? — спрашивает он.

— Всё в порядке, — говорю я. — Вот посмотрите.

Он дрожащей рукой перелистывает странички.

— Может быть, у вас с дикцией не всё хорошо?

— С чем?..

— Может, вы диктовать не умеете?

— Ну, знаете!..

— Такой грамотный класс, и нате…

Он так говорит об этом, что я чувствую себя виноватым, хотя и недели не прошло, как я вошёл в этот класс.

— Вы отметки в журнал не ставьте, — говорит он. — Кошмар какой-то…

Я попросил супругов Кузиных прочитать повесть «Новенький как с иголочки», чтобы освежить в памяти события тех дней. По их словам, с первым диктантом всё именно так и было, вот только описание завуча Клары Ивановны они не одобрили.

В повести в диалог молодого учителя и директора школы вмешивается завуч:

— Что случилось? — спрашивает Клара Ивановна.

Она завуч. Она преподаёт ботанику. Ботаники они почти не знают. Она просто читает ученикам главы из учебника. Наверное, потому лицо у неё всегда испуганное.

Она смотрит то на меня, то на Шулейкина круглыми коровьими глазами, и полные её губы слегка приоткрыты в томительном ожидании.

Кузины и слышать не хотели, что героиню повести зовут не Клавдия Ивановна, как реального завуча, а Клара Ивановна, и что она преподавала не математику, как её прототип, а ботанику. Видимо, сюжет здесь настолько совпадает с реальностью, что, воспринимая повесть как сугубо документальную, супруги обиделись за коллегу:

— В то время завучем была Клавдия Ивановна, умная, добрая, красивая женщина. Она была очень уважаемым человеком и в школе, и на селе. «Круглые коровьи глаза» ей не подходят.

Узнали Кузины и других действующих лиц повести. Узнали сына председателя колхоза, узнали Веру Багрееву:

— Была в школе девочка Маруся Бадеева, ничем не примечательная среди подруг, но симпатичная. А то, что она много работала по дому и была плохо одета, это удел всех деревенских детей того времени, — говорит Вера Яковлевна. — А ещё Булат Шалвович упоминает в повести пионервожатую Марию Филипповну. Да, была такая великовозрастная пионерка. Очень энергичная, словоохотливая.

…Директор уговаривал нового преподавателя исправить отметки, но Булат наотрез отказался. Стало ясно, что конфликта не избежать. Солохин попытался уладить дело, найти какой-то компромисс, велел провести новый диктант, полегче. Тут уж он сам присутствовал в классе и незаметно, как ему казалось, подсказывал ребятам.

— Зачем вы подсказываете? — говорю я шёпотом.

— Какие же это подсказки? — говорит он громко. — Они волнуются… Это помощь маленькая.

Конечно, после второго диктанта отметки были значительно лучше первых. Солохин был доволен. Но радовался он рано. Окуджава не собирался идти ни на какие компромиссы. И провёл третий диктант.

…Я говорю своим восьмиклассникам:

— Результаты третьего диктанта — колы. Нравится?

Они молчат.

— Не нравится?

Они молчат.

— Цыганков Ваня, тебе нравится?

Он стоит за партой. Крутит рыжей кудлатой головой.

— Ну, нравится тебе такой результат?

— Не-е…

— Кому нравится?

Они молчат.

— Вот и выбирайте. Сами выбирайте, — говорю я. — Как скажете, так и буду поступать.

Что-то подкатывает к горлу. Что-то душит меня. Ну вы, ну поддержите хоть вы меня! Скажите хоть одно слово…

Отступать учитель уже не мог. Что подумали бы о нём его ученики? Они ведь не глупые, всё понимают! А если не понимают? Поддержки от коллег ожидать не приходится, так, может, хоть сами ученики поддержат его, не захотят незаслуженных четвёрок и пятёрок?

Я не знаю, чем это кончится, но давайте воевать…

— Мы можем писать лёгкие диктанты, как тогда… Если вы хотите. Я даже могу подсказывать вам. Вы меня любить будете за доброту мою… А?

Они молчат.

— Меня все хвалить будут… Хороших дров мне привезут. Будет большой праздник…

Кто-то фыркает. Или я напрасно взываю к ним?

— И спрашивать я буду очень облегчённо. И когда буду спрашивать, буду в окно глядеть, чтобы не мешать вам в учебник подсматривать…

Коля Зимосадов сидит насупившись. У Маши Калашкиной растерянная улыбка на некрасивом лице. Шура Евсиков барабанит по парте пальцами. Он очень сосредоточен.

— Хотите такую жизнь? Да? Одно слово, и всё будет по-вашему.

Они молчат.

— Хотите?

— Не хотим, — говорит Гена Дергунов и прячется за развёрнутую книгу.

— А ты за всех не отвечай, — говорит Саша Абношкин.

— Хотите?

— Лучше, чтоб полегче, — улыбается Маша Калашкина.

Подвёл ты меня, Абношкин!

— Полегче не будет, — говорю я.

Они молчат. Бунт?

— Пусть кол, да мой собственный, — говорит Шура Евсиков. — Мне чужие четвёрки не нужны.

Шура Евсиков — это, наверное, Варя Евсикова, а прототип Саши Абношкина в жизни носил очень похожую фамилию и действительно был сыном председателя колхоза имени Октябрьской революции Петра Ильича Авдошкина.

Голова его вздёрнута неимоверно. Он старается смотреть на меня сверху вниз. Он из тех, кто участвует в соревнованиях только тогда, когда абсолютно уверен в своей победе. Если он не уверен, он откажется от соревнований. Он будет тайком тренироваться до тех пор, пока не почувствует, что готов выйти и победить. Он начинает огрызаться, презирать, ненавидеть…

— Всякий нормальный человек должен любить читать, — говорю я.

Это высказывание учителя, видимо, не прошло даром для Саши — он полюбил чтение. Сейчас его уже нет в живых, но Кузины вспоминают:

— Саша был очень неорганизованным, но до самой смерти очень много читал книг.

9

Всё-таки ученики проголосовали за то, чтобы колы были поставлены в журнал, что учитель с удовольствием и проделал. Теперь уже речи не могло быть о мирном сосуществовании: Солохин, человек малообразованный, но (а может быть, не «но», а именно поэтому) очень амбициозный и самолюбивый, такого вызова простить не мог. Военные действия приняли явный, затяжной и беспощадный характер. Директор посылал комиссии на уроки Булата Шалвовича, и те находили ужасающие нарушения в методике преподавания молодого педагога.

Они — комиссия. Комиссии существуют для того, чтобы вскрыть недостатки в работе. Эти двое тоже призваны вскрыть недостатки. Мои. Если бы существовали комиссии по вскрытию достоинств!

Выявились страшные вещи. Оказывается, учитель с университетским дипломом совершенно вольно обращается со школьной программой, а зачастую и вовсе отходит от неё, рассказывая детям о писателях и произведениях, не входящих в школьную программу!

Вот так. Это вдохновенно надо читать.

— Я читаю…

— A y нас в программе этого нету, — говорит кто-то.

Программа? Откуда им известно это слово?! Это в программе, а это не в программе… Не выходите за рамки программы… Я ведь говорил, что учитель из меня не получится. Я не могу читать без конца «Я памятник себе воздвиг…» Я не воздвигал. Он тоже не воздвигал. Он шутил. Не делайте серьёзных физиономий! А вам, чудаки, зачем эта программа? Учитесь говорить о любви вот так, в перерывах между школой и работой в хлеву. Торопитесь — нам не много отпущено.

— Давайте дополним программу, а? — смеюсь я.

А они молчат.

— Тот, кто составлял эту программу, никогда никого в жизни не любил…

Многие коллеги в этом конфликте заняли сторону директора, отчасти, конечно, оттого, что тот владел, как сейчас говорят, «административным ресурсом». Новенькому что, он временный, а нам здесь жить да жить… С другой стороны, многих раздражало, что Булат не такой, как все: ведёт уроки не по программе, имеет на всё свою точку зрения, которую не только не скрывает, но отстаивает с упорством, доходящим до ожесточения. В общем, воображает…

— Не тем вы занимаетесь, — мягко говорит мне в учительской Шулейкин. — Возбудили детей.

— Детей? — смеюсь я.

Теперь наши позиции стали хоть определённее. Теперь легче. Вот — я, а вот — он. Главное теперь — это не нарваться, не раскричаться, не устроить истерику.

— Детей? — смеюсь я.

— Вы ещё очень неопытны, — мягко говорит он. — Можете споткнуться…

Я улавливаю лёгкую угрозу. Она едва ощутима, как в жару — будущий дождь.

— Они не так безграмотны, как вам кажется, — говорит Шулейкин.

— Вы мне угрожаете?

— Вот видите, как вы поняли товарищеский совет, — качает он головой, — вот видите?..

Не раскричаться, не устроить истерику — это не всегда, видимо, получалось. Рассказывают, в учительской он такие «разборки» затевал, что в порыве ярости мог и классный журнал швырнуть на пол.

Вера Яковлевна Кузина:

— Галя, бывало, стоит с нами в сторонке, а он где-то кричит. Приходит в учительскую, кричит, начинает кого-то там ругать. Как сейчас помню. Бешеный характер. Начинает что-то доказывать — журнал бросает… Такой вспыльчивый. А Гали, её и не видно, и не слышно было.

— Он вообще был темпераментный, его легко было завести, но при этом никогда за спиной не говорил про людей ничего плохого, всё говорил в лицо, — добавляет Гудков.

— Класс доведён до катастрофы, — говорит Шулейкин.

— Да, — говорит Виташа. — Теперь до конца года и не выправить.

— Кошмар какой-то, — говорит Мария Филипповна.

— Надо в облоно сообщать, — говорит Виташа, — доигрались.

И он тоже!..

Я встаю:

— Теперь мне остаётся сдать дела, наверное?

Как я могу объяснить им всё? Всё, что произошло? Всё, что произошло со мной и с ребятами? Что-то рухнуло, упало. Пыль и обломки. А поднять-то и некому.

— Это уже трусость, — говорит Шулейкин. — Надо не бежать, а бороться. Исправлять положение.

— Лучше мне уехать. Это не моя стихия — учительство. Я желаю вам всего лучшего. Я не сержусь на вас нисколько. Просто мне показалось, что что-то мы делаем не так… Ничего я исправить не смогу, — говорю я.

— Нет таких крепостей, — говорит Виташа и смеётся, поглядывая на Шулейкина.

— Не буду я ничего исправлять, потому что я ничего не портил.

Не может всё-таки быть так, чтобы я был прав, а все не правы.

— Не можете — научим, не хотите — заставим, — смеётся Шулейкин.

— Это вы серьёзно?

— Что вы, что вы, — говорит он, уже не улыбаясь, — это же армейская поговорка.

В этом конфликте, наверное, и сгорела, не успев начаться, дружба Булата со Светловым. Светлов ссориться с директором не хотел, повёл себя лицемерно — наедине Булата поддерживал, а в учительской осуждал. Когда я спросил Цыганкову про дружбу Булата с Виталием, та замахала руками:

— Какая дружба! Светлова он вообще сторонился!

После войны хороших и образованных учителей в школе было много. Это были дети «врагов народа», как правило. Все они ещё до приезда Булата уехали из Шамордина. Они, конечно, видели, что собой представляет директор, но не роптали, — темперамент был не такой, да и в их положении лучше было помалкивать… Ну, положение Булата, заметим, было не лучшим, чем у тех учителей, однако он не побоялся вступить в противоборство с самовлюблённым директором, который навязывал свои мнения и взгляды окружающим, не терпя никаких возражений и требуя, чтобы его ценили и уважали.

Николай Михайлович Гудков:

— Отношения с Солохиным у них сразу сложились очень тяжёлые. На собраниях постоянно между ними разгорались схватки.

Директор ходил всегда во френче, в галифе, в сапогах. Очень важный. О его педагогической деятельности рассказывает Анна Борисова, бывшая ученица десятого класса, того самого, где учился младший брат Булата:

— Вообще, плохой он был. Вы знаете, он нам на уроке такие анекдоты рассказывал, начиная с шестого класса! Мы засмеемся, а он: «Тише! По коридору ходят». Курил прямо на уроке, окурки в урну бросал. А один раз за какую-то провинность целую неделю оставлял весь класс после уроков. Сам уходит, а все сидят. На улице уже темно, а многим несколько километров до дому добираться. Придёт снова, его спрашивают ученики: «Когда вы нас уже отпустите?» А он: «На ваш вопрос отвечаю молчанием», — и опять уходит, сапогами начищенными поскрипывает. В конце концов все не выдержали и ушли без разрешения, так он на следующий день опять весь класс оставил после уроков. И так целую неделю. Сидит в учительской или даже идёт домой, поужинает, отдохнёт, придёт: «На ваш вопрос отвечаю молчанием», — и уходит. Вся школа пустая, а мы сидим.

В учительской директор, оказывается, тоже не просто так время терял — свои сердечные дела решал. Один раз ученики так сидели-сидели, ждали его, да и решили потихоньку к учительской подкрасться, послушать, что он там делает. Учительская на втором этаже была, и весь класс, затаив дыхание, на цыпочках по лестнице — и к двери. А за дверью плачущий голос завуча Клавдии Ивановны: «Ты изменил мне, подлец!»

Теперь вышеприведённая цитата обретает несколько новые смысл и краски:

Она смотрит то на меня, то на Шулейкина круглыми коровьими глазами, и полные её губы слегка приоткрыты в томительном ожидании.

И её «коровьи глаза», так обидевшие супругов Кузиных, наверное, были не вообще «коровьи», а лишь в присутствии любимого, директора школы.

Да, Михаил Тихонович был большой охотник до женского полу. При этом жена его, Вера Ивановна, работала тут же, учительницей в начальных классах. Переживала, конечно, но права голоса не имела.

Ещё из нашего разговора с Анной Борисовой:

— Один раз он нас с Варей Сиваговой оставил после уроков. Зачем — непонятно. Фотографии какие-то свои показывал, анекдоты дурацкие про мертвецов рассказывал… Поздний вечер уже, мне домой далеко добираться…

Вот с таким своеобразным человеком пришлось Булату сойтись в противостоянии.

Зато отношения с учениками становились всё лучше. Он многое сумел привить детям, в том числе и свою большую любовь к Маяковскому.

Варвара Изотенкова:

— Булат Шалвович много рассказывал нам о Маяковском, очень интересно и эмоционально. Кажется, Маяковский сложный поэт, но после рассказов Булата Шалвовича я вообще полюбила его, и не только я. Он стал моим любимым поэтом: и на выпускных, и на вступительных экзаменах я всегда писала сочинения только по Маяковскому.

Окуджава строил уроки так, что обязательно оставлял минут семь-десять в конце и что-нибудь рассказывал. Эти рассказы не просто были интересны для ребят — они были чуть ли не единственной информацией, которую те могли получить помимо школьной программы. Телевизора тогда не было, газет и книг деревенские тоже практически не видели.

Меня приводила в отчаяние узость их кругозора. Помню, поинтересовался на первом уроке в восьмом классе: какие книги есть у вас дома? Они молчали и при этом смотрели друг на друга так, будто я спросил их о чём-то необыкновенном. Я настойчиво повторял вопрос, и наконец, одна девочка прошептала соседке: «У тетки Марьи есть книга…»

У детдомовских в этом отношении было получше. Изотенкова вспоминает, что у них висел репродуктор и они каждый день во время завтрака слушали одну ежедневную передачу. И так они к ней привыкли, что до сих пор ей как будто слышатся позывные этой передачи и задорный голос ведущего: «Здравствуйте, ребята! Слушайте „Пионерскую зорьку“!» И это всё, что они слышали по радио. Правда, это чуть позже было — электричество в Шамордино провели сразу после отъезда оттуда Булата Окуджавы.

Воспитательница Мария Марковна Функ была большим книгочеем, следила за новинками литературы и каждое утро в минуты хорошего настроения пересказывала ребятам то, что прочитала накануне вечером. Изотенковой особенно запомнился её пересказ книги «Далеко от Москвы» В. Ажаева. Как раз эту воспитательницу вскоре уволили за тяжёлую руку.

Да и книги какие-то были в детдоме — «Повесть о сыне» об Олеге Кошевом, «Повесть о Зое и Шуре», много произведений Гайдара. Читательские конференции проводили по этим книгам, в основном по Гайдару. Очень его дети любили.

А в школе был Булат Шалвович. Он книжек не пересказывал, он рассказывал о себе: о войне, о том, как учился в Тбилиси в университете, как они там по канатной дороге в гору поднимались, — много чего рассказывал. И так это всё было интересно! Однажды он рассказывал про то, какая жизнь будет в будущем, при коммунизме. И кто-то из ребят спросил его: «Булат Шалвович, а в коммунистическом будущем будут тюрьмы?» Тот удивился и говорит: «Ребята, ну какие тюрьмы? Они отомрут сами по себе. Люди будут жить честные, добросовестные, трудолюбивые, и тюрем не будет».

Я старался заинтересовать школьников знаниями, расширять их кругозор. Поэтому рассказывал на уроках не только о литературных героях, но и о том, чем прославился калужский край в прошлые века, о фронте, о жизни нашей страны[23].

Ученики хоть как-то скрашивали те неприятные школьные будни, которые Булат сам себе устроил. Он интересовался жизнью ребят, вместе с ними увлечённо делал стенгазету, весь текст которой был в стихах, сам писал эти стихи и показывал ребятам, как это делается. И такая замечательная газета у них получалась, что вся школа ходила в их класс — смотрели, читали, завидовали…

10

Особые отношения сложились у Булата с детдомом — не только с детьми, но и с самим директором Степаном Кузьмичом Родиным, с которым они близко подружились. Да и у жён были общие темы для разговоров — обе были примерно на одинаковом сроке беременности.

Степан Родин станет прообразом главного героя рассказа «Искусство кройки и житья», который Окуджава напишет через тридцать пять лет. В рассказе Родины угадываются без труда, хоть имена их немного изменены — Родин назван Семёном Кузьмичом Сысоевым, а жена его — Зоей Петровной. В остальном же герои рассказа очень близки к прототипам, и даже Зоя Петровна так же преподаёт математику в младших классах, как и Зоя Александровна. Семён Кузьмич, правда, директор школы механизаторов, а не детского дома. Однако это расхождение литературы с действительностью служит ещё одним подтверждением того, что речь в рассказе именно о Степане Кузьмиче Родине. Дело в том, что в бытность Окуджава и Родиных в Шамордине никакой школы механизаторов ещё не было. Она появилась в 1952 году, когда детский дом из Шамордина был переведён в Калугу.

Рассказ настолько документальный, что портрет его героя получился очень точной копией с портрета Родина:

Это был ещё довольно-таки молодой человек среднего роста, с растопыренными ушами, жилистый, с внезапной непредсказуемой улыбкой на маленьком, с кулачок, скуластом лице[24].

Хотя роста Родин был всё-таки скорее не среднего, а небольшого. И, как многие подобные люди (видимо, в качестве компенсации за недостаточный рост), имел пылкий темперамент. Во всём ладный человек — подвижный и весёлый, плясун и бонвиван, в части темперамента и отношения к женскому полу он был в чём-то даже схож с директором школы.

Откуда известно, как выглядел прототип героя рассказа? Так есть же фотография! На которой, кстати, запечатлено и бессмертное пальто автора рассказа, которое он описывает так:

Моё же пальто было совсем иным. Его материал тоже назывался драпом, но напоминал листовую фанеру, которую почти невозможно согнуть, и плохо обработанную, о которую можно было содрать кожу. Этот драп ткали вместе с соломой, веточками и отрубями, и, бывало, просиживая в каких-нибудь приёмных или на вокзалах в ожидании поезда, я коротал время, выщипывая из него этот строительный материал и собирая его в горсть. Горсть по горсти. Кроме того, это пальто было подбито простёганной ватой, напоминая матрас. Изысканно распахнуть его было невозможно. Его можно было только раскрыть, да и то с трудом, словно плохо смазанную двустворчатую дверь, раскрыть, войти в него, просунув в рукава руки, и с треском захлопнуть полы.

Родин был так же малообразован, как и директор школы, но, в отличие от Солохина, не кичился своим умом, а с благоговением относился к образованным людям, тянулся к ним. И этого было вполне достаточно, чтобы с Булатом у них возникла взаимная симпатия.

Родин был постарше Булата — немного, года на три, но куда опытней в житейских вопросах, ибо был он человеком деревенским, умел управляться с хозяйством и со скотиной. Вернувшись с фронта, он преподавал в родной деревне Кирилловской, неподалёку от Шамордина, физкультуру и военное дело, а два года назад, несмотря на отсутствие образования, был назначен директором детского дома. Впрочем, образования особенного там и не требовалось — должность эта была не столько педагогическая, сколько хозяйственная, но Родин любил причислять себя к работникам просвещения.

На новом месте Родины сразу обзавелись хозяйством. У них и огород был, и коз они держали, и поросёнка, дом их всегда был полная чаша. И конечно, Степану Кузьмичу было в радость шефство над молодыми неприспособленными городскими интеллигентами. Хотя, как вспоминает его жена, и им у городских было чему поучиться:

— Собирались мы и у них, но чаще у нас. Галя хорошо пекла пироги, тортики всякие, учила печь и меня. Мастер она была готовить. Булат всегда приходил с гитарой, пел…

Это был хлебосольный дом, и, когда меня приглашали, появлялась возможность посидеть в сытном тепле, в комнате, почти городской по виду. Происходило это чаще всего так: вваливался ко мне запорошённый снегом Сысоев, с досадой оглядывал мою дымящую печку, тусклую лампочку в потолке и говорил: «Да ладно книжки читать, всех не перечитаешь, — и похохатывал от собственного остроумия. — Айда к нам — чайку попьём». И мы шли по сугробам.

В его доме тотчас появлялась водка, и домашние огурчики со смородинным листом, и капустка, и помидорчики, и рассыпчатая картошка, и розовое сало, и крутые яички, а иногда и холодец. Мы рассаживались. Сысоев производил все приличествующие моменту движения: потирал руки, передёргивал плечами, ухал, ахал, чертыхался, заливался — был счастлив.

В рассказе Окуджава описывает, как они с Родиным решили пошить себе кожаные пальто и что из этого вышло. В деревне резали скот, и они купили по дешёвке шкуры. Кое-как выделали их начерно, засолили и отправились в Калугу к родинскому знакомому скорняку, который должен был окончательно выделать кожу. Происходили с ними разные перипетии, но задумка так и не была осуществлена — как-то они шкуры испортили, что-то не так сделали.

Покровительствовать было для него (Семёна Кузьмича. — М. Г.) удовольствием. Когда я проявлял свою непрактичность, попадал впросак, он звонко заливался и с радостью начинал поучать. …Он во всём любил добротность, основательность в том смысле, как понимал это сам. Рубля лишнего не потратит, а сам то и дело навязывал взять у него в долг…

Дружба с директором постепенно перешла и в дружбу со всем коллективом детского дома. Булат с Галиной принимали участие почти во всех тамошних торжествах.

Вспоминает Клавдия Петровна Кузькина:

— Потом Новый год наступил. У нас застолье, и танцы, и песни, все молодые были — и воспитатели, и обслуживающий персонал. И они приходят, гитара… Мы так смутились, девчонки молодые, не знаем, как вести себя. Но потом простота их с нас сняла напряжение. Он играл на гитаре и пел песни, и Галина Васильевна пела вместе с ним. Потом стали танцевать. Степан Кузьмич — и цыганочку плясать, и русского! Он такой любитель был, весельчак. И мы перестали стесняться, стали и плясать, и петь под гитару. Кто-нибудь начинал напевать что-то, а Булат Шалвович тут же подбирал мелодию и аккомпанировал. Вальсы «Голубой Дунай» и «Амурские волны» под радио танцевали, так он и тут подыгрывал. Не выпускал гитару из рук.

И всё-таки дружба Булата со Степаном закончилась плохо. Это видно из рассказа, хотя никто из шамординцев того времени сегодня об этом не помнит. И не может помнить, потому что размолвка случилась значительно позже, когда Булат уже жил в Москве.

А что же в рассказе? Там после неудачи с кожаными пальто лирический герой Булата Окуджава после застолья в ресторане попадает в милицию. Ладно бы хулиганство пьяное, так нет, чуть ли не в шпионаже был заподозрен главный герой — выспрашивал что-то, записывал… Утром героя рассказа из милиции выпустили, но напуганный Семён Кузьмич решительно отворачивается от него, опасаясь контактов с неблагонадёжным элементом. И даже на одной машине с опасным попутчиком возвращаться в Шамордино не захотел.

Но этого не было и даже быть не могло. Потому, что рассказ хоть и документальный, но описывает два совершенно разных эпизода из жизни автора. Инцидент в ресторане случился не только до знакомства главных героев рассказа, но даже до того, как Булат вообще узнал о существовании какого-то Шамордина.

Родины из Шамордина уехали в 1952 году, через год после Булата. Они уезжали вместе с детским домом, который был переведён в Калугу. Вместо детского дома в Шамордине открыли детский сад, поскольку народу теперь стало много, только в училище механизации 700 человек, и все с семьями, с детьми, все работали. В том же 1952 году в Калуге появился и Булат, успев перед этим совсем недолго поучительствовать в Высокиничах. По свидетельству многих, он и в Калуге иногда приходил к Родиным в гости и, как всегда, — с гитарой.

И даже уже когда Булат в Москву перебрался, Степан Кузьмич, бывая там, обязательно с ним встречался. А однажды, рассказывает Клавдия Петровна Кузькина, приехал Родин из Москвы и говорит: «Галя умерла. — И вздохнул: — Булат, Булат… Всё-таки он виноват в смерти Гали». — «Почему?» — «Слишком много девушек на него вешалось».

Так зачем же потребовалось Булату порочить друга ссорой, которой на самом деле не было? Видимо, затем, что ссора была. Только позже, значительно позже, чем в рассказе. И можно легко предположить, что поводом послужило изменившееся время. Вот ещё цитата из рассказа «Искусство кройки и житья»:

Я так до конца и не мог понять, чем я ему мил. Кроме того, что я кончил университет и был учителем, так же, как и его жена, о чём я уже говорил, видимо, и моё грузинское происхождение, экзотика, что ли, всё это усугубляло, и усики мои, и ещё возможное обстоятельство: дело в том, что это был пятидесятый год, а в те времена везде маячили всевозможные изображения моего усатого соплеменника. Не могу сказать, чтобы я был его особенным почитателем, да и родители мои находились в местах отдалённых, но Сысоев перед генералиссимусом благоговел, как все в те годы, и, может быть, как-то там в туманном своём сознании связывал воедино моё происхождение со своим кумиром.

«Сысоев перед генералиссимусом благоговел». Не здесь ли корень разлада? В 1950 году Окуджава помалкивал на благоговение своего приятеля, но время изменилось, и отношение к Сталину изменилось. Кто-то по-прежнему его боготворил, но другие возненавидели люто. И различного отношения к этому персонажу было вполне достаточно для смертельной ссоры не просто приятелей, но и близких друзей или даже членов одной семьи.

11

Кроме школьных, были у учителей и другие обязанности. За каждым из них закреплялось по десять семей колхозников, с которыми они должны были вести воспитательную и образовательную работу. Называлось это «десятидворками». Раз в неделю учитель собирал своих подопечных и проводил с ними беседы — на политические, экономические и другие темы. Возле дома, во дворе которого должно было проходить мероприятие, вывешивалось объявление: здесь проходит десятидворка, агитатор такой-то. Крестьяне охотно шли на эти сборища — радио было у немногих, читать умели не все, а здесь они черпали информацию или, точнее, — дезинформацию о событиях в мире и стране. Но им было всё равно, что слушать, им всё было интересно. Особенная активность требовалась от учителей в канун проведения выборов.

А тут как-то, ещё в начале учебного года, Булата попросили прочитать какую-нибудь лекцию колхозникам. Причём не в своём Шамордине, а в одной из близлежащих деревень — Васильевке. Всё-таки университет человек закончил. В выборе темы не ограничивали, но попросили определиться заранее. Ну, он и «выдал» сразу, не задумываясь, что будет рассказывать о частной жизни Пушкина.

Я очень удивился, что ко мне подходят с такими пустяками, но тот просил так почтительно, что отказать было нельзя, тем более что лекция намечалась через месяц. Через месяц, сказал я, другое дело, а то сейчас я работаю над диссертацией, и времени у меня нет, а через месяц пожалуйста…[25]

Сразу после ухода просителя Булат забыл о предстоящей лекции: забот хватало, а времени впереди было ещё очень много. Да и на десятидворках он уже научился разговаривать с колхозниками — благодарные и смирные слушатели внимали всему, что ни расскажешь.

Но прошёл месяц, и наступил день, когда за ним приехали сани, чтобы отвезти в Васильевку, в клуб, где уже потихоньку собирались живо интересующиеся частной жизнью Пушкина колхозники. Конечно, подготовиться к лекции так и не удалось. Да и слушатели все незнакомые — Васильевка же, не Шамордино! Хорошо, хоть под рукой оказалась книга «Пушкин в воспоминаниях современников», которую можно было взять с собой и иногда заглядывать в неё в процессе чтения лекции.

Лошадка бежала резво. Страха не было. Замечательная книга покоилась на моих коленях, тяжёленькая, плотненькая такая — источник вдохновения молодого учёного, кладовая успеха, славы…

Клуб был полон. На сцене разместился покрытый скатертью стол, за которым сидел председатель колхоза, рядом стояла кафедра для лектора. Всё было очень торжественно. Председатель сказал вступительное слово и почтительно спросил лектора, много ли тому потребуется времени, чтобы всесторонне осветить частную жизнь Александра Сергеевича, и можно ли рассчитывать, что докладчик уложится часа в полтора.

— Кто его знает, — улыбнулся я, — во всяком случае, буду стараться.

— Да нет, — сказал он, — время у нас есть: сколько нужно, столько и рассказывайте, это я так…

— Ну, может, с полчасика лишнего прихвачу, — пошутил я. — Не взыщите…

Все заулыбались. Контакт был.

Лектор поудобнее устроился за кафедрой, снял с руки часы и положил их перед собой, чтобы, не дай бог, не увлечься и вовремя закруглиться, хотя бы через два часа. Рядом легла и заветная книга, из которой он будет время от времени зачитывать интересные эпизоды. Строго оглядев зал, начал:

— Пушкин — великий русский поэт! — воскликнул я легко, вдохновенно и страстно.

Все со мной были согласны. Глядели на меня, не отводя глаз, как с семейной фотографии.

На этом, собственно, лекцию можно было и заканчивать. Дело в том, что добавить к вышесказанному лектору было нечего. Конечно, если бы он выступал сейчас на десятидворке перед десятком знакомых колхозников, сидя на завалинке и попыхивая папироской, он бы наверняка ещё что-нибудь вспомнил о частной жизни великого поэта… Я прошу простить меня за длинные цитаты, но не могу лишить докладчика права самому рассказать, что было дальше. Пусть хоть теперь выскажется.

Я с ужасом даже сейчас вспоминаю эту минуту: страх охватил меня, страх, которого я не испытывал даже на фронте: о чём говорить дальше? Как увязать то, что следует увязать? Если бы передо мной лежал хотя бы маленький, ничтожный клочок измятой линованной бумаги, и если бы на нём, пусть вкривь и вкось, нелепым почерком, неразборчиво было бы написано, набросано, едва угадывалось бы то, что я вычитал когда-то из этой проклятой книги! Но передо мной была наклонная потёртая доска замечательной кафедры, и на ней лежала молчаливая книга, тяжёлая, словно камень на шее. Я посмотрел на часы — прошло полторы минуты…

Эта лекция принесла много пользы если не слушателям, то уж выступающему точно. Она послужила большим уроком — уроком, которого он недополучил в университете, и сейчас он разом восполнил этот пробел.

Когда я вернулся с фронта и поступил в университет, меня приняли без экзаменов. Тихое восхищённое «ура» сопровождало меня по университетским коридорам. Улыбки и комплименты обволакивали меня и убаюкивали. Стоило мне, например, заявить, что Гоголь — великий русский писатель, как тотчас раздавались аплодисменты в мою честь. В воздухе висело устойчивое мнение, что если молодой человек воевал, значит, он — почти уже филолог. На лекции я ходил редко: всё было как-то некогда. Меня не наказывали. На всех торжественных вечерах я выступал с воспоминаниями о том, как мы воевали, и это шло в зачёт. И главная беда заключалась не в том, что люди, преисполненные радости победы, были чрезмерно снисходительны к одному маленькому представителю победившей армии, а в том, что всё это я принял на свой личный счёт[26].

Конечно, есть здесь определённые преувеличения, здесь Булат Шалвович, наверное, излишне строг к себе, и эта строгость, вероятно, появившаяся после описываемых событий, не является ли главным уроком, полученным им из той лекции?

И ещё одному научил этот случай будущего «выступальщика»: всегда, где бы он ни выходил на аудиторию впоследствии, с ним была шпаргалка, где было написано, какие песни и стихи и в каком порядке он будет исполнять.

А теперь интересующихся подробностями дальнейшего развития событий в сельском клубе отошлём перечитывать рассказ «Частная жизнь Александра Пушкина, или Именительный падеж в творчестве Лермонтова», а сами двинемся дальше, но напоследок ещё хоть на минутку дадим слово нашему любимому лектору:

Собравшиеся молчали. Я посмотрел на часы — прошло две минуты. Кто-то робко кашлянул… О, если бы он раскашлялся как следует и надолго! Бывает же такая форма кашля, когда всё тело сотрясается, лицо багровеет и грохот стоит необычайный. Или, например, начал бы переговариваться с соседом, сказал бы, например, громко: «Вась, а Вась, чего это он там? Пошли домой…» Тут бы я сказал с насмешкой: «Конечно, слушать о Пушкине — пустая трата времени, лучше завалиться на печь…» Или что-нибудь в этом роде. Но в клубе стояла тишина… А ведь мог здесь оказаться кто-нибудь и выпивший. Взял бы и запел… Тут бы я развёл руками и сказал председателю: «Ну, знаете, в такой обстановке не лекцию о великом поэте читать, а молотилку крутить. Я шесть километров ехал сюда по морозу! Вы думаете, это мне нужно? От диссертации время оторвал…» И быстро-быстро сошёл бы со сцены — и в двери!

Рассказ заканчивается тем, как едет лектор обратно в тех же санях, что приезжали за ним, как дорогой переживает свой позор и в сердцах выбрасывает в снег университетский значок, с которым никогда не расставался. Мы не знаем, было ли такое в действительности с автором, скорее нет, значок всё-таки он не выкинул. Можно сказать наверняка, что тогда автор ещё не пересмотрел отношение к своему университетскому диплому и продолжал гордиться высшим образованием. Во всяком случае, на фотографии 1952 года среди преподавателей школы № 5 города Калуги Булат красуется всё с тем же университетским значком. Постепенно, постепенно менялись его мировоззрение и самооценка.

12

Разумеется, кроме лекций и десятидворок, были и другие формы развлечения. Большим почётом в школе пользовалась художественная самодеятельность. Ставили спектакли, с которыми потом ездили по клубам в разные деревни — в Каменку, в Васильевку, в Курыничи… Участвовали почти все учителя, а в спектакле «Бесприданница» по пьесе Островского одну из главных ролей играл сам директор Солохин.

Вера Яковлевна Кузина:

— У нас самодеятельность была, такие артисты были, прямо куда!.. Особенно когда выборы были, народу собиралось пропасть!

Выборы вообще были чуть ли не главным праздником в деревне. Сани наряжали, дуги разукрашивали, лошадям разноцветные ленты в гриву заплетали, танцы, частушки, хороводы до утра… Все веселились — и стар и млад.

Булат, кроме того, говорят, со своими учениками сочинял и разыгрывал какие-то сценки, сам пел. А ещё зимой они всем классом ходили на лыжах, довольно далеко, за десять километров. Бывшая ученица Анна Гостева вспоминает, как на привале Окуджава угощал всех взятым из дома провиантом — салом с хлебом.

Вначале-то на лыжах он и стоять как следует не мог. Каждый день после уроков они с Галиной ужинали и шли кататься. Галя ходила хорошо, а Булат сначала часто падал, но довольно быстро научился.

Спорт в школе любили. Большой популярностью пользовались шахматы. Зимними вечерами прямо в учительской устраивались турниры, которые затягивались до поздней ночи, а случалось, и до утра. Утром здесь же, в учительской, вывешивалась турнирная таблица, к которой первым делом устремлялись все учителя. Играли Гудков, Окуджава, Кузин, Светлов тоже любитель был, но самым заядлым игроком был директор Солохин. Играл он плохо, но очень азартно. Всякий раз удивлялся, проигрывая. Причитал: «Какой я дуропляс! Как же я не заметил! Как же это так я упустил!» — «Михал Тихоныч, успокойся, успокойся». — «Как тут успокаиваться, я же дуропляс настоящий!»

Тот, кто садился с ним играть, горько жалел потом об этом: закончить игру было невозможно.

Николай Михайлович Гудков смеялся, рассказывая:

— Игра в шахматы… От директора нельзя было отделаться. Выкуривали по пачке папирос. «Давай ещё разок, я тут ошибся, ну давай ещё разок!» — и так до трёх часов ночи. А завтра с утра на урок…

В одной из калужских газет довелось найти любопытный, но малодостоверный рассказ о шамординских шахматных баталиях:

Играл Булат Шалвович хорошо, лишь учитель физкультуры Борис Харитонович Кузин играл с ним на равных. «Если Окуджава проигрывал, — вспоминает Борис Харитонович, — то горячился, нервничал, говорил, что летом к нему приедет из Москвы его одноклассник Виктор Корчной и всех здесь в шахматы разобьёт в пух и прах»[27].

Здесь вызывает сомнение не только то, что никому тогда не ведомого ленинградца Корчного, к тому же на семь лет младшего, Булат якобы называет одноклассником, но и реакция на проигрыши, похоже, перепутана с директорской. Да и сказать, что Булат играл хорошо — сильное преувеличение.

Но больше всего в школе любили волейбол. Прямо перед входом в школу была волейбольная площадка. Почти всё светлое время дня там самозабвенно сражались учителя. И не только в неучебное время — даже между сменами или во время свободных уроков. Составилось две команды: одна состояла из Михаилов и Михайловичей, другая из всех остальных. Капитаном команды Михайловичей был физик Николай Михайлович Гудков. Кроме него, в команду входили учитель физкультуры Михаил Илларионович Гончаров, директор Михаил Тихонович Солохин. В другой команде были Борис Кузин, Булат Окуджава, историк Николай Ефимович Якушов.

Вера Яковлевна Кузина:

— Народу собиралось — пропасть. Такое было тут, я не знаю, ой-ёй-ёй, битва была, пока не разгонишь. Они всё играли, всё играли. А Галина Васильевна стояла всё время около скверика и смотрела, болела за своего Булата. Играли до самой темноты, пока мяч видно было.

В доме у Окуджава один стол был на троих, за ним все по очереди занимались: старшие проверяли тетрадки, младший делал уроки. За тем же столом Булат работал над стихами.

Он не прекращал писать. Но его почему-то не печатали…

Я работал в деревне, я там тоже писал, и оттуда я стал посылать свои стихи в областную газету, и мне вежливо там отвечали: да, стихи неплохие, но ещё не достаточно хорошие, вам нужно читать Пушкина, Лермонтова, Некрасова. А я сам преподавал Пушкина, Лермонтова и Некрасова…

В Шамордине Булат об этих своих злоключениях не рассказывал, да и вообще мало кто знал, что он пишет стихи.

Вот Борис Харитонович Кузин помнит:

— Как-то дома у Булата играли мы в шахматы, и он мне показал вырезки из дивизионной газеты со своими стихами. Я был очень удивлён, не знал, что он стихи пишет.

Помнишь, ветер дым распушивал,

Фронтовая ночь плыла.

За деревнею разрушенной

Ты меня подобрала.

От заботы не избавилась,

Громкой славы не ждала,

Не забыла, не оставила,

Смерти в руки не дала.

На распутьи в утро раннее

Лишних слов не говорят.

Ты мне даришь на прощанье

Только взгляд… Тоскливый взгляд…[28]

Фронтовые стихи Булата нравились Кузину, ведь он тоже воевал.

А Николай Михайлович Гудков вспоминает, что как-то приезжал в Шамордино незнакомец, спрашивал Булата, и, не застав его, интересовался, есть ли у того новые стихи. «А я и не знал, что он стихи пишет, и ничего Булату об этом не сказал».

Возможно, это корреспондент газеты, которую Булат бомбардировал своими стихами, заезжал по каким-нибудь надобностям да заодно и решил познакомиться с местным поэтом. Булат о его приезде так ничего и не узнал.

Ну, в общем, стихам своим Булат посвящал немало времени, и бедному Виктору доводилось делать уроки за столом, только когда Булат отсутствовал.

С братишкой отношения у Булата складывались не лучшим образом. У того характер тоже был не подарок.

Вера Кузина:

— Они ссорились частенько, между прочим. Частенько ссорились. Ну, они оба заводные были.

Булат, вынужденный заменить Вите отца и мать, сделать этого всё-таки не мог. Он следил за учёбой Виктора и кормил его, но материнской теплоты для братишки ему взять было неоткуда — он и сам вырос без матери. Но главное, наверное, не это, а характер, который заставлял его держать нежность и ласку глубоко внутри, и только в стихах эта нежность обнаруживала себя. А может, она вся уходила в стихи и для живых людей её не оставалось?

Николай Гудков: «Его брат учился в моём классе, я был у него классным руководителем, и Булат часто интересовался его успехами».

Что касается учёбы, Булату за Виктора краснеть не приходилось — тот был отличником. Но почему-то Булат был против Витиного увлечения Варей. Почему это было так, можно только гадать. Может, он опасался, что отец у Вари тоже репрессированный и эта удвоенная репрессированность как-то может отразиться на их судьбе. Виктор Шалвович на этот счёт тоже особенно не распространялся. Через много лет он с грустью вспоминал Варю, которой уже не было в живых: «В Каменке большой клуб был. Мы с Варей туда ходили».

Как-то раз, когда ни Булата, ни Гали не было дома, — они ушли на педсовет — Витя привёл Варю к себе домой. Что уж они делали, неизвестно, может, и целовались… Вдруг ворвалась в дом разъярённая мать Вари и устроила грандиозный скандал, ударила дочь. Вечером Булат с Виктором тоже жёстко поговорили, после чего Виктор ушёл жить к товарищу, вообще в другую деревню…

Екатерина Цыганкова:

— А ведь мать-то её сначала не была против их дружбы… А уж потом, когда узнала, что Булат против!..

Виктор Шалвович так и не женился никогда.

Историю про шамординское житьё-бытьё Булата Окуджавы я писал давно, и рассказ о несостоявшемся романе Вити и Вари заканчивался словами: «Может быть, он и сейчас ещё любит Варю…» К сожалению, жизнь иногда вносит свои коррективы в недописанный текст. Тем более, если его так долго писать. В ноябре 2003 года Виктора Шалвовича не стало.

13

До знакомства с Виктором Шалвовичем я немало слышал про него от людей, знавших его в разные годы, в основном, очень давно. Рассказывали, что он человек с очень сложным характером, нелюдимый и даже со странностями. В последние годы он со всеми раззнакомился, не общался ни с родственниками, ни с друзьями, практически ни с кем. Рассказывали, что нет лучшего способа прекратить с ним отношения, чем заговорить о его знаменитом брате. На эту тему он не только не хотел говорить, но даже слышать имя брата категорически не желал.

Кроме этих рассказов, я ещё помнил стихотворение Булата Шалвовича, написанное им за несколько дней до смерти, в котором были такие строки:

…В тридцать четвёртом родился мой брат,

и жизнь его вслед за моей полетела.

Во всех его бедах я не виноват,

Но он меня проклял… И, может, за дело…

Я несколько раз собирался Виктору Шалвовичу позвонить и наконец решился. Зная, что любое неверно сказанное слово может стать последним в нашем разговоре, я сбивчиво, даже не представившись, рассказал, что меня интересует история его родителей, его семьи, ни намёком не обмолвившись о брате. Он выслушал меня и нехотя согласился встретиться.

…Я подходил к дому, в котором жил Виктор Шалвович, когда из нужного мне подъезда вышел пожилой человек и, повернувшись ко мне спиной, направился к мусорному контейнеру. В руке у него было ведро. И вдруг я остолбенел: теперь, со спины, я явственно увидел, что это не просто какой-то пожилой человек, это идёт Булат Окуджава! Всё было его: и походка, и сутулость, и небрежно сунутая в брючный карман свободная рука! Но так как Булатом Шалвовичем этот человек никак не мог быть (того уже не было в живых), стало совершенно ясно, что от меня удаляется не кто иной, как Виктор Шалвович Окуджава. Я подождал, пока он вернётся к подъезду, и представился. Мы поднялись к нему в квартиру на шестнадцатый этаж. Обстановка в его однокомнатной квартире была аскетическая: тахта, стол, книжные полки, не было даже телевизора.

Как только мы сели, Виктор Шалвович предварил наш разговор маленьким вступлением и высказался примерно в таком ключе, что он готов ответить на интересующие меня вопросы, хотя он и не понимает, кому может быть интересна история простой, ничем не примечательной семьи. Закончил он своё вступление предупреждением, что, если я вдруг, вольно или невольно, упомяну в разговоре имя его брата, разговор на этом будет окончен[29].

Я был готов к этому, у меня была масса вопросов, не касающихся его брата, поэтому мы очень хорошо проговорили с ним около двух часов. Виктор Шалвович оказался умным и интересным собеседником. Мы стали иногда встречаться. Бывал он и у меня дома. Он никогда не говорил, что их развело с братом по жизни, да об этом и не могло быть речи, ведь табу на имени Булата оставалось.

…Вспоминаю, как мы собирались с Виктором Шалвовичем в Шамордино в первый раз. Это было летом 1999 года. Я чувствовал, что Виктору Шалвовичу очень хочется поехать, но он всячески отнекивался, говорил, что всё это напрасно: никого мы там не найдём, никого из учителей уже нет в живых. Но я был настойчив — пусть никого не найдём, просто прогуляемся — и мы поехали.

Я видел, как он радовался, оказавшись в тех местах, где был совсем молодым юношей, где к нему пришла первая любовь. Он узнавал и не узнавал эти места, этот дом, в котором они жили, этот косогор. Теперь здесь никто не жил, дом был заброшенный и полуразвалившийся. Виктор Шалвович показал мне соседний полуразвалившийся домик и сказал, что раньше в нём жил его учитель физики Николай Михайлович Гудков. Дом совсем не производил впечатление жилого, но в садике кто-то был, там чувствовалось какое-то шевеление. Мы зашли в садик, чтобы узнать, кто здесь теперь живёт, может, знают что-нибудь о прежнем жильце. Навстречу нам вышел глубокий старик, но Виктор Шалвович сразу узнал его. Это был его старый учитель Николай Михайлович Гудков.

Эта неожиданная встреча сильно растрогала обоих, а точнее, всех троих. Николай Михайлович пригласил нас в домик и провёл по устланному газетами полу в комнату. Газеты, объяснил он, нужны потому, что пол мыть он уже не в силах, поэтому время от времени выбрасывает испачкавшиеся газеты и стелет новые.

Из каких-то дремучих загашников Николай Михайлович извлёк две бутылки водки, которые много лет назад припас для своих поминок. На них даже этикетки были полуистлевшие, ещё советские. Я был за рулём, но учитель с учеником справились с двумя бутылками и без меня и даже не опьянели почему-то. Несмотря на возраст.

В последний раз Булат Окуджава побывал в Шамордине за год до смерти, в 1996 году. У Н. М. Гудкова от того пребывания осталась книга «Заезжий музыкант» с автографом: «Дорогому Николаю Михайловичу в честь сорокашестилетия нашего знакомства. Сердечно Б. Окуджава».

Николай Михайлович Гудков умер в конце 2005 года.

А в тот день встретились мы и с другими учителями, которые хорошо помнили ученика Витю.

…Ничего не подозревающий Борис Харитонович Кузин разлил по рюмкам водку и неожиданно провозгласил тост памяти Булата. Я с ужасом смотрел на Виктора Шалвовича — что сейчас будет! Встанет и выйдет из-за стола или просто откажется пить? Виктор смотрел невидяще усталыми серыми глазами перед собой, не донеся руку до рюмки. Пауза затягивалась. Наконец, Виктор взял в руку рюмку и хрипло еле слышно выдохнул:

— Пусть земля ему будет пухом…

Кузины прослезились, а я ликовал — «лёд тронулся»!

Действительно, «лёд тронулся». После этой поездки Виктор Шалвович стал смягчаться к брату. Постепенно, постепенно мы начали так или иначе касаться его, сначала очень осторожно, и Виктор Шалвович, говоря о брате, называл его просто местоимением «он». Это было даже смешно. Я всё больше проникался к нему нежностью и сочувствием, я увидел, какой он гордый и вместе с тем очень ранимый человек. И красивый.

Мы уже говорили о «нём» не вскользь, а прямо и подолгу, и называл он его всё чаще по имени. Видно было, что ему самому странно слышать из своих уст имя давно вычеркнутого из жизни брата. Только иногда, когда я слишком уж расходился со своими бесконечными вопросами, он вдруг спохватывался и сердился всерьёз: «Так, ну на сегодня хватит. Вы уже злоупотребляете, мы так не договаривались». Но такие случаи бывали всё реже и реже.

Не могу не рассказать и о тяжёлой странице в истории нашего знакомства. Виктор Шалвович был весьма требователен к окружающим, терпеть не мог в людях необязательности. Как-то в конце одной из наших встреч я, прощаясь, сказал, что мы встретимся снова в ближайшие дни. Потом закрутился, всё дела какие-то, неурядицы, и позвонил я ему только через месяц или два. Виктор Шалвович встречаться не захотел и сказал, что между нами всё кончено. Я написал ему письмо, в котором изложил свои обстоятельства, не позволившие мне позвонить раньше. С большим трудом удалось восстановить контакт.

После этого постепенно отношения приобрели ещё более близкий душевный характер, как мне кажется. Мы вынашивали планы совместной поездки в Тбилиси, а 12 июня 2002 года, в годовщину смерти Булата, побывали у него на могиле и у памятника на Арбате. В тот же день съездили на Донское кладбище, где покоятся тётя Маня и дядя Вася Окуджава. Как недавно мне стало известно, и дядя Николай Окуджава, расстрелянный 4 марта 1939 года, тоже захоронен на Донском кладбище — в братской могиле.

Очень хорошо провели мы этот день с Виктором Шалвовичем. Расставались ненадолго…

После этого я пропал на полгода. Личные обстоятельства сложились так, что было не до Тбилиси, ни до чего… Когда опомнился, было страшно уже звонить Виктору Шалвовичу. Всё-таки набрался смелости, позвонил и услышал то, что и должен был услышать. Ни о какой совместной поездке в Тбилиси уже не могло быть и речи.

…В октябре 2003 года я, вернувшись из Тбилиси, сразу направился к Виктору Шалвовичу. Была уважительная причина: я привёз ему письма от родственников и несколько фотографий, сделанных мною во время поездки.

Виктор Шалвович встречаться не захотел, а письма и фотографии просил опустить в почтовый ящик. Но я не был обескуражен — он отойдёт. Прочитает, как хорошо обо мне говорят его тбилисские родственники, посмотрит фотографии и отойдёт. Не хватило времени — через месяц Виктора Шалвовича не стало.

14

Школа была, как я уже обмолвился, двухсменная и работала практически целый день. И после уроков иногда приходилось то в колхозе потрудиться, то мероприятие какое-нибудь с колхозниками провести. А ещё тетради надо проверить, к следующему уроку подготовиться. Так что на домашние дела Галине времени оставалось мало. Да и непривычной она была к тяжёлому деревенскому быту. К тому же она ждала ребёнка и чувствовала себя неважно. Особенно тяжело было носить воду из колодца — он был далеко внизу, под крутым холмом. А зимой, в гололед!..

Ещё в начале их жизни в деревне, в октябре, молодых приезжал навестить отец Гали Василий Харитонович. Погостил несколько дней, увидел, как тяжело дочери живётся в деревне, подкинул им деньжат и велел нанять помощницу по хозяйству. В тот важный год, когда Галя должна была сделать его дедом, он ещё несколько раз приезжал.

Коллега по работе предложила Гале взять в работницы девчонку из Васильевки, сестру своего мужа. Девочку звали Марусей. Маруся была весёлая, добрая, они с Галиной друг другу понравились. А для Маруси такая работа была большой удачей.

После войны молодёжь начала потихоньку разбегаться из деревни. У кого были документы, те могли устроиться в городе. Но таких было немного, в те времена паспорта колхозникам не выдавали. Хорошо, если кто-то по родству или знакомству имел подход к сельсовету, — он мог выхлопотать всеми правдами и неправдами себе справку, по которой потом можно было в городе получить паспорт, и поминай как звали. Правда, ещё были оргнаборы, как это тогда называлось, — на Камчатку ли, на рыбную ловлю, на стройку ли какую. Туда можно было завербоваться и без паспорта.

А кто не смог устроиться, оставались в колхозе. Но жить на что-то надо было, вот и ездили на подработку — на добычу торфа. Тайком, глухой ночью, чтоб не погнался председатель, шли в другую деревню, там садились на попутную машину до Калуги, а дальше на поезд — и в Подмосковье, на торфяники. Жили там без паспорта на частных квартирах. Поработают несколько дней — и обратно, в родной колхоз. Платили им на торфоразработках по три рубля в день.

Слушал я такие рассказы и диву давался — вот разгул демократии был в стране в сталинское время: «гастарбайтеры» жили под Москвой не только без регистрации, но и вообще без паспорта, и никто на них облав не делал!

Вот после очередной такой вылазки «на торф» Маруся и попала к Булату и Гале. Здесь работа была куда легче. Маруся жила у них всю неделю, а на выходной уходила домой. В её обязанности включались уборка, стирка, а в субботу, перед выходным, они с Галиной готовили на всю неделю на примусе.

У Булата было несколько мешочков с приправами, привезёнными из Грузии. Он велел Марусе добавлять в пищу эти приправы. Зачем это надо, она не понимала и считала просто причудой учёного человека. Мешочков было шесть или семь, и Маруся иногда забывала, из какого и сколько она должна добавить. Но Булата провести было нельзя: «Маруся, а вот такую травку ты не положила!» Очень Маруся удивлялась, как он это заметил! В конце концов договорились, что он всякий раз сам будет на блюдечке составлять смесь из приправ для каждой готовки.

Мария Алексеевна Ромакина (Зайцева) вспоминает:

— Как-то сижу, думаю, что это у нас пол такой грязный и никак не отмывается. Взяла ножик — такой широкий был у нас, воды нагрела на плите и пошла скоблить… Тут хозяин приходит и говорит: ты что делаешь? Я говорю: порядок навожу. Это, говорит, паркет. Ну, я говорю, что же это за паркет такой? Так богато жили попы, неужели не могли досок постелить?

Булата Маруся побаивалась — он был почти всегда серьёзен и вообще выглядел непривычно. Ей он даже казался старше своих лет. Как-то в отсутствие хозяина Маруся с Галиной сидели, пили чай, судачили о том о сём. В порыве откровенности Маруся спросила: «Как это вы, такая красивая, и вышли замуж за такого старого?» А ведь разница у Гали с Булатом была всего два года!

Вечером Галина не удержалась и со смехом рассказала мужу о разговоре с Марусей. Вместе посмеялись. На следующий день за обедом Булат подтрунивал: «Маруся, а ты за кого бы лучше замуж пошла, за старого или за пьяницу?» — чем вводил её в страшное смущение.

По субботам Маруся с Галей пекли пирожки на всю неделю, штук до пятидесяти, с мясом, с капустой. Пекли всю ночь. Галя была мастерица печь пироги. И вдруг однажды заметили, что пирожки стали пропадать. Приходит Маруся на работу в понедельник, а Булат спрашивает: «Маруся, ты пироги не брала? Может, куда отложила?» В конце концов оказалось, что это соседи Амелины вывинчивали ушко, на котором висел замок, и в отсутствие хозяев ходили по пирожки…

Мария Алексеевна Ромакина хорошо запомнила своих работодателей, особенно хозяина — таким необычным он ей показался. Помнит она хорошо и его брата Виктора:

— Виктор вёл дневник, и вот на Новый год он уехал в Москву к тёте, а Галя с Булатом нашли его дневник и прочитали. Предупредили меня: «Маруся, смотри, ему не говори, что мы читали». Он писал что-то про ложку, что-то такое, что не ту ему ложку дали… Я спросила: «Да что ж, вы все своими ложками едите, что ли?» — «Да нет, — говорят, — это он у нас такой капризный, ему надо всё время своей ложкой есть…»

— А Виктора я встретила через три года в Москве, — вспоминает Мария Алексеевна. — Возле Павелецкого вокзала строили метро, и он шёл навстречу. Я его окликнула, но он не обернулся. Не услышал, должно быть, или не узнал…

В конце февраля подходило время Галине рожать, и она собиралась в Тбилиси, где у неё жили родители и сестра с братом. Уговаривала и Марусю ехать с ней. Той и хотелось поехать, да боялась, что мать не отпустит, и отнекивалась: «Я за маленьким ходить не могу». Но Галина продолжала уговаривать. Тогда Маруся решилась рассказать об этом матери. Мать всполошилась: как, в такую даль! И люди там неизвестно какие, а вдруг обидят дочку? И велела той тайком прочитать какое-нибудь письмо от тбилисских родственников — что они там пишут.

— Я шла и думала, что мама моя сошла с ума, — говорит Мария Алексеевна.

Однако она не ослушалась матери и, когда хозяева были в школе, достала письмо к Галине от младшей её сестры и прочитала. Сестра Ирина писала о тбилисском житье-бытье и среди прочего про младшего брата Гену, который совсем от рук отбился — каждый день к себе девчонок водит разных…

Простодушная Маруся всё рассказала маме, а та, услышав, даже руками замахала: «Никуда не поедешь! Я знаю, уедешь одна, а вернётесь вдвоём!»

Так Марусе и не довелось съездить в Грузию. Булату с Галей сказала, что едет на хорошую работу, в Куйбышев на фабрику, а сама вынуждена была снова ехать на торфяники. Пять лет и проработала там, воровски, тёмной ночью сбегая из колхоза, чтобы заработать хоть какие-то гроши.

— Они меня любили очень. Булат Шалвович проводил меня за монастырь, говорил: «Может, ты не поедешь? Ну, подумай, потом придёшь и скажешь».

Но больше Маруся Зайцева с ними не виделась.

Так Галина и уехала в Тбилиси одна и вскоре родила там девочку, но роды были тяжёлыми, и ребёнок родился мёртвым.

Вот как об этом узнали в школе. Ученица десятого класса Анна Борисова подошла в коридоре к Булату Шалвовичу и спросила, как там Галина Васильевна, кого родила. А он ответил резко: «Галошу!» — и пошёл дальше…

15

В те приснопамятные времена школьникам — и не только сельским — часто приходилось помогать колхозу. Естественно, в ущерб учёбе. Ученики шамординской школы, например, первую четверть не учились вообще — убирали картошку. Старшие классы вместе со своими учителями уезжали на уборку в какие-нибудь отдалённые деревни и жили там всё время уборки, месяц или два.

Не только сельским школьникам доставалось такое счастье. Да вот, автор этих строк, например, учился не в деревенской, а в городской школе, и не в пятидесятые, а в шестидесятые — семидесятые годы прошлого века, и в таком регионе, где картошку-то вовсе не выращивали. Тем не менее ученики старших классов ежегодно проводили первую четверть в каком-нибудь колхозе на уборке… хлопка. А иногда и чуть ли не до Нового года. Уже и хлопка никакого нет, так, кое-где белеет кусочек ваты, холод, грязь по колено… Что тут можно собрать? Но из колхоза не отпускали, пока республика план не выполнит. Вот и собирали комья грязи, камни, а сверху присыпали немножко ватой. Бывало, выходят утром ребята на поле, а все кусты покрыты снегом. Брали тогда двое длинную верёвку за концы, растягивали её и шли по полю, сбивая снег с кустов. Иначе остатков хлопка не увидишь.

Посылали в колхозы и в Москве, не только школьников, но и студентов, и рабочих, и солдат, и учёных — в общем, всех. Потом советская власть закончилась и помогать колхозам забесплатно заставлять перестали. И колхозы благополучно испустили дух. Проезжаешь мимо какого-нибудь бывшего колхоза, и кажется, что война закончилась только вчера — всё заброшено, разрушено, разбито. И только на въезде в село стоит неизвестно как сохранившийся дорогой вычурный «памятник» из бетона — «Колхоз имени Ленина».

Каменка с Шамординым, правда, к колхозу имени Кирова относились, но от этого не легче.

Вера Яковлевна Кузина с болью вспоминает прошлое:

— Земля уже мороженая. Пахали не тракторами, конечно, а борозды разрезали плугом, лошадью. Она, значит, развернёт эти глыбы мороженые, и мы руками эти глыбы выбираем, в грязи, в снегу. Ой-ёй-ёй, страшно вспомнить. Страшно, лучше не вспоминать…

И чтобы не вспоминать страшное, она возвращается в день сегодняшний. Теперь советская власть как будто бы кончилась, большинство колхозов переименовались в «агрохозяйства» или «кооперативы». Но суть многих из них остаётся прежней, и помощь бывшему колхозу подчас принимает уже и вовсе анекдотичные формы. В дни, когда Вера Яковлевна получает пенсию, руководство колхоза частенько одалживается у неё деньгами на неотложные нужды: когда пятьсот рублей стрельнут, когда тысячу. Впрочем, я разговаривал с ней об этом году в 2004-м, наверное. Думаю, что сейчас колхоза этого давно уже нет, к счастью. Как и Бориса Харитоновича и Веры Яковлевны Кузиных, к сожалению. К большому моему сожалению, ибо героев своих я за долгие годы написания этой повести успел очень полюбить.

Младшие классы оставались в деревне, но тоже вместо уроков в поле работали. Работал в поле со своим шестым классом и Булат. После обеда ученики расходились по домам, а учителя поздно вечером ещё шли на молотьбу и работали всю ночь напролёт.

Окуджава описал эту работу в повести «Новенький как с иголочки»:

Пот глаза мне заливает. Он жжёт моё тело. Почему это мы должны страдать за этот слабый и нелепый колхоз? Почему всё — такой ценой?

Булату казалось, что хитрые колхозники дают ему самый тяжёлый участок, оставляя себе работу полегче, но когда пришлось попробовать ту «лёгкую» работу, он понял, что его жалели как городского, непривычного и действительно давали самое лёгкое.

А Вера Яковлевна вспоминает и другие ночи, когда мужчины (Окуджава, Светлов, её будущий муж Кузин), укрывшись за какой-нибудь скирдой, балагурили, пели, и до них, до женщин, временами доносились оттуда только взрывы хохота:

— Начинаем работать все вместе, потом, за работой, и не заметим, как мужиков наших и след простыл. Туда-сюда, темнота уже, а нету, не найдёшь их. А домой опять все вместе идём…

В колхозе за труд ничего не платили. Ставили палочки в ведомости — так называемые трудодни, а после уборочной на эти трудодни выдавали какое-то количество зерна, картофеля… И, в общем-то, труд колхозников можно было бы назвать рабским, если бы не некоторые отличия. Во-первых, рабов за их работу хозяин кормил, а тем, что выдавали на трудодни, прокормиться было нельзя. Во-вторых, «Софья Власьевна», как позже окрестили советскую власть остроумные диссиденты, ни копейки не платя своим крестьянам, умудрялась деньги у них ещё и отбирать, не задумываясь о том, где эти деньги колхознику взять. Это были так называемые государственные займы.

Правда, не навсегда отбирали, а на время — взаймы! — но время расчёта, к сожалению, так никогда и не пришло.

Объяснять крестьянам, почему такое положение дел нужно считать хорошим, а жизнь — счастливой, и призваны были учителя и прочая деревенская интеллигенция. Ходили по дворам обычно поздней ночью, чтобы застать хозяев дома. Крестьяне, проведав, что к ним идут за деньгами, прятались где-нибудь допоздна, надеясь, что незваные гости уйдут несолоно хлебавши. Да разве от них спрячешься! Прокрадётся колхозник задами далеко за полночь к себе домой, а они тут как тут: деньги давай!

Абношкин садится к столу. Расправляет ведомость.

— Ну что я тебе платить буду? — говорит Настасья. — Ты подумал?

— Надо, Настя. Подпишись, и всё тут.

— В сорок первом, когда я тебя, раненого, прятала, ты в глаза смотрел, — говорит Настасья, — а теперь-то не глядишь…

— Ну ладно, ладно, — бормочет Абношкин.

— Стыдно тебе, да?

— Ты подписывай, — говорит Абношкин, и толстое его лицо словно плачет.

Сбор подписей под заём в повести описан очень точно. Действительно, ходили агитаторы-учителя с «комиссией» по домам и «вышибали» деньги под облигации. Объясняли, как необходимы эти деньги сейчас стране, какие на них чудесные будут построены заводы, как легко и весело заживётся после этого советскому народу… Если кто не понимал, подключался председатель, уговаривал, увещевал, угрожал…

А что делать бедному председателю: он получил из района разнарядку собрать энную сумму, и с него самого шкуру спустят, если он не выполнит план!

Вера Яковлевна Кузина:

— Нас и выгоняли, и ругали, и проклинали. Ночь ходили по деревням, а наутро на уроки.

Остаётся последний дом. Он на самом краю. Мы подходим к крыльцу и останавливаемся. На крыльце стоит молодая женщина с ребёнком на руках. Рядом с ней — две белобрысые девочки. А чуть впереди — молодой мужчина в гимнастёрке, и в руке у него топор, словно он дрова поколоть собрался.

— Здравствуйте, друзья, — говорит Мария Филипповна.

Они молчат.

— Эх, беда мне с вами, — хрипит Абношкин. — Ну чего ты, Коля? Чего? Впервой, что ли? — А сам глаза отводит.

— А что, председатель, — говорит Коля спокойно, — я сейчас вот их всех порешу, — и показывает на свою семью, — а посля за вас примусь…

— Хулиганство какое, — шепчет Мария Филипповна.

— Партизанский сын, — подобострастно смеётся Виташа.

— Вот он весь как есть, — говорит Коля.

— Ну ладно, Николай, — говорит Абношкин, — выходит, мы с тобой после поговорим. Другие вон все подписались…

Из этих сцен видно, как автор сочувствует своим героям, всем — и тем, кто вынужден подписываться, и тем, кто собирает подписи. Окуджава пронёс через много лет память об этом — и о своей жалости к людям, и о своём бессилии как-то помочь им, что-то изменить. Может быть, там и тогда зарождались в нём первые сомнения в безусловной правоте существующего строя. А ведь недавно он настолько в ней не сомневался, что был готов поверить, будто его репрессированные родители и впрямь предатели и шпионы.

А в газетах всё выглядело совсем по-другому. Местный «Колхозный труд» испещрён заголовками типа: «Дружно подпишемся на новый заём!» или: «Тебе, любимая Родина!» И никому не придёт в голову, что порядочный заёмщик старые долги раздаёт, прежде чем брать новый.

Но о чём говорить, когда такой всеобщий восторг и умиление! Просто праздник:

С чувством глубокого удовлетворения встретили постановление Советского правительства о выпуске нового займа члены сельхозартели им. Ворошилова, Полянского сельсовета…

Дружной подпиской на заём труженики нашего района ещё раз продемонстрируют своё единство, свою любовь великому вождю и учителю товарищу Сталину, ведущему нас к победе коммунизма…

А вот и отклики рядовых граждан:

Пусть американцы знают, что мы Родину любим, как мать, и не позволим никому нарушить мир. Я подписываюсь на заём не ниже 150 проц. месячного оклада…

Для тебя, любимая Родина, ничего не жаль. Я подписываюсь на заём на 160 проц. к месячному окладу…

А родные дети пускай с голоду подыхают! Но и младенцы со стариками не должны в стороне остаться. Тоже пусть раскошеливаются!

Борисову Касьяну Терентьевичу уже за семьдесят лет. Он инвалид труда. Когда Вера Шемаракова (уполномоченный по займу) проходила мимо его дома, старик спросил:

— На заём подписываешь?

— Да, — ответила она.

— А что же ты обходишь меня?

— Да ты старый, дедушка.

— Вот выдумала. Я нигде не читал, чтобы старики Родине не помогали. Записывай. Мне государство помогает жить — платит пенсию. Я знаю о стройках, которые ведёт страна. И желаю свой вклад внести в общее дело. Даю взаймы 300 рублей. 100 рублей плачу сейчас наличными, а за остальными на днях зайдёшь[30].

И так всё это трогательно, такая гордость берёт за наш великий советский народ, что непонятно, почему у меня слёзы на глазах, и вопроса не возникает, почему это пенсия представлена как государственная помощь, а не возврат долга, как это есть на самом деле.

16

Учебный год подходил к концу, и конфликт между Булатом и директором школы, начавшийся с первого диктанта и то разгорающийся, то затухающий, всё это время ждал своего разрешения. Бедный Михаил Тихонович, безобидный в общем, но очень самолюбивый человек, старался, как мог, чтобы не было скандала.

Но не таков был Булат. Его не устраивала школа, его не устраивало преподавание в школе, ему не нравились преподаватели. Вообще деревня ему не нравилась, да и как она могла понравиться человеку, выросшему в городе!

Наконец Солохин понял, что в стенах школы скрыть конфликт не удастся, и начал «сигнализировать» в районо. Он уже давно собирал компромат на приезжего литератора и теперь был во всеоружии, чтобы дать последний и решительный бой. Для «разбора полётов» приехала комиссия районо из Перемышля во главе с самим заведующим Типикиным (в повести — Петунин). Был собран педсовет школы.

Вначале, как на всех собраниях такого рода, долго толковали о всякой всячине, не имеющей никакого отношения к главной причине собрания. А потом… Вот рассказ об этом в повести «Новенький как с иголочки»:

Потом объявляется перерыв. А шума обычного нет. Все сидят почти неподвижно. Все косятся на Петунина. А он встаёт и катится в мою сторону. И спрашивает меня:

— Ну, как у вас дела?

— Да вот сечь меня собираются, — говорю я.

Виташа мелко смеётся.

— Сечь? — говорит Петунин. — Ну не без этого…

— Конечно, — говорю я.

— Наверное, есть за что…

— Наверное, — говорю я.

— А на вас жалуются, что успеваемость низкую даёте, — говорит Петунин.

— Не всё сразу, — говорю я.

Мне теперь всё равно. Я прекрасно понимаю, к чему он клонит.

— Значит, конфликт с директором?

— Вам видней, — говорю я.

— А может быть, на вас наговаривают?

Мне чудится издёвка в его словах. Петунин откатывается на своё место. Я сажусь.

— Ничего не понимаю, — говорю я.

— Н-да, — говорит Виташа. — Дело тёмное…

И снова, но уже тихо-тихо, звучит моя фамилия. И Шулейкин, едва освещённый лампой, рассказывает о моих грехах. О мои грехи! Их так много, и они так ужасны…

На стороне Булата был только историк Гавриков. Выпускник МГУ, историю он знал очень хорошо, но был у него один существенный недостаток: Николай Григорьевич пил. Когда-то он был заведующим Тульским облоно, но оттуда его сняли за пьянку, и старый друг Сочилин, заведующий Калужским облоно, взял его к себе инспектором. Но и тут он не удержался, и Сочилин отправил его куда подальше — учителем в Шамордино. Однако и здесь Гавриков не взялся за ум: даст ребятам задание по книжке, а сам — в магазин за водкой.

На этой почве отношения с директором у него, конечно, были напряжённые, и с работы он должен был вылететь вот-вот. Терять ему было нечего, поэтому он смело встал на сторону Булата. А может, и не поэтому. Он вообще был непрост, этот Гавриков. На выпускном экзамене, вспоминает бывшая ученица шамординской школы Анна Борисова, она ответила всё, и экзаменационная комиссия начала совещаться, что ей поставить.

— Ну, один и говорит: «Четыре». — А Гавриков: «Почему?» — «Ну, вот на этот вопрос она не полностью ответила…» — «Да? Добавьте, пожалуйста, что бы вы добавили?» Оказывается, добавить нечего. И всё, Борисовой ставят пять.

Примечательно, что в повести Окуджава не упоминает Гаврикова, — наверное, не очень было приятно называть в качестве единственного союзника самого злостного нарушителя дисциплины.

— Вы хвастались ученикам, — говорит мне Шулейкин, — что вам на всех наплевать, что у вас своя, мол, голова на плечах, что программы — это чепуха…

— Кто вам сказал? — говорю я.

— Это неважно, — говорит он.

— Я говорил, что программу нужно дополнять! Я говорил, что очковтирательство…

Как было принято в те времена, обвинения быстро из профессиональных перерастали в политические, и незавидной могла бы стать судьба молодого преподавателя, сына «врагов народа», если бы заведующий районо не пресёк вдруг решительно эти обвинения и не обратил бы неожиданно свою немилость на самого директора:

— А может быть, вам пора ответ держать, Михаил Андреевич, — негромко говорит Петунин из своего угла…

Теперь уже осмелели и выступили против Солохина и Светлов, и многие другие, и даже Якушов (в повести — Маракушев), яро не любивший Булата, не преминул укусить поверженного директора.

Учитель истории Якушов Булата невзлюбил сразу. Говорили про него, что он осведомитель. Да Якушов и сам не очень-то скрывал своих отношений с органами, гордился тем, что был особистом во время войны, и намекал, что и сейчас вхож в эти инстанции. Может быть, это от него исходило мнение, что новый учитель не просто слишком строго спрашивает с учеников, но ставит неудовлетворительные оценки из вредительских соображений.

— Якушов был такого же невысокого уровня культуры, как и директор, но рекламировать себя любил: и воевал-то он, и то, и сё, а сам всю жизнь учился в заочном институте, да так и не кончил. Сам не скрывал, что в армии был в особом отделе, любил прихвастнуть, показывал удостоверение, — даёт характеристику Николай Михайлович Гудков.

Педсовет, затянувшийся далеко за полночь, на этом не закончился. По воспоминаниям очевидцев, он собирался и в следующие два вечера и продолжался каждый раз почти до утра. На директора посыпались и совсем другие обвинения, касающиеся его морального облика. А по этой части вменить ему было что. Незадолго до этого у него случился роман с десятиклассницей. Говорили, что её поймали на каком-то воровстве и он как будто бы повёз её сдавать в милицию. Но вместо милиции довёз до своего дома. И об этом стало известно всем и каждому. Она и сама потом в школе бахвалилась, что экзамена по русскому и литературе ей бояться нечего. Но к выпускным экзаменам директора уже сняли, а в его классе по сочинению шесть или семь человек схватили двойки и в результате, не получив аттестата, остались на осень. В их числе была и та девушка. На выпускной фотографии её нет, как нет и некоторых других, получивших двойки по сочинению. Не то настроение у них было, чтобы фотографироваться.

Но до выпускных экзаменов ещё есть время, а мы пока вернёмся на педсовет.

Булат в обсуждении морального облика директора не участвовал, он говорил только по существу школьных дел. Большие претензии предъявил он и завучу К. И. Громовой — как будто педсовет собрали не его обсуждать, а завуча. Почти никто ему уже и не перечил. Громова плакала и после педсовета сама ушла с должности завуча. (II)

Вера Яковлевна Кузина вспоминает, как будто это было вчера:

— Я была молодая, тоже математику преподавала, а она уже была со стажем, она мне помогала входить в русло… Мы сидели на педсовете все три вечера с ней рядышком и шептались. А Булат Шалвович терпеть этого не мог, кричит на нас: «Ах, вы и тут нашёптываете!»

Пытаюсь понять, как же так: если большинство преподавателей были против Булата, что же они сидели и молчали, когда Окуджава честил их всех подряд на чём свет стоит?

— Да шалопут он был! И гордый человек, — не выдерживает Кузина.

Уточнять значение этих слов я не решился.

А вот что говорит Булат Окуджава о заведующем районо, который в повести Петуниным выступает, а в жизни его Павел Иванович Типикин звали:

— Мы с ним встретились в один из самых ответственных моментов в моей жизни. У меня не сложились отношения с местной, так сказать, школьной властью. Когда эти отношения дошли до кульминации, собрался расширенный педсовет, на котором меня должны были прорабатывать. И пригласили туда заведующего районо.

Я, конечно, сидел и молчал. Мне было страшно. На меня сыпался такой поток обвинений, что я понимал: дни мои сочтены. <…>

Там, думая, что всё уже решено, все были очень откровенны. А заврайоно ударил кулаком по столу и стал орать на них, что они занимаются очковтирательством, что «сын врагов народа» ни при чём, и пусть они лучше за собой следят…[31]

17

…Вот так Павел Иванович Типикин оказал Булату Шалвовичу Окуджаве услугу, которую трудно переоценить людям, знающим те времена. Старожилы в Перемышле даже рассказывают, что молодого учителя якобы хотели арестовать, а Павел Иванович заступился за него так: «Тогда и меня берите вместе с ним». Сейчас трудно установить доподлинно: может быть, и звучали подобные предложения в разгар педсовета, а может, стукач Якушов «просигнализировал» насчёт Окуджавы в соответствующие органы, и там Типикин говорил что-то подобное. Но маловероятным представляется, что заведующий районо настолько проникся любовью к незнакомому молодому учителю, чтобы так бросаться на амбразуры. Предполагаемый арест Окуджавы всё же видится плодом последующей трансформации воспоминаний о тех событиях.

Как бы там ни было, хотя Булат Шалвович и прожил в Шамордине всего один год, дружба его с Павлом Ивановичем, возникшая уже много позже, несмотря на разницу в возрасте, сохранилась на всю жизнь. Они переписывались, Окуджава часто приезжал к Типикину в Перемышль, и тогда они ездили на охоту, на рыбалку, любили вместе петь, разговаривали ночи напролёт.

— Он и на мандолине, и на аккордеоне играл, дядя Паша. Пели они вдвоём душевно очень, — говорит племянница Павла Ивановича Наталья Григорьевна Типикина.

Когда пришла широкая известность, Булат Шалвович стал тяготиться днями своего рождения, ему неловко было выслушивать многочисленные высокопарные поздравления и признания в любви, которые обрушивались на него в этот день. Он старался это событие встретить подальше от Москвы. Одним из мест, где он прятался, был дом Типикина в Перемышле. Дом этот был очень хлебосольным. Жена Павла Ивановича Надежда Ивановна, тоже учительница русского языка, отменно готовила. В доме всегда было много мяса и рыбы, добытых хозяином в окрестных лесах и реках, много было вина — разного самодельного.

Надежда Ивановна тоже запомнила Булата ещё с тех пор, как он в первый раз приехал устраиваться на работу.

Внучатый племянник Типикина Евгений писал:

В мою жизнь Окуджава вошел очень рано. Бабушка не раз вспоминала, как, будучи инспектором районо по кадрам, оформляла на работу молоденького учителя русского языка и литературы. А подписывал все бумаги мой двоюродный дед, Павел Иванович Типикин, который работал заведующим Перемышльским районо Калужской области[32].

Прошли годы. В 1962 году Перемышльский район упразднили, а стало быть, и районо тоже. Павел Иванович стал директором Перемышльской средней школы и проработал в этой должности много лет. Вдруг незадолго до пенсии его освобождают от должности, чтобы назначить родственничка кого-то из районного начальства. Типикин обиделся. Собрался и поехал в Москву. Пришла пора Булату выручать друга, и он, видимо, сумел надавить на какие-то рычаги — в Калуге ли, в Москве ли…

— Павел Иванович ещё не вернулся из Москвы, а уж его устроили обратно на работу, — с улыбкой вспоминает племянница Наталья Григорьевна.

Так Типикин и доработал спокойно до пенсии директором школы.

Последнее время он тяжело болел, жил на обезболивающих уколах, но до конца оставался сильным человеком. Племянница, ухаживавшая за ним, успокаивала, что приболел, мол, немного, это от возраста — всё-таки восемьдесят семь лет… Но Павел Иванович слушать её не хотел: «Замолчи, это разве возраст? Даже не говори об этом и не напоминай! Мы с тобой ещё таких дел наворошим, вот только поправлюсь…»

Однако пришёл день, когда он не мог уже шутить, и захотелось ему напоследок услышать голос старого друга. Наталья Григорьевна набрала знакомый московский номер.

— Дядя Паша звонил ему в последний раз прямо перед смертью. Позвонил, говорит, мол, я вот лежу и уже всё… А Булат, чтобы его как-то подбодрить, говорит: «Я по телевизору-то выступал, тебе язык показывал, — ты что, не видел?» Последний раз улыбнулся дядя Паша. Любил он Булата очень…

Павел Иванович Типикин умер в 1995 году. А Булат Шалвович, хоть и был много моложе, лишь на два года пережил своего друга. (III)

18

Через несколько дней после шумного педсовета из облоно пришёл приказ об освобождении директора школы Солохина от занимаемой должности. Прямо вот так, не дожидаясь уже совсем скорого окончания учебного года, до которого уже чуть-чуть осталось. Исполняющим обязанности директора школы был назначен учитель химии А. И. Анчишкин.

А потом были выпускные экзамены. На выпускных погорели ни в чём не повинные выпускники Солохина, тот самый класс, где учился Виктор Окуджава. Рядовой учитель Солохин ничем им помочь не мог — на экзамен приехала комиссия из районо. На устном экзамене он ещё как-то мог схитрить, например, положить билеты с вопросами, которые он вообще не проходил со своими учениками, в самый низ. В последнем билете, тридцать первом, было что-то про современных советских писателей. И вот самая лучшая отличница, Аня Борисова, умудрилась-таки вытащить этот злополучный билет.

— Какие советские писатели, у нас и библиотеки-то не было! Мы и не знали их, никаких советских писателей. И он нам ничего про них не говорил, — возмущается Анна Семёновна.

И надо же было, чтобы именно ей так не повезло! Такая добросовестная ученица, почти все экзаменационные вопросы назубок знала, и только этот вопрос не давал ей покоя задолго до экзамена. Подходила она и к Булату Шалвовичу, но и он ей не помог. Но «продавать» на экзамене Солохина она не стала, не сказала, что этого они вообще не проходили, просто потребовала другой билет.

Вот и закончился первый учебный год преподавателя Булата Окуджавы. Этот год не прошёл для него даром. Он много увидел и узнал нового, чего никогда не смог бы увидеть ни в Москве, ни в Тбилиси. И эти жизненные наблюдения и опыт пригодятся ему в будущей жизни, и не только литературной.

Он вышел победителем в неравной схватке с директором школы и коллективом коллег. Эти люди так и остались во многом непонятными для него. Да и они его так и не поняли. Задерживаться здесь он не собирался. Никто особенно не пожалеет о его отъезде, — всё-таки многих он настроил против себя. Надо сменить школу, вообще район, и начать всё с чистого листа. Так, наверное, думал Булат Шалвович, собираясь в дорогу.

Но были, были и те, кто горько жалел об отъезде Булата Шалвовича — его ученики. И в первую очередь детдомовские. Руководитель их струнного оркестра В. Светлов, придя к ним, как обычно, на репетицию, сказал между прочим, что Булат Шалвович уезжает. Это было для них как гром среди ясного неба! Девчонки были страшно расстроены.

Накануне отъезда Булат пришёл к ним в детдом попрощаться. Играл на гитаре, пел. Пел не только русские песни, но и грузинские, «Сулико», например. Девочки осмелели и даже стали танцевать под его аккомпанемент.

Хорошо им было с ним. Они так мало в жизни видели тепла. Воспитатели детдомовские всё больше покрикивали на них, а Булат Шалвович был как родной. Сам в таком же возрасте оставшийся без родителей, он знал, что это такое, и старался обогреть их, как мог, особенно в этот последний день.

А вечером, когда детей отправили спать, он пел для воспитателей. Во дворе детдома два столика были со скамейками, ещё от прежних досоветских времён остались. И вот он сел за столик, воспитатели его окружили… Завуч в детдоме строгая была, и девчонки не смели выйти на улицу. Но в здании никого из взрослых не оставалось, и они высыпали из спальни, приникнув к окну в коридоре, из которого можно было всё видеть и слышать.

Варвара Изотенкова:

— Одна воспитательница у нас, Нина Афанасьевна Толкунова, очень хорошо пела. А в то время вышел фильм «Кубанские казаки», и там была песня «Каким ты был, таким остался». И вот она её пела, а он (Окуджава. — М. Г.) подыгрывал ей на гитаре. А потом сам начал что-то напевать, я запомнила немного, но этот куплет почему-то у меня в памяти сидит до сих пор:

Колумб Америку открыл,

Ошибку сделал он большую.

Он лучше бы для нас открыл

Ещё одну пивную.

Потом Булат Шалвович пошёл к себе, девчонки возвратились в спальню, облепили окна и, плача, махали ему руками. Он заметил их, оглядывался всю дорогу и тоже махал им рукой.

Девочки всё думали, что бы ему такое подарить на прощанье? Но что подаришь — у них у самих ничего не было. Прямо над этими столиками в скверике, где он пел в последний раз, роскошная сирень росла, на экзамены девчонки всегда её рвали для преподавателей. Но Булату Шалвовичу они хотели подарить не сирень. В начале учебного года они как-то спросили его, какие цветы он любит, и он ответил, что любит васильки.

Рано утром девочки встали — недалеко колхозное ржаное поле было, — нарвали целые охапки васильков, притащили их в свою идеально чистую спальню и стали ждать назначенного часа. Воспитательница увидела такое безобразие, отругала их, заставила всё убрать. Пришлось где-то прятать цветы. Потом с этими охапками они отправились в дом, откуда учителя провожали Булата. Во дворе стояла лошадь, запряжённая в повозку, на повозке уже лежали вещи. И вот на крылечке появились Булат Шалвович, Галина Васильевна, Виктор, Виталий Михайлович Светлов.

— Когда он увидел нас, он… мне бросилось в глаза, как задвигался его кадык. Уже взрослой, вспоминая эту картину проводов, я поняла, что он очень волновался, — говорит Варвара Изотенкова.

И ещё девочки подарили ему фотографию, где были все они, детдомовские ученицы шестого «Б» класса, пришедшие провожать любимого учителя: Люся Голяховская, Майя Лебедева, Зина Зуева, Валя Тямкина, Варя Евсикова…

Об этом эпизоде сам Булат Шалвович вспоминал много лет спустя: как бежали тогда за подводой провожавшие его девчонки и плакали и как у него самого перехватило тогда горло.

19

Через много лет Варвара Евсикова получила привет от любимого учителя. Это было в 1977 году, когда она работала на Калужском комбинате синтетических душистых веществ в отделе главного энергетика. А рядом, в отделе главного механика, работала Дина Павловна Гурджи, с которой они знакомы были, но близко никогда не общались. Так, «здрасьте-здрасьте». А тут как-то в пятницу засиделась Варвара Афанасьевна на работе, и Дина Гурджи тоже что-то задержалась. И пошли они с работы вместе. Разговорились, и Гурджи стала рассказывать о своём юбилее, который будет завтра, и как бы между прочим сказала задумчиво:

— Интересно, приедет Булатик или нет?

Варвара Афанасьевна насторожилась и спрашивает:

— Какой Булатик?

— Окуджава.

— А вы что, его знаете?

— Конечно. Это наш очень давний друг, — гордо произнесла Гурджи и рассказала об их знакомстве в пятидесятые годы. — А ты-то чего так настороженно спрашиваешь?

— Так я же училась у него!

Настала очередь удивляться Дине Павловне.

Расставаясь тогда, Изотенкова сказала:

— Дина Павловна, пожалуйста, если он приедет, передайте ему привет от одной из воспитанниц шамординского детского дома.

Та пообещала.

В понедельник Варвара приходит на работу, и вдруг звонит Гурджи и просит зайти. Пришла Варвара в отдел главного механика, а её встречает Дина и протягивает книгу и пластинку: «Вот, Булат Шалвович приезжал и велел тебе передать».

Оказывается, Гурджи спросила у него, прежде чем передать привет, помнит ли он Варю Евсикову из шамординского детского дома. И он ответил: «Да, очень хорошо помню. А она здесь?» — «Да нет, но она тебе передаёт привет».

И тогда он взял пластинку и подписал: «Варя, рад с тобой встретиться хотя бы таким образом».

Рассказывает об этом Варвара Афанасьевна, а глаза её светятся счастьем.

— Вы знаете, этот день в заводоуправлении стал нерабочим. Целый день все шли ко мне, смотрели эти подарки, читали автограф и вместе со мной радовались. У кого-то и слеза наворачивалась. Мне было, конечно, очень приятно.

Жизнь не только не баловала эту прекрасную скромную женщину, но и незаслуженно преподнесла ей много жесточайших обид и испытаний. Впрочем, как и многим в СССР. В раннем детстве она пережила ужасы немецкого плена. После окончания войны, когда семья воссоединилась и, казалось, вот теперь наступит счастливая жизнь, один за другим умирают отец и мать. И во взрослой жизни много было горького и ужасного. Схоронила мужа, единственную дочь… И общение в шестом классе с учителем русского языка и литературы осталось в памяти как одна из самых светлых страниц её жизни.

…И вот он уезжает. Как ни странно, Булату даже жалко было теперь поверженного противника. В повести «Новенький как с иголочки» есть глава, в которой описывается, как главный герой тяжело заболел гриппом и возле него сидел, ухаживая за ним, сам Шулейкин. Эта глава могла быть и полностью придуманной, но вряд ли. Такое вполне могло быть, ведь Галина уезжала в Тбилиси, а брат тогда ушёл из дома, и Булат на какое-то время оставался один.

А может быть, этот эпизод понадобился потому, что Окуджава хотел показать и хорошие черты этого человека, запоздало выразить ему свою признательность за какие-то поступки и слова…

Он только-только начал немного понимать коллег и односельчан, а они его, — и вот уезжает. Он победил, но почему ему так грустно? И никакая радость перемены места не может заглушить эту грусть расставания и жалости к ним ко всем — и к ученикам, и к учителям, и к поверженному директору… Повесть «Новенький как с иголочки» заканчивается словами про председателя колхоза Абношкина:

…И мне хочется обнять его.

Думается, неслучайно именно эти слова стали последними в повести, и относятся они, наверное, не только к председателю колхоза, но и ко всем, с кем свела его судьба в этот год, в чём-то странным и непонятным, но теперь уже почти родным и почти любимым.

Глава 2. Высокиничи (1951–1952)

В конце лета 1951 года супруги Окуджава приехали в Высокиничи. В каникулы они погостили у тёти Мани в Москве, шамординские неприятности стали забываться, настроение было летнее. Булат был готов начинать учительскую карьеру с чистого листа.

1

Новое место им понравилось — не в какую-то захудалую деревушку попали, а в райцентр, да и к Москве поближе. Район располагался на самом севере Калужской области, а всего за семь лет до приезда сюда семьи Окуджава и вовсе входил в состав области Московской. Райцентр — село Высокиничи — вытянулся на равнине вдоль красивой спокойной реки Протва. Река была шире, чем шамординская Серёна, и до неё не надо было по горе вверх-вниз зимой ноги ломать, чтобы набрать воды. В деревне и колодцев хватало. А на речку хорошо было просто прогуляться, отдохнуть, искупаться, чем новые учителя с удовольствием и занялись, благо от их дома до речки всего три минуты ходу.

Булату с Галиной школа сняла комнату в частном доме, даже не комнату, а полдома, там были отдельный вход и небольшая терраска. Лето хоть и катилось к закату, но стояли прекрасные денёчки, и супруги с удовольствием гуляли по окрестностям, знакомясь с местными достопримечательностями.

Справедливости ради надо заметить, что, несмотря на близость к Москве, Высокиничский район был не самым передовым в Калужской области. И главное село района, Высокиничи, захудаленькое, не сравнишь с Перемышлем[33]. Конечно, как и в Шамордине, никаких автобусов здесь не было, только попутки. Да и шоссе как такового не было. Только немощёная, вся в камнях и колдобинах трасса, которую весной и осенью часто затапливало, и тогда райцентр оказывался вообще оторванным от внешнего мира.

Но какой-никакой, а всё-таки — райцентр. Со всеми прилагающимися атрибутами: со своим районо, со своей газетой, носящей не менее оригинальное название, чем газета Перемышльского района[34], со своим районным судом, который очень скоро примет в свои объятия пока ещё благодушествующего нового учителя.

И школа в Высокиничах сильно отличалась от шамординской не в лучшую сторону. Не в пример той, она действительно была «маленькой и неказистой»: одноэтажный деревянный барак в виде буквы Г. Через несколько лет школу из барака убрали, в нём стали жить люди, а потом он и вовсе сгорел.

Но установки на качество образования в школе были самые правильные, как, впрочем, и повсеместно.

30 августа — накануне нового учебного года — орган Высокиничского райкома ВКП (б) и районного совета депутатов трудящихся Калужской области «Колхозная газета» помещает на своих страницах редакционную статью «Организованно встретим новый учебный год».

В ней — чёткие установки для преподавателей, возможно, забывших за лето о своих главных задачах:

…Основной задачей школы является повышение качества учебно-воспитательной работы, улучшение постановки преподавания, борьба с второгодничеством.

Второгодничество является серьёзным препятствием в осуществлении закона о всеобуче и порождает непроизводительные затраты народных средств. Поэтому предупреждение неуспеваемости и борьба с второгодничеством является одной из основных задач школы и учителей.

Это вот «предупреждение неуспеваемости» как будто для Булата Шалвовича было написано, словно предостерегая его от повторения шамординских «ошибок». Но он газет, видимо, не читал; во всяком случае, судя по дальнейшим событиям, не похоже, чтобы он сделал для себя какие-нибудь выводы.

Одновременно с Булатом и Галиной в школе появились ещё несколько новых учителей, точнее, учительниц: к новому учебному году приехали из разных городов семь выпускниц пединститутов, в том числе две из московского. Все они, городские жительницы, были чужими в незнакомой деревне и потому старались держаться друг друга.

Вспоминает москвичка Майя Семёновна Суховицкая:

— Ну, вы представляете, приезжаем мы — молодые, красивые, независимые, энергичные, веселые. То есть с розовыми очками. Мы же ничего ещё не знали: школа, институт — всё…

Конечно, молодые и энергичные потянулись друг к другу. Стали собираться вместе. Чаще собирались у Булата с Галей — у них была буржуйка, она нагревалась быстро. Майя Суховицкая вспоминает, как на этих собраниях Булат читал им свои стихи. Одну фразу из тех давних стихов Майя Семёновна помнит до сих пор:

«…жемчужное ожерелье вспыхнуло на груди…»

К сожалению, только одну и запомнила.

Ядром компании стали супруги Окуджава, которые с одним годом учительского стажа в Шамордине представлялись девчонкам чуть ли не ветеранами просвещения. А единственный мужчина в компании — Булат — стал для них просто непререкаемым авторитетом. Вот им-то всем, новичкам, впрямую были адресованы проникновенные слова газетной передовицы:

…Успех работы школ зависит не только от хорошей оснащённости их материальной базой. Одной из главных и решающих сил был и остаётся учитель. Это основное положение советской педагогики. Оно обязывает отдел народного образования повседневно и настойчиво заботиться о повышении культуры и мастерства педагога. Оно обязывает и самого учителя постоянно совершенствовать собственные знания в области своего предмета, педагогики и психологии, в области марксистско-ленинской теории.

Успех работы школ всегда зависит от слаженной работы педагогического и детского коллективов. Долг учителя сделать всё, чтобы эти коллективы дружнее боролись за повышение качества обучения, за прочные знания.

2

Школа, в которой им предстояло работать, хоть и находилась в самом райцентре, была далеко не передовой. Другие школы и начальство хвалило чаще, и на различных соревнованиях их ученики выступали успешнее. А теперь руководство главной школы района возлагало большие надежды на молодое пополнение преподавателей, получивших отменное образование.

Надо думать, что руководство это в лице директора школы Михаила Илларионовича Кочергина и завуча Дмитрия Петровича Щеглова было преисполнено самых радужных надежд, когда через несколько дней напечатало в своей родной газете заметку с незатейливым названием «Учебный год начался»[35]:

Организованно начался новый учебный год в Высокиничской средней школе. В назначенный час прозвенел звонок, и занятия пошли нормальным ходом…

…Педагогический коллектив, чувствуя ответственность за воспитание и обучение подрастающего поколения, стремится с первого же дня дать больше знаний своим ученикам. Среди учителей с большим стажем педагогической деятельности есть немало молодых учителей, окончивших педагогические институты. Ни страха, ни боязни не чувствуют молодые учителя, ибо знают, что в трудную для них минуту на помощь им всегда придёт дружный коллектив всей школы.

К сожалению, дальнейшие события показали, что рано они так радовались тому, что молодые учителя «ни страха, ни боязни не чувствуют».

Школа, как мы уже заметили, была маленькая, и Галине места учителя русского языка и литературы не досталось: с филологами получился перебор. И пришлось ей на время стать преподавателем географии.

Тогда это была обычная практика. Некоторые учителя, начав работу не по специальности, так и дорабатывали до пенсии в том же качестве. Был, например, в Высокиничах (позже, после отъезда семьи Окуджава) учитель Саночкин, тоже филолог, который начал вот так же «временно» преподавать историю, да так на всю жизнь и остался историком. В этом отношении Галине Васильевне повезло — через полгода вакансия для неё открылась, и открыл её не кто иной, как родной муж. Но не будем забегать вперёд.

Занятия начались, а погода оставалась хорошей. И по-прежнему иногда после уроков молодые учителя вчетвером или впятером шли на берег реки. Так как от дома, где жили Булат с Галей, до реки было рукой подать, они часто выходили из дому чуть ли не в купальных костюмах. Брали с собой какой-нибудь снеди, захватывали коврик, чтобы загорать на нём, и обязательно — гитару.

Семиклассник Коля Евдокимов запомнил гитару потому, что жил неподалёку и всегда вызывался в помощники. Учитель и ученик сразу понравились друг другу, хотя особых поводов для взаимной симпатии, казалось бы, не было. Сегодня Николай Александрович, заслуженный учитель физкультуры, проработавший в школе Высокиничей более сорока лет, вспоминает:

— Я у него учился на два — два с половиной, самое большое тройку он мне ставил…

А ещё Николай Александрович запомнил одну песню из тогдашнего репертуара своего любимого учителя. Это была вариация на очень известную уличную: «Я с детства был испорченный ребёнок». За точность не ручаюсь, но было там что-то вроде:

В любое время дня и даже ночи,

Когда по Высокиничам идёшь,

Снимают дамы шляпы, чуть заслыша:

«Ой, Жора, подержи мой макинтош».

Да, похоже, что здесь, как и в Шамордине, Булат Шалвович начал не с того: опять он вольно или невольно шокировал местную публику собой, своей гитарой и своими песнями.

Я уже как-то сетовал на то, как трудно бывает расспрашивать о выдающемся человеке тех, кто знал его очень давно, когда ничего великого в нём не только не проглядывалось, но даже и в самом фантастическом сне не предполагалось. Обычно люди придерживаются твёрдого правила: об умерших — или хорошо, или ничего. И ладно бы так, но часто ведь бывает: то, что хорошо, им кажется плохим, и наоборот.

Одна из моих собеседниц в Высокиничах долго мялась, с опаской оглядывалась по сторонам, хотя мы сидели у неё дома и никто нас подслушать не мог, и наконец, перейдя чуть ли не на шёпот, сказала:

— Это моё мнение. Я не говорю о мнении коллектива, но… Вы знаете, если вот так откровенно… он не внушал доверия… как-то вот он по-ребячески… ну, такое отношение было, что, мол, — о-о, в деревню приехал… всё, тут верховодить можно. Вот такой какой-то он был, вроде как несобранный…

А Николай Александрович Евдокимов в ответ на мои мягкие, но настойчивые просьбы вспомнить ещё что-нибудь из песенного репертуара любимого учителя, оправдывался:

— Я-то школьником был, других песен не запомнил, а пел он много. Но ведь когда он у нас здесь жил, о том, что он сочиняет стихи и песни, совершенно не знали. Знали, что он играет, как раньше говорили, бренчит на гитаре…

Впрочем, гитару запомнили многие односельчане, настолько необычным тогда в деревне был этот «подозрительный инструмент».

…Вот так они и ходили на речку, гуськом по узкой тропке: впереди любимый ученик Коля Евдокимов с ковром на плече, за ним весело щебечущие девушки, и замыкал шествие с гитарой в руках строгий учитель русского языка и литературы. Иногда прихватывали и бутылочку вина. Стоит ли удивляться, что ни форма одежды городских, ни гитара, а уж тем более репертуар не могли вызвать сочувствия у деревенских жителей. Сельчане относились ко всему этому если не враждебно (всё-таки высок был тогда авторитет «учёного» человека), то, во всяком случае, насторожённо.

3

Первая неприятность случилась практически в самом начале учебного года.

В сентябре, как водится, школьники помогали колхозу убирать картошку. Естественно, под водительством учителей. И школьники, конечно, не столько картошку убирали, сколько баловались. В общем, всё как обычно, как в любом колхозе в то время. Тем не менее в официальном изложении это выглядело так:

19 сентября на совместном заседании комитета ученической комсомольской организации и учкома было утверждено задание каждому классу по копке картофеля. По инициативе 9 «б» кл. все классы школы включились в социалистическое соревнование по выполнению задания по копке картофеля к 27 сентября[36].

В общем, всё очень серьёзно, всё-таки колхоз — имени Сталина.

Картофельное поле было прямо рядом со школой, поэтому далеко ходить на работу не надо. Ребята себе игру придумали: наденут на прутик картофелину и, размахнувшись этой своеобразной пращой, кидают друг в друга. Булат Шалвович раз предупредил, чтобы не хулиганили, два…

Ребята ещё не успели толком познакомиться с новым учителем и методами его преподавания, поэтому его предупреждениям не особо внимали. Один из них, Гриша Никитин, воспользовавшись тем, что учитель отвернулся, зарядил свою «пращу» и запулил в кого-то, да так «удачно», что попал в голову учителя. В ответ на это учитель, не вдаваясь более в воспитательные беседы, подошёл к горе-стрелку и залепил ему оплеуху. И тоже удачно у него это получилось, потому что воспитуемый приземлился, только перелетев через две грядки.

Скандал вышел грандиозный, тем более что мать ученика здесь же, в школе, конюхом работала. С директором школы у нового учителя отношения были испорчены, как потом оказалось, навсегда. Хорошо ещё, что Михаил Илларионович не догадался сообщить куда следует, что сын врагов народа упражняется в избиении советских детей.

Эта история получила большую огласку в селе и впоследствии передавалась из уст в уста из поколения в поколение. Так что, когда я впервые приехал в Высокиничи в 1999 году, мне об этом рассказывали все от мала до велика — и те, кто никогда Булата не видел, и те, кто и знал-то о нём всего только одну эту историю.

Вообще-то директору школы можно посочувствовать: несладко ему пришлось с молодым пополнением. Сильно просчитался он, когда вместе с завучем писал в местной газете, что молодые учителя «знают, что в трудную для них минуту на помощь им всегда придёт дружный коллектив всей школы». Оказалось, что молодые учителя вовсе не ждут помощи «дружного коллектива». Они сбились в крепкую компанию, ходят везде вместе, что-то там своё думают, что-то своё говорят, и это не всегда совпадает с мнением «дружного коллектива всей школы», а правильнее сказать, с мнением директора. Строптивыми оказались молодые: ты им слово, они тебе два…

Здесь надо сказать несколько слов о директоре школы М. И. Кочергине. Человек он был мягкий и к административной деятельности совсем не расположенный. М. С. Суховицкая даёт ему совсем уж убийственную характеристику:

— Директор там был — тряпка. Он абсолютно ничего не решал. Самый главный там был завуч. Наглый, с характером, харизматичный.

Справедливости ради надо отметить, что сам Михаил Илларионович никаких иллюзий насчёт своего директорства не питал, да и стал он директором меньше чем за два года до описываемых событий, — против своей воли.

Это видно из его докладной записки заместителю заведующего Калужского облоно Гусеву, датированной ещё 16 декабря 1949 года:

Вашим приказом по ОблОНО я назначен временно исполняющим обязанности директора Высокиничской средней школы. Инспектор ОблОНО т. Стоборов на словах мне говорил, что моё назначение должно быть на небольшой срок, самое большее на месяц. Только при этом условии я согласился принять на себя обязанность директора. Но вот прошло уже два месяца, а директор в нашу школу всё ещё Вами не прислан. Прошу Вас поскорее разрешить вопрос о назначении директора в нашу школу. Во втором полугодии я директором работать отказываюсь, т. к. на такой работе работать не могу. Школа от этого несёт только ущерб.

Однако все его увещевания и отказы работать директором не возымели действия, и Михаилу Илларионовичу суждено было доработать в этой должности до прибытия в школу Булата Окуджавы и в связи с этим попасть в историю. Потому что с этим Окуджавой трудно не попасть в историю.

Вместо воспитания учеников директор вынужден был заняться воспитанием учителей, не сильно, впрочем, на этой ниве преуспевая. Тем более, новичков довольно большая компания собралась — вместе с супругами Окуджава девять человек. Девушки при поддержке Булата осмелели. Может, и Окуджава был бы менее строптивым на новом месте, но в окружении молодых красивых девушек, которые смотрели ему в рот, он расцветал. И как-то так получилось, что он и его компания скоро уже как будто противостояли всему остальному педагогическому коллективу.

Но в самом первом конфликте Булат был ни при чём. Майя Суховицкая, девушка из Москвы, из интеллигентной семьи, у которой папа был доцентом Московского текстильного института, первая взбунтовалась.

Она должна была осенью принять задолженность у одной ученицы по сочинению. Вот что она рассказывает:

— …ведь существовали определенные каноны, как писать сочинение: навание, тема сочинения, потом сложный план, потом — содержание. Никакого плана у неё не было вообще. Никакого содержания по сути не было тоже, кроме ошибок. У неё было тринадцать ошибок. Это я на всю жизнь запомнила. Естественно, я ей поставила единицу. Я же должна была в протоколе ставить свою подпись. Что я ещё могла ей поставить?

Вызывает меня директор и говорит: «Майя Семёновна! Надо ей поставить тройку». Я говорю: «Я не могу». Он меня запер в кабинете и говорит: «До тех пор, пока вы ей не поставите удовлетворительную оценку, я вас буду держать в закрытом кабинете. Выйти вы не сможете». Говорю вам абсолютно дословно.

Сначала он орал на меня — я молчала. Потом он решил со мной по-хорошему и говорит:

— Майя Семёновна! Вы же видите, с кем вы имеете дело? Вы видите, что это за контингент? Что это за девочка? У неё там миллион этих детей в семье, у неё отца нет. У неё то, у неё сё.

То есть стал бить на жалость.

— Кроме того, вы же понимаете, что при таких её данных вы её ничему не научите. А процент успеваемости существует по школе. И это будет висеть на вас.

Я подумала-подумала — а ведь он прав: чему я её научу, ведь она десять лет отучилась — и такие знания? Чему я её научу? Я же её не буду опять учить десять лет?

— Хорошо. Я поставлю ей удовлетворительную оценку с условием, что вы порвёте это сочинение, чтобы оно нигде не значилось. Будут всякие проверки, комиссии, а мне отвечать.

И на моих глазах он берёт это сочинение и рвёт. Я ставлю тройку. Так начались мои университеты.

Что касается Булата, к нему по поводу учебного процесса поначалу особых претензий не было. Вообще в первое время у них с Галиной работа в школе складывалась удачно. Булат даже был председателем месткома, а Галина — секретарём комсомольской организации.

Дисциплина в классе у Булата была идеальная. Причём для её поддержания ему вовсе не приходилось пускать руки в дело. Правда, следующий документ говорит об обратном:

Директору школы

тов. Кочергину М. И.

от классного руководителя

5 кл. «б» Грудинина П. Б.

Довожу до Вашего сведения, что учитель русского языка Окуджава Б. Ш. на своих уроках бьёт учащихся. На уроке русского языка он ударил Захарова А. Бил он учеников Сенаторова В. и Сальникова С. Об этом мне рассказали сами учащиеся.

28/X-51 года П. Грудинин

На этой докладной две резолюции директора школы:

При беседе с учащимися выяснилось, что факты, изложенные классным руководителем, подтвердились.

Директор школы М. Кочергин

Зав. уч. частью. Вызвать уч. Окуджава для дачи личных объяснений.

2/XI-51 года. М. Кочергин

Я не хочу сейчас подвергать сомнению тяжесть руки преподавателя Окуджавы, однако документ производит странное впечатление. Чего это вдруг П. Грудинин пишет докладную директору в воскресенье? И реакция Кочергина непонятна. Почему он только в конце следующей недели как-то отреагировал на докладную? Причём двумя резолюциями, как будто вторую добавил позже, спохватившись, что что-то забыл? Эта докладная производит впечатление фальшивки. Тем более что никакого приказа по школе с разбором вопиющего поведения преподавателя так и не последовало — приказ невозможно внести в книгу приказов задним числом, они написаны от руки подряд в хронологическом порядке. Зачем же могла потребоваться фальшивая докладная? Это мы увидим позже, когда земля станет гореть под ногами самого директора М. Кочергина. А так же под стульями заведующей районным отделом народного образования и заведующего областным отделом народного образования. Того самого завоблоно, который годом раньше молодого выпускника в Шамордино запулил, не ожидая плохого. Но мы же обещали, что с учителем Окуджавой не соскучишься!

Окуджава нашёл с ребятами общий язык и, когда видел, что они устали, переключался с урока на что-нибудь другое — рассказывал или читал стихи, не входившие в программу обучения. Дети замолкали, заворожённые, и учитель постепенно снова входил в русло урока.

Несмотря на «тяжёлую руку», ребята привязались к новому учителю. На уроках он столько интересного успевал рассказать помимо программы! О чём только не говорил, даже из своей жизни иногда что-то вспоминал. И так это запросто, по-свойски, как будто не стояло меж ними никакой стены, которая, по мнению многих коллег, непременно должна отделять учителя от учеников. Иногда он не успевал до звонка закончить какую-нибудь историю, и тогда заинтригованные ученики всю перемену вместо того, чтобы беситься и на головах ходить, стояли вокруг него в коридоре и всё спрашивали, спрашивали, спрашивали…

Кстати — и это не только детей касалось — в его характере такое было: видя заинтересованность слушателей, он не жалел времени и мог долго и подробно рассказывать что-то или объяснять. Возможно, у него уже тогда была какая-то потребность в аудитории. Коллеги — правда, не все — видели, что, несмотря на кажущуюся суровость и отстранённость или даже высокомерность, он мог быть общительным, и даже очень. Но когда чувствовал, что кому-то не очень интересен его рассказ, замыкался и уходил в себя. А если кто-либо осмеливался допустить в его адрес усмешку или ухмылку, — этот человек для него просто переставал существовать.

В общем, ученикам нетрудно было влюбиться в такого учителя. И интересные рассказы, и то, что по ходу урока импровизировал и шутил, если у него было хорошее настроение. Импровизации эти приводили в бурное веселье весь класс. Поводом для них могло стать что угодно.

Например, вызывает он к доске ученика Витю Ступина, тот выходит, мямлит что-то — в общем, не выучил урока. А Булат Шалвович вместо того, чтобы отчитать его, вдруг декламирует:

А вот Витя Ступин

Толчёт воду в ступе.

Лень его замучила.

С ленью он не справится —

Неучем останется.

Весь класс так и покатывается со смеху…

За точность стиха не ручаюсь: этот эпизод мне рассказал Николай Комраков, который сам по малолетству не учился у Окуджавы, но, как мог, запомнил этот стишок со слов старшего брата, учившегося в классе Булата.

Или другой пример. Один ученик опоздал на урок и в оправдание своё сказал, что ждал, когда приедет его отец, который работал шофёром на грузовике. Булат Шалвович вызвал его к доске и велел написать и разобрать следующее предложение: «Сегодня папа, чтобы заработать, посадил „грачей“ (так называли левых пассажиров. — М. Г.) и повёз их в город».

Класс опять покатывается со смеху.

В той школе, как и в очень многих в те годы, физкультуру преподавал инвалид войны. Звали его Павел Борисович Грудинин. И, так как в результате ранения нога у него не сгибалась, сам он ничего показывать ребятам не мог, а давал им мяч, и все сорок пять минут урока ребята играли в футбол или волейбол. Булат Шалвович частенько, когда у него не было урока, присоединялся к ученикам. Да что там, — даже на большой перемене он, говорят, снимал галстук, выкуривал сигарету и выходил на школьный двор, где была волейбольная площадка. А поиграв, вновь повязывал галстук и возвращался в класс.

За то, что он, единственный взрослый, да ещё и учитель, играл с ними, ребята ещё больше уважали его. Но старые учителя никак не одобряли коллегу за такое панибратство с учениками.

4

Теперь надо вспомнить ещё одну участницу тех событий. Тем более, что она вообще в районе главная была в части просвещения. Клавдия Михайловна Свирина была заведующей районным отделом народного образования, но в кабинете у себя она не засиживалась. Семьи у неё не было, и она почти всё время проводила в школе.

Снова вспоминает М. С. Суховицкая:

— Обстановка в школе была ужасная. В каком плане — это ж были сталинские времена, тогда же был Берия. Тогда были осведомители. Заведующая РОНО была осведомительницей.

У неё в жизни произошло большое несчастье. Она в молодости увлекалась химией, и в одном из опытов что-то взорвалось. Её покалечило — на руках и на лице у неё была стянута кожа. Она всё время ходила в перчатках.

Позже, когда меня перевели в Детчино, тамошний директор дома культуры очень ухаживал за мной и даже намеревался на мне жениться. Так вот он мне по великому секрету сказал, что он является осведомителем и что Свирина эта из Высокиничей тоже осведомительница. Тогда-то мы и узнали, почему у неё была такая власть.

Дело в том, что эта Свирина поставила себя так, что учителя мыли у неё полы. Дома. И должны были убирать у неё в квартире, прислуживать ей и так далее. Нам могло такое в голову прийти? Естественно, мы ничего этого не делали. Ну, соответственное к нам было и отношение.

— Так что, она сама этого требовала?

— Нет, не сама. Там всё время мать её в школе ошивалась.

Мне не пришлось встретиться ни с кем из той компании начинающих учителей[37]. Никого из них в Высокиничах давно уже не было, не прижились они там.

Что касается сотрудничества Свириной с «органами», то да, очень похоже, судя по её послужному списку. В 1952 году она была освобождена от должности заведующей Высокиничским районо (не без помощи героя нашего повествования) и назначена рядовым учителем школы, что было невиданным понижением. Но уже в 1953 её вдруг переводят в Калугу, и не кем-нибудь, а сразу директором Калужского областного института усовершенствования учителей! Головокружительная карьера! А в 1964 году ей даже было присвоено звание заслуженного учителя РСФСР. Ну да бог с ней!

А мы посмотрим теперь, что вспоминает коллега Булата Шалвовича из другого «лагеря» — Лидия Петровна Брыленко:

— Вы знаете, он какой-то был своенравный. Он осознавал, что хорошо знает, что хорошо умеет… А ребята его отлично понимали, он объяснял доступно, просто. И умел вовремя остановить урок, дать им расслабиться, перейти от основного к простенькому, а потом в это простенькое опять вклиниться, продолжить урок — вот это у него неотъемлемо. Но это не каждому доступно. Ведь для того, чтобы отвлечь ребёнка от урока, надо знать, чем и как, чтобы потом не выбить его совсем из колеи-то. А то ведь он отвлечётся, а потом уже всё, уже расслаблены дети, уже всё…

Впрочем, насчёт «лагеря» — это, конечно, преувеличение, никакой конфронтации с другими учителями у новичков не было. Была конфронтация с директором, с завучем, с заведующей районо, это точно. Ну а другие просто не хотели портить отношения с начальством и поэтому с командой молодых дружить остерегались.

А ещё рассказывала Лидия Петровна Брыленко, как однажды учителя побывали на открытом уроке у Окуджавы. И не то чтобы директор послал их в надежде как-то «прищучить» главного смутьяна, нет, просто самим учителям захотелось посмотреть, как же это: и тишина у него в классе, и ученики обожают учителя. Пытали они его, пытали, как это ему удаётся поддерживать порядок в классе, и наконец он пригласил их к себе на урок литературы. Кроме Лидии Петровны, свободны в это время были ещё две учительницы, втроём они и пошли. Войдя в класс, они удивились, как смирно, положив руки на парты, сидели дети. Поздоровались, и Булат Шалвович рассадил коллег: одну за первую парту, другую в середину класса и третью — за последнюю.

Домашнего задания спрашивать не стал, а сразу начал рассказывать ребятам что-то, не имеющее отношения к теме урока, но настолько интересное, что класс слушал его, затаив дыхание. И вдруг постепенно, незаметно он перешёл непосредственно к теме урока. Но и это рассказывал не так, как в учебнике, а по-другому, по-своему. Дети и не заметили, как один рассказ сменился другим, и продолжали слушать учителя с неослабевающим вниманием.

Закончив, он произнёс: «А теперь, ребята, давайте повторим то, что я вам сейчас рассказал». И стал вызывать учеников. Они выходили один за другим и повторяли чуть ли не слово в слово всё, что им рассказал учитель с начала урока, а он сразу ставил оценки. Потом дал задание на дом, и на этом урок закончился.

И тут коллеги поняли, почему он не спрашивает домашние задания:

— Потому что ребята по ходу дела усваивают всё на уроке, — сказала Брыленко.

Урок произвёл большое впечатление на коллег. Особенно их поразила тишина в классе. Позже Окуджава провёл с ними длительную беседу, и похоже, что строил он её так же, как с детьми… До сих пор Лидия Петровна вспоминает слова, которые он сказал после урока:

— Если у ученика есть дисциплина, у него будут знания. Если он не сидит, а крутится и вертится на уроке, то какого бы вы к нему преподавателя ни поставили, знаний ребёнок всё равно не получит.

Звучит корявенько, но это изложение Лидии Петровны. Она говорит, что этот разговор остался в её памяти и помогал ей в работе до самой пенсии.

Конечно, ребята довольны были. И оценки по литературе, как правило, были неплохие. Но вот по русскому языку… Диктант — и куча двоек. Ещё диктант — и опять куча двоек. А ребята всё равно любят своего учителя. Ребята-то любят, но вот директор таких оценок терпеть уже никак не мог, — это же резко влияло на общую успеваемость по школе. И снова, как в Шамордине, — разговоры, уговоры: вы, мол, уж там не усердствуйте насчёт двоек…

Куда там! Директор и так и сяк, но все его слова — как об стенку горох! Ну, ничего, Михаил Илларионович ещё отыграется…

5

И тут мы подходим к очень важному вопросу. Каким же всё-таки учителем был Булат Шалвович Окуджава — хорошим или плохим? Вот именно так — хорошим или плохим, потому что средних оценок здесь не может быть, и вот почему. Дело в том, что, по мнению большинства его бывших коллег, и здесь, и в предыдущей школе (забегая вперёд, заметим, что и в следующей, в Калуге, да и дальше тоже) — педагог он был весьма и весьма неважный. А некоторые просто говорили — тихо так, доверительно — что педагог он был никакой.

Может, потому и любили его ученики?

Но вот воспоминание одной из учениц восьмого класса Высокиничской школы, где Окуджава был, кстати, классным руководителем, — Валентины Александровны Левиной:

— Вечно опаздывал он чегой-то… Такой… ну, не хочу сказать, хороший человек. Стенгазету в стихах выпускал. Ходил в свитерке в таком, в водолазочке, и пиджачок. Худенький, чёрненький. И мы, по-моему, чуть ли не неделю учили, как его называть: «Булат Шавлович». Так и не выучили…

И вот это вылетевшее словечко такой говорит о нём как о человеке не вполне серьёзном, что ли.

Оказывается, и некоторым ученикам он представлялся каким-то не вполне серьёзным. И даже эта запомнившаяся форма одежды учителя, и внешность его — тоже дополняли в глазах ученицы неблаговидный образ.

В Высокиничах он действительно совсем недолго проработал. Но если доверять памяти этой ученицы (а не доверять я оснований особых не вижу — она хорошо помнит многие события тех лет), выходит, что он и в эти-то четыре месяца не всегда приходил на урок — часто его заменяла супруга. А после увольнения Булата из школы русский язык и литературу в этом классе вообще стала вести Галя.

На вопрос: «Ну, и кто лучше преподавал — Галина Васильевна или Булат Шалвович?» — Валентина Александровна Левина отвечает:

— Вы знаете, мне Галина Васильевна как-то лучше нравилась… А он, чего там, — придёт, а то и не придёт, наездами. Правда, правда. Ну, я не говорю, он действительно много рассказывал, вспоминал своё…

Ах, вот оно что! Оказывается, он и это-то короткое время, что довелось ему работать в Высокиничах, грубо говоря, «сачковал»! Так что неудивительно, что некоторые ученики не только не запомнили хорошо своего мимолётного учителя, но даже имени его не успели толком выучить.

Тут я должен напомнить читателю, что в самом начале учебного года Галине Васильевне не досталось часов по специальности и она вынуждена была преподавать географию. И очень может быть, что Булат специально, когда у Гали были свободные часы, посылал её в класс вместо себя, чтобы она не потеряла квалификацию.

Другая тогдашняя ученица Булата Шалвовича, Валентина Алексеевна Титова, помнит по-другому, хотя он не был классным руководителем в её классе:

— Мы в 5 А были, а он был классным руководителем в 5 Б[38]. С ним было интересно, он и на переменах с нами общался и играл. В волейбол он играл со своим классом, это не наш, а параллельный. С ними он и в походы ходил, в лес, на речку. Мы им так завидовали. А у нас классным руководителем старенький был учитель, Иван Григорьевич (Новиков. — М. Г.).

Но не только этим запомнился Титовой недолгий учитель русского языка и литературы. Помнит она и каким строгим он мог быть:

— Заходит в класс, сначала смотрит, какой порядок в классе. Если что-то не так, например, бумажка на полу, он вызывал дежурного и какого-нибудь другого ученика. Другого ученика он просил устранить непорядок, а дежурному говорил:

— Сейчас он уберёт всё, а ты посмотри, как надо. Потому что завтра ты снова будешь дежурным.

И на внешность учеников обращал внимание — ну, там, рубашка не застёгнута или ещё что-то. И сам одевался очень аккуратно.

Он был и строгий, и добрый, всё у него было. Требовательный был, конечно, хотел, чтобы мы его предмет знали хорошо. Некоторых наказывал, оставлял после уроков. Я-то не оставалась, у меня русский язык и литература неплохо было, он мою тетрадь даже показывал другим ученикам в качестве примера.

А потом прошли годы, это уже, наверное, году в 1966 было, я на кухне слышу вдруг по радио его имя и очень удивилась. Потом я детям своим рассказывала, кто меня учил в школе.

Валентина Алексеевна помнит имя хозяйки дома, где квартировала тогда семья Окуджава:

— Хозяйка дома была тётя Шура Лазарева.

И ещё с одной его бывшей ученицей нам довелось поговорить, с Ниной Сергеевной Зуевой. Так она вообще почти на все вопросы отвечала: «Не помню». Единственное, что запомнила, это контраст между супругами Окуджава:

— …Вот он такой был тёмненький, чёрненький, а она такая была светленькая… симпатичная женщина.

Мучил я её, мучил, и наконец она не выдержала и спросила недоумённо:

— И зачем он вам понадобился, покойник?..

Ну что ж, кое-какие мнения мы уже знаем, теперь неплохо бы посмотреть, как же он сам оценивал свою работу учителем. Оказывается, сам о себе впоследствии он вспоминал тоже по-разному. Причём часто не очень лестно, что, впрочем, ни о чём не говорит — известно, как самоедски он оценивал себя прошлого с высоты прожитых лет.

В одном интервью на вопрос, нравилось ли ему работать в школе, он ответил с предельной откровенностью, не оставляющей никаких, казалось бы, возможностей для дискуссий на эту тему:

Школу, честно говоря, я не любил — за консерватизм, да и учителем был плохим[39].

Вот в этой-то фразе, наверное, и есть ответ, почему он был «никаким» учителем — ему претил консерватизм, царящий в то время в школе, как и везде, собственно.

А так вспоминает школу другой калужский писатель, Сергей Васильчиков, приехавший в калужский край в том же, 1950 году, как и Булат, — тоже, между прочим, преподавать русский язык и литературу:

Говорить о преподавании литературы в школе в ту пору скучно. Она была настолько политизирована, искалечена вульгарной социологией, что больше походила на некую политграмоту[40].

Вот оно, ещё более точное объяснение, почему Окуджава был «никаким» учителем. Ну не хотел он, не мог учить детей по такой программе!

Я считаю — тогда это уже во мне созрело, — что в школе не столько надо давать знания, сколько пробуждать интерес, приобщать, обучать навыкам приобретать знания самостоятельно[41].

Впрочем, надо сказать, что не всегда деятельность свою как учителя он оценивал отрицательно:

Получилось так, что я был неплохим педагогом, даже хорошим педагогом, но учителем был неважным, потому что преподавание не любил. Мне не нравилось учить, требовать. Но другого выхода не было[42].

И в свете этого мнения о нём его бывших коллег видятся не совсем справедливыми. Он действительно был «никаким» учителем, но только в понятии того времени. Он совсем не подходил под тогдашний стереотип хорошего учителя.

А впрочем, что это я? Скорее всего, и сегодня такой учитель вряд ли пришёлся бы ко двору. Но я почему-то думаю: будь таких учителей побольше, жизнь наша была бы лучше…

6

Что касается музыкальных «упражнений» учителя, то они не были секретом для всей школы. Да и как могло быть иначе, если гитара у него тут же лежала, в учительской, и он часто пел на переменах или если бывал свободный урок. Но что именно он тогда пел, те, с кем мне довелось встретиться, не запомнили, а молодых учительниц, что были тогда с ним дружны и общались чаще, повторюсь, в Высокиничах мне застать уже не пришлось. Остальные же были редкими случайными слушателями и не предполагали, что он может петь что-то собственного сочинения.

Лидия Петровна Брыленко говорит:

— Просто мы с открытыми ртами сидели всегда и слушали, я и не ставила целью, чтоб запомнить, что он там поёт, я просто наслаждалась его голосом, игрой на гитаре. Он так виртуозно с нею обращался, ну, как с игрушкой…

Простим неискушённой сельской учительнице некоторое преувеличение насчёт виртуозного обращения с гитарой, но вот что говорит один из бывших его учеников:

— Он из всего мог извлекать музыку, даже простой карандаш в его руках издавал музыкальные звуки…

Коллеги ему говорили: «Вам надо не литератором, а артистом быть».

Помнят гитару и ученики. Уже упоминавшаяся Валентина Титова рассказывает:

— Гитару в школе сначала не видели, а потом он принёс её и говорит: будете хорошо себя вести, я вам в конце урока что-нибудь спою. Песни были незнакомые, похоже, что он сам сочинял их. Но это только в конце урока, и то, если урок прошёл хорошо. Осмотрит класс, скажет, что сегодня мы вели себя хорошо, к уроку подготовились хорошо — две пятёрки, две четвёрки, и идёт за гитарой. Приятные были песни, нам очень нравились.

А ещё у нас один учитель по физике был, так он у нас в конце урока на скрипке играл, я, правда, не запомнила, как его звали. Он тоже недолго пробыл в школе.

Мне уже приходилось удивляться в первой главе повествования такой странности, что учителей, помнящих Булата Окуджаву, ещё можно встретить, а учеников днём с огнём не сыщешь, да и те, кого встретишь, ничего вспомнить не могут. Это и понятно, ведь он совсем недолго пробыл в их школе. Поэтому и учителя, работавшие тогда с Булатом, по большей части мало что помнят или помнят что-то такое, о чём не хотят рассказывать.

Одна из моих собеседниц долго мялась, пытаясь вспомнить что-нибудь хорошее об интересующем меня учителе, но, видимо, ничего не вспомнила и, с трудом преодолевая неловкость, вымолвила:

— Вы знаете, если вот так откровенно… он не внушал доверия.

Этой фразой можно, пожалуй, обобщить впечатление сельчан от необычного учителя. Отчасти здесь и неприятие городского человека деревенскими, обусловленное разными факторами, в том числе и уровнем образования. Но главное, как нам представляется, не это. Галина тоже сильно отличалась от деревенских, даже ещё сильнее: её отец был уважаемым человеком, полковником, а не каким-то там «японским шпионом», как отец Булата, но она везде быстро становилась своей. А Булат — нет. Ну, хоть старался бы, что ли, скромнее себя вести, чтобы видели люди, что он не такой, как его родители…

Но… не наш он всё-таки был человек. Было в нём что-то такое несоветское. А ведь тогда он ещё был идеологически вполне верно настроенным молодым человеком и ещё искренне верил в правильность ленинского учения.

Так что же он — не понимал, чего от него хотят? Зачем направо и налево ставил двойки, когда от него требовали стопроцентной успеваемости? Зачем учил детей думать в стране, где требовалось не думать, а только исполнять?

В том-то и дело, что не понимал. В нём действительно сразу было что-то не то, хоть сам он об этом мог и не догадываться. Что это было? Обострённое чувство человеческого достоинства, а может быть, неумение или нежелание ходить строем?

…Через несколько лет, когда стали появляться его песни, они вызвали бурную ненависть кремлёвских идеологов, и не случайно.

…Чем же я вам не потрафил, чем же я не угодил?

Сочинял-то он обычные, как ему казалось, лирические и шуточные песенки, а они оказались какими-то антисоветскими. Не по содержанию, нет, но по духу своему, по сути. Они заставляли слушателя задуматься, — может быть, впервые задуматься не о стране нашей великой, в которой жизнь становится с каждым днём всё лучше и веселее, и не о каком-нибудь герое или ударнике, а о себе. И слушателю, может, впервые стало жалко не Павлика Морозова или Павку Корчагина, а себя, и он заплакал, слушая эти песни…

Конечно, и прежде люди задумывались о своей судьбе, и плакали, и горевали. Но так, чтобы в песне как будто именно про них написано было, да так пронзительно, да так нешуточно… Это был шок.

И думается, эти песни нанесли коммунистической идеологии такой значительный моральный урон, который мы и сейчас ещё оценить до конца не в состоянии.

А он этого не понимал. Он недоумевал и обижался.

Так, наверное, недоумевали и обижались в своё время Михаил Афанасьевич Булгаков и Андрей Платонович Платонов, когда их клеймили и не печатали их произведений. Они писали искренне и искренне надеялись, что их произведения нужны этой стране.

Но враги Булата понимали суть его песен, а может быть, просто интуитивно чувствовали её. И, не зная, к чему придраться, обзывали их то упадочническими, то блатными… Один только композитор В. Соловьёв-Седой выразил более или менее близко суть этих песен, обозвав их «белогвардейскими». Не в том, конечно, смысле, что Булат Окуджава воспевал белое движение, а в том, что песни эти были чужды самому советскому строю.

7

Впрочем, нам пора вернуться в Высокиничи.

А тут, пока мы занимались некоторыми изысканиями в литературоведении, подошёл главный государственный праздник — 7 ноября. И хотя день был выходной, на учителей возлагались особые обязанности. Так как Высокиничи были районным центром, полагалось проводить демонстрацию. Учителя должны были подготовить своих учеников, обеспечить, что называется, явку и вместе с ними дружною колонной (так и хочется сказать — толпой) пройти до Доски почёта с портретами передовиков и передовичек на главной площади.

Но у молодых учителей на этот день были другие планы. Они соскучились по дому, по родным и решили съездить в Москву, благо день выходной. К тому же, можно было уехать накануне, сразу после уроков. Пошли с просьбой к директору, но тот категорически отказал. Не получив разрешения, учителя всё же собрались и под предводительством единственного в их компании мужчины — Булата Шалвовича — демонстративно вышли на дорогу ловить попутку. До Москвы было сравнительно недалеко, километров сто.

А после праздника вышли как ни в чём не бывало на работу. Директор был страшно зол, но ничего не попишешь, КЗОТа они не нарушили, прогула не совершили.

…Несколько лет назад архив Жуковского (прежде Высокиничского) районного отдела народного образования сгорел, и теперь многие документы того времени утеряны навсегда. В частности, установить, кто и когда устроился на работу, кто и когда уволился, какие директивы РОНО спускал в школу и какой была обратная связь, невозможно. К счастью, в новой Высокиничской школе сохранилась книга приказов за тот период. Конечно, все приказы касаются исключительно внутренней школьной жизни, но — спасибо и на том — кое-что интересное мы можем из них почерпнуть.

Этот источник документов остался почти единственным по интересующему нас вопросу, поэтому прошу простить, если я слишком часто и густо буду его цитировать. Жалко пересказывать суть того или иного приказа своими словами — мне кажется, что в этих, на первый взгляд, скучных строках теплится какая-то жизнь. То ли слышится слабое биение пульса давно ушедшей эпохи, то ли вдруг на мгновение оживают чувства и страсти, владевшие тогда людьми, угодившими в эти документы.

Выше я оговорился, что школьная книга приказов — почти единственный источник документов. Почти — потому, что есть ещё один — «высокиничское дело» в архиве облоно, сохранившемся в Государственном архиве документов новейшей истории Калужской области. Это «дело» появилось позже, в связи со скандалом, последовавшим за увольнением нашего героя и учительницы Суховицкой. В нём есть документы, не имеющие никакого отражения в школьной книге приказов. Эти документы требуют особого внимания, так как представляются фальшивкой, призванной сфабриковать это самое «дело». Один из этих сомнительных документов, докладную классного руководителя П. Грудинина, мы уже приводили выше.

Итак, директор школы Михаил Илларионович Кочергин был человеком хоть и не очень далёким (что, видимо, и мешало высоколобым выпускникам Московского пединститута и Тбилисского университета уважать его), но деятельным. Впрочем, не столько он сам был деятельным, сколько заведующая районо Свирина, которая дневала и ночевала в школе.

Буквально через месяц с небольшим после ноябрьских праздников появляется приказ о плачевном состоянии дел с преподаванием русского языка в школе. Что интересно, сколько ни листал я журнал приказов, никакого подобного приказа относительно преподавания других предметов мне увидеть не довелось. Складывается впечатление, что приказ направлен не столько на улучшение в деле преподавания русского языка, сколько против конкретных преподавателей. Но не так прост Михаил Илларионович: в документе в числе прочих имеется одна фамилия — Иван Григорьевич Новиков, отнюдь не из той компании молодых учителей, с которыми, собственно, борется руководство школы вот уже почти полгода. И Новиков даже первым упоминается, чтобы усугубить объективность грустной картины[43]:

Приказ № 37

По Высокиничской средней школе

от 14 декабря 1951 г.

Проведённая проверка состояния тетрадей учащихся по русскому языку по 5–6 классам нашей школы, показала, что преподаватели русского языка Новиков Иван Григорьевич, Окуджава Булат Шалвович, Прошлякова Галина Алексеевна и Суховицкая Майя Семёновна уделяют недостаточное внимание проверке тетрадей учащихся, так например:

1. У ученицы Рассохиной 6 «а» класс тетрадь не проверялась в течении целого месяца с 26/Х по 26/XI (учитель Суховицкая Майя Семеновна). У ученицы Ивановой Светланы 5 «б» тетрадь не проверялась с 16/Х по 9/XI; у ученика Сенаторова 5 «б» класс тетрадь не проверялась с 26/IX — 11/XI (учитель Окуджава Булат Шалвович). Вместо оценок после проверки ставится «см» (преподаватель Прошлякова).

2. При проверке тетрадей многие ошибки не замечаются, а, следовательно и не исправляются. В следствие этого получается завышение оценок. Например, у ученицы Тишиной 5 «б» класс в домашней работе от 19/Х, 29/Х имеют место неисправленные ошибки, а оценка 5. У ученицы Пресновой В. в работе от 23/Х пропущено две ошибки, а оценка 5. У ученика Ларина 5 «в» класс пропущены ошибки точно также у ученика Федосова в работе 9/XII — оценка 5.

3. Как правило, внешний вид тетрадей учащихся 5–6 классов оставляет желать много лучшего. Они сильно помяты, на их листах много чернильных пятен, верхние листы (обложки) у многих тетрадей оторваны. У многих тетрадей не соблюдаются поля. Многие учащиеся отчеркивают поля небрежно.

4. Каллиграфия письма учащихся в большинстве случаев плохая. Преподаватели не отражают в тетрадях борьбы за хорошую каллиграфию.

5. Имеет место случайность в подборе орфограмм для классных работ с учащимися, например, орфограмма для классной работы в 5 «б» класс 23/Х.

Все перечисленные факты говорят о том, что преподаватели русского языка и литературы нашей школы недостаточно борются за прочные и хорошие знания учащихся и не систематически приучают учащихся к аккуратности и ответственности перед учителями, родителями и товарищами за свою работу.

Учитывая и то, что успеваемость по русскому языку крайне низкая, обращаю внимание на более серьёзную и систематическую проверку тетрадей со стороны преподавателей русского языка и литературного чтения, и приказываю:

Повести усиленную борьбу за прочные и отличные знания учащихся, за отличный внешний вид тетрадей, за хорошую и отличную каллиграфию учащихся, руководствуясь теми требованиями, которые предъявляются к преподаванию русского языка и литературы. Проверку тетрадей вести систематически и тщательно не допускать пропусков ошибок.

1. Строго соблюдать единые требования к учащимся в разрезе единого орфографического режима, принятого в школе.

2. Необходимо усилить внеклассную работу с учащимися, устраивая вечера чтения художественной литературы, читательские конференции, просмотр диапозитивов, кинокартин учебного характера. Устройство выставок из монтажей художественных репродукций, фотографий и рисунков на литературные темы.

3. Следить за тем, чтобы учащиеся разумно пользовались библиотекой, кино. Вывесить в классах списки рекомендованной для детей литературы.

4. Настоящий приказ зачитать на заседании предметной комиссии и наметить меры по устранению отмеченных этим приказом недостатков.

Директор школы М. Кочергин

Представляю, как веселились молодые филологи над пассажами типа «…не отражают в тетрадях борьбы за хорошую каллиграфию» или «Строго соблюдать единые требования к учащимся в разрезе единого орфографического режима, принятого в школе». Что уж тут говорить о других многочисленных «перлах» — и это в приказе, посвящённом преподаванию русского языка.

Ну, пусть себе веселятся до поры до времени, мы же попробуем разобраться в этом приказе. И для начала отметим, что включённый в него Иван Григорьевич Новиков, да ещё и упомянутый первым, вообще ни в каких грехах не уличается и в приказе больше не упоминается. То есть, какие именно к нему претензии и были ли они, непонятно.

А в общем, всё плохо: с одной стороны, в приказе фигурируют несправедливо поставленные «пятёрки», а с другой — «успеваемость по русскому языку крайне низкая».

Зато во всех пунктах приказа, где только есть адресные претензии, то есть указаны фамилии преподавателей или класс, присутствует Окуджава. Из первого пункта мы узнаём, что он преподавал в пятом «б» — и далее этот класс упоминается и во втором, и в пятом пункте. То есть, судя по всему, основное направление удара, основная цель в приказе — он. И подтверждением тому — докладная записка завуча директору, датированная десятью днями ранее приказа. Здесь только один нерадивый учитель — Булат Окуджава.

Директору Высокиничской средней школы

Кочергину М. И. от завуча школы Щеглова Д. П.

Докладная записка

Несмотря на неоднократные указания с моей стороны как заведующего учебной частью учителю русского языка и литературы Окуджава Б. Ш. о необходимости систематической и тщательной проверки ученических тетрадей, учитель Окуджава Б. Ш. моих указаний не выполняет.

27 ноября при проверке тетрадей учащихся 5 «б» класса, где работает Окуджава Б. Ш., было еще раз отмечено, что тетради учениками ведутся грязно, тетради истрепаны, надорваны, в тетрадях очень много пропущенных ошибок, некоторые тетради проверялись очень редко.

У ученика Сенаторова тетрадь не проверялась с 26 сентября, у ученика Куликова с 24 октября. Тетради других учеников проверяются небрежно. У Тишиной Раисы в домашней работе от 19 окт. две ошибки пропущены. Работа оценена на «5». В работе от 23 окт. также есть ошибки и работа оценена на 5. У Пресковой Вал. в работе от 23 окт. есть ошибки. Работа оценена пятеркой.

У других учащихся также имеются ошибки в домашних работах, но отметки стоят за эти работы высшие.

У ученика Мамонова есть в тетрадке кл. работы, выполненные автоматической ручкой.

Все это свидетельствует о недобросовестном отношении учителя к своей работе.

Прошу принять меры административного воздействия к учителю Окуджава Б. Ш.

5.12.51. Д. Щеглов

Ну, что ж, понятно. На основании докладной записки от 5 декабря выходит приказ от 14 декабря. Повторюсь — единственный в учебном году приказ, посвящённый неудовлетворительному преподаванию какого-либо из предметов. Но через два дня после приказа вдруг новая докладная записка завуча директору.

Директору Высокиничской средней

школы т. Кочергину М. И.

от завуча школы Щеглова Д. П.

Докладная записка.

Довожу до Вашего сведения, что классный руководитель 8 а Окуджава Б. Ш. не выполняет моих письменных и устных указаний в отношении оформления классного журнала.

В журнал до сего времени не внесены сведения о тех учащихся, которые влились в класс 3-го декабря. Четвертные отметки этим учащимся не выставлены. В алфавитных списках только фамилии учащихся, имена не указаны.

Расписание уроков на I-е полугодие в журнал не внесено.

Графа пропуска уроков учащихся не ведется с 10 декабря.

Прошу принять меры административного взыскания к классному руководителю Окуджава Б. Ш.

17.12.51. Завуч Д. Щеглов

На докладной — резолюция:

…декабря (числа не видно. — М. Г.)

Вызывался классный руководитель 8–а класса. Им были даны обещания о немедленном устранении указанных недостатков.

Директор школы Подпись

Мне кажется, что обе эти докладные записки — тоже не что иное, как фальшивки, состряпанные позже. В школе от них никакого следа нет, они фигурируют только в архиве облоно, в «высокиничском деле». Да-да, совсем скоро появится особое «высокиничское дело», главным фигурантом которого станет Булат Окуджава. Но он об этом пока не догадывается.

Но вот как-то, худо-бедно, прошло ещё полмесяца, и подступил Новый год, а вместе с ним и зимние каникулы. Больше особенных стычек с руководством школы не было, и даже отношения, хоть и не улучшились, но вступили в какую-то стабильную фазу.

29 декабря было последним учебным днём, после которого начинались зимние каникулы. В этот последний день, который к тому же был субботним, всё та же компания молодёжи, закончив уроки, наскоро собралась и была такова. Возможно, последний учебный день перед Новым годом был объявлен коротким.

8

Хорошо отдохнули в Москве Булат с Галей, погуляли, вернулись, как положено, в последний день каникул — 10 января.

В радужном настроении пришли в школу, а на стене — приказ, первый в этом году:

Приказ № 1

По Высокиничскому РОНО от 10 января 1952 года.

В связи с самовольным оставлением работы с 29 декабря 1951 г. по 10 января 1952 г. включительно и допущенный прогул 10 дней учителем Высокиничской средней школы Окуджава Б. Ш., приказываю.

1. Учителя Окуджава Б. Ш. вплоть до особого распоряжения Калужского ОблОНО до работы не допускать и до 12/I передать дело на него в народный суд для привлечения к судебной ответственности.

Зав. РОНО Свирина

Отметим: это приказ по районному отделу народного образования за подписью самой заведующей Клавдии Михайловны Свириной. К счастью, он, возможно, единственный из документов роно, сохранился, причём только потому, что полностью вошёл в текст школьного приказа, касающегося остальных прогульщиков.

Ну и что же чувствовал молодой учитель в момент, когда читал про себя слова: «передать дело в народный суд для привлечения к судебной ответственности»? Вот тебе и съездил в Москву на зимние каникулы!

Сейчас, скорее всего, никто не помнит, но ещё за несколько лет до описываемых событий можно было легко загреметь под суд за опоздание на работу всего на двадцать минут. И страх за последствия такого проступка был ещё очень силён. Так что никаких шуток: скоро будешь ты судим, как и вся твоя родня…[44]

А что же стало с остальной компанией, их наказали? Прогуливали ведь вместе…

Что ж, пришла пора посмотреть упомянутый текст школьного приказа, касающегося остальных прогульщиков, а заодно и познакомиться, наконец, с «боевыми подругами» Булата:

Приказ № 1

По Высокиничской средней школе от 12 января 1952 года.

Высокая трудовая дисциплина в учебно-воспитательной работе школы — залог успеха. Между тем некоторые учителя явно игнорируют трудовую дисциплину и доходят до грубого нарушения советского законодательства о трудовой дисциплине. Так 29 декабря 1951 года, когда в школе ещё не закончился трудовой день, учителя Окуджава Б. Ш., Суховицкая М. С., Михайлова Г. В., Смольянинова Г. В., Некрасова О. Н., Лысикова Н. С. и Прошлякова Г. А. без разрешения директора школы и не доводя до сведения зав РОНО, выехали из пределов Высокиничи и находились в самовольной отлучке до 10 января 1952 года совершив таким образом, прогул. Никаких объяснений в дирекцию школы указанные учителя не представили, а представленное Некрасовой О. Н. объяснение не имеет оснований на самовольный выезд без разрешения. Учитывая, что такое грубое нарушение трудовой дисциплины пагубно влияет на работу школы и унижает авторитет её в глазах органов народного образования, партийных, советских и общественных организаций, а так же среди населения, учитывая и то обстоятельство, что нарушение трудовой дисциплины со стороны таких учителей как Михайловой Г. В., Суховицкой М. С. и Некрасовой О. Н. делается не в первый раз, о чём последние предупреждались в своё время в устной форме, приказываю:

1. Учительнице Суховицкой М. С. за самовольный прогул в количестве 10 дней, объявить строгий выговор с удержанием заработной платы за всё время прогула.

<…>[45]

5. Учительнице Некрасовой О. Н. за самовольный выезд 29 декабря 1951 года на консультацию по направлению врача, поставить на вид, так как больничный лист ею не представлен, произвести удержание заработной платы за всё время отсутствия 10 дней.

6. Учительнице Прошляковой Г. А. за выезд в Москву 29 декабря 1951 года без разрешения, поставить на вид. Так как Прошлякова Г. А. часть времени провела с учащимися 9 класса ездившими в Москву на экскурсию, то вычет заработной платы произвести за 5 дней, а именно: за 29/XII-51 г. и за 7, 8, 9, и10 января 1952 года.

7. Довести до сведения приказ по Высокиничскому РОНО от 10/I-52 года за № 1 в отношении учителя Окуджава Б. Ш. (Далее следует полный текст этого приказа, приведённый выше. — М. Г.)

8. Так как все нарушители трудовой дисциплины являются учителями окончившими в 1950 г и в 1951 году соответствующие учебные заведения, довести до сведения институты о поведении этих учителей.

9. Предупредить всех учителей, что за нарушение трудовой дисциплины и впредь будут приниматься самые строгие меры.

Директор школы М. Кочергин

Майя Суховицкая даже число пунктов этого приказа запомнила:

— Мы читали в учительской приказ, там было несколько пунктов, порядка девяти или десяти, и в них было сделано две орфографические ошибки и несколько стилистических.

И, несмотря на серьёзность приказа, у прогульщиков хватило духу обсуждать вычитанные ими ошибки. И не просто обсуждать — веселились, как дети:

— Я начинаю читать приказ. Прочитала первый пункт и комментирую. Все — ха-ха-ха! Второй пункт — ха-ха-ха! И так до конца.

Учительскую от кабинета директора отделяла лёгкая деревянная перегородка не до потолка, и он, конечно, слышал, как над ним потешаются.

— Вы можете себе представить этого бедного директора, который, как мышонок, забился там и молчит? Это было, конечно, ужасно для него.

9

Окуджава нечасто вспоминал финал своей работы в этой школе, да оно и понятно — воспоминания были не из приятных. Через тридцать с лишним лет он побывал как-то совсем недалеко от Высокиничей — выступал в Протвине. Один из организаторов того концерта, Василий Рядовиков, пишет:

Мы напомнили Б. Ш., что от Протвино всего 20 км до места, где он начинал трудовую деятельность, работал в школе в Высокиничах, можно было бы съездить туда.

— Нет-нет, только не это, — сказал Б. Ш.[46]

Что там было на самом деле, нам разобраться до конца вряд ли удастся, но попробуем.

А для начала давайте посмотрим, что рассказывал об этом инциденте сам Булат Шалвович:

…Там не сложились отношения с директором. Прохиндей, он подставил меня. Я попросил его на январские каникулы отпустить меня в Москву. Он согласился и, в свою очередь, попросил привезти подсолнечное масло. Вернулся я, конечно, привёз это самое масло, а в школе висит приказ: за прогул отдать Окуджаву под суд, — тогда под суд отдавали. Пришёл к нему: «Вы же мне сами разрешили». А он: «Где письменное разрешение?» <…> Я: «Вы же сами…» Он: «Не знаю, не знаю. Ничего не знаю…» — сказал и ухмыльнулся. Потом был суд в райцентре, вдвоём сидели — судья и я. Судье звонил председатель райисполкома и спрашивал: «Ну, как — засудили или ещё нет?» Он отвечал: «Сейчас заканчиваем». Но так как в школе было много молодых учителей и они со мной дружили, то все коллективно написали в газету, не помню, в какую центральную газету, и в министерство. А я меж тем уже не в школе. Присудили же мне шесть месяцев принудработ. Ну, я и уехал оттуда в Калугу. А там уже по письму комиссия, и мои дела сразу пошли на лад[47].

И ещё одно его воспоминание о Высокиничах:

…Перевели меня в Высокиничскую среднюю школу. Но через полгода меня там отдали под суд. Потому что попросил разрешения у директора на каникулы поехать в Москву. Он разрешил. Даже попросил купить бутылочку томатного сока. А когда я вернулся, увидел на доске объявлений, что я снят с работы за прогул. Я к директору. А он мне: где письменное разрешение?

И был суд. Своеобразный. Сидели в комнате я и судья. Вдруг звонок из райкома партии. Судья говорит, что решаем: всё будет хорошо. Мне присудили за прогул полгода работы с вычетом зарплаты. Но на моё счастье в школе было человек шесть молодых учителей, выпускников московских вузов. Мы очень дружили. И они написали коллективное письмо в «Комсомольскую правду». Из газеты и Минпроса (Министерства просвещения. — М. Г.) приехала комиссия. Сняли директора. Но я уже был переведён в Калугу, в 5-ю школу. И остался в Калуге[48].

И хотя между этими интервью прошло несколько лет, мы видим, что всё рассказано почти одинаково. Только имеются варианты: в одной беседе Булат Шалвович вспоминает, что директор попросил привезти подсолнечного масла, а в другой — томатного сока, в одном случае в суд звонили из райисполкома, в другом — из райкома партии. Но это детали несущественные. Всё так и было. И комиссия из Министерства просвещения, о которой вспоминает Окуджава в своих интервью, действительно была. Правда, до Высокиничей из-за разлившейся реки Протвы она не добралась, ограничилась беседой с начальником калужского облоно Сочилиным в Калуге.

Больше вопросов вызывает приговор. В обоих случаях Окуджава вспоминает, что был приговорён к шести месяцам, но в одном случае — принудительных работ, в другом — с вычетом зарплаты. Что же было на самом деле?

А вот что, — согласно статье 3 Указа от 14.07.51, по которой он был осуждён:

В случае прогула без уважительной причины, совершённого неоднократно (более двух раз в течение трёх месяцев) или продолжавшегося свыше трёх дней, директор предприятия или начальник учреждения может передать дело в суд для привлечения виновного к уголовной ответственности.

Рабочий или служащий, виновный в прогуле без уважительной причины, совершённом неоднократно или продолжавшемся свыше трёх дней, подвергается по приговору суда исправительно-трудовым работам по месту работы на срок до шести месяцев с удержанием из заработной платы до 25 процентов.

Теперь понятно — это были исправительно-трудовые работы. Однако по месту работы не получилось, потому что Булата Окуджаву уже через день после возвращения с каникул из школы уволили. Соответствующий приказ за подписью заведующего облоно Сочилина, который всего полтора года назад уговаривал молодого специалиста ехать в Шамордино для написания диссертации о Толстом, поступил из Калуги 12 января 1952 года:

За совершенный прогул с 29 декабря по 10 января 1952 года учителей Высокиничской школы тов. Окуджава Б. Ш. и Суховицкую М. С. с работы в Высокиничской школе снять с 15 января 1952 года.

И наконец, по сроку приговора. Здесь поэта память подвела. В обоих случаях он вспоминает, что ему дали шесть месяцев, то есть максимальный срок. Однако мы располагаем копией «Учётно-статистической карточки на уголовное дело», где срок приговора обозначен не в шесть, а в три месяца.

Зато относительно процедуры суда он абсолютно прав: всё проходило быстро и на скорую руку. Об этом свидетельствует хотя бы такой факт, что дело в суд из школы поступило 14 января, а 15-го всё уже было закончено. И ещё забавно, что в той же карточке из суда (казалось бы, серьёзный документ!) его фамилия написана дважды, и в обоих случаях Акуджава. Даже в паспорт поленились заглянуть.

Кстати, в анкете, устраиваясь на работу в новую школу, уже в Калуге, на вопрос: «Привлекался ли к судебной ответственности» Окуджава напишет правильно: «15 января 1952 г. за прогул. 3 месяца исправительно-трудовых работ».

А ещё через полтора года, уйдя уже из этой калужской школы и устраиваясь в другую, на тот же вопрос анкеты — привлекался или нет — он просто напишет: «Нет». И будет прав, ибо согласно статье 5 того же указа судимость автоматически снималась через год, если за этот период подобное преступление не повторялось.

Но ещё неясной остаётся ситуация с увольнением из Высокиничской школы. И здесь нам сильно не хватает сгоревшего архива. Почему Булата не оставили работать в Высокиничах, как было предусмотрено законом? Директор взмолился, чтобы убрали смутьяна? Или в облоно решили «разрубить» длящийся конфликт и устроили учителю перевод?..

В выписке из трудовой книжки между записями о приёме на работу в школу Высокиничей и школу № 5 города Калуги вообще отсутствует запись об увольнении из Высокиничей. Логично: его не могли уволить во время действия приговора. А может быть, письма в высшие инстанции его и его боевых подруг по Высокиничской школе действительно возымели действие, и судимость вместе со скандальным увольнением были аннулированы?

10

Теперь, когда мы с трудом вырвались из тонкостей советской юриспруденции, попробуем разобраться: а был ли прогул? Или, как вспоминает Булат Окуджава, учителей действительно отпустил сам директор?

Помните, они всей компанией один раз уже сорвались на ноябрьские праздники? И тогда был скандал, но официально закон не был нарушен. Трудно представить, что, помня тот случай, меньше чем через два месяца они все взяли бы и снова уехали без разрешения — к тому же теперь ещё и в рабочее время, даром что каникулы. Скорее надо думать, что они действительно на сей раз испросили такое разрешение.

Кстати, Майя Семёновна Суховицкая тоже хорошо помнит, как они уезжали на каникулы:

— И мы все стоим на этой вот дороге, где проходили машины, голосуем. В это время идёт завуч — у него только недавно ребёнок родился — и говорит:

— Вы в Москву?

— Да.

— Купите, пожалуйста, моему ребёнку соки!

Ну вот, похоже, не так уж и подводит память Булата Шалвовича, когда он в одном случае вспоминает масло, а в другом сок. Вероятно, директор, отпуская его на каникулы, попросил именно подсолнечного масла, а сок просил, оказывается, завуч.

Но они всё равно не должны были отсутствовать все каникулы. Дело в том, что в каникулы в Высокиничах должно было состояться районное совещание учителей и все учителя обязаны были присутствовать.

Накануне намечавшейся конференции москвичи позвонили на всякий случай в Высокиничи — вдруг отменят или отложат? И, к своей радости, услышали: да, конференция отменена, отдыхайте спокойно. Чем они с удовольствием и продолжили заниматься.

Действительно, районное совещание учителей было отложено. Отложено на 13 января, когда некоторые из вернувшихся из Москвы уже были уволены по статье за прогул, а самого беспокойного из них через день ожидал суд.

«Колхозная газета» освещала это знаменательное событие в жизни района — совещание, а не увольнение за прогул — в номере от 17 января 1952 года. (III)

В отчётном докладе об итогах работы школ за первое полугодие заведующая районным отделом народного образования К. М. Свирина рассказывала об успехах, достигнутых школами района. Высокиничской школы в этом ряду не оказалось. Далее докладчица перешла к «ещё имеющим место отдельным недостаткам», и вот тут-то как раз речь сразу пошла об интересующей нас школе:

Большой критике на совещании учителей была подвергнута работа Высокиничской средней школы, где не успевает 150 учащихся, из них более половины — по русскому языку.

Ай да Булат Шалвович, успел-таки за четыре месяца работы подкосить школу под самый корешок! Плохо усвоил товарищ Окуджава шамординские уроки… Нет, не один он, конечно, вредил на этот раз. Теперь у него были подельники. И главная из них — Майя Семёновна Суховицкая.

И учителем плохим не один он был. Вон и Прошлякову упомянули на учительском совещании за то, что, проверяя тетради, она пропустила какие-то синтаксические ошибки.

Здесь уже уволенная за прогул Суховицкая не удержалась и тоже выступила. И, в частности, ехидно заметила, что ничего нет страшного, если молодой специалист Прошлякова пропустила какие-то ошибки, проверяя тетради. Гораздо страшнее, что в своём приказе по школе директор Кочергин сделал столько-то орфографических и столько-то синтаксических ошибок. Вот на это следует обратить внимание!

Однако читаем освещение учительского совещания дальше:

Педагогический коллектив средней школы пополнился в текущем учебном году большим количеством молодых учителей, только что окончивших институты. Часть из новых учителей: Суховицкая, Окуджава и другие встали на путь игнорирования указаний со стороны руководителей школы, РОНО, а так же советов более опытных учителей. Самомнение, заносчивость, недобросовестное отношение к своим обязанностям — эти черты, имеющиеся у отдельных учителей школы, самым отрицательным образом сказываются на успеваемости учащихся.

«Самомнение, заносчивость, недобросовестное отношение к своим обязанностям… отдельных учителей» — это нехорошо, конечно, но что-то подсказывает, что отвечать за всё это придётся самому директору школы.

И в самом деле, в конце совещания выступил виновник «торжества» — директор Высокиничской средней школы Михаил Илларионович Кочергин. Он был до предела самокритичен:

В школе отсутствует дисциплина, слабо поставлена воспитательная работа, не налажена пионерская работа, нет единства в работе учительского коллектива…

Да, теперь уже и без ожидания комиссии из Москвы можно было предположить, что школу ждут серьёзные кадровые перемены.

И скоро, очень скоро осуществится, наконец, давняя мечта Михаила Илларионовича — уйти с ненавистной директорской должности. Вот только по-тихому не получилось, с почётом и благодарностями — тоже. Со скандалом придётся освобождать кресло.

Потому что наказанные москвичи не успокоились. В тот же вечер, когда состоялось районное совещание учителей, они собрались у Булата, сели возле «буржуйки» и стали писать коллективное письмо в райком партии.

Вдруг распахивается дверь, и в избу вваливается толпа детей.

Суховицкая вспоминает, как их напугали эти детишки:

— Был старый Новый год. И в это время распахивается дверь — и влетают ряженые. Мы даже не знали, что это такое. То есть по фольклору в институте мы учили, но в жизни мы этого не знали.

…Представляете, ватага детей, одетых в вывернутые наизнанку тулупы. И они начинают колядовать, что-то посыпать рисом или какой-то крупой. Первое движение было — назад, спастись от этого. Испугались, не поняли, что это такое. В конце концов они попрыгали-попрыгали и ушли.

Придя в себя после неожиданных гостей, учителя продолжили письмо.

Это письмо возымело действие. Через несколько дней всех девятерых, подписавших его, вызвали на бюро райкома. Вызвали по моде того времени — в час ночи. Кочергин тоже там был. «Подписантов» усадили в коридоре и вызывали по одному. Каждому выдвигали всевозможные обвинения. Даже совсем свежий проступок всплыл — они с детьми на старый Новый год ерундой занимались, колядовали, а это пережиток прошлого. А ещё и денег детям дали, а этого делать никак нельзя.

Это преступление найдёт отражение и в докладной записке завоблоно Сочилина министру просвещения РСФСР. Такую докладную он совсем скоро вынужден будет написать:

Под новый год по старому стилю совместно с Окуджава Суховицкая устраивает «карнавал» с учащимися, пьют вино, пляшут.

Празднование нового года по старому стилю и привлечение к этому учащихся Суховицкая объяснила тем, что это «свободная поэзия и остатки милой старины», а затем выходя из Райкома заявила: «Вы сами все пьянствуете, наряжаете ёлку. Это тоже пережитки капитализма».

Не знаю, что вменяли Окуджаве и что он на это отвечал, но Суховицкой припомнили и то, как они читали приказ об их наказании за прогул:

— А как вы себя вели, когда был приказ директора?

— А как бы вы себя вели на нашем месте? Когда мы уезжали, заведующий учебной частью дал нам поручение. Он знал, что мы едем. Мы поняли, что он нам разрешает ехать.

В общем, Майя Семёновна за словом в карман не лезла.

— Вы должны знать, что каникулы для учеников, а не для учителей!

— Поймите, это первые месяцы работы в нашей жизни. Мы ведь ничего ещё не знаем. Никто нас не предупреждал. Вот сидит директор. Пожалуйста, спросите его, предупредил он нас или не предупредил?

Секретарь райкома спрашивать директора ни о чём не стал, а продолжил обвинять чересчур языкастую прогульщицу:

— Вы неуважительно относитесь к своему директору!

— Да, я не уважаю директора школы. Я не уважаю его за такое отношение к нам, вообще за его поведение. За никакое его поведение. Там всё решает завуч. И я это говорю в его присутствии.

После этого ночного заседания бюро райкома партии Суховицкую исключили из комсомола. Булата Окуджава исключать было неоткуда.

11

Ни Булата, ни Майю к урокам больше не допускали. Делать было нечего. Оставалось только писать письма, греясь у окуджавской «буржуйки». Они писали всюду, куда только могли. Написали в обком комсомола, в ЦК комсомола, в Министерство просвещения, в «Комсомольскую правду», ещё куда-то… Все письма были коллективные, за девятью подписями.

Наконец начали сказываться результаты их эпистолярия. Суховицкую вызвали в Калугу на бюро обкома комсомола. Её одну вызвали потому, что только её исключили из комсомола. Но Булат поехал с ней вместе, чтобы поддержать.

— Он был очень вспыльчивый, ну, грузин, сами понимаете. И у нас с ним была такая договорённость… Тогда фильм такой вышел «Тигр Акбар». И вот, если он начинал возбухать, то я его или по коленке ладонью, или ногой так толкну и говорю: «Булат, акбар!» То есть, Булат, успокойся!

В его положении вообще нервничать опасно, он уже осуждённый преступник.

Когда Майя рассказала в обкоме, как было дело, ей сначала не поверили. На что бывшая комсомолка возразила:

— А как вы считаете, это можно выдумать?

Бюро обкома восстановило Майю Суховицкую в комсомоле.

Воодушевлённая победой в обкоме комсомола, Майя развила бешеную деятельность. Она едет в Москву и старого учителя Ивана Григорьевича Новикова упросила вместе с ней поехать, чтобы он в её институте (МГПИ им. Ленина, письмо о неблаговидном поведении их выпускницы было послано и туда. — М.Г.) сказал, что письмо, которое они получили из Высокиничей — навет. Новиков поехать согласился, но сказал:

— Вы счастливый человек. Вы можете не связываться с ними, а взять свой чемодан и уехать. А у меня здесь дом, жена, дети, корова. И я всё должен терпеть. Я просто обречён на такое существование.

В Москве Суховицкая добивается приёма у заместителя министра просвещения.

— Замминистра выслушал меня и вдруг говорит: «А между прочим, тут на вас жалоба пришла».

И он мне начал читать. Только начал, а я ему и говорю: больше можете не читать. Единственная просьба к вам — прислать комиссию и разобраться, потому что там такая атмосфера, что только комиссия из Москвы сможет в этом разобраться.

Из Москвы Майя вернулась не одна, а с папой-доцентом. Он поговорил со Свириной, с друзьями Майи. Пообщавшись с Булатом, папа сказал Майе, что Булат когда-нибудь станет очень известным человеком.

Но это когда-нибудь, а пока Булат Окуджава — организатор «преступного сообщества». Поэтому он заслуживает персональной докладной записки в облоно. И здесь я не могу отказать себе в удовольствии привести эту записку полностью, пусть простит меня читатель. Там, конечно, много непонятного, но очень уж она вкусненькая:

В Калужский ОблОНО

Докладная записка

Об учителе русского языка

Высокиничской средней школы

Окуджава Булате Шалвовиче.

Угловой штамп

Р.С.Ф.С.Р.

Министерство просвещения

Исполком райсовета

Депутатов трудящихся

_______

РОНО

_________

1 II 1952 г.

№ 23

Высокиничи. Калуж. обл.

Окуджава Б. Ш. работал в Высокиничской средней школе с 20 августа по 29 декабря 1951 года.

Первые дни работы администрация школы и работники РОНО внимательно присматривались к Окуджава и изучали его работу. В сентябре месяце стало ясно, что Окуджава в своей работе часто становится на путь антипедагогического воздействия на учащихся.

Во время копки картофеля на полях колхоза им. Сталина в сентябре м-це Окуджава, руководивший 150 учащимися школы в присутствии учителей Воронцовой О. Я. и Некрасовой О. Н. и завед. РОНО при уч-ся изругал матом ученика 7 класса Никитина Григория. Возмущенный ученик сказал: «Вы учитель, а так ругаетесь!» На это Окуджава добавил: «Молчи, я еще не так умею!»

Дирекция школы потребовала объяснения от Окуджава. Он объяснил свой поступок вспыльчивостью. Его предупредили.

В конце октября м-ца учащиеся 5 класса б рассказали директору т. Кочергину, что Окуджава бьет недисциплинированных учащихся на уроках. Особенно часто он бил Захарова, Сальникова и Сенаторова. Классный руководитель тов. Грудинин подтвердил директору факты избиения уч-ся. Вызванный для объяснений Окуджава, не отрицал этого, и мотивировал своей горячностью и плохим поведением учеников. Его еще раз предупредили.

С первых же дней работы в школе Окуджава объединил вокруг себя вновь назначенных учителей т.т. Суховицкую, Михайлову, Лысикову, Некрасову, Прошлякову, Трошину, которые вместе с ним встали на путь игнорирования указаний руководителей школы и инспектора РОНО.

В ноябре м-це Окуджава был избран председателем месткома школы и совершенно перестал замечать директора и завуча.

Когда на производственном совещании в ноябре м-це инспектор т. Селиванова хотела вскрыть недостатки в работе школы и указать на недобросовестное отношение к работе некоторых учителей, Окуджава ее грубо прервал и лишил слова. После слияния 3-х восьмых классов меньше часов стало у учительницы немецкого языка Лысиковой Н. С. и жены Окуджава Смольяниновой Г. В. (18 и 20 часов). На педсовете 7 декабря Окуджава потребовал разобрать заявление об увеличении часов Лысиковой и Смольяниновой и вступил в резкие пререкания с директором школы, вел себя до возмутительности вызывающе.

Используя положение председателя месткома, Окуджава начал давать распоряжения по школе, совершенно не считаясь с директором, потребовал от зам. директора по хоз. части Кравченко (нрзб) развезти от школы дрова учителям, которых им более 50 % нормы топлива было привезено.

Молодые учителя упорно отказывались выполнять требования руководства и делали лишь то, что им разрешал Окуджава. В декабре м-це РОНО предложил учительнице Лысиковой работать в педкабинете РОНО. Окуджава запретил Лысиковой пойти на работу в РОНО. Через несколько дней изъявила желание работать в педкабинете учительница истории Ярных В. П. Узнав это, Окуджава имел объяснение с Ярных и сказал ей: «Вы плохой товарищ. Если Лысикова отказалась от работы в РОНО, Вы из солидарности обязаны были сделать то же. А так как Вы „предали“ товарищей, мы объявляем вам бойкот». Против Ярных вели даже настоящую травлю.

29 декабря в школе был проведен педсовет по итогам работы за I-е полугодие. Окуджава своим поведением старался педсовет сорвать, помешать обсуждению работы школы.

29/XII в середине дня ничего никому не говоря Окуджава с учителями Смольяниновой, Прошляковой, Лысиковой, Михайловой, Суховицкой и Некрасовой выехал в Москву. Все эти учителя вернулись 10 января, хотя знали, что 7–8/I будет проводиться районное учительское совещание.

С 10 января до отъезда Окуджавы молодые учителя собирались на квартире Окуджава и сообща решали, как вести себя дальше.

12/I к ним пришли две учительницы Остроумова М. В. и Воронцова О. Я. выразить свое соболезнование и передать, что их 13/I в 10 утра будет ждать в прокуратуре следователь Лукашин. Лукашин — муж Мамаевой, снятой с работы в средней школе за подложные документы об образовании.

Утром 13/I перед учительским совещанием вся компания ходила в прокуратуру. Соответствующим образом настроенные молодые учителя возмутительным образом вели себя на районном учительском совещании, руководил которым председатель исполкома райСовета т. Чекуров.

Выступавшая на совещании Михайлова Г. В. заявила, что выступает от имени всех молодых учителей школы. Она заявила, что от них от всех ходила в РОНО с просьбой отпустить их в Москву учительница Трошина и что она же 7/I прислала им телеграмму, что районное учительское совещание переносится на 13 января.

На бюро РК ВЛКСМ т. Трошина созналась, что никакой телеграммы не посылала и уехала по разрешению директора школы 30 декабря, вернувшись 6 января.

Выступление Михайловой, коллективно составленное, было самой ярой клеветой.

Таково же было выступление Окуджава.

Когда выступали директор т. Кочергин, учителя Титова К. В., Гоголева В. Н., Окуджава кричал с места: «Заткни рот». Председатель исполкома райсовета т. Чекуров, секретарь РК ВКП (б) т. Каретенков призывали Окуджава и его товарищей к порядку, но остановить их было нельзя.

Во время перерыва они так набросились на т. Кочергина, что пропустили его из зала (? — М. Г.), публично оскорбляли.

Возмущенные учителя требовали удалить с совещания Окуджаву, Суховицкую и Михайлову. После совещания опять все собрались у Окуджава встречать старый новый год. К учителям пришли ряженые ученики 7–8 классов и под балалайку уч-ся учителя плясали и пели. Ученикам были даны деньги.

К работе Окуджава относился крайне недобросовестно.

Он систематически не проверял ученические тетради (прилагаю докладную записку завуча и приказ директора школы), давал произвольные орфограммы (5 кл. б 23/X. Скоро окончится Iая четверть. Она открывает двери во II четверть. Для многих учеников эта четверть будет закрыта). В 5 классе писал с учащимися сочинения на темы. Ученики 8 класса Рахматулин Марат и Афонькин Евгений (нрзб.). Фактически не вел классного журнала (докладная записка прилагается). Инспектор РОНО т. Селиванова для оказания помощи молодым учителям пригласила в среднюю школу директора Троицкой школы, руководителя секции словесности т. Голубчикову. Последняя посетила уроки у Окуджавы, Суховицкой и других учителей русского языка и дала много очень хороших советов. Однако Окуджава пренебрежительно заметил: «Учитель семилетней школы для нас не авторитет». На предметной комиссии русского языка 10 декабря обсуждались результаты обследования учителей русского языка. На совещании сидели директор школы, завуч, зав РОНО, инспектор, секретарь РК ВЛКСМ т. Краснов и методист института усовершенствования учителей тов. Самохин П. М.; последний посетил уроки учителей русского языка и старался помочь им своими советами. Но Окуджава заявил: «Вы молоды нам указывать. Я знаю русский язык лучше вас. И вообще здесь нет людей, которые могли бы нас учить».

Пренебрежение к руководителям школы Окуджава выражал открыто. Когда т. Кочергин ознакомил его с приказом РОНО о недопуске его до работы, Окуджала (Так! — М.Г.) сказал: «Ну, хорошо, я с тобой еще поговорю».

Все это создало в школе невозможную для работы обстановку и привело к резкому снижению дисциплины и успеваемости уч-ся.

Прилагаю тетради уч-ся 5 кл. «б» …(нрзб)нова С., у которого тетрадь не проверялась с 24 октября по 24 ноября, и ученика Сальникова С. с образом (видимо, образцом. — М. Г.) классной работы, проведенной 28 декабря. (Стихотворение написано Окуджава, в нем фамилии уч-ся 8 класса, а Окуджава классный руководитель.)

Зав. РОНО К. Свирина

Записка написана 1 февраля, то есть через полмесяца после того, как Окуджава уволен и осуждён. Спрашивается, зачем? А затем, что стало понятно: обиженные учителя не успокоились и пишут жалобы во все инстанции. Вон уже и бюро обкома комсомола в Калуге из-за их писем собирается.

12

Положение складывалось не в пользу руководства народного образования Калужской области. Надо было что-то срочно делать, а именно — убрать основных смутьянов из Высокиничей куда подальше. Но не просто куда подальше, ведь нужно было ещё как-то умаслить молодых скандалистов, чтобы они перестали бузить.

И их срочно переводят: одного в Калугу, другую в Детчино — тоже, как и Высокиничи, райцентр, соседний. Майя Суховицкая говорит, что ей в облоно тоже предлагали Калугу и даже чуть ли не завучем в какую-то школу. Но она предпочла Детчино по вполне понятным причинам. Она не собиралась оставаться в Калужской области, она дни считала, когда истекут положенные по распределению три года, чтобы вернуться в Москву. И в течение этого времени рассчитывала часто в Москву наведываться. А это было гораздо удобнее делать из Детчина, чем из Высокиничей. Там и главное шоссе, связывающее со столицей, там и железная дорога рядом.

Булату же рассчитывать на переезд в Москву даже в отдалённом времени не приходилось, поэтому Калуга для него была идеальным местом новой работы. Назначение их на новые места состоялось 4 февраля, через три дня после докладной записки Свириной в облоно, согласно которой Булата Окуджава не в Калугу нужно было переводить, а в какой-нибудь таёжный посёлок с поражением в правах.

А через день после нового назначения из Москвы в Калугу приходит распоряжение восстановить на работе в Высокиничах Окуджава и Суховицкую.

Скандал получился нешуточный, и теперь уже Ивану Ивановичу Сочилину не о судьбе директора Высокиничской школы — о своей судьбе впору было беспокоиться. И тогда противная сторона решила показать, что тоже умеет письма писать. Только теперь уже в бой ринулась Калуга. А что ещё оставалось делать заведующему облоно?

И Сочилин пишет докладную записку на имя министра просвещения РСФСР И. А. Каирова. (IV) (V)

Это очень обстоятельная «записка», и приводить её здесь целиком будет лишним, тем более что какие-то обвинения в адрес Булата Окуджавы перекочевали в неё из докладной Свириной. Начал Иван Иванович издалека — с Шамординской школы:

Распоряжением № 2 от 6 февраля 1951 года заместитель Министра просвещения тов. Языков С. М. предложил мне восстановить на работе в Высокиничской средней школе учителей русского языка и литературы ОКУДЖАВА Б.Ш. И СУХОВИЦКУЮ М.С.

Излагаю обстоятельства дела.

В августе 1950 года в распоряжение Калужского облОНО Управлением кадров Министерства просвещения РСФСР были направлены молодые специалисты, муж и жена, Окуджава Б. Ш. и Смольянинова Г. В., окончившие в 1950 году филологический факультет Тбилисского государственного университета. Молодые супруги были назначены на работу в Шамординскую среднюю школу Перемышльского района. Учителю Окуджава была предоставлена работа в 5–7 классах, так же как и его жене Смольяниновой. Три старших класса (8, 9 и 10) в этой школе продолжал вести третий преподаватель русского языка СОЛОХИН, имеющий также высшее педагогическое образование и преподававший русский язык и литературу в старших классах и в предыдущие годы.

Окуджава в 1950–1951 учебном году работал в Шамординской средней школе неудовлетворительно, не выполнял указаний директора, не проверял тетради, плохо готовился к урокам, вообще скептически относился к педагогической работе, считал, что все «неучи», что ему не могут делать замечаний по работе, т. к. он окончил университет.

По окончании 1950–51 учебного года Окуджава обратился в облОНО с просьбой перевести его из Шамординской средней школы, так как он не намерен преподавать русский язык в 5–7 классах, что он не специалист русского языка, что он должен преподавать только литературу в старших классах средней школы, как окончивший университет. Тов. Окуджава было разъяснено, что учителю словеснику в любом классе средней школы неизбежно приходится уделять много внимания преподаванию грамматики русского языка.

Учитывая настойчивые требования тов. Окуджава облОНО пошел ему навстречу и перевел с начала 1951–52 учебного года в Высокиничскую среднюю школу Высокиничского района. В этой школе имелась возможность предоставить ему и его жене преподавание литературы в старших классах.

Немного нелогичным выглядит, что такому нерадивому учителю облоно идёт навстречу и удовлетворяет его капризы. Ну да ладно, отнесём это на счёт безмерной доброты заведующего облоно Сочилина. Однако вместо благодарности зарвавшийся хулиган на новом месте работы добавляет в своё меню избиения учеников, нецензурные выражения и «свои низкопробные „стихи“». Перечислив избитых и обматерённых учителем русского языка и литературы школьников, Иван Иванович пишет далее, что:

Учитывая педагогическую молодость Окуджава, директор школы Кочергин М. И. ограничивался наложением административного взыскания — предупреждением, данным в приказе по школе.

Так вот, враньё это. Не было никакого такого приказа по школе. Я об этом уже писал, когда приводил фальшивую докладную записку преподавателя физкультуры Грудинина, появившуюся, вероятнее всего, незадолго до этого, после скандального увольнения Окуджава из школы. Я внимательно изучил книгу приказов того времени — она написана от руки, как я уже говорил раньше, и все страницы в ней пронумерованы и целы, так что приказу просто некуда было деться, если бы он был на самом деле. Собственно, об этом можно судить и по докладной записке Свириной, которая, зная природу происхождения докладной Грудинина, не вспоминает ни саму эту докладную, ни приказа, последовавшего за ней. Нет, она просто пишет о том, как Окуджава «изматерил» семиклассника и его за это предупредили. Потом он избил группу учащихся, и его опять предупредили. То есть устно, неофициально. За такую мягкотелость само бы руководство школы и районо «предупредить» как следует. Если бы она имела место, эта мягкотелость. Но не было этого ничего — ни мягкотелости, ни избитых, ни обматерённых.

Да, однажды при уборке картофеля Булат Шалвович разок врезал семикласснику Грише Никитину. Но это было ответом на физическое воздействие ученика на учителя, пусть даже нечаянное. И никаких приказов или докладных тогда не последовало.

Кстати, в связи с этим мне вспомнился случай из собственной биографии, когда, играя с ребятами на переменке во дворе школы в снежки, я случайно попал в голову учителю труда. Это был качественный снежок, я его долго лепил из размокшего снега, и бросок получился что надо — у учителя даже шапка слетела с головы. Разъярённый учитель подскочил ко мне, и по его лицу я понял, что сейчас он меня ударит. Но он сдержался, хоть и был человеком пьющим и нервным. Спасибо ему за это большое, хотя, если бы он не сдержался, я бы не был в претензии. Не уверен, смог ли бы в такой ситуации сдержаться я сам.

Однако вернёмся к докладной записке Сочилина министру.

Запутавшись в работе и не желая трудиться, Окуджава стал объединять вокруг себя молодых учителей и подстрекать их к невыполнению мероприятий, проводимых дирекцией школы.

И наконец:

Окуджава был отдан под суд. Суд присудил его к трем месяцам принудительных работ с удержанием 30 % заработной платы. Однако, и на этом Окуджава не успокоился.

В ночь с 13 по 14-е января (под новый год по старому стилю) он собирает на своей квартире молодых учителей и учащихся, нарядили ряд учащихся («ряженые»), дали ученикам денег на водку.

Этот «маскарад» явился протестом Окуджавы против принятых к нему мер судебного воздействия.

На этом месте, когда моя помощница журналист Наталья Торбенкова спустя шестьдесят лет после событий зачитывала документ Майе Семёновне, та чуть не задохнулась от возмущения:

— Ну, это же бред, сущий бред, бред и ничего больше! Это просто сволочь! Я п-п… Я заикаться даже начинаю. Ну, ни в какие ворота! Чистая брехня. Чушь какая! И наглость!

И дальше, немного успокоившись, Майя Семёновна рассказывает:

— Знаете, что я хочу вам сказать? Представьте себе, это был 1951 год. Война закончилась только шесть лет назад. Что могло измениться в этом селе? Приходят эти мальчики в районную школу, в пятый класс. Они приходят за пять километров по непроходимой дороге. Они приходят — у них кусок чёрного хлеба за пазухой. Ему есть хочется. Какая учёба ему может идти в голову? Он встаёт — его вызывают к доске — а писать не может от голода. Достаёт эту краюху чёрного хлеба и ест её около доски. Он уже не соображал, где он: у доски, за партой, в коридоре. Я отворачивалась, чтобы не видеть, как они едят эту краюху чёрного хлеба. Да это же ещё было счастье, что они её имели. Видите, брехня какая! У них хлеба не было, а мы им денег на водку дали, да?

Но это ещё цветочки, там дальше в докладной речь пойдёт о ней самой. Вот уж где будет брехня! Но до неё Сочилин ещё не дошёл. Он пока повторяет то, что было в докладной Свириной:

В педагогической работе Окуджава пробовали оказывать помощь. В частности в школу был специально командирован методист русского языка Областного института усовершенствования учителей тов. Самохин, приглашалась опытная учительница Троицкой школы тов. Голубчикова. Окуджава заявил им: «Вы молоды нам делать указания». По работе Окуджава издавались приказы по школе, делались указания, предупреждения, все это не помогло.

И здесь Майя Семёновна не удержалась от комментария:

— Неправда! Этого не было. Даже подобного ничего не было. Никто к нам в школу не приезжал!

И здесь я снова склонен верить Суховицкой, а не Сочилину. И дело даже не в том, что в принципе слова «Вы молоды нам делать указания» или «Молчи, я ещё не так умею!» (в ответ на обвинение в матерщине) абсолютно не свойственны Булату Окуджаве. Здесь просто нарушена всякая логика — с какой бы стати двадцативосьмилетний учитель с одним годом стажа работы по специальности стал указывать «опытной учительнице» на её молодость?

Дальше Сочилин объясняет министру, почему Булата Окуджаву нельзя было оставлять в Высокиничах:

Областной отдел народного образования нашел, что оставлять Окуджава в Высокиничской средней школе педагогически неправильно и решил перевести его в другую школу. Приказом облОНО № 42 от 4 февраля 1952 года Окуджава с его согласия был переведен в среднюю школу № 5 гор. Калуги. Предполагалось, что под влиянием большого и сильного педагогического коллектива, под руководством опытных директора и завуча Окуджава может стать добросовестным учителем советской школы.

И чтобы совсем покончить с Окуджавой, Сочилин напоследок решил напомнить министерству об одной из неприглядных страниц биографии Окуджавы, о которой в министерстве, возможно, забыли:

Должен добавить, что отец Окуджава был репрессирован по статье 58 УК. Сам Окуджава после ареста отца должен был выехать из Москвы.

На основании изложенного будет ли справедливым возвращение Окуджава Б. Ш. в Высокиничскую среднюю школу? Будет ли это способствовать оздоровлению создавшейся в школе обстановки?

Ну, теперь можно переходить к разбору преступлений «подельницы» обвиняемого Суховицкой. Здесь тоже всё неприглядно и даже ужасно. Хочется процитировать документ поподробней, чтобы видна была вся глубина морального падения. Не Майи Суховицкой — руководства районо и облоно, которые не постеснялись залезть к юной учительнице в сугубо личную жизнь.

Распоряжением Вашего заместителя тов. Языкова С. М. предложено мне также восстановить на работе в Высокиничской средней школе другого преподавателя русского языка — Суховицкую Майю Семеновну, переведенную приказом облОНО после указанных ранее происшествий в Детчинскую среднюю школу Детчинского района.

Майя Семеновна Суховицкая, 1929 года рождения, уроженка и житель г. Москвы (Москва, 152, 1-я Загородная улица, дом 1, корпус 2, кв.47), в 1951 г. закончила факультет русского языка Московского государственного педагогического института имени В. И. Ленина и была направлена Управлением кадров Министерства просвещения РСФСР в распоряжение Калужского облОНО. Приказом облОНО она была назначена на работу в Высокиничскую среднюю школу.

Приехав на работу в пос. Высокиничи, Суховицкая отказалась от прописки (не прописана и до настоящего времени); мотивирует свой отказ она тем, что прибыла сюда на временную работу.

С первых же дней работы директору пришлось сделать ей несколько замечаний, попросить привести себя в более скромный вид, не злоупотреблять слишком косметикой, т. к. все это особенно в условиях сельской местности вызывает не желательную реакцию, как со стороны местного населения, так и со стороны учащихся.

На этом месте Майя Семёновна встрепенулась и стала горячо доказывать своей собеседнице Наталье Торбенковой, что в течение всей жизни вообще не пользовалась никакой косметикой, кроме губной помады. Но дальнейшее чтение докладной заведующего облоно министру заставило её забыть о косметике:

Замечание директора было вполне справедливо. Суховицкая ответила на это флиртом с учеником Поповым, а затем с учащимися Комаровым и Скорняковым. С Поповым Суховицкая гуляла по улице, ходила в местный дом культуры, приглашала его на свою квартиру.

Здесь Майя Семёновна просто развеселилась:

— Где? В Высокиничах? Там был дом культуры? Первый раз про это слышу. Во всяком случае, мы там ни разу не были. Ну, про Попова я знаю, был такой восьмиклассник в жутко выгоревшей рыже-коричневой ломаной шляпе. Обычный деревенский мальчишка, как им в голову взбрело мне роман с ним приписать! А вот эти двое откуда взялись? Как их — Комаров и Скорняков? Я о них понятия не имею. Откуда это вообще могло взяться?

Дальше в докладной записке шли следующие слова:

Комсомольская организация была вынуждена обсудить поведение Суховицкой. За нетактичное поведение Суховицкая была предупреждена.

Фантазии эти никаких документальных или свидетельских подтверждений не имеют. И вообще, что это они всё предупреждали да предупреждали вместо того, чтобы реально наказать? Объявить выговор, например, с занесением в личное дело. А то ведь получается, что за все чудовищные преступления Окуджаву и Суховицкую лишь устно журили и никаких следов от этих «предупреждений» не осталось.

Но вернёмся к неприглядному облику Суховицкой в видении завоблоно Сочилина:

Однако она не учла указаний Райкома ВЛКСМ и продолжала вести себя неправильно.

Кончилось это тем, что один из ее поклонников устроил скандал в доме Суховицкой, пытаясь даже выбить стекла. Здесь же были учащиеся, все это стало достоянием для пересудов для всего села.

Тут Майя Семёновна снова прервала чтение докладной министру шестидесятилетней давности:

— Ой, я не могу! Ой, какая прелесть! «Пытаясь выбить стекло»? А что ж не выбил-то? Бронированное, видно, оказалось?

Пусть Майя Семёновна веселится себе, а мы пока закончим чтение истеричной докладной:

Авторитет Суховицкой резко упал, учащиеся и родители стали называть ее «Майкой», «крашеной дамой» и т. д.

Внушения, беседы на нее не действовали.

Будучи избалованной с детства, не желая добросовестно трудиться, Суховицкая находит себе достойного партнера в лице Окуджава.

Впрочем, пожалуй, довольно цитировать эту замечательную докладную записку. Там, конечно, ещё много интересного, но книга наша не о Суховицкой и не о Сочилине.

Чтобы закончить рассказ о Суховицкой, добавим, что в Детчино она, как и планировала, проработала недолго, года полтора. В 1953 году на летние каникулы она поехала в Москву, где её давно ждал жених. После свадьбы они уехали в Донецк, куда направили мужа. Там Майя устроилась работать в газету «Социалистический Донбасс» и проработала в ней двадцать лет.

— Мы с Булатом переписывались какое-то время, но у меня никаких писем не сохранилось. Я же не представляла себе тогда, что это может быть кому-то интересно!

Я ему написала: «Булат! Приезжай, если хочешь, в Донецк. Здесь я могу тебя устроить в любую газету или в издательство». Потому что у меня везде были там знакомые: и в издательствах, и в газетах. Там ещё была «Радянська Донеччина», которая выходила на украинском языке, была масса многотиражек. Это же Донбасс — заводы, фабрики, шахты. Каждая шахта, каждый завод имели многотиражку. И корреспондентом бы его взяли. Но он не хотел. Он, видимо, был нацелен на Москву.

Потом наша связь прервалась.

И вот как-то, это было в семидесятых или начале восьмидесятых годов, приезжает Булат в Донецк давать концерт. А я в это время как раз делала зубы! У меня не было верхних зубов. И я не могла ему такой показаться на глаза. Ну, я всегда была такая красотка — и вдруг… Такое несчастье! Я ему даже не могла позвонить, потому что я шепелявила.

Мне звонит Лёня Рубинштейн, он тогда работал в Донецке директором дома культуры, и говорит:

— Майя, Булат собирает всех у меня. Приезжайте, я за вами пришлю машину.

А я отвечаю:

— Нет, Лёня, я приехать не могу.

И Лёня на меня обиделся. Я же ему не сказала, почему не могу.

Я не пошла на концерт Булата, я не позвонила Булату в гостиницу, я не пошла к нему в гостиницу, я не поехала на вечеринку к Лёне.

Больше мы с Булатом никогда не пересекались. Я понимала, что я очень нехорошо поступаю. Он ведь знал тогда, что я в Донецке. Ну, такой был случай, что я просто не могла.

13

Упоминаемое Булатом снятие директора состоялось несколько позже, он доработал-таки до самого конца учебного года. А вот Клавдию Михайловну Свирину, заведующую роно, сняли раньше.

Майя Суховицкая:

— Снять Свирину с завроно — это равносильно взрыву атомной бомбы! Понимаете, если у неё учителя мыли полы, а её вдруг снимают. Она была бог и царь!

Более того, сняв с должности, Свирину назначили рядовым учителем в ту самую злополучную школу, к её бывшему подчинённому Кочергину. Правда, в таком раскладе они поработали совсем недолго. Уже 9 июля Кочергин подписывает свои последние указания — и становится просто учителем. Очередной приказ по школе — от 28 июля — выходит уже за подписью исполняющего обязанности директора Д. Щеглова, а уже следующий — от 26 августа — подписывает новый директор школы… Свирина.

Впрочем, мы немного забежали вперёд, и нам, конечно, мало дела до всех этих последующих рокировок.

Отвлечёмся немного. Итак, за неполных полтора года работы на незнакомой ему до этого калужской земле этот с противными усами вчерашний выпускник далёкого отсюда во всех отношениях Тбилисского университета умудрился снять с работы двух директоров школ и одну заведующую районным образованием. Неплохо для начала.

Но хорошо бы попытаться найти этому объяснение.

Несколько лет назад в повести «Времени не будет помириться» я попробовал разобраться с происхождением фамилии Окуджава. По-грузински эта фамилия звучит несколько иначе: Огудьжява. Странно, но именно так её произнёс далёкий от Грузии мой отец, когда у нас появился магнитофон и он познакомил меня с записями Булата, хранящимися, сколько себя помню, в нашем доме.

Есть две версии происхождения этой фамилии, и обе они вполне объясняют произошедшее в Шамордине и Высокиничах: они не исключают, а, скорее, дополняют друг друга.

По одной из них, несколько сотен лет назад жил в Гурии крестьянин по фамилии Мамаладзе. По-русски его фамилия звучала бы как «Петухов». Был ли он человеком задиристым или по какой другой причине носил такую фамилию, но однажды он её подтвердил сполна. Работал он у хозяина, и как-то произошёл между ними конфликт. Может, с оплатой труда неразбериха вышла или ещё чего, а только скандал разгорелся такой, что Мамаладзе-Петухов в пылу ссоры отрезал хозяину уши — сначала одно, а затем другое. Неизвестно, почему такой экстравагантный метод доказательства своей правоты избрал Мамаладзе — может, в Гурии тогда это было в порядке вещей, но только, убоявшись неминуемого наказания, он бежал. Убежал далеко, в Мингрелию. Там, в маленьком селе, и остался жить. Нужно было знакомиться с местными жителями, и он, гордый совершённым поступком, решил увековечить свой подвиг. Он придумал себе кличку из двух слов: «ори» — то есть «оба» и «удьжя» — то есть «ухо». С течением лет Ориудьжя трансформировалось в Огудьжа, и его многочисленные потомки получили фамилию Огудьжява

Эту леденящую душу историю о своём предке и о происхождении своей фамилии рассказали мне жители села Тамакони в Западной Грузии. Там чуть не полсела носят фамилию Огудьжява, из этого села и вышел дед Булата Степан Васильевич.

А за несколько дней до этого в Публичной библиотеке в Тбилиси на меня обратил внимание интеллигентного вида пожилой человек. Представившись потомком очень известного до революции местного коньячного короля Сариджишвили, он предложил помочь. Узнав, что я интересуюсь историей происхождения фамилии Окуджава, он обрадовался и через несколько минут принёс книгу о происхождении мингрельских фамилий, недавно вышедшую на грузинском языке. В книге предлагались две версии происхождения фамилии Окуджава. Обе они опирались на корень удьжя (ухо). Согласно одной версии, фамилия происходила от какого-то человека с серьгой в ухе, по другой — она просто означала непослушный.

Когда мы на следующий день обнародовали эти версии в доме Арчила Окуджавы, двоюродного брата Булата, его жена задумчиво молвила, что вторая версия ей представляется более правдоподобной.

Наталья Торбенкова добавила нам информации о непослушных забияках с серьгой в ухе. В начале 1992 года она была в командировке в Питере на семинаре и познакомилась там с грузинским журналистом Серго Дадиани. Серго оказался страстным поклонником Булата Окуджава и, естественно, они с Натальей на эту тему разговорились. И среди прочего Серго рассказал Наталье очень похожую на нашу версию происхождения этой фамилии. Оказывается, в старину в некоторых областях Грузии был обычай: по приговору сельской общины отъявленному драчуну и забияке вдевали в ухо большую медную серьгу как знак предупреждения, чтобы с ним не связывались незнакомые люди — может повредить здоровью.

Посочувствуем пострадавшим: плохо, конечно, что забываются старые традиции — будь у Булата Шалвовича серьга в ухе, его противники поостереглись бы с ним связываться!

А теперь вернёмся в февраль 1952 года.

Так для Булата Окуджавы завершился ещё один жизненный эпизод — работа учителем в районном центре Высокиничи. История повторилась — как и в Шамордине, всё закончилось скандалом. Правда, ещё быстрее, чем в Шамордине, и с более серьёзными последствиями: из Шамординской школы он хоть сам уволился.

Но что примечательно — в конечном счёте Окуджава снова вышел победителем. Здесь с работы был снят не только директор, но даже и заведующий роно, а самого Булата забирают в Калугу и приказом гороно от 4 февраля 1952 года назначают учителем русского языка и литературы школы № 5, одной из лучших во всём областном центре. И всё у него хорошо.

Ну, он-то уехал, а вот жена Галя осталась — её никто не отпускал. Она должна была доработать до конца учебного года. Более того, в итоге вышло так, что и почти всё лето она вынуждена была провести здесь…

После отъезда Булата часть его учеников были переданы Роману Петровичу Жуковскому, который, кроме того, вёл ещё рисование и физкультуру; другая же их часть досталась Галине. После скандала с новогодними прогулами всё улеглось и пошло своим чередом. К ней претензий больше не было. А однажды её фамилия даже появилась в «Колхозной газете», и совсем не в таком «стыдном» контексте, как фамилия мужа.

В заметке «Доклады, утренники, литературные вечера» рассказывалось:

Коллектив учащихся и преподавателей Высокиничской средней школы готовится широко отметить столетие со дня смерти великого русского писателя Николая Васильевича Гоголя.

Для проведения гоголевских дней создана специальная комиссия из учителей школы. В неё вошли преподаватели русского языка и литературы Новиков Иван Григорьевич, Прошлякова Галина Алексеевна, Смольянинова Галина Васильевна и Жуковский Роман Петрович.

Под руководством комиссии для учащихся 1–4 и 5–6 классов организуются два литературных утренника, посвящённые памяти Н. В. Гоголя, а для учащихся старших классов — гоголевский вечер. Вечера и утренники состоятся завтра в помещении районного Дома культуры[49].

На широкую ногу отмечали столетие со дня смерти великого писателя.

Не могу удержаться, чтобы не привести приказ по школе по поводу этого масштабного мероприятия:

Приказ № 6

По Высокиничской средней школе от 1 февраля 1952 г.

В связи со столетием со дня смерти великого русского писателя Гоголя Н. В., и во исполнение приказа по Калужскому ОблОНО от 30 января за № 2–011, приказываю:

1. Председателю предметной комиссии по русскому языку и литературе т. Новикову И. Г. представить директору школы разработанный план проведения общешкольного вечера, посвящённого столетию со дня смерти Гоголя Н. В., для учащихся старших классов; организовать помощь классным руководителям 5–6 классов и учителям начальных классов по подбору материала для утренников, посвящённых столетию со дня смерти Гоголя Н. В.

2. Классным руководителям 5–6 кл. и учителям начальных классов провести утренники, посвящённые столетию со дня смерти Н. В. Гоголя с учётом возростных особенностей учащихся.

3. В текущем учебном году в тех классах, где программами по литературе предусмотрено изучение биографии и основных произведений Н. В. Гоголя, обеспечить максимальное внимание к учебному материалу и глубокое его усвоение.

4. Заведующему школьной библиотекой т. Гордеевой Н. А. и старшему пионервожатому т. Рудаковой С. А. организовать выставку, посвящённую столетию со дня смерти Н. В. Гоголя.

Директор школы М. Кочергин

В общем, всё очень нешуточно: разработка планов, подбор материалов, проведение утренников «с учётом возрастных особенностей учащихся», «обеспечение максимального внимания к учебному материалу и глубокого его усвоения».

Ну, теперь-то, надеюсь, окончательно понятно, почему Окуджава был плохим учителем?

Учебный год катится к концу, и Галина, конечно, ждёт не дождётся его окончания, чтобы скорее соединиться с любимым мужем. Чтобы уволиться, ей нужно ещё получить и отгулять положенный отпуск, но это уже не проблема. Вот отзвенит последний звонок, пройдут экзамены, и тут же — заявление на отпуск, а заодно и на увольнение, чтобы не возвращаться после за документами…

Но директором пока ещё был Кочергин, а у него на этот счёт своё мнение. Точнее, не своё, а его бывшей начальницы и нынешней подчинённой Свириной. И завуча Щеглова. Здесь я должен буду повиниться: я сначала сам несколько излишне демонизировал роль Михаила Илларионовича, но, хоть он и не управлял в школе, подпись под приказами его.

Майя Суховицкая спустя шестьдесят лет вспоминает его без злобы:

— Он был хороший человек, между прочим, директор… Он был хороший человек, но под влиянием вот этой Свириной и завуча… Совершенно бесхарактерный. Они им помыкали, делали, что хотели. Эта Свирина — ну такая мерзавка! Прости, Господи, мою душу грешную!

Отпуск учительский большой — сорок восемь рабочих дней, но всё же он не равен трём месяцам каникул. И его можно трудящемуся предоставить в любое время из этих трёх месяцев. А остальное время учитель должен проводить в школе, на рабочем месте, несмотря на отсутствие учеников. Ну, мало ли там, разработка планов, подбор материалов, обеспечение максимального внимания к учебному материалу и глубокого его усвоения.

Смотрим приказ директора за № 13 от 16 мая с графиком отпусков преподавателей за 1951/52 учебный год. Согласно этому приказу для первой группы преподавателей учебный год заканчивался 3 июня (неплохо, но фамилии Смольяниновой в приказе нет). Следующая группа должна начать отдых с 10 июня (хуже, конечно, но тоже ничего; однако и в этой группе нет Смольяниновой). Ещё нескольким учителям отпуск предоставлен с 15 июня, и вот, наконец, последним — с 20 июня 1952 года. И среди них наконец Смольянинова — нельзя же ей совсем отпуск не давать!

Против самой Смольяниновой директор ничего не имел. Ничего личного, как сейчас говорят. И будь она замужем не за Булатом Окуджавой — всё было бы нормально, отгуляла бы ещё в мае и была бы уже в Калуге, с семьёй.

Галина Васильевна была таким кротким человеком, что грех было её обижать, тем более что у нас жена за мужа не отвечает. И измученное сердце Михаила Илларионовича дрогнуло.

Уже через неделю он выдаёт новый приказ:

Приказ № 15 от 23 мая 1952 г.

В изменении приказа по школе от 16 мая 1952 г. № 13

Учительнице Смольяниновой Галине Васильевне предоставить очередной отпуск за 1951–52 учебный год на 48 рабочих дней с 10 июня 1952 года по 4 августа 1952 года включительно, а не с 20 июня 1952 г. как было указано в приказе № 13.

Директор школы М. Кочергин

Смилостивился и на десять дней сократил Галине срок разлуки с мужем.

Однако другие планы были у Булата. А ему понравилось в Высокиничах! И он, тоже учитель, только уже в Калуге, тоже имеет длинный отпуск. И приезжает в Высокиничи провести часть этого длинного отпуска. С женой отдохнуть, с бывшими коллегами приятно провести время.

Вот тут-то и начинается… Окуджава королём фланирует по Высокиничам — с гитарой и любимым репертуаром. На речку ходят компанией, бывает, что и с винцом. В общем, происходит всё то, о чём рассказывал Николай Александрович, который им коврик семиклассником таскал на пляж в начале 1951-го учебного года. Я даже склонен думать, что память его подвела и всё, что он рассказывал, скорее могло иметь место именно летом 1952-го, а не тогда, перед началом учебного 1951-го.

Дом, в котором Булат с Галиной снимали жильё, никуда не делся, так и стоял на главной и единственной улице Высокиничей, так что Булату было где остановиться. В родной дом, можно сказать, приехал — отпуск провести. Там, на открытой терраске, они с Галей частенько вечерами посиживали за чаем и пели. И куда ни пойдёшь — отовсюду это видно. Видно, как счастливы они, как веселы. Вон учительница Свирина прошла, опустив низко голову, — та самая, что полгода назад, будучи заведующей всем районным образованием, отдала Булата под суд. А тот сидит теперь, песни поёт, почёсывая курчавую грудь. Жарко… Загорают они на терраске. Отдыхают, в общем, по полной программе. В лес ходят, по грибы, хотя и не очень разбираются в местных сортах. Коля Комраков рассказал, что как-то встретил их в лесу, они показали ему свою корзинку и попросили отбраковать поганки…

И родители Галины к ним в гости приезжали. Все вместе по деревне гуляли. Недавняя их ученица Валентина Левина всё вспоминает, какая нарядная Галина Васильевна тогда была.

И никто им ничего сказать не может. Ну, сказать — не сказать, а сделать ещё что-то можно успеть. А гуляйте-ка вы, голуби, здесь до самого первого сентября, раз уж вам так здесь всё нравится!

И, понукаемый своей энергичной и волевой бывшей начальницей, а ныне подчинённой, выпускает Михаил Илларионович Кочергин свой предпоследний приказ:

Приказ № 21

По Высокиничской средней школе от 3 июля 1952 г.

В изменении приказа по школе от 23 мая 1952 г. № 15. Учительницу Смольянинову Галину Вас. вернуть из отпуска с 1 июля 1952 г. по 1 августа 1952 г. Причитающийся отпуск использовать с 1 августа 1952 г.

Директор школы М. Кочергин

И не смутило его даже то, что отзывает он учителя на работу задним числом — приказ датирован 3 июля, а Галина Васильевна должна вернуться 1 июля. Как это она ещё два новых прогула не получила!

В общем, не мытьём, так катаньем продержали Галину в Высокиничах до самого сентября. Месть есть месть. Да и кто такое потерпел бы: ходят тут, понимаешь, гуляют, на гитаре песни поют, в то время как ты через них должности лишился… Ну и Булат, конечно, весь свой отпуск с женой провёл.

Так всё было или не совсем так — не докажу, но похоже.

…А ученику Евдокимову очень запомнился один подарок. Он вспоминает о каком-то «сверхъестественном» пиджаке, который ему подарил любимый учитель, теперь уже навсегда уезжая из Высокиничей. Такой уж это был невероятный пиджак, что и сегодня, рассказывая о нём, Николай Александрович волнуется:

— Я вам точно говорю, что пиджак… наверно, пуд в нём был. Это был пиджак! Накладные вот такие вот карманы, они даже прям выделялись… белыми нитками… Нитки прям выделялись. А там внутри были брошки какие-то — ну, может быть, он их не вытащил, я не знаю… Здесь вот внутри тоже были два кармана. Вот тут, на обшлагах… И внутри… И весь был чёрный-чёрный, чёрная подкладка…

И долго он ещё что-то рассказывает, рассказывает, рассказывает…

Глава 3. «Улица Дзержинского, трёхэтажный дом…» (1952–1953)

Итак, после не слишком удачных опытов преподавания в Шамордине и Высокиничах в начале февраля 1952 года Булат Окуджава оказывается в Калуге.

Опять новая школа, третья за полтора года, но теперь уже не где-то в Тмутаракани, а в самом областном центре, который ещё совсем недавно был предметом вожделенных грёз. И не какая-то там школа, а одна из лучших в Калуге! Ну, уж здесь-то надо будет проявить себя как следует, лучшего места уже быть не может. Не мечтать же о далёкой и давно недоступной Москве.

Забегая вперёд, отметим, что в этой калужской школе Булат Шалвович действительно подзадержался — здесь он проработал не полгода, как в Высокиничах, и не год, как в Шамордине, а целых полтора года!

Вначале ничто не предвещало такого успеха, и на новом месте Булат Шалвович, похоже, надолго тоже задерживаться не собирался. Во всяком случае, он не утихомирился и опять повёл себя строптиво. Хотя, конечно, происходи дело в нормальном человеческом обществе, в отстаивании своих прав молодым учителем никто не увидел бы ничего вызывающего, но это было в СССР. К тому же сталинской ещё эпохи. К тому же качающий права был сыном «врагов народа». Должен бы вести себя тише воды и ниже травы. Но не таков был этот по недоразумению оставшийся без большой медной серьги в ухе странный учитель.

Вот приказ по Калужскому облоно № 42 от 4 февраля 1952 года:

Окуджава Б. Ш. назначить преподавателем русского языка и литературы в среднюю мужскую школу № 5 гор. Калуги

Зав. ОблОНО Сочилин

На следующий день Окуджава подаёт в облоно заявление:

В связи с переводом меня из Высокиничской средней школы в 5 среднюю школу г. Калуги прошу оплатить мне подъемные.

Не знаю, насколько правомочен был заявитель в своём требовании подъёмных, но в углу заявления стоят штамп Калужского облоно и резолюция без подписи:

т. Данилову. Поставьте меня в известность, когда тов. был переведен (нрзб.) 9/II-52.

Видимо, не собирались ему платить подъёмных денег. И на следующий день, 10 февраля, строптивый учитель пишет новое заявление:

Прошу освободить меня от работы преподавателя, т. к. работаю не по специальности и продолжать подобную деятельность не могу.

Ниже резолюция за подписью заведующего облоно Сочилина:

т. Данилову. Заявление не обосновано. Заставить работать. Отказ рассматривать как нарушение дисциплины. Назначение сделано с его личного согласия. 12/II-52

Говоря по совести, последнее заявление Булата Окуджавы действительно было совершенно необоснованно. Что значит не по специальности? Именно по специальности!

И это всё после скандала в Высокиничах и приговора суда он продолжает бузить! Но опять добился-таки своего. Выплатили ему подъёмные! В тот же день, 12 февраля, Сочилин подписывает новый приказ:

Приказ № 42 от 4 февраля 1952 года ОТМЕНИТЬ.

ОКУДЖАВУ Б.Ш. назначить преподавателем русского языка в мужскую среднюю школу № 5 г. Калуги.

Оплатить тов. Окуджава подъемные по КзоТ.

Аналогичные изменения претерпел и приказ о назначении соратницы Булата Шалвовича по борьбе в Высокиничах Суховицкой в Детчинскую школу. Ей тоже выплатили подъёмные.

В своей записке министру просвещения, обильно цитировавшейся в предыдущей главе, заведующий облоно пожаловался и на первые дни работы смутьяна в Калуге:

Окуджава отработал в этой школе всего несколько дней. 12 февраля с.г. он прислал заявление (копия прилагается) с просьбой освободить его от работы. И здесь Окуджава поступает нечестно. Он клевещет на учащихся, что они его плохо слушали, между тем учениками, по заявлению завуча, директора школы, он был встречен хорошо (место в этой школе было свободно вследствие того, что учительница тяжело и надолго заболела). В заявлении Окуджава пишет, что он вообще больше не хочет работать учителем школы, что он призван писать стихи. Как сейчас выяснилось, заявление Окуджава подал тогда, когда ему телеграфом сообщили, что Министерством просвещения РСФСР он восстановлен на работе в Высокиничской средней школе.

На этом мы расстанемся, наконец, с никак не желающими уходить со сцены Высокиничами и с головой окунёмся в Калугу. Тем более что здесь Окуджава проживёт без малого пять лет. Так долго на одном месте он нигде больше не жил, если не считать Москвы, конечно.

1

Новое место работы Булата Окуджавы располагалось в самом центре Калуги, на улице Дзержинского. Это была очень старая школа со своей историей. Ещё в 1860 году в этом здании была открыта одна из первых в России женских гимназий. За прошедшие с тех пор девяносто с лишним лет чего только не происходило, но всегда здесь было какое-то учебное заведение. К описываемому моменту в этом здании находилась мужская средняя школа — с 1943 года в стране ввели раздельное обучение мальчиков и девочек, правда, не повсюду, а только в крупных городах и областных центрах. Калуга как раз и была областным центром.

Раздельное обучение — это была ещё одна особенность, отличавшая новую школу от прежних, где доводилось работать Булату. Там, в деревнях, разделения по полу не было и классы были смешанные.

Самому Булату Шалвовичу новая школа запомнилась как очень хорошая:

Определили в лучшую калужскую школу преподавателем русского языка и литературы[50].

Ему трудновато было, конечно, войти в русло нормального учебного процесса, ведь он оказался здесь в середине учебного года. Да и класс ему достался проблемный — мальчишки очень любили учительницу, которая была у них до Булата, и нового учителя приняли не очень ласково.

Тем более что был он не совсем обычной для Калуги наружности:

И вот пришел я — молодой человек с усиками, подозрительной внешности. Приняли меня ученики очень холодно. Мне нужно было переломить этот класс, их предвзятость в отношении меня[51].

Усики эти сразили не только учеников. Учительница Тамара Манкевич в своих воспоминаниях, ныне хранящихся в школьном музее, писала о новом коллеге:

Это был молодой человек, красивый, с чёрными усиками (в те времена мало кто из молодых людей носил усы), с большой шевелюрой чёрных вьющихся волос на голове.

Учитель вошёл в класс, представился и написал своё имя на доске. И имя это было столь же необычным, как шевелюра и усы. Дети не сразу его запомнили, а за глаза стали звать просто Булатом. Хотя он показался им похожим на Чарли Чаплина.

Интересная деталь: ни в одной из школ, где ему довелось работать, Окуджава не получил клички, хотя другим учителям дети обязательно придумывали какое-нибудь забавное прозвище. Например, другого словесника и заодно завуча школы, Александра Александровича Фёдорова, дети прозвали Цап Царапычем.

А Булату Окуджаве «не повезло», хотя необычность внешности и имени давала возможность разгуляться фантазии и придумать что-нибудь оригинальное. Ведь сразу у детей возникла ассоциация с Чарли Чаплином. Было ли это особым уважением или сама необычность имени вполне заменяла прозвище?

Кстати, учителя в 5-й школе, в отличие от учеников, прозвище новому учителю придумали. Точнее, учительницы. За глаза они его звали уменьшительно-ласкательным «Булочка». Об этом мне рассказала тогдашняя калужанка, поэт Валентина Невинная, близко общавшаяся с преподавателями 5-й школы И. А. Копыловой и Т. А. Манкевич. Сами они годы спустя постеснялись мне рассказать об этом прозвище своего бывшего коллеги.

Ещё цитата из интервью И. Ришиной:

Только что умерла любимая учительница, и ребята меня встретили в штыки. Я входил в класс, они не реагировали, продолжали заниматься своими делами, орали, свистели, творили что хотели. Я был совершенно потерянный, сидел молча, опустив голову, ничего сделать не мог, ничего сказать не смел…

Особенно изгалялся какой-то переросток, сидевший на задней парте. Это был известный всей школе хулиган по прозвищу Попёрло. Он был сильно старше других ребят, потому что почти в каждом классе сидел по два года. Этот парень был совсем уже из рук вон — с учителями вёл себя вызывающе, передразнивал их и вообще никого не боялся.

Когда ему начинали выговаривать за тот или иной проступок, он обычно бормотал, ничуть не заботясь о правилах субординации: «Ну, попёрло!» Это было его любимое словечко, и одноклассники так его и прозвали — Попёрло.

Естественно, хулиган Попёрло решил, что пробил его час, и рассчитывал от души повеселиться над новым учителем. Но недолго продолжалось его веселье. Новый учитель скромничает, что «ничего сделать не мог, ничего сказать не смел». Он вдруг встал и, моментально оказавшись возле последней парты, схватил хулигана за шиворот и буквально вышвырнул его за дверь.

Однако за Попёрло было кому заступиться.

На следующее утро Булата вызвал к себе директор школы Павел Николаевич Четвериков. Это был такой кондовый партийный директор.

Окуджава вошёл:

— Здравствуйте, Павел Николаевич.

Но директор встретил его неприветливо:

— Окуджава, на вас жалуются! Что у вас там в классе творится? Вы, наверное, просто туда войти не можете, что вы за педагог! Ну-ка, войдите ко мне ещё раз в кабинет.

Оплёванный педагог выходит, снова возвращается:

— Здравствуйте, Павел Николаевич.

— По-моему, у тебя всё получится. Пойди, подумай. Надо улучшать работу, — не глядя на собеседника пробурчал директор.

Повторялась, как по нотам, высокиничская история.

Я вышел и понял, что мне предстоит новый конфликт, новое падение, и что дальше будет — не знаю.

…В общем, с директором школы отношения стали складываться совсем как в предыдущих школах. И это было замечено коллегами. Через тридцать лет учитель пятой школы Н. Ф. Симонов напишет в своих воспоминаниях:

Преподавал Окуджава «своим» стилем, иногда не совпадающим с существовавшими тогда педагогическими нормами, за что неоднократно подвергался критике на заседаниях педагогического совета: по этой причине с бывшим тогда директором школы Четвериковым П. Н. (так мне казалось) сложились у него неприязненные взаимоотношения.

На самом деле Николай Фёдорович пришёл в школу только через полгода после скандала с Попёрло и не мог знать, что плохие отношения между директором и Окуджавой возникли раньше и по другой причине. Хотя «стиль, иногда не совпадающий с существовавшими тогда педагогическими нормами», конечно, тоже имел место, это мы уже видели на примере предыдущих школ.

2

…В удручённом состоянии Булат шёл по коридору от директора, и вдруг ему навстречу — учитель физкультуры Саша Больгинов.

Дмитрий Быков в своей книге[52] пишет:

Он немедленно сошелся с физруком (других мужчин в школах не бывало уже тогда).

Ну почему же? В пятой школе было много учителей-мужчин. Впрочем, через несколько абзацев Дмитрий Львович сам себя опровергает:

Окуджава дружил с завучем Александром Федоровым, ровесницей-словесницей Тамарой Манкевич, математиком Николаем Симоновым, чертежником Геннадием Герасимовым…

То есть из четверых упомянутых — трое мужчин.

Александр Больгинов вернулся с войны инвалидом, что не мешало ему преподавать физкультуру. Больше того — Больгинов очень любил свой предмет, и при нём ученики школы всегда занимали призовые места в различных городских и областных соревнованиях по разным видам спорта.

Тому свидетель и главный герой нашего повествования:

Я помню, что школа была очень сильная и в дисциплинах основных, и в спортивном отношении. Я был тогда болельщиком спорта, и для меня это было очень важно. Часто устраивались всякие соревнования в городе. Пятая школа всегда побеждала. Это было замечательно! Мы очень гордились[53].

Но, кроме любви к своему предмету, были у Александра Георгиевича и другие пристрастия, в частности, он любил выпить и, увидев, что новичку худо, пожалел его и решил приобщить нового друга ко второму из своих увлечений, чтобы тот как-то развеялся.

В рассказе «Отдельные неудачи среди сплошных удач» сам Окуджава так описал начало своей деятельности в новой школе:

Это случилось давно. Я был очень молод. Из сельской школы меня перевели в городскую. И тут жизнь моя внезапно покатилась под откос, и я вот-вот должен был погибнуть, но необъяснимое чудо помогло мне спастись.

Я снимал угол в домике на окраине. Стояла гнилая осень. Ученикам я не нравился, и они отравляли мое существование. Друзей ещё не было. Жить не хотелось. И вот однажды подошёл ко мне в учительской преподаватель физкультуры Петя и сказал:

— Я гляжу, ты всё один да один. Может, вечерком под шары сходим? Ну, ресторанчик такой, под шарами…

И мы отправились. Я, Петя и завуч. Это была не очень чистая столовая рядом со школой. Над входом висели два тусклых круглых матовых шара. Мы нашли себе столик. Нам, не спрашивая, подали по гранёному стакану с водкой, по кружке пива и по порции котлет с лапшой. Выпили — разговорились. Помню, было хорошо, легко, сердечно. Вывалились оттуда в полночь, обнялись и зашагали по пустынным улицам: провожали друг друга. Что-то такое пели громко, хором. Расставаться не хотелось.

Следующее утро было опять гнилым, гадким. Ученики не жаловались. Но я понимал, что спасение вечером, под шарами. «Под шары идём?» — спросил я Петю. Его обрадовала моя прыть. Правда, с деньгами вышла лёгкая неувязка, но меня научили обратиться в кассу взаимопомощи и попросить денег на приобретение, ну, скажем, ботинок… И вот снова были гранёные стаканы, пиво, котлеты, и снова мы шли в обнимку, пели, а в промежутках делились опытом…

Утром я подумал: «Вечером — под шары. Какое счастье!..» И так продолжалось несколько месяцев, пока не произошло необъяснимое чудо. И я вернулся к себе самому.

Конечно, рассказ — это не документ, а художественное произведение. Однако практически всё, здесь описанное, довольно точно соответствует действительности. И предприятие общественного питания, что недалеко от школы, функционирует до сих пор. Правда теперь это — кафе с красивым названием «Камелия».

А что ещё оставалось делать одинокому учителю — жена далеко, на работе не складывается, друзьями и знакомыми обзавестись не успел.

Необъяснимое чудо, спасшее его от алкоголизма, может иметь совершенно простое объяснение — через полгода из Высокиничей в Калугу переехала жена Булата Галина и восстановилась нормальная семейная жизнь.

Сам Окуджава даёт другое объяснение чуду:

Так продолжалось полгода. Почему я не спился и как остановился — не понимаю. Может быть, стихи помогли[54].

Возможно, возможно… Впрочем, есть и ещё версия. Через полгода после приезда в Калугу Булат подружился с некоторыми учителями, точнее — с учительницами. И это увлечение перевесило чашу весов в пользу трезвого образа жизни.

Что же касается эпизода с загулами «под шарами», некоторые биографы не склонны доверять автору рассказа. Хотя Окуджава об этом не только художественную прозу написал, но и на выступлениях и в интервью рассказывал неоднократно. Да вот хотя бы:

Я приехал в Калугу, никого не зная. И в школе как-то сразу сошёлся с Сашей Больгиновым. Он меня спросил: «Под шары пойдём?» И мы пошли в какую-то забегаловку, над входом которой висели два матовых шара. Сели за столики. Не спрашивая, нам подали по стакану водки, по кружке пива и по котлете с вермишелью. Мы выпили — опьянели. Вышли в обнимку и пошли по Калуге. Даже запели. На следующий день уже я спросил Сашу: «Под шары пойдём?» Он удивился и говорит: «Пойдём». «Только вот денег нет», — продолжаю. «А ты напиши в кассу взаимопомощи, что, мол, брюки нужны». Я написал, дали мне тридцатку, и мы пошли под шары[55].

Но Дмитрий Быков пишет в своей книге:

Тут все, как обычно у него, — правда, и в той же мере неправда, и отделить одно от другого почти невозможно.

Именно так — неправда, а не художественный вымысел, например.

О. Розенблюм справедливо замечает, что история несостоявшегося алкоголизма слишком новеллистична, чтобы быть правдой; сам Окуджава неоднократно вспоминал, что плохо переносил алкоголь — воспитанный в Тбилиси на сухом вине, он немедленно хмелел от водки, и почти все знавшие его хором свидетельствуют, что пил он мало и неохотно. Есть и у меня свои воспоминания на этот счет — правда, он был уже в годах; признавался, что больше двухсот граммов выдерживал редко.

Ольга Розенблюм давно занимается Булатом Окуджавой, диплом писала на эту тему и диссертацию, поэтому Дмитрий Львович очень ей доверяется. А напрасно, между прочим, потому что метод исследований Ольги Михайловны несколько однобокий — она чуть ли не с патологической подозрительностью ищет ложь в любом высказывании Окуджавы, касающемся его биографии.

И собственное суждение Быкова о том, что «воспитанный в Тбилиси на сухом вине, он немедленно хмелел от водки, и почти все знавшие его хором свидетельствуют, что пил он мало и неохотно», вызывает большие сомнения.

Выпивал Булат Шалвович, как правило, действительно не много. Но почему же неохотно? Очень даже охотно! Причём любил именно водку, и не обычную, в сорок градусов, а покрепче. Даже за несколько дней до своей смерти, будучи в гостях у Анатолия Гладилина, он требовал, чтобы ему дали водку покрепче.

И не так уж и «немедленно» он хмелел от неё. Это большое преувеличение. Доводилось мне видеть, как выпивал водку и брат Булата Виктор. Принявши как-то на грудь больше бутылки сорокаградусной, он ничуть не охмелел, во всяком случае, по нему было незаметно, только разговорчивей стал.

Сам Виктор Шалвович тоже говорил мне, что Булат предпочитал водку.

А вот как раз вина Булат Окуджава в последние годы действительно пить не мог — из-за болезни желудка. В молодые годы — да, и предпочитал вино пиву. Старый калужский журналист Константин Михайлович Афанасьев вспоминает, как газетчики ходили в обеденный перерыв в парковую кафешку и там все брали пиво, а Булат — вино.

Как бы там ни было, в первом своём полугодии в Калуге Окуджава вёл не вполне трезвый образ жизни, подтверждение чему будет ниже, когда мы перейдём в новый учебный год.

А в тот вечер, после приятно проведённого времени в столовке, физрук пошёл провожать нового коллегу. До дома Булата было не очень близко — нужно было пройти через рынок, перейти главную улицу и идти до кладбища, недалеко от которого Булат и жил.

Вот ещё одна цитата о том, что происходило на следующий день:

А утром я пришёл в класс, у меня всё получается, все ребята хорошие, пришёл в учительскую — все учительницы красавицы, все мне улыбаются, всё так хорошо. «Боже мой, как хорошо», — подумал я. И когда все ушли, я остался один в учительской, допереживать событие. А в это время входит Сашка Больгинов, а я почувствовал, что мне чего-то не хватает, и говорю: «Саш, чего-то не хватает, пойдём под шары». Он говорит: «Булат, а у тебя деньги есть?» — «Нет» — «Что же делать? О, придумал, пойдём в местком, будешь просить материальную помощь». Первую материальную помощь я попросил на ботинки, они остались «под шарами», потом брюки, потом пиджак, а на мне ничто не менялось.

Однако закончим приятную алкогольную тему и вернёмся к неприятной про хулигана Попёрло.

Кто же оказался таким всемогущим заступником профессионального второгодника, что директор школы распекал учителя за не слишком почтительное отношение к нерадивому ученику? Сам Окуджава в одном из интервью предполагал, что мать хулигана была какой-то обкомовской «шишкой».

Бывшие ученики 5-й школы, с которыми мне довелось пообщаться, Попёрло практически не помнят. Только один из учеников, Леонид Чирков, с трудом припомнил, что мать нарушителя спокойствия ни в каком обкоме не работала, а была простой уборщицей[56].

Так обком партии или уборщица была покровительницей хулигана? И если уборщица, то как она могла иметь такое влияние на директора школы? Протокол педсовета, состоявшегося через полгода после описываемых событий, проясняет этот вопрос. На этом педсовете Попёрло всё-таки попёрли из школы.

В протоколе № 3 от 04.10.1952 заседания педсовета школы первым вопросом на повестке дня стоит обсуждение поведения отдельных учащихся. На самом деле одного — ученика 6 А класса Юрия Кулакова.

Для начала директор школы П. Н. Четвериков зачитал характеристику ученика.

После этого слово берёт завуч школы А. А. Фёдоров:

Пребывание Кулакова в стенах школы нетерпимо. Убеждения на него не действуют. Надо ходатайствовать перед РОНО о переводе ученика Кулакова в другую школу.

Затем выступает другой учитель, В. И. Зубарев:

Кулакова необходимо убрать из школы, т. к. он оказывает разлагающее влияние на школу в целом. Может быть, есть возможность направить в ремесленное училище, т. к. Кулакову нужен труд.

Потом поступает вопрос о том, как ученик живёт дома, на что директор школы отвечает:

Мать его (они живут вдвоём) — член ВКП (б). Она берёт мальчика под свою защиту. Мать работает в библиотеке облпрофсовета.

Ах, вот в чём дело! Мать, оказывается, член ВКП (б). Что ж, тогда всё более или менее ясно становится. Пусть она даже уборщицей в библиотеке работала. Зато член нашей славной партии и вообще гегемон. И, похоже, она довольно умело пользовалась своим положением, слепо любя сына. Вот что сказала в конце заседания ещё одна учительница, Знаменская:

Кулакову пытались оказать помощь. Он её не принимал. Мать во всём обвиняла учителей и пионерорганизацию, тогда как с Кулаковым велась большая работа. Во всём виновата мать.

И всё-таки в этот раз заступничество боевой мамаши не помогло. Из школы её сына исключили.

3

Теперь попробуем разобраться, где же устроился жить Булат Окуджава, перебравшись в Калугу. Строго по датам, с документальным подтверждением нам этого сделать не удастся. Причиной тому неблаговидное поведение некоторых «исследователей».

Единственный адрес, о котором можно говорить с документами в руках — это адрес, где Окуджава как раз не жил. Хотя об этом доме мне пришлось как-то встретить в интернете заметку под названием «Встреча у дома Окуджавы»:

30 июля в 18.30 во дворе дома на пересечении улиц Маршала Жукова и Максима Горького, где в 1952 году жил и творил Булат Шалвович Окуджава, поэты и барды Калуги проведут первую встречу людей, любящих и ценящих творчество Булата Шалвовича. Эта встреча пройдет в рамках проведения общественной кампании «Калуге — музей авторской песни имени Б. Ш. Окуджавы».

Да и большинство биографов Булата Шалвовича считают, что по этому адресу он жил и даже достаточно продолжительное время. Что, повторюсь, не соответствует действительности.

В этом доме жили родственники Галины, у которых можно было бы остановиться, хотя бы для начала. Тем более что и комната у них свободная была. Но комната эта никогда не пустовала — хозяева сдавали её внаём. И буквально за несколько дней до переезда Булата в Калугу хозяева сдали её новому квартиросъёмщику, врачу Шехтману. Об этом есть и соответствующая запись в домовой книге, которые тогда велись строго, с паспортными данными всех постояльцев, датами их прописки, выписки и постановки на военный учёт.

Окуджава снял комнатку в другом месте, на окраине, в доме № 25 по Колхозному переулку, что находился за Пятницким кладбищем. Это было, конечно, не так удобно и не так близко к школе, как в доме Галиных родственников.

К Колхозному переулку мы чуть позже вернёмся, а сейчас задержимся в мифологическом доме, где якобы «жил и творил» Окуджава.

Там, в следующей после Шехтмана записи в домовой книге дома 24/35 по улице Красной (прежнее название улицы Маршала Жукова), значится, что Окуджава Булат Шалвович таки был здесь прописан с 12 мая по 15 июля 1952 года. Да, прописан был, но не жил, ибо именно в эти два месяца Окуджава как раз уезжал в отпуск к жене в Высокиничи.

Понятно, что на время длительного учительского отпуска было нецелесообразно платить просто так за комнату, в которой не живёшь, вот он и съехал из Колхозного переулка. Но без прописки жить в СССР было нельзя, и пришлось Булату на эти два месяца прописаться у Галиных родственников.

Впрочем, думаю, Булат тогда не сильно огорчился, что снять комнату у родственников не удалось. Он, похоже, не очень-то и хотел у них жить, чтобы они не стесняли его родственными отношениями. На эту мысль наводит тот факт, что квартирант Шехтман тем же летом из дома на улице Красной выехал и Булат с вернувшейся из Высокиничей женой вполне могли бы претендовать на освободившуюся комнату. Но они почему-то возобновили аренду комнаты в Колхозном переулке.

Так что Дмитрий Быков в корне неправ, когда пишет, что

Первый калужский адрес Окуджавы — всё та же улица Горького, бывшая Красная, дом родственников Галины Смольяниновой.

К тому же Красная хоть и действительно впоследствии была переименована, но не в Горького, а в улицу Маршала Жукова. И почему вообще «всё та же улица Горького», если это первый калужский адрес Булата Окуджава?

Теперь переместимся наконец в Колхозный переулок, где Окуджава прожил почти всё время своего пребывания в Калуге.

Вот что рассказывала несколько лет назад Наталье Торбенковой тогдашняя хозяйка этого дома, Валентина Максимовна Нефёдова:

— Мы с родителями приехали в Калугу в 1959 году и сразу купили этот дом. Старые хозяева, у которых несколько лет назад жил Булат Окуджава, уехали на Украину. Всё, что от него осталось, это домовая книга, в которой были записи о прописке-выписке его и его жены, и книга с пометкой: «Из книг Булата Окуджава». По-моему, это был том из собрания сочинений Ленина. Кое-что там красным карандашом, помню, было подчёркнуто.

Валентине Максимовне было в тот момент восемнадцать лет, поэтому воспоминаниям её вполне можно доверять. Тем более, что дальше она вспомнила совсем удивившую меня деталь, которую захотелось проверить:

— Ещё было письмо, оно пришло в студенческие мои годы, где-то, наверное, в 1961 году. Писал украинский композитор по фамилии Губа. Мы его вскрыли, там он писал: «Дорогой Булат, где ты, почему не отвечаешь. Говорят, что ты живёшь уже в другом месте, но я всё равно решил написать. Хотелось бы увидеться». Мы тогда не придали значения этому письму, и оно не сохранилось.

Очень странной мне показалась эта информация. Кто такой композитор Губа и какая связь между украинским композитором и калужским Булатом? Хотя, конечно, если это 1961 год, то Окуджава — уже не калужский, и, даже если ещё не всенародно знаменит, то вполне мог побывать в Киеве по каким-нибудь литературным или концертным делам. И познакомиться там с украинским композитором.

Без особой надежды я обратился к сайту Союза композиторов Украины. И вот удача — есть, есть там такой композитор, Владимир Петрович Губа, и даже его домашний киевский телефонный номер нашёлся. Не сразу я ему дозвонился и уже начал было терять надежду, когда через пару дней наконец услышал в трубке приятный мужской голос. Мой вопрос про Булата Окуджаву его чрезвычайно обрадовал. Да, с Булатом был знаком очень давно, и очень хорошо друг к другу относились, хотя встречались крайне редко — один в Москве, другой — в Киеве. Про письмо, которое он писал в Калугу, не помнит, но помнит, что впервые они увиделись с Булатом в Киеве и познакомил их тоже киевлянин, поэт Сергей Вакуленко. Самого Владимира Петровича с Сергеем Вакуленко связывала общая любовь к музыке. И с Булатом тоже это оказалось общей любовью.

— Булат при встречах любил, чтобы я ему играл. Особенно часто просил исполнить «Аве Мария» Шуберта.

Вот так разъяснилась история с несохранившимся письмом из Киева. Хотя странно, что давно покинувший Калугу Булат дал Владимиру калужский адрес. А может, и не странно, учитывая, что его связи с Калугой тогда ещё оставались крепки и в Москве он скитался по съёмным квартирам. Рассчитывал, наверное, что в какой-нибудь приезд он зайдёт к бывшим хозяевам жилья и заберёт не заставшую его корреспонденцию. Да, видимо, так и не заехал уже после 1961 года, ибо не нашедшее адресата письмо ещё долгое время хранилось, пока не затерялось.

Теперь о неприятном. Домовая книга, из которой можно было почерпнуть точные даты проживания в Колхозном переулке супругов Окуджава, оказалась недоступной. Много лет назад Валентина Нефёдова отдала и домовую книгу, и том Ленина, принадлежавший семье Окуджава, некоему Юрию Ивановичу Зельникову. Тот объяснил владелице, что всё это он берёт для краеведческого музея.

Вообще, это для нас он «некий», а в Калуге вполне себе известный и уважаемый человек — уполномоченный по правам человека в Калужской области.

Я познакомился с ним лет пятнадцать назад на почве взаимного интереса к имени Булата Окуджавы. Он уже тогда собрал по калужским домам неплохую коллекцию вещей, связанных с жизнью Окуджавы в Калуге. Правда, прежним владельцам он объяснял, что берёт всё это для краеведческого музея, но я этого ещё не знал и обрадовался единомышленнику. Оказалось, он собирается написать книгу о недолгом своём земляке. Я простодушно обрадовался: давай обменяемся находками — я тоже собираю материалы для книги о Булате. Мне казалось, что его порадует моё предложение.

Каким же наивным я был! Потом-то, знакомясь с разными калужанами, имеющими отношение к объекту моего интереса, я то и дело слышал имя Зельникова. Правда в нехорошем контексте. Он у всех, оказывается, побывал и что-то из их семейных архивов позабирал. Якобы для краеведческого музея. А что-то, скопировав, обещал вернуть. Но никому ничего не возвращал. Многие были обижены этим уполномоченным по правам человека.

Бывшая коллега и друг семьи Булата и Галины Элеонора Никитична Меньшикова, которая когда-то учила русскому языку и литературе юного Юру Зельникова, очень обижалась:

— Много лет назад он забрал у нас фотографии. Обещал вернуть через несколько дней. Не вернул. Я ему напоминаю время от времени: «Юрий Иванович, вы понимаете, что у каждого есть какие-то памятные фотографии, что-то дорогое для семьи. Вы у меня взяли и не хотите вернуть. Вам не совестно? Ну, если вы такой занятой человек, что забрать у вас есть время, а вернуть — нет, передайте с кем-нибудь». А он отшучивается: «Нет, я сам, я никому не доверю, я лично, сам приеду». До сих пор едет.

Что касается домовой книги дома № 25 по Колхозному переулку, я неоднократно в течение нескольких лет просил через своих друзей Юрия Ивановича поделиться со мной данными из этой книги. Пусть она остаётся, в конце концов, в его коллекции! Может быть, он не только уполномоченный, но и краеведческий музей в одном лице. И никаких его находок мне не надо, только данные из не принадлежащей ему книги.

Но он всякий раз отказывал, ссылаясь на то, что сам пишет книгу.

В конце концов я написал ему письмо, заверив, что в моей книге ссылка на его приоритет про калужскую прописку Окуджава непременно будет. И получил вполне дружелюбный ответ:

Марат, дорогой, извини, но не могу пока выполнить твоей просьбы. У меня тоже литературные планы в отношении жизнеописания Б. Ш. Только после публикации. Надеюсь на понимание.

Я в своём ответе не оценил его приязни ко мне и на понимание оказался неспособен:

Дорогой Юра, пойми и ты меня правильно. Я ведь не прошу тебя поделиться со мной твоими открытиями и находками. Твой приоритет будет безукоризненно сохранён, причём с дифирамбами и расшаркиваниями, что сделает дополнительную рекламу твоей будущей книге. Я вообще привык ссылаться на источники.

В противном случае я вынужден буду написать у себя о некоем коллекционере, который выцыганил домовую книгу у Валентины Максимовны Нефёдовой под предлогом, что это для музея. Который взял личные фотографии у Элеоноры Никитичны Меньшиковой с обещанием вернуть через несколько дней, да так и не вернул. И как несколько лет она безуспешно звонила, просила. Есть и ещё примеры, но я их приберегу. Ещё раз прошу понять меня правильно, но я не могу ждать, когда ты выпустишь свою книгу.

На этом наша переписка оборвалась, поэтому я честно сейчас выполняю обещание, данное Юрию Ивановичу Зельникову. Я мог бы привести и другие «воспоминания» калужан о защитнике своих прав. Но я ведь пишу вообще-то не о Зельникове, к счастью, а о более приятном персонаже.

Юрий Иванович, возможно, останется недоволен моей оценкой его литературоведческих изысканий, но на всякий случай скажу, что всё о нём написано с документальной точностью — в Калугу без диктофона я не ездил.

Итак, хозяев дома, помнящих своего квартиранта Окуджаву, не осталось. Но есть их соседка, певица Эльвира Семёновна Никифорова, заслуженная артистка России:

— Я мало что помню. Мой папа тоже, как и Булат Шалвович, был преподавателем. Он преподавал физику, математику, астрономию — очень разносторонний и интересный человек был. Им, видно, было о чём поговорить. Окуджава часто бывал у нас дома. В саду папа построил небольшой домик, мы его шалашом звали. И они с Булатом любили там сиживать. А в том доме, где Булат, жили мои друзья, Витя и Володя, погодки.

Эльвире тогда было шесть лет, значит, и друзья её примерно того же возраста. Стало быть, это кто-то из тех, кого вспоминала заехавшая в Калугу в гости сестра Галины:

Условий для работы, можно сказать, никаких, так как рядом «в валенках по-воробьиному щебечет такой неизмеримо маленький, но очень нужный человечек». А за стеной раздаётся постоянно, как рефрен, в адрес подросшего хозяйского дитяти: «Как дам… Вот как дам… Ну, дам!.. Ну и дам!»

— Дал бы один раз, чтобы потом всё было тихо, — говорил Булат, возмущаясь, не в состоянии сосредоточиться и работать[57].

4

Теперь вернёмся к учебному процессу. В каких классах Окуджава преподавал? Сейчас, когда вышли диссертации и тома, посвящённые биографии Булата Окуджавы, в том числе увесистый том Дмитрия Быкова в серии «ЖЗЛ», наверное, это легко проверить? Оказалось, нет.

Вот что говорится по этому поводу в диссертации Ольги Розенблюм:

Это был 8 класс, Л. Е. Чирков считает, что вел Окуджава именно в старших классах, но Тамаре Абрамовне кажется, что, когда он только пришел в школу, в начале 1952 года, дали ему не то 6 не, то 7 класс — именно как классному руководителю (почему «но», в чём здесь противоречие, если Чирков говорит о том, в каких классах преподавал Окуджава, а Манкевич — о том, где он был классным руководителем? — М.Г.). Тут остается некоторая неопределенность, поскольку Л. Е. Чирков считает, что классным руководителем Окуджава нигде не был. Учителя обычно лучше осведомлены в таких вопросах, но неясность все-таки остается[58].

Сомнительно, чтобы учителя лучше помнили чужих классных руководителей, чем ученики — своих, но не это важно. Другое плохо: нет логической связи между фразами в приведённой цитате. Пользуясь такой «научной» методологией, соискательница громоздит «неясности» и «неопределённости» на ровном месте, а в конце делает замечательный вывод: «Кроме того, неверно и воспоминание Л. Е. Чиркова о том, что вёл Окуджава лишь в старших классах: видимо, он и в пятом вёл, потому что, оформляясь на работу в вечернюю школу, в графе „Выполняемая работа с начала трудовой деятельности“ он пишет: „1952–1953/IX Преподаватель 5–10 кл. г. Калуга. 5 м<ужской>. с. ш.“».

И невдомёк бедной соискательнице, что «преподаватель 5–10 классов» — это просто название должности в штатном расписании, а преподавать он мог и вообще в каком-нибудь одном классе.

В общем, так из диссертации и не видно, в каких классах довелось преподавать Булату в пятой школе. Однако соискательница случайно угадала («видимо, он и в пятом вёл») — действительно, Окуджава вёл русский язык в 5А классе.

К сожалению, бывшие ученики пятой школы, с которыми мне довелось общаться, не помнят, что Окуджава к ним пришёл в середине 1951/52 учебного года, и говорят только о следующем, 1952/53. Но косвенно истину удалось установить благодаря протоколу педсовета школы от 29 августа 1952 года, на котором, в частности, рассматривались итоги минувшего учебного года.

Там педсовет задаётся вопросом:

Что является причиной низкой успеваемости в 5А классе по русскому языку? (Окуджава)

Ответ провинившегося учителя нам сейчас не важен, а потому мы вернёмся к нему в своё время, когда подойдём к этому 29 августа.

Рассказывает один из бывших учеников этого самого 5А класса Владимир Александрович Захаров:

— Требовательный был, строгий, после его прихода в класс никто уже зайти не мог, оставались за дверью опоздавшие. Несколько дней притирались, пока он нас узнал, кто есть кто, пока выяснил, что мы знаем по программе из того, что прошли. Ну, молодость есть молодость, обычно мы шалим что-нибудь, он предупредил сразу: при мне чтоб была тишина. И мы поняли.

Как же это вдруг ученики так быстро поняли? Оказывается, новый учитель пообещал, что в конце урока, если останется время, он им будет интересную книжку пересказывать. И ещё предупредил, что если кто-нибудь урока не выучил по какой-то причине, пусть подойдёт и скажет перед началом урока — не надо потом выходить к доске, тянуть время.

И действительно, Булат Шалвович не читал, а именно пересказывал. Наверное, чтобы было доступнее для пятиклассников.

— Входит в класс он, мы тихо встаём и так же тихо садимся. Он начинает повторение пройденного. Сперва всех осмотрит: кто прячет глаза — значит, не выучил. И вызывает именно того. «Ой, я не выучил!» — «А почему ты сразу не предупредил?»

К доске одного вызывает, другого, проверяет, кто знает, кто не знает. И вот в последние несколько минут, при условии, что все ответили, в классе не шумели, не галдели, он пересказывал книгу про барона Мюнхгаузена. Ходит он между рядов и рассказывает, а мы все слушаем, раскрывши рты! Книга у него была с собой, он нет-нет, да открывал её, смотрел туда, а несколько раз даже и читал прямо из книги.

Так мы этого урока литературы ждали с нетерпением: когда же снова нам будут рассказывать про барона? И несколько раз так было — то кто-то не послушался, зашумел, или кто-то не ответил урока, он сразу говорит: всё, сегодня никаких рассказов не будет.

Ну, после урока этому парню доставалось, из-за кого мы лишились рассказа! И действовало. Тот, кто не ответил в первый раз, его всё равно учитель спрашивал в следующий раз. И в следующий раз провинившийся отвечал урок назубок. «Ну вот, можешь же, — говорил учитель, — что ж ты в прошлый раз не выучил?»

Клички, как другим учителям, мы ему не давали. За глаза звали просто Булатом. Кто-то из нас спросил: «А что означает ваше имя?» Он сказал: «Булат — это крепкая сталь, из которой делали клинки обычно. Вот я родился, на меня родители посмотрели — крепкий я такой парень был, и назвали меня Булатом».

Когда я разговаривал с Владимиром Александровичем Захаровым, заметил, что он далёк от литературы вообще и творчества Булата Окуджавы в частности. И на вчерашний его восторг от Окуджавы-учителя никак не накладывается сегодняшний восторг от Окуджавы-поэта. Тем ценнее его воспоминания:

— В общении всегда спокойный уравновешенный человек, никогда не вспылит, не накричит ни на кого. Бывает, учитель указкой по столу как даст, указка разлетается, а этот только посмотрит исподлобья, и всё, этого достаточно. Мы вообще не знали, умеет ли он кричать. У него один аргумент был: сегодня вы не будете слушать. А когда он рассказывал, тишина такая стояла, что порой учителя заглядывали, что такое, не пустой ли класс.

Ученик настолько хорошо запомнил своего учителя, что даже одежду его помнит, что мальчишкам вообще нечасто бросается в глаза:

— Любил, видимо, коричневый цвет, в коричневом костюме ходил постоянно.

Теперь справедливости и объективности ради приведём ещё одно воспоминание из этого же времени, мягко говоря, не такое восторженное. Точнее, совсем не восторженное.

Но это уже не ученик вспоминает, а учитель. Заслуженный работник культуры РФ, директор Калужской областной научной библиотеки, а позже — её учёный секретарь, Семён Ильич Миронович закончил ту же пятую школу, но чуть раньше, чем Окуджава в неё пришёл учительствовать. В описываемое же время Миронович был студентом третьего курса Калужского педагогического института:

— Я пришёл в пятую школу со своей студенческой группой на практику. Это было весной 1952 года. Стоим мы в родном коридоре моей родной пятой школы. Почему стоим, не помню. И вот мимо пролетает чистой воды джигит. В сером плаще, это я помню точно. Талия — тростинка, плащ туго перетянут поясом. И усики. А вот что он делал на ходу — напевал или бормотал — сказать не могу. Но что-то бубнил себе под нос. Причём он не проходил мимо, а именно пролетал вихрем.

Я стоял с учителями. Естественно, когда я пришёл на практику в свою школу, учителя, учившие меня, собрались полюбоваться на своего ученика. И на первый мой вопрос: «А это что за джигит?» — а он как у меня сразу в сознании отпечатался в образе джигита, так и потом остался — был дан ответ: коллега, русский язык и литература. А на второй вопрос — каков он — ответ был дан неопределённый: толком его никто не знает. Пришёл недавно, ещё не раскусили.

Разговор продолжился, когда нас повели на урок к Булату.

Не помню тему урока, который вёл Булат, но впечатление помню хорошо — это был не квалифицированный урок. Это я уже не со студенческой точки зрения оцениваю, а с вершины своего учительского опыта. Да и тогдашнему студенту-отличнику, мне было абсолютно ясно — урок не квалифицированный. И первая же мысль у меня была: «Голубчик! Ну готовиться же к уроку надо!»

Первый признак квалификации учителя для меня — распределение урока по времени. Когда я был завучем и приходил на уроки к учителям, то автоматически отмечал, как урок распределяется по времени. Хотя, может, на первое место следует поставить то, насколько учитель видит класс. Весь класс сразу, одновременно.

Булат потом рассказывал, как он наводил порядок в классе, но на том уроке ребята, мягко говоря, не вели себя хорошо. Он не то чтобы не владел классом, а просто не обращал на него внимания.

Да, это никак не стыкуется с тем, что говорили мне разные ученики. Возможно, что тот урок Булата, на котором побывал Миронович, был как раз в самом начале его деятельности в пятой школе и ученики ещё не знали нового преподавателя. А возможно и другое — на воспоминания Семёна Ильича накладывает отпечаток совсем другая история — обида, которую Окуджава нанёс Мироновичу много лет спустя.

— Но самый нехороший случай, который меня разочаровал напрочь и убил всякий интерес к Булату, это не его неквалифицированный урок. Мне неприятно говорить, но когда мы стояли тогда в коридоре, а он пролетал мимо нас, кто-то из тех людей, которые позже, встречаясь с ним, знаменитым и великим, старались быть к нему поближе, тогда сказал то ли «Пьянь!», то ли «Пьяница!» Я на самом деле не знаю, кто это сказал. Мои же собственные наблюдения не дают оснований ни для каких выводов по этому поводу.

Здесь интересно то, что услышанное Мироновичем от кого-то слово сумело его «разочаровать напрочь». Притом что собственные его наблюдения не дают сделать какие-либо «выводы по этому поводу». И это укрепляет меня в мысли, что некая обида управляла воспоминаниями славного и симпатичного Семёна Ильича Мироновича, ныне покойного замечательного краеведа и библиотекаря.

Наталья Торбенкова, дружившая с Мироновичем много лет, не согласна со мной, что именно обида наложила отпечаток на слова её друга об учителе Окуджаве:

— Я думаю, дело в том, что Миронович был студентом не просто отличником, а суперотличником. Ещё до окончания вуза его приглашали к себе две столичные аспирантуры. Представь себе, каким было различие педагогических взглядов троечника и бунтовщика Булата и такого вот студента.

А дальнейшее поведение Булата Шалвовича, его вращение в калужской богеме, похождения по женской части и прочее? Семён Ильич общался ведь с людьми того же круга, все отношения, сплетни и интриги были на виду.

Семён Ильич сказал, что в то время вряд ли кто мог предположить, что эпоха выдвинет Булата в великие поэты. Но именно в этом качестве — великого поэта — Миронович Окуджаву ценил безусловно.

И всё же обида была, и сам Миронович этого не скрывал, хотя в подробности произошедшего категорически отказался нас посвящать. Году в 1995 Семён Ильич написал Булату Окуджаве письмо с приглашением в Калугу выступить в подведомственной ему библиотеке имени Белинского. Тот ответил, что готов приехать, если ему будут предоставлены жильё и гараж для машины. На это письмо Семён Ильич ответил утвердительно насчёт просьб Булата, но написал своё письмо с присущим ему чувством юмора в несколько игривой манере. И что-то там пошутил насчёт того, что денег они за выступление заплатить не смогут. Может быть, эта шутка была лишней, ведь материального вознаграждения сразу не предполагалось.

Как бы там ни было, ответ Миронович получил очень резкий, и Окуджава больше приехать не обещал. Саму переписку показать нам Семён Ильич не захотел.

Наверное, профессиональному учителю виднее, как надо вести уроки, но хочется привести ещё одно воспоминание. Вот что говорит бывший одноклассник Владимира Захарова Юрий Владимирович Брага:

— Булат Шалвович всегда приходил на урок с какой-нибудь книгой. Когда оставалось время на уроке, он говорил: давайте почитаем. И начинал читать вслух. Мы заслушивались так, что даже звонка иногда не слышали. Когда я приходил домой, мне очень хотелось книгу ту найти и дочитать, было очень интересно. И стихов нам читал много, и прозы. Многое задавал учить наизусть. Я с того времени очень много стихотворений наизусть запомнил. Он научил меня любить читать. И не просто читать, а любить читать настоящую литературу.

И на этом, пожалуй, можно закончить учительский портрет Булата Шалвовича Окуджавы.

5

Булат Окуджава часто вспоминал, как его не хотели печатать, пока он преподавал в деревенской школе. Как он безуспешно посылал свои стихи в редакцию единственной в Калуге газеты «Знамя» — журналисты между собой называли её «Вымя» — органа обкома партии. Газеты «Молодой ленинец», сотрудником которой он станет через несколько лет, ещё не существовало.

По его воспоминаниям также выходило, что печатать его начали сразу, как только он переехал в Калугу. Однако ничего такого не наблюдается, если перелистать газеты того времени.

Ну, сначала, может быть, ему и не до того было — пришёл в новую школу посреди учебного года, надо было освоиться, привыкнуть. Быт наладить. С Сашей Больгиновым надружиться.

Но вот с 1 мая 1952 года в Калуге начала выходить новая газета — «Молодой ленинец». Возможностей напечататься стало больше, казалось бы. Но печатать Булата так и не хотели.

«Молодой ленинец» выходил два раза в неделю — по четвергам и воскресеньям. Возглавлял его ортодоксальный партиец, очеркист Иван Синицын.

Прозаик Сергей Васильчиков вспоминает, что работал в новой газете с первых дней, но не помнит, чтобы когда-нибудь видел Булата в её стенах. А познакомились они совершенно случайно. Он мне рассказывал, как это произошло. Напротив здания газеты был сквер, куда однажды пришли родственники Васильчикова в сопровождении незнакомца:

— У меня родственники — учителя. И однажды в сквере напротив они появились. Ну, помахали мне рукой, я вышел, летом это было. С ними был невысокого роста мужчина, грузин. Мои родственники сказали: «Вот тоже пишущий человек, пишет стихи, зовут его Булат, фамилия — Окуджава». Всё. Мы пожали друг другу руки, и на том всё кончилось.

Зачем, интересно, они приходили? Просто так, познакомить меж собой литераторов? Вряд ли. Скорее всего, Булат рассчитывал на продолжение знакомства, на то, что он скоро выйдет из сквера, перейдёт дорогу и переступит так манящий к себе порог новой молодёжной газеты. И вольётся в дружную семью товарищей по литературе.

Там ведь, в этом небольшом двухэтажном здании, обе калужские газеты располагались — на втором этаже «Знамя», а на первом — «Молодой ленинец».

И Булат попробовал, переступил этот порог. Учебный год закончился, времени много, тем более что жена Галина по-прежнему остаётся в Высокиничах, о чём подробно рассказывалось в предыдущей главе. Почти всё лето Галина вынуждена была провести там, так как ей не давали ни расчёта, ни отпуска. Только в августе она приехала в Калугу.

В общем, всё располагало к тому, чтобы начать налаживать свои литературные дела. Тем более, здесь есть два литератора, с которыми Окуджава познакомился, ещё работая в Шамордине[59]. Николай Панченко сейчас, правда, в Москве, заканчивает учёбу в Высшей партийной школе, но ответственный секретарь «Знамени» Игорь Шедвиговский как раз на месте, в заветном здании на втором этаже.

Да-да, помните, в первой главе учитель физики Н. М. Гудков вспоминал, как к ним в Шамордино газетчик из Калуги приезжал, Булатом интересовался? Вряд ли, конечно, это был сам ответственный секретарь Шедвиговский. Наверное, попросил кого-то из корреспондентов навестить своего старого знакомца. Как бы там ни было, с Панченко и Шедвиговским они действительно познакомились, когда Булат ещё преподавал в Шамордине.

И было это так. Молодой учитель посылал да посылал свои стихи из Шамордина в газету, а однажды сам приехал в Калугу и принёс рукопись в редакцию.

…Наконец через год я поехал в эту редакцию и зашёл к ним в гости. «Как ваша фамилия?» — спросили меня. Я сказал. «О, так мы от вас получаем». «Да», — я говорю. «Ну, очень приятно, заходите». Я уже как старый знакомый зашёл туда, в эту редакцию. Они говорят: «Ну, что новенького написали?» И я достал те стихи, которые я им присылал. И они их опубликовали[60].

На самом деле всё происходило не так скоро.

Его отправили в калужское издательство, где работал Панченко, тогдашний председатель областного литературного объединения.

Николай Васильевич вспоминал:

— Он принёс стихотворение «Китайский солдат». Тогда был такой кинофильм, очень популярный. Стихотворение было, видимо, навеяно фильмом. Я почувствовал, что язык есть, интонация есть, слова держатся в воздухе, не падают.

В общем, «деревенский» автор понравился Николаю Панченко, но помочь ему тогда он не мог, ибо сам дорабатывал в издательстве последние денёчки — уезжал на учёбу в Москву, в Высшую партийную школу. И Панченко отправил Булата к сотруднику «Знамени» Игорю Шедвиговскому, который вместо него теперь должен был возглавить литературное объединение Калуги.

Рассказывает Игорь Давыдович Шедвиговский:

Когда я увидел его в своём кабинете, густобрового, черноглазого, с густой шапкой чёрных волос, подумал: наверное, единственный грузин в Калуге.

— Меня зовут Булат, — отрекомендовался он. Фамилию я с ходу не запомнил. — Мне о вас говорил Николай Панченко.

— А мне Коля говорил о вас[61].

Оказывается, Николай уже успел позвонить Игорю и попросить, чтобы тот не выпускал молодого автора из виду, как-то поддержал его. Поговорили немного, выяснили, что оба фронтовики, поэтому быстро преодолели все условности и перешли на «ты». Булат показал свои стихи. Шедвиговскому они тоже понравились. Правда, ему запомнилось не то стихотворение о китайском солдате, которое вспоминает Панченко, а другое:

Стихотворение было довольно длинным. Меня потрясли строки, смысл которых мучил и продолжает мучить меня, выжившего в двух войнах — германской и японской:

Лет в обрез.

И коротка немного

Жизни человеческой дорога.

И, недолгий путь свой подытожив,

Всё сполна на сердце положив,

Вдруг поймёшь,

Что ты без счёта должен

Тем, кто до сегодня не дожил.

Стихи Булата действительно понравились тогда и Панченко, и Шедвиговскому. Во всяком случае, запомнились накрепко. Об этом говорит хотя бы то, что Панченко рассказывает о совершенно неизвестном стихотворении, не публиковавшемся ни разу[62]. Стало быть, ошибка памяти (прочитал эти стихи значительно позже, а потом решил, что впервые услышал их от Булата в 1950-м) здесь исключена. А стихотворение, запомнившееся Шедвиговскому, публиковалось, — правда, всего лишь однажды, но именно в Калуге, причём в самом конце их совместной работы.

И дела начали налаживаться. И даже почти наладились. И состоялась первая в Калуге публикация Булата.

Долгое время считалось, что первые публикации Булата Окуджавы пришлись на самый конец пятидесятых — начало шестидесятых годов. Однако, когда в канун шестидесятилетия поэта Московским клубом самодеятельной песни было задумано собрать всё, напечатанное поэтом за долгую литературную жизнь, и выпустить собрание сочинений любимого автора как подарок юбиляру — в единственном экземпляре, библиографы обнаружили много нового, точнее, хорошо забытого старого. Так, Виктор Юровский нашёл в старых калужских газетах ряд стихов, принадлежащих перу Булата Окуджавы и не известных до этого широкому кругу читателей. Тогда же эти стихи и были опубликованы в вышеупомянутом многотомнике. Позже они были описаны в библиографии писателя[63]. Первая калужская публикация Булата Окуджавы из найденных Юровским датировалась 21 января 1953 года. Через четыре года появился ещё один — более полный — библиографический указатель И. В. Ханукаевой[64], и там в качестве первой калужской публикации фигурирует то же стихотворение «Моё поколение» в газете «Знамя» от 21 января 1953 года.

И, вероятно, оттого, что эта дата появилась в двух независимых источниках, она ни у кого не вызывала сомнений. Надо признаться, что, доверившись всем этим уважаемым людям, я и сам довольно аргументированно, как мне казалось, рассуждал, почему первая публикация появилась именно тогда[65].

Но воспоминания Николая Панченко и Игоря Шедвиговского мешали окончательно смириться с этой датой как с днём первой публикации Окуджавы в Калуге. Да и утверждение Шедвиговского о том, что он посодействовал тогда публикации молодого поэта и стихи были тут же напечатаны, не очень стыкуется по датам. Не слишком ли много времени ушло на «содействие», если первое стихотворение Булата напечатано только почти через два года после их знакомства — в январе 1953-го?

Но не только эти нестыковки наводили на размышления, ещё смущали воспоминания бывшего ученика калужской школы № 5 Л. Чиркова. В беседе со мной он рассказал, что, когда Булат Окуджава пришёл к ним в восьмой класс преподавать в начале 1952/1953 учебного года, ученики уже знали, что их учитель — поэт, потому что читали его стихи в газете. Это опять никак не вязалось с данными библиографий, и пришлось просить Чиркова уточнить, не в середине ли учебного года они видели стихи своего учителя в газете. Леонид Ефремович как тактичный человек спорить не стал, сказал только, что ему так помнится. Спорить-то он не спорил, но зерно сомнения посеял, — ещё одно зерно. Тем более что Леониду Ефремовичу помнилось даже, что эти напечатанные стихи обсуждали в классе и с критическими замечаниями нападал на учителя одноклассник Чиркова Володя Евдокимов.

Пришлось идти в библиотеку и снова листать газету «Знамя» за 1952 год. Снова — потому, что я уже просматривал эту подшивку. Но, заранее считая, что публикаций Булата Окуджавы там нет, просматривал поверхностно, «для галочки». На сей раз решил посмотреть внимательней.

Работа была непростая, но интересная. Интересно неспешно листать страницы старых газет — какие-то эмоции, мысли и воспоминания навевает это занятие. А то случаются и «открытия». Бросилась в глаза, например, странная особенность газет того времени — они любили отмечать не столько дни рождения, сколько дни смерти выдающихся людей. Точнее, тех, кого они считали выдающимися. Этакая в своём роде некрофилия, но об этом мы поговорим позже, повод будет.

…Искомая публикация всё-таки нашлась в 1952 году, в самом начале второго полугодия — 6 июля. Это было одно небольшое стихотворение, набранное мелким шрифтом, так что немудрено было не заметить его в первый раз.

Вот оно:

Я строю

Кирпич как кирпич, обожжённый огнём.

Он в меру короткий и длинный.

И нет ничего необычного в нём:

Кусок обработанной глины.

На вид ничего необычного нет,

Но я — строитель,

мастер,

И вижу в нём тот драгоценный предмет,

Из которого делают счастье.

Я каменщик,

я создаю города

Под мирным моим небосклоном.

Как ненавидят меня господа

Из Лондона и Вашингтона!..

Упрямо ложится за рядом ряд,

И, утра восход встречая,

Я слышу, как планы господ трещат

Под красными кирпичами.

И всё совершенней мой солнечный дом.

Ведь я — каменщик,

мастер.

Я знаю, что в каждом движенье моём

Заложена доля счастья.

Стихотворение, конечно, сегодня звучит диковато, особенно насчёт «господ из Лондона и Вашингтона». А может, уже и опять актуально. Неудивительно, что оно больше никогда никуда Булатом Шалвовичем не включалось. Наверняка многие сейчас назовут это стихотворение конъюнктурным, но тогда, в 1952 году, так думало подавляющее большинство советских людей, и Булат Окуджава тоже. Я уверен, что стихотворение, о котором идёт речь, скорее всего, писалось хоть и в надежде на публикацию, но — от чистого сердца.

Ну, теперь всё более или менее становится на свои места: и правота бывшего ученика Чиркова подтверждается, и усилия Шедвиговского, оказывается, принесли результат не через два года, а гораздо раньше.

Итак, летом 1952 года литературные дела Булата Окуджавы начали налаживаться. И даже почти наладились. Почему же почти, если вон уже и первая публикация случилась? И даже не в комсомольском «Молодом ленинце», а сразу в главной калужской газете.

А потому, что эта первая публикация надолго стала и последней. И больше того — почти два года после этого Булат в здании редакций калужских газет больше и носа не показывал. Потому и Сергей Васильчиков совершенно не помнит Булата Окуджаву в «Молодом ленинце» в свою бытность там. Васильчиков ушёл из «Молодого ленинца» в апреле 1954 года, всего за несколько дней до триумфального возвращения туда Булата Окуджавы. Почему триумфального? Потому, что пришедший на смену Синицыну Николай Панченко сразу опубликовал стихи понравившегося ему грузина в первомайском номере и на первой полосе! И с соответствующей первомайской иллюстрацией. Но это будет только почти через два года.

Нет, в январе 1953 года было ещё очень краткое, всего на несколько дней, пришествие Булата в редакции калужских газет. Это случилось тогда, когда болел главный редактор «Молодого ленинца» и его замещал Александр Авдонин.

К этому эпизоду мы подойдём в своё время, сейчас же я упомянул о нём лишь для того, чтобы объяснить, что было причиной недопущения стихов Булата Окуджавы на страницы калужских газет, а точнее, кто — редактор «Молодого ленинца» Иван Семёнович Синицын. Сам кондовый коммунист, он сумел и коллеге по «Знамени» шепнуть по-соседски, что негоже на идеологический фронт, каким является газета, допускать детей врагов народа. И, наверное, Иван Семёнович недвусмысленно дал понять зарвавшемуся сыну японского шпиона, чтобы того и духу не было в здании редакций калужских газет. Этим, видно, и объясняется то, что Окуджава перестал ходить и на заседания литобъединения.

Не случайно Игорь Шедвиговский вспоминал потом:

— Булат рассказал о своём «сто первом километре» — без права ездить в Москву — и предупредил: «Со мной у тебя будут проблемы».

Они и были, эти проблемы. В редакции, как и повсюду, имелись свои стукачи. Приходилось воевать, отстаивать, носить в обком на визу идеологам. Стихи его сами по себе не вызывали ни у кого сомнений, сомнительной была личность стихотворца.

Сам же Игорь Давыдович, проявляя непростительную политическую близорукость, с «вражеским» сынком продолжал общаться:

— Когда мы с ним познакомились, нас немножко сблизило то, что мы оба играем на семиструнной гитаре. Я по-любительски, четырьмя-пятью аккордами, не больше. Он приходил ко мне домой, играл, у меня и гитара сохранилась.

Завязалась дружба и с другими газетчиками, особенно из «Молодого ленинца». Но они помочь ничем не могли.

Дмитрий Быков в своей книге в серии ЖЗЛ пишет по поводу первой публикации Булата Окуджава в Калуге:

Как только появилась возможность регулярно печататься, он переместился на должность литератора при газете — к счастью, в советской журналистике такая ниша существовала. Печатать его начали с 1952 года, капля продолбила-таки камень.

Это не соответствует действительности, к сожалению. Капля камень не продолбила. Работать в газете Окуджава начнёт через два с половиной года. И не потому, что капля камень продолбит, а потому, что ситуация изменится в стране и в судьбе родителей Булата. И не «литератором при газете», а обычным журналистом он будет работать.

Итак, на журналистскую, а тем более литературную карьеру надежд мало. Надо сосредоточиться на школе и не мучить себя пустыми мечтаниями.

Булат едет к жене в Высокиничи, где они весело проводят отпуск, о чём подробно было рассказано в предыдущей главе.

6

Однако лето проходит, и пора уже снова впрягаться в ненавистную учительскую лямку. В конце августа супруги возвращаются в Калугу.

29 августа состоялось первое в ещё не начавшемся учебном году заседание педсовета.

Обсуждались итоги 1951–52 учебного года. С докладом выступил директор школы П. Н. Четвериков и отметил низкую успеваемость в истекшем году. Особенно в пятых классах. Особенно по русскому языку и литературе. Особенно у нескольких преподавателей, список которых открывало имя Булата Окуджавы. Но, к счастью, не одни лишь учителя были виноваты в плачевном состоянии дел:

Работа классных комсомольских организаций была так же не на должной высоте.

Далее Павел Николаевич

…остановился на вопросах поднятия всего стиля работы школы в новом учебном году, который потребует более ответственного отношения учителей к выполнению задач коммунистического воспитания. Директор школы заострил внимание учителей на высоком качестве урока каждого учителя, напомнив о приказе министра просвещения о качестве урока учителей. Высокий идейно-теоретический уровень урока обеспечивает и созидательную дисциплину учащихся.

Вот такие золотые слова говорил директор. Закончив речь, директор обратился к главному саботажнику приказов министра просвещения с вопросом, почему у него такая низкая успеваемость. На что Окуджава ответил, что основной причиной является недостаточная подготовка учащихся в начальных классах.

Далее в прениях выступил завуч школы А. А. Фёдоров и заявил, что:

…успеваемость по русскому языку в истекшем учебном году значительно повысилась, что является результатом положительного, плодотворного влияния гениальных трудов т. Сталина по вопросам языкознания. Но это ещё только начало. Перестройку в преподавании русского языка на основе учения т. Сталина нельзя считать законченной.

Немного не сообразуется выступление завуча с докладом директора. Зато политически правильное. Ведь если сказать, что после гениальных трудов т. Сталина успеваемость снижается, так ведь можно и до беды договориться.

Поэтому в конце своего заседания педагогический совет постановил:

Положив в основу своей работы по русскому языку труды И. В. Сталина по языкознанию, продолжить настойчиво бороться за улучшение преподавания по русскому языку.

В новом учебном году в школе появилось много новых учителей, и с некоторыми из них Окуджава очень подружился.

Потом у меня было много друзей, часть из них жива, например, Больгинов, Коля Симонов, Галя Никитина, Идочка Копылова. Из ушедших — Дмитрий Сазонов, Александр Александрович Федоров — чудесный человек. Да и много других, всех не перечислишь![66]

Из перечисленных только Больгинов и Фёдоров работали в школе до нового учебного года, остальные — новенькие.

Образовалась компания, стали проводить время уже не «под шарами», а в квартире кого-то из учителей.

Бывший ученик пятой школы Владимир Соловьёв 30 ноября 1985 года приезжал в Москву домой к своему бывшему учителю, чтобы записать воспоминания Булата Шалвовича для калужского радио в преддверии 120-летнего юбилея школы. В этой беседе Окуджава вспоминал о многом, в том числе и о своей несостоявшейся карьере алкоголика. Далее привожу рассказ об этом из интервью, которое тогда Окуджава дал Соловьёву:

Первым это заметил Александр Александрович Фёдоров. Он вытащил меня к себе, говорит: «Булат, я всё знаю, я всё вижу, вы с Сашкой пропадёте. Значит, так решаем: мы вас будем спасать. Сегодня у нас явочная квартира на улице Достоевского, вот там такой пароль (тук-тук), приходите с Сашкой, будем все думать». Мы входим в тёмную прихожую, пароль простучали, входим в квадратную огромную красивую старинную комнату с огромным столом. И за столом сидит вся учительская во главе с Александром Александровичем. Нас посадили: меня посадили с Колей Симоновым (прекрасный тенор), Сашку куда-то ещё. По нашим кандидатурам проголосовали и решили нас принять в это сообщество. Я был тогда в Калуге один, я, конечно бы, пропал, если бы не эта компания учительская. Я был сыт, мы пели, гитара была, я три аккорда как-нибудь играл, мы с Колей Симоновым пели: «Не искушай меня без нужды». Я пел вторым голосом, это была счастливейшая пора.

Ну, вот, оказывается, действительно физрук со словесником целых полгода безнаказанно увлекались водочкой с пивком «под шарами». Но почему я так уверенно про полгода говорю? Да дело в том, что, повторюсь, Симонов только сейчас, в новом учебном году в школу пришёл.

Здесь Булат Шалвович немножко лукавит, по обыкновению, насчёт своего одиночества: «Я был тогда в Калуге один». Нет, вольно или невольно он запутывает себя и читателей — в предыдущие полгода он действительно был один, но не сейчас, когда Галина уже тоже перебралась в Калугу и тоже получила место учительницы. Правда, в другой школе.

Лечение от алкоголизма в новой компании было нетривиальное — на явках тоже выпивали. Понемногу, правда, а потом пить переставали и начинали петь.

Не знаю, возможно, это действенный метод, но я бы не стал его рекомендовать практикующим наркологам.

Ну да бог с ними, с эскулапами, мы вот-вот к новой работе Галины Васильевны подойдём. Сейчас же нам надо закончить с явочной квартирой на Достоевского, и для этого снова дадим слово Булату Шалвовичу в изложении Владимира Соловьёва:

Было две истории, связанные с этой явочной квартирой. У Александра Александровича была жутко ревнивая жена Евдокия. Он ей всё время говорил, что он уходит на партсобрание, а где партсобрание, конечно, не говорил. Однажды она его выследила, и через час после того, как они уже приняли всё необходимое и начали петь песни, раздался грохот в дверь. Был слышен её голос, и мы решили Сан Саныча спасать. Мы связали несколько простыней, и пока там был стук, втроём — с Сашкой и с ним — вылезли в окно, довели его до дома, открыли через форточку окно, внесли его, положили на постель, поставили всё аккуратненько, закрыли и ушли. Как выяснилось потом, как он рассказывал, Евдокия неделю просила у него прощения. Вот такие были истории там. И ещё — выезжали в лес всей компанией, и кто-то из нас даже в белоснежном костюме (или так казалось). А как обратно возвратиться — не позаботились. Проголосовали попутку и, когда залезли в кузов, оказалось, там перед этим везли уголь. Мы были такие чёрные, хохотали, друг на друга глядя.

Здесь, правда, немножко озадачивает «внесли его, положили на постель». Но, возможно, завуч Александр Александрович Фёдоров просто очень глубоко вжился в роль спасителя своих подопечных от алкоголизма и хотел им показать все негативные стороны этого безобразного явления.

Впрочем, боролся он за их спасение, видимо, давно, с самого начала. Если нет, то зачем тогда через годы его «пациент» в рассказе о самом первом посещении заведения под шарами упоминает и третьего собутыльника, а именно самого завуча:

— Я гляжу, ты всё один да один. Может, вечерком под шары сходим? Ну, ресторанчик такой, под шарами…

И мы отправились. Я, Петя и завуч[67].

Ну, смех смехом, а завуч Фёдоров действительно был очень хорошим человеком и хорошим завучем. Он любил своих учителей и помогал им. Даже таким нерадивым, как герой нашего повествования.

Вот как вспоминает своего завуча названный выше С. И. Миронович:

Почему я боготворил Сан Саныча Фёдорова, завуча, а потом директора пятой школы? Это был Учитель. У него на памятнике — я специально ходил на кладбище — так и написано: «Александр Александрович Фёдоров — Учитель». У меня был учитель, который меня не учил. Он был со мной.

Кстати о прекрасном теноре Николае Фёдоровиче Симонове. Он тоже помнит, как они вместе с Окуджава певали:

С Булатом Шалвовичем мне пришлось быть на праздновании дня рождения Герасимова Г. Н. Там он был неповторим: много рассказывал, шутил, музицировал, пел. Запомнилось исполнение с ним дуэтом популярной тогда песни И. О. Дунаевского на слова Лебедева-Кумача из кинофильма «Веселые ребята», которая начинается словами: «Как много девушек хороших, как много ласковых имен…» Пел Булат исключительно тепло и выразительно, обладая мягким приятным тембром, он завораживал слушателей. Аккомпанировал он всегда сам на любимой гитаре. Конечно, в те годы мы не знали, что среди нас живет и работает исключительно талантливый человек, будущий широко известный поэт, писатель и музыкант. Если бы знали, то присмотрелись бы к этому человеку более внимательно.

В музее школы № 5 хранятся несколько страничек, написанных от руки преподавателем математики Н. Ф. Симоновым 11 декабря 1983 года. Это воспоминания об учителе Б. Ш. Окуджаве. Вышеприведённые строки — оттуда.

В воспоминаниях Симонова есть неточности, ведь автор по памяти описывал события тридцатилетней давности. Тем не менее эти странички представляют собой большую ценность, ведь написаны они были до того, как Окуджава обронзовел:

Булат Шалвович Окуджава в числе нескольких молодых специалистов был назначен в августе 1952 года (здесь память подводит Николая Фёдоровича — к этому времени Булат уже полгода работал в школе. — М.Г.) учителем русского языка и литературы в нашу среднюю школу № 5 г. Калуги. Мы пришли в школу сразу же по окончании института, а у Булата Шалвовича был уже некоторый стаж работы. Коллектив учителей школы принял нас весьма радушно и доброжелательно. Помню, что Окуджава Б. Ш. проработал в школе только один год, но его пребывание среди нас оставило неизгладимый след: преподавал он в седьмых классах, на урок шел с хорошим настроением с классным журналом подмышкой, всегда что-то напевая. В класс входил уверенной походкой, слегка ссутулившись, осматривал класс своим проницательным взглядом и начинал урок. Его пышные черные волосы, черные усы, какой-то особенный взгляд темных глаз сразу располагали учеников. А работать в те годы было трудно, школа была мужская, и увлечь ребят своим предметом было нелегко.

Здесь тоже есть маленькая неточность — в седьмых классах Окуджава не преподавал. В новом учебном году он получил два класса для преподавания. Один из них тот же, что и в прошлом году, только это уже не пятый, а шестой А, и ещё восьмой В.

7

Любопытно рассказывает о своём учителе неоднократно уже упоминавшийся ученик восьмого В класса Леонид Чирков, тот самый, который заронил во мне зерно сомнения насчёт первой публикации Окуджавы в Калуге:

— Мы его уважали и боялись. Преподавал он не совсем обычно. Кого-то удлинял, кого-то сокращал. Например, когда мы стали проходить Пушкина, Булат Шалвович сказал:

— Пушкин — мой самый любимый поэт, а Лермонтов — не самый, поэтому Пушкина мы будем проходить много, а Лермонтова — вы уж как-нибудь, ребята, сами…

Да, можно понять других учителей, не столь ярых поклонников учительского дара Булата Окуджавы, как его ученики. Из обязательной программы он, оказывается, выбирал только то, что ему самому нравилось. А остальное «вы уж как-нибудь, ребята, сами».

Восьмиклассникам Окуджава тоже что-то интересное читал. И даже не обязательно в конце урока. Чиркову запомнилось, что они часто оставались после уроков, чтобы почитать. Особенно «Приключения капитана Врунгеля» Лёне нравились.

Иногда Булат рассказывал о себе. Рассказывал о своих первых днях в армии. Как старшина их выстроил, каждому дал гранату и заставил маршировать. «Мы ходили и дрожали — а вдруг она взорвётся». Оказалось — гранаты без запала. Рассказывал, что после армейских сухарей страшно полюбил чёрный хлеб.

Ещё Чиркову почему-то помнится, что до конца учебного года Булат не доработал. Причём даже некая легенда у него в связи с этим есть. Дескать, чуть ли не сразу после смерти Сталина был какой-то съезд писателей, на который Окуджава поехал и в школу уже не вернулся. И не просто так поехал, а прямо объявил своим ученикам, что уезжает, попрощался. Мне это показалось совсем неправдоподобным, тем более что из личного дела следует, что Булат не только до конца учебного года доработал, но вообще уволился из 5-й школы только в августе 1953-го. Да и никаких таких «съездов», куда могли бы пригласить безвестного калужского учителя литературы, никак не представлялось. И я, конечно, очень скептически его слушал и всячески выражал сомнения, так что он даже обиделся:

— Да, я сам слышал, как он с нами попрощался. По крайней мере, я сидел на первой парте…

Ну, что ж, вполне может быть, что и попрощался. Он уже тогда, видимо, решил, что в школу после каникул не вернётся. Умер Сталин, и мама из ссылки написала Булату, что скоро они увидятся.

Может быть, и не в самом конце учебного года это было, может, какие-то срочные хлопоты в Москве и Окуджава взял отпуск без содержания или больничный.

А ещё Леониду Чиркову запомнился эпизод, как они проходили «Слово о полку Игореве» и нужно было выучить наизусть начало этого самого «Слова…» Задача была весьма и весьма непростая, так как текст на древнерусском языке и не то что запомнить, а и выговорить его было мучением.

И вот Окуджава заходит в класс, вызывает одного, другого, третьего — никто не смог выучить. А вот Лёне Чиркову чем-то понравилась эта, с позволения сказать, абракадабра, красотой ли звучания, внутренней ли музыкой какой-то. Короче говоря, он выучил этот текст назубок, да ещё и с удовольствием. И когда дошла до него очередь, он так оттарабанил текст, что учитель запомнил это и часто стал звать Лёню «Нелеполиныбяшет».

В связи с этим вновь вспомнилась пресловутая диссертация, посвящённая биографии Булата Окуджавы, где соискательница между бесконечными цитатами из воспоминаний мало знавших или совсем не знавших Булата Шалвовича людей пытается дать своё собственное объяснение тем или иным фактам его биографии.

В частности, касательно работы Булата Окуджавы в школе № 5 в Калуге Ольга Розенблюм в своей диссертации приводит воспоминание того же Леонида Чиркова: «Мы проходили тогда древнерусскую литературу — „Слово о полку Игореве“. Окуджава заставлял нас на древнерусском учить начало из поэмы».

Тут же соискательница делает вывод — Окуджава «тогда, видимо, увлекался древнерусской литературой». «Можно себе представить, — восклицает она, — как поразила тогда учеников необходимость учить „Слово о полку Игореве“, да ещё и без перевода, если они вспоминают об этом 50 лет спустя».

Можно. Особенно если не знать, что «увлечение древнерусской литературой» Булата Окуджавы объясняется очень просто: такова была школьная программа и все ученики всех школ Советского Союза учили наизусть начало из «Слова о полку Игореве». Прямо на древнерусском.

Поразился этому обстоятельству и Дмитрий Быков. В своей книге, доверившись автору диссертации, Быков пишет: «От прочих словесников он отличался тем, что заставлял многое учить наизусть — вплоть до отрывков „Слова о полку Игореве“ в подлиннике».

А ведь Быков и сам учился в советской школе, должен был бы помнить, как мы все учили в своё время начало этой поэмы.

Впрочем, чтобы не быть голословным, приведу выдержку из Программы средней школы на 1954–55 учебный год по русскому языку и литературе. Из перечня текстов, рекомендуемых для заучивания наизусть в 8 классе:

Два отрывка из «Слова о полку Игореве»: один (небольшой) на языке памятника, например, начало «Слова», второй — в переводе (бегство Игоря, плач Ярославны, описание битвы с половцами и др. — по выбору преподавателя).

Ну, если школьной программы не знают специалисты-филологи, что уж пенять писателям-беллетристам.

Некоторое время назад в Калуге вышла книга о Булате Окуджаве[68] бывшего ученика 5-й школы, а ныне поэта, как он себя позиционирует, Рудольфа Панфёрова. Кстати, Панфёров — одноклассник Леонида Чиркова, и думалось, что воспоминания его что-то добавят и чем-то нас обогатят. Однако, прочитавши том, я был разочарован — косноязычный и самовлюблённый бывший ученик за свои воспоминания выдаёт преимущественно автобиографическую прозу своего учителя и работы других биографов Булата Шалвовича. И это лучшее, что есть в книге. Там, где он сам начинает что-то фантазировать, что-то додумывать за своего бывшего учителя, вкладывая ему в уста свои слова, там хоть святых выноси.

Вот как рисует поэт Панфёров главного героя своих «воспоминаний»:

Однако опасения, если всё-таки и были, вскоре рассеялись. Новый учитель легко влился в коллектив, был покладист и прост. За экзотической внешностью скрывалась добрая открытая душа, мягкий, даже весёлый нрав.

Покладист, прост, с мягким весёлым нравом и открытой душой… Это он про Булата Шалвовича или я что-то не так понял? Начинаешь сомневаться, ходил ли Рудольф в школу в бытность там Булата Окуджавы. Ведь больше никто ни из учителей, ни из учеников таким Булата Окуджаву не видел. Да и никто не видел, кто хотя бы раз встречался с ним в жизни.

А вот как красочно Рудольф Васильевич описывает эпизод, связанный с упомянутым нами ранее хулиганистым учеником Попёрло:

Не вывелись, конечно, скептики (скептик — это хулиган Попёрло?! — М. Г.) в нашей бурсе, это касалось не только уроков литературы. Был среди нас несоразмерно большой парень из калужского заречья. Он едва помещался за партой «на Камчатке», как тогда говорили. Посадка его была весьма необычна: левая половина туловища — за партой, а правая на весу в проходе, а чтобы не упасть, подпирал выставленной далеко вперёд ногой в огромном сапоге вторую половину туловища. Ни ручки, ни тетрадей у него не водилось. Он пребывал в статусе вольнослушателя. Время от времени этот громоздкий парень издавал басом неизменно одно и то же изречение, к которому все привыкли и не обращали внимания. Вот и сейчас, в разгар урока, улучив момент, когда возникла некоторая пауза и учитель едва произнёс пару слов, он выдал своё коронное: «Ну, попёрло!..»

Булат Шалвович от неожиданности по-птичьи встрепенулся, стремительно подошёл к задней парте, удивительно легко выдернул «Попёрло» и повёл, держа его за шиворот перед собой, к входной двери, будучи на полголовы ниже ученика. Мгновенье и наш резонёр[69] оказался вне класса.

— Вот так лучше, не будет мешать работе. А впрочем, кому не интересно или не нравится, как я веду урок, может спокойно покинуть класс. Я не возражаю, директору или завучу докладывать не буду.

Очень красочно и живописно! Одно плохо — враньё всё это. Но не придумал же Панфёров этого Попёрло? Нет, не придумал, просто, прочитав эту историю у других, решил выдать её за собственные воспоминания.

И главное доказательство вранья — даже не то, что одноклассники Панфёрова опровергают наличие в их классе хулигана Попёрло. А просто — с какой стати с таким самозабвенным двоечником и второгодником, как Попёрло, в школе возились бы до восьмого класса, если в те времена семилетки было вполне достаточно, чтобы выпустить ученика в жизнь? А ведь Окуджава преподавал у Панфёрова именно в восьмом классе.

Указывать здесь на все неточности и несуразности книги не очень хорошего бывшего ученика Булата Окуджавы нет ни сил, ни желания. Но не могу удержаться от того, чтобы привести несколько соображений по поводу панфёровской книги, которые я предложил калужской газете «Весть». Однако там не заинтересовались ими, сославшись на то, что Рудольф Панфёров в Калуге — первый поэт и вообще уважаемый человек, бывший председатель областного комитета по телевидению и радиовещанию.

ЦАРАП-ЦАП-ЦАП

В прошлом году в Калуге вышла новая книга поэта, как он себя называет, Рудольфа Панфёрова «Простой романс сверчка». Эта удивительная книга имеет подзаголовок: «Страницы судьбы Булата Окуджавы». Удивительна она чудовищным количеством вранья. Читая её, порой просто диву даёшься.

Вот автор рассказывает о том, как Окуджава пришёл работать в газету:

Инициативная троица: Николай Панченко, Александр Авдонин, Павел Шпилёв — бывшие фронтовики, незаурядные одарённые люди. В их творчестве среди неистребимого провинциализма[70] обнаруживались строчки стихов истинного поэтического достоинства. Процесс запретов только усиливает поэзию, цензура играет на руку поэтам. Они заметили собрата по оружию, пишущего хорошие лирические стихи. И постарались, чтобы корреспондента Окуджаву определили работать в школьный отдел к Розе Алексеевне Матвеевой, женщине умной и покладистой, понимавшей истинное призвание своего нового сотрудника. Она предоставляла возможность Булатику, как она его называла, отвлекаться на творчество.

Какая троица? Что значит «они постарались»? Павел Шпилёв вообще никогда в газете не работал! И редактору газеты Николаю Панченко вовсе не надо было никаких троиц или троек, чтобы взять на работу нового сотрудника и без всяких «стараний» определить его в любой отдел в газете, где была вакансия!

Ошибка на ошибке, нелепость на нелепости. И это при том, что в основном книга Панфёрова состоит из пересказа автобиографических рассказов того, о ком он взялся писать, и работ своих предшественников. Причём этот пересказ автор простодушно выдаёт за свои собственные открытия. И для убедительности вкладывает в уста своих героев совершенно идиотские слова, которые не то что литератор — просто нормальный человек говорить не станет.

Вот, например, Р. Панфёров фантазирует, как Н. Панченко «уговаривал» Булата прийти на работу в газету:

— Чудак, — увещевал он, — тебе же легче будет. Отвыкай жить по школьному звонку. Тетради, планы, уроки, педсоветы — не слишком ли хлопотно? Станешь газетчиком. В редакциях испокон свои традиции. Творческая работа как никак, интересные командировки, встречи с людьми, среди которых попадаются весьма и весьма незаурядные… А потом создадим литгруппу, начнётся творческое общение, хоть и провинциальная, но богема. Будем закладывать основу будущей писательской организации, пробивать в обкоме своё Калужское издательство. Разве не заманчиво, нельзя отказываться от такого дела, не быть же тебе век учителем?!

И Булат согласился …

Действительно, чудак… И чего это Николаю Васильевичу так уж нужно было уговаривать какого-то школьного учителя, завлекая невиданными прелестями («хоть и провинциальная, но богема»!), если тот сам только об этой работе и мечтал много лет. И «литгруппа» с «творческим общением» тоже существовали задолго до прихода Булата в газету.

Неприятно, что автор низводит своих героев, людей неглупых, до своего уровня.

Дальше Панфёров рассказывает, что с приходом Булата в газету «сложилась немногочисленная, но устойчивая литературная группа, которую символически нарекли „Факелом“».

Тоже враньё — в Калуге никогда не существовало литературной группы с таким названием.

Странно, что всё это пишет калужанин, — мог бы, кажется, и в библиотеку зайти. Ну, или хотя бы пообщаться с кем-то из своих земляков, которые знают о предмете не понаслышке. А то ведь в смешном виде себя выставляет на старости лет. Вот, например, ещё цитатка из Панфёрова:

…И вот он пока работает в газете художником, берёт заказы в «Церабкоопе» — местном кооперативе художников. (Это о художнике Н. Ращектаеве. — М.Г.)

Какой кооператив?! Почитал бы, что ли, своего земляка, замечательного журналиста К. М. Афанасьева:

«Поддувало» было местом дружеских попоек «шакалов пера» с мастерами кисти из «Царапкоопа» — так на цеховом жаргоне именовалось калужское отделение Союза художников. Живописцы носили и безропотно сносили прозвище, данное их мастерской за штамповку сухой кистью портретов руководителей партии и правительства[71].

«Биограф», видимо, надеялся, что его книгу никто не прочитает.

Ну вот, свою скромную рецензюшку я всё-таки пристроил, теперь можно двигаться дальше.

8

В пятой школе для Галины места не оказалось. Месяцем раньше состоялся первый выпуск Калужского педагогического института — аж сто восемьдесят человек, и учителя с высшим образованием в области теперь уже были не в таком дефиците.

Галине удалось устроиться в школу № 10 Московско-Киевской железной дороги. Соответствующий приказ появился 24 августа:

Смольянинову Галину Васильевну назначить учителем русского языка и литературы с 25 августа 1952 года со ставкой 5–7 кл. — 690 руб, 8–10 кл. — 700.

Основание: приказ № 166 зам. Начальника отдела учебных заведений от 23 августа 1952 г.

Директор Петренко

В этой школе Галина проработала всё своё недолгое время пребывания в Калуге. Коллектив её встретил очень хорошо, да с её характером и не могло быть иначе. Тем более, мужа-бузотёра в первый год её работы рядом не было — он оставался в своей 5-й школе.

Больше других Галя подружилась со своей ровесницей, тоже учительницей русского языка и литературы, Элеонорой Меньшиковой. И ещё одно их сближало — обе ждали ребёнка.

Элеонора Никитична вспоминает свою подругу с грустной улыбкой:

— Она с людьми общалась с большой терпимостью и мягкостью. Ни в каких конфликтах никогда не была замешана, несмотря на то, что в школе всякие были люди. Она была сама сдержанность.

Вскоре подруги всюду стали бывать вместе — и в школе, и вне её, а потом и мужья их познакомились между собой.

— Я одевалась очень строго. Считала, что в школу преподаватель должен приходить в каком-то костюме или закрытом платье обязательно. И вот весна, мы принимаем весенние экзамены, и она сидит на экзаменах: на ней маленькое красивое платьице без рукавчиков и лёгкий шарфик, так наброшенный. Иногда она даже на голову его покрывает. И вот перед тобой женщина благополучная, счастливая, очень мягкая, женственная. Вот такой мне она запомнилась, когда пришла в школу.

Но не всегда она видела Галю счастливой. Иногда Галя приходила к Эле домой расстроенная, видно было, что какая-то кошка пробежала между нею и Булатом:

— Они иногда, конечно, ну, как во всякой молодой семье, ссорились, и она приходила иногда ко мне, и мы просто разговаривали или ходили гулять, чай пили. Но никогда я не слышала от неё, чтобы она жаловалась. Единственное, могла как-то с юмором сказать: «Вот, что-то не заладилось у нас, не получилось».

…И необыкновенное терпение, потрясающее, и спокойствие. Вот эта выдержка её просто поражала меня совершенно.

Что касается мужа Галины, чувствуется, что к нему Элеонора Никитична относится не столь восторженно. Наверное, не смогла ему простить преждевременную смерть подруги:

— Он был человек закрытый и замкнутый, и, по-моему, немножко жёсткий. Совершенно они не подходили друг другу, жили каждый по своим правилам и законам, не было общей теплоты. Наверное, молодая влюблённость… Мне казалось, что она — полная противоположность ему, с её мягкостью, женственностью, терпеливостью. Потом — как мать, конечно, это была необыкновенная совершенно женщина. Самые добрые воспоминания о ней.

Повисла долгая пауза, и мне не захотелось больше спрашивать Элеонору Никитичну о том, какие воспоминания остались у неё о Булате.

А вот что рассказывает бывший ученик десятой школы Олег Васильевич Шустов о своей учительнице. Кстати, он ещё и сосед учительской семьи Окуджава по Колхозному переулку:

— В 1952 году я поступил в восьмой класс десятой железнодорожной школы. Школа считалась одной из лучших в городе и по успеваемости, и по спорту. Учителя подобрались замечательные. Но особенную любовь мы испытывали к преподавателям по математике и литературе. Математику вёл Виктор Сергеевич Бархатов, а литературу — Галина Васильевна Смольянинова. То, что они заложили в наши души в школьные годы, осталось на всю жизнь.

Галина Васильевна Смольянинова была классным руководителем и преподавателем литературы, а её мужем был Булат Шалвович Окуджава. Жили они на квартире в пер. Колхозный, недалеко от нашего дома.

Класс не был ангельским. Время было послевоенное. Если нам что-то не нравилось в учителе, мы запросто могли сорвать урок. Способов для этого было множество. Но Галина Васильевна с первого дня завоевала любовь класса. Красивая, всегда спокойная, добрая, она прекрасно знала литературу. Я не помню ни одного случая, чтобы кто-то хулиганил на её уроках. Переулок Колхозный находился на окраине города, за Пятницким кладбищем. Это был район с частными застройками. Грязи по колено. По улице без резиновых сапог не пройти. Галина Васильевна и Булат Шалвович снимали комнату в доме, который был в двухстах метрах от моего дома. Так что я часто встречал Галину Васильевну вне школы: у колонки за водой или по дороге в школу. Фамилия «Окуджава» нам ни о чём не говорила. Булат Шалвович тогда не был ещё в зените славы. Он преподавал литературу в школе № 5 и для нас был обыкновенным учителем.

Надо сказать, что работать в школе в те годы было не просто трудно, но и опасно иногда. Особенно если учитель был думающим не по шаблону.

Для представления о том, как и чему обучали тогда советских детей, приведу небольшую выдержку из справки «О состоянии учебно-воспитательной работы 5-й мужской средней школы» того же 1952 года. Правописание сохранено, чтобы виден был уровень грамотности тех, кто призван был обучать детей. И не в какой-то деревенской школе, а в одной из лучших школ Калуги, областного центра:

…Чем как не без контрольностью можно объяснить факты, когда преподаватели Стаборов, Боткина, Соколова и другие дают уроки на низком уровне с идейными искажениями положений, формально готовятся к урокам.

Пример: Преподаватель географии Стаборов на уроке в 9-м классе 6 декабря при объяснении темы «Дания» делает аполитичный вывод «Так капиталистическая система создавая преимущества крестьянам путём денежных ссуд снабжение машинами и минеральными удобрениями превратила Данию в страну самого передового в мире высоко продуктивного сельского хозяйства». Стаборов в горячке словоблудия забыл истину. Ни словом не обмолвился о великих преимуществах социалистического сельского хозяйства перед капиталистическим в его раззказе не нашлось места о великих преобразованиях произошедших в нашей стране. Для него не существует Дании как придатка американо-английских монополий. Испания по Стаборову самостоятельная независимая страна, а в Румынии кроме земельной реформы ничего нового не произошло.

Учительница 4-го класса Куприянова при изложении темы на уроке истории «отмена крепостного права» утверждает, что: «первые революционеры появились только после реформы, что это были студенты, которые сговорились убивать помещиков во главе с Софьей Перовской и поэтому улица в Калуге названа „Софья Перовская“».

Преподаватель анатомии и зоологии при прохождении материала упорно замалчивают великое учение Павлова, великих учёных Сеченова, Мечникова, Пирогова и т. д.

Этих вопиющих безобразий не было бы если бы руководство школы знало как преподаватель учит детей. Удивительно, что партийная организация имея сигналы о плохой работе учителей мер к исправления положения не приняла.

И неважно, что не партийной организации, а преподавателю географии было виднее, является ли Испания независимой страной или нет, — единственно правильным было то, что написано в передовице газеты «Правда».

17 ноября состоялся очередной педсовет[72], посвящённый учебно-воспитательной работе. С докладом выступил директор и, в частности, высказал критические замечания в адрес нашего героя.

В ответном слове герой не остался в долгу:

Окуджава Б. Ш. считает, что факты в докладе директора недостаточно проверены. Работы по русскому языку (недостаточно проверены) (таким образом секретарь педсовета, видимо, помечает ошибки — заключая их в скобки. — М. Г.) утверждены директором. Как можно судить о работе преподавателя, у которого директор ни разу не был на уроке? Какие могут быть неголословные выводы? Считает, что обвинение, выдвинутое ему директором, неверно.

Да, малопонятный протокол. Но ясно одно — недовольны друг другом Булат Шалвович и директор школы.

В прениях выступает и аполитичный учитель географии Я. М. Стоборов, который был упомянут в справке Стаборовым. Он тоже недоволен руководством школы:

Удивляет отсутствие объективного анализа уроков. Удивлен тем, что руководители школы не выступили на общегородском собрании. Нельзя раздражать учителя между уроками.

Не считает, что был недостаточно подготовлен к уроку. Хозяйственные недостатки можно исправить.

Но товарищ Е. А. Сундуков осаживает зарвавшегося географа. Он говорит об аполитичных уроках Я. М. Стоборова и считает аполитичным само его выступление на педсовете.

И сразу же переходит на другого смутьяна, на Окуджаву:

Б.Ш. выступил односторонне, постаравшись показать, что обстоятельства складываются неблагоприятно. В то же время отказывается от пионерской работы. Недостаточно серьезно относится к русской грамматике.

Б.Ш. бросил Университет (очевидно, имеется в виду университет марксизма-ленинизма. — М. Г.) и не начал заниматься в семинаре.

Подытожил В. И. Зубарев:

Критика комиссии была верной. Нужно любить ребят, держаться в рамках педагогического такта. Новые условия работы требуют новых методов работы.

В конце года в школе побывал проверяющий из вышестоящей инстанции. Затрудняюсь сказать, из какой именно, но в подписи под справкой значится, что это был «Зав. кабинетом русского яз. и литературы КУУ». Возможно, курсы усовершенствования учителей?

Это справка о состоянии преподавания русского языка и литературы в мужской средней школе № 5. Вот пункт первый:

Уроки Фёдоровой А. К. в 10 классе (посещено 2 урока) проводятся на высоком идейно-теоретическом и научном уровне. Объяснение учительницей нового материала строго соответствует требованиям программы, точно, эмоционально насыщено. Оно сопровождалось показом наглядных пособий, подобранных самой учительницей из книг. При анализе поэмы Маяковского «150 000 000» учительница удачно связала её содержание с современностью (Америка — оплот реакции). Она предложила учащимся заучить высказывание Маяковского о США, которые «станут последним вооружённым защитником безнадёжного буржуазного дела».

Чудненько. Остаётся только позавидовать ученикам Анны Карповны. Впрочем, мне жаловаться грех, в моё время учителя были идейно-теоретически не менее подкованы.

Смотрим следующий пункт справки:

Уроки С. М. Знаменской строятся методически правильно как по русскому языку, так и по литературному чтению.

……………

Посещённый мной урок литературного чтения отличался высокой идейно-политической направленностью. На уроках обобщался материал по теме: «Русские писатели XIX века о нашей Родине». Учащиеся вспоминали произведения Пушкина, Крылова, Гончарова, Тургенева, Шевченко. Воспитательная и идейная сторона произведений была всегда использована учительницей. При словарной работе С. М. Знаменская удачно связала материал о прошлом с современностью. Так это было при работе над словом «паразит».

Тоже очень неплохо. Жаль, не приводятся подробности связи прошлого с настоящим посредством слова «паразит».

В общем, картина вполне радужная. Есть, конечно, и недостатки небольшие, но они блекнут на фоне общего благополучия.

И наконец, третий пункт этой замечательной справки. И он несколько портит общее впечатление от состояния преподавания русского языка и литературы в мужской средней школе № 5:

Из посещённых мною уроков следует отметить неудачный урок Окуджава Б. Ш. в 8 В классе. Учащимся было задано на дом: выучить биографию Крылова, что и спрашивал на уроке учитель. Учащиеся знали материал слабо. После опроса один из учащихся сделал доклад на тему: «биография Крылова». В докладе учащийся должен сообщить такие факты из биографии Крылова, которые в учебниках для 8 класса отсутствуют. Это приводит к ненужному расширению программного материала, отрывает много времени на уроке, благодаря чему учитель на уроке не объясняет нового материала, а это, в свою очередь, приводит к тому, что вся работа по усвоению нового материала переносится на дом. Это ведёт к перегрузке учащихся.

Такие уроки Окуджава практикует по одному при прохождении творчества каждого писателя. Так им был задан следующий доклад (Биография Грибоедова) одному из учеников.

Но не заканчивать же справку на грустной ноте, поэтому есть там и четвёртый пункт, из которого мы узнаём, что:

Учителя-словесники повышают свою политическую и деловую квалификацию в кружках и путём самостоятельной работы.

………………

Учителя продолжают изучать труды тов. И. В. Сталина по языкознанию. Руководителем методического объединения словесников разработана и доведена до каждого учителя тематика, по которой в декабре будет проведена конференция.

Перестройка преподавания русского языка и литературы выразилась в следующем:

1. Учителя изучают на уроках русского языка грамматику, не увлекаясь семантикой.

2. Морфологию проходят не на основе синтаксиса.

3. При изучении литературных произведений уделяют достаточное внимание языку худ. произведений.

4. Много внимания уделяют учителя словарной работе, обогащая словарный запас учащихся.

Ну, спасибо «большой учёный, в языкознании познавший толк» дорогой товарищ Сталин подсказал, а то ведь прежде учителя были одержимы нездоровым увлечением семантикой и морфологию проходили — о, ужас! — на основе синтаксиса!

К счастью, товарищу Сталину уже недолго оставалось. А то он заскучал и начал опять энергично раскрывать новые вражеские заговоры. Год уже, как раскручивается так называемое «мингрельское дело», а тут ещё о евреях давно что-то не вспоминали, и 4 декабря дуплетом выстреливают сразу два секретных постановления ЦК КПСС — «О вредительстве в лечебном деле» и «О положении в МГБ».

Но если последние два постановления не несли непосредственной угрозы Булату Окуджаве, то борьба с «мингрельскими националистами» вполне могла зацепить и обладателя мингрельской фамилии Окуджава. И неважно, что мингрельское дело было специально заточено под Лаврентия Павловича Берию. Тем более что семья Окуджава — это сплошь враги народа со стажем.

9

И вот наступил новый, 1953 год. Булату оставалось работать в дневной школе полгода, Галине вообще работать в Калуге оставалось год.

На новогодние каникулы Булат с Галей опять уехали в Москву. Не знаю, как муж — может, опять отпросился у директора, пообещав привезти тому постного масла или томатного сока, — но жена на этот раз всё сделала официально.

Приказ № 77

от 29 декабря 1952 года

Учителю Смольяниновой Г. В. предоставить отпуск за счет летнего отпуска с 30 декабря 1952 года по 10 января 1953 года.

Основание: заявление тов. Смольяниновой Г. В.

Директор Петренко

Отдохнули, вернулись и вновь за работу.

А что же у Булата Окуджавы с творческими делами? Я писал уже раньше, что через полгода после дебюта в газете «Знамя» и последовавшего за ним его отлучения от калужских газет было короткое возвращение. И сейчас мы к этому моменту подошли.

В конце 1953 года главный редактор «Молодого ленинца» Иван Синицын надолго заболел. Замещал его Александр Авдонин. Он и шепнул, видимо, Булату, что теперь можно приходить.

И 21 января появилось новое стихотворение Булата «Моё поколение», правда, не в «Молодом ленинце», а снова в «Знамени». Тамошний главный редактор не особенно вникал в литературные публикации, этим занимался ответственный секретарь редакции Игорь Шедвиговский. Он, может, мог бы и раньше «пропихивать» у себя в газете стихи Булата, но этажом ниже сидел бдительный Синицын. А сейчас Синицына не было.

Буквально через три дня после публикации в «Знамени» имя начинающего, но уже опального поэта появляется и в «Молодом ленинце», в маленькой заметке «Совещание начинающих поэтов»:

Состоялось совещание начинающих поэтов города Калуги. Информацию о творчестве начинающих поэтов сделал по поручению бюро литобъединения П. Шпилёв. Об изобразительных средствах в поэзии рассказал М. Просвирнов, о сатире в поэзии — Д. Сачков.

Совещание прослушало и обсудило стихи И. Журавлёва, В. Солдатенко, Е. Тихонова, М. Просвирнова, П. Шпилёва, А. Авдонина, Б. Окуджава, Д. Сачкова[73].

А ещё через три дня состоялся и дебют Булата в этой новой газете — 29 января 1953 года было опубликовано стихотворение «Франция».

То есть в течение чуть ли не одной недели имя Булата Окуджавы появилось в калужских газетах трижды. В общем, всё складывается как нельзя лучше, но… следующее возвращение Булата Окуджавы в калужские газеты случится теперь почти через полтора года. Тогда, когда Иван Семёнович Синицын уже совсем уйдёт из газеты «Молодой ленинец».

А сейчас Синицын вышел на работу после болезни, и всё встало на свои места. В газете продолжались «литературные среды», появлялись, пусть и нечасто, сообщения о заседаниях калужского литературного объединения, публиковались стихи разных авторов. Но всё это опять без Булата Окуджавы.

Какой была тогда советская газета? Любая, хоть центральная, хоть районная газета, не уставая захлёбываться от радости побед на стройках социализма, не забывала сокрушаться ежеминутно о горькой участи народов, обойдённых счастьем жить в советской стране или в её сателлитах. Была постоянная рубрика во всех советских газетах «Их нравы», в которой печатались сообщения ТАСС об ужасах жизни в капиталистических странах. Вот для примера только несколько заметок из одного лишь номера «Молодого ленинца» от 15 февраля 1953 года:

В мире голода, нищеты, безработицы

Разительный контраст представляют собой условия жизни населения СССР и других стран демократического лагеря по сравнению с жизнью трудящихся капиталистических стран…

…

Здесь неумолимо действует основной экономический закон современного капитализма, открытый товарищем И. В. Сталиным и сформулированный в его гениальном труде «Экономические проблемы социализма в СССР».

Чувства отчаяния, безысходности владеют миллионами простых людей в капиталистическом лагере. А ещё больше страданий ждёт их завтра. С каждым днём нарастает поэтому сопротивление трудящихся эксплуататорам, растёт освободительная борьба в колониях, колеблется почва под всем зданием капитализма.

Жизнь в пещере

На одной из улиц Питсбурга (США) полицейский заметил, что сквозь трещины мостовой пробиваются струйки дыма. Расследование установило, что здесь под мостовой вырыта пещера, в которой вот уже семь лет живёт бездомный 68-летний старик. Дым шёл от костра, разложенного в пещере.

Судьба девушки

«Она умерла потому, что никто не оказал ей медицинской помощи», — констатировал врач, когда полиция вскрыла дверь комнаты для прислуги, в которой лежала мёртвая Мирей Леруа. «Она умерла от голода», — добавили соседи, знавшие о том, как хозяева обращались со своей 18-летней служанкой.

Она работала с 5 часов утра до глубокой ночи. Ей платили за это 1800 франков (около 20 рублей) в месяц. Её почти не кормили. Соседи видели, что отощавшая, похожая на старуху Мирей еле волочит ноги. Но кто осмелится вмешаться в дела богатого нанимателя? Сама же Мирей боялась сказать хоть слово: а вдруг её вовсе выгонят…

Однажды Мирей не вышла из своей комнаты. Хозяева решили: «Больна, отлежится». Прошла неделя. Дверь взломали… Хозяева наняли новую работницу.

Не знают, что такое мясо

«Двое из моих троих детей родились после войны. За всю свою жизнь они ещё ни разу не ели масла, а что такое мясо, не знает ни один из моих трёх ребятишек. На мою зарплату я могу с трудом купить половину того, что необходимо для семьи в пять человек, а ведь я опытный мясник, специалист своего дела».

Дик Дэвис, г. Фарго, Штат Сев. Дакота, США

Да, здесь надо с гордостью констатировать, что дети советского мясника всегда очень хорошо знали вкус мяса. И в этом несомненное преимущество социализма.

10

Впрочем, оставим пока газету, она не должна больше волновать молодого учителя. Ясно уже, что ничего ему там не светит, надо продолжать тянуть преподавательскую лямку. И он продолжает её «тянуть» в свойственной для него манере. На очередном педсовете[74] обсуждался вопрос о состоянии преподавания литературы в десятых классах. Директор П. Н. Четвериков ставит вопрос:

— Чем объяснить низкую успеваемость по русскому языку?

Ему отвечают два лучших словесника школы. Завуч А. А. Фёдоров:

— Не успевают учащиеся, которых обучала не Анна Карповна.

Однофамилица завуча, скромная Анна Карповна видит другую причину:

— Учащиеся не любят и не знают грамматики, не остаются на дополнительные занятия.

И тут находит нужным высказаться Булат Окуджава, выступления которого не ждали, наверное, — ведь Окуджава в десятых классах не вёл:

— Педсовет страдает формализмом. Надо было обсуждать эти вопросы в начале, а не в конце года.

Впрочем, сказать, что Окуджава совсем к десятым классам отношения не имел, было бы неточно.

Евгений Александрович Ракчеев, тогдашний десятиклассник, хорошо запомнил Булата Шалвовича, хоть тот преподавал в их классе всего две-три недели, когда болела их учительница Анна Карповна Фёдорова:

— Мы его восприняли очень недружелюбно, когда он пришёл в класс. Ну, во-первых, он почти наш ровесник. Разница в 10 лет, но он очень моложаво выглядел. Симпатия друг к другу возникла далеко не сразу. Он много читал нам стихов. И читал совершенно тогда не упоминавшегося Есенина. И этим он нас как-то подкупил, мы стали относиться к нему добрее, и лёд растаял.

Ну а потом вышла наша Анна Карповна, и больше он у нас не вёл. Он у нас провёл недели две или три, потом мы встречались с ним в школе, здоровались. Потом я окончил школу, переехал в Москву, и стали появляться его песни. Особенно на меня произвела впечатление «По Смоленской дороге». Дело в том, что Калуга заканчивается улицей Смоленской, которая переходит в дорогу на Смоленск. А я жил на этой улице и очень его за эту песню зауважал.

Давая интервью однокласснику Ракчеева Владимиру Соловьёву по поводу 125-летия школы, рассказывая о своих друзьях-коллегах, Окуджава вспомнил добрым словом и А. К. Фёдорову:

— Александр Александрович Фёдоров был прекрасным человеком, но у него с его завучеством просто не было времени на меня. Поэтому я запомнил очень хорошо Анну Карповну и очень ей благодарен.

Однако вернёмся к воспоминаниям Ракчеева. Он дальше вообще странные вещи рассказывает. На вопрос, помнит ли он жену Булата Шалвовича, Евгений Александрович вдруг заявил:

— В начале нового 1952–1953 учебного года к нам пришла молоденькая девочка, только окончила иняз, и он ухлёстывал за ней. Учительница по-английскому она была. А жену его я никогда не видел и даже не знал, что у него была жена.

Странным мне это показалось, ведь жена у Булата Окуджавы была не где-то там далеко, а здесь же, в Калуге. Я было попытался усомниться в мальчишеских фантазиях пятидесятилетней давности, но рассказчик продолжал:

— А потом я встретился с ним в аэропорту Тель-Авива в 1995 году. 25 апреля в VIP-зале мы с ним встретились. Он был с Олей и с сыном. Я подошёл, говорю: Булат Шалвович, прошу извинить, но я ваш ученик, вы у меня преподавали в школе. Он не сразу вспомнил:

— В какой школе?

— В Калуге, в пятой школе.

Окуджава оживился — а, как же, Сан Саныч, Цап Царапыч! Начали вспоминать о том о сём. Он говорит — да, это важная часть моей жизни, а я ему возьми и намекни:

— Ещё бы, когда у вас была такая симпатичная симпатия!

Ольга сидела неподалёку и не слышала наш разговор, но он палец прижал к губам — молчи, мол. И тут же перевёл разговор на другое: ты чего, мол, сюда приехал? Я говорю: да вот, по вашим стопам, операцию приехал делать на сердце, только вы в Америке, а я сюда. А он, оказывается, с концертами приехал.

Да, удивил меня Евгений Александрович. Оказывается, строгий учитель был не слишком строг к себе. Настолько не строг, что это не укрылось от глаз десятиклассников.

Решил я тогда пересмотреть свои записи встреч с другими учениками, с которыми мне довелось пообщаться. Оказывается, не только десятиклассники были такими внимательными. Вот что поведал мне бывший шестиклассник Владимир Александрович Захаров:

— Я заканчивал семилетку в 1954 году и учился у него в 52–53 годах. Потом я поступил в техникум, там учился два года и постоянно продолжал его видеть. Он мимо нашего дома ходил. Там недалеко от нашего дома жила Буйнова Мария Ивановна, учитель английского языка. Вот с ней он и гулял обычно. Мы в 49-м доме жили, а Мария Ивановна в 53-м, через дом буквально по улице Достоевского, параллельно Дзержинского. Иногда с ними гуляли Ида Александровна Копылова или Никитина Галина Николаевна, учительница немецкого языка.

Если Захаров в последующие после окончания семилетки два года продолжал видеть прогуливающимся бывшего учителя, получается, что эти «гулянки» длились до самого отъезда Булата Шалвовича из Калуги в Москву.

Что же это была за молоденькая учительница английского языка? Уж точно не Мария Ивановна Буйнова, потому что Буйнова учила ещё Мироновича и новенькой быть не могла.

А мой друг Борис Кратман вспомнил, что это вовсе не Буйнова была, а Копылова. Сам он по малолетству этого эпизода помнить не мог, но ему мама рассказывала, что Булат Шалвович во время своего недолгого пребывания в 5-й школе оказывал всяческие знаки внимания Иде Александровне Копыловой. Саму же Копылову Борис помнит очень хорошо — он у неё учился впоследствии:

— Она была кукольной красоты, умна, темпераментна и… маленького росточка. Она преподавала у меня историю — это был просто праздник. Из её высказываний: «В отличие от математики, история наука точная — её обмануть невозможно!»

Родители Бориса дружили с Булатом и после того, как Булат перебрался в Москву. Борис вспоминает, как однажды — дело было в 1963 году — он пришёл из школы, а у них дома Окуджава. Гость обратил внимание, что Боря расстроен, и расспросил его, в чём дело. Оказывается, в школе сказали принести из дома фотоаппарат, у кого есть, и у Бори как раз дома был какой-то старинный фотоаппарат с мехами, как у гармони. И ребята подняли Борино сокровище на смех.

Булат Шалвович взял Борю и повёл его в магазин «Промтовары», который был как раз на первом этаже их дома, и купил Боре фотоаппарат «Смена 8», они тогда как раз только появились.

11

А 5 марта у Булата Окуджавы случилась, скажем так, большая творческая удача. Умер Сталин. Трудно сказать, как сложилась бы биография начинающего поэта, проживи сатрап ещё лет десять.

Интересно посмотреть, как «реконструируются» некоторыми эпизоды биографии Булата Окуджава, о которых пишущий не имеет никакого представления. Вот Дмитрий Быков пишет:

Мы не знаем, как он встретил 5 марта 1953 года.

Вероятно, стоял, как все, в почетном карауле на общешкольной линейке. Сдержанно отвечал на вопросы учеников, что теперь будет. Не сказал, надо полагать, ничего экстраординарного — они бы запомнили.

При этом неважно, что Дмитрий Львович не встречался ни с одним из калужских учеников Булата, стало быть, в принципе не может знать, что они запомнили, а что — нет. Вот как из полного незнания придумываются подробности: стоял в почётном карауле, отвечал на вопросы учеников, отвечал скучно — ничего интересного.

Впрочем, я не хочу ничего плохого сказать о Дмитрии Львовиче. Ему как художнику приходится самому додумывать — ведь интересующих нас подробностей этого дня действительно нет. Если не считать свидетельств упоминавшегося выше тогдашнего ученика 8-го класса Рудольфа Панфёрова. Да-да, даже из его книги удалось выудить что-то интересное:

…Помнится март 53-го, смерть Сталина. Чувство тревоги и потерянности овладело тогда многими, даже теми, кто натерпелся от суровых годин авторитаризма. … В небольшом вестибюльчике, у той самой учительской, был установлен бюст вождя, учреждён почётный караул старшеклассников. Многие из нас отстояли тогда по пять траурных минут.

В школьном зале организовали скорбный митинг. Выступавшие говорили с трудом, были искренне потрясены неожиданной смертью вождя. Как-то само собой подразумевалось, что Сталин вечен и умереть, как все, не может.

Учительница истории, светлая, весёлая, всеобщая любимица Ида Александровна, как-то враз сникла, потемнела лицом и безутешно рыдала. Булат Шалвович приобнял её, в горести склонив голову.

Вот и всё, в почётном карауле не стоял, на вопросы учеников не отвечал. В горести склонил голову то ли из-за смерти Сталина, то ли из сочувствия коллеге Иде Александровне. Было ли так в самом деле, или это — очередной плод фантазии Панфёрова? Могло быть и так.

Что там было после 5 марта и до окончания учебного года, сказать не берусь, ибо, не обладая даром художественного вымысла, ничего придумать не умею. Напомню только, что Леониду Чиркову помнится, что в конце учебного года настроение у учителя было чемоданное и он якобы даже не доработал до конца.

Последнее — ошибка памяти Леонида Ефремовича. Окуджава доработал до конца и даже успел отгулять летний отпуск.

1952/1953 учебный год для Булата с Галиной закончился 8 июня. В отпуск они отправились в Тбилиси к родственникам. Сестра Галины Ирина Васильевна Живописцева вспоминала:

За эти годы я виделась с Булатом в 53-м году в Тбилиси. Есть фотография, где мы сняты в прежнем, как и раньше, составе, но на самом деле нас уже было не шестеро, а на два человека больше: по моей фигуре уже заметно, а по Галкиной — пока нет[75].

Там, в Тбилиси, их застало обнадёживающее известие — 26 июня был арестован член Президиума ЦК КПСС, первый заместитель Председателя Совета Министров СССР, министр внутренних дел СССР, Маршал Советского Союза Лаврентий Павлович Берия. Это известие было даже более обнадёживающим, чем смерть Сталина несколькими месяцами раньше. Может быть, теперь будет пересмотрено дело родителей Булата и они будут освобождены и реабилитированы? Ведь это из-за конфликта с Берией Шалва Окуджава когда-то вынужден был покинуть Грузию. Но Берия его всё равно достал, в Нижнем Тагиле.

А тем временем после окончания ВПШ из Москвы в Калугу возвращается Николай Панченко, тот самый Панченко, которому понравились шамординские стихи Булата. Панченко сразу же назначают заместителем редактора «Молодого ленинца». При нём деятельность затухавшего литобъединения при газете заметно оживилась:

15 июля, в 7 часов вечера, в помещении редакции газеты «Молодой ленинец» (площадь Ленина, 6) состоится очередная «Литературная среда».

Порядок дня:

1. Собеседование по статьям «За далью даль» и «Мастерство рассказчика», опубликованным в газете «Комсомольская правда» от 25 и 30 июня 1953 года.

2. Обсуждение рассказов и стихов местных авторов. (С произведениями можно ознакомиться в редакции газеты «Молодой ленинец»).

Приглашаются все желающие.

Бюро литобъединения[76].

23 августа снова заметка в «Молодом ленинце» о делах литобъединения, где, в частности, говорится:

В редакции газеты «Молодой ленинец» с 28 августа устанавливаются регулярные дежурства членов литобъединения, которые будут давать консультации начинающим поэтам и прозаикам.

Дежурства проводятся по пятницам с 6 до 8 часов вечера.

Ольга Розенблюм в своей статье в журнале «Вопросы литературы» утверждает:

Вот в этих «средах» и «пятницах» Окуджава участвовал уже довольно активно, в частности давая консультации начинающим…

Так вот, не участвовал Окуджава ни в «средах», ни в «пятницах», ни активно, ни пассивно. Не только в качестве консультанта, но даже в качестве консультируемого. Панченко помнил про бывшего шамординского учителя, но пока главным в газете оставался Синицын, ничего сделать не мог.

Так что до газеты ещё далеко, а пока полные неясных надежд супруги Окуджава вернулись из отпуска в Калугу.

Булат решил не возвращаться в пятую школу. Решил перейти в вечернюю школу рабочей молодёжи. Почему же из такой перспективной школы в какую-то вечернюю? Ну, вообще, конечно, ему надоело возиться с детьми. Ясно было, что школа — не его призвание. А работать со взрослыми людьми куда легче, чем с детьми.

К тому же Галя была беременна и где-то в конце декабря — начале января должна была родить. И он бы мог её подменить на время декретного отпуска, но только если бы работал в вечерней школе, потому что Галя работала в дневной, и у него день бы был совершенно свободным для работы в её школе.

Но главное — «ожиданье больших перемен». Вон и мама уже пишет из ссылки, что скоро они увидятся.

Так что решение об уходе из дневной школы в вечернюю было осознанным и твёрдым.

Приказом РОНО № 91 от 29 августа 1953 года Булат освобождён от работы в школе № 5 по собственному желанию[77].

12

После ухода из школы Булат Шалвович ещё три года прожил в Калуге, но больше ни разу, как вспоминают его бывшие коллеги, в школу не заходил. Не заходил он сюда и в последующие годы, во время своих довольно частых визитов в Калугу. И только чуть ли не через тридцать лет он снова сюда пришёл.

Вот воспоминание об этом основателя школьного музея В. С. Зеленова, бывшего в то время директором школы:

В марте 1980 года, мало кем узнанный, появился в школе Булат Шалвович Окуджава. Он побеседовал с учителями, с которыми вместе работал в 1952–1953 годах, сфотографировался с коллегами, подарил музею книгу с дарственной надписью и грампластинку со своими песнями. Когда же мы сообщили ему, что осенью этого года собираемся отметить 120-летие школы, он обещал непременно быть на празднике — и слово своё сдержал.

Об этом же есть и в воспоминаниях Н. Ф. Симонова:

Думали, что Окуджава забыл о нас, о нашей школе, однако мы ошибались. Встреча учителей школы с ним состоялась почти 30 лет спустя, накануне празднования 120-летия школы в 1981 году. Пришел он тогда в школу вместе со своим сыном — учеником 9 класса, который нас сфотографировал и оставил на память фотокарточку. При встрече он меня сразу узнал, назвал по имени, обнял и расцеловал.

Затем разговоры, приятные воспоминания, ибо из прежних учителей школы осталось совсем немного. Вторая встреча состоялась спустя несколько месяцев, на праздновании юбилея школы. Булат Шалвович приехал к нам на один час, будучи нездоровым, на собственной машине в ненастную погоду. Всем нам было приятно сознавать, что для такого, всегда занятого человека, мы что-то значим. В третий раз я его встретил в июне 1983 года в Полотняном заводе на пушкинском празднике. На сей раз встреча была короткой, но тем не менее мы договорились о встрече в Калуге на 125-летнем юбилее школы. Булат Шалвович дал мне свой адрес и очень просил своевременно (месяца за два) напомнить ему о нашей предстоящей встрече.

В уже цитировавшемся выше интервью бывшему ученику пятой школы Владимиру Соловьёву Булат Шалвович говорил:

С пребыванием в пятой школе у меня связано очень много и печального, и смешного, и поучительного.

Кстати, в том интервью Булат Шалвович вдруг вспомнил песню, которую он когда-то, в бытность свою учителем, сочинил об этой школе. Точнее, не песню, а стихи для песни. И вспомнил он, собственно, только первую строчку — «Улица Дзержинского, трёхэтажный дом…» Музыку сочинил школьный учитель пения Ю. И. Чупров.

Остальные слова песни отыскались только через пятнадцать лет. Вот что пишет в своей книге о школе[78] её директор В. С. Зеленов:

Теперь мы вряд ли узнаем, кому принадлежала инициатива создания песни о школе, поэту Окуджаве или музыканту Чупрову, но такая песня была создана. Слова её в 2000 г. сообщил нам Владимир Ильич Сергеечев, проживающий ныне в Обнинске — капитан I ранга в отставке, выпускник 5-й школы 1954 г., солист хора.

Вот это никогда не публиковавшееся стихотворение Б. Ш. Окуджавы:

Песня о 5-й школе

Улица Дзержинского, трёхэтажный дом.

Десять лет за партою пролетело в нём.

Вот и расставания подкатился час.

Значит, до свидания, дом, растивший нас!

Робким первоклассником ты в него вошёл.

Был почётен галстука ярко-красный шёлк.

Сердце комсомольское разгоралось здесь,

И всего, что пройдено, никогда не счесть!

Скоро, скоро Родина позовёт тебя.

Но куда ни шёл бы ты, жизнь и труд любя,

Будут вечно близкими в сердце жить твоём

Улица Дзержинского, трёхэтажный дом!

1953 г.

И уже в следующем, 2001 году эта песня снова, почти через пятьдесят лет, прозвучала на последнем звонке и выпускном вечере.

А заключительные три строки песни, как мне кажется, остались важными до конца жизни для самого автора. Только первую из них он потом переписал:

Но куда бы я ни шёл, пусть какая ни забота…

Глава 4. «Уже он Пушкину грозит…» (1953–1954)

1

29 августа 1953 года Булат Окуджава был освобождён по собственному желанию от работы в школе № 5, где проработал полтора года. Соответствующая запись появилась в его трудовой книжке 31 августа.

Уволиться-то уволился, а что с новой работой?

Тут как раз из Москвы после окончания ВПШ вернулся Коля Панченко и сразу же был назначен замом редактора в «Молодой ленинец». Они с Булатом встретились по-дружески, но с работой Коля ему ничем помочь не мог, ведь главным в газете оставался булатоненавистник Синицын.

Сам Николай Васильевич так вспоминал их новую встречу:

Оказалось, что он уже в Калуге. Пока я был замом, не решался, а как стал главным — нашёл его, позвонил и сказал: приходи, приноси что-нибудь новенькое.

Так что новую работу Булату нужно было искать опять в школе. Но теперь ему нужна была не любая школа, а только вечерняя. Не для того он из пятой школы уходил, чтобы опять целый день ненавистной преподавательской работе отдаваться.

К счастью, оказия была. В одной вечерней школе работала жена его хорошего знакомого Романа Левиты — Зоя Григорьевна, и она как раз в сентябре уходила в трёхмесячный отпуск, связанный с рождением ребёнка, так называемый декретный отпуск. И на время её декретного открывалась вакансия. Это, конечно, временная работа, что как раз и неплохо: когда Зоя Левита вернётся из отпуска, подоспеет новая вакансия — настанет время рожать собственной жене Булата.

Школа, где Булату предстояло недолго поработать, по совпадению, носила тот же номер, что и та, из которой Окуджава только что уволился — № 5. Но это была совсем другая школа, вечерняя и ведомственная, относившаяся к Московско-Киевской железной дороге, так же, как и дневная школа № 10, в которой работала Галина.

В архиве Московско-Киевской железной дороги хранится личное дело Окуджавы, начатое 22 сентября 1953 и оконченное 13 января 1955 года. Вот оттуда документ о начале новой работы Булата Окуджавы:

Выписка из ПРИКАЗА № 333

По отделу учебных заведений Моск. — Киевской ж. д.

от 9 ноября 1953 года

Окуджаву Булата Шалвовича с 22/IX–1953 г. назначить временным преподавателем русского языка ШРМ-5 на период декретного отпуска преподавателя русского языка т. Левита — со ставкой согласно постановления правительства от 10/II-48 г.

Основание: заявление т. Окуджава от 22/IX–1953 г.

Начальник отдела учебных заведений

Московско-Киевской ж. д. /Красников/

У Д. Быкова в книге насчёт новой работы Булата Окуджавы написано следующее:

22 сентября 1953 года Окуджава официально устроился на полставки в школу рабочей молодежи № 2, а спустя три месяца взял полную ставку словесницы, ушедшей в декрет.

Здесь, конечно, путаница. Откуда взялись полставки? Левита ведь не на полставки работала. И школа рабочей молодёжи не № 2, а № 5. Спустя три месяца он действительно перейдёт в школу № 2, но не «взяв полную ставку словесницы, ушедшей в декрет», а просто там была вакансия. Иначе через три месяца он должен был бы снова уволиться, уступив место возвратившейся из отпуска словеснице.

С переходом в вечернюю школу у Булата стало больше времени на стихотворные опыты. Да и Галине нужна была помощь — последние месяцы перед родами ей было тяжело. Тем более что помнились неудачные роды двумя годами раньше.

А Галина пока дорабатывала последние месяцы в школе № 10 вместе со своей подругой Элеонорой Меньшиковой, которая тоже готовилась рожать. Это ещё больше их сблизило. Да и классы в новом учебном году у них были соседние — Элеонора была учительницей и классной руководительницей в 9 В, а Галина — в 9 Г.

В конце ноября подруги ушли в декретный отпуск, Элеонора чуть раньше, Галина чуть позже. Галину, как и планировалось, заменил муж, продолжавший работать в вечерней школе:

Приказ № 76 А

от 29 ноября 1953 года

Параграф 1

Учительница русского языка и литературы Смольянинова Г. В. с 30/XI–1953 года находится в декретном отпуске.

Параграф 2

На время декретного отпуска преподавателя Смольяниновой Г. В. уроки русского языка и литературы предоставить тов. Окуджава Булату Шалвовичу с 30/XI и с этого числа же классное руководство.

Основание — заявление тов. Окуджава.

Директор И. Ф. Петренко

Элеонора Меньшикова вспоминает, что её тоже заменил Булат, но это произошло не сразу. Потому что согласно приказу № 75 от 21 ноября классным руководителем в её класс была назначена П. С. Ровнова, а учителем русского языка и литературы, согласно приказу № 76 от 25 ноября, — К. И. Георгиевская.

1953 год, начинавшийся так удачно для Булата как поэта, подходил к концу, предвещая удачи если уж не на литературном поприще, так в семейной жизни.

И наступил новый, 1954 год, год тридцатилетия Булата Окуджавы, пожалуй, один из самых знаменательных в его взрослой жизни. Три очень важных для него события произошли в этом году.

Во-первых, в самом начале года, 2 января, в его семье родился сын Игорь. Это было, конечно, большой радостью, тем более — после неудачных первых родов два года назад.

Во-вторых, в этом году освободилась из ссылки его мама Ашхен Степановна.

И наконец, в-третьих, этот год стал для Булата годом его литературного признания. Из любителя, стихи которого время от времени появлялись в провинциальных газетах, он превратился в профессионала, одного из первых калужских поэтов, если не первого. Причём произошло всё это стремительно, всего за каких-нибудь полгода.

2

Итак, в самом начале года, 2 января, у Булата с Галиной родился сын.

Здравствуй, маленький,

здравствуй, счастливый

сынишка мой…

Правда, относительно даты рождения Игоря, как ни странно, есть определённые сомнения. Возможно, что это радостное событие произошло не в начале 1954, а в конце 1953 года. Во всяком случае, так рассказывает ближайшая Галина подруга Элеонора Меньшикова, и трудно ей не поверить: её воспоминания обычно очень точны. Элеонора Никитична убеждена, что Игорь на самом деле родился 31 декабря, чуть ли не за несколько минут до Нового года.

Убеждение это не беспочвенное — подруги рожали в одном родильном доме и чуть ли не одновременно. Зачем же Галине потребовался «подлог»?

Можно предположить, что ей хотелось, чтобы сын был на год помоложе. Ей могло казаться, что тогда он и проживёт подольше, и она уговорила персонал роддома, чтобы сына оформили как родившегося в новом году. Но это был всё-таки какой-никакой, а подлог, а времена стояли суровые, поэтому она должна была бы скрывать факт рождения сына даже от мужа, приходившего навещать её.

Так это было в действительности или нет, мы не знаем, но теперь, по прошествии многих лет, с грустью приходится констатировать, что маленькая хитрость мамы, если она и была, не помогла Игорю прожить долгую жизнь…

Дмитрий Быков по поводу рождения Игоря пишет в своей книге:

На этот раз Окуджава настоял на том, чтобы Галина рожала в Калуге: тбилисским врачам он больше не верил.

Мне некий московский снобизм и, может быть, даже высокомерие по отношению к нацменам видятся в этих словах. На самом деле тбилисские врачи если и отличались от калужских, то только в лучшую сторону — Тбилиси всё-таки был столицей. И медицинский институт к описываемому времени в Тбилиси существовал уже почти четверть века. В отличие от Калуги, где мединститута нет и до сегодняшнего дня. К тому же за два с половиной месяца до появления Игоря младшая сестра Галины специально приехала рожать в Тбилиси из Керчи и родила, и всё у неё было нормально.

Да и само это «настоял» вызывает недоумение. Как бы мог Булат «настаивать» на Калуге в тот — неудачный — первый раз, когда они жили в Шамордине? С таким же успехом можно было настаивать на родах в кремлёвской клинике. Так что тогда ехать рожать в Тбилиси сам бог велел — во-первых, там жили родители Галины, а во-вторых, в деревне рожать было действительно страшнее, чем в городе. Сейчас же это, естественно, была Калуга, и «настаивать» на этом вряд ли пришлось — ведь они теперь калужане.

Специально к рождению ребёнка из Грузии в Калугу приехали родители Галины.

В Тбилиси оставалась их младшая дочь Ирина с новорождённым младенцем. Но у Иры главное уже было позади, и родители поспешили к Гале, чтобы поддержать её, помочь в первые дни.

Узнав о рождении сына, радостный отец 2 января пишет жене в роддом записку:

Бибулик!

Оказывается, всё так, как и думали (видимо, речь о том, что угадали пол ребёнка. — М. Г.). Сейчас пойдём и напьёмся крепко вусмерть. Мы очень были за тебя спокойны, почему не знаю. Что тебе принести покушать, и сейчас же ответь, как ты себя чувствуешь и видела ли Пикелишу? И какой он, а тебе он понравился ли? А может быть, не нравится? Тогда оставим его, а?[79]

Бибуликом Галину ласково называли в семье. Вероятно, происхождение прозвища таково: приставка Би-, означающая удвоение, была добавлена к уменьшительно-ласкательному Булик от имени её мужа. А Пикелишем младенца прозвали ещё до его рождения.

Хотя в письме и сказано, что все были спокойны, но, конечно, родные волновались, поэтому верится, что в тот день Булат с тестем немножко «расслабились». Во всяком случае, судя по следующей записке в роддом, обещание своё они сдержали:

Вот мы и прибежали. От тебя пошли на телеграф и пустили по свету молву. Теперь принесли тебе немного всего, и рулетик достали, ты ведь его любишь. Как там Пикелиш? Если на меня похож, то должны быть усы. Тётя Дуся поздравляет тебя.

Я забыл спросить, какие Пикелиш папиросы курит? Мы за него пили 56° водку, чтобы он тоже был крепчайший, а в отношении имени пока ничего не сообразили, но вообще ты должна подумать и предложить, а мы поможем.

Крепко тебя целую, Булат.

P. S. Мы завтра тебе курочку принесём и сёмку.

Дед и бабка ленятся тебе писать. Теперь, говорят, всё решено. Стоят рядом и хвастаются.

Да, усам своим, которые так поражали всех окружающих, он и сам, видимо, придавал немалое значение. Тётей Дусей, упомянутой в записке, вероятно, звали хозяйку дома, где супруги Окуджава снимали комнату. Сёмкой в семье называли сёмгу, в следующих записках она ещё встретится. Водка в 56 градусов тоже не должна нас удивлять: она выпускалась в СССР до 1972 года, до очередного приступа борьбы с алкоголизмом. В частности, и знаменитым Калужским ликёро-водочным заводом.

А вот ответное письмо Галины. Её отец Василий Харитонович (по-семейному ласково — папыш) уже должен был уезжать — у него заканчивался отпуск, а мама, Клавдия Игнатьевна, оставалась.

Мои хорошие!

Чувствую себя хорошо. <Температура> нормальная, уже хочется к вам, сегодня вас убудет, папыш своё отгулял уже и свою миссию кончил.

В общем, всё сложилось хорошо. О себе я писать ничего не придумаю, и вот уже беспокоит малышка, он совсем не ест, сегодня утром в 9 ч. немножечко первый раз покушал, а в 1 час опять ничего, у меня спит, а потом плачет, мне его очень уж жалко. Врачи говорят, что бывает, ещё возьмётся за вас, но я уже волнуюсь. Пикелишу хороший, он смугленький, волосики у него тёмненькие, а брови и ресницы светлые, глаза синие, овал лица тоже мой. Вот вам его подробное описание…

Кому же Булат «пустил по свету молву» — послал телеграммы с радостной вестью? Ну, конечно, в Тбилиси, Галиным брату и сестре. Наверняка в Москву, своей родной тёте Мане. В Ереван, другой своей тёте, Сильвии. И, конечно, в Красноярский край, в ссылку — маме. И из одной из следующих записок молодого отца видно, что мама его телеграмму получила:

Сегодня я уже один прибежал к вам. Кл<авдия> Игн<атьевна> занята хозяйством. Посылаем тебе вареньице, икру, молочко и яички. Приносить ли тебе булочки? Как твоё здоровье? Получили ответную телеграмму от мамы. Ты Пикелишу заставляй кушать, а то он избалуется. Я тебя никак не могу представить матерью. Как это он рядом с тобой [нрзб.]! Ты, пожалуйста, не стесняйся и тереби врачей по всем вопросам, а за него особенно не волнуйся, т. к. все говорят, что это явление обычное, нужно его заставлять, тормошить. Книгу никакую купить не успел, решил пока послать «Землю Санникова»: она всё-таки новая, а сегодня куплю что-нибудь. Сёмка будет ждать тебя дома.

Вчера проводили В<асилия> Х<аритоновича>. Перед отъездом решали о именах. Кл<авдия> Игнатьевна предложила Павел. В. Х. — Глеб, Владимир, а я очень захотел — Игорь. Как ты думаешь? Мне очень нравится это имя, да и другим оно понравилось. Как твоё мнение?

Крепко вас обоих целую, Булат.

Дмитрий Быков так комментирует в своей книге цитируемые письма:

«Мы» в этих письмах — Окуджава с тестем, приехавшим в Калугу встречать Новый год: родов ожидали еще в конце декабря.

Ой ли? Так ли уж тесть приехал встретить Новый год, — а может, всё-таки внука? Но дальше — совсем интересно:

Мать Галины осталась дома, ей ежедневно отбивали телеграммы с новостями.

Да как же так, когда в последнем письме, например, она упоминается дважды, из чего ясно, что она не в Тбилиси, а здесь, в Калуге? Понятно, что Быкова ввела в заблуждение фраза «Получили ответную телеграмму от мамы». Но здесь имелась в виду мама не Гали, а Булата — Ашхен Степановна!

И пришлось Дмитрию Львовичу, цитируя это письмо, безо всяких объяснений выкинуть оба предложения, где упоминается Клавдия Игнатьевна — иначе не стыковалось. Но одна ошибка тянет за собой другую:

Почти сразу после выписки Галина увезла сына в Тбилиси.

А Клавдия Игнатьевна на самом деле в Тбилиси вернулась только через два месяца. Она оставалась в Калуге — помогать и, когда малыш окреп, приехала домой не одна, а вместе с дочерью и внуком. Вот и Галина сестра Ира пишет: «Галка с мамой и двухмесячным Игорушей приехали из Калуги».

Заодно хочу поделиться соображениями, вызванными упомянутой книгой «Земля Санникова», которую Булат принёс Гале в роддом. Дело в том, что в роддомах Советского Союза и тогда, и после очень боялись инфекции и требовали, чтобы пациенткам приносили именно новые книги. Требования к стерильности были такие, что никого из родственников близко не подпускали ни к маме, ни к ребёнку. Поэтому и приходилось общаться посредством записочек. К слову, такие меры предосторожности не приносили положительного результата, и часто новорождённые выписывались из роддома со стафилококковой инфекцией.

Мне довелось увидеть роддом на Кипре — так там родственники вваливаются большой толпой в палату к своей роженице, и не в бахилах и белых халатах, а кто в чём пришёл, и все вместе радуются, и все тискают новорождённого младенца, сидят в палате подолгу, хоть до утра. И никому дела до них нет — благо палаты на одну роженицу. И инфекции нет никакой. Загадка.

Ещё письмо Булата в роддом:

Пересылаю тебе поздравительные телеграммы. Ты их не потеряй. Как твоё здоровье? Как Пикелиш? Ты не сообщаешь, есть ли у него волосики. Ты больше к окну не подходи и вообще больше не вставай: это вредно. Сегодня посылаем тебе булочки. Мы живём дружно, каждый делает своё дело. Ждём тебя. Вчера я купил в магазине ванночку. Можешь обрадовать Пикелиша. Интересно, купают ли там детей, и если да, то как он реагирует на водичку? Ванночка глубокая, удобная, как море. Я думаю, ему понравится. Уже ходят ученики. Жизнь идёт нормально.

А как Пикелиш, очень большой крикун?

Следи за собой. Не злоупотребляй хорошим самочувствием.

Крепко вас обоих обнимаю и целую.

Видимо, папа невнимательно читал предыдущую записку Гали или забегался и забыл, что о волосиках младенца она уже писала. Почитаем ещё несколько записок Булата:

Получилась с метрикой ерунда.

Какую фамилию матери записывать в неё? В паспорте и в справке Смольянинова, а в брачном свидетельстве — Окуджава. Они сказали, чтобы в больнице на справке приписали бы к твоей фамилии мою, т. е. твою двойную фамилию. Всё это на той же справке, там есть местечко.

Теперь о твоей выписке. Ты пишешь, что 10-го, но 10 воскресенье, кто же будет тебя оформлять? Нельзя ли в субботу? В воскресенье тебя не оформят, а в понедельник я ведь буду очень занят, когда же всё это устраивать?

Сейчас же ответь мне свои соображения, чтобы я ориентировался.

Как Пикелиш? Мы его очень хотим увидеть. Завтра отправляемся за кроваткой.

Целую, Булат.

* * *

Вот мы и явились. Кисельку не принесли, т. к. клюквы я не достал. Немножко потерпи.

Говорила ли ты о выписке? Нельзя ли сегодня вечером, вот было бы здорово!

Напиши сейчас же, о чём ты договорилась с врачом. Больше писать не хочется, хочется говорить. И Пикелиш тоже, наверное, хочет домой. Пусть же его отпускают. С понедельника я в первой смене, и поэтому день будет загружен, а в воскресенье трудно с такси, постарайся сегодня. Ну, конечно, можно в крайнем случае и в воскресенье.

Так что дело не только в нашем желании, но и в технических возможностях.

Целую, Булат.

Действуй!!!

* * *

Сегодня Игорьку выправил первый документ. Потом пошёл на Сабуртало и купил кроватку. Теперь всё готово. Передаю тебе письма и фотографии из Тбилиси. У нас всё хорошо. Завтра мы в три часа с Кл<авдией> Игн<атьевной> придём, а ты постарайся уточнить свой вопрос. Поцелуй Пикелиша от меня крепко. Поменьше волнуйся за него, ничего с ним не приключится. Будешь волноваться — будет он крикунчик. Как твоя изжога?

Крепко целую, Булат.

Сабуртало — так в Тбилиси толкучка называлась, которая располагалась в одноимённом районе города. Здесь, в Калуге, никакого Сабуртало, конечно, не было, но для Булата и Гали это слово было синонимом базара.

3

Почему-то эти письма Булата в роддом показались странными и неестественными Дмитрию Быкову. В своей книге он пишет:

В этих письмах вообще удивительные перепады — то сплошные нежности, то грубоватые шуточки, то просьбы договориться с врачами о выписке в субботу, потому что в понедельник он «будет очень занят». Работы у него в это время действительно много — он перешёл в газету, при этом работает в вечерней школе, где как раз ушла в декрет словесница, а Окуджаве срочно нужны деньги. То он бесконечно умиляется малышу, то строго предупреждает: «Поменьше волнуйся за него, ничего с ним не приключится. Будешь волноваться — будет он крикунчик».

Никаких перепадов нам в этих письмах заметить не удалось, они всё время и нежные, и остроумные. И какая шутка могла показаться Дмитрию Львовичу грубоватой, про папиросы, что ли? Где строгость в приведённой фразе: «Поменьше волнуйся… будет он крикунчик» — разве это не то же самое «бесконечное умиление малышу» и нежная забота о маме? И срочная надобность денег непонятно, откуда взялась. И ни в какую газету он не переходил, а продолжал учительствовать.

И чем выбивается из общего настроения просьба выписаться пораньше, в субботу вместо понедельника, даже если предположить, что он врёт, что в понедельник он не очень занят? Ну, соскучился, хочет поскорее увидеть жену и сына. Что ж в том подозрительного?

Насчёт «врёт» — здесь специально так категорично сказано, и вот почему. Иногда биографы словно специально ищут, в чём бы уличить объект своего исследования. Дмитрий Быков так прямо и говорит:

Страшно сказать, но до 1956 года лирический герой Окуджавы всё врёт.

Правда, читая Быкова дальше, можно подумать, что и после 1956 года его герой ничем другим, кроме вранья, не занимался.

Другой пример подобного «разоблачения вранья» — диссертация Ольги Розенблюм: автор вообще посвятила её развенчанию мифа, который Окуджава якобы придумал вместо собственной биографии. На мой взгляд, многие ошибки у Розенблюм обусловлены её изначально неверным подходом к делу — она склонна верить любым заявлениям людей, так или иначе знавших или совсем не знавших Булата Шалвовича, но только не ему самому. Вся её диссертация построена, как некое уголовное дело, на страницах которого планомерно изобличается главный герой, совершенно сознательно искажающий факты своей неприглядной биографии. И не мне одному так показалось. Вот что пишет другой исследователь, Андрей Крылов, по поводу характерных оборотов речи, употребляемых О. Розенблюм:

Способы изображения Окуджавой собственного прошлого, собственная биография в большинстве случаев подаётся, сведения о себе подобраны, не был последователен, рассчитаны… — все эти выражения заставляют читателя увериться в том, что поэт создавал свой биографический миф сознательно, целенаправленно и расчётливо[80].

Исследовательница настолько увлеклась ролью следователя, что постоянно выводит своего «подследственного» на чистую воду:

На вопрос о том, долго ли он работал в газете, Окуджава также отвечал не очень точно: «Два года. После XX съезда уехал в Москву», — однако, видимо («видимо» — это веский аргумент! — М. Г.), в газету он всё-таки перешел не в 1954 году, а еще в 1953, уволившись из 5-й школы.

И это несмотря на неоднократные утверждения самого поэта, что в газету он пришёл не 1953-м, не в 1954-м, а в 1955 году, и на документы, подтверждающие его слова. При этом, как уже было сказано, всем остальным Розенблюм почему-то верит безоговорочно. Зурабу Казбек-Казиеву, например, который ошибочно утверждает, что Мария Окуджава единственная из всех братьев и сестёр уцелела в тридцатые годы, что она была самой младшей из них, что семья Окуджава в Шамордине жила в одной комнатке…

Все эти и многие другие неточности — не вина Казбек-Казиева, а беда всякого мемуариста. Дело в том, что любой человек события своей прошлой жизни помнит неточно, а часто и искажённо. Поэтому утверждения любого мемуариста требуют тщательной проверки. Что-то можно найти в архивах, а что-то надо сопоставлять со словами других вспоминающих.

К сожалению, практически все неверные утверждения из диссертации Ольги Розенблюм благополучно перекочевали в книгу Дмитрия Быкова. И здесь можно только посочувствовать писателю, который безоглядно поверил в авторитетность изобилующей неточностями и ошибками научной работы.

Так, в книге Быкова читаем:

В гости к Окуджаве однажды заехал перебравшийся в Москву Зураб Казбек-Казиев, тбилисский друг. Он оглядел обстановку в учительском доме — и ужаснулся.

Я много раз общался с Казбек-Казиевым и не помню, чтобы Зураб Александрович когда-нибудь говорил, что бывал у Булата в Шамордине в бытность того учителем. Неужели он мог забыть, что ни в какое Шамордино в 1950-м году он не ездил? Не мог. Он вспоминал, и неоднократно, что действительно там бывал. Но — позже, через десятки лет.

По-видимому, Ольга Розенблюм невнимательно прочитала известную ей расшифровку выступления Зураба Казбек-Казиева на заседании Клуба друзей Булата Окуджавы 21 июля 1998 года в Гослитмузее[81].

Вот и в своих записках в роддом Окуджава дважды упоминает о занятости в понедельник и в одной из них даже конкретно пишет, что в понедельник он в первой смене. А первая и вторая смены — это, как известно, школьный распорядок дня. Но Розенблюм пишет, что он работает в газете, значит, по её мнению, это распорядок работы редакции. И дальше она на протяжении многих страниц трудолюбиво и доходчиво «разоблачает» объект своего исследования, рассказывая в подробностях, как Окуджава «работал в газете».

И, совсем уж отвлекаясь от темы, хочется отметить, что в книге Быкова есть, конечно, и свои ошибки, не только те, что он почерпнул у других исследователей. Но многие его ошибки выглядят не случайными — по мере прочтения книги создаётся впечатление, будто писалась она с постоянной оглядкой на некоего настороженного читателя, от которого зависит судьба его книги. Таких примеров в истории литературы немало — когда писатель хочет угодить какому-то одному, конкретному читателю — и все они, как правило, были неудачными. Вспомнить хотя бы пьесу Булгакова «Батум», написанную, чтобы угодить Сталину.

В случае же с Быковым автору удалось-таки написать интересную, хотя и не бесспорную и перегруженную, на мой взгляд, литературоведческими рассуждениями книгу, но постоянные оглядки на конкретного читателя сделали её мало похожей на биографию именно Булата Окуджавы. Чего стоит хотя бы утверждение, что Булат Шалвович не уходил из семьи в начале 1980-х годов, хотя общеизвестно, что он не просто уходил, а на несколько лет. Или, например, Быков сомневается в авторстве Булата Окуджавы песни «Однажды Тирли-Тирли…», потому что «вдова поэта рассказывает, что слышала эту песенку от старых тбилисцев и они уверенно считают её дворовой». Причём вначале у Быкова было написано: «и они называли её дворовой». Видимо, этот вариант не прошёл цензуры «единственного читателя» и фразу пришлось усиливать словом «уверенно».

И неважно, что, в отличие от неведомых «старых тбилисцев», многие вполне реальные тбилисцы, знакомые с Булатом на сорок лет раньше, чем его вдова, уверенно называют Булата автором этой песни[82].

4

Несмотря на то, что ни в какой газете Булат тогда не работал, надо всё-таки признать, что в своём письме Гале о загруженности в понедельник он не «врал». В это время он работал за двоих. В прямом смысле слова — в вечерней школе за ушедшую в декретный отпуск Зою Левиту и в дневной — за ушедшую туда же свою жену.

О работе в вечерней школе можно составить какое-то впечатление по одной фразе из письма жене в роддом:

Деньки бегут, и скоро-скоро мы уже увидимся. Мы думаем, что если всё будет хорошо, то тебе можно будет в субботу выписаться. Ты там позондируй почву.

Вчера я был в вечерней школе. Левита ещё не возвращалась, и, следовательно, пока денежки идут мне.

Поздравления тебе от Степана Кузьмича. Я пользуюсь тишиной и спокойствием и продолжаю осиливать «Циолковского». Помогаю по хозяйству. В остальном всё по-прежнему. Как там Пикелиш? Мы его очень хотим повидать. Худенький он или толстенький? Ты очень равнодушно описываешь его, наверное, он очень некрасивый.

Крепко вас целую, Булат[83].

Понятно, конечно, что в посленовогодние дни учеников в вечерней школе было немного, но думается, что и в остальное время эта работа была не слишком обременительной.

Что же касается дневной школы, где он заменял свою жену, то там, конечно, нагрузка была серьёзнее.

Но вот Галина из роддома выписалась, а тут как раз и Левита вышла на работу, и в вечерней школе № 5 Булату больше делать было нечего. Зато нашлось местечко в другой вечерней школе Московско-Киевской железной дороги — № 2. Это было очень удобно, ведь ШРМ № 2 располагалась в том же здании, что и дневная № 10, где он замещал жену. И на третий день после выписки жены и сына из роддома Булат пишет заявление:

Начальнику отдела учебных заведений М. — К. ж.д.

От преподавателя русского языка и литературы

Окуджава Б. Ш.

Заявление

Прошу предоставить мне основную работу в ш.р.м. № 2 м. — к. ж. д. в 8-х классах по русскому языку и литературе.

14 января 1954.

Ниже на письме датированное тем же днём разрешение директора школы № 2:

Против предоставления работы не возражаю за счёт разгрузки учительницы Дмитриевской Е. И., имеющей нагрузку в двух 8-х, двух 9-х и двух 10-х классах.

Директор школы Колябин

В левом углу на заявлении резолюция:

Т. Строганову

Оформить приказ о переводе т. Окуджава из шрм № 5 в шрм № 2 основным работником на свободные часы.

15 января 1954 г.

И вот через неделю появляется приказ о переводе:

Выписка из ПРИКАЗА № 15

Отдела учебных заведений Моск. — Киевск. ж. д.

От 22 января 1954 года

Окуджава Б. Ш. от должности учителя русского языка и литературы ШРМ № 5 освободить и перевести в ШРМ № 2 основным преподавателем русского языка и литературы в 8-х классах на свободные часы, со ставкой по Постановлению СНК СССР и ЦК ВКП/б от 11/8–48 г. за № 875.

Основание: заявление Окуджава от 14/I-54 г., с согласием директора ШРМ № 2 и резолюцией нач. школьного сектора Скрипкина.

Нач-к Отдела учебных заведений

Московско-Киевской ж. д. /Красников/

Ещё раз отметим, что ШРМ № 2 располагалась в том же здании, что и дневная № 10, где он замещал жену, что было очень удобно. Сотрудники и ученики этих двух школ между собой не пересекались, так как одни занимались с утра, а другие вечером, да и входы в здание у них были разные. Так что подруга Галины Элеонора Меньшикова, например, даже и не знала, что в их здании была ещё и вечерняя школа.

О работе Булата в одном из интервью вспоминает известная актриса Тамара Сёмина:

Школа рабочей молодежи № 2 г. Калуги, 9-й, 10-й класс… Он потрясающий педагог, он мне очень помог в этой жизни…

Итак, я стала библиотекарем в школе рабочей молодежи, я была там и завхозом, и секретарём, и уборщицей, я подметала, вытирала эти парты, цветочки развела… И среди этих педагогов был педагог по литературе — Булат Шалвович Окуджава. А тогда он был удивительным педагогом. Надо сказать, наш класс и вообще вся школа очень любили его.

Люди приходили от станков, кто засыпал, кто недомогал, кто-то устал. И, надо сказать, Булат Шалвович как-то чувствовал состояние этих людей, и поэтому самое интересное, мне так кажется… он строил свои уроки всегда откуда-то… или, наоборот, от сегодняшнего дня он нас опрокидывал в XVIII век, в XIX век…

Декретный отпуск заканчивался, и Галине нужно было выходить на работу, если бы не было замены. Но её продолжал заменять муж, и она смогла взять дополнительный отпуск без сохранения зарплаты. Так до конца учебного года он её и заменял. И Элеонора Меньшикова смогла взять дополнительный неоплачиваемый отпуск, муж подруги и её подменил.

О результатах его работы можно судить по впечатлениям вернувшейся после отпуска Элеоноры. Она была несколько обескуражена. Оказывается, пацаны (школа была мужская) за два с половиной месяца успели страшно полюбить нового учителя. Элеонора Никитична спросила учеников, что же они проходили в её отсутствие, и ученики наперебой стали пересказывать ей то, что им говорил Булат Шалвович, как водил их куда-то на экскурсии… Она пришла в ужас: это всё было не по программе.

— Я с огромным уважением отношусь к его творчеству… Но вообще он был анархистом. После того, как после его замещения я пришла в школу, всю программу за время моего отсутствия нужно было проходить заново. Он рассказывал им про Бунина, Вересаева, всё, что угодно, только не по программе. А как я 10-й класс выпускать буду?

«Ну, я очень рада за вас. А теперь давайте по программе», — сказала тогда Элеонора Никитична своим ученикам.

А вот воспоминание ученика этой школы, Олега Шустова. Правда, он учился не в том классе, где Окуджава замещал Элеонору Меньшикову, а в том, где он замещал свою жену:

— Когда я учился в девятом классе в январе 1954 г., Галина Васильевна ушла в декретный отпуск. Вместо неё классным руководителем стал Булат Шалвович. Он же преподавал литературу. Он быстро завоевал доверие класса. Нами он воспринимался скорее как старший товарищ. С ним можно было поговорить о тех поэтах, которые в то время были запрещены. Например, Есенин.

Да, в общем, «показания» учительницы и ученика совпадают. И ещё один любопытный эпизод, связанный с его временным преподавателем, приводит Шустов:

— Вспоминаю очень интересный случай. Однажды накануне выборов я поджёг в классе на уроке ботаники бумаги. Обычная детская выходка. С криком: «Здесь враги Советской власти хотят спалить избирательный участок!» — учительница ботаники побежала к директору. Милый и добрейший Иван Фокич Петренко поручил Булату Шалвовичу разобраться. Булат Шалвович собрал весь класс после уроков и спросил, кто это сделал. Все молчали. Тогда он дал слово, что не скажет никому, если виновник признается. Я встал и сознался. На этом инцидент был исчерпан.

Булат Шалвович руководил классом одно полугодие. Галина Васильевна в школу больше не вернулась.

5

В марте жена и тёща вместе с маленьким Игорем уехали в Тбилиси («пока тепло станет»), оставив Булата наедине с его стихами.

Конечно, Галине было нелегко без мужа, но условия в Тбилиси куда лучше, чем в Калуге, — всё-таки отдельная и по тем временам большая квартира, а не комнатка в чужом доме с удобствами во дворе.

Ирина Живописцева вспоминает:

В Тбилиси я всё приготовила к встрече малыша, хотя, кроме брата, помощников не было: всё вымыла, выстирала, накрахмалила. На дверях брат повесил таблички: «Комната отдыха» и «Комната матери и ребёнка».

Две армейские койки для мам, рядом с каждой попарно связанные канцелярские стулья для малышей, пеленальный столик из чертёжной доски Гены и знаменитый ящик-тахта, накрытый ковром, — вот обстановка «комнаты матери и ребёнка». С детскими вещами было трудно, поэтому байковое одеяло — «приданое» мужа после окончания училища — разрезали пополам, и получилось два детских одеяла, в которых мы вместе с сестрой выносили малышей на прогулку на руках (колясок тогда не было). К нам иногда присоединялся брат. Сохранилась фотография, где Гена сидит на скамейке и на каждой руке у него по младенцу — два полосатых пакетика.

Булату очень кстати пришёлся «отпуск» от семьи. Надо было наконец делать мощный прорыв в литературную Калугу. Зря он, что ли, в вечернюю школу переходил? Теперь ему никто не мешает заниматься любимым делом — стихами, и он полностью отдаётся этому, хотя его совсем не печатают. Надо наконец закончить давно начатую поэму о легендарном калужанине Константине Циолковском — эта поэма должна открыть ему широкую дорогу в семью калужских писателей.

В то же время он скучает по семье и в одном из писем жене в Тбилиси пишет:

Дорогая моя!

Вот и месяц прошёл.

А меж нами нешуточная

дорога.

Одному в тишине

ничего, хорошо,

только всё до поры,

до известного срока…

Он писал это стихотворное письмо, разглядывая фотографию сына, присланную из Тбилиси, и вдруг написалось что-то страшное, пророческое:

…я и так, я и эдак

ворочаю фото,

а сынок всё молчит,

всё молчит, всё молчит,

только смотрит в меня,

как в забытое что-то…

Игорю будет одиннадцать лет, когда не станет его матери. В свою новую семью отец его не взял. Рано оставшись без родительской любви, Игорь так и не найдёт себя в этой жизни и погибнет, едва ему исполнится сорок три, одинокий, больной и несчастный.

А отец переживёт сына на полгода и совсем незадолго до своей смерти напишет последние строки о своём первенце:

В пятидесятых, в четвёртом опять,

сын мой родился, печальный мой, старший,

рано уставший, бедой моей ставший,

в землю упавший…

И не поднять.

Но сейчас ничто не предвещает трагического конца, и счастливый отец слагает совсем другие строки:

Так уже заведено у нас.

Сын родился. Сколько нежных фраз,

сколько предсказаний

и пророчеств:

он уже

известный миру лётчик,

композитор,

инженер,

поэт…

6

Его ещё не допускают на страницы областных газет, и он не посещает калужское литературное объединение. Постоянный участник этого литературного объединения прозаик Васильчиков утверждал, что на заседаниях литобъединения ни разу Булата не видел. Сам же Васильчиков был в ту пору заведующим отделом в «Молодом ленинце», а ушёл оттуда в апреле 1954 года — его «перекинули» в Лев-Толстовский район на партийную работу.

Васильчиков рассказывал:

— Мне пришлось поднимать сельское хозяйство, и я на семь лет уехал. Редактором работал, секретарём райкома работал несколько лет: третьим, вторым, первым. Пока в обкоме не спохватились, что у них работает секретарём райкома не агроном, не кто-то, а писатель, филолог, да ещё учится на заочном во ВГИКе. Потом они меня забрали в издательство. После разгрома «Тарусских страниц» я туда пришёл главным редактором.

То есть из «Молодого ленинца» Васильчиков ушёл в апреле, совсем незадолго до 1 мая 1954 года — дня, когда в газете появилось стихотворение Булата Окуджава «Весеннее». Но до своего триумфального возвращения на страницы газет Булат успел ещё съездить в Тбилиси за семьёй.

Кстати, раз уж речь зашла о Васильчикове, стоит обратить внимание на то, как О. Розенблюм в своей диссертации описывает с его слов, уже приведённых нами выше, один из эпизодов биографии Булата этого времени:

Сергей Александрович Васильчиков рассказывает о знакомстве с Окуджавой: «<…> на втором этаже был „Молодой ленинец“, подошли мои родственники, учителя, помахали мне ручкой, я вышел, что-то разговорились. А с ними был молодой грузинчик такой худенький, они мне сказали: „Познакомься, это поэт Булат Окуджава, преподаватель литературы в 5-й школе“. Я пожал ему руку: „Заходите к нам, у нас литобъединение работает“». Здесь любопытно то, каким образом Окуджава себя позиционировал в это время — не учитель литературы, также пишущий стихи, а именно — в первую очередь — поэт.

Вообще-то «Молодой ленинец» располагался на первом, а не на втором этаже. Но главное не в этом — сомнительно, чтобы каждому встречному-поперечному Окуджава так себя позиционировал! Откуда исследовательница такое взяла? Ведь этого нет даже в приведённой ею цитате. Это же не Булат сам о себе так говорил. Больше того — он вообще никогда не называл себя поэтом, максимум — литератором.

Об обстоятельствах их с Окуджавой знакомства я писал уже в предыдущей главе, но сейчас придётся вернуться к тому, как Сергей Александрович описывал этот эпизод в разговоре со мной (я с С. А. Васильчиковым общался несколько ранее, чем О. Розенблюм):

— Мои родственники сказали: «Вот тоже пишущий человек, пишет стихи, зовут его Булат, фамилия — Окуджава». Всё. Мы пожали друг другу руки, и на том всё кончилось…

Как видим, цитата другая, но смысл тот же: поэтом и пишущим стихи Булата называют третьи лица.

Вот и всё знакомство с Васильчиковым — больше они много лет не виделись до тех времён, когда Окуджава стал наведываться в Калугу уже знаменитым. То есть ни одного дня Васильчиков, на которого так часто ссылается Розенблюм, и Окуджава вместе в газете не работали!

Как же получилось, что стихи Булата появились в «Молодом ленинце» ещё при том самом редакторе, при котором он от газеты был отлучён? Дело в том, что новый — Николай Панченко — официально занял редакторское кресло в июне, но его предшественник Синицын оставил заботы о газете на своего заместителя почти двумя месяцами раньше.

Николай Васильевич Панченко, очень увлекающийся и увлечённый человек, всегда оказывался на переднем крае, в гуще событий. Так было на войне, так было и в мирные годы. И не потому, что он стремился туда попасть, — просто везде, где появлялся Панченко, даже если до этого ничего особенного там не происходило, тут же начинались такие события, такие события! И, что характерно, кончалось всё это для Панченко плачевно: его «били»…

Он, наивный, долгое время верил в возможность построения социализма с человеческим лицом. Жизнь каждый раз доказывала ему обратное, но это его не останавливало, и он упорно продолжал делать то, что считал нужным, — и в жизни, и в стихах.

Вот и сейчас, возглавив газету, неугомонный Панченко решает коренным образом изменить её лицо, и ему это удаётся. Значительно чаще стали появляться литературные страницы, активнее стало работать литературное объединение. Всё бы неплохо, но в газете начал отчётливо прослеживаться критический уклон, причём критиковались зачастую и высокие начальники. Это уже была скользкая дорожка, но Николай Панченко был борец, и не в его правилах в пылу борьбы оглядываться по сторонам.

9 мая в «Молодом ленинце» появился новый персонаж, тёзка известного сатирического журнала «Крокодил».

В заметке по этому поводу было написано:

…Крокодил-младший, по имени Тотоша, завершив полный курс крокодильских наук, направляется на постоянную работу в Калужскую область.

А уже через четыре дня Крокодил начинает показывать свои не на шутку острые зубы:

К сведению вышестоящих организаций

Безответственное отношение к письмам юнкоров, посылаемым редакцией «Молодой ленинец» для расследования и принятия мер, ПРИСТАЛО:

К Боровскому, Барятинскому, Хвастовичскому, Детчинскому, Калужскому Центральному райкомам комсомола.

Просьба помочь секретарям вышепоименованных райкомов освободиться от этого неблаговидного качества.

Это несколько выходило за рамки обычных тем для критики в молодёжной газете, наиболее популярными объектами которой были плюющие шелухой от семечек на киносеансах или матерящиеся на танцплощадках хулиганы.

В общем, с первых дней работы новый главный редактор газеты стал упорно и старательно рыть себе яму, в чём и преуспел довольно скоро. Но не будем забегать вперёд.

Я уже сетовал на то, что при поверхностном подходе биограф рискует написать биографию какого-то другого героя, не того, за которого он брался. Вот что Дмитрий Быков пишет про первые шаги в роли редактора газеты «Молодой ленинец» Николая Панченко:

В 1954 году Николай Панченко, едва его назначили главным редактором «Молодого ленинца», придумал клуб по интересам «Факел» — творческое объединение при газете, в котором Окуджава стал главным литературным консультантом.

Не было этого ничего. Не был никогда Панченко главным редактором «Молодого ленинца» (должности такой не существовало), не был Окуджава главным литературным консультантом. Клуб «Факел» — да, пытался Панченко создать такой клуб, но не в начале своего редакторства в газете, а в самом конце, перед увольнением. Не получилось.

А у Дмитрия Львовича получилось:

В общем, «Факел» был клубом стопроцентно комсомольским, но ведь и Окуджава в это время — правоверный комсомолец.

Здесь тоже необходимо маленькое уточнение: Окуджава никогда не был комсомольцем. При написании биографии неплохо бы знать хотя бы анкетные данные того, о ком пишешь.

7

Так и получилось, что через полтора года после первой публикации Булат снова напечатался в «Молодом ленинце». И не в каком-нибудь рядовом номере, а в посвящённом празднику 1 мая! И не где-нибудь, а на первой странице! Триумфальное возвращение, можно сказать. Стихотворение называлось «Весеннее» и посвящено было, конечно, Первомаю. Возможно, Панченко специально попросил Булата написать такое стихотворение, чтобы реабилитировать опального автора. Дело было ответственное, ведь в случае недовольства властей Окуджава снова мог быть надолго отлучён от газетных страниц. Да и самому Панченко не поздоровилось бы.

О. Розенблюм пишет:

А в «Молодом ленинце» стихотворение Окуджавы впервые появилось лишь в мае 1954, когда он уже 2,5 года прожил в Калуге и уже почти год проработал в газете.

Про «работу в газете» мы уже говорили и неоднократно, про «впервые» — тоже ошибка. Оценку этому стихотворению, как и всем стихам Булата калужского периода, Розенблюм даёт уничижительную, и об этом хотелось бы поговорить подробнее.

Принято считать, что всё, написанное и опубликованное Булатом в Калуге — конъюнктурно и бездарно. Это давно уже стало общим местом. Боюсь, что начало такому отношению к своему раннему творчеству положил сам Булат Шалвович своей гипертрофированной самоиронией, граничащей с самоуничижением.

И вышла, наконец, маленькая книжечка очень плохих стихов, потому что я писал — ну о чём я мог? — я писал стихи в газету к праздникам и ко всем временам года. Значит: весна — стихотворение, зима — стихотворение, по известным шаблонам[84].

Мне казалось, что я уже достиг совершенства, и кончилось тем, что в Калуге выпустили мою маленькую книжечку стихов. Ну, это были стихи, посвящённые 1 мая, 7 ноября, Новому году, 8 марта, лету, осени, зиме, весне. Вот так вот. Были похожи друг на друга и на стихи очень многих других поэтов[85].

Значит, стихи были так называемыми «датскими», то есть, написаны они были по поводу какой-то даты, какого-то праздника. И исследователи творчества поэта с удовольствием поверили, что они были плохими, даже не удосужившись проверить, так ли уж всё безнадёжно.

Вот что пишет, например, Валерий Сажин о стихотворениях Булата Окуджава того времени:

То, что публиковал Окуджава в 1953–1956 гг. (если вводить это в разряд жанровых определений), можно назвать «стихотворениями на случай» (что в XVIII в. было писать не зазорно, а в советские времена стало аттестоваться как конъюнктура): первая публикация приурочена ко дню смерти Ленина, затем излюбленным праздником Окуджавы в 1954–1957 гг. становится 1 мая, день рождения Ленина, день гибели Пушкина, столетие смерти Гейне, Новый год…[86]

Примерно так же об этих стихах высказывается Дмитрий Быков:

При Панченко Окуджава печатал в «Ленинце» стихи к датам — летние, зимние, праздничные, как это было тогда принято; существовал еще жанр «лирической зарисовки» или стихотворной подписи к фотографии.

Правда, говорить о стихах молодого Окуджавы мы толком не можем — судить приходится по неопубликованному, а то, что писалось для себя, он впоследствии уничтожил; то, что печаталось в калужских газетах и составило книгу «Лирика», он сам оценивал невысоко уже в пятидесятые.

Последняя фраза Быкова загадочна — что имеется в виду под судить по неопубликованному, если сам же Быков заявляет, что всё неопубликованное поэт впоследствии уничтожил? Скорее всего, в тексте опечатка (видимо, автор хотел сказать: по опубликованному). И всё равно: откуда известно, что Окуджава уничтожил то, что «писалось для себя»?

Правда, Дмитрий Быков усмотрел-таки «фигу в кармане» в одном из «датских» стихотворений, но это не изменило его мнения об их качестве:

Проще всего сказать, что в тогдашних его стихах присутствует некая тайнопись, попытка хоть намекнуть на истинные обстоятельства — скажем, в «Весеннем»:

Любили жизнь, а им — петля и кнут,

Сибирский плен, суровый и далёкий,

И люди, полюбившие Весну,

Шагали по Владимирской дороге.

Но даже если он в самом деле думал не о дореволюционных, а о послевоенных ссыльных — текст не становится от этого лучше.

А вот как характеризует поэта и его стихи Ольга Розенблюм:

Однако ещё в 1956 году вышла его первая книга «Лирика», и в ней мы находим клише, канцеляризмы, патетические высказывания.

Дальше ещё лучше:

Но Окуджава, и в более поздние годы не бывший борцом, в диссидентском кругу всё-таки не диссидент, писал в 1950-е стихи, легко проходящие ту самую цензуру, писал их не только потому, что понимал конъюнктуру, но и потому, что считал нужным писать их именно так.

Из последнего высказывания вырисовывается совсем уж неприглядный образ придворного поэта-приспособленца, вызывающий из глубин памяти имена Николая Грибачёва или Егора Исаева. Хочется посочувствовать О. Розенблюм, что она вынуждена заниматься творчеством столь несимпатичного ей человека.

По части загадок Розенблюм вообще большая мастерица. Вот она пишет о произведении, о котором исследователям известен только сам факт его написания, и то со слов свояченицы Булата:

…Более позднее стихотворение, уже в калужский период написанное, которое И. В. Живописцева условно называет поэмой «Белая медведица» — «о женской любви, ревности, о первых подозрениях».

И вдруг идут странные и пространные рассуждения — в частности, об этом никому не известном тексте:

Сказать, что в стихах о медведице есть образ, а стихи об Афродите безобразны, было бы натяжкой. Но стиль, способ изображения чувств другие. Стихи Окуджавы, предназначенные для печати, говорится ли в них о любви или о чём-нибудь ещё, содержат правило: «Если сполна надышаться <…> выйдет <…> Афродита». Этим и любопытно для нас стихотворение об Афродите, написанное «на перекрёстке двух поэтик»: она «улыбнётся знакомо», она «соседка» (ср. «А она на нашей улице живёт» в стихотворении «Эта женщина! Увижу и немею…»), на ней простенькое ситцевое платье (ср. «ситцевые женщины» из стихотворения 1959 года). Афродита, при всей её будничности, — богиня, и, казалось бы, точно такое соединение будничного и высокого и в стихах Окуджавы конца 1950-х годов: «Мне нужно на кого-нибудь молиться…» — лишь один пример из множества возможных. Образы вроде бы близкие, но вписаны они в разные «рамки»: в стихотворении об Афродите говорится о том, как бывает: «Если <…> то» (ср. стихотворение 1942 года именно с таким названием), а не о личном переживании, — хотя подразумевается, конечно, именно оно. От «если <…> надышаться» 1956 года до «мне нужно» 1959-го — большой путь.

Мало того, что здесь идёт речь о стихотворении, которого никто никогда не видел, но ещё и стиль изложения таков, что не всякому человеку доступен. Мне, например, совершенно недоступен, хотя я с готовностью соглашусь, что это от недостатка моего образования. Но всё же лучше бы учёным людям снизойти до того, чтобы их понимали простые читатели — им это должно быть проще, чем нам подняться до их уровня.

8

Через двадцать лет после выхода «Лирики» о стихах Булата Окуджава калужского периода вспомнил Евгений Евтушенко. В предисловии к первой большой пластинке Булата в СССР в 1976 году он написал:

Я прочел первую калужскую книжку стихов Окуджавы, и особого впечатления она на меня не произвела.

И тут же — о второй книге — «Острова» (1959):

…Окуджава показал мне рукопись своей новой книги. Раскрыв её, я был поражён — эти стихи, казалось, были написаны совсем другим поэтом, если сравнить с калужской книжкой[87].

Странное дело — ведь в «Островах» — книге, которая Евгению Евтушенко, в отличие от «Лирики», понравилась, — пять стихотворений калужского периода, в том числе и из «Лирики», кстати. Больше того, из двадцати пяти произведений, составивших «Лирику», лишь десять не включались в последующие авторские сборники, тогда как Быков утверждает, что большинство текстов в «Лирике» — «ещё не стихи».

Неужели Окуджава до самой смерти публиковал свои старые конъюнктурные поделки, посвящённые 1 мая и 7 ноября?

Я не хочу сейчас обсуждать поэтические достоинства ранних стихов Булата Окуджава. Давайте посмотрим на эти стихи только с точки зрения их конъюнктурности, о которой дружно твердят все вышеупомянутые исследователи.

Придётся заодно уж подсчитать, сколько же из напечатанных в «Лирике» стихотворений были «стихами на случай».

Так вот — нашлось только одно. Это стихотворение «Ленин», впервые напечатанное 22 апреля 1955 года в газете «Молодой ленинец». Кто не верит — сам может проверить: в книге «Лирика» это единственное «датское» стихотворение.

Но ведь В. Сажин указывал и на другие праздники — «1 мая, день рождения Ленина, день гибели Пушкина, столетие смерти Гейне, Новый год…».

Действительно, стихотворение «Гейне» в книге есть. Вот только публикуется оно в книге впервые, то есть ни к какой конкретной дате в газетах оно не появлялось. Правильнее, пожалуй, будет предположить, что наоборот — оно появилось под впечатлением от юбилейных торжеств и статей в газетах, а вовсе не было написано к «излюбленному празднику». Ещё у Сажина день гибели Пушкина фигурирует как «излюбленный праздник». Но Окуджава в течение жизни написал много стихотворений о Пушкине, почему бы одно из них не опубликовать в газете в день смерти поэта?

Итак, вопреки уверениям ряда биографов и исследователей творчества Булата Окуджава о том, что в Калуге тот писал почти исключительно заказные конъюнктурные стихи, в первой книге поэта удалось обнаружить всего одно такое стихотворение — «Ленин».

Впрочем, и с этим стихотворением тоже всё не просто. Вообще тема конъюнктурности требует особого рассмотрения. Как-то один из оголтелых критиков, некто В. С. Бушин, написал разгромную статью[88] по поводу романа Булата Окуджавы «Путешествие дилетантов». Есть там и мелкие придирки. В частности, по поводу солёных огурцов. В романе есть фраза:

Мы сидели, подобно кочевникам, изогнувшись, расслабленно раскинув руки, полуприкрыв глаза, и пили ледяную водку, и крепенькие молодые огурчики свежего посола с хрустом раскалывались на наших зубах.

Критик с присущим ему задором вопрошает:

И откуда взялись молодые огурчики свежего посола, если на дворе — октябрь?

На это Окуджава заметил в одном из своих устных выступлений, что критик судит о том времени с точки зрения современного покупателя — почему бы у князя (речь идёт о событиях двухсотлетней давности) не водиться малосольным огурчикам круглый год?

Вот именно это и происходит со многими исследователями раннего творчества Булата Окуджава — они судят о нём «с точки зрения современного покупателя». Возможно, сами они уже задолго до написания своих критических статей знали всю правду о Ленине и верно оценивали историческое значение Октября. Но таких, смею заверить, было ничтожное меньшинство. Подавляющее же большинство советского народа Ленина в то время искренне любило и боготворило. И Булат Окуджава не был исключением, о чём он сам неоднократно заявлял. Много лет спустя, в 1992 году, на вопрос корреспондента газеты: «Вам вообще когда-нибудь приходилось писать „из-под палки“?» — Окуджава ответил:

— Нет, никогда. Я всегда писал искренне, всегда верил в то, что писал. Есть у меня, скажем, стихотворение о Ленине — я его написал в молодые годы и совершенно искренне, безо всякого нажима — сам, по собственному желанию — так, как всё это ощущал тогда[89].

Но нынешние критики в искренность поэта верить не хотят. А мне вот из собственного опыта помнится, как друзья мои всякий раз обещали меня побить, если я не перестану говорить гадости о Ленине. Причём это уже не пятьдесят четвёртый или пятьдесят пятый годы были, а восьмидесятые. И друзей моих трудно было заподозрить в чрезмерной лояльности к советскому режиму, но — Ленин! Ленин — это было святое для советских людей. Для кого-то и сейчас остаётся. Да и сам я в конце шестидесятых-начале семидесятых избил бы любого хулителя Ленина.

Поэтому очень хотелось бы, чтобы нынешние критики как-то учитывали реалии того времени, о котором пишут. И некоторые из них, справедливости ради надо заметить, учитывают.

Например, цитируемая Ольгой Розенблюм Светлана Бойко:

Окуджава пытается оттенить «домашность», «интимность» своего Ленина, собеседника за столом, где «тихо звякает ложка // в стакане остывшего чая»[90].

И тут же сама Розенблюм вторит ей:

Ленин у Окуджавы:

<…> выходит навстречу

всегда аккуратен и собран,

невысокого роста, приветлив

и скромно одет…

Простота, отсутствие пафоса — это отличительные черты героя стихотворений Окуджавы конца 1950-х годов. Но там будет «маленький человек», частный, здесь же этими чертами наделяются наиболее значимые герои соцреалистического канона — Ленин и красноармейцы.

<…> И нечастые обращения Окуджавы к образам красноармейцев, Ленина, позже — комиссаров («По-моему, всё распрекрасно, и нет для печали причин, / и грустные те комиссары идут по Москве как один <…>», «комиссары в пыльных шлемах») — это всё то же обращение к родителям, к их поколению, стремление вернуться к «нормам» 1920-х, перескочив 1930-е и 1940-е. В это же время, в 1955 году, Окуджава вступает в партию, и всю тематику «Лирики» нужно воспринимать именно в контексте его надежд на новую жизнь и тогдашних представлений о ней.

Странно, что исследовательница не замечает, что сама себе противоречит — с одной стороны «клише, канцеляризмы, патетические высказывания», а с другой — «простота, отсутствие пафоса».

9

Теперь хотелось бы вернуться в русло нашего повествования, к 1 мая 1954-го, когда после большого перерыва в газете «Молодой ленинец» было опубликовано стихотворение Булата Окуджава «Весеннее».

Вот строки из этого стихотворения:

Знакомые весенние дары…

Наш город стал совсем неузнаваем:

Ещё вчера спешили маляры,

Кистями разноцветными играя,

И мостовую дворники мели.

Но вот звезда последняя погасла,

И улицы внезапно шёлком красным,

Знамённым шёлком буйно зацвели.

По-моему, это очень окуджавское стихотворение, с его узнаваемыми образами: тут и столь милые его сердцу маляры с разноцветьем красок, и дворники на мостовых. И праздничное настроение от шёлка красных знамён вовсе не выглядит надуманным. Ещё раз хочу подчеркнуть — время было другое, и люди были другие. Первое мая было всенародным праздником, притом от души, а не из-под палки. Для примера: вот редакционная передовица, напечатанная рядом с обсуждаемым стихотворением — текст выглядит сегодня конъюнктурным до пародийности. Но даже он тогдашнему читателю не казался смешным и фальшивым.

Весна человечества

От края до края ярким праздничным нарядом украсилась наша земля. Кому не хочется сегодня окинуть всю её мысленным взором и полюбоваться по-новому волнующим величием её красоты! Она уже не та, что была в дни прошлого Первомая. Богаче, могущественнее и ещё красивее стала ты, Родина. И уже не один поэт — народы поют тебя, как цветущую весну человечества, рождённую в трудах и в бою.

<…>

Пусть вечно радует мир наша славная Родина — солнечная весна человечества!

А теперь рассмотрим с точки зрения конъюнктурности остальные стихи, которые Булату удалось опубликовать в газете в 1954 году. Тем более что стихов этих только три — вопреки мнению Быкова о том, что Окуджава публиковался по нескольку раз в месяц. Правда, был ещё отрывок из поэмы о Циолковском.

Итак, следующая в этом году публикация. Она будет только через четыре с половиной месяца, 19 сентября, но уже в газете «Знамя». Это говорит о том, что и там табу с его имени снято. Интересно, по какому поводу, к какой красной дате календаря написано это «конъюнктурное» стихотворение?

Далёкий путь. Вагоны за вагоном

к моей Москве настойчиво бегут,

их то обнимет лес огнём зелёным,

то степи под колёса упадут.

А паровоз кричит, землёй красивой

как будто бы впервые удивлён.

И смотрят, смотрят на простор России

взволнованные гости из окон.

Они прошли со всех окраин света…

Каких препятствий не было в пути!

Но впереди была Москва, и это

им дало сил пробиться и пройти.

Разве же это не окуджавское «фирменное» стихотворение? С лесом, обнимающим вагоны, со степями, падающими под колёса? Это же у него паровоз может кричать от удивления!

И каждый смотрит в темноту ночную,

как будто разглядеть стремится там

свою надежду давнюю, живую,

не сдавшуюся пыткам и годам.

И вот уж за спиною вёрсты странствий,

вот, наконец, гремит гудка раскат…

Мелькнуло Подмосковье. Здравствуй! Здравствуй,

в рассветной дымке вставшая Москва.

Так по какому же поводу написано это стихотворение? О чём оно? Что это за гости и через какие такие препятствия они пробивались из последних сил? Да это же о «не сдавшейся пыткам и годам» маме, о её возвращении из сибирской ссылки!

Вот только дальше что-то не об этом как будто:

Высокий негр улыбкою светлеет,

испанец руку сжал в кулак свою,

как будто перед матерью своею

немую клятву дав стоять в бою.

Москва! Москва! Их будущее в этом.

Их этот новый мир спаял, сроднив.

Они отсюда понесут по свету

своих сердец зажжённые огни.

Почему здесь негры и испанцы? Тут опять-таки надо подходить не с точки зрения «современного покупателя». О том, чтобы напечатать в 1954 году стихи о возвращающихся из советских лагерей и ссылок, не могло быть и речи. Нужно было как-то завуалировать тему стихотворения, и Окуджава пустил этот поезд в Москву не с востока, откуда возвращались ссыльные, а с запада. Хотя вдумчивому читателю, конечно, должно быть подозрительно — какие негры и испанцы в 1954 году целыми поездами в Москву спешат? Да ещё по степям, которых, если ехать с запада, как раз и нет.

Но цензоры, к счастью, не были такими вдумчивыми читателями — у них просто физически не было времени дотошно вчитываться в ежедневные газетные материалы.

Мне могут возразить (и возражают), что я это всё сам придумал, что на самом деле Булат писал не о маме, а об иностранных студентах. Но вот и Валерий Сажин в предисловии к книге Булата Окуджава «Стихотворения», вышедшей в 2001 году, рассказывая о матери поэта, цитирует это стихотворение:

…В его стихах, с первых публикаций в 1954 г. до последних 1997 г., мама — постоянный персонаж, адресат и собеседник: «испанец руку сжал в кулак свою, / как будто перед матерью своею / немую клятву дал стоять в бою».

А вот и Розенблюм, утверждающая, что все стихи того периода были конъюнктурными, вдруг снова проговаривается, правда, по поводу другого стихотворения:

Сразу после стихотворения о вдовах в «Лирике» идет стихотворение, обращенное, видимо, к только что вернувшейся матери. Она здесь не названа в отличие от более поздних стихов, обращенных к ней («Новое утро», «Настоящих людей так немного!..», «Письмо к маме»). Но о ком ещё это может быть — «седина», «недавние годы», «горький дым»? Два последних эвфемизма аналогичны эвфемизму «невзгоды и обиды» из «Нового утра» 1957 года («Не клонись-ка ты, головушка, / от невзгод и от обид»). И очень понятно, что после стихотворения о вдовах идет стихотворение к маме, тоже вдове, только вернувшейся и как раз в это время добивающейся посмертной реабилитации мужа. Она еще не названа здесь, только угадывается:

К нам в окна вновь, врываясь, плещет

Уже которая весна,

А у тебя морщинки резче,

И все заметней седина.

И ты выходишь, чуть робея,

Упрятав грусть, умерив шаг,

Как будто вас с весной обеих

Нельзя и сравнивать никак,

Как будто невозвратно давни

Твои недавние года <…>

Не упоминание, конечно, — намек на лагерь. <…>

Это возвращение — знак весны, начинающейся новой жизни, «утра нового», «оттепели».

Что же касается стихотворения «про испанских и негритянских студентов», то удивительно, что это всего лишь второе стихотворение Булата Окуджавы, опубликованное в главной калужской газете, и оно уже подозрительное, если не крамольное. Ничего себе — конъюнктурный поэт!

В тот же день, 19 сентября, состоялась новая публикация Булата и в «Молодом ленинце»: был напечатан отрывок из поэмы Окуджавы о Циолковском. Над ним шапка: «Сегодня 19-я годовщина со дня смерти нашего великого учёного-земляка К. Э. Циолковского». Ага, скажет кто-то, вот же опять «датская» публикация. Да, но писалась поэма, напомним, давно и никак не к 19-й годовщине со дня смерти.

Публикацию отрывка предваряют редакционные слова:

Молодой калужский поэт Б. Окуджава написал поэму о нашем славном земляке, знаменитом учёном К. Э. Циолковском. Сегодня мы публикуем отрывок из поэмы. В отрывке К. Э. Циолковский запечатлён в дни Октябрьской революции.

Через месяц, 17 октября, в «Молодом ленинце» появляется новое стихотворение Булата Окуджава — «О мелочах».

Из приведённых строк читатель сам может увидеть, насколько оно «конъюнктурно»:

Большая река из ручьёв незаметных растёт.

Большие дела вырастают из мелких забот,

но может случиться, встречается в жизни у нас:

теряется дружба за горечью мелких обид

тускнеют хорошие мысли за мусором фраз.

……………………………….

А разве не мы, провожая погибших, клялись,

что будет им памятью наша высокая жизнь,

и разве не нас, опалив, научила война

любить эту жизнь до последнего вздоха, до дна,

любить и в веселье, и в дни испытаний больших…

Храните же эту любовь, как святая святых,

украсьте делами её, а не громом речей,

чтоб не было в жизни досадных, пустых мелочей…

Здесь есть, конечно, некая доля менторства школьного учителя, от которого поэт и в последующие годы не всегда бывал свободен, но уже появляется присущая ему в дальнейшем неприязнь к громким речам.

И последнее увидевшее свет в 1954 году (14 ноября) стихотворение Булата Окуджава «В дорогу»:

Так уже заведено у нас.

Сын родился. Сколько нежных фраз,

сколько предсказаний

и пророчеств:

Он уже

известный миру лётчик,

композитор,

инженер,

поэт…

Все с улыбкой

смотрят на него,

а ему ещё и года нет —

три-четыре дня ему всего.

………………….

Так уже заведено у нас.

Вот окончит он десятый класс

и нежданно

в первый день цветенья

постучится в дверь разлуки час.

Не утраты час, а расставанья,

горечью не омрачённый час:

в нём залог грядущего свиданья…

Так уже заведено у нас!

За спиною словно два крыла:

«До свиданья, мама.

Мне пора!»

Только улыбнётся грустно мать:

если сын уходит со двора,

разве можно сына удержать?

Ну и где здесь конъюнктура?

Можно по-разному оценивать качество этих стихотворений 1954 года, но главное — они представляются вполне личными, навеянными жизненными обстоятельствами. И если это так, то не следует, наверное, от них отмахиваться, если мы хотим лучше узнать поэта.

На этом, пожалуй, закончим рассмотрение стихов, опубликованных в 1954 году, и вспомним о третьем важнейшем событии в жизни поэта, пришедшемся на этот год, — о возвращении мамы.

10

Ашхен Степановна освободилась одной из первых — 6 июля 1954 года[91]. В Москве её ждал младший сын Виктор, студент Московского института инженеров геодезии, аэрофотосъёмки и картографии (МИИГАиК). А ещё её сестра Сиро. А ещё сестра её мужа Мария. Было где остановиться, ведь своей квартиры у них не осталось. Не положено было врагам народа квартиры иметь, тем более в Москве.

Впервые её арестовали, когда Булат был ещё школьником, и с тех пор он маму практически не видел. Была мимолётная встреча в 1947 году, когда её ненадолго освободили. Последние пять лет Ашхен Степановна отбывала вечную ссылку в селе Большой Улуй Красноярского края.

Реабилитации ещё не было, но само по себе возвращение из ссылки, объявленной пожизненной, говорило о многом. Не амнистия, не помилование — просто освобождение невинно осуждённой. Ясно было, что и официальное признание невиновности уже не за горами — а иначе чего бы ей сразу в Москве отдельную двухкомнатную квартиру в новом доме на Краснопресненской набережной дали? Так что Ашхен совсем недолго у своей сестры Сиро прожила.

Не клонись-ка ты, головушка,

от невзгод и от обид.

Мама, белая голубушка,

утро новое горит.

Всё оно смывает начисто,

всё разглаживает вновь…

Отступает одиночество,

возвращается любовь.

Пожалуй, это событие было самым важным не только для 1954 года, но и для всей последующей жизни Булата. Ведь если бы он продолжал и дальше оставаться сыном «врагов народа», вряд ли его писательская судьба могла бы состояться. Булат впервые за семнадцать лет смог ощутить себя полноценным человеком. Теперь не надо было стесняться своих родителей и скрывать своё прошлое.

Отца, правда, пока не реабилитировали, но маму уже включили в правительственную комиссию по реабилитации жертв сталинского террора. Она была направлена на Урал с широкими полномочиями — как раз туда, где был расстрелян её муж.

Кстати, в Калуге мне довелось познакомиться с дочерью Любови Моисеевны Прониной, которая вместе с Ашхен Степановной отбывала ссылку в Сибири в селе Большой Улуй. Дочь Прониной рассказала, как в ссылке Ашхен Степановна подрабатывала тем, что вышивала красивые полотенца, салфетки и продавала их. У неё даже сохранилось несколько рисунков Ашхен Степановны, по которым та вышивала. Очень красивые, яркие, солнечные рисунки.

Но ещё до возвращения мамы из ссылки, сразу после окончания учебного года, Булат приехал в Тбилиси и забрал жену и сына в Калугу. А может быть, и чуть раньше окончания учебного года это случилось, не зря же некоторые его ученики утверждают, что до конца учебного года он не доработал.

Родители Галины тоже в Тбилиси не задержались — вскоре Василия Харитоновича Смольянинова перевели в Москву. Теперь, когда родители поблизости, Галина сможет чаще у них бывать. Мама поможет управляться с ребёнком. А чтобы чаще в Москве бывать, надо уволиться из школы.

1 сентября 1954 года в советских школах произошли большие изменения — было восстановлено совместное обучение девочек и мальчиков. Но Галине эти нововведения были уже неинтересны — она закончила свою образовательную деятельность, да и вообще работу в Калуге.

Приказ № 64 Ф

от 4 октября 1954 года

Параграф 1

Учительницу русского языка и литературы Смольянинову Галину Васильевну с 27/IX 1954 года уволить по семейным обстоятельствам на основании приказа № 161 по отделу учебных заведений Моск. — Киевск. ж.д от 18 сентября 1954 года.

Директор И. Ф. Петренко

5 ноября Ашхен Налбандян была восстановлена в партии. Перемены в судьбе мамы Булата давали надежды на перемены и в его судьбе. Панченко очень хотелось заполучить в газету Булата, с которым они очень сблизились и человечески, и творчески, и теперь это можно было сделать. И Панченко бросился в бой.

Главное — чтобы Булата отпустили из школы. Задача была трудная, но настойчивый Панченко пошёл к заведующей отделом науки и учебных заведений обкома партии Нине Румянцевой, которая когда-то ещё его самого учила в школе. Николай принёс ей какой-то рассказ молодого автора. Я несколько раз переспросил Панченко: проза это была или всё же стихи? Но Николай Васильевич был непреклонен: именно рассказ. Это очень интересно. Оказывается, уже в то время, помимо стихов, Окуджава увлекался и прозой. Общеизвестно, что её он писал с самого раннего детства, но принято считать, что вернулся к ней после большого перерыва, уже в зрелом возрасте, причём не ранее 1960 года, когда написал повесть «Будь здоров, школяр». Видимо, и она была далеко не первым прозаическим опытом взрослого писателя. Похоже, что и повесть «Фронт приходит к нам» была написана раньше «Школяра», хотя и опубликована значительно позже, в 1967 году[92]. А если учесть, что «огромный роман о гражданской войне» Окуджава писал во время студенчества, то получается, что и перерыва-то никакого не было. И тогда формулировка «поэт приходит в прозу» к нему никак не применима. Он всегда был и прозаиком, и поэтом — просто та, ранняя проза до нас пока не дошла.

— Я Булата чуть не на коленях выпросил… — рассказывал Николай Васильевич. — Я к ней пришёл: «Вот рассказ Булата Окуджава, почитайте. Очень прошу, разрешите работать в газете. Отец его расстрелян, ещё не реабилитирован, мать выпущена, участвует в комиссии по реабилитации. Я даю ему рекомендацию в партию. Очень прошу…»

Между прочим, это громкое заявление — «я даю ему рекомендацию в партию» — сильно опережало истинные события: ведь кандидатом в члены партии Окуджава станет лишь через год, в августе 1955-го. Ну что ж, для пользы дела можно и слукавить немного.

Румянцева попросила Николая Васильевича подождать в коридоре, пока прочтёт рассказ. Читала ли она рассказ, пока он томился в коридоре, или звонила куда-то, но через некоторое время позвала Панченко и сказала:

— Забирай своего Окуджаву[93].

Вот так в конце 1954 года Панченко добился-таки своего («Я Булата чуть не на коленях выпросил…»), и в начале января 1955 года Окуджава становится сотрудником газеты «Молодой ленинец».

11

Итак, с 1 мая 1954 года начался стремительный взлёт Булата на калужском литературном небосклоне. А в чём же, собственно, выразился этот самый взлёт? Может, стихи его печатались теперь из номера в номер в обеих калужских газетах? Ничуть не бывало — за весь год, как мы уже видели, три стихотворения в «Молодом ленинце» и одно в «Знамени».

Первой ласточкой признания Булата Окуджавы было его участие в Межобластной конференции писателей средней полосы России, которая проводилась с 25 по 30 июня 1954 года. Об этой конференции и участии в ней Булата Окуджавы подробно и аргументированно написал А. Е. Крылов[94], поэтому здесь мы не будем много об этом говорить.

Отметим только одну неточность в публикации Крылова, которая возникла, впрочем, не по его вине. Опираясь на архивные данные, автор, поправляя предшественников, утверждавших, что на конференцию от Калуги были отправлены прозаик Н. Усова и поэт Б. Окуджава, пишет:

От Калуги, согласно подробнейшему списку участников[95], на конференцию, кроме двух названных, были направлены преподаватель ремесленного училища № 20 Борис Обновленский (со стихами), зав. отделом «Молодого ленинца» Александр Авдонин (со стихами), и с очерком «Новый директор» — редактор той же газеты Иван Семёнович Синицын. Он же, кстати, руководил местным областным литобъединением, которое базировалось при «Молодом ленинце» (пл. Ленина, д. 5)[96].

Неточность здесь в следующем. Дело в том, что Иван Синицын к этому времени уже почти два месяца как не был редактором газеты «Молодой ленинец». Последний подписанный им номер газеты вышел 1 мая. Да и его-то Синицын подписывал формально, иначе как бы там могло появиться стихотворение Булата Окуджавы, да ещё и на первой странице? И руководить областным литобъединением он уже не мог, ибо из газеты он был переведён в один из районов области на партийную работу.

Объяснение этой неточности довольно простое. А. Крылов пишет:

…молодые писатели посылали свои произведения в столицу затем, чтобы руководители семинаров могли заранее с ними ознакомиться, а не отрывать на это драгоценное время от будущих обсуждений.

Вот и получилось, что сведения об участниках конференции в процессе её подготовки устарели.

Теперь попробуем разобраться с количеством делегатов конференции от Калужской области. Надежда Усова помнит, что делегировали только двоих: её — от прозаиков и Булата Окуджава — от поэтов. Согласно же архивным документам, на которые ссылается А. Крылов, делегатов было больше. Чему же верить, документу или несовершенной человеческой памяти? Официально от Калужской области были направлены действительно только вышеупомянутые двое. Остальные — А. Авдонин, Б. Обновленский и И. Синицын — поехали (если действительно поехали), что называется, по собственной инициативе как члены литобъединения. И за свой счёт. Да-да, рядовой член литобъединения учитель Окуджава был отправлен в официальную командировку от газеты «Молодой ленинец», а заведующий отделом этой газеты Авдонин должен был ехать за свой счёт. И Синицын, к этому времени уже секретарь райкома партии, тоже должен был ехать за свой счёт. Сомневаюсь, кстати, что первое лицо района обком вообще отпустил бы заниматься всякой ерундой, даже и за свой собственный счёт.

Кстати, Николай Панченко, сменивший Синицына на посту редактора «Молодого ленинца», в разговоре со мной вспоминал, что и сам хотел тогда поехать на конференцию — за свой счёт, ибо командировать могли только двоих, одного прозаика и одного поэта. Но после ухода из газеты Синицына он в течение двух месяцев оставался один и за редактора, и за заместителя редактора и отлучиться из газеты не мог.

Н. Усова, правда, не помнит, чтобы получала командировочные:

Ехали за свой счёт, так как командировать нас было некому. От нашей области литобъединение послало от прозаиков меня, от поэтов — Булата Окуджаву, который жил тогда в Калуге[97].

Как бы там ни было, совершенно ошибочной представляется заключительная мысль А. Крылова о поездке калужских писателей на конференцию в Воронеж:

Имеющиеся на сегодня сведения позволяют предположить, что старожилы ЛИТО держались обособленно, а новички Окуджава и Усова и впрямь добирались в Воронеж отдельно и самостоятельно. Упомянуть же «стариков» в газетной корреспонденции не нашлось повода — как и её автор, они не снискали лавров.

Надежда Усова была не большим новичком, чем остальные, да и намного старше она была трёх других делегатов-ровесников Авдонина, Обновленского и Окуджавы. Поэтому объяснение Крылова, что «старожилы» не хотели связываться с «новичками», не проходит.

Ехали Надежда с Булатом отдельно от других потому, что они ехали раньше остальных, 23 июня. Официальным делегатам нужно было зарегистрироваться заранее. Это если верить Крылову, что «остальные» вообще ехали.

А сомнения в том, что делегатов было пятеро, как установил Крылов по архивным документам, а не двое, как помнит Усова, остаются. Я склонен думать, что Надежду Трофимовну память не подводит. Впрочем, почему сомнения? Правота Усовой найдёт подтверждение, но об этом в следующей главе. Если в документах конференции остались устаревшие к моменту начала конференции данные об участниках, почему не остаться списку заявленных участников? Заявленных, отославших свои произведения, но не приехавших на саму конференцию.

Как же получилось, что поэт, всего два месяца назад опубликовавший единственное за полтора года стихотворение, поехал представлять всю Калужскую область?

Дмитрий Быков считает, что «времена отчетливо менялись, и сомнительное происхождение Окуджавы уже не было препятствием». По-моему, это заблуждение — в Советском Союзе никогда времена не менялись так кардинально, чтобы дети «врагов народа» могли рассчитывать на какие-то карьерные успехи. Просто «сомнительное происхождение» Булата Окуджава перестало быть сомнительным — ведь мама его освобождена и восстановлена в партии.

Ну хорошо, а что, других поэтов не было в Калуге? Были, и притом давно и много публиковавшиеся. Почему же выбор пал именно на Булата?

Попробуем разобраться в тогдашнем поэтическом бомонде Калуги. Вот, например, был такой поэт Михаил Просвирнов, прославившийся ещё в конце сороковых годов поэмой «Зелёные огни». Это была производственная поэма про железнодорожников, что в то время очень ценилось, поэтому в 1950 году она вышла в Калуге даже отдельной книжкой. Вообще творчество Просвирнова было идеологически безупречно:

С нетерпением жду

Той большой исторической даты,

Вдохновенного часа,

Минуты торжественной жду,

Той минуты, когда

Встрепенутся сердца делегатов,

Встанет съезд,

Аплодируя бурно вождю…

Но в жизни Михаил Иванович вёл себя, мягко говоря, не очень хорошо. Про него среди газетчиков ходила такая переделка известной в то время эпиграммы на одного забытого ныне сталинского лауреата[98]:

Встретили Просвирнова —

Трезвого и смирного.

Трезвого и смирного?

Значит, не Просвирнова.

А незадолго до воронежского совещания (13 июня 1954-го) в «Молодом ленинце» появилась заметка, где говорилось:

Автор поэмы «Зелёные огни» Михаил Просвирнов систематически пьянствует и ведёт себя непристойно в общественных местах. За такое поведение 2 июня с. г. он был исключён из областного литературного объединения…

Можно ли было такого поэта отправить в Воронеж представлять Калужскую область?

К слову сказать, Просвирнова уже через три месяца «восстановили в правах», что свидетельствует, кроме прочего, о том, что поэты в Калуге были в дефиците. В номере «Молодого ленинца» от 15 августа читаем:

5 августа в адрес областного литературного объединения от тов. Просвирнова поступило заявление следующего содержания:

«УВАЖАЕМЫЕ ТОВАРИЩИ!!!

Газета „Молодой ленинец“ справедливо критиковала меня за увлечение выпивками, что, надо признать откровенно, мешало моему идейно-художественному росту и способствовало подрыву авторитета молодой и энергичной писательской организации области.

Порываю с этой позорной привычкой, этим цепким буржуазным наследием и в своём поэтическом творчестве постараюсь создать произведения ещё более высокие по идейно-художественным качествам, чем прежде».

Заявление это было рассмотрено на очередном заседании литературного объединения.

Учитывая, что т. Просвирнов в течение последних месяцев вёл себя достойно, творчески работал, что он глубоко и серьёзно осознал свои ошибки, поэты и писатели области нашли возможным досрочно восстановить тов. Просвирнова в литературном объединении. Решение это было принято единогласно.

Ещё были поэты Александр Авдонин и Борис Обновленский, которых А. Крылов назвал «старожилами ЛИТО». Но вот они-то как раз иллюзий на свой счёт не питали и сами отдавали пальму первенства Б. Окуджаве. Стихи для них были побочным занятием. Они в первую очередь были журналистами, газетчиками: Авдонин заведовал отделом комсомольской жизни в «Молодом ленинце», а Обновленский работал в «Знамени» и писал преимущественно стихотворные фельетоны. Некоторые могут обидеться за калужских поэтов Авдонина и Обновленского, но я пишу о положении вещей в 1954 году. Потом, когда Окуджава и Панченко покинули Калугу, и Обновленский, и Авдонин больше преуспели в поэтическом ремесле, особенно последний. Он стал не только одним из известнейших калужских поэтов, но даже возглавлял отделение Союза писателей в Калуге. Но это, повторюсь, случилось после того, как из Калуги уехали другие поэты, к числу которых добавлю Станислава Куняева и Валентина Берестова.

Так что же, совсем не было в Калужской области поэтов, которые могли бы своим талантом посоперничать с Булатом Окуджавой? Были. Два поэта, несомненно, имели в тот момент больше шансов и оснований поехать в Воронеж вместо Булата. Один из них — Павел Шпилёв. Мне многие говорили, и Николай Панченко в том числе, что Шпилёв был очень талантливым поэтом.

Кстати, отмечу с сожалением: как же часто ленива и нелюбопытна наша историческая память. Вот в калужской газете «Знамя» 16 января 1988 года появляется статья Е. Солонова «Не иссякает земля талантами». Автор вспоминает историю родного литературного объединения своего города Калуги и в нескольких строчках умудряется наделать кучу ошибок:

Наше литературное объединение имеет свою историю. В 1949 году в Калуге было создано областное литературное объединение «Факел», которым руководили Николай Васильевич Панченко и Булат Шалвович Окуджава. Собирались молодые литераторы в редакции «Молодого ленинца». В то время в области не было писательской организации, и «Факел» объединял молодые литературные силы.

На самом деле в то время в Калуге не только писательской организации не было, но и газеты «Молодой ленинец». Равно как не было и Булата Окуджавы, который жил себе в Тбилиси и знать не знал о проблемах молодых литераторов Калуги. А литературного объединения под названием «Факел» не только в то время — никогда не было в Калуге. Да, в 1956 году появился было в городе некий «Факел», к литературе никакого отношения не имеющий и просуществовавший совсем недолго. Поговорим мы о нём в своё время.

И всё, написанное далее автором «воспоминаний» всё в том же ключе — фантазии на вольную тему. Перечисляя авторов тех лет, Е. Солонов называет Павла Шпилёва Шкилёвым. Неужели в редакции «Знамени» в 1988 году не нашлось ни одного человека, помнившего настоящую фамилию своего земляка и коллеги, чтобы поправить автора статьи? Ну нельзя же работать так небрежно, так поверхностно!

Шпилёв был интересным поэтом, но поэзия была для него увлечением, хобби по-нынешнему. По основной своей работе он был инженером в строительном управлении. Через несколько лет после описываемых событий Павел Шпилёв сделал свой окончательный выбор и вообще «завязал» с поэзией. Во всяком случае, прекратил публиковаться и посещать литературное объединение.

Другим талантливым поэтом был сам редактор «Молодого ленинца» Николай Васильевич Панченко. И в общем, логичнее было в Воронеж ехать самому Панченко. Эта поездка могла стать ему хорошим трамплином для перехода из разряда областных поэтов во всероссийские. Тем более что Панченко был руководителем калужского областного литературного объединения. Но Николай Васильевич, как я уже отмечал, не мог оставить газету и решил, что ехать должен Булат.

Более того — он даже выписал Булату (не работавшему в газете!) командировку в Воронеж. Окуджава ехал не только как делегат, но и как корреспондент. Для этого даже пришлось назначить Булата внештатным корреспондентом прямо с 23 июня, с первого дня командировки в Воронеж. Кстати, это был первый приказ по газете, подписанный не Иваном Синицыным, а Николаем Панченко.

Теперь ещё остаётся разобраться с одним местом в архивных документах, которое может вызвать вопросы. Крылов пишет:

…в приведённых нами списках обозначены и командирующие организации (в основном те, где каждый трудился). В соответствующей графе напротив фамилии «преподавателя ж. д. школы № 2» Окуджавы стоит: «Издательство газеты „Знамя“».

Командирующей Окуджава организацией был «Молодой ленинец». Но разночтения здесь никакого нет — командировки выписывало издательство. Именно при этом издательстве значилось и литературное объединение, которым руководил Панченко.

Разночтение в другом: Синицин был представлен на конференции как редактор газеты. Это объясняется тем, что данные о делегатах были отосланы задолго до конференции — больше чем за два месяца до неё.

Кстати, отсюда следует, что Панченко даже и тогда, когда ещё не знал, что не сможет быть делегатом конференции в связи с загруженностью в газете, собирался командировать не себя или кого-то другого, а именно Булата Окуджаву. Всё-таки он с самого начала очень хорошо относился к Булату — видимо, одним из первых разглядел в начинающем поэте что-то такое, чего остальные пока не замечали.

По возвращении из Воронежа Окуджава написал подробный отчёт о своей командировке. Статья «Конференция молодых литераторов» за подписью «Б. Окуджава, делегат конференции», была опубликована в «Молодом ленинце» 5 августа:

Близится второй съезд писателей СССР. Во многих краях, областях, республиках прошли и проходят творческие конференции. В городе Воронеже состоялась межобластная конференция писателей средней полосы РСФСР: Воронежской, Тульской, Калужской, Рязанской, Тамбовской и других областей.

Кроме делегатов, в работе конференции приняли участие представители правления ССП, лауреаты Сталинских премий Николай Грибачёв, Аркадий Первенцев, Тихон Семушкин; писатели Михаил Слонимский и Дмитрий Щеглов; поэты В. Журавлёв, М. Львов, С. Орлов; директор издательства «Советский писатель» П. Чагин, представители партийной и советской общественности города Воронежа, многочисленные гости. (VI)

Много о чём рассказал Булат Шалвович в своей статье, вот только не упомянул, что кроме него самого и Н. Усовой в Воронеже был ещё кто-то от Калужской области.

А. Крылов считает, что

Упомянуть же «стариков» в газетной корреспонденции не нашлось повода — как и её автор, они не снискали лавров.

Но вообще не упомянуть о них как участниках конференции было бы просто неуважением по отношению к «старикам», большая часть из которых, повторюсь, были ровесниками Булата. Как мы увидим в дальнейшем, он правильно сделал, что никого больше не упомянул — их на конференции от Калуги было только двое.

Ольга Розенблюм в своей работе «Путь в литературу Булата Окуджавы: между официальной культурой и культурной периферией»[99], рассказывая о совещании в Воронеже, высказывает крайне неожиданное предположение:

Знакомство с Наровчатовым и Орловым, возможно, стало катализатором обращения Окуджавы к военной тематике, иначе говоря, катализатором того, что в пространстве официальной культуры он нашёл ту нишу, где мог быть выражен индивидуальный опыт, — среди его предыдущих публикаций, включая и первую книгу 1956-го года («Лирика»), таких стихов практически не было, хотя в «Лирике» войне посвящен блок стихотворений и есть стихи, обращённые к семье.

Нет, потрясающая всё-таки мастерица Ольга Михайловна по части головоломок. Оказывается, военной тематикой в творчестве Булата Окуджава мы обязаны Наровчатову с Орловым, а до того среди его публикаций, в том числе в книге «Лирика», «таких стихов практически не было». А дальше, сразу, после запятой — «хотя в „Лирике“ войне посвящён блок стихотворений». Как это понимать?

Но ещё более странным кажется, что мимоходное, шапочное знакомство с какими-то поэтами могло стать «катализатором для обращения к военной тематике», а не собственное участие в войне. В конце концов, стихи о личном военном опыте писали практически все его калужские литературные приятели, а уж подобные стихи Николая Панченко ничем не уступали наровчатовским или орловским, если не превосходили. Почему бы знакомству с Панченко не стать «катализатором»? Хотя, повторюсь, собственный фронтовой опыт в качестве «катализатора» мне представляется более важным, чем чьи бы то ни было стихи.

А из маловразумительного высказывания автора статьи в «Вопросах литературы» почему-то получается, что Булат нашёл какую-то неведомую «в пространстве официальной культуры» нишу исключительно благодаря знакомству с московскими поэтами. Причём, своим стихам, «обращённым к семье» он тоже как-то этим поэтам обязан.

12

Да, Панченко делал совсем новую газету. С осени 1954 года она даже выходить стала чаще, не два раза в неделю, по четвергам и воскресеньям, как прежде, а три — по средам, пятницам и воскресеньям. И конечно, новому редактору были нужны новые сотрудники.

— Я пришел в 1953-м, после партийной школы, замом, — вспоминает Николай Васильевич, — а через полгода стал главным. Когда я пришёл, я увидел, что с этим штатом газеты не сделаешь, я поехал в Москву, в «Московский комсомолец», и сказал: посылайте ко мне в Калугу, кто у вас есть из авторского актива, но не в штате, и приехало пять человек из МК. Булат в это время уже был.

И областное литературное объединение неутомимый Панченко продолжает раскручивать. Ещё год назад, едва лишь его назначили в газету заместителем редактора, Панченко начал реанимировать затухавшее под предводительством Синицына объединение:

В БЮРО ЛИТЕРАТУРНОГО ОБЪЕДИНЕНИЯ

На днях состоялось заседание бюро Калужского областного литературного объединения. Обсужден вопрос о плане работы литобъединения на август — декабрь 1953 г.

Бюро решило проводить «Литературные среды» (собрания молодых авторов) два раза в месяц по средам: 26 августа, 9 и 23 сентября, 7 и 21 октября, 11 и 25 ноября, 9 и 23 декабря. «Литературные среды», проводимые в начале каждого месяца, посвящаются обсуждению работ местных авторов, а в конце месяца — литературной учёбе, обсуждению публикуемых в периодической печати материалов по вопросам мастерства. Намечено подготовить цикл лекций для начинающих авторов, провести в середине октября творческий вечер молодых писателей и композиторов области.

Для организации в районах литературных групп и оказания им помощи в работе бюро закрепило за Малоярославецким районом Синицына И. С., за Куйбышевским — Панченко Н. В., за Кировским — Авдонина А. Н., за Людиновским — Шпилева П. Г., за Козельским — Ларионова В.Н, за Думиничским — Шедвиговского И. Д.

Имея в виду издать сборник произведений местных авторов, бюро поручило группе товарищей разработать к 1 сентября с. г. план сборника.

Решено провести областное совещание начинающих авторов в декабре 1954 года.

В редакции газеты «Молодой ленинец» с 28 августа устанавливаются регулярные дежурства членов литобъединения, которые будут давать консультации начинающим поэтам и прозаикам.

Дежурства проводятся по пятницам с 6 до 8 часов вечера[100].

А теперь и вообще литературная жизнь закипела. Не только в Калуге, но и во всём Советском Союзе. В середине декабря 1954 года в Москве состоялся II съезд Союза советских писателей. Этот съезд стал одновременно и знаменательным, и необычным событием, очередным свидетельством того, что жизнь в стране меняется.

Первый писательский съезд был 20 лет назад, в 1934 году, тогда же был принят Устав Союза советских писателей, согласно которому съезды должны проводиться каждые три года. Однако Сталин очень быстро сумел построить советских писателей в одну шеренгу, и они дружно замаршировали и заплясали под его дудку. Поэтому при жизни Сталина необходимости в писательских съездах больше не было. Да что там писатели — партийные съезды с 1939 года не проводились! А зачем? Перед быдлом отчитываться?

Число писателей в стране советской с 1934 по 1954 год выросло изрядно — с 1500 писателей до почти 3700. Уж и стреляли, уж и сажали, а поди ж ты, очень плодовитые они, писатели! В том смысле, что плодятся быстро! Что ж, это тоже в её пользу, в пользу советской власти.

И вот теперь, в преддверии II съезда Союза писателей СССР, очень активизировалась литературная жизнь в стране и в Калуге в частности.

В начале декабря в «Молодом ленинце» под рубрикой «Трибуна молодого литератора» появилась большая статья Я. Петрова, наполненная трескотнёй о воспитательном значении литературы для молодёжи. Перечисляются областные авторы, произведений которых так не хватает юным строителям коммунизма:

Молодёжь области ждёт большей творческой активности и от поэтов Б. Окуджава, А. Авдонина, Б. Обновленского, хочет прочесть новые очерки И. Синицына и рассказы Н. Усовой[101]. (VII)

Теперь литераторы чаще стали выступать перед трудовыми коллективами. В номере «Молодого ленинца» от 10 декабря 1954 года — заметка «Калужские писатели у железнодорожников»:

Готовясь ко второму Всесоюзному съезду советских писателей, областное литературное объединение провело ряд встреч писателей области с читателями. Такие встречи уже состоялись в Кондрове, Перемышле, на ряде предприятий Калуги.

3 декабря калужские литераторы выступили в школе паровозных машинистов Московско-Киевской железной дороги. Драматург Мария Кучерова прочитала отрывки из своей пьесы «За океаном», поставленной на сцене Калужского театра. Понравились паровозным машинистам сатирические стихи Дмитрия Сачкова, в особенности басня «Завскладом Васька-кот». Поэт Булат Окуджава выступил с отрывком из поэмы о К. Э. Циолковском и другими произведениями.

Поэт Михаил Просвирнов познакомил будущих машинистов со стихотворными фельетонами «Милый подлец», «Занятой человек» и прочитал отрывки из поэмы о паровозных машинистах «Зелёные огни».

И совсем уже в конце года в «Молодом ленинце» появилась заметка, целиком посвящённая одному поэту — Булату Окуджаве и его новой поэме. Правда, поэма эта так и не была опубликована, и следов её, к сожалению, пока найти не удалось:

Обсуждение новой поэмы

Областное литобъединение обсудило новую поэму Б. Окуджава «Беспокойный человек».

Герой поэмы — беспокойный, ищущий советский человек, участник гражданской войны, строитель новой социалистической жизни.

Своеобразное по форме и интересное по содержанию произведение вызвало оживлённую дискуссию участников обсуждения.

Критически отнёсся к поэме М. Травкин, заявив, что главный герой схематичен, и упрекнув автора поэмы в излишней и не совсем удачной подражательности В. Маяковскому. Тт. Преображенская и Ивакин положительно оценили поэму в целом, сделав, однако, ряд существенных замечаний. При обсуждении выступили также М. Кучерова, Д. Сачков, М. Просвирнов, Н. Панченко и А. Авдонин. Последний считает возможным опубликовать поэму при условии некоторой доработки её.

Выступивший в заключение Б. Окуджава признал справедливыми и правильными многие критические замечания о поэме и сказал, что продолжит работу над произведением.

Обсуждение поэмы «Беспокойный человек» показало глубокую заинтересованность членов литобъединения в творчестве молодого поэта и свидетельствует о несомненной пользе товарищеских дискуссий по вопросам литературного творчества[102].

И ещё воспоминание Игоря Шедвиговского об одном из заседаний литературного объединения. Возможно, этот эпизод был не в 1954 году, а в следующем, но это уточнить уже не у кого:

— Было собрание литературного объединения, обсуждали стихи и прозу. Когда обсуждали стихи, все говорили, что хватит этого дилетантства, надо учиться у классиков, у Пушкина и так далее. И разные были мнения насчет этого обучения. Булат неторопливо переждал всё это, разные высказывания, ажиотажные, эмоциональные, и спокойно сказал: «Ну, что мы всё говорим — учиться у Пушкина, учиться у Пушкина? Вот рядом с нами товарищи — кто знает, может, из них тоже какой-нибудь свой калужский Пушкин выйдет?»

Шедвиговского это высказывание Булата подвигло на четверостишие, которое он тут же на заседании и набросал:

Уже он Пушкину грозит,

Уже к Парнасу длань простёр,

Но не всегда Булат разит.

И не всегда Булат остёр.

Игорь показал этот свой единственный стихотворный эксперимент Булату, и тому понравилось.

Через сорок лет Игорь в письме поздравлял Булата с семидесятилетием. И вспомнил это четверостишие. Оказалось, Булат тоже его помнит. В ответной записке он написал:

Четверостишие я вспомнил. Как всё уже далеко!

13

Заканчивался 1954 год, год тридцатилетия Булата. Вместе со старым годом расставался Булат и с учительской работой. Буквально через несколько дней после новогодних праздников он перейдёт в новое профессиональное качество человека пишущего. И уже навсегда.

Наверное, этот переход из учителей в журналисты как-то окрылял его, утверждал в сознании, что давно выбранное им дело всей жизни — стихотворчество — не такая недостижимая мечта. Он докажет наконец всем своим близким, скептически относившимся к его затянувшемуся юношескому увлечению, что поэзия — это тоже профессия.

Вот же, он уже зарабатывает деньги своими стихами. Конечно, на эти гонорары пока семью не прокормишь, но лиха беда начало. Вот дойдут его стихи до столичных журналов… И, может быть, он даже станет знаменитым и всеми уважаемым поэтом. Как Николай Грибачёв, например. Почему бы и нет!

Начало ведь, надо сказать, многообещающее. Совсем недавно, в начале года, он и помыслить не мог о том, что когда-нибудь ещё переступит порог редакций калужских газет. А прошло каких-то полгода — и он уже свой среди газетчиков. Да что среди газетчиков — среди самых известных калужских поэтов он теперь свой и равный. И, может быть, даже, чуть равней других.

Потом меня начали печатать в местной печати, а так как в этом городе других поэтов почти не было, то я был лучшим. У меня кружилась голова, и в те годы появилось такое стихотворение (я не знаю его автора), которое очень относится ко мне:

Был я скромный районный писатель

И со славою был незнаком,

Обожал меня местный читатель,

Уважал меня Райисполком.

Вот я был приблизительно в этом самом плане.

И даже Николая Грибачёва он уже слышал и видел не просто по радио или в газете. Нет, он, Булат Шалвович Окуджава, участвовал в конференции ВМЕСТЕ с прославленным поэтом.

Вот-вот выйдет из печати альманах «Литературная Калуга». Настоящая книжка в твёрдой обложке. А там его поэма. Настало время и о собственной книжке задуматься.

Николай Васильевич Панченко рассказывал мне, что Булат сразу же писал в газету не только стихи, но и статьи, и фельетоны, и стихотворные подписи к карикатурам. Причём иногда под псевдонимом или вообще без подписи. Да и другие бывшие коллеги Булата Окуджавы по газете говорили, что какие-то статьи он писал тогда под псевдонимом. Правда, вспомнить его псевдонимов никто не мог.

К счастью, в Государственном архиве документов новейшей истории Калужской области сохранились ведомости «Молодого ленинца» на выплату гонораров[103]. С ними, конечно, необходимо было подробно ознакомиться. В ведомостях 1954 года удалось обнаружить выплату гонораров Булату Окуджаве за материалы в четырёх номерах газеты. С номерами 85 и 97 от 17 октября и 14 ноября всё просто: в одном опубликовано стихотворение «О мелочах» (оно оценено в 80 рублей), в другом — «В дорогу» (120 рублей). Минус подоходный налог и налог за бездетность (этим экзотическим налогом, как следует из ведомостей, в газете почему-то облагались все, независимо от семейного положения). Ну да ладно, оставим эту загадку — сейчас нас другое интересует. С № 75 от 19 сентября тоже всё понятно — там опубликован отрывок из поэмы о Циолковском.

В той же ведомости, где значатся 80 рублей за стихотворение «О мелочах», есть и другие 80 рублей — за какой-то материал в № 91. Я перелистал этот номер вдоль и поперёк, но фамилию «Окуджава» не обнаружил. Равно как и вообще каких-либо стихов. Из всех материалов в этой газете, которые могли бы иметь отношение к Булату Окуджаве, после внимательного изучения пришлось выбрать только один — фельетон С. Кручинина «Брак по расчёту». Этой фамилии ни в одной из гонорарных ведомостей обнаружить не удалось. Похоже, что это псевдоним. Возможно, что Булата Шалвовича, но в других номерах газеты эта фамилия нам не попадалась, поэтому сказать определённо нельзя.

И наконец, № 71 от 5 сентября 1954 года. Здесь у Булата Окуджавы совсем крохотный гонорар — всего пять рублей. Ну, не иначе как за одну из подписей под карикатурой, о которых рассказывал Панченко. Так и есть! На третьей странице газеты письмо читателей-туристов. Их ласково приняли на бумажной фабрике в Кондрове, зато в Воротынске, где гости в семь часов вечера «хотели познакомиться с работой селекционной станции», её директор (который, заметим, после трудового дня уже законно находился дома и не обязан был ничего показывать никаким таким «туристам») «отрезал»: «Поздно. Ничего сделать не могу».

Под письмом — карикатура А. Каурова с подписью без указания автора:

Приветлив на фабрике экскурсовод…

А здесь говорят: «От ворот — поворот!»

Художник Александр Кауров в это время большей частью работал в газете «Знамя», и надо бы разыскать и тамошние гонорарные ведомости, чтобы по возможности «выловить» все перлы интересующего нас поэта. Но мы это оставим следующим исследователям, нельзя же всё себе да себе!

Кстати, о художнике Каурове. С какой стати вдруг Окуджава, ещё не работающий в газете, с тамошними художниками совместные проекты делает? А очень просто — с Александром Александровичем Кауровым они были давними приятелями. Ещё с тбилисского госпиталя. А может быть, и раньше, с фронта, потому что Кауров тоже воевал на Северном Кавказе и тоже в кавалерийском полку. После ранения Кауров, как и Окуджава, попал в Тбилисский госпиталь. В госпитале его заметил сотрудник газеты Северо-Кавказского фронта «Боец РККА» капитан Ираклий Андроников и забрал в газету. Мимо Булата Окуджавы тогда тоже не прошли — его стихи несколько раз появлялись на страницах этой газеты, пока она не прекратила своё существование в 1946 году, когда война закончилась и фронты были упразднены.

Александр Кауров переехал в Калугу, как и Булат Окуджава, в 1952 году и сразу стал художником газеты «Знамя», а жена его, Клавдия, устроилась работать корректором в «Молодой ленинец». Знакомство Александра с Булатом возобновилось, и дальше они дружили всю жизнь. Первую свою книжку «Лирика» Булат подарил с тёплыми подписями и Саше Каурову, и его жене Клавдии. Ещё бы не подарил! Ведь обложка этой книги оформлена художником А. Кауровым!

Оба экземпляра с автографами в конце концов разными путями попали ко мне в коллекцию, но одну потом кто-то умыкнул.

Клавдия Витольдовна умерла в 2003 году, когда я уже четыре года как добросовестно и последовательно окучивал эту область. Но я начал с краёв её, постепенно, как трудолюбивый паук, сужая круги и подбираясь к самому сладкому — Калуге. Добравшись до неё, родимой, застал её уже не такой сладкой — многие важные для моих исследований люди умерли, в том числе и Клавдия Витольдовна.

Но мне надо было спешить и выбирать, что первым должно быть мною схвачено, и я выбирал деревни, потому что в городе всегда свидетелей больше и, если одни меня не дождутся, то другие как-то восстановят картину. Горькое заблуждение! Никто и никогда мне не восстановит того, что могла бы рассказать Клавдия Витольдовна.

Да что там Каурова! Главный свидетель, с которым мы за несколько лет столько переговорили и столько чая вместе выпили, остался недорасспрошенным! Я стеснялся сильно перетягивать одеяло на Булата, да мне и вправду хотелось говорить с Панченко о нём самом и о его стихах. Однажды, когда я вернулся от него домой, раздался звонок. Звонил Николай Васильевич:

— Марат, в следующий раз, когда вы ко мне приедете, я много чего расскажу вам о Булате в Калуге. Очень много!

Видимо, наша долгая беседа всколыхнула в нём все воспоминания…

А что же я? Мне показалось, что я несколько обидел своим обострённым интересом к Булату замечательного его друга Николая, а теперь уже давно и моего друга, с которым мы научились разговаривать даже одними лишь взглядами.

И я приехал на следующий день, установил видеокамеру на штатив и попросил Николая Васильевича не рассказывать мне сегодня ничего про Булата Окуджаву, а только почитать свои стихи. И Николай Васильевич читал, а я слушал и записывал. Он увлёкся, но время от времени вскидывался — не закончить ли чтение? Я не разрешал заканчивать. И так мы просидели три часа.

Это была наша предпоследняя встреча. Ничего он мне больше не рассказал — не успел. Потому что в последнюю встречу он меня уже не узнавал и даже глаза не открывал. Ему оставалось жить один день.

Только вот в песне ещё, написанной замечательным композитором и исполнителем Андреем Крамаренко на стихи Николая Панченко, они с Булатом вдвоём прогуливаются, молодые, счастливые. И я где-то в сторонке наблюдаю за ними, но недалеко, и радуюсь за них. Хотя мне во время этой прогулки был всего один год от роду.

Мы идем угловатым Арбатом

по магазинам

с одним грузином,

и он рассказывает:

— Двадцать лет назад

шляпу хотел здесь купить.

И не купил.

Деньги пропил.

И хорошо:

шляпа была бы уже старая…

Вздыхает грузин,

заходит в другой магазин

и снова рассказывает:

— Двадцать лет назад

женщину здесь повстречал,

головой покачал,

мимо прошел,

и хорошо:

женщина была бы уже старая.

Вздыхает грузин,

заходит ещё в магазин

и снова рассказывает:

— Двадцать лет назад

с другом сводил нас Арбат.

Скоро его не стало:

на войну ушёл.

Друг уже был бы старый —

было бы хорошо!

На этом мы, пожалуй, закончим повествование о событиях 1954 года. Совсем скоро Булат навсегда простится со школой и перейдёт на работу в газету. Но это тема уже другого рассказа. А напоследок ещё одна цитата. В. Сажин в предисловии к книге в серии «Новая библиотека поэта» пишет:

Очевидно, что благодаря работе в газете Окуджава был замечен как поэт. Именно среди журналистов провинциальных газет черпался контингент для положенных по регламенту работы Союза писателей областных совещаний молодых литераторов.

Может быть, в других случаях так и бывало. Но не в случае с Окуджавой. Он пришёл на работу в газету, будучи уже известным поэтом Калуги.

Глава 5. «Крепнущий голос молодого поэта» (1955)

1

В самом начале 1955 года Окуджава наконец становится штатным сотрудником газеты «Молодой ленинец». Приказ № 5 от 12 января 1955 г.:

Окуджава Булата Шалвовича принять в штат редакции на должность литературного сотрудника отдела учащейся молодёжи с месячным испытательным сроком с 12. 1 по 12. 2.

Это был действительно крутой поворот в его жизни. И не потому, что оклад литсотрудника газеты — девятьсот пять рублей, что было почти столько же, сколько они получали с женой вместе, когда учительствовали в шамординской школе. А ещё ведь в газете и гонорары будут. Но это всё не главное. Главное было в том, что Булат Окуджава перешёл в новое качество, максимально приблизившись к давней мечте стать профессиональным литератором.

Крутые события и повороты в жизни Булата Окуджавы удивительным образом всегда совпадали с событиями и поворотами в жизни страны. Я уж не говорю, что родиться он умудрился в будущий День победы, а умер в День России.

В тот же день, когда Окуджава был принят в газету, в «Молодом ленинце» было опубликовано постановление ЦК КПСС от 4 января «О дне памяти В. И. Ленина», согласно которому этот знаменательный день переносился с 21 января на 22 апреля. Мне представляется это постановление особенно важным для понимания бурно меняющегося политического и морального климата в стране.

Принято считать, что крутой поворот от людоедской практики сталинского периода к «социализму с человеческим лицом» произошёл в 1956 году, когда на XX съезде небезызвестной партии её новый лидер Хрущёв огласил доклад, где высказался о культе личности Сталина. С этого, мол, начались так называемая оттепель и очеловечивание.

На самом деле процесс начался значительно раньше, сразу после смерти Сталина. Постепенно, потихоньку, мелкими шажками. И одним из таких знаковых шажков было постановление ЦК КПСС от 4 января 1955 года.

Помню поразившее меня наблюдение, когда я, днями просиживая в библиотеках над старыми газетами, обратил внимание на странную особенность того времени: очень любили они отмечать день смерти тех, кого причисляли к «своим». В главе о калужской школе № 5 об этой некрофилии я обещал поговорить позже, и вот это время пришло. Причём отмечались не обязательно круглые даты и не самых выдающихся личностей. Дни рождения, конечно, тоже тогда отмечали, но скромнее и, как правило, только круглые даты. Если это, конечно, не Ленин или подельник его близкий. Впрочем, двадцать восьмая годовщина со дня смерти Ильича в 1952-м заняла гораздо больше газетной площади, чем восемьдесят вторая со дня его рождения.

Так же со смертями и остальных. Ну ладно бы столетие смерти Гоголя, — попадались, к примеру, в газетах тех лет сообщения о пышных торжествах, связанных с 451-й годовщиной со дня смерти Алишера Навои.

Какое-то кладбищенское настроение создавалось у людей, когда они изо дня в день отмечали чью-то смерть. Но это всё так, к слову: может быть, социологам или психиатрам пригодится.

Эта практика не сразу, но довольно быстро ушла после смерти Сталина — уже к концу 1953 года картина стала меняться. И вот теперь ещё и это постановление. И хотя в нём ни о ком, кроме Ленина, сказано не было, все с облегчением вздохнули и забыли впредь праздновать дни смерти.

Вот как Хрущёв обосновал своё решение:

После смерти В. И. Ленина установилась традиция отмечать память В. И. Ленина — великого основателя и мудрого вождя Коммунистической партии и Советского государства — в день его кончины, 21 января.

В первые годы после смерти В. И. Ленина этот день в сознании советского народа и Коммунистической партии непосредственно связывался со скорбным событием — окончанием жизненного пути великого вождя В. И. Ленина, отсюда вытекал торжественно-траурный характер мероприятий, отмечавших светлую память В. И. Ленина.

Оправдав таким образом предыдущую практику, Никита Сергеевич перешёл к обоснованию новых правил:

За прошедшие 30 лет после смерти В. И. Ленина в нашей стране произошли гигантские социалистические преобразования.

Ленинизм является великим жизнеутверждающим учением, освещающим путь строительства коммунизма. Ленин живёт в великих делах Коммунистической партии Советского Союза, в новых успехах нашей советской Родины, уверенно идущей по пути к коммунизму. Идеи Ленина оказывают могучее влияние на весь ход мировой истории. Идеи Ленина живут и побеждают в делах трудящихся лагеря мира, демократии и социализма, в растущем и крепнущем международном движении за мир и дружбу между народами, за демократию и социализм.

В сознании народов нашей страны и трудящихся всего мира с именем В. И. Ленина, с его учением связываются великие победы советских людей в строительстве коммунистического общества. Поэтому теперь целесообразно отмечать память В. И. Ленина не в день его смерти, что накладывает печать траура и скорби, а в день рождения В. И. Ленина — 22 апреля, придав этой дате значение праздника, что будет более соответствовать всему духу ленинизма как вечно живого, жизнеутверждающего учения.

Пусть читатель не ропщет на пространные цитаты — мне кажется, что эти приметы времени очень важны и в биографии Булата Окуджава тоже.

При поступлении на новую работу он, как полагается, пишет автобиографию. Текст этой автобиографии отличается от всех предыдущих тем, что здесь Окуджава уже значительно подробнее пишет о своих родителях. Хотя до XX съезда КПСС ещё далеко, но всё же времена изменились, и он уже снова, как и в далёком детстве, может с гордостью писать и об отце, и о матери.

Но и в этой автобиографии он не вполне откровенен. В частности, Окуджава пишет, что в 1941 году уехал в эвакуацию, успев окончить десятилетку. Это не совсем верно, или, точнее, совсем неверно. В Грузию он уехал годом раньше, причём не окончив и девяти классов. Объяснение этому лукавству, видимо, кроется в следующем. Если был в эвакуации, то остаётся возможность когда-нибудь вернуться в Москву, как вернулись те, кто эвакуировался в связи с войной. А если уехал за год до войны, то вроде бы добровольно покинул Москву — и назад пути уже не будет.

В результате одной маленькой «неточности» становится абсурдной другая информация в том же абзаце автобиографии, которая как раз правдивая. Речь идёт о том, что Окуджава в июне 1942 года добровольно ушёл на фронт. Чего это вдруг добровольно, если призывник окончил десятилетку и ему исполнилось восемнадцать лет? Другое дело, если юноша НЕ окончил школы. Такие лица по действующему тогда законодательству подлежали призыву в армию лишь по исполнении девятнадцати лет.

Осторожно скорректирована в автобиографии и должность отца, на которую он поначалу был назначен в Нижнем Тагиле, а также ряд других сведений.

Однако приведём этот документ полностью:

Я, Окуджава Булат Шалвович, родился в Москве 9 мая 1924 г. Мой отец, Окуджава Шалва Степанович, находился на работе в полит. органах РККА. Мать, Налбандян Ашхен Степановна, училась в Коммунистической академии.

В 1931 году поступил в первый класс 69 школы в Москве, где закончил три класса. Отец в эти годы работал первым секретарём Тбилисского комитета партии, мать — в оргинструкторском отделе М.К.

В 1934 г. отец был направлен на Урал первым секретарём Нижнетагильского горкома ВКП (б). Мать — секретарём одного из нижнетагильских райкомов ВКП (б).

В Н. Тагиле я продолжал обучение в школе. В 1937 г. отец и мать были репрессированы, и я с бабушкой и младшим братом переехал в Москву.

В Москве продолжал учиться в школе.

В 1941 г. окончил десятый класс и в связи с начавшейся Отечественной войной[104]вынужден был эвакуироваться в г. Тбилиси к родственникам. До июня 1942 г. не учился, выполняя различные поручения военкомата. В июне 1942 г. добровольно ушёл в ряды РККА.

Служил миномётчиком в 10 озмд. В сентябре 1942 г. попал на фронт, участвовал в наступлении на Сев. Кавк. участке (Моздокское направление). В январе 1943 г. был ранен. До апреля 1943 г. находился на излечении, после чего продолжил службу в РККА. Служил в 165 отдельной артиллерийской бригаде радистом. В июне 1944 года был демобилизован по болезни и находился на излечении в Тбилисском психиатрическом институте до мая 1945 г.

В сентябре 1945 года поступил в Тбилисский государственный университет, на филологический факультет, который окончил в 1950 г.

Распоряжением Министерства просвещения РСФСР был направлен учителем языка и литературы в Шамординскую среднюю школу Перемышльского района Калужской области.

В августе 1951 г. был переведён приказом облоно в Высокиничскую среднюю школу, а в феврале 1952 г. переведён в Калугу в 5 мужскую среднюю школу.

В сентябре 1953 г. перешёл на работу в систему учебных заведений М. — К. ж. д. и работал учителем языка и литературы в ШРМ № 2 г. Калуги по январь 1955 г.

Родственников за границей не имею.

Мать, Налбандян Ашхен Степановна, в июне 1954 г. была освобождена, реабилитирована, восстановлена в КПСС.

В настоящее время проживает в Москве: Краснопресненская набережная, дом № 1/2, кв. 129.

Дело отца моего, Окуджава Шалвы Степановича, в настоящий момент разбирается в Верховной прокуратуре СССР.

12/I-54[105]

Заметим, что год под документом указан ошибочный.

А днём раньше Булат написал заявление на имя начальника отдела школ Московско-Киевской железной дороги:

Прошу освободить меня от работы в качестве преподавателя русского языка и литературы в Ш.Р.М. № 2 М. — К. ж. д. в связи с переходом на другую работу по специальности.

Ниже — подпись и тоже ошибочная дата: 11/I-54 г. После Нового года прошло всего несколько дней, и написать неправильный год по старой памяти было немудрено.

Дальше идёт резолюция директора школы В. М. Колябина:

Против освобождения от работы тов. Окуджава Б. Ш. не возражаю, так как заместить его могут учителя, не имеющие полной нагрузки.

Под резолюцией дата и подпись Колябина. Здесь год уже указан верно — 1955. Под ней ещё одна резолюция — начальника школьного сектора облоно: «Не возражаю».

И на следующий день выходит приказ начальника отдела учебных заведений Московско-Киевской железной дороги Г. Красникова:

ОКУДЖАВА Булата Шалвовича от должности учителя русского языка и литературы школы рабочей молодёжи № 2 ст. Калуга — освободить и с 13 января 1955 года уволить в связи с переходом на другую работу.

Основание: заявление Окуджава от 12/I-1955 г. с резолюцией начальника школьного сектора.

На этом Булат Окуджава навсегда расстанется со школой.

Потом, в разные годы жизни, он будет по-разному вспоминать своё учительство: иногда как успешное, иногда — не очень. Четверть века спустя он так говорил о своей педагогической деятельности:

Я был плохим учителем. У меня были очень хорошие отношения с учениками моими, я очень любил литературу и пытался, как мог, преподнести её, но роль учителя этим не ограничивается. Кроме этого, была учительская, которую я терпеть не мог, понимаете. Я и сбежал из школы[106].

Однако он всегда будет уверен в том, что этот период его жизни был очень важным для него, — ведь он многому научился за эти четыре года.

А вот что он рассказывал впоследствии о своём газетном поприще:

…Меня пригласили в редакцию на работу, что было ещё большим риском, ибо я ничего не смыслил в журналистике. <…> Со мной терпеливо возились, пока я не понял, что газетная статья не школьное сочинение. Сначала меня коробил холодный карандаш Розы Матвеевой, безжалостно освобождавший мои первые статьи от общих высокопарностей и подкрашенной воды, но постепенно терпение и великодушие моего первого заведующего многое мне открыли в газетном искусстве[107].

И эта оценка своей журналистской сноровки, видимо, соответствовала действительности.

Газета «Молодой ленинец» располагалась на первом этаже старого двухэтажного здания на площади Ленина. На втором этаже размещалась редакция главной калужской газеты «Знамя». А на первом, кроме «ленинцев», были вспомогательные службы обеих газет — фотолаборатория, какие-то мастерские.

Тогдашняя заведующая отделом учащейся молодёжи, или, как его кратко называли, школьным отделом, Роза Алексеевна Матвеева, вспоминая знакомство с Булатом, так описала условия, в которых работала редакция «Молодого ленинца»:

Находилась она тогда в неприспособленном помещении, кабинетами называлась одна общая комната, перегороженная фанерой, снизу, из механических мастерских, всё время проникал запах солярки[108]. (VIII)

Вот в этот школьный отдел и назначил Панченко литсотрудником нового коллегу. Видимо, как человека, хорошо знавшего школу и школьные проблемы. И действительно, школьное прошлое Булату пригодилось.

Роза Алексеевна вспоминает, как однажды Панченко, зайдя к «школьникам» в кабинет, велел срочно сделать редакционную передовицу о сельской школе, которая готовит ребят к трудовой жизни. Срочно в номер! Роза Матвеева вспоминает:

…И Булат открылся для нас с неожиданной стороны. Он предложил в момент оперативный план, как бывалый газетчик:

— Проси машину, еду в Перемышль, к вечеру всё будет в порядке.

Конечно, в Перемышль, куда же ещё! Ведь там заведует районо его друг Павел Иванович Типикин. И Типикин, видимо, помог. Дальше Роза Матвеева пишет:

Уже после обеда явился в редакцию довольный, озабоченный. И сопровождали его школьницы в парадных формах с медалями ВДНХ. И такой у нас «круглый стол» получился!

А редактор наш не мог скрыть своего удовлетворения. Спрашивает у меня: «Ну, как новый литсотрудник?» — «Хороший», — отвечаю ему. «Вот то-то же…»

Это «вот то-то же», наверное, не случайно прозвучало, — видимо, Панченко приходилось доказывать в редакции, что он не ошибся с выбором нового сотрудника. Там ведь конкуренция была.

Передовица про школу действительно появилась. Номер от 23 января открывался кричащим лозунгом на самом верху первой страницы, выше названия газеты и набившего за десятилетия оскомину приказа пролетариям, чтобы они соединялись:

ШКОЛЬНИКИ КАЛУЖСКОЙ ОБЛАСТИ! СЛЕДУЙТЕ ПРИМЕРУ УЧАЩИХСЯ ФРОЛОВСКОЙ ШКОЛЫ!

И ниже, уже чуть более спокойным шрифтом:

ПОДХВАТИВ ПОЧИН МАЛОЯРОСЛАВЕЦКИХ КОМСОМОЛЬЦЕВ, ФРОЛОВСКИЕ ШКОЛЬНИКИ ВЗЯЛИ ПОСТОЯННОЕ ШЕФСТВО НАД ОБЩЕСТВЕННЫМ ЖИВОТНОВОДСТВОМ.

Статья была редакционной, без подписей, и называлась «Школа и жизнь». Однако рассказывала она о фроловских школьниках Сухиничского района, и никакого упоминания о Перемышле, откуда Окуджава привозил нарядных школьниц, в ней не было. Стало быть, зря он гонял редакционный «москвичонок» в Перемышль и обратно?..

Однако из гонорарной ведомости[109] следует, что деньги во второй половине января 1955 года Окуджава всё-таки получил, стало быть, можно предположить, что как-то в этой статье он поучаствовал. Но участие его было не главным, о чём свидетельствует сумма гонорара — всего пятьдесят рублей, в то время как Роза Матвеева согласно той же ведомости получила сто восемьдесят.

Ещё из воспоминаний Розы Матвеевой:

Если бы сейчас его встретила (а я не перестаю на это надеяться), то сказала бы ему так:

— Булат, а помнишь нашу милую редакцию? И всем нам тогда было хлопотно и… хорошо, работали, думали о своей газете, о её авторитете. Создавали коллектив единомышленников, который и сейчас зовут «старыми молодыми ленинцами».

Булат и сам любил вспоминать своих коллег по газете и атмосферу братства между ними:

Это была очень трудная и счастливая пора в моей жизни, когда мы ютились в старом здании, где из растрескавшихся печей потягивало угаром. Но мы, помнится, пылали сами, восполняя несовершенства этих печей.

Там я научился жить общими интересами: работать, не замечая времени; спорить, не теряя дружбы; фантазировать, радоваться чужим успехам, не считая себя неудачником.

Редактор Коля Панченко был поэтом, и вы, конечно, понимаете, что это не очень облегчало его жизнь. Но я хорошо помню, что именно это вносило в молодёжную газету некий жар, остроту, вдохновение, что помогало избегать рутины, стереотипов, которыми так изобилуют газетные моря. И это делало газету популярной.

Всё творилось со страстью, всерьёз. Володя Анпилов писал о сельском хозяйстве, словно нёс за колхозы главную ответственность. Илья Гитлиц, по-моему, никогда не спал, разоблачая мошенников и обывателей. Саша Авдонин упрямо пытался примирить в своих очерках прозу жизни с поэзией души.

Теперь, по прошествии многих лет, мне иногда кажется, что не было у нас ни домов, ни семей, что все мы жили в помещении редакции, отлучаясь лишь в командировки[110].

К слову, фамилия Гитлиц тогда звучала очень неблагозвучно, так как будила воспоминания о недавно прошедшей войне, и звонившие в газету по телефону вздрагивали, услышав её. Поэтому, как рассказывает Наталья Торбенкова, Илье запретили называть по телефону собственную фамилию, и назывался он Ильин. Под таким псевдонимом — Г. Ильин — он выступал и в газете. И это важно для нас. Почему — чуть ниже.

2

Через десять дней после выхода редакционной статьи, за которую, как мы предположили, Окуджава получил свои первые пятьдесят рублей (и неверно предположили, как станет ясно чуть дальше), его командируют в районный центр Мосальск на четыре дня, со второго по шестое февраля. Это далеко, сто километров от Калуги. Командирован он один и уж что-то да должен написать в газете по возвращении.

И тут как раз самое время сказать, почему нам важно знать, что у Гитлица был псевдоним Ильин. Дело в том, что своей фамилией за время работы в газете Окуджава, кроме стихов, ничего не подписывал, если не считать трёх статей, две из которых написаны в соавторстве. Поэтому надо искать материалы под псевдонимами. Можно, конечно, попробовать поверить тем, кто говорит, будто в газете Окуджава ничем, кроме своих стихов и литобъединения, не занимался, — такой, дескать, ему был даден карт-бланш редактором Николаем Панченко[111]. Однако это, конечно, вздор — чтобы человеку в те времена зарплату платили просто так, за здорово живёшь! Конечно же, писал Окуджава в газету не только стихи, но и какие-то статьи, заметки, — об этом вспоминают и его коллеги, и он сам.

Вот как пишет он о своей газетной работе:

Безусловно, журналистика приучила меня к лаконизму, серьёзному отношению к слову и факту. Хотя не буду скрывать, — мне иногда не хватало умения дать оценку явлению в ту же минуту. А журналисту без этого трудно. Это одна из причин, почему я ушёл из газеты. Пробовал писать фельетоны, но особой оригинальностью они не отличались[112].

Вот и подтверждение тому, что Панченко не зря мне рассказывал про какие-то булатовские опыты в жанре фельетона. Но никаких фельетонов за подписью Окуджавы в газете найти не удалось, а это значит, что псевдоним у Булата должен был быть обязательно. И вот один из часто появляющихся псевдонимов Г. Ильин мы можем исключить, зная, что он принадлежит И. Гитлицу.

Однако искать публикации Булата Окуджава, не подписанные настоящей фамилией, а то и вовсе никак не подписанные, оказалось делом непростым. Нужно было перелопатить гонорарные ведомости. А они ведь ещё и двух видов — одни для тех авторов, кто в штате газеты, другие — для внештатников. С последними проще — там, кроме фамилии автора и суммы гонорара, указывается номер газеты, в которой опубликован материал. Но как раз эти-то ведомости нас интересуют в меньшей степени, ведь Окуджава — штатный сотрудник. А вот с ними, со штатниками, сложнее — на них ведомость выписывается за полмесяца, и определить, в каком именно из шести номеров газеты надо искать неопознанные публикации, гораздо труднее. А ещё ведь есть так называемые редакционные статьи, то есть вообще без подписей.

Не буду утруждать читателя нудными подробностями всех разыскных действий. Для примера попробуем разобраться с одним только месяцем — февралём (с январём мы разобрались раньше с помощью той же гонорарной ведомости, там ещё и воспоминания Розы Матвеевой помогли).

Итак, за первую половину февраля Окуджава получил 280 рублей гонорара по штатной ведомости. В этот период было напечатано стихотворение — первое из тех, что Булат Окуджава опубликовал уже в качестве сотрудника «Молодого ленинца»:

Полжизни промчалось в походах.

И вот, от разлуки устав,

торопишься к дому, на отдых.

Плывёт за верстою верста.

Но путь завершивши далёкий,

едва лишь шагнёшь за порог,

другая поманит дорога,

а мало ли в жизни дорог.

Но, прежде чем снова расстаться,

ты выйдешь в полночную тишь:

молчат паровозы на станции,

а ты у калитки стоишь

и дышишь прохладою поздней,

как в детстве далёком своём,

и падают тихие звёзды

холодным и крупным дождём[113].

В этом стихотворении Окуджава, вероятно, осмысливает своё назначение в газету, свою новую дорогу, которая его поманила новыми обещаниями и новыми ожиданиями.

Кроме этого маленького стихотворения, больше в первой половине февраля ничего за подписью Окуджава в газете не появилось, а этого слишком мало для двухсот восьмидесяти рублей гонорара.

Внимательно проштудировав все номера газеты за первую половину февраля, я обнаружил только один материал, могущий нас заинтересовать, — очерк «Озорник» в номере от 6 февраля за подписью А. Андреев. Этот Андреев ни в какой ведомости не числился — ни в штатной, ни во внештатной. Следовательно, — псевдоним. Но это может быть чей угодно псевдоним! Смотрим, о чём же этот «Озорник». Оказывается, о школьниках. То есть, написать это должен был кто-то из школьного отдела — либо Р. Матвеева, либо Б. Окуджава. Но Матвеева за первую половину февраля вообще никакого гонорара не получала. Остаётся только Окуджава. Тем более, что там речь шла не просто о школьниках, а о шестиклассниках калужской средней школы № 5! Именно там и именно шестиклассникам совсем недавно новоиспечённый журналист преподавал русский язык и литературу.

Забегая вперёд, замечу: в дальнейшем всякий раз, когда в газете появлялась подпись А. Андреев, гонорар получал Булат Окуджава, и потому всякие сомнения в принадлежности этого псевдонима окончательно рассеялись. В 1955 году я насчитал одиннадцать таких статей.

Почему именно этот псевдоним выбрал себе Булат Окуджава, трудно сказать, но надо заметить, что он перекликается с именем героя его будущей повести «Приключения секретного баптиста» — Андрея Шамина. Видимо, это не случайно. Надо ещё вспомнить и самый первый его псевдоним, под которым он впервые напечатался в Тбилиси — А. (!) Долженов. Могу лишь предположить, что псевдоним связан с фамилией его любимой тёти Мани Окуджава, в замужестве ставшей Андреевой.

Теперь посмотрим на «Озорника» попристальней:

Большая перемена. По коридору пятой средней школы г. Калуги стремительно мчится группа шестиклассников. Разбегаются малыши. У окна плачет девочка, сбитая кем-то из бегунов. Дежурный преподаватель пытается их остановить. Верховоды попадают к завучу. Среди них Володя Родин. Ему 13 лет. Он коренаст, крепок, подвижен. Из-под светлых бровей смотрят внимательные чуть лукавые глаза. Воротник у него нараспашку, волосы всклокочены.

Короткие рубленые фразы напоминают стиль повести «Будь здоров, школяр», которая, возможно, уже пишется:

Это не приключения.

Это о том, как я воевал.

Как меня убить хотели, но мне повезло.

Я уж и не знаю, кого мне за это благодарить.

А может быть, и некого.

Так что вы не беспокойтесь. Я жив и здоров.

Это потом стиль изменится, станет витиеватым, и не только в исторических романах, но и в автобиографической прозе.

Однако оставим стиль в покое, обратимся к сути написанного. Здесь речь идёт о хулиганистом мальчишке по фамилии Родин. Интересно, это случайная фамилия или он пишет о сыне своего шамординского друга Степана Кузьмича Родина? Степан Кузьмич как раз тоже перебрался из Шамордина в Калугу вместе со своим детским домом. Так что это вполне мог быть реальный Родин, тем более что остальные имена в очерке подлинные. А в описании озорника даже полное портретное сходство с отцом реального мальчика — «он коренаст, крепок, подвижен».

Посмотрим же, как управлялись с детишками и воспитывали их в нашем недавнем прошлом.

— Опять Родин! Когда ты прекратишь эти безобразия?

Володя молчит.

— Для чего вы устраиваете беготню?

— Мы соревнуемся… Кто первый добежит…

— Но ведь коридор не место для этого.

Он согласен. Кивает головой. Сколько раз вот так же он соглашался, а через день или два можно было слышать снова:

— Родин опять мешал вести урок. Натаскал в класс снегу!

А однажды милиционер привёл в школу двух шестиклассников. Володя с товарищем кидали снежки в фонарь, соревнуясь, кто метче, кто скорей попадёт.

Кто-то из учителей предлагает его исключить, кто-то советует наказать, большинство задумывается.

Классный руководитель Лидия Алексеевна Лылова волнуется не меньше других. Она чувствует себя виноватой. Перед ней мальчик, её ученик, энергичный, подвижной, как все дети, не чурающийся товарищей, но она не смогла найти к нему дороги. Прошло уже больше года, а он так же далёк от неё, как и в первые дни.

Учительница чувствует: энергия, изобретательность мальчика направлены не по тому руслу. А ведь у него прекрасные руки. Она вспоминает: в классе как-то сломалась дверь. Нужен был мастер, но Володя сам исправил повреждение. Испортился замок портфеля товарища. Володя унёс портфель домой и возвратил его с новым замком. Потребовалось наклеить таблицы — Володя выполнил и это поручение.

Однажды Володю выбрали вожатым звена. Мальчик соглашается. Идут дни, но звено забыто, а из шестого класса на переменах по-прежнему выезжают «всадники», сбивая встречных. Володя — на первом «коне».

А что сделала пионерская организация, как помогла Володе наладить работу в звене?

— Совет дружины обсудил его поведение, — рассказывает старшая пионервожатая Лидия Алексеевна Капустина, — и отстранил его от руководства звеном.

Но ведь это самое лёгкое — поручить, забыть и, заметив неудачу, отстранить.

Чудовищно всё это. Чудовищны учителя, чудовищны пионервожатые, чудовищна забюрокраченная до тошноты пионерская организация с её звеньями и советами дружины. Хотя странно — всё это раньше, во времена моего пионерства, мне чудовищным не казалось. Так же, как чудовищными не казались и подобные тексты.

Ну где, где автор подслушал такие странные диалоги:

— Для чего вы устраиваете беготню?

— Мы соревнуемся… Кто первый добежит…

— Но ведь коридор не место для этого.

Неужели мы так разговаривали? Ладно, не будем придираться, заглянем лишь в конец статьи:

«Озорников», подобных Володе, немало в наших школах, и в каждом из них наверняка есть та, подчас незаметная струнка, которую можно затронуть, лишь внимательно и кропотливо анализируя каждый поступок подростка. (IX)

Да-с, вот так вот, «плачущие девочки, которых толкнули впопыхах». Остаётся добавить, что если всё же речь здесь шла о сыне Степана Кузьмича Родина, то все воспитательные меры и воздействия, «порицания и обещания» оказались напрасны. Этот юноша кончил плохо. И рано.

Однако мы сильно отвлеклись.

Теперь, когда с псевдонимом А. Андреев установлена ясность, надо вернуться назад, в январь, и проверить, не появлялся ли и там тот же автор. Ага, так и есть, в номере от 28 января небольшая заметка А. Андреева: «А главное — забыто». (Почему-то невольно пришли на память другие слова этого же автора, но написанные позже: «А что-то главное пропало».)

Речь в заметке идёт о недостатках шефской помощи в политехнизации школы. Так-так, что-то такое мы читали в воспоминаниях Розы Матвеевой, обращённых к Булату:

А помнишь свою первую статью? Я помню. Тогда одной из основных линий газеты была политехнизация школы. Вокруг этого выстраивался весь план нашего отдела. Получил задание и ты. Загорелся, но сказал: «Никогда в газету не писал, но попробую». И очень старался. На мой стол легла пухлая рукопись. Читаю. По выражению моего лица видишь — не так что-то. Оба сосредоточенно молчим. Наконец, потихонечку я начинаю править. Написано всё правильно, подробно, но… далековато от жизни. Выжимаю воду. И тут голос: «Будь беспощадна, так лучше пойму, что ждёт от меня газета». И впоследствии Булат скажет, что первый его материал в газету Матвеева правила холодным пером, и за это он ей благодарен[114].

Так обнаружилась первая статья Булата в «Молодом ленинце». После «холодного пера» Розы Матвеевой она сильно ужалась в объёме и потянула в итоге лишь на пятьдесят гонорарных рублей. И заодно свела на нет наше «открытие» того, что эти пятьдесят рублей были получены за совместную с Матвеевой редакционную статью. Так что в Перемышль тогда Булат Окуджава совсем напрасно съездил.

И здесь я должен попросить прощения у читателя за многократное нудное обращение к таким прозаическим документам, как гонорарные ведомости. Не получается без них, ведь именно они стали основным инструментом для установления истины — определения авторства материалов, принадлежащих Булату Окуджаве.

За вторую половину февраля гонорар Булата Окуджавы составил всего двадцать пять рублей. Исходя из этого поищем в публикациях что-нибудь коротенькое и без подписи. Может, вот это — под рубрикой «По следам наших выступлений» и с названием «Пишут-то выпускники» в номере от 18 февраля?

Под таким заголовком в «Молодом ленинце» 16 января была опубликована корреспонденция, в которой сообщалось, что в стенных газетах 7-х и 10-х классов 6-й средней школы г. Калуги много грамматических ошибок.

Директор школы т. Беляева сообщила редакции, что учителям предложено усилить контроль за выпуском классных стенгазет.

Нет, маловато текста даже для двадцати пяти рублей. Между тем интересно, конечно, что учителям предложено «усилить контроль» вместо того, чтобы усилить обучение учеников.

А вот ещё без подписи в том же номере от 18 февраля:

НА АГИТПУНКТАХ КАЛУГИ

Недавно на агитпункте избирательного участка № 28 преподаватель-историк 57-й школы тов. Шелехова прочитала лекцию «Советская избирательная система — самая демократическая в мире». Лекция вызвала большой интерес собравшихся. Избиратели внимательно слушали рассказ о бесправном положении народов в дореволюционной России, о том, что скрывается за пресловутой свободой выборов в капиталистических странах.

После лекции состоялся концерт художественной самодеятельности, подготовленный учащимися 57-й школы.

* * *

Светло и уютно в помещении агитпункта избирательного участка № 38. По вечерам здесь много молодёжи. Они слушают радио, читают литературу, посвящённую выборам, беседуют с агитаторами.

На днях для молодых избирателей тов. Глотовым была прочитана лекция о бдительности. Её прослушало более трёхсот человек. В заключение была продемонстрирована кинокартина.

Нет, это, пожалуй, не совсем по теме школьного отдела. А вот материал в номере от 25 февраля «Областная конференция пионервожатых», тоже опубликованный без подписи, — это как раз по профилю. Большой материал. Смотрим ведомость — ага, вот Роза Матвеева тоже получила гонорар во второй половине февраля — аж 175 рублей. И тоже под её фамилией никакой публикации не нашлось. Наверное, эта статья и есть плод коллективного творчества всего школьного отдела, то есть обоих его сотрудников.

Заканчивается она такими словами:

Несомненно, опыт лучших пионерских дружин, обобщённый на методической конференции старших пионервожатых области, должен стать достоянием всех школ.

На этой радостной ноте закончим наши газетные поиски в феврале 1955-го и посмотрим, что в это время творилось в редакции.

А в редакции творилось партсобрание, первое, в котором Булату довелось поучаствовать. Он ещё, конечно, не член партии и даже не кандидат, но собрание открытое, то есть обязаны присутствовать все. Из протокола от 28 февраля следует, что присутствовали семь членов партии, два кандидата в члены партии, два члена ВЛКСМ и трое беспартийных. Окуджава в числе последних трёх.

Первый вопрос повестки дня — приём в члены партии. Как раз двух присутствующих здесь кандидатов и приняли, В. Н. Калашникова и В. М. Константинова.

Второй вопрос повестки дня — «Об идейно-теоретическом и профессиональном уровне коммунистов и комсомольцев». Докладчик — тов. Панченко Н. В.

После доклада первым в прениях выступил активный, обуреваемый жаждой знаний Б. Окуджава и сказал следующее:

Я хочу сказать о том, что мне необходима профессиональная учёба. Я хочу сказать, что я буду самым активным участником учёбы. Но чтоб это всё было конкретным: были ответственные и планы, чтоб это не осталось всё на бумаге.

Другие участники собрания тоже выступали и тоже жаждали профессиональной учёбы. В частности, Я. Вышнепольский очень дельно заметил:

Насчёт знаний. Мне вот не хватает знаний по сельскому хозяйству. В командировке можно просто попасть в неудобное положение. Я думаю, что и другие товарищи не сильны. Да и не только по сельскому хозяйству, но и по другим вопросам. Здесь надо будет запланировать полный цикл лекций.

Ну что же, сами напросились. Партсобрание совершенно справедливо отметило, что

…работу коммунистов и комсомольцев по повышению политического и профессионального уровня нельзя признать удовлетворительной. Т.т. А. Соклакова, Б. Окуджава, С. Мальцев, Я. Вышнепольский, И. Гитлиц, имеющие законченное высшее образование, до сих пор не определили для себя форму дальнейшей учёбы и над повышением своих политических знаний работают урывками, от случая к случаю.

И в своём постановлении партийное собрание первым пунктом обязало указанных товарищей до 5 марта

…избрать себе форму дальнейшего повышения политических знаний. Рекомендовать им составить индивидуальные планы самостоятельной учёбы на срок до 1 июля 1955 года, а также регулярно посещать лекции для самостоятельно изучающих марксизм-ленинизм при парткабинете горкома КПСС[115].

Но было и важное событие в феврале 1955 года. 28 февраля мама Булата Ашхен Степановна Налбандян была реабилитирована.

СПРАВКА

Дело по обвинению Налбандян А. С., осуждённой особым совещанием, пересмотрено Военной коллегией Верховного суда СССР 16 февраля 1955 г.

Постановление Особого совещания от 11 июля 1939 г. и от 25 июня 1949 в отношении Налбандян А. С. отменены и дело за отсутствием состава преступления производством прекратить.

Председатель Военной коллегии Верховного суда Союза СССР

Генерал-лейтенант юстиции (А. Чепцов)

28 февраля 1955 г.

Этот приятный момент был по сути пустой формальностью, документальным подтверждением её нового статуса. Понятно было, что реабилитация неизбежна, если несколькими месяцами раньше её не просто освободили, но и в партии восстановили, и отдельную квартиру в центре Москвы дали.

Её взяли на работу экономистом в Управление общественного питания Мосгорисполкома. Теперь она снова в почёте, участвует в подготовке к XX съезду партии и в его работе. А через три года Ашхен Налбандян за убитого мужа и растоптанную жизнь была вознаграждена персональной пенсией.

3

Не только работа связывала газетчиков, и в свободное время они с удовольствием общались друг с другом. Причём дружили между собой сотрудники обеих калужских газет — и «Знамени», и «Молодого ленинца». Да и как могло быть иначе, если даже фотолаборатория на первом этаже у них была общая. А это как раз такое место, где можно было неформально встретиться для неформального мероприятия, а именно — для борьбы с пьянством. Как в старом анекдоте: «…вчера победило пьянство. Сегодня противники снова сойдутся в поединке».

Константин Михайлович Афанасьев, старый «знамёнец», так рассказывает о предназначении фотолаборатории в газете:

Во всех редакциях страны, от флагманской «Правды» до бесчисленных районных «правд», «знамён», «лучей», «ильичей», местом потребления спиртных напитков во время рабочего дня служила фотолаборатория. Молодёжь, как и её воспитатели, не стояла в стороне, о чём свидетельствует личное участие автора в «виноприятиях» «Учительской газеты» и «Пионерской правды».

Обычно во второй половине дня дверь фотолаборатории приоткрывалась лишь по кодовому стуку. На прочие подозрительные звонки и стуки раздавался недовольный, приглушенный пищей во рту, окрик: «Проявка!» И сам редактор почтительно отходил от таинства, несмотря на мелькнувшую догадку[116].

В истории калужских газет было двое фотографов Петровых. И их часто путают — в них немало схожего.

Фотокором «Молодого ленинца» в бытность там Окуджавы служил фронтовик, бывший авиатехник Лев Георгиевич Петров. Они с Булатом вместе ездили в командировки, вместе проводили время в весёлых компаниях. Они были почти ровесниками — разница всего в четыре дня. Внучка Льва Георгиевича Ольга Петрова, актриса Калужского областного драматического театра, вспоминает:

— Дед мой был весёлым, даже хулиганистым. Любил выпить, пошутить. Учил меня, маленькую (мне было семь лет, когда он умер в 1977 году), неприличным частушкам, чем вводил в шок мою маму и бабушку. Любил женщин, сборища всякие. Дед часто хвастался, как они в компании с Булатом Окуджавой выпивали, а бутылки сдавать посылали Юрия Яковлева. Ну да, того самого, который стал потом известным артистом. А тогда был ещё просто молодым актёром[117].

Другой Петров был фотокором «Знамени». Он вскоре после отъезда Булата Окуджавы из Калуги в фотолаборатории появился и с Булатом не выпивал. Хотя это дело очень любил.

Владимира Андреевича Петрова в газете звали Петров-Водкин, в отличие от Льва — просто Петрова. Их обоих знала Наталья Торбенкова, пришедшая в «Молодой ленинец» в семидесятых годах:

— Лёва Петров, так его старшие наши коллеги называли, приходил в редакцию повидаться с друзьями, иногда приносил интересные фотографии. И правда был весёлым человеком. Когда заявлялся в секретариат к Тане Пыжиковой или в отдел писем к Славе Кирюхину, возле него сразу образовывался круг, чтобы послушать новые анекдоты, а то и распить бутылочку-другую. Владимир Петров был маленького роста, с треугольным лицом и тёмными запавшими глазами. И запомнился всегда то хмурым, то пьяным. Смеющимся я его не видела никогда. Вечерами постоянно сидел возле вахтёра, вставал навстречу каждому уходящему с работы, будто пытаясь завязать разговор, но выговаривал только одну фразу: «Слушай, ты пойми меня правильно…» Над ним посмеивались, пародируя пьяную речь. И непонятно было, как в областной партийной газете держали его, горького пьяницу. Только на похоронах Владимира Андреевича, когда грянул воинский салют, мне рассказали, что был он кавалером трёх орденов Славы, что считается даже выше Героя Советского Союза.

Так что, хоть и оба Петрова — фотографы, и оба фронтовики, и оба выпить любили, путать их не следует.

Конечно, газеты между собой конкурировали, что даже сегодня подтверждается противоречивыми воспоминаниями К. М. Афанасьева. Ему помнится, что «знамёнцы» на «ленинцев» поглядывали свысока — они считали себя главней, что, конечно, соответствовало действительности:

Нельзя сказать, чтобы сотрудники двух областных газет тесно между собой дружили. Установился некий нейтралитет профессионального взаимопонимания: вы сами по себе, а мы сами с усами. «Молодые ленинцы» и «знамёнцы» обменивались приветственными взмахами кружек пива, встречаясь в городском парке. Водку же пили по отдельности — каждая тёплая компания в своей конторе.

Возможно, отсюда и неточное воспоминание о литературном объединении при «Молодом ленинце»:

«Знамёнцы» не участвовали в литературном объединении при «Молодом ленинце», где Окуджава был признанным консультантом.

В своё время, общаясь с Константином Михайловичем, мы этой темы не касались. А потом жизнь сложилась так, что возникла дальность расстояний, и потому мне пришлось вступить в полемику с ним при посредстве той же Натальи Торбенковой. Отвечая на мои сомнения в точности его воспоминаний, Афанасьев ещё раз подтвердил:

— «Знамёнцы» в литобъединении не участвовали — там все были писатели и поэты сами по себе.

— Ну как же не участвовали? Вот Борис Обновленский, например, точно участвовал…

— Нет, — упорствует Афанасьев, — Обновленский печатался в подборках литобъединения в «Молодом ленинце», «тусовался» с молодыми поэтами, но членом литобъединения не был! Стихи Бориса Палыча иногда появлялись в «Молодом ленинце», но только потому, что очень уж ему хотелось печататься, а в «Знамени» невозможно было часто публиковать стихи под фамилией Обновленский. В литобъединение он никогда не входил, — для этого он был слишком велик. А Булат Окуджава занимался в основном стихами, пришедшими самотёком.

Ну что ж, придётся прибегнуть к документам. Вот заметка в «Молодом ленинце» от 29 мая 1955 года:

К СВЕДЕНИЮ ЧЛЕНОВ ЛИТОБЪЕДИНЕНИЯ

На первом заседании бюро областного литературного объединения председателем бюро был избран Н. Панченко, заместителями — Н. Усова и Б. Окуджава.

Обязанности между членами были распределены следующим образом:

Н. Усова — творческая работа.

Б. Окуджава — связь с районными литературными группами.

Н. Кучеровский — литературная учёба.

Б. Обновленский — массовая работа.

И. Богданов — издания.

В. Калашников — секретарь литобъединения.

Кроме того, бюро утвердило И. Шедвиговского редактором альманаха «Литературная Калуга».

Здесь видно, что в литобъединении участвовали все, и даже ответственный секретарь «Знамени» Игорь Шедвиговский. А «великий» Обновленский не просто «тусовался» с молодыми поэтами, а был среди них на равных — в его обязанности входила всего лишь «массовая работа». Тем более что не отличался он от «молодых» и по возрасту. И того, что Обновленский «был слишком велик», заметить никто не мог, ибо писал он тогда преимущественно стихотворные фельетоны и был далеко не первым поэтом в литобъединении, как я уже говорил в предыдущей главе.

Кстати, Афанасьев частенько в разных местах оговаривается и противоречит себе. Вот во время нашей заочной дискуссии он вспоминает, что они не только «обменивались приветственными взмахами кружек пива» с коллегами-антагонистами:

— Однажды, когда пиво пили в «Поддувале», Булат повеселил нас стишком из своей поэтической почты под названием «Берёза». Последние строчки запомнились до сих пор: «…Дорожной пылью припорошенный, // Под ней присядешь, разомлев. // И очень хочется хорошее // Оставить людям на земле». Все долго веселились, обсуждая, что же «хорошее» можно оставить на земле, присев под берёзкою.

Здесь надо объяснить, что это за «Поддувало» такое. Предоставим это сделать самому К. Афанасьеву. Тем более что здесь он ещё раз опровергает свои утверждения о величии «знамёнцев» перед «молодыми ленинцами»:

Калужские художники, литераторы и журналисты, сокращённо назвавшие свое творческое сообщество «Хулижу», местами дружеских встреч облюбовали редакцию газеты «Молодой ленинец» и подвальный гостиничный ресторан, прозванный ими «Поддувало». По примеру столичных интеллигентских сборищ (в пивбаре на углу Тверского бульвара и ул. Горького, в ресторане ЦДЛ, а еще ранее — в кафе «Стойло Пегаса») полуобразованная провинциальная «богема» читала свои стихи и пародии, демонстрировала рисунки и карикатуры, готовилась к выступлениям на публике. Одна из эпиграмм на местного плодовитого поэта Михаила Просвирнова: «Не тем прославился Просвирнов, что тридцать лет стихи писал, а тем, что, будучи в дымину, Доску почёта обоссал».

Другой ветеран калужской журналистики «молодой ленинец» Михаил Зябочкин тоже хорошо помнит «Поддувало»:

— Самое главное — рабочая обстановка. Ручка лежит, очки лежат, бумага лежит, а все в «Поддувале».

Сопоставив разные свидетельства и разные события тех лет, я, кажется, нашёл причину непоследовательности воспоминаний Константина Михайловича. Видимо, он за давностью лет путает разные литобъединения при «Молодом ленинце»: то, что было в пятидесятых и просуществовало недолго, до ухода из газеты Окуджава и Панченко, и то, что возникло в начале шестидесятых, — клуб «Вега». Тогда всё становится на свои места.

С теми первыми «ленинцами» журналисты «Знамени» действительно были на равных — и по возрасту в том числе, — а вот на следующее поколение «молодых ленинцев» они уже посматривали свысока.

Ну, теперь, когда мы установили, что «знамёнцы» и «ленинцы» вовсе не были чуждыми друг другу, дочитаем вкусные воспоминания Константина Михайловича Афанасьева. Тем более что здесь появляются не посторонние нашему повествованию художники, с одним из которых, Никифором Ращектаевым, Окуджава скоро будет делить жильё:

Обслуживающий персонал «Поддувала» многие годы приятельствовал с газетчиками. Но не настолько, чтобы они игнорировали транспарант над буфетной стойкой: «Приносить с собой и распивать спиртные напитки воспрещается». Поэтому первые сто граммов законно осушались с ресторанной наценкой. Перед вторым блюдом графин наполнялся «сучком» или «белой головкой», доставляемыми из углового гастронома № 15… «Сучком» устойчиво звалась водка, якобы изготовлявшаяся из опилок, по цене 21 р. 20 к., госцена «белоголовой» — 27,72 (до изменения масштаба стоимости рубля в 1961 году).

«Поддувало» было местом дружеских попоек «шакалов пера» с мастерами кисти из «Царапкоопа» — так на цеховом жаргоне именовалось калужское отделение Союза художников. Живописцы носили и безропотно сносили прозвище, данное их мастерской за штамповку сухой кистью портретов руководителей партии и правительства. Все они были на одно лицо при одинаковых галстуках, за исключением дамы, приятной во всех отношениях — Екатерины Фурцевой, ткачихи, которую Никита Сергеевич сгоряча сделал членом Президиума ЦК КПСС, а затем бросил на руководство министерством культуры. Состав членов ПБ менялся, и набившие руку художники не сидели без дела, хотя часто сидели без денег. Царапанье все же не мешало бравым ребятам писать и «академические» полотна в духе социалистического реализма.

Среди мастеров карандаша и кисти выделялись Никифор Ращектаев и Рэм Курчик. Обоим «большим оригиналам» было в ту пору немного за тридцать. Они подрабатывали на пару в молодежной газете и свои карикатуры подписывали: «рис. НАРО». Попеременно испытывали «кризис жанра», наиболее наглядный у представителей данного вида творчества.

А в разговоре со мной К. Афанасьев так вспомнил о художнике Ращектаеве:

— Никифор отличный был художник и мужик, но запьянцовская личность, — и после паузы добавил, зажмурив глаза и сделав глотательное движение, — сколько мы водки с ним напили, ужас! Когда идём порой в «Поддувало», то сразу договариваемся насчёт денег: сначала скурчимся, а потом ращектаемся. Такая поговорка у нас была с Курчиком и Ращектаевым.

С приходом в газету Булата работа литобъединения заметно активизировалась. Вот извещения в «Молодом ленинце» о работе литобъединения — только за один месяц с начала работы в газете Булата Окуджавы:

Сегодня, 19 января, в 7 часов вечера в редакции «Молодого ленинца» состоится очередная литературная среда.

Повестка дня: Об итогах II съезда советских писателей и задачах областного литобъединения.

Приглашаются члены литобъединения и авторский актив.

28 января

Редакция газеты «Молодой ленинец» сообщает, что литературные консультации проводятся по понедельникам с 10 до 12 часов утра, по средам и пятницам — с 6 до 7 часов вечера в помещении редакции, пл. Ленина, № 6.

16 февраля в 7 часов вечера состоится очередная литературная среда.

На повестке дня: обсуждение новых прозаических произведений, приём в члены литобъединения и организационные вопросы.

К. М. Афанасьев подтверждает, что это не случайное совпадение:

— В общем-то, литобъединением большей частью занимался уже Окуджава. Он много уделял внимания молодым — консультировал, разбирал стихи.

За первую половину марта Окуджава получил в качестве гонорара, так же, как и в феврале, двести восемьдесят рублей. Солидная сумма. Но под его фамилией было опубликовано только одно короткое лирическое стихотворение, которого опять же на двести восемьдесят рублей маловато:

Сыплет снег, но убывают ночи.

Жжёт мороз, но слышно иногда,

Как под синим льдом Оки клокочет

Мартом заболевшая вода.

Видно, очень близок день весенний:

Так неистов утром зорь пожар.

Узнаю весны прикосновенье

На расцветших лицах калужан.

У неё такое море красок,

Что зима не в силах спорить с ней:

Старый город стал моложе сразу,

Улицы и чище, и прямей,

Девушки — одна другой красивей,

Не упомнить всех, не сосчитать.

…Уж не все ль красавицы России

По Калуге вышли погулять?[118]

Но вот в номере от 13 марта — статья «В родной семье» (X), подписанная всё тем же А. Андреевым. Она — о детском доме. О каком? Да о том самом, который был хорошо знаком Булату ещё по Шамордину и где директором был Степан Кузьмич Родин!

В один из приездов в Калугу мне довелось пообщаться с Зоей Александровной, вдовой Родина. Она рассказала, что Булат уже после переезда детского дома в Калугу часто приходил к ним в гости — с гитарой, пел песни. Видимо, в одно из таких посещений и родилась у Булата мысль написать статью о детдоме — тоже, в общем, по школьной тематике.

Во второй половине марта против фамилии Окуджава в гонорарной ведомости вновь солидная сумма — 180 рублей, и опять такой фамилии в газете нет. Мало того, — нет ничего, касающегося школьного отдела. Зато есть два фельетона, подписанных Крокодилом, но оба они далеки от школьной тематики. Напомним здесь, что, как уже было сказано выше, о написанных Булатом фельетонах упоминали и Панченко, и сам Окуджава, но ни одного из них за подписью Окуджава или Андреев в газете обнаружить не удалось.

Один из фельетонов, подписанных Крокодилом, был опубликован 25 марта, другой 27 марта. Первый — о плохой игре местной футбольной команды, а второй — о недостатках в работе начальника административно-хозяйственного отдела областного управления сельского хозяйства. Отдадим предпочтение первому — футбол Булату был гораздо ближе, чем управление сельского хозяйства. К тому же его друг по работе в пятой школе, физрук Александр Больгинов, был ещё и футбольным судьёй. Не исключено, что Саша как-то за кружечкой пива «под шарами» пожаловался Булату на проблемы с футболом, что и явилось поводом для фельетона.

А почему, собственно, Окуджава должен всё время писать про школу? Ему уже скучно в этом отделе, тем более что обо всём, что он лично хорошо знал, он уже написал. И про свою пятую школу, где работал, и про детский дом, где директорствовал его друг. Забегая немного вперёд, заметим, что всего через неделю Окуджава покинет школьный отдел и перейдёт в другой.

Однако за то короткое время, что он проработал в школьном отделе, он умудрился стремительно пройти путь от ученичества («Со мной терпеливо возились, пока я не понял, что газетная статья не школьное сочинение») до наставничества, что маловероятно, конечно, но так выходит из воспоминаний заведующей школьным отделом Розы Матвеевой:

Что скрывать, у газетчиков бывают и горькие минуты. Один раз похвалят, а два — поругают. Так иногда получается, что словно из седла тебя выбьют и в себя придёшь не сразу. Тут был незаменим юмор Булата. Скажет примерно так: «Представь себе, что ты на Марсе и смотришь оттуда на Землю. Видишь маленькую точку. А „Молодого ленинца“ и вовсе не видно». Посмеёмся, и всё возвращается в свою колею, работа продолжается. Могу сказать, что мне посчастливилось работать в таком дружном коллективе, где были один за всех и все за одного, где трудились вдохновенные. Таким и помню Булата Окуджаву. В нём светилось непередаваемое обаяние[119].

4

Приказом от 4 апреля 1955 года литсотрудник отдела школьной молодёжи и пионеров т. Окуджава переведён в отдел комсомольской жизни.

В начале апреля 1955-го наконец вышел второй номер альманаха «Литературная Калуга», датированный 1954 годом.

Читаем сообщение на страницах «Молодого ленинца» от 11 мая:

Вышел в свет и поступил в продажу альманах Калужского литературного объединения — «Литературная Калуга» № 2.

В альманахе опубликованы повесть Н. Усовой «Первый год», очерк И. Синицына «Директор МТС», поэма «Весна в Октябре» Б. Окуджавы, рассказывающая о К. Э. Циолковском, стихи А Авдонина, О. Богданова, К. Тюляпина, В. Стожарова и других.

В разделе «Сатира» напечатаны стихотворные фельетоны М. Просвирнова и Б. Обновленского, в разделе «Критика и библиография» — статья А. Фирисюка «Песни нашего края».

Публикация в альманахе стала ещё одним знаменательным событием для Булата Окуджавы — его произведение, и не какой-нибудь маленький стишок, а большая поэма, впервые напечатано в книге.

Свою первую книгу, пусть и не единолично свою, Булат разослал родственникам. Сестре Галины Ирине он сделал такую надпись на титульной странице: «Вот оно, наконец, наше запоздалое детище. Булат. 12/IV–55 г.»

Над поэмой «Весна в Октябре» Окуджава работал долго, но и после публикации работа продолжилась — текст в альманахе сильно отличается от того, что вошёл в книгу «Лирика» через год.

Знакомство Панченко и Окуджавы быстро переросло в настоящую дружбу. Они даже какие-то статьи будут писать вдвоём. А последняя их встреча на газетной странице пришлась на 1992 год[120]. Хотя в Москве, конечно, они встречались уже значительно реже.

В первой половине апреля Булат Шалвович потрудился «так себе» — всего 70 рублей гонорара. Попробуем найти, что это было, на 70 рублей. Никаких стихов под фамилией Окуджава нет, статей под псевдонимом А. Андреев тоже нет. Значит, надо искать среди тех материалов, что без подписи. Так, а что там Роза Матвеева, коллега Булата по школьному отделу? Она за первую половину апреля тоже получила гонорар, 80 рублей, и при этом её фамилии тоже нет в газете.

В номере от 8 апреля есть статья «Тимуровцы» про школьников. Статья без подписей. Вероятно, её вчерашние коллеги по школьному отделу вместе написали, Матвеева и Окуджава.

Зато вторая половина апреля очень урожайная — аж 440 рублей гонорара! Ну, тут стихотворение о Ленине было напечатано, аккурат в день рождения вождя всех угнетённых. Причём на первой странице, под большим его портретом и над фотографией его мавзолея. Стихотворение написано не без влияния горячо любимого в то время Булатом Окуджавой Владимира Маяковского:

Мы приходим к нему за советом,

приходим за помощью

и в прозрачное утро,

и в полдень,

а бывает, и полночью.

Он выходит навстречу

всегда аккуратен и собран,

невысокого роста, приветлив

и скромно одет;

крепко жмёт тебе руку

и смотрит знакомо и добро

и совсем по-домашнему

вводит к себе в кабинет.

………………………

Всё, что создано нами прекрасного,

создано с Лениным,

всё, что пройдено было тяжёлого,

пройдено с ним…

Вот идёт он простой и великий

сквозь все поколения,

начиная свой путь

из далёкой симбирской весны.

В связи с этим стихотворением 28 апреля появляется приказ по редакции газеты «Молодой ленинец»:

Окуджаве Б. Ш. объявить благодарность за оперативную подготовку и высокое качество материала в номер от 22 апреля 55 г.

Ну, какой-бы он ленин-разленин ни был, а 440 рублей всё-таки многовато за не самое большое стихотворение. Ну, правильно — в номере от 27 апреля опять А. Андреев со статьёй «Почему не выполняется решение конференции?». (XI)

В статье мне очень понравился один пассаж:

Пять тысяч вёдер золы для удобрения кукурузных полей смогли бы собрать комсомольцы, если бы каждый принёс только по одному ведру.

Почему-то сразу вспомнилось райкинское «сто тысяч зрителей по одному рублю».

Апрель заканчивается, и Булат собирается в начале мая съездить в Москву. Но не на первомайский праздник лишь — Булат ещё на несколько дней отпросился с работы.

В редакции его отпустили на четыре дня.

Это была цитата из повести Булата Окуджавы «Приключения секретного баптиста». Там события как раз из описываемого нами времени, поэтому расскажу уж в двух словах, чем там всё закончилось.

Эта повесть, как и другие у Булата Окуджавы, автобиографическая, хотя в деталях есть отличия и имя главного героя изменено. Изменено, но не случайно — в повести он Андрей, а в жизни А. Андреев. Ведь именно в это время Окуджава в газете пользовался таким псевдонимом. Эта повесть о том, как Булата Окуджаву наши доблестные чекисты в стукачи себе хотели завербовать и как Булат вовремя понял и соскочил с крючка. Но в жизни, как рассказывает Николай Панченко, всё закончилось несколько иначе, чем в повести.

История эта случилась вскоре после того, как Окуджава стал сотрудником газеты. С Булатом встретился сотрудник КГБ и попросил о помощи. Булат не сразу понял, какая помощь им нужна, а когда понял, пожалел об этом знакомстве.

И хотя его предупреждали, чтобы он никому ничего не рассказывал, Булат всё рассказал своему другу Коле Панченко. И Коля придумал выход из создавшейся ситуации. В день, когда должна была состояться очередная встреча Булата с чекистом, Панченко велел ему на встречу не ходить, на работу тоже не выходить, а купить бутылку водки и выпить, сколько сможет. Тот так и сделал. Когда в назначенный час на конспиративной квартире Булат не появился, в кабинете главного редактора «Молодого ленинца» раздался звонок и приятный мужской голос поинтересовался, не может ли он поговорить с сотрудником газеты Булатом Окуджавой. Главный редактор со вздохом поведал, что нет, мол, нельзя.

— А что ж так? — поинтересовались на том конце провода.

— Да не вышел он на работу! — отрубил Панченко.

— Может, с ним случилось что? Не заболел ли?

— Да что с ним может случиться? Напился, вот и не вышел!

— Как напился? — удивился собеседник. — Да он разве пьющий?

— Запойный! — плохо скрывая радость, закричал Николай Васильевич. — Теперь уж неделю на работу не выйдет. И когда мы только от него избавимся… — с горечью закончил он.

Приятный мужской голос торопливо попрощался.

Больше Булата Окуджаву из органов не спрашивали.

Этот диалог я опубликовал давно[121]. А потом Дмитрий Быков в своей жэзээловской книге воспроизвёл его чуть ли не дословно. Без всяких ссылок на меня или Панченко. Впрочем, на Панченко правильно он не стал ссылаться. Вдруг Панченко совсем другое мне рассказывал, а это всё я сам придумал? Уличить-то меня больше некому, из двух собеседников я один остался. Дмитрий Львович, конечно, может сказать, что вот именно это самое рассказывал Панченко и ему, слово в слово (это излюбленный приём другой исследовательницы биографии Булата Окуджава, Ольги Розенблюм, между прочим). На это мы можем удивиться, как это Николай Васильевич мог Быкову пересказать диалог, который я придумал уже после смерти Панченко.

Однако я в который раз хочу подчеркнуть, что к Быкову отношусь хорошо и никаких претензий к нему не имею. Тут меня некий раздражённый читатель, давно предвкушавший мордобой, захочет прищучить: дескать, ты определись уже, гад! Всякий раз ты пытаешься Диме Быкову козу показать и тут же говоришь, что вообще-то его любишь. Ты уже определись, какой ты: злой или добрый?

Так в том-то и дело, что я не злой и не добрый. Я справедливый. Как там у древних было? «Платон мне друг, но…»

Однако, вспомнив цитату из повести («В редакции его отпустили на четыре дня»), мы залезли в такие дебри, что не вдруг и вернуться получится. А имели мы в виду сказать, что в Москве, помимо родственников и международной солидарности трудящихся, его ждали дела.

5

Булат и раньше пользовался всякой возможностью, чтобы съездить в Москву, но сейчас он ехал не только повидаться с родственниками. Теперь, когда он получил признание как поэт в Калуге, пора было попробовать пробиться и к всесоюзному читателю. Вот он и поехал походить по журналам.

Поэт Владимир Корнилов вспоминал, как они познакомились с Булатом:

Я впервые увидел Окуджаву в 1955 году. Он был тогда кучерявый такой, очень тонкий, мне казался он высокого роста. Очень стройный, что-то в нём было такое рыцарское, французское даже.

Он жил тогда в Калуге и приехал по какому-то делу в Москву. Я его встретил в журнале «Октябрь». Там работал один не очень хороший человек, я не буду называть его фамилии, он уже умер. Он был пьяница, но, кроме того, говорили, что он постукивает. А Булат каким-то образом его знал и пришёл по какому-то делу туда. И меня этот человек познакомил с Булатом. Я даже не мог произнести фамилию, тут же забыл, потому что «Окуджава» звучало для меня как что-то японское.

Через год, видимо, Булат уже переехал в Москву и приходил в этот журнал, даже что-то рецензировал. А потом устроился в «Молодую гвардию». Там я уже его не видел, я в «Молодую гвардию» не ходил[122].

Не знаю, кого имел в виду Владимир Николаевич, но в те времена при журнале «Октябрь» было литобъединение, которым руководил Евгений Винокуров. Это объединение, к слову сказать, часто посещала совсем ещё юная тогда Белла Ахмадулина.

Мне не хочется думать, что Евгений Михайлович «постукивал». Хотя зря он, конечно, «из-под палки» Бернеса переписал последнее четверостишие в своей замечательной песне:

Но помнит мир спасённый,

Мир вечный, мир живой

Серёжку с Малой Бронной

И Витьку с Моховой.

Испортил хорошее стихотворение! Очень плохо получилось потому, что неправда это насчёт мировой памяти. Не надо на себя ответственность взваливать за весь мир. Куда как лучше было сказать про это примерно так:

Но куда бы Я (выделено мной. — М.Г.) ни шёл, пусть какая ни забота

(по делам или так, погулять)

всё мне чудится, что вот за ближайшим поворотом

Короля повстречаю опять.

Винокуров и сам, конечно, понимал, что то, что понравилось Бернесу, фальшиво звучит. Поэтому в своих сборниках никогда этого четверостишия не ставил.

Забегая вперёд, заметим, что тогдашние старания молодого калужского поэта, походы по столичным журналам, не оказались напрасными. Правда, не в журнале «Октябрь», а в другом журнале в конце того же 1955 года были напечатаны два его стихотворения[123]. Но к этому важному событию мы ещё вернёмся в своё время.

А в стране в это время, как это обычно у нас бывает, было время кардинальных перемен. Всё реорганизовывалось, от Вооружённых сил до пионерского звена. Основной идеей реорганизации было сокращение штатов. Вот и «Молодой ленинец» не миновала чаша сия. Приказом № 24 по редакции газеты от 3 мая 1955 года Д. А. Сачкова в связи с сокращением штатов областных комсомольских газет освободили от совмещения должности выпускающего с 10 мая.

Через неделю — следующий приказ № 25 от 10 мая. И здесь уже в первом параграфе увольнения становятся чуть ли не массовыми, учитывая небольшой состав «Молодого ленинца»:

В связи с сокращением штатов молодёжных газет с 15 мая с. г. подлежат освобождению от работы в редакции следующие товарищи:

Литературные сотрудники:

Вышнепольский Я. С.

Филиппенко Н. К.

Соклакова А. И.

Технический секретариат:

Школьникова Т. В.

Следующий параграф приказа гласил:

В связи с сокращением должности зам. редактора перевести товарища Чеснокова Я. П. на должность зав. отделом пропаганды и агитации с 15 мая с. г.

И, наконец, третий параграф этого приказа:

Литературные сотрудники:

Освободить тов. Окуджаву от работы литературного сотрудника отдела комсомольской жизни и перевести на должность литературного сотрудника отдела пропаганды и агитации.

Да, недолго Окуджава в отделе комсомольской жизни поработал — всего месяц. Ну, что ж, отдел пропаганды и агитации — это посолидней будет, да и работа поинтереснее. То есть, единственным, кто не только не пострадал, а даже выиграл от реорганизаций в газете, оказался всего лишь четыре месяца назад пришедший в газету Булат Окуджава.

В общем, да, за что-то очень ценил редактор начинающего сотрудника газеты и, возможно, это что-то было поэтическим даром Булата Окуджавы. А может быть, и личная приязнь, ведь они уже стали близкими друзьями.

Много лет спустя Панченко в разговоре со мной замечал, что ему сразу понравились стихи Булата и сам автор, он уже тогда предполагал, что Булат далеко пойдёт. Конечно, «много лет спустя» многие пытаются вспоминать, как они сразу угадали в Булате его будущее. Но Панченко, похоже, не лукавит: не случайно он помнит какие-то строки Булата, которые публиковались лишь однажды, тогда, в газете.

В первой половине мая в «Молодом ленинце» появились два стихотворения Булата Окуджава — 1 мая «Под знамёнами майскими» и 15 мая «Сыну». И в качестве гонорара за этот период он получил сто пятьдесят рублей. Как раз столько, сколько должно быть за два небольших стихотворения, других публикаций можно и не искать.

Первое стихотворение, конечно, про Международный день солидарности трудящихся:

В этот день, улыбаясь листвою зелёной,

Даже в самую даль пробивается май.

В этот день вся земля расцветает знамёнами,

Словно это весна их раскрыла сама.

И по улицам всех городов и местечек

Разливаются морем весенние речи.

Только в штабах войны, затаившись, молчат.

И укрывшимся там, в глубине за бетоном,

До чего ж ненавистен разлив кумача

И идущие майской дорогой колонны.

Им бы мраком тюрьмы, им бы громом войны

Задушить, уничтожить весеннее шествие…

Оно, конечно, отчасти «датское», это стихотворение, какие случались тогда у газетчика Булата Окуджавы, но далеко не преобладали. Об этом мы уже говорили в предыдущей главе.

Посмотрим для сравнения второе стихотворение, от 15 мая. Оно очень личное и даже название очень личное — «К сыну»:

Здравствуй, маленький,

здравствуй, счастливый сынишка мой,

в бумазейной рубашке, в штанишках коротких

и с глазами — двумя озорными синичками,

с развесёлою ямочкой на подбородке.

Нет, тебе невдомёк, что когда-то отец твой

Сам едва не мальчишкой, безусым подростком

нёс солдатскую службу со смертью в соседстве,

с первых маршей войны став негаданно взрослым.

Нет, тебе незнакомо осколков пощёлкиванье,

от разрывов не приходилось сутулиться,

да и маму свою ты не видел девчонкой

под бомбёжками на воронежских улицах.

У тебя на щеке сохнут капли кисельные,

две смешинки дрожат у тебя под глазами.

В окна просятся добрые звёзды весенние.

И под ветром колышутся шторки кисейные.

Парусами колышутся, парусами…

В тот же день, 15 мая, на последней странице газеты сообщение «К сведению членов литобъединения»:

16 мая с. г. в 19 часов в помещении редакции газеты «Молодой ленинец» состоится заседание литературного объединения.

На повестке дня вопрос о проведении Второго областного совещания молодых литераторов.

Бюро литобъединения.

Во второй половине мая гонорар у Булата Окуджавы побольше, чем в первой — 195 рублей, но опубликовано всего одно стихотворение — «Твои глаза»[124]:

В зале оружейного музея

дремлет отшумевшая гроза.

Потому, нисколько не робея,

Я вхожу в притихший этот зал.

Где на чёрном бархате подушек,

Словно звёзд холодные лучи,

Вспыхивают сталью непотухшей

Шпаги и калёные мечи.

Но среди безмолвной этой силы,

Выставленной людям на показ,

Нет твоих, по-утреннему милых,

По-ночному непонятных глаз.

А они забыты понапрасну:

Им ведь тоже подвиги сродни,

Разве есть оружие опасней

и верней, и твёрже, чем они?

Не они ль нежданною порою,

Теплотой какой-то осеня,

Закружив своею глубиною,

Взяли в плен, как мальчика, меня?

И в часы разлуки и печали,

В горькие часы моей земли

Не они ль меня благословляли

И сквозь все невзгоды провели?

И теперь, взгляну лишь ненароком,

Всё узнаю в них и всё найду:

И любовь, и дальнюю дорогу,

И свою удачу, и беду.

Разве я остался б неизменным,

Перенёс бы всё, что перенёс

На дорогах мирных и военных

Без таких, без путеводных звёзд?

Ничего не напоминают эти глаза, эти путеводные звёзды? Так это ведь те, что «на дорогу Смоленскую, как твои глаза, две вечерних звезды голубых глядят, глядят». Правда, в этих стихотворениях речь идёт о глазах разных женщин.

Итак, во второй половине мая в «Молодом ленинце» одно стихотворение. Но, судя по гонорарной ведомости, должно быть что-то ещё. Долго искать не приходится — в пяти номерах подряд[125] огромная статья «Райком и комсомольский актив». Авторов сразу трое — А. Авдонин, Б. Окуджава и Я. Вышнепольский. Тогда получается, маловато ему заплатили, тем более что фамилия его не последней стоит. Видимо, львиная доля статьи была написана А. Авдониным.

Статья вполне соответствовала новой должности Булата Окуджавы, ведь теперь он литсотрудник отдела идеологии и пропаганды.

Это была первая статья нового идеолога Булата Окуджавы, подписанная собственной фамилией. Да и последняя, собственно. Две другие никакого отношения к идеологии и пропаганде не имеют.

21 мая было напечатано ещё одно стихотворение Булата Окуджавы, «В семье». Но только уже не в «Молодом ленинце», а в «Знамени». Это стихотворение через полгода будет опубликовано в столичном журнале «Новый мир», потеряв название:

Сидишь, одета в платье ситцевое,

облокотясь о стол рукою,

а платье-то давно повыцвело,

да и лицо уже другое.

Не просто личное, а даже очень интимное это стихотворение. Может быть, даже слишком. И платье-то жены лирическому герою не очень нравится, да и лицо тоже… повыцвело. Может быть, автор и не хотел сказать этого, может быть, это подсознательно вышло.

А рядом ходит в белых валенках,

по-воробьиному щебечет

такой неизмеримо маленький,

но очень нужный человечек.

И вот этому «нужному человечку» всё в маме нравится: и платье, и лицо:

И пусть ты буднично одета,

устала пусть, но для него

нет лучше платьица, чем это,

и лучше мамы — никого.

А лирического героя всё раздражает. Не только платье и лицо жены, но и говорит она что-то не то, и ходит как-то не так, наверное. И в результате:

Бывает: спор меж нами вьюгой,

и крови жгуч к лицу прилив,

и мы стоим друг против друга,

чего-то там не поделив.

А он в углу, в игрушках, замер

и, игры все забыв, сидит

и смотрит круглыми глазами,

за нами пристально следит:

как будто замер перед боем,

как будто, сжавши кулачки,

готов тебя прикрыть собою,

готов помериться со мною,

своим силёнкам вопреки.

И, может быть, только чувство долга перед «очень нужным человечком» не позволяет пока герою разорвать всякие отношения со своей половиной:

И тотчас, словно пробуждение,

весь спор поник, весь пыл угас,

и ссора стороною где-нибудь

идёт, не задевая нас.

Здесь хотелось бы отвлечься от грустных мыслей, навеянных последним стихотворением. Посмотрим, что в эти дни происходило в стране.

26 мая Никита Хрущёв с дружественным визитом посетил Югославию. Это было знаковым событием, свидетельствующим о том, что времена меняются, ведь в последние годы отношения Москвы и Белграда были очень напряжёнными.

Неприязнь сталинского руководства к лидеру Югославии Иосипу Броз Тито была настолько сильна, что в советских газетах того времени говорилось, что в Югославии правит «антикоммунистический полицейский режим фашистского типа», а сам Сталин называл бывшего друга политической проституткой.

И вдруг дружественный визит, и уже в аэропорту Белграда Хрущёв приветствует своего коллегу тёплыми словами: «Дорогой товарищ Тито…» Для советских людей такая резкая смена риторики была неожиданной, и вскоре в народе пошёл гулять стишок:

Дорогой товарищ Тито,

ты наш друг родной и брат,

нам сказал Хрущев Никита:

ты ни в чём не виноват.

А к чему я вдруг вспомнил всё это? А вот к чему: не последней ли строкой этого четверостишия навеяны будут строки скоро появившейся и ставшей широко известной песенки Булата:

За что ж вы Ваньку-то Морозова?

Ведь он ни в чём не виноват.

Она сама его морочила,

А он ни в чём не виноват.

Через два года после восстановления дружбы с «дорогим товарищем Тито» случилось другое из ряда вон выходящее событие — «разоблачение» «антипартийной группы Маленкова, Кагановича, Молотова и примкнувшего к ним Шепилова». И теперь уже переиначивается и сама песня про Ваньку Морозова:

За что ж вы Клима Ворошилова?

Ведь он ни в чём не виноват.

Ведь он хотел, чтоб лучше было бы,

А сам ни в чем не виноват.

Он в ЦИК ходил на Старой площади

И там во фракцию вступил.

Ему чего-нибудь попроще бы,

А он во фракцию вступил.

Она по проволке ходила,

Махнув на партию рукой;

Но партия её схватила

Своей мозолистой рукой.

А он медузами питался,

Китайцам чтобы угодить.

И даже в Индию катался,

Чтоб всем, конечно, угодить.

А ты, примкнувший к ним Шепилов,

Ты Климу вовсе не чета.

Ах, Клим, товарищ Ворошилов, —

Наш первый красный комиссар.

Вот только авторство этой пародии достоверно неизвестно. Может быть, это автопародия? Хотя сам Окуджава в авторстве не признавался. Но это и понятно — по тем временам шутка была весьма и весьма опасной. Чего стоит хотя бы анекдотическая параллель между ЦИКом и цирком. Вспомним, что Окуджава был склонен к автопародиям, взять хотя бы «Песенку весёлого солдата», на которую он сочинил в разные годы даже две автопародии:

Загоним все народы в катакомбы

И сбросим сверху атомные бомбы!

Как славно быть совсем простым учёным,

Доверием народа облечённым.

Как славно быть совсем простым учёным,

Пока ещё ни в чём не уличённым.

И вторая, «Песенка о народном депутате»

Он вышел из кремлевского подъезда.

Он там, в Кремле, вершит делами съезда.

Как славно быть народным депутатом,

любовью к самому себе объятым!

Да, он служил в провинции доцентом,

а хочется командовать конвентом,

и он кричит с трибуны что придётся:

авось себя прославит и пробьётся.

Он говорит от имени народа,

а в этом и видна его порода.

Когда толпа его возносит дружно,

он скромно говорит: народу нужно.

А если что не так — не наше дело!

Премьер не смог: он правил неумело.

Как славно быть ни в чём не виноватым

— совсем простонародным депутатом!

Эк нас от приезда Хрущёва в Белград развернуло! Ну, ничего, зато от грустного стихотворения отвлеклись!

6

29 мая в «Молодом ленинце» заканчивается публикация длинной, с продолжениями статьи «Райком и комсомольский актив», а соседняя, третья страница посвящена итогам Второго областного совещания молодых литераторов. Это совещание проходило в Калуге в течение трёх дней, с 21 по 23 мая.

Вообще всякие совещания были любимым спортом в стране — недаром же страна называлась советской, то есть страной советов.

Вот, например, 27 августа того же года участники областного совещания доярок и пастухов обратились ко всем дояркам, пастухам, колхозникам и колхозницам, работникам совхозов и МТС, специалистам сельского хозяйства Калужской области с призывом о развёртывании социалистического соревнования за новые успехи в развитии общественного животноводства.

А в ноябре всё серьёзней — уже не калужское совещание, а всесоюзное! По овцеводству. Участники которого обратились ко всем чабанам, заведующим овцеводческими фермами, специалистам и научным работникам, механизаторам, председателям колхозов, директорам МТС, МЖС и совхозов, ко всем работникам колхозного и совхозного производства с призывом о развёртывании социалистического соревнования за высокую продуктивность овцеводства в стране.

Вернёмся, однако к итогам нашего совещания молодых литераторов Калужской области.

Главная статья «Выше мастерство и активность!» была без подписи, но есть все основания думать, что автор её — Булат Окуджава, главный двигатель калужского литературного объединения. (XII)

Впрочем, он, наверное, был автором и других материалов без подписи на этой странице. Это информационное сообщение «К сведению членов литобъединения», текст которого я уже приводил выше, в 3-й главке, в споре с К. М. Афанасьевым, и заметка «На сцене областного театра». Здесь рассказывается о большом литературном вечере 23 мая на сцене Калужского областного драматического театра в заключительный день совещания:

Вечер открыл московский критик Н. Громов. С чтением своих произведений выступили лауреат Сталинской премии писатель Г. Медынский, поэт М. Львов, а также местные литераторы А. Авдонин, П. Шпилёв, Б. Обновленский, Б. Окуджава и другие.

Затем состоялся большой концерт, в котором приняли участие коллективы художественной самодеятельности.

Хор Калужского железнодорожного узла исполнил песни местного композитора Ю. Чупрова «Спасибо партии!», «Слава» и «Молодёжную».

Свои новые произведения исполнил композитор Е. Бычевский.

Программу концерта вёл артист Калужского областного драматического театра В. Деревенских.

Кроме того, на странице приводятся подробные фрагменты выступлений на заключительном пленарном заседании специально приезжавших на совещание из Москвы руководителей поэтического семинара М. Львова и прозаического семинара Г. Медынского.

Наставник прозаиков Медынский похвалил повести Надежды Усовой и начинающего калужского прозаика Сергея Васильчикова и вообще был полон оптимизма:

Мне кажется, что работа калужского совещания прошла живо и принесла ощутимые результаты. Правы работники издательства, ратующие за качество произведений, но ведь за качество нужно бороться, литераторам в этом следует помогать.

Перед вами, товарищи, стоят большие и многогранные задачи, но они вполне осуществимы при активной помощи со стороны областных общественных и комсомольских организаций, которые должны видеть в развитии литературы общенародную, общегосударственную задачу.

М. Львов в своём выступлении говорит о достоинствах и недостатках ведущих поэтов Калуги:

Мы обсудили стихотворения Б. Обновленского, П. Шпилёва, А. Авдонина, М. Просвирнова и других местных поэтов. У некоторых из них много интересного, несмотря на отдельные недостатки. Так, например, довольно умело написаны Обновленским лирические стихи «Осень», «Весеннее» и другие, в которых автор хорошо передаёт настроение. Основным недостатком его стихов следует считать несколько поверхностное решение поставленной задачи.

В стихах А. Авдонина много интересного, правда, недостаточно обобщаются факты. Такое стихотворение, как «Книголюбы» говорит о его незаурядных способностях. Авдонину следует больше и активнее работать в поэзии.

П. Шпилёв — поэт ищущий. Там, где он говорит о биографии своего поколения, получаются хорошие интересные стихи. Мне кажется, что Шпилёв может работать и расти и подготовить сборник стихов в 1956 году.

Лирические стихотворения М. Просвирнова значительно менее удачны, чем его сатирические произведения. Просвирнову следует учесть пожелания товарищей и квалифицироваться в области сатиры.

Это всё говорится о ведущих калужских поэтах, которые публиковались и были членами литобъединения задолго до приезда Булата Окуджавы в Калугу. М. Просвирнов ещё в 1949 году выпустил свою первую книгу с поэмой «Зелёные огни». О других, не таких видных, поэтах сказано более лаконично: «Поэтический семинар также проанализировал работу тт. Сачкова, Стожарова, Садовской, Золотина и других. Товарищам указано на их недостатки, даны советы».

Лишь творчество Булата Окуджавы Львов не стал разбирать, а ограничился лаконичным:

Что касается Б. Окуджавы, то он уже в 1955 году может издать книжку своих стихотворений.

На этой же странице публикуются три новых стихотворения Николая Панченко, Булата Окуджавы и И. Богданова. О стихотворении Булата Окуджава «Твои глаза» мы уже говорили в предыдущей главке, а вот для контраста концовка стихотворения И. Богданова:

…А за окном — чудесная природа.

Цветёт земля,

Колышутся хлеба.

И веселей

И краше год от года

Людей советских светлая судьба.

Кстати, есть ещё на этой богатой странице рисунок, первый опубликованный рукописный портрет Булата Окуджава. Подпись под рисунком гласит: «На семинаре секции поэзии. Поэт М. Львов разбирает стихи молодого калужского поэта А. Авдонина». На самом же рисунке видно, что, разбирая стихи, Львов обращается к Окуджаве, а тот его заинтересовано слушает.

И ещё на этой газетной странице есть кое-что интересное, но об этом начну издалека.

Участник совещания Алексей Петрович Золотин в нашей личной беседе вспоминал, что каждый день совещания по горячим следам появлялась стенгазета. Кто-нибудь из художников одной из калужских газет в течение дня сидел и накидывал шаржированные портреты выступавших. А Булат Окуджава к этим портретам делал смешные стихотворные подписи, отражающие суть выступления оратора. Алексей Золотин запомнил одну такую эпиграмму:

Выступает редактор малоярославецкой газеты Беспалов и жалуется, что газета «Знамя» не публикует нас, периферийных авторов. И кто-то из знамёнцев спрашивает:

— А что вы нам присылали?

— Да нет, сам я пока не посылал. Но знаю, что не публикуют.

И Булат тут же написал четверостишие:

Получается, братцы, скандал,

Затирают натуру богатую.

Я рассказа ещё не создал.

А его до сих пор не печатают.

Жаль, что до нас не дошли эти стенгазеты, наверняка они были очень весёлые.

Но кое-что, оказывается, осталось. Осталось на третьей странице «Молодого ленинца», которую я сегодня так дотошно перечитываю. Там есть рубрика «Дружеские шаржи». И под рубрикой два шаржа со стихотворными подписями. И одна из подписей точно совпадает с той, которую вспоминал А. Золотин! И надпись над шаржем гласит: «На трибуне т. Беспалов (Малоярославецкая литгруппа)». Всё, как рассказывал Золотин.

Второй шарж посвящён поэтессе М. Садовской.

Теперь вернёмся ненадолго к статье «Выше мастерство и активность!», с которой мы начинали обзор газетной страницы, посвящённой писательскому совещанию.

Там ничего особенно важного для нас, казалось бы, нет. Докладчик из Москвы Н. Громов рассказал о II съезде советских писателей и «от имени правления Союза советских писателей поздравил молодых литераторов с открытием совещания и пожелал им успешной творческой работы».

С отчётным докладом о работе Калужского литературного объединения выступил и. о. председателя Н. Панченко. Потом вместе с приехавшими из столицы мастерами обсуждали произведения местных писателей и закончили выборами бюро литературного объединения. Заканчивается статья так:

После выборов бюро литературного объединения участники совещания приняли резолюцию, где перечислены основные задачи, на которых предстоит сосредоточить основное внимание областному литературному объединению. К открытию третьего Всесоюзного совещания молодых писателей, которое будет проходить в Москве в ноябре этого года, намечено выпустить третий номер альманаха «Литературная Калуга» и книгу стихов Б. Окуджавы.

Прения, предшествовавшие этому, нам, как я уже сказал, малоинтересны. За исключением одного выступления:

Усова в своём выступлении обратила внимание на некоторые положительные стороны в работе литературного объединения, отметив, что молодые литераторы ещё не получают должной поддержки. Союз советских писателей предоставил калужанам семь мест на межобластную писательскую конференцию в Воронеже, но из-за организационных неувязок в ней приняли участие только два молодых литератора.

Н. Усова вспомнила события прошлогодней давности. Вспомним и мы полемику с А. Крыловым, случившуюся в прошлой главе, относительно количества участников Воронежской конференции от Калуги. Всё-таки, получается, их было двое, как и вспоминала Усова через пятьдесят лет. Вот ведь, и всего лишь через год после конференции она помнит именно так. Можно, конечно, допустить, что и через год она уже плохо помнила, но ведь сейчас в зале присутствуют и А. Авдонин, и Б. Обновленский, которые, по мнению А. Крылова, тоже были участниками конференции, и никто из них оратора не поправил.

Через несколько дней после совещания в «Молодом ленинце» появляется большая статья М. Львова[126] с подробным разбором дел в поэтическом семинаре, которым он руководил: (XIII)

Недавно закончилось в Калуге 2-е областное совещание молодых литераторов. Мне пришлось на совещании руководить семинаром по поэзии, разбирать стихи молодых поэтов и хвалить, и критиковать их; и сами участники семинара активно выступали по произведениям своих товарищей. Занятия семинара проходили живо, порой даже шумно; много верного было сказано товарищами в адрес молодых поэтов.

На семинаре были обсуждены произведения т.т. Б. Обновленского, А. Авдонина, П. Шпилёва, М. Просвирнова, Д. Сачкова, М. Садовской, А. Золотина, В. Стожарова, Л. Шмакина, Н. Юрченко, В. Фомина и другие.

Большая часть статьи Львова посвящена творчеству Б. Окуджава:

Стихи и поэма Б. Окуджавы были вынесены на индивидуальную консультацию.

В прошлом году в Воронеже на конференции писателей областей средней полосы России Б. Окуджава читал первый вариант своей поэмы о Циолковском. Тогда на семинаре поэтов поэма была одобрена, автору указали на ряд недостатков её и, судя по новому варианту, опубликованному во втором номере альманаха «Литературная Калуга», он серьёзно поработал над ней.

Поэма посвящена гениальному изобретателю К. Э. Циолковскому. Поэт пишет о единоборстве великого учёного с мещанским миром, равнодушным, порой просто враждебным ко всему новому, живому.

«Мы с ним повстречались

в далёком „когда-то“,

как будто влекло нас

тропою единой,

как будто свидетелем

и секундантом

я был приглашён

на его поединок».

Это сказано хорошо. Поэт рассказывает об этом поединке, как участник событий — со страстью, с убежденностью.

Циолковский не одинок. В трудную минуту он сердцем обращается к России, и вот как бы в ответ на его зов приходит помощь народа:

«Вот так

и не сказкою,

не сновидением,

а новой надеждой,

поддержкой целительной

Пробились к нему

Ручейки сбережений

Безвестных его

Друзей

И ценителей».

Живо, интересно пишет поэт об октябрьских днях в Калуге, о счастье Циолковского, увидевшего, что новой России нужны и мечты, и небо, и звёзды. Я воспринял поэму как первую часть поэтического труда о великом изобретателе. Было бы хорошо, если бы Окуджава в дальнейшей своей работе вернулся к этой теме, продолжил её и попробовал показать жизнь Циолковского после революции.

В поэме ещё остались отдельные неудачные строки и строфы, как например:

«И снова сомненье минутной

болью

врывалось, сдобренное

гулом орудий»

Трудно представить сомненье, которое «сдобрено гулом орудий» и «прерывается минутною болью». Это очень вычурно, неясно. Конечно, такие строки надо безжалостно выкидывать[127].

К сожалению, одними лишь поэтическими темами не отделаешься, нужно ещё отрабатывать свой хлеб литературного сотрудника отдела пропаганды и агитации. Во второй половине июня Булат Окуджава получил в качестве гонорара 185 рублей. Легко находим соответствующую статью А. Андреева «На переднем крае»[128]. (XIV)

Василий Карлин вернулся в родной колхоз. За спиной — семилетка, школа ФЗО, служба в Советской Армии.

Поручили ему заведовать избой-читальней, а вскоре назначили агитатором, выделили ему десятидворку в деревне Вязовец.

Близятся ли знаменательные даты, праздники, различные кампании или просто обычные рабочие будни — он в Вязовце. Читает газеты, рассказывает, и всё это просто, доходчиво.

В феврале 1954 года поручили ему заведование агитпунктом перед выборами.

Пришёл он в школу, где обычно помещался агитпункт, засучил рукава и давай всё переиначивать. Принёс литературу. Развесил плакаты, придал комнате уютный вид, чтобы приятно было людям зайти туда. И всё это с энтузиазмом, с хорошим задором, с сознанием большой ответственности за делаемое. А перед молодым агитатором вставали новые, важные задачи.

Но это не просто рассказ про хорошего комсомольца, это политическая статья. В начале 1955 года пленум ЦК КПСС утвердил «кукурузный проект» Хрущёва, после чего всем было велено бросить к чертям собачьим пшеницу и рожь и выращивать кукурузу. Это Хрущёв во время своего визита в Америку разговорился там с фермером-кукурузоводом и был очень впечатлён его успехами. Решено было быстренько догнать и перегнать Америку.

Новое начинание любимой власти советским людям видится в розовом или точнее, в ярко-зелёном цвете:

…Высокое ярко-зелёное растение с крупнозернистыми початками, хитро свёрнутыми природой, вызвало много разговоров. Им ещё всерьёз не занимались, надежд не возлагали, но упоминание о нём рождало долгие беседы, переходившие зачастую в спор. Кукуруза была в новинку. Новое волновало, оно было не похоже на уже укоренившееся, привычное.

Сколько себя помню, всё начинается ярко-зёлёным у нас, а заканчивается чёрным.

Василий повесил в правлении плакаты, рассказывающие о жизни этой пришелицы. С плакатов смотрела кукуруза, словно не нарисованная, а только что убранная. Василий доказывал, объяснял, раздобыл брошюры, по вечерам читал вслух. Вот она какая, южная гостья, вот как с ней нужно обращаться, и вот что она даёт.

Волюнтаризм, конечно, хоть и не принято такими словами в приличных домах выражаться. Но коровы тоже проявили понимание и высокую политическую зрелость:

Принесли корм (кукурузный силос. — М. Г.) на ферму. И тут случилось неожиданное. Первая же корова съела положенное ей без остатка, словно слизнула, принесли второй — и та так же. Не успевали носить и, пока ела одна, другая тянулась к ней и мычала. Сторонники кукурузы радостно улыбались, а председатель колхоза Демкин сказал:

— Было у меня сомнение, а теперь спорить трудно: сила.

В советском исполнении затея обгона Америки, конечно, была обречена на провал, но не столько потому, что потом вменялось в вину Хрущёву — неподготовленность кадров, игнорирование климатических особенностей и т. д. Причин у нас всегда было в изобилии. Мне помнится ещё и такая, как «заевреивание» кадров. И это ещё задолго до Гитлера.

А мне кажется, что главной причиной неуспехов наших было то, что у американца кукуруза была с в о я, а у нас — колхозная. Поэтому он не плясал, частушек не пел и докладов не докладывал, а занимался одной лишь своей кукурузой, капиталист проклятый бездуховный!

Но об этом тогда подумать даже было нельзя, да и сейчас, по-моему, многие в эту причину не верят.

Некоторым, наверное, не понравится, что я так много себя включаю в события, когда я даже не родился ещё. Ну да, возможно. Но я там жил и, похоже, большую часть своей жизни успел прожить в этой стране. Поэтому хочется поделиться своим страшным опытом.

И снова пошли в ход плакаты, чертежи, таблицы. Забот много. Нужно и цемент завезти, и траншеи выкопать, и щиты заготовить, и убеждать, объяснять, доказывать.

Он всё время на строительстве: размечает, показывает, как нужно срезать лопатой землю, как размешивать цемент, спускается в траншеи, укладывает камень.

Вот это страшно. Малообразованный юноша один знает, как надо. Никто вокруг не знает, он один. Что сажать, кого сажать, куда сажать…

Потом, конечно, будет, как обычно, фейсом об тейбл, как говорят наши враги. Но когда я пишу эти строки, мы опять нашли виноватых, слава богу. Оказывается, это во всём мире антирусский заговор плетётся. А мне в этой связи вспомнились слова замечательного писателя Виктора Пелевина:

Антирусский заговор, безусловно, существует — проблема только в том, что в нем участвует всё взрослое население России.

7

Согласно приказу по газете № 36 Б. Окуджава командируется в Калужский район на три дня, со 2 по 4 июля. Результатом командировки явилась большая со многими фотографиями статья А. Андреева «Изучай родной край», появившаяся в газете 8 июля. Статья посвящена третьему слёту юных краеведов, который как раз проходил со 2 по 4 июля под Калугой.

В живописном месте, в десяти километрах от Калуги, раскинулся лагерь слёта. Один за другим собирались сюда отряды юных туристов из районов области.

И дальше идёт подробный рассказ по дням о событиях и результатах слёта. В общем, ничего интересного, поэтому подробно останавливаться на этой статье не будем.

Гонорар за первую половину июля — 340 рублей. Много за небольшую статью, но 1 июля ещё было стихотворение без названия. Только в следующем году в книге «Лирика» это стихотворение получило название «Вдова». Исходя из этого факта следует думать, что в газете оно появилось написанным с пылу с жару, ещё название не придумалось.

Однако в 1966 году в Москве, в издательстве «Советский писатель», под редакцией Сергея Наровчатова вышла антология «Священная война», в которой были собраны стихи поэтов-фронтовиков на военную тему, опубликованные в годы войны. Стихи в основном были взяты из фронтовых газет. Было там и одно стихотворение Булата Окуджавы — «Вдова», и датировано оно 1946 годом. Наверное, когда искренне любивший Булата Сергей Сергеевич выдавливал из него стихи для альманаха, Булат не захотел включать в антологию те, что были опубликованы во фронтовой газете «Боец РККА» в 1945 году, и выбрал те, что были написаны позднее. Дату пришлось «приблизить» к фронтовой. Хотя, строго говоря, те стихи, что были опубликованы в 1945-м, тоже не соответствуют критериям отбора для альманаха — они были напечатаны уже после войны, в июле.

Доказательством тому, что стихотворение написано именно в 1955 году, служит ещё и то, что вначале, в газете, оно имело несколько иной вид, чем через год в книге и в последующие годы в других книгах. Вначале все семь строф стихотворения имели по пять строчек, потому что третья строчка повторялась в четвёртой с небольшими изменениями[129]:

Он не писал с передовой.

Она, почти подросток,

Звалась соломенной вдовой,

Сперва — соломенной вдовой,

Потом — вдовою просто.

Однако очень скоро Булату эти повторы разонравились, и они остались только там, где действительно показались ему необходимыми — в первой и в пятой строфах. И уже в таком виде через годы стихотворение получило датировку 1946 годом.

Может быть, на мысль отказаться от большинства повторов Булата Окуджава натолкнул известный калужский краевед, будущий автор книги о К. Э. Циолковском «Гражданин Вселенной», вышедшей в 1969 году, С. И. Самойлович (1891–1974).

Помимо своих основных интересов — краеведение и биография Циолковского — Сергей Иванович увлекался литературой. Он вырезал материалы из литературных страниц калужских газет, вклеивал их в ученическую тетрадь и сопровождал своими рукописными комментариями. Вот что он пишет об интересующем нас стихотворении Б. Окуджавы через несколько дней после выхода газеты[130]:

Интересное нововведение, широко известное народному творчеству, даёт Б. Окуджава. Это — повторы:

И было как-то не до слёз,

Всё время было не до слёз…

Эти повторы усиливают мысль, её выразительность. Повторами пользовались и раньше поэты нашей литературы, но это было случайностью, а не в системе. Различают звуковые повторы, например: «Где выл, крутясь, сердитый вал» (А. Пушкин). Могут быть и повторы слов, например: «Никогда, никогда, никогда коммунары не будут рабами» (В. Князев). Самым интересным видом повторов является повторение фраз, однородных синтаксических оборотов. М. Ю. Лермонтов, в своём «Демоне», например, пишет:

Клянусь я первым днём творенья,

Клянусь его последним днём,

Клянусь позором преступленья

И вечной правды торжеством…

Конечно, гораздо интереснее, если повтор заключается не в повторении одного и того же синтаксического оборота, а однородного, выраженного другими словами, но подчёркивающими и усиливающими одну и ту же мысль. Поэтому, повтор — «Не верят вдовы в смерть мужей, Не могут верить в смерть мужей» в стилистическом отношении более интересный приём, чем повтор — «Всем не вернувшимся с войны, всем не вернувшимся с войны».

Для поэзии стихотворной формы немного тяжёлым является повтор:

И снял шинели батальон,

Давно в гражданке батальон…

Надо усилить своё внимание, чтобы понять, что скрывается в этом повторе. Вся беда в слове «в гражданке», понимаемом, очевидно, в гражданском платье. До сих пор под «гражданкой» мы разумели «гражданку» и «гражданку» — русский гражданский шрифт, введённый при Петре I.

Совсем нехорошо по ритму и рифме строчки:

Их взгляду нет границы…

Что голова кружится…

* * *

А что же семья? Как там Галина и Игорь поживают? Каких-то особенных сведений нет. Галина после ухода из школы — домохозяйка, нянчит маленького Игорушу. Они пока ещё в Калуге. Летом приезжала погостить сестра Галины Ирина, тоже с маленьким ребёнком, с дочкой Леной:

Но очень хорошо помнится поездка в Калугу и две недели жизни там. Это, как я теперь понимаю, было смелое и не совсем обдуманное решение, но тогда все казалось само собой разумеющимся. Мне интересно было поговорить с Галей, с Булатом, посмотреть, как они живут. Калугу представляю сейчас, как в смутном сне — то ли видела, то ли нет: невысокие дома, холмистые улицы, церковь, домик Циолковского, редакция, где работал к этому времени Булат. Лучше помнится широкая, привольная улица на окраине и за высоким забором крепкий одноэтажный дом, купленный хозяином, приехавшим из деревни. В этом доме небольшую комнатку, метров двенадцать, и снимал Булат. Условий для работы, можно сказать, никаких, так как рядом «в валенках по-воробьиному щебечет такой неизмеримо маленький, но очень нужный человечек». А за стеной раздается постоянно, как рефрен, в адрес подросшего хозяйского дитяти: «Как дам… Вот как дам… Ну, дам!.. Ну и дам!». «Дал бы один раз, чтобы потом все было тихо,» — говорил Булат, возмущаясь, не в состоянии сосредоточиться и работать.

Лишней, как и прежде, я себя не почувствовала, хотя удивительно, как мы — трое взрослых и двое малышей — поместились в этой комнатке. Правда, потом Булат нам как-то припомнил результаты нашей неосмотрительности и неопытности в кормлении младенцев. У хозяйки была корова, которая давала прекрасное жирное молоко. И мы с Галкой решили подкормить своих чад цельным молоком, без всяких переходных норм. Результаты сказались немедленно. Именно это и имел в виду Булат.

Видимо, всем нам было не до стихов, но, кажется, что там я прочитала отпечатанную на машинке поэму (это мое определение жанра и мое условное название «Белая медведица») о женской любви, ревности, о первых подозрениях. В ней я почувствовала что-то очень личное: «Белая медведица твоего беспокойства на задние лапы встает». Может, поэтому в печати я ее не видела, хотя все первые публикации и сборники стихов или Галка, или Булат с посвящением мне (первое из них «Третьей нужной…») или впоследствии мне и мужу вместе обязательно присылали, потому что знали, что как для них, так и для нас это была большая радость — наконец-то прорыв к читателю, работа по призванию, перспектива. Среди присланных книг были и «Тарусские страницы» и альманах № 2 с его автографом: «Вот оно, наконец, наше запоздалое детище» и «Литературная Калуга», где помещена была поэма Булата «Весна в Октябре» о революции и Циолковском. Присылали, конечно, и фотографии[131].

8

Август 1955-го стал самым продуктивным временем работы Булата Окуджавы в газете. Об этом говорит хотя бы сумма гонорара — за месяц он получил 665 рублей. Оно и понятно, ведь август — самый отпускной месяц, сотрудников в редакции мало, а Булату отпуск раньше декабря не светит.

И тут наступает, наконец, пора мне покаяться в одной ошибке, повлекшей за собой аналогичные ошибки у других, пишущих на эту тему. Так, например, Дмитрий Быков пишет в своей книге: «Летом 1955 года Окуджава с семьей отправился в Туапсе, где Алексей Живописцев служил после спецклассов в Ленинграде».

На самом деле ничего подобного не было, точнее, было, но только через год. А всё потому, что я, не уточнив фразу в разговоре с Николаем Панченко, указал в своей работе 1955 год как год поездки в Туапсе[132].

Летом 1955-го Окуджава в отпуске не был, да и не мог быть, ибо в те времена первый отпуск на новом месте работы человек мог получить лишь через одиннадцать месяцев, не раньше. А Окуджава в газету пришёл, как мы помним, в январе 1955-го. Соответственно, раньше декабря ни в какой Туапсе ему поехать никак не удастся. А в декабре, думаю, он и сам уже не захочет.

Поэтому вернёмся в Туапсе в соответствующее время — через год.

Августовские публикации, казалось, легче будет искать, потому что в платёжных ведомостях за этот месяц, кроме суммы гонорара, указан и номер газеты с публикацией. В номере от 3 августа большая статья А. Андреева «Книгу — в массы», за которую Окуджава получил 210 рублей. (XV)

В ней «тов. Андреев» со вкусом и жаром клеймит недостатки в библиотечном деле области:

Видели ли вы в Калужской области дома с плоскими крышами? Думается, что нет. Известно, что плоские крыши распространены в Средней Азии и на Кавказе. Но работники областного библиотечного коллектора придерживаются другого мнения на этот счёт. Стремясь выполнить план, они переслали в некоторые сельские библиотеки руководство по ремонту плоских крыш и облегчённо вздохнули. Кому нужна такая брошюра? И много ли проку от подобного снабжения библиотек?

Здесь автор статьи, конечно, зря набрасывается на работников областного коллектора. Они-то чем виноваты, что им из центра такие брошюры прислали? И что им делать с этими брошюрами — самолётики? Но он не видит противоречия в своих строках, и в этом не вина его, а беда наша. Общая. Что-то у нас со зрением. Наверное, климат плохой.

Кстати, я сам вырос в Узбекистане, но сильно сомневаюсь, что и там жестоко нуждались в брошюре по ремонту плоских крыш.

Но заканчивается всё хорошо:

Быть не скучным раздатчиком книг, не просто просветителем, а горячим пропагандистом коммунистических идей — почётный долг каждого сельского библиотекаря.

Удивительная штука жизнь — всего через полтора десятка лет именно под влиянием этого автора я навсегда утрачу веру в коммунистические идеи. А пока я ещё не родился даже, и будущие мои папа и мама только заглядываются друг на друга.

Смотрим дальше: вот за номер от 14 августа у Булата опять очень приличный гонорар — 180 рублей. Здесь, правда, есть небольшое его стихотворение — «В лесу», но его для 180 рублей недостаточно. Что-то ещё должно быть в этом номере. Ещё раз пролистаем газету — не за что глазу зацепиться. Есть, правда, редакционная статья «Боевая программа действий» под большой шапкой на всю страницу: «Комсомольцы и молодёжь! Все силы на выполнение задач, поставленных июльским Пленумом ЦК КПСС!» Но это — большая статья, и, вкупе со стихотворением, гонорар 180 рублей будет, наоборот, маловат. Снова пересматриваю весь номер — нет, для моего поиска подходит только «Боевая программа действий». Видимо, Окуджава не один, а с кем-то её писал. Ещё раз внимательно просмотрев статью, натыкаюсь на заголовок одной из главок: «Против опошления соревнования». Что-то знакомое… Ага, пожалуй, это и есть подтверждение того, что сюда руку приложил Окуджава! Ведь уже в следующем году они вместе с Панченко напишут в «Молодой ленинец» большую статью, которая называться будет очень похоже — «Против опошления поэзии».

В том же номере от 14 августа на последней странице — маленькая заметка «Вечер молодых поэтов»:

На днях в городском парке культуры и отдыха состоялся вечер молодых калужских поэтов.

С кратким вступительным словом выступил председатель местного литературного объединения.

Он рассказал о проведённом в мае областном совещании писателей, о решениях этого совещания, жизни и делах литобъединения.

Затем поэты Александр Авдонин, Николай Панченко, Булат Окуджава и Михаил Просвирнов прочитали свои новые стихотворения.

Председатель объединения остался неназванным — видимо, неудобно было редактора газеты Панченко представлять ещё и молодым поэтом, и председателем всех калужских писателей одновременно.

Наверное, именно об этом вечере вспоминал много лет спустя коренной калужанин Валентин Дмитриевич Берестов:

Представьте себе вечер поэтов в городском парке. Объявляют: «Выступает Булат Окуджава!» И ни один человек в публике не ждёт, что Булат споет песню, и самому Булату даже не приходит в голову что-либо спеть, попросить гитару…

Так было году в пятьдесят четвёртом, когда Окуджава жил в Калуге и ещё не думал писать песни. Я — один из немногих, кто слушал его таким. Он читал стихи о войне — хорошие стихи. Читал отрывки из поэмы про Циолковского. Видимо, он ощущал себя чуть ли не прирождённым калужанином и в то же время старался быть очень советским человеком — таким же, как и все кругом. Поэтому он прочитал такие строчки о революции: «Калуга вышвыривала Афончиковых…» И тут я понял, что он — не калужанин: калужане к своим купцам так не относились. Потом я посмотрел в телефонный справочник — там было много Афончиковых и других купеческих фамилий. И я подумал: «О! Не только остались целыми, но и телефоны себе пробили!» Калуга вообще была городом с вольнолюбивыми традициями: сохранила все свои церкви, не допустила, чтобы её переименовали в Циолковск, не позволила строить Калужскую АЭС[133].

В. Берестов вспоминает, правда, неуверенно, что это было в 1954 году, — однако тогда Окуджава в парках ещё не выступал.

Добрейший души человек и замечательный поэт, Валентин Дмитриевич очень любил Булата до самой своей смерти. И Булат Окуджава относился к недолгому своему калужскому земляку очень нежно. В дальнейшей жизни, когда оба уже будут москвичами, их дорожки не раз пересекутся. А тогда, в самом начале:

Булату было тогда тридцать лет. Я был на четыре года моложе — это очень большая разница в таком возрасте. И потом: он воевал, а мое поколение уже не успело. В общем, подумал я, пожилой уже человек, ветеран, пишет хорошие стихи, но имя его неизвестно, в центральной прессе он не публикуется: И мне стало его жалко. Оказалось, что в Калуге он живёт недалеко от дома моего детства, дома моих родителей ― на улице Труда. Я к нему пришел и сказал, что могу посодействовать и предложить какие-нибудь его стихи во вновь создаваемый журнал «Юность»[134]. И тут я заметил, что угольки его глаз загорелись, и прочёл в них: «Вот ещё тоже, нашелся покровитель!..»

Отвлёк нас Валентин Дмитриевич, однако хочется вернуться к упомянутому стихотворению в номере газеты от 14 августа. Хочется привести его целиком в качестве аргумента в полемике с исследователями творчества Булата Окуджава и с ним самим. Насчёт того, что, дескать, в Калуге он ничего хорошего не писал. Всё заказное и конъюнктурное. А между тем сам Окуджава ещё в начале шестидесятых, уже когда сочинил большую часть своих самых знаменитых песен, иначе оценивал стихи калужского периода. Вот что он отвечал на своём выступлении в МГУ в 1961 году на вопрос, давно ли он начал писать стихи:

— Очень трудно отвечать на этот вопрос. Вообще писать начал давно, но это всё не серьёзно, конечно. А по-настоящему — очень недавно сравнительно — в 54–55-м годах. До этого я не занимался серьёзно стихами.

Не прошёл мимо этого стихотворения и С. И. Самойлович, о котором мы говорили в предыдущей главке. Разбирая в своей тетрадке литературную страницу в газете от 14 августа, он буквально на следующий день после выхода газеты пишет:

Из стихов наиболее сильное впечатление производят «Рассвет» В. Стожарова и «В лесу» Б. Окуджавы.

Сергей Иванович тоже заметил, что стихотворение Окуджавы сугубо лирическое, то есть очень личное, далёкое от общественно-политической жизни страны. Но тогда это воспринималось со знаком минус:

Б. Окуджава хорошо написал стихотворение, но оно дышит личным чувством: очутившись в лесу один на один со своими думами, он сначала радуется своему одиночеству, а потом затосковав по ней, потянулся домой, и ему кажется, что это она тянет его.

Превращать же это личное чувство автора до широких социальных обобщений и утверждать, что родина-мать тянет его домой «с любых окраин света», с самых отдалённых уголков лесных трущоб заграницы нет никаких для этого данных: это значит, всё стихотворение надо понимать символично.

Действительно, личные чувства автора стихотворения не стоит смешивать с «широкими социальными обобщениями». С чего это рецензенту вместо обычной женщины вдруг «родина-мать» здесь примерещилась? Видимо, полвека назад всё читалось не так, как теперь, и восприятие тогдашнего читателя сегодня может вызывать только недоумение.

Есть, правда, у Самойловича и дельные замечания:

Для выражения лирических настроений не совсем удобны такие фразы, «поглядишь со стороны», «но едва шагнёшь ногою», — они просто грубоваты.

Сказать по совести, «шагнёшь ногою» мне тоже не очень нравится. Ну, рукою хотя бы… Да мало ли ещё чем!

Однако стихотворение, наконец:

Вот он — лес, зарёй окутан.

Поглядишь со стороны,

И покажется, как будто

Дремлет он и видит сны.

Но едва шагнёшь ногою

В этот замерший покой,

Под ногой заплещет хвоя,

Словно море под тобой.

И тропа, с травою слившись,

Сквозь лесные рубежи

Осторожно и неслышно,

Как живая, пробежит.

У тебя в руках ружьишко.

Впереди — рассветный дым.

Ты доволен, как мальчишка,

Одиночеством своим.

День идёт легко и быстро,

Но бывает иногда:

Отзвучит последний выстрел,

Вспыхнет первая звезда.

Под ногою ветка хрустнет,

Птицы кинутся во тьму,

И внезапно станет грустно

Неизвестно почему.

Словно к берегу пустому

Ты приплыл издалека,

Словно кто-то тянет к дому…

Не её ли то рука?

И уже невмочь охота,

И тропа влечёт назад.

Словно смотрит в сердце кто-то…

Не её ли то глаза?

Не она ли тропку эту

Вслед послала за тобой,

Чтоб с любых окраин света

Воротить тебя домой?

Это, наверное, они с Николаем Панченко охотились. К этому времени Булат с Николаем так подружились, что всё свободное время вместе проводили. Николай Васильевич рассказывал мне, что как-то, гуляя по лесу, они решили побороться, и борец-разрядник Панченко, пытаясь положить противника на лопатки, сломал ему ключицу:

— Его отвезли в больницу, и там он упал в обморок. После этого он недельку прожил у меня, Гали не было, а нужен был уход.

И за Булатом ухаживала тогдашняя жена Николая Васильевича Фаина Маркова. Пройдёт несколько лет, и Панченко уйдёт к другой. И Фаина возненавидит бывшего мужа, а заодно и его друга. Семён Ильич Миронович, близко друживший с Фаиной Дмитриевной, рассказывает, что в её присутствии нельзя было даже произносить имени ни её мужа, ни Булата Окуджавы. Хотя Булат был вовсе ни при чём — Николай Васильевич мне рассказывал, что Булат как раз отговаривал его тогда от ухода из семьи.

Во второй половине августа фамилия «Окуджава» трижды встречается в гонорарной ведомости. В номере от 24 августа — статья А. Андреева «Организация отдыха молодёжи — дело не второстепенное», за которую Окуджава получил шестьдесят рублей. Как раз перед выходом этой статьи, с 17 по 22 августа, он съездил в командировку в Сухиничи. Что ж, посмотрим, что он привёз из командировки:

…Представьте себе, что вы проживаете в посёлке Никольском Куйбышевского района, и вот, крепко поработав и вернувшись домой, решили посмотреть кино.

Оп-па! Но ведь Окуджава ездил в Сухинический район, а тов. Андреев пишет почему-то про Куйбышевский. Неужели командировка опять была впустую?

Почитаем дальше:

В самом посёлке кинопередвижки не бывают, они обслуживают село Троицкое, расположенное в двух километрах, и село Покровское, расположенное в четырёх километрах; вот вы идёте в Троицкое, узнаёте, что кино не будет и поворачиваете в Покровское, в котором, оказывается, его тоже нет, и, проделав более десяти километров, благополучно возвращаетесь домой. Представьте себе, что вы всё-таки в одном из сёл «захватили» фильм. Гаснет свет. Стрекочет аппарат. Идёт демонстрация фильма. Но вскоре — первый обрыв ленты, затем — второй, исчезает звук, и так без конца.

В порядке вещей, что киномеханик Ивченков слегка навеселе; впрочем, это случается и с киномехаником Малаховым. Тогда вы пишете возмущённое письмо тов. Евстигнеевой, заведующей районным отделом культуры, но не получаете ответа: ей некогда. (XVI)

Да, похоже, командировка в Сухиничи действительно не имеет отношения к этой статье, или, точнее, статья не имеет отношения к командировке в Сухиничи.

Смотрим следующий номер — от 26 августа. Здесь Окуджава снова получил 60 рублей гонорара. Пролистав номер, не обнаруживаем ни подписи Окуджава, ни подписи Андреев. Есть только редакционная статья «Шире дорогу новому, прогрессивному!» Речь в ней о том, что 23 августа в Калуге состоялось собрание машиностроителей города:

Выступавшие на собрании рассказывали, как на заводах города изыскиваются новые возможности дальнейшего повышения производительности труда, как в борьбе со старым побеждает новое, прогрессивное.

Опять ни слова про Сухинический район, где Окуджава провёл четыре дня!

И наконец, номер от 28 августа, последний в этом месяце. За материал в нём Булат Окуджава получил гонорар не совсем малый — 155 рублей. И вот здесь, наконец, находим рассказ А. Андреева «Молодые шахтёры» о строящейся новой шахте «Середейская» именно в Сухиническом районе, так что не напрасно, оказывается, Окуджава съездил в ту командировку. (XVII)

Сейчас, конечно, там всё затоплено, заброшено и разрушено, как после войны, бурый уголь не нефть, не те «откаты». Но тогда у строителей было очень праздничное настроение. И у журналиста тоже:

Совсем недавно здесь расстилались поля и, конечно, не было разговоров о полезных ископаемых, о большом строительстве; никому из местных жителей даже не мерещились шахты и люди в шахтёрской одежде, и эшелоны с углем, которые отсюда, вот с этих молчаливых полей, побегут в разные концы страны.

* * *

Конечно, теперь Булат должен стать членом партии, даже обязан, коли уж в газете он вот-вот станет заведовать отделом, и не каким-нибудь, а пропаганды.

Впрочем, почему должен стать? Ради карьеры журналиста поступиться принципами и забыть о растоптанных судьбах — родительских и своей?

Да не поступался он ничем. Он ведь тогда по-настоящему был предан «делу коммунизма» и верил, что теперь, когда маму освободили, и выяснилось, что она ни в чём не виновата, восторжествует, наконец, справедливость, попранная некоторыми нехорошими людьми, пробравшимися в окружение хорошего Ленина. Нужны были ещё годы, чтобы окончательно понять сущность и самого Ленина, и его идей.

— Тем не менее в партию вы вступали искренне…

— После XX съезда. Разоблачили Сталина. Я думал, что партия теперь будет настоящая, подлинная, в которую я с детства верил. Мне предложили вступить. Дескать, теперь-то… Я работал в калужской областной комсомольской газете. Но через год-полтора я понял, что мало что изменилось. Однако уходить было нельзя. Иначе убили бы меня и семью. Ну не в буквальном смысле…[135]

И в августе Окуджава становится кандидатом в члены Коммунистической партии Советского Союза. То есть ещё не членом партии, а именно кандидатом, потому что согласно Уставу партии необходимо было сначала год проходить в кандидатах для того, чтобы «глубже ознакомиться с Программой и Уставом КПСС и подготовиться к вступлению в члены партии».

9

В первой половине сентября Окуджава получает 100 рублей по ведомости внештатников. Это за стихотворение «Родина» в номере от 11 сентября.

Но есть ещё и 75 рублей по основной ведомости — к сожалению, без указания номера газеты. Придётся смотреть всё за первые полмесяца. К счастью, быстро, в том же номере, что и стихотворение, нахожу статью А. Андреева «Большая ответственность» с подзаголовком «С областного совещания пропагандистов»:

Сергей Петров начал посещать политкружок. Прошёл год — срок сравнительно небольшой, но посмотрите, как успело за это время вырасти его сознание, как изменился его взгляд на вещи, отношение к производству, к людям.

Взять, к примеру, чтение газеты. Он и раньше не отказывался от этого, но интересовался в основном спортивными новостями; теперь же газета словно заново раскрылась перед ним, и жизнь страны, области, района стала понятней, знать её стало потребностью.

Он и раньше выполнял нормы, старался не быть в числе отстающих, но теперь почувствовал, что этого слишком мало, что от его успехов зависит успех его товарищей, его участка, всего завода. Раньше, подходя к доске показателей, он обращал внимание на цифру процента, стоящую против его фамилии, — это было главное. Теперь он живо интересуется, как работают товарищи; их неудачи беспокоят, успехи — радуют. В нём появилось хозяйское отношение к производству, он, сам того не замечая, слился с коллективом, стал неотъемлемой его частью.

В том-то и значение занятий в сети комсомольского политпросвещения, что они делают людей более сознательными, более грамотными политически, и тогда расширяется их кругозор, яснее видится цель. И уверенно движутся они к этой цели.

Ну, и так далее, в том же духе, всё, как положено писать без пяти минут заведующему отдела агитации и пропаганды.

Гораздо интереснее упомянутое стихотворение «Родина», опубликованное в том же номере от 11 сентября. Тема, которая там затронута, — песня — станет главной темой его жизни.

С войной мы стали вдруг взрослее.

А дни не ждут: скорей, скорей…

С недолгой юностью своею

я распрощался на заре.

………

Но как издревле, как когда-то

в походах трудных повелось,

меня усталые солдаты

лечили песнями до слёз.

Не отыскать сильнее средства,

и драгоценней всех даров

мне было верное соседство

тех бездипломных докторов.

Не потому, что был на диво

хорош мотив и ночь плыла,

а потому, что с тем мотивом

мне в сердце Родина вошла.

…………

Ах, песни, песни. Сколько правды

тогда раскрыли мне они.

В них было всё, чем люди дышат,

что как зеницу берегут,

вот почему, певцов забывши,

забыть их песен не могу.

К песне у Булата с детства было трепетное отношение, а песни, звучавшие на войне, особенно впечатляли его. Недаром совсем скоро об этом он напишет:

Не вели, старшина, чтоб была тишина.

Старшине не всё подчиняется.

Эту грустную песню придумала война…

Через час штыковой начинается.

…………

…А пока в атаку не сигналила медь,

не мешай, старшина, эту песню допеть.

Пусть хоть что судьбой напророчится:

хоть славная смерть, хоть геройская смерть —

умирать всё равно, брат, не хочется.

16 сентября приказом № 57 по редакции газеты «Молодой ленинец» литературный сотрудник отдела агитации и пропаганды Б. Окуджава назначается исполняющим обязанности заведующего этим отделом.

А как же Я. П. Чесноков? Ведь он был назначен на эту должность всего четыре месяца назад, а до того и вовсе был заместителем самого Панченко. Ярослав Петрович был переведён в райцентр Бабынино редактором местной газеты.

Со вступлением Булата Окуджава в новую должность несколько изменяется порядок оплаты его гонораров: стихи его теперь оплачиваются по ведомости для внештатных авторов. Кроме Булата, в этой «незаконной» для них ведомости будет теперь появляться и фамилия Панченко, тоже за стихи. Может быть, редактору газеты и заведующему отделом агитации и пропаганды несолидно было гонорары получать за стишата какие-то? Не знаю.

За вторую половину сентября Окуджава получил 175 рублей гонорара. Однако ни в одном из номеров фамилий Окуджава или Андреев обнаружить не удалось. Из тех же статей, что были без подписи, заслуживает внимания, пожалуй, только обзор писем читателей под названием «Главное — это кадры». Здесь опять, как и в августовской статье А. Андреева, речь идёт о недостатках культмассовой работы на местах. Это вполне в русле интересов отдела агитации и пропаганды, которым теперь заведует наш герой.

10

9 октября появляется вторая в этом году публикация Булата Окуджава в газете «Знамя». На сей раз это стихотворение «Осень»:

По Калуге море ярких листьев —

изумрудных, красных, золотых:

кружится октябрь, коврами выстелив

пёстрые осенние цветы…

А в «Молодом ленинце» первая половина октября совсем малоурожайная: один лишь гонорар — 70 рублей. И найти, за что они заплачены, непросто.

Вот разве что полоса про юных мичуринцев в номере от 5 октября. Здесь три текста к фотографиям, они без подписи. Возможно, их автор — Окуджава.

Зато вторая половина октября получилась очень продуктивная — четыре публикации. И, к счастью, снова все гонорары расписаны по номерам газеты. По ведомости для внештатников Окуджава получил 80 рублей за что-то в номере газеты от 16 октября. Листаем этот номер — ага, вот оно, стихотворение «Ночь после войны»:

Первая ночь, ты так далека…

Первая ночь, ты так близка…

Ничем тебя в памяти не превозмочь,

Первая послевоенная ночь.

Отгремели салюты, сник закат,

Но не спится Европе в чаду весны:

В ночной тишине болят, болят

Свежие, свежие раны войны:

Играет оркестр в спалённом саду.

Как много невест в этом году.

Танцуют они в ночной темноте;

Матери ищут пропавших детей;

Наполовину отвыкнув уже,

Жёны разыскивают мужей.

А где-то в окопах в обнимку лежат

Кости берлинцев и парижан.

Безногие люди сидят на скамье.

Они не хотят говорить о войне,

Лишь вслед мне упрямо и долго глядят:

Откуда такой невредимый солдат?

И грустно молчат и вздыхают не зло:

«Здорово мальчику повезло…»

А мальчик по саду идёт налегке,

У мальчика Родина вдалеке,

Морщинки у рта — горьки, горьки

И пылью пропитаны сапоги…

Где он не шёл? По каким городам?

Полосатых верст подсчитать невмочь…

А сколько он мучился и страдал,

Пока не нахлынула эта ночь,

Ночь удивительной тишины,

Первая ночь после войны!

Это стихотворение очень примечательное, и в первую очередь тем, что здесь можно заметить быстро меняющуюся интонацию поэта, обретение своего голоса. Дело в том, что это стихотворение совсем скоро, всего через полгода, появится в первой книге Булата Окуджавы «Лирика», но уже сильно изменённое. И главным, что здесь изменится, будет отказ от глобального, общественного, так характерных для советской поэзии, в пользу личного, интимного. В пользу того, что в дальнейшем станет главной составляющей его творчества, основным секретом грандиозного успеха его поэзии. В книге уже не будет строчки: Но не спится Европе в чаду весны, вместо неё появится другая: Но не спит, но по городу ходит солдат. Вместо строк:

А где-то в окопах в обнимку лежат

Кости берлинцев и парижан.

появятся:

Холодное тело трубы обхватив,

трубит музыкант забытый мотив.

Вместо берлинцев и парижан на сцену выходит одинокий, несчастный, больной музыкант, которому предстоит стать главным героем поэзии Булата Окуджава.

Но не будем больше на этом задерживаться — разбор стихотворений не входит в нашу сегодняшнюю задачу.

Приказом № 64 от 11 октября Окуджава был откомандирован на три дня в Кондрово. Результат командировки — в том же номере газеты, где стихотворение. Опускаем глаза чуть ниже стихотворения — и вот он, второй «улов»: большая статья А. Андреева «У истоков мужества» и фотография её героини. (XVIII)

Вернее, это уже не статья, а, скорее, очерк. Наконец-то не о выпивших киномеханиках, препятствующих культурному росту доярок и пастухов, — наконец-то про жизнь:

Девятнадцатилетний верзила, отчаянно бранясь, избивал граблями престарелую колхозницу. Её мужу, прибежавшему на помощь, ударом грабель сломал руку, пробил голову.

Он был пьян, и стоило большого труда его угомонить.

…Через несколько дней он предстал перед старшим следователем районного отделения милиции.

Да, это уже не областное совещание пропагандистов, это уже какой-то сериал про Пэрри Мейсона начинается, как раз в то время стартовавший на американских телевизорах.

Старший следователь!

Конечно, это бывалый человек, у него усталое, осунувшееся от постоянных недосыпаний лицо, но взгляд острый, испытывающий. Он много курит, папиросу за папиросой.

Но в Дзержинском районном отделении милиции вы можете увидеть то, что будет совершенно не соответствовать вашим уже давно сложившимся представлениям о людях этой трудной и мужественной профессии.

Лидии Пелих — двадцать четыре года. Если учитывать, что она единственная женщина, выполняющая оперативную работу в этом отделении, принять во внимание её специальность, то двадцать четыре года — это не так уж много.

Двадцать четыре года — это совсем немного, даже если человек не занят оперативной работой. И даже для женщины это совсем немного. Но у автора тогда, видимо, на этот счёт было другое мнение. Однако вернёмся к рассказу о нестаром старшем следователе:

У старшего следователя тёмные, внимательные глаза, спокойные неторопливые движения.

Во всём её внешнем облике вы не найдёте ничего особенного, ничего специфического — обыкновенная девушка с тёплой да к тому же застенчивой улыбкой.

Вот она, наконец, литература! Я ведь так надеялся, приступая к газетным номерам этого года, что там, за мудрёными псевдонимами, меня ждут литературные открытия! Дошёл почти до конца года, а ничего, кроме освещения скучных совещаний пропагандистов, не нашёл. И вот наконец литература: «девушка с тёплой да к тому же застенчивой улыбкой». Вот она, наверное, первая ступень на пути начинающего журналиста в литературу.

Следующий номер газеты, за материал в котором Булат Окуджава получил гонорар, был от 21 октября. Здесь должно быть что-то небольшое, всего на 50 рублей. Сколько ни листал я эту газету, ничего ровным счётом найти не смог, что могло бы быть оправданием пятидесяти рублям. Единственное, что как-то могло бы подойти, это маленький фельетон «Заберите ключ у Немешаева», но он подписан каким-то В. Ласточкиным. Возможно, это тоже псевдоним, в ведомостях такой фамилии нет.

В это же время Окуджава на три дня съездил в командировку в Юхнов, с 18 по 21 октября.

Сначала 17 октября появляется приказ, где Панченко сам себя командирует:

Сегодня убываю в служебную командировку в Юхнов на 6 дней, с 17.Х по 23.Х.

А на следующий день новый приказ, где «убывший» вчера Николай Васильевич командирует туда же, в Юхнов, и Булата Окуджаву, правда, только на три дня.

Об этой командировке, по счастливой случайности, можно рассказать поподробней. Дело в том, что ко мне в руки попали две рукописи, любезно переданные калужским писателем Юрием Холоповым моему другу и помощнице в калужских делах Наталье Торбенковой. Оба документа повествуют об одном событии.

Одна из рукописей — это отрывок из набросков воспоминаний учителя истории Алексинской средней школы № 9 В. П. Кабанова (1937–2003). Другая рукопись — рассказ «Вишнёвый ликёр» самого Юрия Холопова, бывшего ученика В. Кабанова. И это очень хорошо, что документов два, потому что рассказ Холопова восстанавливает какие-то подробности, не вошедшие в воспоминания; в то же время воспоминания помогают убрать некоторые неточности, закравшиеся в художественное произведение.

Главка вставная

В 1955 году Витя Кабанов был учеником Юхновской школы. Литературу у него вёл молодой учитель и начинающий писатель Владимир Васильевич Кобликов. Этот учитель уже тогда был близко дружен с калужскими «мэтрами» Булатом Окуджавой и Николаем Панченко. Дружба эта сохранилась на всю недлинную жизнь Владимира Кобликова. Об этой дружбе мне рассказывали многие в Калуге, но, чтобы оценить, насколько они были близки, достаточно сказать, что в 1972 году, когда умер Кобликов, Булат Окуджава специально приезжал из Москвы на его похороны. Это очень показательно, особенно если учесть, что Окуджава обычно избегал участия в похоронах даже близких людей.

Витя Кабанов писал стихи. И ещё хорошо рисовал. Это особенно сблизило учителя и ученика, ведь Кобликов и сам был неплохим художником и, помимо литературы, преподавал в школе ещё и рисование.

Кабанов вспоминает, как однажды он пришёл к Кобликову и тот ему прочитал свой рассказ «Сыновья». Потом Кабанов читал учителю свои стихи и показывал свои этюды и пейзажи.

После просмотра моих произведений он решительно заявил:

— Поедем в Калугу. Там живёт хороший художник, друг моего отца Юрий Петрович Абрамов. Поработаешь в его мастерской, за три месяца он тебя к экзаменам подготовит. Поживёшь у моей мамы, она у меня чудесная, и отчим человек замечательный. Да стихи свои взять не забудь! В Калуге у меня два друга. Поэты. Они в этом тебе помогут. Один из них Булат — грузин. Весёлый. Песни сочиняет и поёт их изумительно.

Я тогда невольно представил себе его — тощего, горбоносого, с длинной кадыкастой шеей, чрезмерно подвижного и словоохотливого.

— Второй, — продолжал Владимир Васильевич, — Николай Панченко — украинец, симпатичный, мужественный. Этот ближе к Маяковскому. Знаешь, у него бабка, полька, настоящая колдунья была… Они тебе понравятся. Работают оба в «Молодом ленинце».

В приведённом отрывке из воспоминаний В. Кабанова хочется отметить фразу: «Песни сочиняет и поет их изумительно». Как, уже в 1955 году? Конечно, мемуарист мог ошибиться во времени. Но я ведь и раньше неоднократно слышал от людей, близких Булату, что песни он сочинял не только в 1955 году, но и раньше.

Да вот хотя бы слова тогдашнего ближайшего друга Булата и начальника Николая Панченко из нашей с ним беседы:

Песни он писал уже тогда. Когда я из Тбилиси ехал через Туапсе в Калугу, они с Галей там отдыхали, там он написал песню «…Ах, если б вам служить на суше, да только б ленточки носить». Это была одна из первых песен, о которой он официально заявил. Но были и другие.

Ну, этот эпизод, а, соответственно, и песня про ленточки, о которой он «официально заявил», случатся лишь в следующем году, но Панченко уверенно говорит, что и до неё были песни, и когда я попробовал заикнуться про «Однажды Тирли-Тирли», он не дал мне договорить:

— «Однажды Тирли-Тирли» он пел тогда часто, и мы знали, что это его песня.

Об этом же времени вспоминает журналист из «Знамени» Константин Афанасьев:

Тоже один раз удалось послушать Булата Окуджаву в калужской квартире его тогдашнего друга Николая Панченко. Это было еще не вполне пением, а скорее речитативом под гитару. В нём звучали отголоски модных в то время «рюкзачных» мотивов с грузинской напевностью, что создавало ощущение новизны, возможности дальнейших открытий в самобытном лирическом жанре.

Впрочем, оставим пока эту тему и вернёмся к воспоминаниям В. Кабанова:

Мать и отчим Владимира Васильевича (Кобликова. — М. Г.) к его намерению оставить меня пожить у них отнеслись благожелательно. Отдохнув с дороги, мы пошли к Н. В. Панченко. Дверь нам открыла невысокая с заметной проседью в тёмных волосах его жена Фаина. Среди комнаты стоял русоволосый в махровом халате, с гантелями в руках, похожий на древнего римлянина Николай Васильевич. Друзья тепло поздоровались. Владимир Васильевич представил меня ему.

— А как Булат, где он? — спросил Кобликов.

— Сам хочу его увидеть! Я только приехал из Грузии. Булату со мной прислали бочонок вина. Без него не можем снять пробу. Идем за ним!

Мы пошли. Но оказалось, что с квартиры, в которой жил Окуджава последнее время, он уже съехал. Мы помотались по Калуге по другим адресам — безрезультатно… Однако нашли его на рабочем месте, в редакционной комнатушке.

— Мой ученик, — представил меня Булату Владимир Васильевич.

Мне протянул руку стройный молодой мужчина с тёмной волнистой шевелюрой. С носом не столь большим и вовсе не горбатым. В нём ничего не было от киношного типа грузина.

Вечером собрались на квартире мамы Владимира Васильевича, обаятельной и гостеприимной. Пили молодое грузинское вино, читали стихи, потом Окуджава взял в руки гитару. Читал он и свои стихи. Волновался, даже вино не сняло скованности. Прочитав мои вирши, Булат отметил в одном из них хорошую аллитерацию, спросил, каких современных поэтов я читаю.

Однако художника Ю. Абрамова, к которому, собственно, и привёз Кобликов молодое дарование, в Калуге не оказалось — он надолго уехал в Москву. Пришлось Вите Кабанову возвращаться в Юхнов.

В Юхнове была небольшая литгруппа, куда стал ходить заниматься и я. Сотрудники «Молодого ленинца» шефствовали над нашими посиделками. Иногда приезжали.

Помню, как однажды они решили зайти ко мне домой.

В тот раз были с Кобликовым Панченко и Окуджава. Они вернулись после неудачной охоты на лося в наших юхновских лесах. Тут я, не знавший, что пьют охотники, опростоволосился: принес из магазина две бутылки ликера.

Из старших в доме была только бабушка, любившая и умевшая угощать гостей. Застигнутая врасплох, она страшно растерялась и рассердилась на меня.

Ага, теперь понятно, что это за командировка была. Наверное, про лосей в газету статья срочно потребовалась. Или вспомнить, что Булат Окуджава за связь с районными литературными группами отвечал, как было написано в газете от 29 мая? Потому и командировка эта, и ни при чём здесь какие-то глупые лоси.

Справедливости ради надо заметить, что отвечавший за связь с районными литературными группами действительно навещал молодых писателей района. Так, журналист «Молодого ленинца» Алексей Золотин вспоминал, как к ним в Перемышль летом 1955 года, когда он ещё школьником был и начинающим поэтом, приезжали из Калуги Окуджава и Авдонин разбирать творчество тамошних литераторов. А может быть, и тогда Окуджава приезжал поохотиться со своим другом Типикиным, заведующим Перемышльским районо, и совместил полезное с приятным.

Здесь мы, пожалуй, переключимся с воспоминаний В. Кабанова на рассказ Ю. Холопова, потому что визит высоких гостей из области мемуарист описывает скупо, гораздо подробнее он рассказывал об этом Ю. Холопову устно. Из чего потом и возник «Вишнёвый ликёр»:

…Взвихрив ситцевые занавески, из зала в прихожую вынырнул несколько растерянный юный поэт, с которым пожелали лично познакомиться гости из Калуги.

— Рекомендую, — сказал Кобликов, слегка подталкивая к гостям Витю Кабанова, — мой лучший ученик, со стихами которого вы уже имели честь познакомиться…

— Николай! — без обиняков протянул широкую ладонь юноше главный редактор «Молодого ленинца».

Окуджава замешкался: его шапка почему-то сваливалась с вешалки. Тогда он просто затолкал её в рукав, тряхнул кудрявой головой и пожал горячую ладонь Вити Кабанова.

Здесь как раз и пришлось порадоваться, что, кроме рассказа «Вишнёвый ликёр», у нас есть ещё и воспоминания самого виновника торжества. Сопоставив два документа, обнаруживаем главную неточность рассказа Ю. Холопова — датировку. Автор рассказа решил, что дело происходило в марте, поэтому только сейчас, в Юхнове, знакомит между собой своих героев, между тем как Кабанов в своих воспоминаниях говорит, что знакомство состоялось раньше, в Калуге. А это было в конце лета, когда Панченко только что вернулся из отпуска в Тбилиси и привёз Булату гостинец в виде бочонка вина.

Так что всё описываемое в рассказе могло произойти только осенью, а именно с 18 по 21 октября, согласно приказу по «Молодому ленинцу» о командировке Булата Окуджава в Юхнов.

Прасковья Ивановна широким жестом правой руки, словно уличная регулировщица, направила гостей в небольшой зал, к столу, на котором уже что-то скворчало и исходило паром.

— Простите, гости дорогие, за скромное угощение, — сказала она.

— Да что вы, Прасковья Ивановна… — оглядывая стол, сказал Панченко, устроившись на стуле и ставя рядом на пол свой «беременный» портфель. — Накрыто, как в лучшем ресторане Калуги, честное слово…

— Даже где-то сироп достали! — удивленно сказал Окуджава и, взяв в руки бутылку ликёра, стал внимательно разглядывать этикетку, на которой была изображена молодая и румяная колхозница, собирающая в саду спелую вишню…

Кобликов недоумённо и с некой укоризной поглядел на ученика, и Витя Кабанов понял, что попал «не в рифму».

— Эх, молодёжь, молодёжь, — засмеялся фронтовик Панченко, — мы же такими снарядами не стреляем… Однако без резерва не наступаем!

С этими словами редактор «Молодого ленинца» нагнулся и, словно фокусник, извлёк из портфеля бутылку «Московской».

— А-а-а, это…? — растерянно спросил Витя, указывая на ликёр.

— А это можно бабушке! — подсказал Окуджава.

После первой разговор оживился.

— Будем считать заседание выездной редколлегии открытым, — сказал Панченко (молодец, не забывает, что в командировке! — М. Г.), похрустывая солёным огурцом, — Витя, ты закуси хорошенько и прочти нам, пожалуйста, что-нибудь из последнего…

Молодой поэт попытался встать, но редактор «Молодого ленинца» остановил его: «Тут все свои…» Тогда Витя Кабанов, быстро глянув на Кобликова, утверждающе качнувшего головой, стал читать:

Стелет ветви седая ракита

На увитое хмелем крыльцо,

Закрывая от лунного сита

И улыбку твою, и лицо.

Бродит волнами воздух весенний.

Сизый вечер сиренью пропах.

И под ветром колышутся тени,

Замирая на круглых плечах.

Я хотел бы сейчас обернуться

Лёгкой тенью иль каплей росы,

Чтобы так вот при ветре коснуться

Перевязанной лентой косы.

Первое стихотворение закончилось при одобрительном молчании.

— Ещё что-нибудь, пожалуйста, — попросил Панченко. Витя, несколько осмелев, прибавил голоса.

Голова от звона кружится.

Брызжет зеленью весна.

Бродит в сумерках по лужицам

Краснощёкая луна.

И у ней полна весною грудь —

Ведь румянится не зря.

И её, быть может, кто-нибудь

Тоже ждёт у фонаря.

— Чистый лирик! — прокомментировал Окуджава. — Ещё что-нибудь…

Витя повернул голову: в дверном проёме стояла бабушка и украдкой утирала слезу. Совсем осмелев, Витя выдал еще одно весеннее стихотворение:

Покрылись язвами дороги,

Тяжёл в апреле дальний путь:

Куда ни ступишь, вязнут ноги

И просто негде отдохнуть.

Но ты растоптанным просёлком

Идёшь, мешая с глиной снег,

А на ветле горланит громко

Грач о бушующей весне.

— Тавтология! — сказал спокойно Панченко. — Горланит — значит, кричит уже громко…

— А мне эти весенние грачи, — задумчиво произнёс Окуджава, — всё темя продолбили… Что ни стихотворение, то ручьи, грачи, лучи…

Да-а-а, это ты, Витя, с вишнёвым ликёром сильно промахнулся! Взял бы, не мудрствуя, беленькой, глядишь мастера поэтического слова подобрее были бы. Хорошо, хоть любимый учитель заступился за ученика.

— Ну, так это же сельский реализм, — улыбнулся Кобликов.

— Уж больно узкая образная система, — сыронизировал Окуджава, — такое впечатление, что стихи, которые мне попадают весной в руки на рецензирование, пишет из года в год один и тот же человек. Только в разных вариациях…

— Да, это не реализм, — сказал сурово Панченко, — это социально невнятные стихи… Страна встала из разрухи, каждый день где-то пускается новый завод или фабрика, растут урожаи зерновых, осваиваются целинные земли, наша наука неудержимо идёт вперед… Как можно не жить этим, как можно не замечать этого? И тут, друзья-товарищи, по большому счёту, нет разницы, летают ли чайки или грачи, где светит солнце — над морем или над сельским просёлком… Не вижу яркого облика нашего неповторимого времени!

Окуджава, глядя на редактора, молча улыбался, а Витя Кабанов опустил голову, словно в чём-то неисправимо и навсегда провинился перед советской литературой.

— Да никто и не оспаривает этого, — возразил Кобликов, — дело в том, что меняется не только облик страны, но и внутренний мир человека. И вот эти тончайшие душевные изменения и должна фиксировать своими средствами лирика. Заметьте, только своими! Не заимствуя их у газетных передовиц…

Молодое дарование с нескрываемой любовью посмотрело на школьного учителя. Лучше бы никто не сказал.

— За поэзию! — сказал Окуджава.

Четыре стограммовых стаканчика звякнули одновременно.

— Так что же будем делать со стихами Вити Кабанова? — спросил, закусывая, учитель Кобликов. — Не знаю, как вам, но меня подкупает то, что он имеет свой голос, не пытается подражать кому-то…

— Стихи сделаны неплохо, — сказал Панченко, — но вот у последнего стихотворения финал подкачал. Грача надо чем-то заменить… Да и настораживает, что лирический герой бредёт просёлком неведомо куда… Бесцельность какая-то чувствуется, инфантилизм… Не так ли, Булат?

— Ну, да-а, если вот только грача, — неуверенно сказал Окуджава, виновато поглядывая на Витю.

— Да мы сейчас выпьем по третьей и переделаем строфу… — примирительно сказал Кобликов, — Витя, ты не против?

Юный поэт обречённо махнул рукой, мол, делайте что хотите.

Творческий портфель в «Молодом ленинце» был всегда забит до отказа, но вот со стихами идейной, так сказать, передовой направленности, был явный дефицит. Лирика не соглашалась маршировать, а всё норовила улизнуть куда-нибудь в сторону. Панченко неоднократно на это указывали в идеологическом отделе обкома комсомола.

Выпили по третьей. Закусили.

— Давайте напряжёмся, — сказал редактор «Молодого ленинца», — и порассуждаем: куда это направился просёлком наш лирический герой? Куда?

— Ну, как куда? — удивился Окуджава. — Конечно, к девушкам!

— Хорошо… А с какой целью?

— Да хотя бы стихи им почитать, — засмеялся Кобликов.

— Стихи читать-то хорошо, но не чувствуется, что лирический герой — наш современник, человек активной жизненной позиции…

— Нет, не чувствуется, — согласился Окуджава и, достав из кармана огрызок карандаша, что-то стал лихорадочно писать в своей записной книжке.

Все с интересом стали за ним наблюдать.

— Вот, — сказал через три минуты, просияв лицом, литсотрудник «Молодого ленинца», — есть вариант!

— Гони всё! — сказал Панченко.

Окуджава прочёл:

Покрылись язвами дороги,

Тяжёл в апреле дальний путь:

Куда ни ступишь, вязнут ноги,

И просто негде отдохнуть.

Но ты растоптанным просёлком

Идёшь, мешая с глиной снег,

Напомнить сельским комсомолкам

О близком севе, о весне.

— Ну, как? — спросил Панченко Витю Кабанова. — Как тебе комсомолки? Без них, брат, в комсомольской газете никуда…

— Знамо дело, — согласилось юное дарование, — но только что им, деревенским, напоминать о севе. Они лучше нашего знают, когда им землю пахать, а когда сеять…

— Так-то оно так, — вскинул брови редактор «Молодого ленинца», — но как ты иначе объединишь в четырёх строках любовь, комсомол и весну? У тебя есть свой вариант?

— Да нет, — устало сказал Витя Кабанов. — Вы же всё равно по-своему сделаете…

— А по-моему, неплохо получилось, — сказал Кобликов, понимая, что компромисса юному лирику не избежать…

…Да, недурно работали в литобъединении «Молодого ленинца» с юными дарованиями! Следуя исторической точности, надо заметить, что потом Коля Панченко ещё одну «Московскую» из портфеля достал, а совсем потом они и ликёр, бабушке обещанный, допили.

Эти стихи Вити Кабанова были опубликованы в «Молодом ленинце» 15 июля 1956 года. Вместе с последним двустишием.

Жаль Витю, который доверился старшему товарищу, тот сам лишь раз в своём творчестве употребил слово «комсомолка», да и то в несколько приблатнённой песне. Ну, вот в этом-то и секрет возможного успеха в литературе: слушай-слушай, что тебе говорят, но последнее слово оставь за собой.

10 (окончание)

В номере от 28 октября тоже что-то должно быть, к чему Окуджава приложил руку. Наверное, это подписи под фотографиями к статье «Наш пришкольный участок» учительницы М. Ульяновой. Вряд ли что-то другое — сумма гонорара всего десять рублей.

А вот в следующем номере уже что-то посерьёзней — гонорар сто пять рублей.

Этот номер от 30 октября был посвящён славной 37-й годовщине ленинского комсомола. Комсомол, если кто-то не знает, — это молодой помощник руководящей партии, что-то вроде гитлерюгенда или хунвейбинов.

На первой странице газеты — рассказ А. Авдонина «Беспокойные сердца» о комсомольцах колхоза имени Маленкова Перемышльского района. Этим юным труженикам полей после тяжёлого трудового дня уснуть не дают их не в меру беспокойные сердца. А я бы теперь назвал это больными головами, а не беспокойными сердцами.

Неймётся им, не отдыхается. И они потихоньку, крадучись, возвращаются в поле, чтобы силосовать кукурузу, пока никто не застукал, что они сверхурочно работают.

Хороший материал, жизнеутверждающий! И концовка замечательная:

Молодость! Да, беспокойная молодость! Боевая, тревожная, неугомонная.

А мне особенно понравилась частушка, которую поют ночные комсомольцы:

Как у наших комсомольцев

Беспокойные сердца,

В непогоду и в погоду

Силосуют без конца.

Вся газета очень интересная, так и читал бы, не отрываясь, от корки до корки, и снова от корки и до корки, но надо искать, что там Окуджава натворил на сто пять рублей гонорара. Всё перелопатил — ничего подходящего.

На последней странице тоже очень интересный материал. Про колхозника Махмуда Эйвазова, которому 147 лет, и при этом он «один из старейших людей нашей страны». То есть не самый старый. Некоторые могут удивиться, но не советские люди. Мы-то знали, что наши колхозники легко могли бы и до 247 лет дожить и при этом продолжать работать в колхозе. Тут злопыхатель какой-нибудь может спросить: «А что бы им ещё оставалось делать, если пенсия колхозникам не положена?» Но то злопыхатель, что с него взять? Я же приглашаю читателя вместе со мною порадоваться:

В последние годы престарелый колхозник выращивает пшеницу и картофель. Свой трудовой день Эйвазов начинает с зарёй и заканчивает его поздно вечером.

Однако неприятно, что этот колхозник немного сачкует на старости лет. Ведь мог бы и ночью с комсомольцами посилосовать.

…Эх, мне за работу над советскими газетами надбавочку бы небольшую к пенсии. И молочка за вредные условия работы. Как, начитавшись советских газет, не кинуться к магазину, не разбирая дороги и ломая ноги?

Трезвые люди мне возразят, что ещё классик предостерегал от чтения советских газет. Это да, ну а если у меня работа такая? И вообще я читать люблю.

Однако мы отвлеклись немного — не ради молока же бесплатного газету открывали.

Нет, про Махмуда Эйвазова тоже не Булат Окуджава написал. Этот материал ТАСС рассылался из Москвы по всем газетам Советского Союза.

Так и не удалось мне выяснить, за что же Булат Окуджава сто пять рублей гонорара получил. Возможно, это третья полоса, где публикуются воспоминания заслуженных комсомольцев? Наверное, кому-то из них помогал «вспоминать» Окуджава.

Наталья Торбенкова просветила меня, что были ещё и так называемые «заавторские материалы», которые журналисты писали от имени «простых» людей, передовиков производства, ведь сами они ни за что нужных газете слов не нашли бы. За эти материалы журналисты получали гонорар, как за собственные публикации.

11

Ноябрь 1955 года — один из важных моментов в жизни Булата Окуджавы. Его стихи наконец вышли за границу Калужской области к всесоюзному читателю. Два его стихотворения были напечатаны в самом известном литературном журнале страны «Новый мир».

Одно из них, «Сидишь, одета в платье ситцевое…», уже было опубликовано в калужской газете «Знамя» 21 мая того же года под названием «В семье», а второе, «Зависть», было новым. Хотя и первое на тот момент, когда Окуджава показывал его в Москве в мае, обхаживая журналы, тоже ещё было новым. Неизвестно, результатом той майской поездки была эта публикация или того, что «Новый мир» в рамках подготовки к Всесоюзному совещанию молодых писателей публиковал будущих участников совещания.

Ростовский поэт Николай Егоров, стихи которого тоже попали в подборку молодых поэтов «Нового мира», так вспоминал об этом событии:

А наше знакомство с Окуджавой состоялось вначале заочно. Ранней осенью 1955 года стало известно, что в Москве готовится совещание молодых писателей. Я тогда работал в Грозном, газете «Грозненский рабочий». К этому совещанию стали отбирать произведения молодых поэтов и прозаиков. Так мои стихи попали в Москву. И вот в десятом[136] номере журнала «Новый мир» за 1955 год была напечатана подборка стихов поэтов, которые печатались в столице первый раз. Мои стихи тоже были опубликованы на страницах «Нового мира». Смотрю, — а там все известные имена. И только одна фамилия не была мне знакома — Окуджава. Фамилия грузинская, а в конце не указано, кто же переводил стихи. Это меня заинтересовало, и я запомнил эту фамилию. Булат тогда жил в Калуге, и это была его первая публикация в Москве. На Третьем совещании молодых писателей, в котором принимало участие около 150 поэтов, был и Окуджава, и Долинский, и я. Но только тогда, когда мы увиделись в Ростове, я его спросил: «Ты абхазец?» Он ответил: «Я грузин наполовину, а наполовину армянин. И у абхазов, и у грузин есть фамилии, оканчивающиеся на „ава“».

В предисловии к поэтической подборке «Нового мира» было сказано:

В декабре 1955 года в Москве состоится Третье Всесоюзное совещание молодых писателей. На совещание съедутся прозаики, поэты, драматурги, критики.

В этом номере мы печатаем стихи молодых поэтов Москвы, Ленинграда, Еревана, Грозного, Тулы и других городов Советского Союза…[137]

Эта публикация выводила Булата Окуджава из разряда провинциальных журналистов, балующихся стишками, на качественно иной уровень. Теперь не только калужский читатель узнал имя поэта Булата Окуджава, но и всесоюзный, «от Москвы до самых до окраин».

Первое стихотворение мы внимательно прочитали выше, а второе через полгода вошло в первую книгу поэта «Лирика», тоже потеряв название:

Зима отмела, отсугробилась.

И вот переулками,

улицами

такой долгожданный и тёплый

апрель начинает прогуливаться.

Сперва осторожно, на ощупь,

потом всё смелей,

упрямей…

Травы,

ещё не проросшие,

поит весна ручьями.

Того и гляди, расплещется,

раскинется её сила.

Добрый день, путешественница,

молодая,

красивая!

Как в дверь, раскрытую настежь,

входит в сердца любовью,

предвестьем скорого счастья —

небо её голубое.

Плывет над землею песнь её,

яркая,

словно радуга…

Завидная эта профессия —

жизнь украшать и радовать!

Ну, «Новый мир» — это хорошо, а что у нас в газете? За первую половину ноября Окуджава получил два гонорара: 40 рублей как штатный сотрудник и 85 как внештатный. С последней суммой всё ясно, это — за стихотворение «Весёлые солдаты»[138], а вот с 40 рублями проблема. В такую маленькую сумму никакая статейка не уместится. Что-нибудь, наверное, из раздела «По следам неопубликованных писем».

А стихотворение для Булата Окуджавы необычное. Это была его первая попытка написать детские стихи[139], и опубликовано оно в разделе со стихами для детей:

Толстые, сочные,

Построившись в ряд,

Весёлые солдаты

На грядках стоят.

А всех впереди,

Нахмурив лицо,

Старый огурец —

Командир огурцов.

Он в жёлтом мундире,

Он машет рукой,

Весёлых солдат

Он зовёт за собой:

«Солдаты, солдаты,

Готовьтесь в поход:

Время не ждёт,

Это осень идёт.

Горячее лето

Ушло со двора,

На зимние квартиры

Пора, пора!..

Бочки с рассолом

В кладовках стоят

Для самых весёлых

Моих ребят!»

…Трубы трубят,

Барабаны бьют,

Весёлые солдаты

По грядкам идут.

До отпуска Окуджава ещё успел на один день съездить в командировку в Воротынск с 15 по 16 ноября. Правда, непонятно, зачем — следов от этой командировки на газетных страницах нет. Зато 16 октября под шапкой «Навстречу третьему Всесоюзному совещанию молодых писателей» появляется его статья «За высокую художественность стихотворений». (XIX)

В статье говорится о том, как надо писать стихи, подписана она собственной фамилией.

Не так давно в редакцию поступили стихи. Они посвящались годовщине Октябрьской революции и начинались так:

Сегодня улыбки и пляски кругом,

И песни повсюду, и там, и тут.

Давайте за праздничным нашим столом

Поднимем бокал за мечту.

На первый взгляд всё довольно гладко: рифма, хоть и слабая, на месте, размер — в основном выдержан, грамматических ошибок нет, какие могут быть претензии?

Но недостаток этих стихов в том, что они ничему не учат, не волнуют читателя.

……………………………………

В стихах всё: и идея, и способы её выражения должны соответствовать друг другу. Мало ведь сказать что-то значительное, нужно, чтобы оно взволновало читателя, помогло бы ему.

Самые значительные мысли, выраженные не художественно, не смогут выполнить в стихотворении своего назначения. Вот почему высокая художественность — это и есть то, что позволяет доносить мысли поэта до сердца читателя.

28 ноября в редакции появляется приказ № 77, в первом параграфе которого говорится:

Окуджава Б. Ш. — и. о. зав. отд. пропаганды, предоставить очередной отпуск с 1 декабря с. г. На 24 рабочих дня, по 30 декабря с. г.,

а во втором параграфе:

Ращектаева Никифора Андреевича принять в штат редакции с месячным испытательным сроком на должность литературного сотрудника с 29 ноября с. г.

Никифор Ращектаев приехал в Калугу из Москвы, где он закончил Строгановское училище и успел поработать в «Детской литературе» и других издательствах.

Окуджава отдал ключи от своей комнаты Никифору на время своего отпуска, пока тот обживётся в Калуге, подыщет себе жильё…

18 ноября в «Молодом ленинце» в рубрике «Навстречу III Всесоюзному совещанию молодых писателей» вышла подборка стихов Бориса Обновленского. Газета подробно представила будущего делегата совещания:

…Творческая биография Бориса Павловича Обновленского началась в 1939–40 годах. Двадцатилетний юноша, студент Московского горного института, пишет много публицистических, лирических стихотворений, эпиграмм. Лучшие из них находят место в институтской многотиражке «Горняк на учёбе».

В годы Великой Отечественной войны стихи Б. Обновленского, обращённые к воинам 1-го Белорусского фронта, печатаются в военных газетах «Красный артиллерист», «Меткий артиллерист», «Победитель». Стихотворение «Снаряды мести» вошло в сборник Воениздата «Штурм Берлина».

С 1950 года Б. Обновленский систематически выступает в газете «Знамя», а позднее и в «Молодом ленинце» со стихами, баснями, песенными текстами, стихотворными фельетонами «Крокодила». Его стихи были опубликованы в альманахе «Литературная Калуга», сборниках издательства газеты «Знамя» — «Стихи о мире» и «Эстрада». В прошлом году в журнале «Советский воин» помещены стихи «Когда идут солдаты» и «Всегда артиллеристы».

Через пять дней под этой же рубрикой подборка стихотворений Михаила Просвирнова с вступлением:

Михаил Просвирнов начал серьёзно писать стихи уже после Великой Отечественной войны. Его поэма о советских железнодорожниках «Зелёные огни» была издана отдельной книжкой в Калуге в 1950 году. Он выступает со стихами в газетах «Гудок», «Знамя», «Молодой ленинец», в сборниках «Молодые голоса» и «Эстрада», в альманахе «Литературная Калуга».

Не отказываясь от лирических стихов, он в то же время основное внимание уделяет сатирическому жанру, откликаясь на многие злободневные темы…

А Булата Окуджаву не представили читателям «Молодого ленинца» перед совещанием. Почему? Оказалось — не тот уровень.

12

Окуджава уже давно в отпуске, а тут вдруг в его отсутствие 24 декабря 1955 года не в «Молодом ленинце», а в главной калужской газете «Знамя» появляется материал «Навстречу III Всесоюзному совещанию молодых писателей». В нём сообщалось:

В Калужскую область Булат Шалвович Окуджава приехал в 1950 году педагогом, выпускником Тбилисского государственного университета, и одной из первых организаций, куда он зашёл, было областное литературное объединение. Молодой автор принёс только что написанные стихи, навеянные фильмами, книгами и газетными сообщениями о героической борьбе китайского и корейского народов.

Стихи эти были ещё далеко не совершенны, но многие строки их, глубокая подкупающая эмоциональность, уверенная проработка наиболее значительных строф уже тогда говорили, что тов. Окуджава может плодотворно работать над стихами.

Молодой поэт подтвердил эти предположения. Стихи Б. Окуджавы стали часто появляться в областной печати, крепнущий голос молодого поэта звучит в выпусках областного радиоальманаха, в залах библиотек, в рабочих и сельских клубах.

В 1954 году Булат Окуджава закончил работу над поэмой «Весна в Октябре» о нашем знаменитом земляке К. Э. Циолковском. Поэма обсуждалась на межобластном совещании молодых писателей в г. Воронеже и получила там высокую оценку. Опубликована она во втором номере альманаха «Литературная Калуга».

Совсем недавно два стихотворения Б. Окуджавы были опубликованы в журнале «Новый мир». В настоящее время в областном издательстве готовится к печати первый сборник его стихов.

В этой подборке мы публикуем новые стихи т. Окуджавы — участника III Всесоюзного совещания молодых писателей, которое состоится в Москве в январе 1956 года.

Судя по упомянутым стихам о «героической борьбе китайского и корейского народов», это Панченко расстарался — он один помнил эти стихи, никогда не публиковавшиеся.

И дальше два новых стихотворения. Почему-то эти стихи прошли мимо внимания составителей тома Булата Окуджавы в «Новой библиотеке поэта». В результате первое из них, «Дорога», всё же попало в том, но только потому, что оно напечатано в первой книге поэта «Лирика». Соответственно датируется составителями «Библиотеки» это стихотворение 1956 годом, когда вышла книга. Но дата — не главное. В книге стихотворение претерпело большие изменения, потеряло название, и от него осталось меньше половины. Вот первые строки этого стихотворения, которые есть и в газете, и в книге:

Ты веди нас вперёд, тревога —

Жаркой молодости дорога,

чтобы не было на пути

ни расслабленности до срока,

ни отчаяния в груди.

Если ж, скрученные печалью,

Вдруг опустятся два крыла,

И привычная за плечами

Станет молодость тяжела…

Только в книге вместо «тревога» в первой строке появилось слово «дорога», а вместо слова «скрученные» стало «скрюченные». А вот следующие строки остались только в не замеченной исследователями газетной публикации:

…В блиндажах и в окопах тесных,

перед танками, под огнём

нас не трогало это «если»,

так не будем теперь о нём…

Ну, а всё-таки, если годы

о себе намекнут не раз,

и упорство былой пехоты

всё до капли уйдёт в запас?

Если наново жизнь разметит

то, что ты не успел прожить?

…Перед кем ни ходить в ответе,

лишь бы кающимся не быть.

Нам с далёкой поры знакомы

и затвержены назубок

пусть неписанные законы

тех невыдуманных тревог.

Ну, а если, а всё же если

эта злая беда придёт,

и внезапно затухнут песни,

и рука на груди замрёт,

А окончание в книге осталось:

и безжалостно лягут сроки

горькой веточкою у глаз?

…Пусть застигнет нас смерть в дороге,

и весна пусть проводит нас.

Только предпоследняя строка тоже изменилась:

Пусть случится это в дороге…

Стихотворение оказалось пророческим — Булат Окуджава умер действительно в дороге, вдали от дома.

Второе стихотворение больше нигде не публиковалось и, соответственно, осталось совсем незамеченным библиографами:

…

Ты на меня посмотрела косо

Лишь на мгновение, невзначай.

Может быть, тут не нужны расспросы —

Просто сентябрьская печаль.

И вот я гляжу сквозь твои ресницы,

Замечаю облачко в сердце твоём

И вновь перелистываю страницы

Всего, что прожили мы вдвоём.

Когда бы знала, как это страшно

Рядом быть и быть вдалеке,

Даже в этом мирке домашнем,

В очень нетребовательном мирке.

Быть может, где-нибудь, в самой гуще

Нашей будничной суеты

Я вдруг ожёг тебя равнодушьем,

Которого не заслужила ты?

Или, перед бедой не робея,

Вздрогнул от комнатного огня

И показался тебе слабее,

Чем ты представляла себе меня?

И вот, прикрывая глаза улыбкой,

Себе самому объявляю бой

За ту, пусть маленькую ошибку,

Вставшую между мной и тобой.

В отпуск Окуджава уезжал в 1955 году и с женой, а вернулся в 1956 уже один — Галина осталась у матери в Тбилиси. Какой смысл ей одной с ребёнком в Калуге сидеть? Ведь Булат сразу по возвращении из отпуска должен ехать в Москву на совещание молодых писателей.

И так получилось, что в Калугу Галина больше не вернулась. Семья твёрдо решила перебираться в Москву, и настроение было чемоданное.

Глава 6. «Строчит Булат, спешит Булат, его дела идут на лад» (1956)

1

В январе 1956 года в Москве открылось III Всесоюзное совещание молодых писателей. Бенедикт Сарнов, в будущем близкий друг Булата, которому он посвящал свои стихи, вспоминает об этом событии:

Открылось совещание в Доме культуры «Правды», где перед нами с отеческим напутствием выступил сам Шолохов. А потом мы, как это практиковалось ещё у нас в институте, разобрались по семинарам: поэты — с поэтами, прозаики — с прозаиками, критики — с критиками.

Шолохов был доброжелателен, предвкушая, что за кулисами его ждёт запотевшая рюмка:

Мои друзья из нашего писательского руководства ставят меня иногда в неловкое положение. Дескать, тебе необходимо выступить: «Скажи молодым писателям прочувствованное слово».

— А о чем?

— Ну, о том, что писательский труд не легкий, о том, что бывает он тяжел, что писательская профессия трудна, что это святое дело.

И что же получается?

Отобрали мы из молодых триста шестьдесят самых талантливых, самых способных. И стоит ли мне с такими способными говорить об азах? Буду говорить, как с равными равный. (XX)

С поэтами проводили семинары мэтры Михаил Светлов, Илья Сельвинский, Сергей Наровчатов.

Николай Панченко и москвичи Нина Бялосинская, Владимир Львов, Наталья Астафьева, с которыми Булату вскоре предстояло близко подружиться, попали на семинар к Илье Сельвинскому.

Панченко вспоминал:

Там сложилось московское «мы»: Володя Львов (найдите его книги), Нина Бялосинская, Наташа Астафьева. Придирчиво читали друг друга, учились не льстить и не завидовать. Мы были без книг, а другие (еще несколько человек) уже имели книжки, про которые Сельвинский сказал после обсуждения: «Надо вырыть большую яму, зарыть эти книжки, положить большой камень да еще вбить осиновый кол и после этого попробовать писать». Мы перестали быть «молодыми» тогда, в 1956 году, когда Илья Львович всех четверых назвал мастерами[140].

Окуджава попал на семинар к Сергею Наровчатову. Тот запомнил Булата ещё по Воронежской конференции, потому и взял его к себе. Вторым руководителем этого семинара был Сергей Орлов, тоже хорошо знакомый Булату ещё по Воронежу, а потом и по Калуге.

Интересно отметить, что на своём семинаре Булат Окуджава не подружился ни с кем, кроме самого руководителя семинара Сергея Наровчатова. Был, правда, ещё один поэт, Даниил Долинский, но с ним Окуджава был знаком давно, ещё по Тбилиси.

А вот с вышеупомянутыми поэтами семинара Сельвинского они подружились крепко и на всю жизнь. Булат с Володей Львовым особенно близкими друзьями стали. Оба участники войны, почти ровесники — у них были и другие точки соприкосновения, кроме поэзии. К сожалению, дружба получилась недолгой — через пять лет Владимир Львов трагически погиб. Ему было всего тридцать пять лет.

Бялосинская особенно близко подружилась с Панченко. Ну очень, очень они сдружились… Так, что жили потом много лет вместе. До самой смерти. Николай Васильевич Панченко, его жена Варвара Викторовна Шкловская и Нина Сергеевна Бялосинская.

Вернёмся, однако, к дружбе семинариста Окуджава с руководителем семинара Наровчатовым.

Много лет спустя в интервью на вопрос о первых литераторах, с которыми ему довелось общаться, Булат Окуджава будет говорить, что это был Сергей Наровчатов.

И в повести «Подозрительный инструмент» скажет об этом:

Он заехал к своему единственному знакомому литератору — Сергею Наровчатову.

Поэтому неудивительно, что в первой своей книге, вышедшей в Москве[141], Окуджава поместил стихотворение «Колокол», посвящённое Сергею Наровчатову.

Хорошие отношения между мэтром и его семинаристом сохранятся на долгие годы. И даже когда стали появляться и стремительно завоёвывать слушателя одна за другой песни Булата, Наровчатов не ополчился против них, в отличие от многих своих коллег, почувствовавших зависть к «лёгкому» успеху никому ещё вчера неизвестного, невесть откуда взявшегося грузина. Свидетельством тому хотя бы дневниковая запись драматурга Александра Гладкова от 26 декабря 1961 года:

Только что пришёл с заседания бюро секции поэтов, где происходило обсуждение стихов и песен Булата Окуджавы. Мне утром по телефону Боря Слуцкий сказал, что готовится разгром, и пригласил придти на выручку. В старом здании клуба наверху собралось человек тридцать-сорок: кроме членов «бюро» — молодые поэты и пр. Вокруг стола сели организаторы собрания; остальные тут же рядом, у стен. Окуджава пришёл с гитарой в чёрном чехле, явно волнуясь. Он только на днях был принят в члены ССП. Сперва он читал. Потом стал петь. Ему Смеляков, Луконин и др. бросали недружелюбные реплики, вроде: «Нет, ты спой, что на этих своих вечерах поешь!» Окуджава, бледный и нервный, отвечал: «Я всё спою»… И постепенно произошло чудо: талант поэта-исполнителя, обаяние его и ответные токи от большинства слушавших, которое было настроено вроде меня, т. е. заранее настроено дружески и знало эти песни, сделали своё дело — атмосфера как-то удивительно переменилась, и к началу обсуждения стало ясно: «прорабатывать» Окуджаву не удастся. Хотя против него говорили глупости (дурак Ситковский, провокационно-двусмысленно — Коваленков, Солоухин, В. Лифшиц), другие (Боков, Слуцкий, Наровчатов, Дик и пр.) хвалили Окуджаву так прямо и точно, что замысел организаторов был сорван. Всё кончилось триумфом Окуджавы. Чем-то это мне напомнило прекрасный фильм «12 рассерженных мужчин» — и это тоже могло быть сюжетом о победе поэта. По мере хода обсуждения Смеляков всё чаще стал спускаться в ресторан и к концу совершенно напился так, что жене пришлось его увести.

К слову сказать, поэтические мэтры Смеляков и Луконин очень скоро переменили своё отношение к Булату Окуджаве и его творчеству. Но гитара всё равно раздражала. Владимир Корнилов вспоминает:

Упомянул я о луконинской книге[142] не ради приведённой цитаты, а ради вот этой: «Отложил бы Окуджава гитару, сел бы плотней к столу — ведь идут годы, за плечами война, что же останется от концертов — магнитофонные записи?» И дальше о Булате: «В нём действительно живёт поэзия, а он думает, что ему нужна слава. Пусть будут и эти песни — но на каком-то втором плане, необходимо главное…» и т. д.

Зависть всё-таки гложет, чёрт бы побрал эту гитару! В августе 1967 года четыре московских поэта — Юрий Левитанский, Михаил Луконин, Сергей Наровчатов и Булат Окуджава — будут делегированы на поэтический фестиваль «Стружские вечера» в Югославию. Теперь уже на равных, теперь уже все мэтры. Да, туда ехали на равных, а вот возвращались — уже нет! Окуджава вёз домой главный приз фестиваля — «Золотой венец». Остальные возвращались налегке.

Об этой поездке написал в «Юности» Юрий Левитанский. В частности, он писал, как радовались премии Булата Наровчатов и Луконин[143].

А вот что вспоминает Владимир Корнилов:

Но потом Левитанский мне рассказывал, что там они жили в какой-то комнате, и, когда в душевой кабинке моются, кабинка к кабинке, то слышно. Моется Наровчатов, совершенно пьяный, и последними словами поносит Булата. Луконин — тоже последними словами. Я говорю: «Ты бы написал это». — «А ты бы напечатал?» — спрашивает Левитанский[144].

Наровчатову, конечно, особенно обидно было — пригрел, называется, змею на груди…

Но это была минутная слабость. Сергей Сергеевич до конца сохранил тёплые чувства к своему давнему семинаристу. Его дочь Ольга в своих воспоминаниях об отце пишет:

Когда он с людьми не виделся, в нём продолжала жить их интонация. И чувствовал, как она жила в других. Однажды я навестила отца, мы среди прочего поговорили о музыке. Я вспомнила одну песню про себя. Но отцу выражение моего лица подсказало человека. Он, ни слова не говоря, поставил пластинку Булата Окуджавы, и ещё до начала песни в нём вдруг промелькнул весь образ Булата — вся особая интонация его песен, его мира.[145]

Теперь, раз уж мы затронули тему югославских «Стружских вечеров», надо бы дорассказать об этом, хотя эта тема прямого отношения к нашему повествованию не имеет.

Через три месяца после триумфального возвращения Булата Окуджавы из Югославии, 21 ноября 1967 года в Центральном доме литераторов в Москве состоялся вечер, посвящённый этому фестивалю. Из участников фестиваля в вечере приняли участие только двое — Наровчатов и Окуджава. Вёл вечер Владимир Максимов:

Сегодня наша встреча посвящена рассказу наших товарищей, побывавших на «Стружских поэтических вечерах» в Югославии. Расскажут Сергей Сергеевич Наровчатов и Булат Окуджава. Там были и другие — Луконин, казахский поэт Мулдагалиев[146], Юрий Левитанский.

Эти вечера представляют собой международные симпозиумы, где собираются поэты нескольких стран. В этом году это был шестой симпозиум, и самый многочисленный, где присутствовали поэты шестнадцати стран. И очень приятно, что приз «Золотой венец» получил советский поэт, наш с вами друг Булат Окуджава.

Далее слово было представлено Сергею Наровчатову, и тот в своём выступлении честно сказал, что не все так уж были обрадованы присуждением главного приза молодому коллеге, не акцентируя, правда, внимания на себе:

Конечно, я не скажу, что присуждение премии Булату Окуджаве вызвало бурную радость со стороны всех участников. «Там жили поэты, и каждый встречал другого надменной улыбкой».

Там был проект организации города поэтов, но это был город вроде города Лапуты у Свифта, который витает в воздухе.

— Как же вы его организуете?

— Вот уже есть десять предложений.

Я им продекламировал стихи Блока:

За городом вырос пустынный квартал

На почве болотной и зыбкой.

Там жили поэты, — и каждый встречал

Другого надменной улыбкой.

Напрасно и день светозарный вставал

Над этим печальным болотом;

И в городе каждый свой день посвящал

Вину и усердным работам.

Когда напивались, то в дружбе клялись,

Болтали цинично и прямо.

Под утро их рвало, потом, запершись,

работали тупо и рьяно.

Это было встречено бурными аплодисментами, потому что все поэты поняли эфемерность этого. Но во всяком случае это была красивая мечта, которая была вынесена на этот симпозиум.

Я скажу, что все это было очень красиво. Ведь сама обстановка этого крупного курортного города на берегу Охридского озера, славянской культуры — она поразительна. На фоне этих старинных монастырей, этих средневековых улочек, на фоне этого озера, где наш товарищ Булат Окуджава выступал на мосту, причем весь канал и река были озарены факелами, — это зрелище волшебное, трудно поддающееся описанию. Это все под открытым небом, и все жители города, а потом все многочисленные туристы, которые там были, — все они были слушателями.

Затем выступил Булат Окуджава и тоже вспомнил про своё выступление на мосту:

…Я не знаю, что могу вам сказать. Единственное, что мне запомнилось, это один такой казус, который произошёл со мной. Это чтение с моста… Мне нужно было выступать с гитарой. Я знаю, что публика русского языка не понимает, и я стал петь одну старую свою песенку, очень такую ритмичную.

Но только я стал петь, как вдруг раздались хлопки, и довольно многочисленные, и я понял, что меня, значит, просят удалиться. Я уж собрался было уйти, ужасно испугался, но потом подумал, что надо до конца додержаться, сделать вид, что я ничего не понял. И я стал продолжать петь. И вдруг хлопки отдельные перешли в скандирование, и это меня немножко ободрило, а потом, когда я закончил пение и отошёл, югославские поэты мне говорят:

— Ну, прекрасно!

— Да как прекрасно, когда меня хотели освистать?

— Нет, ты не понял. Македонцы очень темпераментный народ, и, когда после многих выступлений вышел с гитарой человек, им это приятно было, публика городская сидела там, ты на гитаре темпераментно стал бренчать, и они стали аплодировать.

Это была песня о старом больном короле, который отправился завоевывать чужую страну.

Тут кто-то может сказать:

— Ну вот, правы были те, кто говорил, что гитара — подпорка для поэзии Булата Окуджава!

На это могу возразить только одно: приз на фестивале Окуджава получил ещё до того, как выступил на мосту с гитарой, — за стихотворение «Оловянный солдатик моего сына», которое вообще не имеет мелодии. Стихотворение это было «с фигой в кармане», написано в 1964, а впервые опубликовано в СССР лишь в 1985 году:

Земля гудит под соловьями,

Под майским нежится дождём,

А вот солдатик оловянный

На вечный подвиг осуждён.

Его, наверно, грустный мастер

Пустил по свету, невзлюбя.

Спроси солдатика: «Ты счастлив?» —

И он прицелится в тебя.

И в смене праздников и буден,

В нестройном шествии веков

Смеются люди, плачут люди,

А он всё ждёт своих врагов.

Он ждёт упрямо и пристрастно,

когда накинутся, трубя…

Спроси его: «Тебе не страшно?» —

И он прицелится в тебя.

Живёт солдатик оловянный

Предвестником больших разлук

И автоматик окаянный

Боится выпустить из рук.

Живёт защитник мой, невольно

Сигнал к сраженью торопя.

Спроси его: «Тебе не больно?» —

И он прицелится в тебя.

Нет, всё-таки надо заканчивать про вечер в ЦДЛ, хотя там много ещё интересного было. В заключение скажу лишь, что в конце вечера Окуджава исполнил то самое стихотворение, за которое получил главный приз, и спел четыре новые песни — «Песенку о московском метро», «Песенку о ночной Москве», «Былое нельзя воротить» и «Молитву Франсуа Вийона».

А заодно и про фестиваль «Стружские вечера» закончим и вернёмся в Москву на совещание молодых писателей.

Одним из тех, с кем Окуджава попал на семинар к Наровчатову, был давний знакомый Булата ещё по Тбилиси, Даниил Долинский, о котором мы уже говорили:

И мы с ним встретились. Обнялись, расцеловались. Я помню ещё, что у него была небритая щека… Почему-то, как и в первый раз[147], я увидел его на лестнице. Спускаюсь, смотрю: идёт Булат. В модном зелёном пиджаке. Ворот пиджака раскрыт, воротник рубашки распахнут. Он вообще галстуки не любил.

……………………

Окуджава привёз альманах «Литературная Калуга», где была напечатана его поэма о Циолковском. Мы тогда и её обсуждали. Я выступал и попытался её покритиковать: мол, там есть некоторые длинноты. Но меня прервал Наровчатов: «Подожди, подожди, ты о нём ещё услышишь!»[148]

Воспоминания Даниила Долинского порой грешат против истины, как любые воспоминания, тем более воспоминания поэта:

Как-то в один из дней, когда проходил наш семинар, в зал зашла женщина и сказала: «Кто здесь Окуджава?» И повела Булата. Оказалось — к телефону. Он вернулся в зал, ему двое помогали идти, — на нём лица не было. И слёзы стояли в его глазах. «Звонила мама, ей разрешили вернуться из ссылки в Москву…» Оказывается, она узнала из «Комсомольской правды», что идёт в столице совещание молодых писателей, и увидела фамилию сына…

Это всё, конечно, очень трогательно, но не соответствует действительности. Хотя бы потому, что мама Булата вернулась в Москву из ссылки за полтора года до описываемых событий.

Друзья много общались между собой, хоть и были в разных семинарах. Знакомили друг друга со своими новыми друзьями. Вспоминает Лазарь Шерешевский:

На нашем семинаре от города Калуги был Николай Васильевич Панченко, очень хороший, замечательный поэт, и он меня познакомил тоже с делегатом из Калуги, только занимавшимся не в нашем, а в соседнем семинаре, — с Булатом Окуджавой. Булат 56-го года — это роскошный красавец, с огромной копной черных кудрей, с пронзительными глазами, с нервными движениями.

А Наталья Астафьева вспоминает, что Булат Окуджава познакомил её со своим другом Серго Ломинадзе, с которым она тоже подружилась на многие годы, и Серго через несколько лет написал рецензию в «Литературной газете» на её первую книгу стихов. Булат Окуджава в этой газете как раз тогда заведовал отделом поэзии.

Булату я дарила свои книжки, а на первой написала ему такие слова: «Братику Булатику, бывшему солдатику, от Наташи маленькой по сердечной доброте». А почему «маленькой» — у нашей мамы была подруга, которая называлась «Наташа большая», а поскольку я была ребенком…

На семинаре Астафьева показывала только стихи о любви и о природе, а более серьёзные, о трагической судьбе своих родителей, читала близким знакомым и, в частности, Булату. Булат, послушав стихи, попросил Наташу прочесть их и его другу Серго. Они встретились на бульваре возле Литературного института, и там, на скамеечке, она снова читала свои потаённые стихи. Её слушатели были очень растроганы — родители обоих тоже были репрессированы, а Серго и сам отсидеть успел.

В разговоре со мной Наталья Григорьевна вспомнила любопытный эпизод, связанный с Булатом и Серго:

Серго даже песню написал один раз, но он боялся и просил Булата её петь. Булат пел эту песню и не говорил, что это песня Серго, по его просьбе выдавал ее за свою. Потом только много лет спустя признался, что это песня Серго[149].

Мне эта история была известна давно, сам Серго Виссарионович вспоминал об этом на одном из заседаний Клуба Булата, но важно, что об этом вспомнила и Наталья Григорьевна. Булат эту песню за свою, конечно, не выдавал, просто ничего не говорил об её авторстве.

Наталья Григорьевна вспоминает, что в «Магистраль»[150] в первый раз они попали тогда, в дни работы Всесоюзного совещания молодых писателей. Это произошло потому, что одна из них, Нина Бялосинская, была давним членом этого объединения. Но сегодня эта «Магистраль» с нашей не пересекается, поэтому оставим подробный разговор о ней на потом.

О совещании молодых писателей 1956 года и участии в нём Булата Окуджавы подробно писал А. Крылов[151], поэтому особо останавливаться на этом не будем. Приведём лишь в приложении протокольную запись одного заседания из публикации Крылова. (XXI)

2

После совещания в Москве Булат вернулся в Калугу, где к его жилплощади привыкал Никифор Ращектаев. Как мы помним из предыдущей главы, Окуджава в отпуск уезжал, а Никифор, наоборот, приехал на работу в Калугу в конце прошлого года — одновременно. И даже одним приказом по газете эти события были отмечены.

Жилья Никифор себе так и не подобрал, потому что почти сразу после отпуска у Окуджавы — писательское совещание в Москве, и Никифору торопиться съезжать с квартиры вроде как ни к чему. Теперь, когда Булат вернулся с совещания, решили пока пожить вместе. Пока Никифор жилья себе не подберёт. А там присмотрелись друг к другу, подружились, да и стали жить одним домом. Зачем зря за две комнаты платить?

У них и столы в редакции рядышком стояли, и они даже вместе что-то делали — Никифор карикатуру рисует, а Булат пишет текст к ней. Как раз такую работу можно обнаружить в номере газеты от 27 января под рубрикой «Репортаж ведёт Крокодил», что отмечено шестьюдесятью рублями гонорара, полученными Булатом Окуджавой.

Хорошо им жилось вместе, у них даже какие-то вещи общие были — пиджак выходной или галстук. Друзья поддерживали добрые отношения и в последующие годы. Когда в 1985 году был издан альбом грузинского художника Нико Пиросмани, Булат прислал книгу другу в Калугу, сопроводив подарок коротким письмом:

Я очень люблю этого художника с трагической судьбой. Если он тебе понравится, пришлю книжку о нём. Это удивительно. Обнимаю. Булат.

Никифор Андреевич Ращектаев умер в 1995 году, на два года раньше Булата.

За первую половину февраля Окуджава получил в «Молодом ленинце» в качестве гонорара довольно большую сумму — 350 рублей, однако под его фамилией найти удалось лишь одно стихотворение в номере от 10 февраля:

Поэта сражённого не излечить.

Лекарства — пустая затея.

И руки по швам опустили врачи,

Со смертью схватиться не смея.

Стихотворение «Бессмертие», одно из тех, что он читал на совещании в Москве, с подзаголовком «Из стихов о Пушкине», не маленькое, но на 350 рублей гонорара его всё-таки маловато. А. Андреев на страницах газеты в этот период не появлялся; остаётся предположить, что Окуджава приложил руку к какому-нибудь фельетону за подписью «Крокодил», которых в первой половине февраля было несколько. И ещё 12 февраля в газете был очерк без подписи о передовом рабочем под названием «В семье Богдановых». Ничего другого вменить Булату Окуджаве не получается.

После Всесоюзного совещания молодых писателей и знакомства со многими столичными авторами Булат всё больше склоняется к возвращению в Москву. Теперь он не вражий сын и не обязан больше жить за сто первым километром. К тому же не на пустое место в Москву он приедет, там мама получила большую двухкомнатную квартиру в новом доме на Краснопресненской набережной — есть куда прописаться.

А ещё во второй половине февраля состоялся XX съезд КПСС. Событие, значение которого трудно переоценить как для судьбы Булата Окуджавы, так и для судеб миллионов людей его поколения, да и для последующих поколений тоже. На съезде была дана оценка культу личности Сталина, и вчерашние враги народа стали героями.

Мама Булата тоже принимала участие в работе съезда. А после съезда вошла в комиссию по реабилитации невинно осуждённых и с соответствующим удостоверением командирована обратно в лагеря, узницей которых она не так давно была и сама:

2 апреля 1956

№ 105

УДОСТОВЕРЕНИЕ

Настоящим удостоверяется, что тов. Налбандян А. С. указом от 24 марта 1956 г. утверждён членом комиссии президиума Верховного Совета СССР по Северо-Уральскому ИТЛ для рассмотрения дел на лиц, отбывающих наказание за политические, должностные и хозяйственные преступления, и дел осуждённых несовершеннолетних, содержащихся в трудовых колониях. Удостоверение действительно до 1 октября 1956 г.

Председатель Президиума Верховного Совета СССР (К. Ворошилов)

Секретарь Президиума Верховного Совета СССР (А. Пегов)

И Булат уже, что называется, одной ногой в Москве. Почти буквально, потому что пользуется всякой возможностью, чтобы съездить в Москву навестить друзей и родственников. И в стихотворении «Бессмертие» видно, что автор душой уже не в Калуге:

…И вот я Москвой на рассвете иду.

Пора, тишиной налитая.

Но кто это там, у весны на виду

Знакомое что-то читает?

Совсем ещё дети, ещё не успев

За партой узнать о поэте,

Мальчишки читали стихи нараспев…

А это и было бессмертье.

И это, скорее всего, не просто поэтический образ — «…И вот я Москвой на рассвете иду».

Посмотрим хронологию. Весь декабрь предыдущего 1955 года Окуджава был в отпуске в Москве. Едва вернувшись из отпуска, тут же снова едет в Москву на Всесоюзное совещание молодых писателей. Если он вообще возвращался из отпуска. Потому что никакого приказа по газете о том, что Окуджава вышел из отпуска 31 декабря или был командирован на Всесоюзное совещание, нет. Хотя приказ № 2 от 7 января 1956 года о командировке в Москву самого Панченко есть:

В связи с вызовом на III Всесоюзное совещание молодых литераторов отбываю в Москву на 13 дней, с 8 по 21 января с. г. Все обязанности редактора возлагаю на ответственного секретаря редакции Мальцева С. В.

Есть и соответствующий приказ о том, что 21 января Панченко вернулся с совещания и приступил к обязанностям редактора газеты. А вот приказа о том, что с совещания вернулся завотделом пропаганды товарищ Окуджава, нет.

На следующий день после возвращения Панченко с совещания, 22 января, в «Молодом ленинце» появляется извещение:

Завтра, 23 января в 7 часов вечера в помещении газеты «Молодой ленинец» состоится расширенное бюро литобъединения.

На повестке дня: информация делегатов III Всесоюзного совещания молодых писателей об итогах совещания.

Не знаю, состоялось ли это «расширенное бюро», но есть сомнения. Никакого отчёта об этом событии на страницах газеты не появилось. Возможно, один из делегатов совещания, Булат Окуджава, вернуться из Москвы не успел. Да и Панченко, хоть и вернулся 21-го, завтрашний номер газеты почему-то не выпускал. За редактора стоит подпись С. Мальцева.

Положа руку на сердце, надо признать, что сам Николай Васильевич после совещания несколько увлёкся литературными делами и зачастил в Москву. А может быть, не только литературными делами, но и Ниночкой Бялосинской увлёкся.

Через десять дней после возвращения Николая Васильевича с совещания писателей, 1 февраля, появляется новый приказ по газете:

С сего числа, на время моей болезни, обязанности редактора возлагаю на ответственного секретаря редакции С. В. Мальцева. Бухгалтеру в счёт моего отпуска за 1956 г. выплатить мне из лечебного фонда 400 рублей.

Судя по тексту приказа, похоже, что болеть Николай Васильевич собирался основательно. И действительно, вернулся после болезни Панченко только 20 февраля. Но ненадолго! Со 2 по 8 марта Панченко уезжает в командировку в Сухиничский район. Затем с 14 по 16 марта в служебную командировку в Москву. Потом месяц поработал и с 16 апреля отбыл в месячный творческий отпуск.

За время отсутствия Панченко успел заболеть и Булат Окуджава. Выписка из приказа от 9 мая:

Окуджава Булату Ш. в связи с отъездом на лечение выплатить лечебное пособие в сумме 300 рублей.

Долго ли болел Булат Шалвович, установить не удалось, но менее чем через месяц он согласно приказу по редакции газеты «Молодой ленинец» отбыл в отпуск, продолжая болеть:

Окуджава Булату Шалвовичу, литработнику, предоставить очередной отпуск на 24 рабочих дня, с 7 июня по 5 июля и согласно поданного заявления и справки Центральной клинической больницы им. Семашко разрешить месячный отпуск без сохранения содержания с 5 июля по 5 августа.

Тем временем 15 мая Панченко вернулся из творческого отпуска и 25 мая тоже отбыл в очередной отпуск, обычный, который положен по КЗОТу.

6 августа согласно приказу № 47 Окуджава вернулся из отпуска и приступил к своим обязанностям. А следующий параграф приказа гласил: «Окуджава Б. Ш. выдать дополнительно лечебное пособие в сумме 300 рублей».

Но мы немного забегаем вперёд. Пока Булат Шалвович здоров и напряжённо трудится. В феврале, правда, никаких публикаций в газете больше не было, но зато в марте Окуджава опубликовал три новых стихотворения: два в «Молодом ленинце» и одно в «Знамени». Ничего другого, кроме этих стихов, на газетных страницах не появилось, и это не случайно. Дело в том, что вот-вот в издательстве главной калужской газеты «Знамя» должна выйти в свет его первая книга. И до конца марта Окуджава продолжал её дописывать. Все четыре стихотворения, опубликованные в феврале и в марте, успели войти в книгу.

16 марта в «Молодом ленинце» появилось стихотворение «Письма». Это стихотворение как будто бы о командировочных делах, которые очень хорошо знакомы газетчикам:

Дороги непогодою размыты,

и сапоги раскисли от воды.

Труды командировочного быта —

какие это тяжкие труды!

Мы отправляем письма нашим милым,

но даже письма пахнут октябрём,

и авторучек синие чернила

как будто перемешаны с дождём.

Но размышления о письмах из командировок вскоре заставляют автора вспомнить другую командировку, более страшную:

Им, верно, вспоминается тогда,

как шла по затемнённым переулкам

другая, настоящая, беда;

как где-то за сожжёнными лесами

давно домов растаяло тепло,

Лишь расстоянье, словно наказанье,

за спинами солдатскими текло,

и смерть была близка, и небо — хмуро,

но мы писали письма на восток,

похлеще, чем военная цензура,

вымарывая грусть свою из строк.

Писали так: «У нас совсем спокойно.

Окоп — уютен. Выстрелы — редки…»

И уносили в сумках почтальоны

пропахшие любовью уголки.

Когда же, уцелевшие в дороге,

прошедшие по разным адресам,

вдруг подступали ласковые строки

к усталым и заплаканным глазам

и проступали стёршиеся даты,

не укрывая смысла своего,

тогда никто не смел корить солдата

за выдумку нелёгкую его.

«У нас совсем спокойно. Окоп — уютен. Выстрелы — редки…» Через пятнадцать лет Булат Окуджава напишет стихотворение «Напутствие сыну», которое будет очень перекликаться с этими стихами:

Он в тёплом окопе пристроиться смог

На сытую должность стрелка.

Стихотворение «Письма» через год будет перепечатано в ленинградском журнале «Нева».

25 марта в «Знамени» появляется стихотворение, написанное, видимо, давно. На это указывает хотя бы разница во временах года публикации и содержания стихотворения. И описываемые автором проблемы — как будто бы не сегодняшние. Возможно, достал из загашников старое недописанное стихотворение, когда не хватало на объём книги, и дописал его. Но может быть и другое — шифруется, конспирируется автор:

Стоят леса, опутаны

осенней желтизной.

Бредет усталый путник

по просеке лесной,

нехоженой, неезженой…

А сам — о ней, о ней:

живет в сознанье женщина,

и нет её сильней.

Внезапно разлюбившая,

кто знает — почему,

остывшая, забывшая,

да вот нужна ему.

Всё кончено, всё сломано,

но он как будто слеп…

А сколько горьких слов она

ему швырнула вслед.

Ведь вот какая женщина!

А без неё не жить.

Змеится в сердце трещинка,

а он: любить, любить…

И верит и надеется,

что вот придет пора,

что где-нибудь имеются

по сердцу мастера.

Это была последняя публикация Булата Окуджава в газете «Знамя».

А 30 марта в «Молодом ленинце» появляется последнее мартовское стихотворение «Сердце скажет» и последнее, успевшее войти в книгу «Лирика».

Вскрикнут медные трубы, и будет печален

Этот крик, и в ушах прозвенит.

Сердце скажет: «Конец. Я, видать, отстучало.

Ты, товарищ, меня извини».

……………………………………………

А весна, как всегда, журавлями прокличет,

Позовёт за собою весна…

Сколько ж надо сердец, даже самых отличных,

Чтобы всем надышаться сполна?

И не вложишь в короткого века границы,

Что досталось пройти одному…

Сердце скажет… И старый солдат удивится,

Удивится себе самому.

Книга вышла совсем скоро после этой публикации, уже в апреле, и тем не менее Окуджава успел кое-что переделать в стихотворении, в частности, переписал первые две строки:.

Нет, не будет ни долгих гудков, ни печали. Просто, песне своей изменив…

Выше я оговорился, что, кроме стихотворений в феврале и марте, Окуджава больше ничего не опубликовал. Это не совсем так, потому что 28 марта в «Молодом ленинце» была всё-таки одна статья, причём довольно большая. Её написали редактор «Молодого ленинца» Панченко и завотделом пропаганды той же газеты Окуджава, но статья была вне русла проблем комсомольцев Калужской области. Статья называлась «Против опошления поэзии» и была неким отчётом об итогах совещания молодых писателей, обещанным двумя месяцами раньше, 23 января. Впрочем, статья была не только и даже не столько отчётом, сколько программой действий для поэта, как её видят калужские делегаты совещания. Они не навязывают своего мнения, поэтому поместили статью под рубрикой «Давайте поспорим»:

В начале года, в Москве проходило III всесоюзное совещание молодых писателей. Мы были делегатами этого совещания. На пленарных заседаниях, семинарских занятиях, в частных беседах с молодыми и опытными поэтами нам довелось услышать очень много интересного и поучительного. В связи с этим возникло немало и своих размышлений, появилось желание поделиться этими размышлениями с читателями и молодыми литераторами Калужской области. (XXII)

Несмотря на приглашение, желающих спорить на такую далёкую от жизни комсомольцев области тему не нашлось. Во всяком случае, в газете не было никаких откликов на статью.

3

В апреле 1956 года случилось одно из важных событий в жизни Булата Окуджавы — родилась первая его книга. Сборник стихов «Лирика» вышел в издательстве калужской газеты «Знамя» небольшим по тем временам тиражом 5000 экземпляров, что и понятно — издание областное, книга поэтическая, автор никому не известен. Сегодня такой тираж казался бы гигантским, и даже не в рамках одной области, а во всероссийском масштабе. Всё меняется.

Сборник «Лирика» посвящён памяти отца. Официальная реабилитация Шалвы Окуджавы последует только через два месяца, но всем уже понятно, что это лишь вопрос времени, и посвящение «врагу народа» не вызвало неприятия редакторов и цензоров.

Вот воспоминание о тогдашнем Булате Дины Гурджи, познакомившейся с ним незадолго до выхода книги:

Булат — с пышной шевелюрой и, пожалуй, больше никакими признаками южанина не отличавшийся, сразу нам понравился. Он преимущественно молчал, не стремился быть центром внимания и разговорился только после застолья, которое действительно было по-русски обильным и пасхальным, когда пошел нас провожать. С этого вечера и началась наша взаимная (смею надеяться) симпатия. Булат стал заходить к нам.

Как-то раз он сел за пианино и запел:

Моя жена — кекела, черный, как холера,

С носом длинным, красным и лицом ужасным,

Хочу жену белий, как на стенке мелий,

Чтоб меня любил он, как на самом деле,

Таш-туши, таш-туши, красный попугай,

Таш-туши, таш-туши, билет всем давай.

В один из визитов на листе бумаги он написал стихотворение: «Стоят леса, опутаны осенней желтизной…», позже вошедшее в первый сборник стихов «Лирика», и подарил мне. Я приняла подарок, как красивый жест, как букет изысканных цветов.

Однажды Булат зашел к нам вместе с художником из редакции «Молодого ленинца» — Никифором Ращектаевым, который сделал несколько рисунков и на одном из них написал: «Ирочке на добрую память от дяди Вити» и поставил дату: 1.04.1956 г. Тогда старорусские имена были не в моде, и Ращектаев подписывался то Никифором, то Виктором.

Сохранились в нашем альбоме и другие рисунки Никифора, скорее, наброски, на которых запечатлены мы все в отдельности: я, муж — Альберт и дети — Лена и Ирина. Он был неплохим художником и оставил о себе достойную память и свои работы в городе.

Жили они тогда, в 1956 году, вместе с Булатом, снимать квартиру на двоих было дешевле. В тот период нам Булат ничего не говорил о своей семейной жизни, о жене Галине, о рождении сына в год нашего знакомства. Мне помнится, Никифор как-то обмолвился, что Булат с женой в разводе.

В апреле соавторы Панченко и Окуджава снова «засветились» вместе. Но на сей раз уже не в Калуге, а в главном печатном органе советских писателей, в «Литературной газете».

За два с небольшим месяца до этого, 24 января, по горячим следам Всесоюзного совещания молодых писателей в той же «Литературной газете» была опубликована статья мэтра советской литературы Бориса Полевого «Лучшая школа литераторов». Речь в статье шла о том, как хороша для молодых писателей работа в газете. И вот появляется обзор откликов на эту статью[152]. Среди других откликов в нём цитируется и письмо Панченко с Окуджавой, которые как раз были и делегатами совещания молодых писателей, и газетчиками. Цитируется довольно обильно, что позволяет предположить, что это не просто письмо, а статья, которую друзья предложили «Литературке» для публикации. Но она вошла только фрагментами в общий обзор писем.

Начинается обзор такими словами:

Не так давно в газетах из месяца в месяц появлялись подборки стихов, рассказы, очерки, отрывки из пьес и целые «литературные страницы». Шла подготовка к Всесоюзному совещанию молодых литераторов, и местная печать активно пропагандировала их творчество. Но вот совещание прошло и не видно стало «литературных страниц» и подборок, изредка, разве к какой-нибудь дате, находится на газетной полосе место для писателя. Недовольны таким положением писатели, недовольны сами газетчики, и более всего недовольны читатели, упрекающие тех и других за однообразие, а порой и скуку газетных столбцов. Почему же так происходит?

И в качестве ответа на этот животрепещущий вопрос анонимный автор статьи обращается к письму, полученному из Калуги:

Во многих областных газетах, не говоря уже о районных, рассказы, художественные очерки, стихи, проблемные фельетоны с пренебрежением именуются «беллетристикой», — пишут нам из Калуги участники Третьего всесоюзного совещания молодых писателей Н. Панченко и Б. Окуджава. — Для «беллетристики» устанавливается особая очередь. А сухие, шаблонные корреспонденции беспрепятственно заполняют дорогостоящую газетную площадь. С годами в редакциях некоторых газет из талантливой молодёжи вырастают порой этакие «специалисты», умеющие ухватить свежий факт, в течение часа надиктовать на машинку любую статью по любому поводу, но не способные творчески осмыслить увиденное, выйти за пределы частного случая.

Нам известен факт, когда два молодых литератора в разное время побывали в разных колхозах Калужской области, где встретились с председателями-тридцатитысячниками, позорящими это высокое звание. Явление возмутительное. О нём молчать нельзя. Но в областной газете на этот счёт сложилось иное мнение: «Центральные газеты об этом ещё не писали, — урезонивали молодых „старшие“. — Нечего и нам выскакивать. Как бы чего не вышло…».

Конечно, газета, — продолжают авторы письма, — школа литераторов. Больше того, не подготовительная, а на всю жизнь! И это будет тем вернее, чем скорее шаблон и перестраховка будут исключены из «программы обучения».

В конце статьи снова приводится фрагмент из письма двух калужских газетчиков и поэтов:

Правы Н. Панченко и Б. Окуджава, когда пишут в своём письме: «Как достичь того, чтобы писатель, придя в газету, никогда из неё не ушёл, — над этим следует поразмыслить, и не только поразмыслить, но и добиться практических результатов».

В апреле была ещё одна публикация Булата Окуджавы, на сей раз в родном «Молодом ленинце». 18 апреля на первой странице газеты было помещено стихотворение «Зима отмела, отсугробилась». Правда, это не новое стихотворение — полгода назад оно уже печаталось в журнале «Новый мир». Только тогда оно ещё и название имело — «Зависть».

1-го мая в «Молодом ленинце» было напечатано новое стихотворение Булата. Одно из тех немногих «датских», которые припомнят ему через полвека исследователи его творчества, а заодно скопом всё, что было им написано в Калуге, облыжно отнесут к халтуре. Начало стихотворения, впрочем, обычное для всякого поэта — о весне:

Во все века и во все времена

Щедрой хозяйкой цвела весна.

Как от бомбового удара

трескался лёд,

сердца веселя,

и, клубясь, исходила паром

истомившаяся земля;

птицы первые запевали,

и поднимались, теплом налиты,

самые пёстрые,

как в карнавале,

самые радостные цветы.

Хорошее поэтическое описание весны, отлично передающее настроение автора — «сердце веселя», «радостные цветы». Хотя стихи, посвящённые временам года, строгие исследователи Булату Окуджава тоже не прощали.

Но вот дальше появляется НО, объясняющее причину появления в газете этого стихотворения именно 1-го мая:

Но хотя по-весеннему солнце вставало

и голубела в реке волна,

всё же чего-то весне не хватало,

чем-то была она не полна.

Годы…

И встают из былого

первый прибой

подпольных маёвок,

первые ленточки

алого ситца,

гордые,

мужественные слова

и

весна на взволнованных лицах,

весна, предъявляющая права.

Годы…

А путь не из лёгких пройден.

Светлой судьбой,

дорогой ценой.

Кумачовое

половодье

шар захлёстывает земной.

И здесь у меня возникает вопрос к строгим критикам: ну и что? Почему сотрудник газеты, получающий за это зарплату, не может написать стихотворения по заказу, чтобы было чем заполнить первомайский номер газеты? Он ведь не собирался включать это стихотворение в свои книги и не включал. Стало быть, нечего критически разбирать такое стихотворение и тем более на основе этого разбора говорить о творчестве Булата Окуджавы в целом. И конформистом его не надо обзывать — душой он не покривил, воспевая что-то чуждое себе. Он искренне сочувствовал солидарности трудящихся всех стран, как и все тогда, да и сейчас тоже.

Через пять дней в этой же газете выходит новое стихотворение Булата Окуджавы. Очень большое, точнее, это даже маленькая поэма в четырёх частях. Поэма совсем не «датская» и вовсе не про времена года, критики должны быть довольны:

Пожалуй,

лучше неё не сыщется,

вдумчивей и учёней.

Известно, что Валя —

круглая отличница

и скромнейшая из девчонок.

Вы посмотрите,

как она над книжками

восседает!

Вы посмотрите,

как она мальчишками

пренебрегает!

И мама спокойна: дела в порядке —

всё заслонили тетрадки.

Явно не по заказу написано, явно от души. Но мне это произведение почему-то нравится ещё меньше, чем предыдущее. Зачем это всё понадобилось автору, что ему за дело до каких-то школьниц-отличниц и их тетрадок? Оказывается, автор хочет показать, как взрослеет эта школьница, как созревает для любви, что тоже, в общем-то, не его тема, поэтому и написано плохо:

Как равнодушной казаться,

если вчера пробило семнадцать.

Шутка сказать —

семнадцать!

И косы —

уже не крысиные хвостики,

И голос тонет в утреннем воздухе.

А весна по-хозяйски обходит двор

(мало ли всяких дел),

И кто-то глядит на тебя в упор,

как раньше не глядел.

Но разве ты виновата,

что весенний прибой

тревогою полнится,

что совсем завладело тобой

рыжее солнце?

Кого же винить?

И кто ответчик

(не ты, во всяком случае),

что вдруг округлились

по-девичьи плечи,

и стали глаза задумчивей?

На этом закончим цитирование этого длинного произведения, лучше попробуем разобраться, что это за Валя такая.

Весной 1956 года на смотре школьной художественной самодеятельности выступала со стихами собственного сочинения восьмиклассница пятой школы Валя Невинная. На мероприятии присутствовали корреспонденты из «Молодого ленинца». Им Валины стихи очень понравились

И вот как-то сидит она на уроке в школе, и вдруг её вызывают в кабинет директора. Валя перед этим получила четверку по поведению, поэтому решила взять с собой портфель, думая, что её вызвали, чтоб выгнать из школы. Однако Цап-Царапыч встретил её с улыбкой и велел идти в редакцию молодёжной газеты, к редактору, и взять с собой тетрадку со стихами.

Оказывается, звонил корреспондент газеты «Молодой ленинец» Владимир Амеличев, чтобы пригласить в редакцию поговорить о её стихах.

И уже там, в редакции, Валя познакомилась с сотрудником газеты со странным именем Булат Шалвович Окуджава, который ведал стихами.

Спустя много лет Валентина Александровна Невинная рассказывала мне:

Я помню нашу первую встречу. Там, между главпочтамтом и редакцией маленькая такая улочка, старая, очень симпатичная, и мы там гуляли. Ну, в редакции особенно не поговоришь, потом, у Булата, видимо, были какие-то основания не разговаривать там.

Я читала ему свои стихи, он мне свои. У него как раз тогда только первая книжка вышла, в пятьдесят шестом году. И помню его дешёвый хлопчатобумажный плащ, зелёный, причём он всегда носил воротник поднятым, и вот этот воротник сзади был невыгоревшим, а плащ был уже хорошо полинялый. Я себе потом купила такой же плащ, но женский, естественно, свекольного цвета.

Валя запомнила, что, прослушав её стихи, Булат посоветовал:

— Валя, тебе надо уезжать из Калуги.

— Для чего?

— Для того, чтобы алмаз стал бриллиантом, его надо покатать в алмазной пыли.

Потом были ещё встречи и прогулки в уютном скверике напротив редакции. Говорили, естественно, только о стихах.

Валентина Александровна была очень удивлена, когда я показал ей «Валины экзамены». Раньше она этой публикации не видела — не читала газету. И сомневается, что это стихотворение связано с ней. И, может быть, не зря сомневается — есть другая Валентина, которая косвенно намекает, что это она имеется в виду в стихотворении. Но о ней мы поговорим в своё время, а пока закончим с первой Валентиной.

Они общались до 1974 года, потом возник перерыв в 10 лет. Валентина Александровна помнит, что последний раз тогда Булат приезжал с Владимиром Максимовым.

А потом они встретились в 1984 году в Полотняном Заводе на ежегодном пушкинском празднике и после этого поддерживали дружбу уже до самой кончины Булата.

В Калуге у Невинной были сложные отношения с писательским сообществом, и её двадцать лет не печатали. Булат помог Валентине переехать в Москву.

Несколько раз я приезжала к нему в гости, познакомилась с его женой, а когда уже совсем стало трудно в Калуге, Булат с Ольгой помогли мне перебраться в Москву. Они жили в одном подъезде с писателем Олегом Васильевичем Волковым, и после переговоров меня устроили литературным секретарем к Волкову.

Он даже написал предисловие к книге Валентины[153]:

Я пишу о стихах Валентины Невинной, которую знаю давно. С четверть века. И это позволяет мне судить о самом главном: о росте, о потребности к совершенству, о возможностях, заложенных в художнике, реализовать себя.

Я сравниваю первые попытки с тем, что пришло к поэту в последние годы и что с очевидностью говорит о даровании сильном и незаурядном. Стихи последних лет — это стихи поэта со своей темой, со своим видением мира, со своей образной системой и, что ещё особенно важно, не просто рассказ об увиденном, а стремление поэтически осмыслить жизненный материал, выразить свою духовную сущность. (XXIII)

Булат позвонил Валентине из Переделкина накануне последнего своего отъезда за границу. Она спросила: «Когда же мы увидимся?» Он сказал: «Вот опять не увиделись». Это был их последний разговор.

Он меня как-то спрашивает: знаешь, есть такой поэт Чичибабин? Я говорю: знаю, мы друзья. Он: познакомь!

Я присутствовала при их первой встрече: они, как два маленьких ребенка на детской площадке, увидели друг друга и несказанно обрадовались, сверкали глаза и у того, и у другого. Они друг другу пришлись — и как люди, и как поэты.

Собирались мы с Булатом и к Анастасии Ивановне Цветаевой — она его любила. Да так и не собрались.

4

7 июня Булат Окуджава отбывает в длительный двухмесячный отпуск. А накануне в Москве вышла в свет справка за подписью председателя Военной коллегии Верховного Суда Союза ССР генерал-лейтенанта юстиции А. Чепцова, и Булат, отправляясь в отпуск, ничего о ней ещё не знал. Справка извещала, что

Дело по обвинению Окуджава Ш. С. пересмотрено Военной коллегией Верховного суда СССР от 28 апреля 1956 г.

Приговор военной коллегии от 4 августа 1937 г. в отношении Окуджава Ш. С. по вновь открывшимся обстоятельствам отменен, и дело за отсутствием состава преступления прекращено.

В Туапсе собирается всё большое семейство Смольяниновых, из которого вышла жена Булата. Её сестра Ирина вспоминает:

Следующая встреча с Булатом состоялась через год в Туапсе, куда был назначен мой муж после Ленинградских спецклассов. Он снял маленький домик на склоне горы у старой одинокой польки, которая переселилась во времянку. Летом съехалось все наше семейство, не было только мужа (его подводная лодка перебазировалась в Балаклаву). Приехали мама, брат и Галка с Игорушей, они гостили у мамы в Тбилиси, где мама жила, пока брат не закончил институт. Отец — из Свердловска, куда его назначили после Перхушкова и где он жил один, ожидая квартиру. Булат приехал из Калуги[154].

Здесь надо отметить одну небольшую неточность в воспоминаниях Ирины Васильевны. Сказать, что «Галка с Игорушей гостили у мамы в Тбилиси» можно с большой натяжкой. Правильней было бы, наверное, это назвать «жили».

«В маленьком домике на склоне горы» тесновато, конечно, было такой большой компании. Но теснота не так важна, когда море рядом — целый день можно на пляже проводить. Но вечером всё-таки все собирались дома, и Булат тяготился большим обществом. И даже обществом жены своей, похоже, тяготился:

Расположились мы таким образом: в комнате папа, мама и я с Леной (двуспальная кровать, детская кроватка и раскладушка для меня); в зимней кухне самодельная тахта из панцирной сетки на чурбаках для Галки и Булата и связанные стулья для Игоруши; в прихожей топчан для брата. Скромно? Но это считалось большим комфортом по тем временам. В домике всегда было чисто, прохладно, можно было укрыться от жары. Но время, в основном, старались проводить на море: купались, играли в мяч, загорали. Все были рады, что собрались вместе.

Какую-то горчинку ощутила я, когда Булат попросил меня уступить ему раскладушку, чтобы устроиться на чердаке. Я сослалась на то, что ночью приходится вставать к дочке и мне надо спать рядом с ней. Сейчас я, конечно, понимаю, что ему нужно было уединение, возможность остаться с самим собой, чтобы работать. Но тогда стало обидно за Галку и «белая медведица моего беспокойства» заставила отказать Булату в его просьбе, о чем я сейчас, конечно, жалею[155].

Да, видимо, совсем отошёл от семьи Булат. Он уже привык жить один, ведь жену с сыном он видел редко и в Калуге давно уже снимал комнату на двоих с художником Никифором Ращектаевым. А собственно, и откуда ему знать, как должна жить настоящая семья — он с детства был лишён нормальной семьи.

Вскоре к хозяйке дома приехали гости, её постоянные летние жильцы, «простые весёлые люди», по выражению Ирины. Тут уже Булат просто взвыл и решил спрятаться от всех:

Около летней плиты и во дворике стало шумно и тесновато. Может, поэтому Булат неожиданно решил отправиться с рыбаками в море. Вскоре море заштормило. Такого шторма я никогда не видела. Валы вздымались, как горы, закручивались в ста метрах от обычной линии прибоя. Черные тучи, разорванные ветром, неслись над мрачными горами. Лил косой сильный дождь. Мы специально ходили за мол смотреть на взбесившееся море, чтобы у берега хотя бы увидеть настоящую стихию.

Через неделю Булат вернулся из морского похода, «почерневший, похудевший, очень усталый», как вспоминает Ирина Живописцева.

Стихов о море и об этом походе я не помню, но в одном из стихотворений он описал маленький греческий дворик, мощенный каменными плитами и укрытый от солнца виноградной лозой.

Туапсинский дворик —

Игрушечный такой.

Синее Чёрное море

Прямо под рукой.

Гребешками играя,

Волны о берег бьют.

И это зовётся раем,

И я

живу

в раю.

Стихотворение «Рай» имеет продолжение, которое не приводит в своих воспоминаниях Ирина Живописцева:

Вы знаете раю цену?

О, она высока,

как вздымающиеся из пены

скалистые берега.

И, южным солнцем полнясь,

бьющим через край,

я никогда б не понял,

что

такое

рай,

если б передним краем

сам бы не шёл под огнём,

помня об этом рае

и украдкой грустя о нём.

Это стихотворение Булатом Окуджава было опубликовано лишь однажды, 15 сентября 1960 года в газете «Московский комсомолец». Соответственно, оно теперь везде и датируется 1960 годом. Что, видимо, вряд ли соответствует действительности. С какой стати поэту вспоминать о четырёхлетней давности отдыхе в Туапсе теперь, в 1960 году, когда у него уже совсем другие заботы и дела? Но возможно, что обе даты: и 1956, и 1960 имеют право на существование. То есть первая часть стихотворения, которую вспоминает Живописцева, могла быть написана по горячим следам в 1956, а остальное дописано позже.

Теперь о том, что стихов о море Живописцева не помнит. Неужели, попав в такой страшный шторм, Булат мог ничего не написать об этом походе? Написал, написал, и даже не стихотворение, а песню!

Когда я расспрашивал Панченко, не было ли песен тогда, в Калуге, Николай Васильевич сказал, что были, а одну даже вспомнил — именно этого, калужского периода. Вспоминал Николай Панченко и другую песню Булата, ещё более раннюю, возможно, самую первую («Он пел тогда часто „Однажды Тирли-Тирли…“, и мы знали, что это его песня»), но это была ещё тбилисская, и о ней мы уже говорили в 4 главе. А сейчас остановимся на той, калужской, которую запомнил Панченко. Строго говоря, она не калужская была, а туапсинская — именно там Николай Васильевич её впервые услышал:

Когда я из Тбилиси ехал в Калугу через Туапсе, они с Галей там отдыхали. Там он написал песню «… Эх, если б вам служить на суше, да только б ленточки носить». Это была одна из первых песен, о которой он официально заявил. Но были и другие.

Песня эта хорошо знакома поклонникам Булата Окуджава:

Над синей улицей портовой

всю ночь сияют маяки.

Откинув ленточки фартово,

всю ночь гуляют моряки.

Кричат над городом сирены,

и птицы крыльями шуршат,

и припортовые царевны

к ребятам временным спешат.

Всё здесь — и ленточки на головных уборах, и сирены над городом — указывает на то, что речь идёт о приморском городе, где есть какие-то военно-морские части.

Да ведь он и в гости-то сюда приехал к военному моряку. Знакомство с военными моряками, а ещё и собственные впечатления от недельного пребывания в море с профессиональными рыбаками, навеяли такие «морские» мысли:

Ведь завтра, может быть, проститься

придут ребята, да не те…

Ах, море — синяя водица!

Ах, голубая канитель!

И вполне возможно, именно там, в море, во время шторма, рождались эти строки:

Его затихнуть не умолишь —

взметнутся щепками суда.

Земля надёжнее, чем море, —

так почему же вы туда?

Волна солёная задушит —

её попробуй упросить…

Эх, если б вам служить на суше

да только б ленточки носить!

Однако, вспоминая свои песни «после большого перерыва», первой Булат Шалвович называет песню «На Тверском бульваре». Под «большим перерывом» имеется в виду, что самой первой своей песней Булат Шалвович обычно называл написанную ещё в Тбилиси песню «Неистов и упрям…», которую он датировал 1946 годом. Тех, что были до неё, Булат Шалвович вообще не вспоминает. Как, например, «Однажды Тирли-Тирли…», которую его брат Виктор датирует 1940-м годом. Конечно, Булат не забыл сочинённую для младшего братишки песню, которому в 1940 году было шесть лет, ведь «Однажды Тирли-Тирли…» он неоднократно исполнял в кругу близких людей, уже переехав из Калуги в Москву. Почему же он решил «забыть» о совсем ранних песнях? Видимо, они ему стали казаться несерьёзными, легкомысленными, о которых лучше забыть.

Другое дело «Над синей улицей портовой…» Её ведь Окуджава не стеснялся и даже включил в свой итоговый сборник «Чаепитие на Арбате». Почему же её он не называет первой «после большого перерыва»? Наверное, тематика той морской песни в Москве была бы непонятной — нужно объяснять, как, почему, при каких обстоятельствах она появилась.

А может быть… А может быть, и действительно «На Тверском бульваре» была написана чуть раньше, в начале года, когда Окуджава был в Москве на совещании молодых писателей.

Пока Булат Окуджава загорал и рыбачил в Туапсе, ничего нового им написанного в калужских газетах не появлялось. Зато вышла очень доброжелательная рецензия на его первую книгу, написанная Павлом Шпилёвым:

Читая сборник, с каждым стихотворением убеждаешься, что в нашу литературу вступил поэт с большими и обнадёживающими творческими задатками. Стихи Булата Окуджавы подкупают своей простотой, искренностью и выразительностью. В сборнике нет ни одного стихотворения, написанного не от души, рассчитанного лишь на «актуальность» темы.

………………………………………………………

Настоящий поэт пишет только о том, что сам пережил и выстрадал. Не случайно поэтому в сборнике значительное место отведено стихам о минувшей войне. Отголоски этой темы слышатся чуть ли не во всех стихотворениях сборника. Но Б. Окуджава не повторяет сказанного до него — он находит своё, самобытное, только ему свойственное решение этой темы.[156]

Говорится в рецензии и о недостатках книги:

Оценив всё то положительное, что есть в сборнике, хочется сказать несколько слов о недостатках, но отнюдь не потому, что о них следует обязательно говорить в конце по неизвестно когда установившейся традиции.

Дело не в традициях — просто хочется предостеречь молодого поэта от чрезмерного увлечения ложной красивостью и вычурностью образов, от нетребовательного отношения к слову.

Всем этим, хотя и в разной мере, страдают стихотворения «Здравствуй, жизнь!», «Возвращение», «Вдова»[157], «Письма» и некоторые другие.

Слишком трудно воспринимаются, например, такие неточные образы, как: «словно непогодою осенней, обнимали робкие соседи» и «но твердят назойливо соседи, будто бы опутывают сетью» из стихотворения «Здравствуй, жизнь!»

К счастью, подобных строчек в сборнике мало и их можно было легко устранить при редактировании. (XXIV)

Теперь снова вспомним о Туапсе, где пока отдыхает Окуджава с семьёй. Было ещё одно стихотворение, посвящённое этой поездке. Оно напечатано в «Молодом ленинце» сразу после возвращения Булата Окуджава из отпуска[158]. Стихотворение называлось «Цветы моей земли» и начиналось словами:

Я успел полюбить,

до корней просолённый,

в гулкие горы берущий разгон,

этот, утопающий

в синем и зелёном,

городок на берегу морском.

В следующем году это стихотворение было перепечатано во всесоюзном журнале «Молодая гвардия», но уже с новым названием — «Я встречаю гостей»[159]. В новой публикации стихотворение претерпело большие изменения, хотя в книге Сажина почему-то указывается на разновариантность только в двух строках. Не будем на этом останавливаться, а вернёмся к публикации в «Молодом ленинце».

Кроме упомянутого стихотворения, 8 августа было ещё одно, и они объединены названием — «Стихи о юге». Логично предположить, что и второе стихотворение связано с позавчера закончившимся отпуском. Правда, второе стихотворение имеет географическое название «Картли», и даётся сноска, что это — Грузия. А Грузия всё-таки чуть-чуть в стороне от Туапсе. Объяснение простое — после Туапсе Булат ненадолго заехал в Тбилиси — отвёз Галину с сыном дальше «гостить» у мамы, а заодно повидался с родственниками и друзьями.

Август ли разгуливает, март ли —

солнце неизменное встаёт.

Здравствуй, здравствуй, Картли,

сердце моё!

Если спросят, чем же он отмечен,

край, где воздух синего синей,

я войду под гор крутые плечи

и себя почувствую сильней.

Если спросят, что же в нём такого,

чем он так тебя околдовал,

я услышу твой гортанный говор,

терпкие, певучие слова.

И меня поманит издалёка

перевал, которого не знал,

и увижу: тянется дорога

к детству, к сердцу через перевал.

Вот они. Встают навстречу горы.

Как же мне не рваться к тем горам,

где лежит такой весёлый город,

и павлины бродят по дворам,

и глядит, задумавшись, на звёзды,

будто бы не слыша ничего,

в ношеной будёновке подросток,

на отца похожий моего?

Это стихотворение, прежде чем войти в новую, уже московскую, книгу стихов Булата Окуджава, через год так же, как и предыдущее, будет перепечатано в столичном журнале, только уже не в «Молодой гвардии», а в «Знамени»[160].

Так же, как и предыдущее, оно претерпит изменения, правда, не такие большие. В первой строке вместо слова «август» появится слово «осень». И местоимение, относящееся к городу, будет заменено на второе лицо:

Если спросят, чем же ты отмечен,

край, где воздух синего синей,

я войду под гор крутые плечи

и себя почувствую сильней.

Если спросят, что в тебе такого,

чем, мол, ты меня околдовал,

Через два дня после возвращения из отпуска Булат пишет своему другу, калужскому писателю и журналисту Владимиру Кобликову, письмо, из которого можно заключить, что Окуджава хотел бы остаться в Калуге, да вот только «квартирный вопрос» не даёт:

Дорогой Володя!

Вернулся я из отпуска. Поправиться — не поправился, но отдохнул хорошо. Всё время вспоминаю нашу случайную встречу в Москве, и всё так наспех, так мимолётно, как в сказке, и народ, народ совершенно разный один за другим, а потом поезд.

Два дня в Калуге. Ехал, скучал, торопился, и снова у разбитого корыта: ни квартиры, никаких перспектив в этом смысле.

Наверное, придётся драпать в Москву. Подожду возвращения (здесь сначала написано «Ма» и зачёркнуто. — М. Г.) мамы и начну перебираться[161]. Очень обидно, но ничего не поделаешь.

Как дела у Жени? Я никак не мог припомнить, когда ожидается у вас прибавление, хотя ты два раза говорил мне об этом.

Виноват, сейчас узнал, что девочка. Поздравляю! Значит, войны не будет. Когда будешь в Калуге? Впрочем, ты сейчас, наверное, в своё гнездо усиленно носишь червячков.

Володя, у меня к тебе просьба. Эти стихи растолкуй автору при возможности очень тактично, очень добросердечно. Стихи слишком слабые, но его обезнадёживать не нужно. Парень слепой, и всего ему в письме не поручишь.

Стихи пришли обратно. Не затеряй.

Жму руку.

Всем привет. Булат.

Однако насчёт «никаких перспектив в этом смысле» Булат ошибся. Квартиру ему дали совсем скоро, но это уже не могло повлиять на его решение уехать в Москву, и квартиру пришлось вернуть государству.

5

В августе 1956 года Булат Окуджава вступает в партию. Прошёл год необходимого кандидатского стажа, и по Уставу партии теперь он может стать полноценным коммунистом.

Согласно тому же Уставу «вступающие в члены партии представляют рекомендации трёх членов КПСС, имеющих партийный стаж не менее пяти лет и знающих рекомендуемых по совместной производственной и общественной работе не менее одного года».

Дмитрий Быков в своей книге пишет:

Виктор Окуджава вспоминал, что ему, в это время уже студенту Института геодезии и картографии, решение брата вступить в партию не нравилось — он-то ничего не простил и ни на что не надеялся.

Ничего подобного Виктор Шалвович не говорил Дмитрию Быкову, с которым никогда не встречался. Дмитрий Львович в своих писаниях опирается, наверное, на мой рассказ о встречах с Виктором Окуджава:

— Сам он тоже очень нескоро отошел от таких ортодоксальных позиций, очень нескоро, я бы сказал, попозже, чем я, — завершил мысль Виктор Шалвович.

И тут я вспомнил, как мне рассказывал Панченко, что первая большая ссора Булата с Виктором была чуть ли не во времена после XX съезда, когда Булат вступил в партию, а Виктор осудил его за это.

Но так это ведь вспоминал Панченко в разговоре со мной, а не с Быковым, а потом уже я вспомнил наш разговор с Панченко. Где гарантия, что либо Панченко, либо я что-то не запамятовали или намеренно не перепутали? Всё-таки надо, наверное, ссылаться на первоисточники, чтобы не брать на себя ответственность за слова и поступки человека, которого лично не знал, никогда не видел и который сам уже не может ничего опровергнуть.

Но вернёмся к приёму в партию Булата Окуджавы и приведём несколько документов. Для начала заявление самого Окуджавы:

В первичную партийную

организацию редакции

газеты «Молодой ленинец»

Кандидата в члены КПСС

Окуджава Булата Шалвовича

Заявление

Прошу первичную организацию принять меня в члены КПСС, т. к. вне партии я не мыслю своего существования. Обещаю быть честным и стойким коммунистом, верным ленинским принципам, готовым всегда выполнить любое задание партии.

20 августа 1956 г. подпись

Далее рекомендация Панченко:

Булату Шалвовичу Окуджава

для вступления в члены КПСС

от Панченко Н. В., члена КПСС с 1944 г.

Я, Панченко Н. В., знаю Б. Ш. Окуджава по совместной работе в литературном объединении, а затем в газете «Молодой ленинец» с 1951 года.

Знаю его как человека политически преданного интересам партии и народа, как добросовестного и инициативного труженика. Тов. Окуджава всегда пользовался авторитетом в коллективе, в моральном отношении выдержан.

Считаю, что тов. Окуджава достоин быть членом Коммунистической партии и высокое доверие товарищей оправдает.

20. 08.56 Панченко Н. В., член КПСС с 1944 г.

Но, как мы помним, согласно Уставу КПСС нужны были ещё две рекомендации. Их дали сотрудник «Молодого ленинца» А. Авдонин и сотрудник «Знамени» Б. Обновленский. Датированы они тем же 20 августа:

Я, Авдонин Александр Николаевич, член КПСС с 1951 года, партийный билет № …, знаю т. Окуджава Булата Шалвовича по совместной работе в литературном областном объединении с 1953 года; с 1955 года (январь) знаю т. Окуджава Б. Ш. по совместной работе в редакции газеты «Молодой ленинец».

Тов. Окуджава Б. Ш. очень способный растущий товарищ, за время работы в редакции и в литературном объединении он показал себя только с положительной стороны: принципиален, настойчив, честен. Тов. Окуджава систематически работает над повышением своего идейно-политического уровня. Тов. Окуджава достоин быть членом КПСС.

Я, Обновленский Борис Павлович, член КПСС с 1945 года, партбилет № 04292183, знаю тов. Окуджаву с 1954 года по совместной работе в областном литературном объединении (г. Калуга). Знаю его как принципиального, деятельного товарища, систематически повышающего свой идейно-теоретический уровень. Тов. Окуджава достоин высокого звания члена КПСС. Рекомендую тов. Окуджаву в ряды партии.

Ещё нужна автобиография вступающего в ряды пламенных борцов за счастье трудящихся, которая и была представлена. Автобиография получилась краткая, написана чуть ли не телеграфным стилем:

Я, Окуджава Булат Шалвович, родился в г. Москве 9 мая 1924 года.

В 1931 году поступил в школу.

Отец мой, Окуджава Шалва Степанович, работал первым секретарём Тбилисского горкома ВКП (б).

Мать, Налбандян Ашхен Степановна, инструктором МГК ВКП (б).

В 1932 году отец был направлен в г. Нижний Тагил, где работал первым секретарём горкома ВКП (б).

В 1934 году переехала в Нижний Тагил и вся семья. В 1937 г. был репрессирован отец, а в 1938 — мать.

Я жил в Москве с бабушкой и братом.

В 1941 эвакуировался в г. Тбилиси к родственникам, где продолжал учиться в школе и в октябре вступил в комсомол.

Пункт про эвакуацию придуман давно, он не в первый раз уже пишет это в автобиографии. На самом деле в Тбилиси к родственникам бабушка перевезла его ещё в 1940 году, задолго до начала войны.

А вот в следующем предложении будет что-то новенькое:

В 1942 году в мае ушёл добровольно на фронт. Выезжая, утерял комсомольский билет.

На самом деле ничего он, конечно, не терял. Нечего терять было. Зачем же теперь вдруг понадобилось вспомнить о комсомольском билете? Наверное, ему посоветовали так написать старшие товарищи. Как же можно в партию принимать человека, который даже не был комсомольцем? В редакции прекрасно знали, что никаким комсомольцем Окуджава никогда не был, и это никому не мешало, но в райкоме партии могли возникнуть неприятные вопросы, и не только к кандидату в члены партии, но и к рекомендателям. И особенно к Панченко, который назначил заведовать отделом пропаганды газеты не только беспартийного, но даже «бескомсомольного» человека. Это было неслыханной дерзостью.

Далее в автобиографии всё гладко, и можно победно расправить грудь — родители его теперь не враги народа, а уважаемые люди.

Служил рядовым в миномётной батарее. В январе 1943 года был ранен и до мая лежал в госпитале.

С мая 1943 по июнь 1944 года служил в артиллерийской бригаде, затем был демобилизован по болезни. Лечился в Тбилиси в неврологическом диспансере.

С января по июнь 1945 года учился в школе рабочей молодёжи, окончив которую поступил в Тбилисский государственный университет на филологический факультет.

В 1950 году направлен на работу в Калужскую область.

До августа 1951 года преподавал литературу в Шамординской средней школе Перемышльского района.

С сентября 1951 по февраль 1952 года работал в Высокиничской средней школе. В феврале был переведён в г. Калугу в 5 среднюю школу.

С сентября 1953 года по январь 1955 года преподавал в ШРМ № 2, МК ж/д.

С января 1955 года и по настоящее время работаю в редакции газеты «Молодой ленинец».

В августе 1955 года был принят кандидатом в члены КПСС.

В 1954 году была освобождена, реабилитирована и восстановлена в КПСС моя мать.

Отец реабилитирован посмертно в 1956.

Родственников за границей не имел и не имею.

24 августа 1956 г.

В тот же день, когда была написана автобиография, в «Молодом ленинце» появилось стихотворение Булата Окуджава «Марсинель»:

Ты не помнишь, который рассвет засинел,

Сколько тягостных суток не спит Марсинель?

Плачь, вдова. Ни к чему сожалений слова:

Помутнела от них голова.

Плачь, вдова. Этой боли не сыщешь сильней,

Потому и не спит Марсинель.

Даже здесь, в безопасном моём далеке,

Я не в силах ходить без забот, налегке.

Словно рядом с тобой мне стоять довелось,

Словно с мужем твоим я под пламенем полз.

Этот дым Марсинеля — он душит до слёз,

Рвётся в двери и в душу с газетных полос.

Плачь, вдова. Это пятый рассвет засинел.

Не войдёт твой шахтёр в Марсинель.

И над вспухшей землёй, как подачки просты,

одноногие встанут кресты.

За твоею спиной в кабинетной тиши

Подсчитают убытки и барыши.

За твоею спиною среди тишины

Захотят отсидеться они.

Только им не придумать такие слова,

Чтоб тебя успокоить, вдова.

Плачь, вдова. Не стирай серой пыли со щёк.

Пусть и слёзы им впишутся в счёт.

Не погаснет огонь Марсинеля теперь.

Ты поверь мне, вдова,

поверь.

Вместе со стихотворением идёт небольшой пояснительный текст:

Телеграф принёс тяжёлую весть: на бельгийской шахте Марсинель в результате пожара погибли многие десятки шахтёров.

Бельгия в трауре.

Всё громче и громче раздаются голоса, требующие привлечения к ответственности виновников катастрофы — шахтовладельцев, не заинтересованных в «непроизводительных расходах» на улучшение техники безопасности в шахтах.

И фотографии, на которых родные погибших стоят у ворот шахты.

Стихотворение было опубликовано очень вовремя. Чтобы в райкоме ни у кого не было сомнений в идейной зрелости вступающего.

Стихотворение не из лучших у Булата Окуджавы, тем более что оно газетное — политическая публицистика, отклик на событие. Окуджава никогда больше его не публиковал. Но и не из худших у него в те годы, даже среди тех, что писались от души. И это странно, ведь Окуджава никогда не умел писать «по заказу» или на злобу дня. Пробовал много раз, но получалось беспомощно и неискренне, даже в зрелые годы[162]. Почему же «Марсинель» получился искренним? Видимо, потому, что это и о себе. Его двоюродный брат, молодой инженер Николай Окуджава, погиб в шахте в 1948 году.

Вернёмся, однако, к документам и посмотрим анкету вступающего в члены компартии. Здесь в пункте о пребывании в ВЛКСМ говорится: с 1941 по 1942. Ага, анкета, конечно, должна согласоваться с автобиографией, отсюда и членство в комсомоле. Недолгое, потому что «потерял» комсомольский билет.

Но на неточности, вольные и невольные, никто внимания не обратил и появляется заключительная резолюция за подписью заведующего орготделом РК КПСС:

По работе характеризуется положительно. Принимает участие в общественной жизни.

С уставом был ознакомлен.

Для вступления в партию себя подготовил.

25/VIII –56.

А за два дня до приёма в партию Окуджава публикует в родной газете свою предпоследнюю в Калуге статью[163]. Всё под тем же псевдонимом А. Андреев, под которым он написал почти все свои статьи в «Молодом ленинце». И случайно ли так получилось или намеренно, но статья вышла программная, что ли. Эта статья написана была не по заданию, а по зову души. Неслучайно она называлась «Песни на улицах» — видимо, автор всерьёз задумался о том, как бы ему донести своё песенное творчество до более широкого круга слушателей, чем несколько близких друзей.

1. ЗАЧЕМ ЖЕ ОРАТЬ?

Несколько молодых людей гуляют по вечерней Калуге. Разговаривают, делятся впечатлениями.

— Давайте споём, — предлагает кто-то.

Чей-то насмешливый голос поясняет:

— На улицах орать строго воспрещается.

— Зачем же орать? Будем петь.

— А милиция?

— До двенадцати часов разрешается.

— Прохожие смеяться будут…

Оказывается, петь стыдно. Как бы кто не услышал, не увидел, не рассказал знакомым. А вот, например, в Испании, в Италии, во Франции…

— Ну, у нас не Испания, а Калуга.

…А возьмите наши южные города. Лето. Окончен трудовой день. Вечер. По улицам прогуливаются группы молодёжи. То там, то здесь звучат песни. Не очень громко, а так, вполголоса. Они держат друг друга под руки, медленно движутся по тротуару и поют, а то просто стоят под деревом, на углу, где удобнее, или в парке сидят на скамейке, или на берегу реки…

— Так то южные города. Какое может быть сравнение?

А возьмите наши деревни. В деревнях поют. В обеденные перерывы, вечером. Да. Да. Гуляет молодёжь, и раздаются песни. И поют всё больше новые песни, и, нужно сказать, хорошо, с любовью поют. А у нас, в городе?

К чему все эти пространные рассуждения? Почему автор так озабочен проблемой уличного песнопения? Неужели ему хочется самому выйти на улицу и петь песни советских композиторов? Да, хочется. Только не советских композиторов — не такой уж он выдающийся вокалист, чтобы всех удивить. Свои песни просятся, и они есть уже. О магнитофоне он тогда и думать не мог, хотя совсем скоро, через три-четыре года, этот аппарат станет предметом обихода многих советских людей.

А с чего это я взял, что ему самому петь на улице хочется? В статье об этом ни слова нет. Там только о том, что петь на улице — хорошая традиция.

2. ТРАДИЦИИ НУЖНО СОЗДАВАТЬ

Почему-то у нас бывает так. Собираются люди на массовку за город. Собрались все в назначенном месте, сидят, ждут машину. Наконец, приходит машина, все садятся, машина трогается и тогда кто-нибудь предлагает: «Споёмте, товарищи?» — и бывает, всю дорогу не стихают песни.

Или вечеринка. Все сидят за столом. Всё так благополучно. Чинно. Каждый старается что-нибудь такое особенное произнести, запомниться. Но вот рюмочки выпиты, в голове зашумело, и песню уже не сдержать. Бывает, иногда и хорошо песня звучит, бывает, и на крик похожа. Всякое бывает.

А вот заводской двор. Обеденный перерыв. На скамейке перед цехом сидят девушки. Поют тихонечко, совсем про себя. Кто-то мимо прошёл, песня оборвалась. «Певицы» засмеялись смущённо: мол, как это мы настолько забылись, что даже песню запели…

Говорят, что в южных городах пение на улице — это старая традиция, которая в новых условиях ещё более окрепла. Разрослась. А у нас в городах, мол, этого не было и как-то не принято. Деревня — другое дело.

Вот об этом-то и идёт разговор. Жила девушка в деревне, пела песни с подругами, с товарищами, любила петь. Приехала в город, работает на заводе, учится и постепенно привыкает к тому, что петь во всеуслышание — это, оказывается, неприлично. Где-нибудь в укромном месте, в тесной компании своей, да и то в комнате — пожалуй, можно (петь-то ведь хочется, большинство петь любит), а вот на улице, в цехе, в перерыве, гуляя по аллеям парка, там, где народу много — это некрасиво. Засмеют. Такого рода пение иногда считают чуть ли не признаком бескультурья. Вот что, оказывается, стало традицией. Это скверная традиция. Её нужно ломать, а хорошие традиции необходимо создавать. Сами они не рождаются.

Традиция — это хорошо, но с чего я всё-таки решил, что автору статьи хотелось самому петь на улице, да ещё и песни собственного сочинения? Совсем скоро, уже через два месяца Булат Окуджава окончательно переберётся в Москву и буквально сразу же там напишет песню «На Тверском бульваре»:

На Тверском бульваре

вы не раз бывали,

но не было, чтоб места не хватило

на той скамье зелёной,

на перенаселённой,

как будто коммунальная квартира.

Та зелёная скамья,

я признаюсь без вранья,

даже в стужу согревала непутёвого меня…

Об этом бульваре Булат Окуджава вспомнит почти через тридцать лет:

Вспоминаю, что тогда, в конце пятидесятых, я мечтал найти двух-трёх гитаристов и каждый день выходить с ними на Тверской бульвар и петь, приучать публику. Приучать не пришлось, да и друзья меня отговорили[164].

Так вот о чём он думал, согреваясь в стужу на зелёной скамье Тверского бульвара. Своих песен у него было ещё совсем немного, но он уже знал, что они будут и к ним слушателя надо «приучать», потому что они необычные:

Когда я только начинал, распространялись слухи, что я — молодой пошляк с усиками, с гитарой. Тогда, кстати, гитара считалась по большевистским представлениям очень предосудительным, мещанским инструментом. Поэтому у меня даже возникла идея взять двух каких-нибудь энтузиастов-гитаристов и каждый вечер, допустим, в восемь часов, приходить на Тверской бульвар и петь там, приучая к этому публику. Но меня отговорили, что меня тут же арестуют и этим всё закончится[165].

Теперь закончим чтение предпоследней статьи Булата Окуджава в «Молодом ленинце»:

3. ВЕРА ИВАНОВНА И СЕРГЕЙ ПЕТРОВИЧ

В кабинете секретаря одного из райкомов комсомола чинная тишина. Сам секретарь, полуприкрыв глаза, слушает своих собеседников, солидно кивает головой, изредка вставляет замечания.

В дверь стучат, тоненький девичий голосок спрашивает:

— К вам можно, Сергей Петрович?

— Входите, Вера Ивановна, — разрешает секретарь, и в кабинет входит девушка лет восемнадцати с бумагами в руках. У Веры Ивановны вздёрнутый носик, весёлые веснушки на лице, большие глаза, тонкие косички. Так и хочется сказать, глядя на неё: «Послушайте, ведь это же Верочка! Какая же она Вера Ивановна?!»

Да и самому Сергею Петровичу года двадцать два, а, может быть, и меньше.

А любит ли он песни? Да, любит. А поёт ли? Да, поёт. Дома, например. А если хором, с товарищами? Бывает. Вот, например, «Интернационал» при закрытии конференции.

А так, чтобы собрать комсомольцев после работы: «Споёмте, товарищи!» — так бывает?

— Нет, так не бывает. Но, если нужно, можно массовика пригласить. У него это лучше получится.

— Да с людьми-то не массовику, а вам работать.

— А мы и работаем, много работаем. Вот посмотрите протоколы наши, отчёты…

Песня — не только развлечение, не только отдых. Она сближает людей, даже воспитывает. С песней легче жить, работать, любить. Так давайте же создавать эту хорошую традицию, давайте перестанем стыдиться петь при всех.

Песня любит простор. Выносите её на улицы, в парки, в сады.

В сентябре в дружный коллектив «Молодого ленинца» влился ещё один поэт. Михаил Зябочкин вспоминает:

Я попал в газету совершенно случайно. Это был 1956 год. Я писал стихи так, для себя. Даже не стихи, у меня всё большие поэмы получались. И вот как-то моя супруга, учительница, позвала меня в школу на встречу с ветеранами: «Пойдем, почитаешь стихи свои». Потом я написал небольшую заметочку об этом вечере и принес её в «Молодой ленинец», в школьный отдел. Там же сидел и Булат.

Прочитали они мою заметочку, говорят: «Пойдёт все. Напишите нам очерк». Я говорю: «А что такое очерк?», а они: «Это то же самое, только побольше».

Так разговорились постепенно, и Булат спросил новичка:

— Слушай, а ты стихи пишешь?

— Стихи — нет, я пишу больше поэмы.

— Ну, принеси.

На следующий день Зябочкин принёс рукопись — пятьдесят машинописных страниц.

Булат, не ожидавший такой прыти от начинающего поэта, поскучнел:

— У нас специалистов по поэмам нет. Я тебе порекомендую Мишу Просвирнова.

Хотя, казалось бы, кто как не Булат в редакции должен был быть специалистом, ведь одна его поэма уже была опубликована в областном альманахе и вот-вот должна была выйти в свет в отдельной книжке, другая тоже недавно обсуждалась в газете. И всё же Окуджава был прав — он и тогда таких больших поэм не писал, а в последующие годы и вообще забыл этот жанр.

Ну, ладно, дал я почитать поэму Просвирнову, он прочитал и говорит: «Нет, мы не можем напечатать такое». Вскоре Булат уехал в Москву, и встретились мы с ним через два года, когда он приезжал в Калугу. Булат полистал подшивку газеты и говорит:

— Слушай, Миша, мне нравится то, что ты печатаешь.

А я отвечаю ехидно:

— Это же то, что вы не напечатали!

А тогда Булат предложил Зябочкину приходить на собрания их литобъединения, и Михаил запомнил, что при Булате это было каждую неделю, а потом потихоньку всё заглохло. И ещё одно воспоминание Зябочкина:

Однажды поехали мы с ним в командировку в какой-то колхоз. Идём с ним полем, а он время от времени достаёт блокнотик и карандаш и что-то запишет, и так всю дорогу. Я его спрашиваю: «Да что ты всё пишешь-то?» А он мне: «Да вот строчка пришла, я её не запомню». И тут у меня сочинилось такое четверостишие:

Строчит Булат, спешит Булат,

его дела идут на лад…

Но поэтические латы

не отвердели у Булата.

Вскоре эта эпиграмма была напечатана в газете, но об этом в своё время.

12 сентября в «Молодом ленинце» появляется последняя[166] не стихотворная публикация Булата Окуджавы «Уточним некоторые факты». Как обычно, за подписью А. Андреева. Речь в ней идёт о хороших пионерах и нерадивых комсомольцах в каком-то отдельно взятом дворе Калуги.

БИЛ БАРАБАН

Каждое утро во дворе раздавалась барабанная дробь. Каждое утро из всех окон всех квартир выглядывали заспанные люди. И видели: по просторному двору, по неровному булыжнику идёт пионерский отряд. Четыре пионера. Красные галстуки. Впереди — барабанщик.

Барабаны бывают разные. Этот барабан был сооружён из старого рукомойника.

Идёт отряд. Десять шагов прямо. Поворот налево мимо помойки, затем поворот направо мимо другой помойки и снова прямо. Раз-два, раз-два… (XXV)

На этом, я, пожалуй, закончу цитирование произведения. Грустно стало, как подумал, что вот так мы и промаршировали всю жизнь… От одной помойки до другой. Раз-два, раз-два… Всю жизнь промаршировали, не задумываясь, что она на один лишь раз. Классик соцреализма советовал нам прожить её так, «чтобы не было мучительно больно». Не получилось…

И только палочки весёлого барабанщика, не взирающего на грязь, лужи и помойки, оставляли надежду:

Ты услышишь, ты услышишь,

как весёлый барабанщик

вдоль по улице проносит барабан.

Но он умер, а вместе с ним и надежда.

В сентябре была ещё одна публикация — стихи «О красоте»[167]. Похоже, это ещё одно стихотворение, навеянное впечатлениями от недавнего отпуска в Туапсе:

Если сполна надышаться морским ароматом пряным,

Если в море всматриваться внимательно и упрямо,

Неожиданно, тихим прибоем омыта,

Выйдет из зелёной волны Афродита.

Выйдет, ранними сумерками влекома,

И улыбнется знакомо, знакомо, знакомо.

Где? На каком портрете? В каком музее

Я встречал эту точёную шею,

Эту копну волос, золотистых и вязких,

Эту голову, вскинутую по-царски,

Эти глаза, что многое могут и смеют…

Где? На каком портрете? В каком музее?

Вот стоит она на песке видением близким,

С бронзовой кожи стряхивая солёные брызги.

А когда распластавшись, лягут вечерние тени,

Простенькое платьице ловко она наденет,

Чёрной заколкой волосы туго стянет,

Станет такой обычной, земною станет,

Просто соседкой, старой знакомою просто

В будничном платьице ситцевом, ношеном, пёстром.

6

14 октября 1956 года в Калуге прошёл первый День поэзии. Традиция проведения таких праздников возникла в Москве годом раньше. А теперь, когда появился альманах, который так и назывался — «День поэзии», праздники поэзии прошли и во многих других городах Советского Союза.

В Москве День поэзии — 1956 прошёл 30 сентября, как раз в день выхода альманаха из печати. «Молодой ленинец» 7 октября откликнулся на это событие маленькой заметкой неназванного корреспондента:

30 сентября. Воскресенье. В книжных магазинах Москвы трудно протолкнуться. Это любители поэзии задолго до назначенного срока явились сюда послушать выступления любимых авторов.

2 часа дня. Бригады поэтов встают за прилавки. Начинается торговля сборниками стихов. На купленных книжках появляются первые автографы. Сборники идут нарасхват.

3 часа. Начинаются выступления. Звучат новые стихи. А с улицы всё подходят и подходят слушатели. В магазине тесно. Проходит час, два, три, никто не уходит. После выступления поэтов буквально засыпают вопросами. Затем снова торговля.

Это превосходная традиция — День поэзии, день содружества читателей и поэтов.

На улицах и площадях говорят о стихах, в вагонах метро у многих в руках не случайные книжки «для дороги», а сборники стихов. Возле счастливых обладателей объёмистой книги «День поэзии» собираются люди: чьи стихи? много ли авторов участвует? нельзя ли достать ещё один экземплярчик?

Москва живёт стихами, и великолепное сентябрьское солнце в этот день кажется щедрее, чем обычно.

Восторженная заметка неназванного автора (на самом деле это был Булат Окуджава, что удалось выяснить благодаря тем же гонорарным ведомостям) заканчивается словами:

Ниже мы публикуем два стихотворения, вошедших в выпущенный специально к этому дню коллективный сборник «День поэзии».

И действительно приводятся стихи молодых московских поэтов Владимира Корнилова и Бориса Заходера.

В следующем номере газеты от 10 октября появляется заметка о готовящемся аналогичном празднике в Калуге:

14 октября в Калуге проводится День поэзии.

В течение недели состоятся выступления калужских поэтов на предприятиях города и в близлежащих колхозах.

В воскресенье вечером в областной библиотеке имени Белинского будет проведён Вечер поэзии, в котором примут участие калужские поэты: Александр Авдонин, Борис Обновленский, Булат Окуджава, Николай Панченко, Михаил Просвирнов, Мария Садовская, Валентина Шмелькова и другие.

Московских поэтов пригласить было нетрудно, ведь после всесоюзного совещания Николай Панченко и Булат Окуджава обзавелись там обширным кругом знакомых.

Вспоминает Наталья Астафьева:

В Москве я тоже была участником Дня поэзии. Не помню сейчас, в каком магазине, но помню, что там, где выступали Слуцкий и Мартынов. Это было для меня первое такое выступление в магазине. А потом Панченко у себя в Калуге устроил такой же день поэзии, который уже был осенью. Слуцкий отказался поехать, а Сергея Наровчатова Окуджава уговорил, поскольку был у него на семинаре. Или не надо даже было уговаривать. Из Москвы ещё приехали Нина Бялосинская и Володя Львов, которые тоже были участниками совещания писателей. И была ещё одна девушка местная, талантливая поэтесса, я, к сожалению, не помню её.

Здесь Наталья Григорьевна ошибается — Слуцкий тоже приехал в Калугу. А ещё, кроме упомянутых, приехали Евгений Винокуров, Владимир Корнилов и Александр Коренев.

Да, Панченко и Окуджава знали, кого приглашать — кроме друзей-семинаристов они добились приезда и известных уже замечательных поэтов.

Может быть, сегодня кому-то имя Александра Коренева не знакомо. И это чудовищно несправедливо — Коренев был пронзительным поэтом:

Мина грохнула с рёвом и свистом

Чёрным сделался снег вокруг.

У мальчишки, у связиста,

Оторвало кисти рук.

Может, где-то сейчас на севере,

Чтобы сыну на фронт послать,

Из очёсов овечьих серых

Рукавицы вязала мать.

Или вот это стихотворение, за которое Е. Евтушенко автора назвал гением. А другой хороший поэт фронтовик Михаил Луконин назвал лучшим о войне:

Вьюга, ночь… Поле, полное мёртвых.

Поле боя метель замела.

Кровь фонтанами так и замёрзла

На окоченевших телах.

На мальчишеских трупах застывших

Стынут конусы красного льда.

Мой товарищ, ты стонешь, ты жив ещё,

Что ползёшь через поле сюда?

Мой товарищ, спасти тебя поздно мне,

Ты в крови, ты людей не зови.

Дай-ка, лучше, таща тебя по снегу,

Отогрею ладони свои.

Не кричи и не плачь, словно маленький,

Ты не ранен, ты только убит.

Дай-ка, лучше сниму с тебя валенки,

Мне еще воевать предстоит.

Тут, правда, проблема с авторством возникает. Евтушенко опубликовал это в «Огоньке» в 1988 году как стихи неизвестного автора. Однако автор вскоре нашёлся, и не один, а даже два. Один из них — Александр Коренев, другой — недавно умерший в Израиле Ион Деген.

Вскоре после публикации в «Огоньке» поэт и литературовед Михаил Красиков побывал дома у Коренева, и вот что он пишет во вступительной статье к книге стихов Александра Коренева «Чёрный алмаз», вышедшей уже после смерти автора:

Я ничего не знал о нем. Не знал и его стихов. Вернее, думал, что не знал. Потому что, когда услышал стихотворенье «Вьюга. Ночь…», невольно воскликнул: «Так это вы тот самый „неизвестный поэт“, чьи стихи Евтушенко напечатал в „Огоньке“?» — «Да, эти стихи давно разошлись по рукам, и кому их только не приписывали!» — ответил Александр Кириллович.

Александр Коренев умер очень скоро, в 1989 году, так и не опубликовав стихи «Вьюга, ночь…» В доперестроечные годы это было невозможно, а в перестроечные он не успел выпустить новый сборник. Когда-то, в 1967 году, в поэме «Кульчицкий» Коренев обратился к другу своей юности:

Господи, да мы убиты оба:

Пулей — ты,

замалчиваньем — я…

Ион Деген прожил до 2017 года и успел много раз опубликовать это стихотворение от своего имени. Я сейчас не хочу разбираться, кто истинный автор стихотворения, и далёк от того, чтобы кого-то обвинять в плагиате — у пожилых людей память частенько играет злые шутки.

Можно, конечно, сопоставить это стихотворение с другими стихотворениями обоих авторов. Компьютер, наверное, легко сможет определить истинного автора. Я же только замечу, что у танкиста Иона Дегена это стихотворение датируется декабрём 1944 года и другие стихи этого периода неразрывно связаны с реалиями танковых боёв. И непонятно, откуда вдруг у танкиста товарищ в валенках. У стрелка-автоматчика Коренева это стихотворение выглядит естественней.

Мы отвлеклись, пора вернуться к воспоминаниям Натальи Астафьевой. Мы остановились на её фразе: «И была ещё одна девушка местная, талантливая поэтесса, я, к сожалению, не помню её». Местная талантливая девушка — это Валентина Шмелькова, начинающая калужская поэтесса, она была упомянута и в заметке от 10 октября. К ней мы ещё вернёмся.

Наталья Астафьева хорошо помнит ту поездку в Калугу:

— Повезли нас на милицейской машине в колонию, где содержались малолетние преступники, и мы, пока ехали, пели соответствующие песни. Особенно Володя Львов и Нина Бялосинская много уголовных песен знали наизусть. Мы выступали и в других местах, но это менее интересно.

14 октября «Молодой ленинец» вышел, как обычно, на четырёх страницах. Но при этом две из них — половина газеты! — целиком были посвящены Дню поэзии.

Поэтические страницы открываются вступительной заметкой неназванного автора, которым, как и неделю назад, был Булат Окуджава:

День поэзии. Сочетание этих слов непривычно. Но мало ли непривычных, а подчас просто забытых слов вошло за последнее время в наш обиход.

Что такое «День поэзии»? Это, прежде всего, живая, товарищеская встреча, встреча без посредников, разговор по душам между теми, кто пишет стихи, и теми, для кого они пишутся.

День поэзии (а он уже прошёл в Москве, Калинине и ряде других городов) крепко ударит по «старомозглым Плюшкиным», которые тужатся убедить кого-то, что у нас нет поэзии, он крепко ударит по эстетствующим подголоскам, которые лезут из кожи, чтобы доказать, что у наших поэтов нет строгого, вдумчивого и благодарного читателя.

Зачем здесь Булату Шалвовичу «старомозглый Плюшкин» понадобился? Только чтобы процитировать любимого Маяковского? Шесть лет назад он, недавно защитивший диплом по творчеству Маяковского в Тбилисском университете, приехал в Калужскую область страстным поклонником поэта-трибуна и пока таким и оставался.

Есть и поэты, есть и читатели, но надо ли доказывать, что господство одного личного вкуса, администрирование в издательской практике, перестраховка и мелкая редакторская опека вставали иной раз глухой стеной между поэтом и его аудиторией.

XX съезд Коммунистической партии смело осудил крупные недостатки в нашей общественной практике, вызванные культом личности, и отбросил их в прошлое. Жизнь круто взяла вверх! И рука об руку с нашей экономикой, политикой, культурой идёт к новым своим высотам молодая советская поэзия. Она идёт, чтобы «строить и месть в сплошной лихорадке буден», идёт широким фронтом, ко всему внимательная, во всё вникающая — и в трудовые дела коллектива, и в чуткий шепоток осенней листвы, и в спор влюблённых. Ничто человеческое ей не чуждо!

Сегодня в Калуге — День поэзии. Вместе с местными поэтами выступят перед калужанами с чтением своих произведений и московские поэты.

Так звучите, стихи!

«Строить и месть в сплошной лихорадке буден» — снова цитата из Маяковского. Известно, что потом Окуджава пересмотрел своё отношение к Маяковскому, но это случилось уже после Калуги, в Москве.

Дальше идут стихи, эпиграммы и дружеские шаржи на самых известных калужских поэтов. Большая часть шаржей принадлежит Александру Каурову, один — Никифору Ращектаеву. Что касается эпиграмм, авторы или автор их не указаны. Мы знаем автора только одной из них — на Булата Окуджаву. Автор — Михаил Зябочкин, текст её был приведён в предыдущей главке. Это был двойной дебют молодого поэта в «Молодом ленинце» — здесь же опубликовано и его стихотворение «Бакен».

Из тринадцати представленных калужских поэтов Окуджава выделен особо, тремя новыми стихотворениями в отдельной рамке[168].

Не забыты и гости из Москвы — на третьей странице напечатано по одному стихотворению Б. Слуцкого, В. Львова и Е. Винокурова.

И письмо московских гостей «Дорогие друзья калужане!» опубликовано. Его подписали, кроме упомянутых выше, С. Наровчатов, В. Корнилов, Н. Астафьева, Н. Бялосинская и А. Коренев:

Нам, поэтам, хочется поделиться своей радостью. О радости нехорошо говорить стёртыми словами: «подъём», «расцвет», а всё-таки радость у нас оттого, что наша поэзия расцветает. Взволнованный голос настоящего поэта находит отголоски всё в большем числе сердец.

Вот что хорошо было в Советском Союзе — это радость постоянная, как в психушке у небуйно помешанных. А ещё и праздники, не успевающие сменять друг друга.

Советская поэзия не отказалась и не откажется от тех идейных завоеваний, которыми она по праву гордится и которые связаны с именами Маяковского, Блока, Багрицкого, Тихонова, Светлова, Симонова, Антокольского, Твардовского, Мусы Джалиля, Тычины, Бажана, Тельвитеса и других замечательных поэтов.

Фамилия последнего поэта, связью с которым так гордится советская поэзия, переврана. На самом деле поэта звали Теофилис Тильвитис[169].

Но отстоять и упрочить эти завоевания можно, только двигаясь вперёд. Для этого нужна нетерпимость к холодному ремесленничеству, высокая ответственность поэта за свой труд и смелость творческих дерзаний. Поэт начинается со своего поэтического отношения к жизни. Это непременное условие всякой подлинной поэзии. Его-то и надо требовать от каждого стихотворения, а у нас некоторые перестраховщики изгоняли именно это.

Мы уверены, дорогие товарищи калужане, что вы вместе с нами порадуетесь появлению и в книге «День поэзии», и в книге «Литературная Москва», и в сборниках «Стихи 1956 года», «Стихи 1955 года», и в журналах новых поэтических произведений разных и ярких поэтов всех поколений — Я. Смелякова, В. Луговского, Н. Заболоцкого, А. Твардовского, Л. Мартынова, Р. Рождественского, Е. Евтушенко, В. Бокова, М. Зенкевича, М. Луконина, П. Васильева, С. Гудзенко, С. Чекмарёва, А. Недогонова. М. Цветаевой, Б. Пастернака.

Мы нарочно перечисляем эти имена безо всякого порядка, или, вернее, в том порядке, как они приходили нам в голову, и с радостью признаёмся, что каких-то очень ярких и одарённых поэтов не упомянули. Всех не упомянешь. Их очень много. И это наше, товарищи, счастье.

Всех не упомнишь, конечно, однако авторы письма даже Цветаеву с Пастернаком напоследок вспомнили. (XXVI)

В следующем номере «Молодого ленинца»[170] шапка «День поэзии» в самом верху первой страницы, выше названия газеты. Ниже — репортаж об этом событии опять же неназванного автора, но мы, проштудировав заветный источник, знаем, что автор — всё тот же Булат Окуджава. Не мудрствуя лукаво, автор полностью повторил начало своей заметки в газете от 7 октября, только дату изменил:

14 октября. Воскресенье.

Дальше, правда, текст отличается:

В Калуге День поэзии. Об этом оповестило радио, газеты вышли, украшенные литературными страницами, афиши сообщили о большом вечере поэзии в библиотеке имени Белинского.

В Калугу приехали московские поэты: Сергей Наровчатов, Владимир Львов, Наталья Астафьева, Нина Бялосинская.

В центральном книжном магазине большой плакат: «Сегодня День поэзии». В час дня за прилавок встают поэты. Сначала читаются стихи, затем открывается книжная торговля. Большой, превосходно изданный сборник «День поэзии» идёт нарасхват, покупают книжки стихов Эдуарда Багрицкого, Николая Асеева и других советских поэтов.

После выступления в магазине московские и калужские поэты выехали в детскую трудовую колонию, где с большим успехом читали свои стихи. Семь часов вечера. В переполненном зале областной библиотеки имени Белинского начинается вечер поэзии. Краткое вступительное слово Сергея Наровчатова, а затем снова чтение стихов. Успешно прошло выступление молодой калужской поэтессы Валентины Шмельковой, москвича Владимира Львова и других участников вечера.

Особенно горячо и долго аплодировали собравшиеся одному из наиболее талантливых и интересных советских поэтов Сергею Наровчатову, прочитавшему несколько своих новых стихотворений.

Этот день и особенно вечер в областной библиотеке лишний раз подтвердили, что советская поэзия на крутом подъёме и что слово настоящего поэта дорого нашему читателю.

Понятно, почему областная молодёжная газета столько внимания уделила поэтическому празднику: редактор газеты — сам поэт и такого же завотделом пропаганды пригрел у себя.

7

Теперь наконец пришло время поговорить о «Факеле», о котором так любят рассказывать и писать в своих мемуарах калужане. О «Факеле», которого на самом деле не было.

И даже Николай Васильевич Панченко забыл, как всё было на самом деле, и тоже часто писал и приватно вспоминал о «Факеле».

И вот тогда собрались мы всей молодёжной редакцией (где мой родной Булат был ещё не из первых), и решили к нашей газете какое-нибудь дело прицепить. Чтобы и дело было, и не очень скучно.

В то время, лет сорок пять назад, в воздухе носилась идея клубов. За идею и ухватились мы, добавив к слову «клуб» — «по интересам». То есть — чтобы каждому интересно было[171].

Отметим, что дело происходило в самом начале пребывания Булата Окуджавы в газете — «мой родной Булат был ещё не из первых».

Обсудив идею в редакции, объявили через свою газету, что создаётся клуб:

Мы объявили: если у вас есть какие-то интересы и вы их не можете реализовать — приезжайте к нам, мы поможем. Хотите научиться играть в шахматы, футбол или хоккей — приходите, хотите стать народным артистом — приходите, хотите повысить разряд по основной специальности — приходите.

Одновременно мы обратились к людям, которые могут научить чему-либо, бесплатно, на общественных началах: зарплаты не будет, но способными учениками мы вас обеспечим. И люди пошли. Пришёл старый фотограф, который вёл кружок любителей фото, пришли преподаватели иностранных языков, даже пришла одна старая народная артистка.

И молодёжь потянулась к ним. Вскоре в редакции отбоя не было от желающих принять какое-то участие во всё новых и новых начинаниях клуба:

— Раньше я уходил из редакции последним, сам закрывал на ключ двери. А теперь как-то иду по Ленинской площади поздним вечером, город спит, а во всех окнах редакции свет, — со смехом вспоминал Панченко.

«Факеловцы» уже не просто занимались в кружках, — они всё активнее вмешивались в жизнь города. Тогда в Калуге было очень распространено мелкое хулиганство: резали сиденья в кинотеатрах, ломали стулья, утаскивали из скверов скамейки… Милиция справиться с этим не могла. И решено было прийти ей на помощь. Создали мобильную группу быстрого реагирования — «лёгкую кавалерию», как они её называли. Вместо лошадей у них было около полутора десятков мотоциклов и два автомобиля: редакционный «Москвичок» и машина[172] заместителя председателя облисполкома, чей сын и был командиром этой группы. По вечерам несколько десятков активистов-дружинников, вооружённых пятнадцатикопеечными монетами, расходились по разным частям города. В случаях обнаружения «нештатной ситуации» они тут же звонили по ближайшему телефону-автомату в штаб и вызывали «лёгкую кавалерию».

Результаты не заставили себя долго ждать. Через неделю главному редактору газеты позвонил начальник милиции:

— Слушай, может, нам подавать в отставку? Нам же нечего делать!

Пойманных хулиганов добровольные помощники милиции отводили в школьные мастерские и заставляли чинить то, что они поломали. Как-то поймали воришек, которые стащили скамейки из парка. Их заставили не просто вернуть украденное, а сначала пройти по главной улице с этими скамейками и с плакатами: «Мы — воры». А потом отвели провинившихся в мастерскую, чтобы они сделали скамейки для своих дворов. Прямо какие-то хунвэйбины были эти «факеловцы»…

И нарушители безропотно соглашались на такие наказания, лишь бы их не сдавали в милицию. Как ни странно, подобные меры оказывались гораздо более действенными по сравнению с наказанием, которое их ожидало в милиции.

Но участие клуба в жизни города и области далеко не исчерпывалось карательными функциями. Решили построить бани в деревнях, там, где люди испокон века летом в речке мылись, а зимой — в лохани. Повесили в штабе большую карту области, воткнули в центре, обозначающем Калугу, гвоздик со стрелкой и крутили его. Там, где стрелка останавливалась, выбирали ближайшую деревню и строили в ней баню.

Решили библиотеки в деревнях открывать. Дали объявление, стали собирать у горожан ненужные им книги и развозить по деревням. Выбирали деревни тем же способом, только для бань гвоздик по часовой стрелке крутили, а для библиотек — против. И уже созданное торжественно отмечали на карте флажками.

Понятно, что многие идеи клуба не могли осуществиться без помощи начальства. Панченко обивал разные пороги, просил чего-то, требовал и многого добивался — директора разных организаций помогали ему, хотя бы для того, чтобы не быть «пропечатанными» в газете. Но постепенно своей чрезмерной активностью клуб всё больше и больше раздражал высокое начальство.

В Калуге несколько лет строился кинотеатр «Спартак». Никак его не могли достроить. Начинали-бросали, начинали-бросали. Заброшенная стройка приходила в упадок. «Молодые ленинцы» выяснили, кто ответственный. Оказалось — начальник ремстройконторы и председатель горисполкома. Прислали к ним фотографа из газеты, вот, дескать, для газеты нужны ваши снимки. Сфотографировали и развалины кинотеатра и опубликовали фельетон в виде сценария фильма. Такого, конечно, им простить не могли.

В работе клуба принимали участие все сотрудники газеты, в том числе, конечно, и Окуджава. Об этом помнит не только Панченко, но и сам Окуджава, не упоминая, правда, клуб «Факел». Об одном из своих «подвигов» Булат Шалвович даже через тридцать пять лет вспоминал с горечью:

Как-то даже в рейд с милицией ходил: ворвались ночью в общежитие, выволакивали из постелей любовников. Жуткая история! А потом стало страшно. Стыдно стало…[173]

Много, очень много интересного довелось мне услышать о клубе «Факел»! Но прервём здесь, пожалуй, песню про замечательный клуб и обратимся к документам — дотошный я! Точнее, к документу. К главному документу — подшивке газеты «Молодой ленинец».

Каково же было моё удивление, когда, листая подшивку, я вдруг обнаружил, что первое упоминание о калужском клубе «Факел» появилось в газете лишь… 10 октября 1956 года. То есть тогда, когда «активному участнику» «Факела» Булату Окуджаве оставалось служить в газете всего двадцать дней, и вообще он одной ногой был уже в Москве. Мало того — самому Панченко оставалось работать в газете чуть больше месяца.

В маленькой заметке «Рождение „Факела“» речь шла даже не о клубе ещё — анонсировалось лишь его рождение.

Так что же, всё это выдумал Николай Васильевич — и бани, и библиотеки, и «лёгкую кавалерию», и борьбу с начальством? Да как же можно выдумать такие подробности, хотя бы историю с долгостроем кинотеатра «Спартак»?

Листаю полуистлевшие страницы газеты и вижу: было. Всё было так, как рассказывал Николай Васильевич[174]. Вот только не в рамках клуба. Всеми этими делами занимались сами газетчики задолго до клуба «Факел» — да, собственно, с тех самых пор, как в газету пришёл новый редактор. Именно тогда на её страницах стал появляться «Крокодил» — сатирический раздел, где зачастую бичевались не только какие-то низовые работники, но и так называемые «ответственные». Да и вне рамок «Крокодила» газета при Панченко стала очень зубастой.

Вот он, фельетон о многолетнем строительстве кинотеатра «Спартак» в газете от 27 апреля 1956-го. Называется «Аплодисментов не надо». К фельетону прилагается фотоколлаж с портретами председателя Калужского горисполкома и управляющего трестом «Калужстрой». Всё, как рассказывал мне Панченко, только за полгода до рождения «Факела». Вот 11 мая большой хлёсткий материал о рейде «лёгкой кавалерии», причём на первой странице, рядом с газетной шапкой. Через две недели отчёт ещё об одном рейде… В общем, всё было. Почему же хронологически не стыкуются все эти дела с «Факелом»?

Возможно, что эти «хулиганства» Николая Васильевича остались в его памяти как деяния некоего молодёжного клуба, ведь участвовало в них много молодых добровольных помощников — не из газеты, взять хотя бы тех же «лёгких кавалеристов». И оформлять этот актив молодёжи при газете в какую-то отдельную организацию до поры до времени не было необходимости, пока неугомонный Панченко до предела не накалил обстановку вокруг себя и газеты. И возможно, именно поэтому в последний момент был придуман «Факел» — независимая от газеты самостоятельная организация со своим уставом.

Но было уже поздно. Партначальство решило избавиться от опостылевшего обкому редактора областной молодёжки, и горком партии выдал такую формулировку: этот враждебный клуб увёл нашу славную молодёжь из-под контроля партии и комсомола. От бузотёра Панченко быстро все «открестились».

Чтобы усилить негатив, надо было ещё что-то придумать, чтобы у читателя газеты не создалось впечатления, что выгоняют редактора за то, что он критиковал начальство.

И в главном молодёжном органе печати страны, в «Комсомольской правде», было «организовано» письмо возмущённого читателя. Донос назывался «О поэте, редакторе и читателях», и речь в нём шла о стихотворении Панченко «Про это», опубликованном на двухстраничном развороте газеты, посвящённом Дню поэзии. Об этом развороте мы подробно говорили в предыдущей главке.

Получилось смешно: за неделю с небольшим после публикации стихотворения «инженер-экономист» из Калуги прочитал его, возмутился, написал письмо в Москву, где его напечатали в центральной газете. И после этого ещё и в Калуге успели перепечатать («Письмо» было опубликовано в вышестоящем органе, и Панченко обязан был перепечатать этот пасквиль на себя из главного комсомольского органа страны в своей газете[175]). И всё за десять дней!

Конечно, авторы и исполнители этой акции очень торопились, уж очень момент был хорош, чтобы свалить редактора.

Автор письма, «М. Гдалин, инженер-экономист», вырвал из стихотворения Николая Панченко фрагмент, из которого нельзя понять, о чём это стихотворение, и поупражнялся в остроумии:

Тщетно я пытался разобраться в мыслях и чувствах автора. Не полагаясь на свой вкус и своё понимание поэзии, я обратился за помощью к товарищам. Но и сообща мы не смогли выяснить, действительно ли стихотворение про это, или про то, а может быть, и не про то и не про сё…[176]

Далее Гдалин сокрушается, что «поэт и редактор в данном случае — одно и то же лицо, да при том ещё не обладающее достаточной скромностью». Оказывается, не ограничиваясь помещением стихотворения Н. Панченко, редактор Н. Панченко поместил тут же и дружеский шарж и довольно добродушную эпиграмму опять-таки на поэта Н. Панченко.

Хамство, конечно, трамвайное. Ну не понимаешь стихов и ладно — в конце концов, инженеру-экономисту это не обязательно. Но зачем же передёргивать? На этих двух страницах, о которых я рассказывал выше, представлено 16 (!) поэтических имён. Один из поэтов — Булат Окуджава — представлен даже тремя стихотворениями! У двоих — Бориса Обновленского и Николая Панченко — по два стихотворения. А почему бы нет, если Николай Панченко вообще лучший калужский поэт и только из скромности и великодушия выпячивает своего друга Булата. Во всяком случае, ещё в 1944 году, когда Булат писал ученические, почти детские стихи, Николай Панченко написал стихотворение, ставшее хрестоматийным:

Я сотни верст войной протопал.

С винтовкой пил,

С винтовкой спал.

Спущу курок — и пуля в штопор,

и кто-то замертво упал.

А я тряхну кудрявым чубом.

Иду, подковками звеня.

И так владею этим чудом,

что нет управы на меня.

Лежат фашисты в поле чистом,

торчат крестами на восток.

Иду на запад — по фашистам,

как танк — железен и жесток.

На них кресты

и тень Христа,

на мне — ни Бога, ни креста:

— Убей его! —

и убиваю,

хожу, подковками звеня.

Я знаю: сердцем убываю.

Нет вовсе сердца у меня.

А пули дулом сердца ищут.

А пули-дуры свищут, свищут.

А сердца нет,

приказ — во мне:

не надо сердца на войне.

………………………………

Панченко не часто помещал свои стихи в «Молодом ленинце», а чтобы два сразу — это один из немногих случаев, если не единственный. Что касается «дружеского шаржа и добродушной эпиграммы» — в тот день было опубликовано ещё пять таких же: на Б. Окуджаву, на А. Авдонина, на Б. Обновленского, на М. Просвирнова и на И. Богданова.

Теперь можно расправиться со смутьяном, и Панченко вызывают на бюро горкома КПСС и исключают из партии. Автоматически из этого следует и освобождение от занимаемой должности. Следующие после этого два номера газеты — от 31 октября и от 2 ноября 1956 года — подписаны Александром Авдониным.

Я виноват.

Я снова виноват.

Вина моя растёт, не убывает.

И это так бессмысленно бывает —

когда казнённый руки умывает,

как некий царь по имени Пилат.

Царю легко: он жертву избирает —

он мудростью своею восхищён.

Царю легко: он в шахматы играет.

А я стою на шахматной доске.

Я глянцевый, точёный истукан —

Мне б загораться от царёва взора!

Сгореть бы мне от рабского позора,

когда он сдавит голову мою,

и прахом лечь.

Но я ещё стою —

униженно,

недвижно,

одиноко:

я не играю, но ещё стою.

И бдит за мной всевидящее око.

И давят пальцы голову мою.

Но скромничает Николай Васильевич — не был он никогда шахматной фигурой, безмолвно стоящей на доске. Он был боец, наивный, но отважный, как оловянный солдатик у Андерсена и бумажный солдатик у Окуджавы. Панченко написал письмо в Москву, озаглавив его «Унтерпришибеевы из Калуги», собрал своих мотоциклистов и отправил с ними письмо сразу в четыре инстанции: в ЦК комсомола, в ЦК партии, в «Правду» и в ту же «Комсомолку».

Однако смена редактора не повлияла на намерения газеты «увести нашу славную молодёжь из-под контроля партии и комсомола». На второй странице номера от 31 октября публикуются проекты программы и устава зарождающегося клуба «Факел».

В программе, кроме намерений создать фотостудию и театральную студию, мечтается о джаз-оркестре и «бюро интернациональных связей», что ой как возмутительно само по себе, но ещё полбеды. Есть и совсем вопиющие пункты: «4) Отряды „Лёгкой кавалерии“ (для борьбы с перестраховщиками, хулиганами, пьяницами, мещанством» и 5) «Музей бюрократии».

Да с этой «лёгкой кавалерией» Панченко и иже с ним давно уже осточертели всем, а они, оказывается, ещё и музей бюрократии задумали!

Это уже ни в какие ворота, зарвались ребята. В конце материала о «Факеле» приписка, не оставляющая сомнений в том, где находится рассадник всего этого безобразия:

Штаб организации «Факела» находится в редакции «Молодой ленинец». Каждый, кто хочет внести свои дарования и энергию в интересное, полезное дело, идите в штаб. Молодёжные комиссары штаба принимают в любой день с 18 до 20 часов.

На следующей странице этого номера два новых стихотворения одного из смутьянов — Булата Окуджавы. Эту публикацию можно считать прощальной — в газете он последний день.

Одно из стихотворений, начинающееся строчкой «Не в сафьяновом переплёте…», посвящено партбилету, который Окуджава недавно получил:

Не в сафьяновом переплёте,

не тиснённая серебром,

на столе твоём, на комоде,

в вещмешке походном твоём

книжка тоненькая такая…

А второе стихотворение действительно получилось прощальным:

Гулкой ночью, почти что осенней,

цвёл костёр у дороги шоссейной.

Рядом женщины молча сидели,

на весёлое пламя глядели.

И лежали серпы в отдаленье,

словно спали, поджавши колени.

Ничего необычного в этом —

просто полночь прощания с летом.

И в машине, дорогой томимы,

Мы, конечно, промчались бы мимо,

Но мотор, почему, неизвестно,

Захлебнулся у этого места.

И шурша огорчённо плащами,

Мы глядели с шоссе на прощанье,

На огонь, что играет и плещет,

На в обнимку усевшихся женщин.

Ждали, вот соберутся с речами.

Но царило меж ними молчанье.

Только тени у них за плечами

Головами большими качали.

И кричала какая-то птица:

«Ох, не спится… не спится… не спится…»

Впрочем, что ж необычного в этом?

Просто время прощания с летом.

И, сосновые маковки крася,

К нам рассвет незаметно подкрался.

Но подумали мы: «Знать, не просто

Существуют и ночи, и вёрсты;

Знать, не только в красивом свеченье

Тех костров полуночных значенье».

И хотя речь здесь идёт о прощании с летом, на фоне событий последних дней оно воспринимается и как прощание с Калугой.

В следующем номере, подписанном Авдониным, от 2 ноября, уже на первой странице снова объявление «Факела», призывающее энтузиастов вступать в клуб «Факел» и… снова стихотворение попрощавшегося уже и уехавшего в Москву Булата Окуджавы. И стихотворение теперь уж точно прощальное. Вот только с кем он прощается, непонятно.

Первый звонок,

первый звонок,

первый звонок

дан.

А мне бы не слышать

звона,

не видеть дороги,

повернуть бы

благополучный свой

чемодан

кому-нибудь

в ноги.

Благоразумие…

Это потом.

Мне без тебя не спится.

Мне бы вбежать

в твой запретный дом,

в двери б во все

ломиться.

И не затем,

чтоб от бед спасти,

а просто

нужно очень,

взять тебя на руки

и унести.

И разговор

окончен.

……………………………………………….

Второй

звонок,

последний звонок,

и поезд вот-вот

исчезнет,

а я чемодан не брошу,

в дом твой

не ворвусь,

наверно, я слишком

порядочный,

слишком

честный…

А может быть,

просто

трус.

Адресатом стихотворения является Валентина Шмелькова, та самая «местная талантливая девушка, начинающая калужская поэтесса», о которой вспоминала Наталья Астафьева. Откуда известен адресат, если в публикации об этом ничего не сказано? Это стало известно из статьи самой В. Шмельковой, случившейся через много лет, 22 февраля 1992 года в калужской газете «Весть» (XXVII).

В конце своих воспоминаний она приводит два стихотворения — одно, посвящённое Булатом ей, датированное 1958 годом, и одно своё посвящение Булату от 1992 года. И что же мы видим? То, что Булат посвятил ей якобы в 1958 году, как раз и оказалось напечатанным 2 ноября 1956 года в «Молодом ленинце», правда, с некоторыми отличиями. Складывается впечатление, что подаренный Валентине рукописный листок был вначале, а в газете стихотворение вышло уже доработанным. Ошибочная дата у Шмельковой вполне объяснима — цифры 6 и 8, написанные от руки, легко можно перепутать.

Есть в статье В. Шмельковой ещё одно место, которое заставляет усомниться в прототипе другого стихотворения Булата. Об этом стихотворении и его предполагаемом прототипе мы говорили в 3 главке, но Шмелькова как будто бы намекает, что речь здесь о ней:

У Булата не было стихов о любви. А тут вдруг написал поэму о Вале, которая однажды задала ему столько вопросов. Она начиналась так:

Пожалуй, лучше её не сыщется,

Вдумчивей и учёней,

Известно, что Валя — лучшая из отличниц

И скромнейшая из девчонок.

Вот посмотрите, как она над книжками восседает,

Вы посмотрите, как она мальчишками пренебрегает!

Мне не довелось пообщаться с Валентиной Шмельковой — ко времени моей заинтересованности Калугой она уже давно умерла — и даже отчества её мне не удалось установить. Я сумел пообщаться лишь с одной очень дальней её родственницей. Из этого разговора мне удалось установить, что «Валины экзамены» никак не могли быть о Шмельковой — она к этому времени уже давно не была школьницей.

И ещё одну интересную вещь поведала мне собеседница по телефону: в конце жизни Валентина Шмелькова страдала душевной болезнью. Это мне не кажется удивительным — чрезмерное увлечение Булатом Шалвовичем кого угодно с ума сведёт, по себе знаю. Но это может быть объяснением того, почему в своей статье Шмелькова, хоть и косвенно, но отождествляет себя с героиней «Валиных экзаменов». Вообще вся статья Шмельковой вызывает, на мой взгляд, мысли о том, что автор её несколько эксцентричный человек.

В музее Булата Окуджавы есть фотография 1956 года с празднования калужского Дня поэзии. На ней запечатлён Булат Окуджава, и рядом с ним как раз Валентина Шмелькова. Красивая женщина, но не школьница, нет.

Однако вернёмся к злой судьбе Николая Панченко.

Панченко вызвали в обком для утверждения решения горкома об исключении из партии.

— Только мы уселись, секретарь обкома Постовалов требует, чтобы я встал. Я говорю — тогда вы тоже вставайте, и будем стоя разговаривать, если вам так удобнее. И тут телефонный звонок по особому аппарату, из Москвы. Постовалов судорожно хватает трубку: «Да, товарищ Московский[177]… Да… да… да… Хороший парень! Хороший! Мы тут как раз с ним сидим, обсуждаем… Да… Всё хорошо!.. Инструктора пришлёте? Очень хорошо. С удовольствием примем».

Тут же, конечно, партбилет Панченко с извинениями вернули. И следующий, от 4 ноября, номер «Молодого ленинца» выходит снова за подписью Николая Панченко.

Действительно через некоторое время из Москвы приехал инструктор ЦК по фамилии Анисимов и, как выразился Панченко, «накрутил хвоста» всем, в том числе и факеловцам:

— Что же вы, как крысы, разбежались, ведь вместе делали хорошее дело!

Но история с «Факелом» на этом ещё не закончилась. Панченко и его друзья как будто бы вышли победителями, но… Анисимов перед отъездом в Москву по-дружески посоветовал Николаю Васильевичу покинуть Калугу:

— Уезжайте! Хоть в ту же «Комсомолку». Здесь от вас не отстанут…

Я хотел возразить ему. А он:

— Тогда уже не успеете нам написать. Вы ещё не знаете, как это бывает…[178]

Николаю Васильевичу показались несколько преувеличенными опасности, о которых говорил инструктор из ЦК, но времена, так счастливо начавшиеся со смертью Сталина и особенно после XX съезда партии, к концу года внезапно снова изменились — в конце октября случились так называемые венгерские события, и в Советском Союзе началось закручивание гаек.

Однако продолжим листать газету.

В номере от 7 ноября ничего нет и быть не может, кроме занявшего всю газетную площадь с первой по последнюю страницу доклада члена Президиума[179] ЦК КПСС М. А. Суслова по поводу 39-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции.

А вот 11 ноября на последней странице краткая информация:

В КЛУБЕ «ФАКЕЛ»

ТЕАТРАЛЬНАЯ СТУДИЯ клуба «Факел» работает в помещении Дома учителя каждый понедельник и четверг с 8 часов вечера.

«СОЮЗ ПУТЕШЕСТВЕННИКОВ» собирается во вторник 13 ноября в 7 часов вечера в штабе клуба.

ДЖАЗ-ОРКЕСТР. Сбор в среду 14 ноября в 8 часов вечера в штабе клуба.

ПРЕСС-БЮРО И «ФОТОСТУДИЯ». Первый слёт в четверг 15 ноября в 7 часов вечера в штабе клуба.

«БЮРО ИНТЕРНАЦИОНАЛЬНЫХ СВЯЗЕЙ». Заседание в пятницу 16 ноября в 7 часов вечера в штабе клуба.

Есть информация о клубе и в следующих номерах, от 14 и от 16 ноября. Но в последнем номере снова за редактора подписался Авдонин. И в следующем, от 18 ноября, тоже подпись Авдонина.

Фамилия Панченко в качестве редактора газеты появится ещё дважды, 21 и 23 ноября, после чего 28 ноября 1956 года появляется приказ по газете:

На основании решения бюро обкома ВЛКСМ от 27.11.56 освободить т. Панченко Н. В. от работы редактора газеты «Молодой ленинец»[180].

Однако причиной увольнения Панченко послужил не только, а может быть, и не столько скандал с не успевшим родиться «Факелом», сколько другой скандал, в котором непосредственно участвовал друг Николая Васильевича, курировавший в газете отдел пропаганды. Но об этом потом, сначала закончим с «Факелом».

Да, письма Николая Васильевича в Москву возымели действие. Нет, не зря он рассылал мотоциклистов в разные инстанции — в «Комсомольской правде» появилась беспрецедентная критическая статья молодого корреспондента Бориса Панкина «Как погасили „Факел“»[181]. В ней рассказывалось о том, какой в городе Калуге был замечательный молодёжный клуб и как расправилось с ним руководство комсомола. Статья заканчивалась словами: «Не любят и боятся нового перестраховщики. А без поисков нового, увлекательного невозможна комсомольская жизнь».

И «Молодой ленинец», уже с новым редактором — деваться некуда — был вынужден тут же перепечатать эту статью вышестоящего органа[182]. И уже в следующем номере, 14 декабря газета оперативно отреагировала на критику из Москвы. Никаких клубов, дескать, мы не закрывали. Наоборот, мы сами, мы сами! На самом верху первой страницы, выше шапки газеты большими буквами бодрый призыв: «ВСТУПАЙТЕ В ГОРОДСКОЙ МОЛОДЁЖНЫЙ КЛУБ!»

И далее шрифтом поспокойнее излагается программа:

Бюро горкома ВЛКСМ, учитывая инициативу и пожелание молодёжи Калуги, решило организовать городской молодёжный клуб.

Клуб объединит инициативную молодёжь города для активной подготовки к Всесоюзному и Всемирному фестивалям, для организации интересных и увлекательных дел, поисков нового, полезного в организации отдыха наших юношей и девушек.

Далее всё почти слово в слово из программы погашенного «Факела». Вот только названия этого больше нет. Обошлись вообще без названия. И ещё из программы кое-что выкинули. В задачах клуба нет больше борьбы с перестраховщиками и бюрократами. Поскромнее задачи у нового клуба:

Организовать беспощадную борьбу с пьянством, хулиганством, с теми, кто мешает нам трудиться и отдыхать.

Отвлекаясь от реалий давно минувших дней, я вдруг подумал: сколько себя помню, всё время кто-то посторонний, а не мы сами мешает нам трудиться, не говоря уже про отдыхать. Это очень грустно.

Для придуманного начальством клуба моментально выделили помещение в здании политехнического училища, подальше от неблагонадёжной газеты, дали сотрудников, назначили директора с характерной фамилией Сачков, всем положили зарплату… и всё умерло. Никто ничего не делал, просто получали зарплату.

В общем, добились, чего хотели.

Беспрецедентность статьи в «Комсомольской правде» была в том, как и на кого были направлены её критические стрелы. Тогда не принято было, чтобы в партийной или комсомольской газете ругали работников руководящего аппарата, независимо от должности. Точнее, запрещено. Здесь же сокрушительной критике подверглись не только все главные комсомольские функционеры города и области, что само по себе было грандиозным скандалом, но даже и секретарь Калужского горкома партии.

Борис Панкин (в будущем дипломат, последний министр иностранных дел СССР) через много лет вспоминал обстоятельства появления той статьи:

— Чьи это у тебя тут «старшие товарищи»? — не спросил — рявкнул он (Д. П. Горюнов, главный редактор «КП». — М. Г.). Не уверен, впрочем, звал ли он уже меня на «ты» или стал так называть после всей этой эпопеи. Я-то «выкал» до конца его дней. В тот момент не это меня занимало, разумеется.

— Старшие товарищи? — переспросил я, уже почти не сомневаясь, что статью мою сейчас зарубят, если уже не зарубили. — Первый секретарь Калужского горкома партии Павлов.

Горюнов издал уже хорошо знакомый мне звук:

— Так почему так и не написал?

Меньше всего я ожидал этого вопроса. И воспринял его как предлог, как удобный повод снять статью из номера. Ещё со времён ареста и казни знаменитого генсека комсомола Косарева молодежные газеты в тех далеко не частых случаях, когда они отваживались поднять голос на партийного деятеля, какого бы ранга он ни был, прибегали к эвфемизмам типа «старшие товарищи», «окрик сверху» или что-нибудь ещё в этом духе.

Можно было, богу помолясь, с духом соберясь, раскритиковать даже министра, хоть он наверняка был аж членом ЦК КПСС, но не партийного секретаря какой-нибудь сельской первичной организации. То есть можно было, но лишь назвав его «старшим товарищем» или вообще без чина — по фамилии. Иначе будет противопоставление комсомола партии. Самый страшный грех на свете[183].

Панкин подробно написал и о том, как в редакцию «Комсомольской правды» пришло письмо из Калуги, то самое, что Панченко послал в Москву с мотоциклистами. Как потом пришли в газету двое сотрудников «Молодого ленинца», один из которых, Валентин Жаров, был хорошо знаком Панкину ещё по университету, а второй, завотделом пропаганды «Молодого ленинца», выглядел необычно, и фамилия у него была необычная — Окуджава. «Высокий, чернявый, гибкий», он произвёл впечатление на Панкина своей отрешённостью, в разговоре участвовал мало, «ограничился парой реплик юмористического плана».

Жаров подробно изложил историю клуба, а Окуджава резюмировал:

— Вот и оказались мы с этим клубом в прямом и переносном смысле в противоестественном положении. Зачать зачали, а родить не дают[184].

Борис Панкин навсегда полюбил этого «высокого, чернявого, гибкого» и спустя годы вспоминал его очень сердечно:

Сколько раз уже задумывал я и даже принимался писать о Булате и каждый раз не шёл дальше нашей встречи в «Комсомолке» по поводу «Факела». Как легко было говорить о том Окуджаве и как трудно об этом. Окуджава его песенной поры оказывался неподвластным моему перу. О нём что ни скажешь, всё — не то, всё — не так, всё приблизительно. Вместо того чтобы говорить о нём и о своих впечатлениях, хотелось делать только одно — повторять и повторять его стихи, начиная с песенки о троллейбусе и кончая… Но, слава богу, им ещё нет конца, его строкам:

И пока ещё жива

Роза красная в бутылке,

Дайте выплеснуть слова,

Что давно лежат в копилке.

Так очередная попытка закончилась фиаско. Зачем эти речи, зачем произносимые с трибуны трактаты, зачем твои критики в прозе, говорил я себе, мучаясь над вложенным в пишущую машинку листом, когда уже написано такое:

Нам не стоит этой темени бояться,

Но счастливыми не будем притворяться[185].

Запоздалое заступничество «Комсомолки» не могло уже помочь Николаю Васильевичу Панченко. Только себе навредили. Вскоре после статьи Панкина состоялся очередной Пленум ЦК ВЛКСМ, на котором «Комсомольская правда» была подвергнута сокрушительной критике за то, что покусилась на святая святых — партийное руководство. Досталось тогда молодому журналисту Панкину и главному редактору «Комсомолки» Горюнову!

Мне на пленуме присутствовать было не по чину. Меня таскали по кабинетам. Семичастный, тогда второй человек в комсомоле, допрашивал, правда ли, что на редакционных летучках я критиковал Шелепина.

Я являлся на все эти вызовы, внимательно выслушивал назидания, говорил что-то в ответ, но чувства реальной опасности не появлялось ни разу.

Как же отбивался и отбился Горюнов, не знаю. Но когда на подпись ему положили проект очередного приказа о премиях за истекший месяц, где на первом месте красовался мой «Факел» (триста рублей в так называемых старых рублях при тогдашней зарплате литсотрудника в 1200 рублей), он, по свидетельству той же его помощницы Любы Антроповой, подписал приказ «не моргнув глазом»[186].

Кстати, Панкин вспоминает, что разговор с Жаровым и Окуджава тогда не ограничился только клубными делами. Оказывается, вообще к «Молодому ленинцу» имелись серьёзные претензии у руководителей города и области. И, оказывается, Окуджава написал для газеты статью о формализме в сети политического просвещения комсомола, и статья эта вызвала бурную дискуссию и большое недовольство начальства. Их даже вызывали «на ковёр» в обком — и автора, и главного редактора Колю Панченко, и стажировавшегося на пост ответственного секретаря редакции Валентина Жарова.

И тут пришло время, наконец, поговорить о «страшной» статье Булата Окуджава, за которую, собственно, и был уволен редактор газеты Николай Панченко. Речь в ней шла о политической учёбе. Тогда телевидение было ещё не очень развито, поэтому в ходу была такая форма «запудривания мозгов», как полит- учёба.

Об этой статье вспоминает не только Панкин, но и Константин Афанасьев, и Николай Панченко, и некоторые другие очевидцы событий. Причём все они помнят, что статья была написана Булатом. Однако ничего подобного за подписью Окуджавы или за его псевдонимом в газете не оказалось.

Что же получается, и статьи, что ли, не было, как и «Факела»? Была, была статья! Большая статья с громким названием: «Об этом молчать больше нельзя!» И подзаголовок соответствующий: «Давайте поговорим откровенно: кому нужна такая политучёба?»[187] Вот только автором под ней значится не Окуджава, а член бюро горкома ВЛКСМ, пропагандист кружка текущей политики С. Мальцев. Но именно об этой скандальной статье рассказывали мне и Панченко, и Афанасьев как о написанной самим Булатом.

В статье говорилось, что на занятиях по политпросвещению, куда насильно загоняют комсомольцев, молодёжи скучно и пользы от таких кружков никакой нет. Это было чересчур — на дворе всё-таки не 1986-й, а 1956 год! Но автор идёт дальше. Одна из глав статьи называется «А нужна ли вообще политучёба?», и далее следует ответ:

Мне, например, представляется, что можно было бы вместо занятий маленьких политкружков организовать своеобразные объединённые вечера-диспуты молодёжи. Начинать такие вечера можно было бы танцами, кончать тоже танцами или небольшим концертом самодеятельности[188].

И приписка под статьёй:

Редакция газеты «Молодой ленинец» выносит статью т. Мальцева на обсуждение и предлагает пропагандистам, слушателям политкружков, комсомольским работникам, всем читателям принять участие в обсуждении этой важной проблемы на страницах газеты.

Да, за такую «самодеятельность» должны были получить по шапке и автор статьи, и руководство газеты. И получили, конечно! Но в обком на разбирательство были вызваны только Окуджава с Панченко, но не Мальцев, за чьей подписью вышла статья.

В следующем после обкомовского судилища номере газеты было опубликовано покаянное письмо С. Мальцева:

Считаю нужным сделать следующее уточнение: когда мною в статье говорилось, что слушателям кружка было неинтересно, то я, конечно, имел в виду, что обо всём, что я им говорил на занятиях, они уже хорошо знали из газет.

Это уточнение необходимо, чтобы избежать в ходе дискуссии неверного истолкования моей статьи и бесполезного спора о том, интересны ли для нашей молодёжи международные события и внутренняя жизнь нашей Родины. Ясно, что наша молодёжь с огромным интересом следит за международными событиями и за внутренней жизнью нашей страны.

Одновременно приношу извинения читателям за недостаточно чёткое изложение этой мысли[189].

Покаяние Мальцева напечатано рядышком с письмом М. Гдалина «О поэте, редакторе и читателях», о котором рассказывалось выше.

В общем, задерживаться Булату Шалвовичу в Калуге резона не было, даже если бы его Москва не ждала. Того, что он натворил, вполне хватило бы, чтобы его «скушали» без всякого клуба «Факел». И хотя он только-только получил первую в своей жизни собственную квартиру, точнее, комнату в коммунальной квартире в новом районе города под названием Малинники, пожить в ней ему не довелось.

31 октября в «Молодом ленинце» в рамках продолжения дискуссии о политучёбе вышла большая статья секретаря обкома ВЛКСМ Олега Ивахненко, который меньше чем через месяц после изгнания Панченко возглавит газету, правда, ненадолго.

Михаил Фёдорович Зябочкин вспоминает:

После увольнения Панченко и Окуджава газета пришла в совершеннейший упадок. Главным редактором был назначен комсомольский функционер Олег Ивахненко, запомнившийся людям главным образом большой любовью к Бахусу. Больше ничего хорошего мне рассказать о нём не смогли.

Тогда в газете даже такая песенка была:

Эх, трахнем-ка

за О. Ивахненко

и дёрнем-ка

за О. Дидоренко[190]!

И воцарился в газете порядок. От смутьянов избавились, а дискуссия, затеянная ими о том, как улучшить политучёбу, продолжилась, но уже в благостном русле. 14 декабря тоже возвращались к дискуссии и выяснили, что всё не так уж и плохо. Надо только изучать историю комсомола и немножко оживить проведение занятий. Как будто мёртвого можно оживить.

И хорошо бы заканчивать занятия комсомольской песней, предлагает секретарь Высокинического РК ВЛКСМ А. Максимова. Ей вторит другая участница дискуссии, А. Митина:

Я думаю, что после занятий можно организовать выступление самодеятельности, танцы. Молодёжь тогда сама будет идти на занятия.

Конечно-конечно! Если танцы, то конечно! Я тогда, может, и сам побежал бы на такие занятия по политучёбе! К слову, в последней фразе простодушная Митина допустила гнусный антисоветский выпад. Получается, комсомольцев палкой на политзанятия заставляли ходить? Но никто тогда, к счастью, этой крамолы не заметил.

И всё равно жаль, что танцев не случилось. Я, может быть, и не великий танцор, но в рамках политучёбы очень постарался бы…

Начатая статьёй Мальцева дискуссия ещё долго продолжалась на страницах газеты, и даже в следующем, 1957 году. А вот о молодёжном клубе, помпезно анонсированном в том же номере от 14 декабря, больше не вспоминали.

Впрочем, я, как обычно, увлёкся. Я же садился написать книгу о пребывании в калужском крае Булата Окуджавы. А эта книга давно закончена, герой мой полмесяца уже как в Москве. Пора и мне поставить точку, а всё никак не удаётся.

Пожалуй, предоставим это сделать самому герою.

1956 год «Молодой ленинец» заканчивал стихами Булата Окуджавы, хотя он уже два месяца как переехал в Москву:

Новый год. Мы говорим о нём

В поздний час прощанья с декабрём.

Новый год. Мы говорим об этом

В ранний час январского рассвета.

Новый год — хорошие слова:

Жизнь новей, и в том она права,

Нет того сильнее, что новее,

Ты страной январскою пройди —

И такою новизной повеет

От всего, что встретишь на пути!

Заключение

Однажды я приехал в Калугу, и мне спели песню Окуджавы «По Смоленской дороге». И тогда я понял, что Булат, хоть он уже вернулся в Москву, наконец-то стал настоящим калужанином, потому что эти «две вечерних звезды, голубых моих судьбы» я увидел ещё в детстве, на той самой Смоленской дороге, по которой из калужской глубинки переезжал в город. В Калуге вообще какие-то особенные звёзды и дали. Недаром Циолковский, глядя на них, придумывал свои маршруты «Земля — Луна», «Калуга — Марс». Недаром Чижевский именно в Калуге сделал открытие, что ритмы космоса, Солнца и ритмы событий, происходящих на Земле, совпадают.

Валентин Берестов[191]

За день до смерти Булата Окуджавы, 11 июня 1997 года, Калужское областное законодательное собрание решало вопрос о присвоении звания «Почётный гражданин Калужской области» Серафиму Туликову и Булату Окуджаве. Депутат Н. Турчин, глава коммунистов из Обнинска, предложил исключить этот вопрос из повестки дня, мотивируя тем, что рассмотрение вопроса является преждевременным. При этом он предъявил собранию письмо заместителя председателя городского собрания Обнинска Н. Якубовского, выдав его за решение всех депутатов Обнинского городского собрания. В этом письме, в частности, говорилось:

«Нельзя судить о людях только по результатам литературного или музыкального творчества в отрыве от их гражданского облика. Ведь речь идёт о звании почётного гражданина в целой области. В настоящее время значительная часть московской интеллигенции занимается разрушением русской духовности и культуры, насаждает чуждые нашему самосознанию ценности.

Мы не готовы ответить, достойны ли С. Туликов и Б. Окуджава звания почётных граждан, не зная их гражданской позиции. Полагаем, что это мало кто знает и в других районах области. Депутаты Обнинского городского собрания считают, что решение данного вопроса следует отложить…»

Отложили, но назавтра выяснилось, что возвращаться к этому вопросу больше не придётся — Булат Окуджава умер.

Закончилась калужская жизнь Булата Окуджавы, а вместе с ней неожиданно закончилась и наша книга, хотя ничто не предвещало конца. Конечно, можно вспомнить ещё, что в декабре 1996 года Булату Окуджаве было присвоено звание почётного гражданина Калуги. И в связи с этим событием он обратился к калужанам через газету «Калуга вечерняя»:

Шесть лет, которые я провёл в Калуге, для меня были главными в моей жизни. Это было моё становление человеческое. Я очень признателен за внимание ко мне. И очень тронут. Я не считаю, что абсолютно достоин этого высокого звания — «Почётный гражданин Калуги». И не потому, что я кокетничаю. Просто я не уроженец Калуги. Наверное, есть много других достойных кандидатур. Но если мне дали это звание… Я очень горжусь этим и счастлив.

Теперь в Калуге есть улица Булата Окуджавы, мемориальные доски установлены на зданиях, где он работал школьным учителем, на здании, где была когда-то редакция газеты «Молодой ленинец».

Закончилась общая работа Булата Окуджавы и Николая Панченко в Калуге, но не закончилась дружба. Потом, когда уже оба стали москвичами, встречаться стали реже. Но всегда эти редкие встречи были тёплыми.

Вспоминал Николай Васильевич незадолго до смерти и первую жену Булата, умершую молодой Галю, когда рассказывал, как Булат знакомил его со своей новой невестой Олей в начале шестидесятых годов:

— Хотел я ему напомнить, что была у меня когда-то такая же попытка, и он меня тогда отговорил. Я увидел эту девочку и понял: не по себе она сук срубила, не потянет она его. Пытался ему это сказать, но чувствовал — не слышит он меня. Не удалось. А с Галочкой незадолго до её смерти мы встретились возле Бюро охраны авторских прав, обнялись, расцеловались, я спросил: «Как ты сейчас живёшь?» — «Да ничего, честно говоря, легче мне стало».

Одно время Панченко был очень увлечён строительством яхты. Строил прямо во дворе своего писательского дома в Лаврушинском переулке. Младший брат Булата Виктор тоже заинтересовался этим делом и довольно долго помогал ему.

Когда Николай Васильевич узнал о смерти Виктора Шалвовича, он очень огорчился:

— Я не знал, что Виктор умер. Хороший парень был. Мы с ним часто с Химкинского водохранилища заходили к Булату, когда он на «Речном вокзале» жил, выпивали по рюмочке, рассказывали ему о том, что мы сделали сегодня…

Тогда ещё братья общались, окончательно они разорвали отношения в 1972 году.

После очередного инцидента с национал-шовинистами 8 апреля 1992 года в газете «Известия» вышло интервью с Окуджавой и Панченко. На вопрос корреспондента:

— Как избежать прямого конфликта с правыми, не идя на недопустимые компромиссы, не доводя общество до раскола? — Николай Васильевич Панченко ответил:

— Я умышленно иду на обострение с ними. Вот вчера их было много, яблоку негде упасть, и мы с Булатом — два старых солдатика.

Два «старых солдатика» снова приняли неравный бой.

Надо бы,

Да худо звать подмогу

На братоубийственной войне.

Предки-праведники,

Те, что ближе к Богу,

Помолитесь о моей стране.

И не их вина, что их уже нет, а молитвы их так и не дали результата. Они сделали для своей страны всё, что смогли.

Где-нибудь на остановке конечной

скажем спасибо и этой судьбе,

но из грехов нашей родины вечной

не сотворить бы кумира себе.

А я уезжаю из Калуги. Мне бы на Смоленскую дорогу как-нибудь выбраться, где звёзды осветят мой путь. Но нет их давно, кроме одной очень крупной, которую я до сих пор ещё вижу. Сяду я в поезд «Казань — Ташкент», я там уже ехал однажды семнадцатилетним за 17 рублей. В вагоне было очень душно и тесно, и я перебрался на крышу вагона. На крыше было страшно. Страшно упасть, и что голову снесёт мостом или туннелем, страшно. Но успокоился потихоньку, и если товарищи по крыше меня не сбросят, это лучше, чем в вагоне, где люди сидят друг на друге. И я запел себе под нос «По Смоленской дороге».

Как-то Булат, ещё задолго до знакомства со своей последней женой, ехал с Юрием Левитанским ночной заснеженной дорогой в Калугу. Фары «москвичонка» с трудом выхватывали лишь несколько метров дороги, и тёмные стены леса по бокам от дороги делали коридор.

И вдруг Булат произнёс распевно:

По Смоленской дороге — леса, леса, леса…

Юра ему тут же ответил, ёрничая или не знаю, что имея в виду: По Смоленской дороге столбы, столбы, столбы.

И этот их маленький экспромт навсегда определил мою жизнь. Потому что там, над дорогой, оказывается, две маленькие звёздочки есть, которых я никогда не увижу. Они, как чьи-то глаза — то холодные, то голубые, но главное их предназначение оказалось — путь освещать тем, кто видит этот свет.

И пусть я никогда не увижу самих звёзд — за свет от них я очень благодарен судьбе.

Приложения

К главе 1. Шамордино

I

Булат Окуджава. Если бы учителем был я

Небольшой монолог в канун первого сентября

Если бы не возраст и не состояние здоровья, — а они мешают это осуществить, — мне бы очень хотелось безо всякой за то платы вести класс в какой-нибудь хорошей московской школе. Хотя бы в такой, как бывшая 33-я, ученикам которой я посвятил в своё время стихотворение, ставшее песней — «арбатство, растворённое в крови…» Это они придумали замечательное, по-моему, слово «арбатство». Допустим, раз в неделю я приходил бы к старшеклассникам на урок. Пофантазировали бы вместе.

Мне было 26 лет, когда в 1950 году с дипломом филолога в кармане и университетским значком на лацкане пиджака я очутился после шумного Тбилиси в Калужской области, в тихом Шамордино, известном своим женским монастырём, куда приезжал к сестре Лев Толстой. В маленькой неказистой школе передо мной сидели девочки в платочках, мальчики в стоптанных сапогах, залатанной одежонке, тихие, послушные. Меня приводила в отчаяние узость их кругозора. Помню, поинтересовался на первом уроке в восьмом классе: какие книги есть у вас дома? Они молчали и при этом смотрели друг на друга так, будто я спросил их о чём-то необыкновенном. Я настойчиво повторял вопрос, и наконец одна девочка прошептала соседке: «У тётки Марьи есть книга…» Выяснилось, что у старушки хранится библия. Преподавать литературу таким подросткам было, конечно, не просто. Читаем, например, «Евгения Онегина»: «…как денди лондонский одет и наконец увидел свет». Они пересказывают: «Онегин тоже поступил в светское общество». Светское общество представлялось им как некое заведение для дворян, что-то вроде техникума, куда пришла пора поступать и Онегину. А денди — это кто такой? Чуть не каждое слово приходилось объяснять. Надо было приохотить их, живших очень трудной послевоенной деревенской жизнью, к книге, приучить их к вдумчивому чтению. Я отклонялся от программы, строил изучение литературы по-своему, биографию Пушкина излагал, ориентируясь не на учебник, а на собственные знания. Старался увлечь, зажечь, задавал каверзные вопросы, заставляя воображать и соображать.

Я считаю — тогда это уже во мне созрело, — что в школе не столько надо давать знания, сколько пробуждать интерес, приобщать, обучать навыкам приобретать знания самостоятельно.

В подходе к преподаванию для меня нет существенной разницы между тем временем и нынешним. Да, тогда обучение было идеологизировано, утверждённая программа строго выверена. Но среди учителей находились — а хорошего, как известно, много не бывает — одарённые, яркие профессионалы, которые, независимо от установок, вопреки им, стремились на свой страх и риск сделать учебный процесс интересным, насыщенным, полным. Думаю, и сейчас то же самое. Потому что хотя на дворе и свобода, но всё по-прежнему зависит от личности преподавателя, его педагогического дара, от того, зачем и с чем он идёт в школу. И сегодня зависит, может быть, даже больше, чем раньше. Другие времена, а есть ли другие учебники, хрестоматии, тексты?

Если бы я пришёл сегодня в школу и мне бы сказали: делай, что хочешь, — я выбрал бы самых существенных российских писателей, близких и мне. Прежде всего это, конечно, Пушкин. Но не просто Пушкин, а Пушкин в окружении. Я не забыл бы ни его литературную родословную — Ломоносова, Державина, ни Баратынского, ни Тютчева… И я не отделял бы, как это делалось прежде, литературу от истории, а давал бы их параллельно, вместе. Потому что всегда одно вытекает из другого. Тогда ученикам многое становилось бы ясно: отчего совершались именно такие поступки, возникали эти, а не другие идеи… не раздельно: по литературе — Пушкин, а по истории — декабристы или Пугачёв, а в неразрывной связке. Независимо от того, что и как преподносил бы историк на своих уроках, я бы всё время варился в эпохе. Общественная жизнь, литература, культура — всё вместе, как, собственно, в действительности и происходит. И потом — я бы не только сам читал, рассказывал, объяснял, комментировал, но и разыгрывал бы вместе с учениками пьески, сценки из художественных произведений, готовил с ними рукописные выпуски, альманахи, газеты. У других педагогов нашлось бы, уверен, ещё что-то — было бы желание искать. Есть много разных способов сделать процесс обучения захватывающим. Во всяком случае, я старался бы, чтобы на моих уроках не зевали от скуки.

Когда в послевоенные годы не хватало дипломированных учителей и в школах, особенно деревенских, многие предметы вели люди случайные — это было объяснимо. Но дико слышать сегодня, что даже в Москве недостаёт сейчас 700–800 преподавателей английского, не хватает учителей русского языка. Молодые филологи, закончившие педвузы — об университетах уже и вовсе речи не идёт, — устремляются куда угодно: в фирмы, фонды, банки, только не в школу. Повинно в этом государство. Оно не создаёт условий, оно не обеспечивает нормального, достойного заработка одарённым и образованным педагогам. Мне уже приходилось рассказывать, как отреагировали японцы, когда их спросили: как так получилось, что вы, разорённая, разрушенная страна, так быстро смогли оправиться от военной беды и стать одной из самых экономически крепких? Просто получилось, смеясь, ответили они, очень просто. Мы прекратили вооружаться и сильно увеличили расходы на образование и здравоохранение. И выросло новое, здоровое, образованное поколение — с веком наравне, которое легко перешло к современным формам производства, компьютеризации и т. д.

Отношение нашего государства к просвещению, к подрастающему поколению должно радикально измениться, иначе что впустую болтать о реформах? По телевизору слышал на днях — врач получает 300 тысяч рублей, а чиновник в Министерстве здравоохранения в несколько раз больше. Я совсем не хочу утверждать, что все чиновники обязательно хапуги, эгоисты, дармоеды. Я знаю и замечательных чиновников, без которых не стоит ни одно государство. Но беда в том, что уровень их культуры недостаточен, их вкус, их представления весьма невысокие. И они искренне убеждены, что у нас вполне нормальное образование.

Началась предвыборная гонка, и мы постоянно слышим крики о патриотизме, о национальной катастрофе, о гибели культуры. Кричать — самое простое и самое выгодное. Намного труднее, сложнее тем, кто пытается не орать и причитать, а дело делать, реальное, живое дело. Я уверен, что есть немало и, наверное, даже очень много порядочных людей, которые, будучи избранными, сумели бы изменить сегодняшнюю ситуацию. Но у них локти мягкие, они не умеют и не могут пробиться сквозь строй острых локтей.

Я вижу спасение, делаю ставку, надеюсь на тех молодых, умных, интеллигентных людей, которые, несмотря ни на что, самозабвенно продолжают своё дело.

Лит. газ. 1995. № 35 (30 авг.). С. 6.

II

С. Големинов. Слуга народа

Большую любовь заслужила к себе Клавдия Ивановна Громова — учительница Шамординской средней школы. Почти нет такого дома в Васильевском[192] и в Шамордино, в котором бы не побывала она. Заведующую учебной части школы всё интересует: и почему пропустил занятия ребёнок Носовой, и почему слабо учится ученик Мурашов.

Клавдия Ивановна беседует с родителями задушевно. Она тогда только уйдёт из дому, пока не убедится, что её поняли и разговор дал пользу. Если ребёнок заболел, советская учительница постарается о нём проявить заботу.

Клавдия Ивановна понимает роль народного учителя не как узкого специалиста. Она проводит большую агитационно-массовую работу среди колхозников, повышает их социалистическую сознательность.

Когда шло выдвижение кандидатов в депутаты в районный и сельский Советы депутатов трудящихся, избиратели Васильевского избирательного участка назвали К. И. Громову, и в день выборов, 17 декабря, они единодушно отдали свои голоса за Клавдию Ивановну.

Сейчас тов. Громова возглавляет постоянно действующую культурно-бытовую комиссию при сельсовете. В свободное время от учёбы и других школьных дел она идёт в сельский Совет или избу-читальню.

— У заведующего избой-читальней т. Александрова слабо идут дела, — заявила т. Громова членам комиссии. — Я постараюсь ему помочь составить план работы, подыскать лектора, докладчика.

И, обращаясь к членам комиссии, сказала, — Не забывайте и вы своих обязанностей, чаще беседуйте с избирателями, чутко прислушивайтесь к их голосу, в чём они нуждаются.

Теперь в избе-читальне беседы стали проводиться чаще. Недавно молодёжь организовала художественное выступление.

Особенно оживлённо бывает в д. Шамордино, где по пятницам К. И. Громова собирает десятидворку. Она никогда не опаздывает, к её приходу в просторном помещении находится уже много избирателей, но, как всегда, взглянув на часы, она спрашивает: «Неужели опоздала?»

— Нет, Клавдия Ивановна, — говорят колхозницы, — мы собираемся раньше для того, чтобы выяснить некоторые вопросы и вам задать. Ведь много у нас непонятного. Вы нам в прошлый вечер говорили о нашем кандидате в депутаты тов. Ганине. Это достойный человек. Он вышел из народа и поэтому должен верно служить народу, знать и исполнять волю советских людей.

Престарелая избирательница задала вопрос, почему только недавно были выборы и опять назначены.

Ответив на все вопросы избирателей, учительница говорит об успехах, которых добились советские люди за последние годы, о будущем колхозных деревень. Она призывает колхозников лучше подготовиться к предстоящей весне.

Уже поздно. Все расходятся по домам.

— Клавдия Ивановна, в пятницу обязательно приходите! — провожая любимую учительницу по селу, говорят избиратели.

— Конечно, приду, — отвечает с улыбкой т. Громова. — Я же — слуга народа.

Колхозный труд. Перемышль. 1951. 1 февраля.

III

Марат Гизатулин, Наталья Торбенкова. «Гитара корчится под рукой»

Когда материалы этого выпуска альманаха были уже в редактуре, в калужской газете «Весть» появилась статья с незатейливым названием «С гитарой Окуджавы»[193]. Подзаголовок отсылал подальше от областного центра, но в пределах области:

«Прекрасный подарок преподнесли Ерденевской средней школе».

Что же нового интересного откопали в Калуге? Автор статьи Сергей Иванов пишет:

«Иногда после мероприятия эмоции не позволяют даже формулировать мысли об увиденном, так высока степень впечатлений. Должно пройти время…

Так случилось и в этот раз, когда в Ерденевской школе Малоярославецкого района собрались люди разных поколений на вечер бардовской песни. Виновником такого события стала гитара, которая „жила“ в семье Зои Ивановны Борцовой, жительницы поселка Головтеево, и много лет назад оказалась в талантливых руках Булата Окуджавы. Гитара старинная, ей более 200 лет. А известный бард не только играл на ней, но и ремонтировал, чтобы она досталась потомкам. Зоя Ивановна решила подарить гитару школе».

«Степень впечатлений» несколько смущает, да и гитарка «в талантливых руках Булата Окуджавы» какая-то сомнительная. Так уж прям и двести лет ей? И словам, что «известный бард» своими «талантливыми руками» ремонтировал её, «чтобы она досталась потомкам», тоже очень слабо верится. Не в то, что ремонтировал даже, а в то, что думал при этом о потомках.

Правда, на снимке, сопровождающем статью, гитара выглядит действительно немолодой. И пусть ей даже будет не двести лет, а в три раза меньше, нам не важно — и такую гитару мог успеть подремонтировать Окуджава, если это всё не фантазии, конечно. А как проверить? Надо ехать, опрашивать дарительницу.

Пришлось отправляться в Ерденево, а точнее, в Ерденевскую среднюю школу, директор которой Петр Георгиевич Бобылёв не только сердечно пригласил в гости, но и привёз из села Головтеево дарительницу легендарной гитары Зою Ивановну Борцову.

И тут выяснилось, что была наша поездка не напрасной. Оказывается, Зоя Ивановна в девичестве носила фамилию Типикина, а её отец Иван Иванович Типикин был родным братом Павла Ивановича Типикина, многолетнего друга Булата. Нам уже приходилось о нём рассказывать в самом первом выпуске альманаха[194].

Своих детей у Павла Ивановича не было, и дети его многочисленных братьев были частыми гостями в его перемышльском доме.

А у Зои так сложились семейные обстоятельства, что она в детстве целый год прожила у дяди Паши и весь третий класс проучилась в тамошней школе. Павел Иванович даже хотел её удочерить, но мама Зои не захотела. А летние каникулы Зоя так и проводила у Павла Ивановича. Да и потом была частой гостьей.

И, конечно, она несколько раз виделась с именитым дядиным гостем. Зоя Ивановна подтвердила то, о чём мы уже писали в очерке «Шамордино», а именно, что Булат почти каждый год в свой день рождения уезжал из Москвы к Павлу Ивановичу и гостил по нескольку дней. Иногда приезжал с женой и сыном. Друзья ходили вместе на охоту, на рыбалку, разговаривали, пели…

Для нас оказалось новостью, что в 1950-м, когда Окуджава приехал в Шамордино учительствовать, его приняли плохо не потому, что он вёл себя не совсем привычно для сельчан, а потому что грузин. Грузин — и преподаёт русский язык. Это было непривычно и даже обидно.

Конечно, Зоя Ивановна это не сама придумала, а помнит со слов своего дяди. Но странно, что никто до этого (а мы в своё время успели опросить большое число шамординцев) такого не помнит. Но, наверное, эта составляющая нелюбви тоже имела место.

И вот тогда, много лет назад, начинающего нахального учителя-грузина спас если не от смерти, то от больших и очень серьёзных неприятностей дядя Зои Павел Иванович Типикин, бывший тогда заведующим Премышльским районо.

Зоя Ивановна говорит, что дядя её вступился за Булата из-за фронтового братства. Оба воевали, оба служили в артиллерии. Конечно, повлияло не только это: почувствовал тогда Типикин правоту молодого учителя. И горой встал за него.

Ну заступился и заступился. Это же не повод для какого-то продолжения отношений. Тем более, что сразу после инцидента Окуджава навсегда покинул Перемышльский район. Да и разница в возрасте нешуточная — 16 лет. Тогда, когда Булату было 27, это было много. Да и вообще — где заведующий всего районного образования и где начинающий учитель?

Да, удивительно, как эти люди так совпали, чтобы подружиться на всю жизнь. И даже жёны у обоих в девичестве носили одну и ту же фамилию — Смольяниновы. А ведь не самая распространённая фамилия.

Зоя Борцова вспоминает, что они были просто, как родные, как братья, — часами напролёт разговаривали, когда Булат приезжал в Перемышль. А приезжал он не только в свой день рождения. А если не приезжал, так всегда звонил, поздравлял с днём рождения Павла Ивановича, супругу его Надежду Ивановну. Где бы он ни был, звонил: из Италии, из Франции…

Зоя Борцова:

— Однажды Булат Шалвович привёз дяде из Франции в подарок красивый графинчик с вином. А на дне этого графинчика чёртик стеклянный. И так интересно — когда вино заканчивается, чёртик показывает язык: мол, всё! И Павел Иванович, когда я приезжала, всегда наливал вина в этот графинчик, и мы вспоминали Окуджаву.

В этом месте её рассказа придётся напомнить читателю эпизод из уже упоминавшегося нами очерка «Шамордино», где чёртик этот выскакивает, как из табакерки, в самом конце многолетней дружбы заведующего районным отделом народного образования и несостоявшегося учителя:

В последнее время он (Павел Иванович) тяжело болел, жил на обезболивающих уколах, но до конца оставался сильным человеком. Племянница (Наталья Григорьевна Агафонова), ухаживавшая за ним, успокаивала, что приболел, мол, немного, это от возраста — всё-таки восемьдесят семь лет… Но Павел Иванович слушать её не хотел: «Замолчи, это разве возраст? Даже не говори об этом и не напоминай! Мы с тобой ещё таких дел наворошим, вот только поправлюсь…»

Однако пришёл день, когда он не мог уже шутить, и захотелось ему напоследок услышать старого друга. Наталья Григорьевна набрала знакомый номер.

— Дядя Паша звонил ему в последний раз прямо перед смертью. Позвонил, говорит, что я вот лежу и уже всё… А Булат, чтобы его как-то подбодрить, говорит: «Я по телевизору-то выступал, тебе язык показывал, — ты что, не видел?» Последний раз улыбнулся дядя Паша. Любил он Булата очень…

Зоя часто спрашивала дядю, как они познакомились, но дядя всегда был очень краток: просто я его выручил однажды, и всё.

Самой рассказывать о каких-то своих впечатлениях о встрече со знаменитым дядиным гостем ей было практически нечего.

— Красивый, вежливый, приятный, — вот и всё, что она запомнила.

Дело в том, что в доме Типикиных были всего две небольшие комнатки и кухня. Гостей принимать практически негде. Поэтому когда приезжал именитый московский друг дяди Паши, Зоя старалась поскорей из дома убраться. Отчасти из-за тесноты, но больше потому, что от застенчивости и восхищения перед московской знаменитостью просто теряла дар речи.

Однажды Павел Иванович решил построить для друга отдельный садовый домик. И построил, своими руками. Маленький, в одно окошко, чтоб только кровать да столик, да этажерка с книгами. Нет, ещё самовар и гитара.

Приехал Окуджава, домику очень порадовался и говорит:

— Мы его назовём Монплезиром.

Павел Иванович так на избушке и написал красивыми буквами: Монплезир.

Зоя Ивановна Борцова вспоминает:

— И стал для них этот домик домом счастья. Там гитара была, у Павла Ивановича ещё и аккордеон, и мандолина, и балалайка. Окуджава вина хорошего привозил, они там проводили время…

А когда Булат написал песню про виноградную косточку, Павел Иванович где-то достал виноград и посадил возле этого Монплезира специально для Булата. Чтобы дорогой друг в любую минуту мог и лозу поцеловать, и спелые гроздья сорвать.

Виноград, конечно, не вызревал, хоть его и рекламировали как районированный, приспособленный к климату средней полосы. Но пусть для стола не годился, но зато и не замерзал зимой, как-то жил и рос. Так что если только лозу целовать — пожалуйста.

Они, Типикины, вообще из Перемышля все были. Зоя Ивановна рассказывала, что в 20-е годы отца её перевели в Малоярославец начальником районного уголовного розыска. Там она и родилась, и прожила всю жизнь.

А были в Перемышле у Типикиных давние друзья — семья Любимовых. Большая семья — три брата-священника и четыре сестры, две учительницы и две акушерки. Никто из сестёр замуж не вышел. Так и прожили вчетвером до самой смерти. Сын одного из братьев, Николай Михайлович Любимов, стал известным переводчиком с французского и испанского, одним из создателей Библиотеки Всемирной литературы в двухстах томах.

Зоя Ивановна говорит, что в 1937 году над сёстрами Любимовыми сгустились тучи, и её отец, начальник Малоярославецкого угрозыска, об этом прознал и тайно вывез всех четверых в свой район, в село Недельное. Когда всё подутихло, сёстры остались там жить и работать: кто в школе, кто в больнице. Одна из них, Евдокия, была очень знающей акушеркой. Её ценили и уважали. Она даже потом была награждена орденом Ленина. Тогда после войны рождалось очень много детей.

Однажды ей пришлось принимать очень трудные роды, где требовалось хирургическое вмешательство. Но пока хирург добирался до села, положение стало критическим, и Евдокия Михайловна на свой страх и риск рукой повернула младенца в утробе матери и спасла жизнь обоим. Восхищённый хирург, освидетельствовав мать и ребёнка, констатировал, что Евдокия Михайловна совершила чудо. И поцеловал руку акушерке. Отец ребёночка и муж роженицы тоже был в восторге и не знал, чем отблагодарить Евдокию Михайловну. Ему сказали, что акушерка любит играть на гитаре. Вот он и притащил ей старинную гитару, хранившуюся в доме, в селе Башмаковке (села этого сейчас уже нет, место поросло лесом, среди которого стоит полуразрушенная церковь). Даритель рассказал, что гитара старинная, ещё со времен французского нашествия. В их доме, дескать, когда-то квартировали пленные французы, прокладывавшие дорогу на Серпухов через Детчино. Одному из них, мол, и принадлежала эта гитара.

Зоя Ивановна Борцова хорошо помнит, как гитара попала к ней. Это было в 1963 году:

— Когда я вышла замуж, Евдокия Михайловна подарила эту гитару мне, потому что мой муж хорошо играл на гитаре. Так она поселилась у нас. Муж играл, я пела. Потом гитара совсем вышла из строя, я поехала в Перемышль и отдала её Павлу Ивановичу починить. И всё лето гитара пробыла у него. И как раз в это время приезжал Окуджава. Ему очень понравился звук этой гитары, и он её из рук не выпускал, пока был там.

Уезжая, Булат попросил Павла Ивановича подарить ему эту гитару. Но тот только развёл руками: не моё. Мобильных телефонов, чтобы позвонить племяннице и спросить её разрешения, ещё не было.

Что касается ремонта гитары, в котором принял участие Окуджава, мы продолжали сомневаться. Павел Иванович хоть не обладал такими «талантливыми руками», как его московский друг, но, думается нам, с ремонтом сам мог справиться не хуже, мягко говоря. Но Зоя Ивановна настаивает. Дядя ей говорил, что именно вместе с Булатом они её и ремонтировали. Кстати, ремонт заключался в том, что пришедшие в негодность шпеньки-струнодержатели из слоновой кости были заменены на выточенные (или выструганные) из берёзы. Один только родной костяной остался.

Теперь что касается самой гитары. Пленные французы, конечно, молодцы, но там, на внутренней стороне деки гитары, этикеточка сохранилась. На ней крупно и отчётливо видна надпись — «Циммерман».

Да, был такой производитель музыкальных инструментов в России — Юлий Генрих Циммерман. За свои заслуги в Российской империи он был награждён орденом святого Станислава и объявлен эксклюзивным поставщиком музыкальных инструментов для российской армии.

Но только начал Циммерман свою деятельность в России в конце XIX века, сильно позже пленных французов. И уже в 1915 году (в связи с началом первой мировой войны) он её свернул и перенёс в Лейпциг. Но надпись «Циммерман» сделана по-русски, из чего мы заключаем, что гитара изготовлена не позже 1915 года, то есть ещё в России.

Так что по-всякому этой гитаре никак не двести, а около 100 лет или немногим больше.

Но для предмета нашего рассказа, как мы уже оговаривались, это никакого значения не имеет. Для нас важно то, что струны на ней не однажды талантливо перебирали талантливые руки под худосочной виноградной лозой в саду скромного перемышльского дома.

Остаётся только поздравить от всей души Ерденевскую школу с ценным приобретением. Не всякому школьному музею преподносятся такие щедрые дары. Не всякому музыкальному инструменту достаётся такая легенда и такая история.

Надеемся, она ещё доставит радость людям. Как доставила радость тем, о ком мы здесь написали, и нам, вышеподписавшимся. Ведь чтобы гитара не умерла, на ней обязательно надо иногда играть.

Голос надежды. Вып. 10. М., 2013. С. 595–601.

К главе 2. Высокиничи

IV

С районного совещания учителей

13 января в районном доме культуры состоялось районное учительское совещание, на котором были обсуждены 2 вопроса: 1) Об итогах работы школ за 1-е полугодие и задачах на 2-е полугодие 1951–52 учебного года; 2) О задачах школы и учителей по улучшению работы пионерской организации в связи с итогами VII пленума ЦК ВЛКСМ.

С докладом по первому вопросу выступила заведующая РОНО тов. Свирина К. М.

Характеризуя итоги работы школ за первое полугодие, тов. Свирина привела в качестве положительного примера работу ряда школ района, в том числе Почепскую семилетнюю школу (директор тов. Дубов), которая ведёт в этом году планомерную работу по повышению успеваемости учащихся.

— Почепская школа на протяжении нескольких лет имела очень низкие показатели по успеваемости учащихся. В этом учебном году школа пополнилась новыми учителями, укрепилась дисциплина учащихся, усилился контроль за работой учителей. За полугодие директор школы проанализировал путём посещения и последующего разбора 102 урока, а завуч — 124 урока.

Однако значительное число школ продолжает давать низкую успеваемость.

Большой критике на совещании учителей была подвергнута работа Высокинической средней школы, где не успевают 150 учащихся, из них более половины — по русскому языку.

Педагогический коллектив средней школы пополнился в текущем учебном году большим количеством молодых учителей, только что окончивших институты. Часть из новых учителей: Суховицкая, Окуджава и другие встали на путь игнорирования указаний со стороны руководителей школы, РОНО, а также советов более опытных учителей. Самомнение, заносчивость, недобросовестное отношение к своим обязанностям — эти черты, имеющиеся у отдельных учителей школы, самым отрицательным образом сказываются на успеваемости учащихся.

— Ошибка многих руководителей школ заключается в том, что они проводят свои мероприятия по улучшению успеваемости и преодолению второгодничества изолировано от всей остальной работы с учащимися, отрывают образовательные задачи от воспитательных.

Далее докладчик указал на слабую постановку внеклассной работы с учащимися, неудовлетворительную связь с родителями.

— Борьба за глубокие и прочные знания школьников, — заканчивает докладчик, — требует улучшения постановки всей учебно-воспитательной работы, повышения качества каждого урока, по каждому предмету. Долг советского учителя — неустанно повышать свой идейно-теоретический уровень, совершенствовать педагогическое мастерство.

* * *

Доклад по второму вопросу сделал секретарь райкома ВЛКСМ тов. Краснов С. И., который привёл ряд положительных и отрицательных примеров в работе с пионерами в школах района.

Содержательная и интересная работа проводится с пионерами в Островской школе, при проведении сборов учитывается инициатива и самодеятельность самих пионеров.

Однако в целом решения VII пленума ЦК ВЛКСМ ещё не претворены в жизнь. Во многих школах района учителя недостаточно глубоко занимаются деятельностью пионерской организации.

Тов. Краснов поставил перед учительством района ряд практических задач, направленных на улучшение пионерской работы.

* * *

По докладам развернулись прения. С большим вниманием было прослушано выступление директора Троицкой семилетней школы тов. Голубчиковой Т. Н.

— Во второй четверти успеваемость учащихся школы повысилась. Это результат слаженной и дружной работы всего коллектива, который сплочён в своей борьбе за высокую успеваемость и дисциплину учащихся.

На высокую ступень у нас поднята роль классного руководителя, которому оказывает помощь весь коллектив школы.

Мы очень часто анализируем уроки, при этом отмечаем положительные их стороны, вскрываем недостатки. Критику все учителя воспринимают правильно и в своей дальнейшей работе исправляют допущенные недостатки.

Хорошо поставлена в школе пионерская работа. Все учителя помогают старшему пионервожатому в составлении планов и в проведении всей пионерской работы.

Учительница Высокинической средней школы тов. Титова К. В. рассказала о работе кустового методического объединения, на котором ставятся доклады, проводятся читки статей, журналов, обсуждаются открытые уроки.

Директор Высокинической средней школы тов. Кочергин М. И. вскрыл причины низкой успеваемости учащихся:

— В школе отсутствует дисциплина, слабо поставлена воспитательная работа, не налажена пионерская работа, нет единства в работе учительского коллектива.

Зав. Дуровской начальной школой тов. Гавриленкова указала на недостаточное внимание, уделяемое РОНО начальным школам. Пионерская работа в начальных школах почти не контролируется, мало уделяется внимания физическому воспитанию учащихся.

В своём выступлении секретарь райкома ВКП (б) тов. Каратенков А. А. вскрыл существенные недостатки в работе школ и поставил ряд практических задач, направленных на повышение успеваемости учащихся.

Всего в прениях выступило 13 человек.

Без подп. // Колхозная газ. Высокиничи, 1952. 17 января.

V

Докладная записка И. И. Сочилина

Министру просвещения РСФСР

тов. Каирову И. А.

Заведующего Калужским областным

отделом народного образования

Сочилина И. И.

Докладная записка

Распоряжением № 2 от 6 февраля 1951 года заместитель Министра просвещения тов. Языков С. М. предложил мне восстановить на работе в Высокиничской средней школе учителей русского языка и литературы ОКУДЖАВА Б.Ш. И СУХОВИЦКУЮ М.С.

Излагаю обстоятельства дела.

В августе 1950 года в распоряжение Калужского облОНО Управлением кадров Министерства просвещения РСФСР были направлены молодые специалисты, муж и жена, Окуджава Б. Ш. и Смольянинова Г. В., окончившие в 1950 году филологический факультет Тбилисского государственного университета. Молодые супруги были назначены на работу в Шамординскую среднюю школу Перемышльского района. Учителю Окуджава была предоставлена работа в 5–7 классах, так же как и его жене Смольяниновой. Три старших класса (8,9 и 10) в этой школе продолжал вести третий преподаватель русского языка СОЛОХИН, имеющий также высшее педагогическое образование и преподававший русский язык и литературу в старших классах и в предыдущие годы.

Окуджава в 1950–1951 учебном году работал в Шамординской средней школе неудовлетворительно, не выполнял указаний директора, не проверял тетради, плохо готовился к урокам, вообще скептически относился к педагогической работе, считал, что все «неучи», что ему не могут делать замечаний по работе, т. к. он окончил университет.

По окончании 1950–51 учебного года Окуджава обратился в облОНО с просьбой перевести его из Шамординской средней школы, так как он не намерен преподавать русский язык в 5–7 классах, что он не специалист русского языка, что он должен преподавать только литературу в старших классах средней школы, как окончивший университет. Тов. Окуджава было разъяснено, что учителю словеснику в любом классе средней школы неизбежно приходится уделять много внимания преподаванию грамматики русского языка.

Учитывая настойчивые требования тов. Окуджава облОНО пошел ему навстречу и перевел с начала 1951–52 учебного года в Высокиничскую среднюю школу Высокиничского района. В этой школе имелась возможность предоставить ему и его жене преподавание литературы в старших классах.

Здесь, в Высокиничской средней школе, Окуджава продолжает работать плохо: попрежнему не проверяет тетрадей, в качестве письменных упражнений дает учащимся свои низкопробные «стихи» (прилагаем две тетради, последние работы в них проверены другим учителем, который стал работать после Окуджава), не ведет записей в классном журнале, и, наконец, допускает антипедагогические меры воздействия к учащимся:

а/ в присутствии учителей Высокиничской средней школы Воронцовой И. Я., Некрасовой О. Н. зав. райОНО Свириной К. М. и 150 учеников школы обругал нецензурными словами ученика Никитина Григория;

б/ бил учащихся Захарова, Сальникова, Сенаторова.

Учитывая педагогическую молодость Окуджава, директор школы Кочергин М. И. ограничивался наложением административного взыскания — предупреждением, данным в приказе по школе. Сам Окуджава просил простить ему эти факты, мотивируя тем, что он был, якобы нервно расстроен.

Запутавшись в работе и не желая трудиться, Окуджава стал объединять вокруг себя молодых учителей и подстрекать их к невыполнению мероприятий, проводимых дирекцией школы.

В ноябре 1951 года Окуджава избирается председателем месткома профсоюза школы. Положение председателя месткома Окуджава опять таки стал использовать для торможения работы школы: вмешивался в дела директора, пытался давать свои распоряжения в устной форме.

8 декабря 1951 года Окуджава старался сорвать заседание педагогического совета школы.

29 декабря он подговорил молодых учителей школы, в том числе и свою жену, уехать из школы на период зимних каникул школьников и январских учительских совещаний. Так и было сделано: шесть человек учителей, во главе с Окуджава выехали 29 декабря в Москву и возвратились только 10 января 1952 года, т. е. к концу зимних каникул. По существу отъездом шести учителей был сорван план внешкольных мероприятий с учащимися во время каникул.

Окуджава был отдан под суд. Суд присудил его к трем месяцам принудительных работ с удержанием 30 % заработной платы. Однако, и на этом Окуджава не успокоился.

В ночь с 13 по 14-е января (под новый год по старому стилю) он собирает на своей квартире молодых учителей и учащихся, нарядили ряд учащихся («ряженые»), дали ученикам денег на водку.

Этот «маскарад» явился протестом Окуджавы против принятых к нему мер судебного воздействия.

В педагогической работе Окуджава пробовали оказывать помощь. В частности в школу был специально командирован методист русского языка Областного института усовершенствования учителей тов. Самохин, приглашалась опытная учительница Троицкой школы тов. Голубчикова. Окуджава заявил им: «Вы молоды нам делать указания». По работе Окуджава издавались приказы по школе, делались указания, предупреждения, все это не помогло.

Областной отдел народного образования нашел, что оставлять Окуджава в Высокиничской средней школе педагогически неправильно и решил перевести его в другую школу. Приказом облОНО № 42 от 4 февраля 1952 года Окуджава с его согласия был переведен в среднюю школу № 5 гор. Калуги. Предполагалось, что под влиянием большого и сильного педагогического коллектива, под руководством опытных директора и завуча Окуджава может стать добросовестным учителем советской школы.

И опять это не оправдалось.

Окуджава отработал в этой школе всего несколько дней. 12 февраля с.г. он прислал заявление (копия прилагается) с просьбой освободить его от работы. И здесь Окуджава поступает нечестно. Он клевещет на учащихся, что они его плохо слушали, между тем учениками, по заявлению завуча, директора школы, он был встречен хорошо (место в этой школе было свободно вследствие того, что учительница тяжело и надолго заболела). В заявлении Окуджава пишет, что он вообще больше не хочет работать учителем школы, что он призван писать стихи. Как сейчас выяснилось, заявление Окуджава подал тогда, когда ему телеграфом сообщили, что Министерством просвещения РСФСР он восстановлен на работе в Высокиничской средней школе.

Окуджава пока работает учителем в средней школе № 5 г. Калуги.

Должен добавить, что отец Окуджава был репрессирован по статье 58 УК. Сам Окуджава после ареста отца должен был выехать из Москвы.

На основании изложенного будет ли справедливым возвращение Окуджава Б. Ш. в Высокиничскую среднюю школу? Будет ли это способствовать оздоровлению создавшейся в школе обстановки?

Распоряжением Вашего заместителя тов. Языкова С. М. предложено мне также восстановить на работе в Высокиничской средней школе другого преподавателя русского языка — Суховицкую Майю Семеновну, переведенную приказом облОНО после указанных ранее происшествий в Детчинскую среднюю школу Детчинского района.

Майя Семеновна Суховицкая, 1929 года рождения, уроженка и житель г. Москвы (Москва, 152, 1-я Загородная улица, дом 1, корпус 2, кв.47), в 1951 г. закончила факультет русского языка Московского государственного педагогического института имени В. И. Ленина и была направлена Управлением кадров Министерства просвещения РСФСР в распоряжение Калужского облОНО. Приказом облОНО она была назначена на работу в Высокиничскую среднюю школу.

Приехав на работу в пос. Высокиничи, Суховицкая отказалась от прописки (не прописана и до настоящего времени); мотивирует свой отказ она тем, что прибыла сюда на временную работу.

С первых же дней работы директору пришлось сделать ей несколько замечаний, попросить привести себя в более скромный вид, не злоупотреблять слишком косметикой, т. к. все это особенно в условиях сельской местности вызывает не желательную реакцию, как со стороны местного населения, так и со стороны учащихся.

Замечание директора было вполне справедливо. Суховицкая ответила на это флиртом с учеником Поповым, а затем с учащимися Комаровым и Скорняковым. С Поповым Суховицкая гуляла по улице, ходила в местный дом культуры, приглашала его на свою квартиру. Комсомольская организация была вынуждена обсудить поведение Суховицкой. За нетактичное поведение Суховицкая была предупреждена.

Однако она не учла указаний Райкома ВЛКСМ и продолжала вести себя неправильно.

Кончилось это тем, что один из ее поклонников устроил скандал в доме Суховицкой, пытаясь даже выбить стекла. Здесь же были учащиеся, все это стало достоянием для пересудов для всего села.

Авторитет Суховицкой резко упал, учащиеся и родители стали называть ее «Майкой», «крашеной дамой» и т. д.

Внушения, беседы на нее не действовали.

Будучи избалованной с детства, не желая добросовестно трудиться, Суховицкая находит себе достойного партнера в лице Окуджава.

Так же, как и он, она не проверяет ученических тетрадей. Директор вынужден был издать специальный приказ об обязательной проверке тетрадей учащихся.

9 ноября 1951 года Суховицкая совершает прогул. Ее снова предупредили.

На педогагических советах Суховицкая утверждает, что успеваемость по ее предмету не может быть хорошей, т. к. деревенские дети «недоразвиты», «тупы», что государственная программа составлена только для городских детей и т. д. и т. п.

РайОНО специально для оказания помощи Суховицкой прикрепляет к ней руководителя секции учителей русского языка учительницу Голубчикову.

Однако Суховицкая не стала слушать критических замечаний опытной учительницы. На замечания директора школы, инспектора и заведующего роно давала один ответ: «Не вам меня учить».

Все это привело к тому, что 6 класс «а» стал отстающим классом. Встревожились родители. Председатель родительского комитета тов. Карто попросил обсудить положение с успеваемостью в этом классе на педагогическом Совете. Учительница — орденоносец тов. Титова вызвалась помочь молодой учительнице, но Суховицкая в ответ обозвала ее «старой сплетницей».

29 декабря Суховицкая сделала прогул, самовольно выехав с другими молодыми учителями в Москву, не явилась на детскую елку, проводимую школой. Как классный руководитель, сорвала все мероприятия, которые было намечено провести с классом во время каникул.

РайОНО отнесся к поступку Суховицкой весьма гуманно, ограничившись лишь выговором, хотя поступки ее требовали более сурового осуждения и наказания.

Но и это не подействовало.

Под новый год по старому стилю совместно с Окуджава Суховицкая устраивает «карнавал» с учащимися, пьют вино, пляшут.

13 января 1952 года в райцентре проходила районная учительская конференция (конференция была перенесена на воскресенье 13 января с.г. вследствие того, что 50 % учителей района выезжали на заочную сессию в педагогические учебные заведения). Вел совещание председатель Исполкома Высокиничского райСовета тов. Чекуров. Суховицкая бросала из зала ему такие реплики: «Эй, ты веди собрание как следует», или «Кол Вам за Ваше выступление», оскорбила также редактора районной газеты тов. Комарову. Возмущенные учителя потребовали удалить Суховицкую с совещания.

После совещания Суховицкую вызвал к себе секретарь РК ВКП (б) тов. Нестеров. На вопрос, почему она самовольно выехала на период каникул, Суховицкая ответила, что ей учительница Трошина дала телеграмму, что конференция будет перенесена на 13 января.

При проверке на телеграфе оказалось, что никакой телеграммы ей не отправлялось. Тогда Суховицкая ответила: «Ну, обманула. Ну, и ладно».

Празднование нового года по старому стилю и привлечение к этому учащихся Суховицкая объяснила тем, что это «свободная поэзия и остатки милой старины», а затем выходя из Райкома заявила: «Вы сами все пьянствуете, наряжаете елку. Это тоже пережитки капитализма». Придя в школу, Суховицкая стала уговаривать молодых учителей не подчиняться администрации школы.

Дело было передано на рассмотрение РК ВЛКСМ. Постановлением бюро РК ВЛКСМ Суховицкая была исключена из рядов комсомола (выписку из протокола прилагаю).

ОблОНО счел необходимым перевести Суховицкую в другую школу. Приказом по облОНО она была переведена в Детчинскую среднюю школу — школа эта находится при станционном поселке, удобна для сообщения с Москвой. Суховицкая выехала в Детчино, была даже на одном уроке. Однако, проезжая обратно из Детчино в Высокиничи (повидимому за вещами), она заехала в Москву в Министерство просвещения, где и нашла себе надежных защитников. Один из инспекторов Управления детдомами обещал устроить ее в г. Москве. Суховицкая поставила вопрос: «Или Высокиничи, или отпустите в Москву».

Точно так же поставил перед нами вопрос приехавший в облОНО отец Суховицкой.

Будучи в командировке в Москве зав. сектором кадров Калужского облОНО тов. Данилов Д. Г. встретил Суховицкую в Министерстве просвещения РСФСР. Последняя вместе с одним из работников Управления детдомами настоятельно просили его отпустить Суховицкую из области, т. к. у нее есть возможность устроиться в Москве.

К этому собственно говоря и были направлены стремления и действия Суховицкой — уйти из сельской школы, где в ней так нуждаются, и устроиться в Москве.

Правильно ли будет восстанавливать Суховицкую в Высокиничскую школу, правильно ли снова накалять обстановку, которая неизбежно отрицательно отразиться на учебно- воспитательной работе с учащимися.

Кстати говоря и свободных часов сейчас в Высокиничской средней школе нет, т. к. 8 классы были слиты (за первое полугодие был допущен значительный отсев). Часть часов иностранного языка, которые вела Суховицкая переданы выпускнице отделения иностранных языков Тульского пединститута Лысенковой, которая в первом полугодии были недостаточно нагружена учебными часами. Тов. Лысенкова писала по этому поводу жалобу в Министерство просвещения (наш ответ в Министерство дан 7 февраля за № 5).

На основании изложенных обстоятельств, нахожу необходимым просить Вас отменить распоряжение Вашего заместителя С. М. Языкова, так как возвращение этих учителей в Высокиничскую школу не будет способствовать укреплению учебно-воспитательной работы школы, наоборот, будет поощрять негативные тенденции некоторой части молодых специалистов, направляемых в область, нежелание их работать в периферийных, в особенности сельских школах, их стремления покинуть область и устроиться в г. Москве.

Одновременно докладываю Вам, что мною в Высокиничскую школу командирована инспектор Луганская С. Д. для рассмотрения этого вопроса на месте и оказания помощи школе.

Прошу пресечь саботаж Суховицкой, которая находится в Высокиничах и буквально терроризирует работу педколлектива школы, ссылаясь на защиту Министерства просвещения, в то время, как в Детчинской школе, куда она назначена, уже две недели не преподается русский язык.

Позвольте обратить Ваше внимание и на то обстоятельство, что настроения Окуджава и Суховицкой к сожалению, не единичны.

Приведу еще несколько примеров:

1. ВИШНЕПОЛЬСКАЯ Анна (м.б. Инна, плохо пропечатано. — М. Г.) Моисеевна (Адрес: г. Москва, 3-я Останкинская, дом № 30, кв. 2), окончившая 1951 года отделение русского языка и литературы МГПИ им. В. И. Ленина, также была направлена в распоряжение Калужского облОНО.

Вишнепольская в течение двух недель ходила в облОНО с просьбой отпустить ее из области в Москву, т. к. она «по ошибке» попала в Пединститут и не желает работать в школе, что у нее нет призвания к этой работе. Наконец, Вишнепольская предъявила в облОНО справку ВКК от 15 сентября 1951 года о запрещении работать в школе.

Так, не начав педагогической деятельности в школе, она была освобождена от работы и уехала в Москву.

2. ШУЛЬГА Борис Иванович (г. Москва, Пантуляская (нрзб), дом № 24, кв. 19) и ШУЛЬГА Татьяна Владимировна (г. Москва, 2-я Тверская-Ямская, дом № 20, кв. 15), муж и жена, окончили в 1951 году отделение русского языка и литературы МГПИ им. В. И. Ленина. Приказом облОНО назначены в Петросельскую школу Куйбышевского района. Могут работать вполне удовлетворительно, но готовятся к урокам плохо.

Шульга Б. И. за первое полугодие учебного года провел в десятом классе не более двух сочинений. Оба заявляют директору школы, что они приехали сюда только отдохнуть после обучения в институте, а в дальнейшем уедут в Москву и поступят в аспирантуру.

3. ДЗЮБАК Демьян Моисеевич (г. Москва, Печатников пер, дом № 21, кв. 16) также окончил в 1951 году отделение русского языка и литературы МГПИ им. В. И. Ленина и направлен в Калужскую область.

Работая в Бабынинской средней школе явно встал на путь саботажа, не исполняет распоряжений директора школы и райОНО, работает совершенно неудовлетворительно, заявляет, что он не призван к педагогической работе и требует освобождения от работы и открепления от области. Поведение его совершенно расшатало дисциплину учащихся, тетради им не проверяются.

4. КРАВЕЦКИЙ Александр Наумович (г. Москва, ул. Хмелева, дом 6, кв. 7), окончивший математический факультет МГПИ им. В. И. Ленина в 1951 году. Назначен в Бабынинскую среднюю школу. Также стремится как можно быстрее покинуть школу и выбраться из пределов области в Москву.

5. РУТМАН Александра Абрамовна (г. Ногинск, Рогожская ул., дом № 25, кв. 5), окончившая в 1951 году географичекий факультет МГПИ им. В. И. Ленина, работает в Дашинской средней школе Мосальского района, в течение двух недель отказывалась выехать на работу в район, работает хорошо, будет способной учительницей, но уже сейчас заявляет, что будет работать только до конца учебного года, после сего уедет в г. Москву.

6. ФРИДЛЯНД Феликс Леонидович (г. Москва, Крымский пер, д. 2/24), окончил в 1951 году физико-математический факультет МГПИ им. В. И. Ленина, назначен на работу в мужскую среднюю школу № 4 г. Калуги, совершенно не владеет дисциплиной. Отказывался руководить шахматным кружком только потому, что эта работа не оплачивается. С первых же дней работы в школе явился в облОНО с просьбой дать ему характеристику для устройства в Москве в аспирантуру.

Перечень подобных примеров можно было бы продолжить.

Прошу Вас обратить внимание на эти факты.

Видимо, в институте мало уделяется внимания воспитанию молодых учителей, студентам слабо прививается чувство любви к славной профессии, не воспитывается в сознании понимание необходимости работать в тех местностях и тех школах, где этого требуют интересы нашего советского государства.

Вопрос этот очень большой и, по моему мнению, требует глубокого обсуждения.

Особенно серьезно им должны заняться дирекция, деканаты и комсомольская организация Московского Государственного института им. В. И. Ленина.

Школы нашей Калужской области остро нуждаются в педагогических кадрах всех специальностей.

Областной отдел народного образования трижды своими письмами от 10/X-1951 года за № 4/4157 на имя зам. Министра просвещения Языкова С. М. от 19 января 1952 года за № 6/250 на Ваше имя, а также особой докладной запиской на Ваше имя сообщил о неправильном отношении Управления кадров Министерства к укомплектованию нашей области педагогическими кадрами. Однако даже ответа на наши письма не последовало. Характерно, что Окуджава и Суховицкая восстановлены Министерством также без запроса от нас материалов, связанных с их переводом в другие школы.

Прошу извинить за пространность моего письма.

Заведующий Калужским областным

отделом народного образования /И. Сочилин/

Государственный архив документов новейшей истории Калужской области, фонд П-7667, оп.3-л/с, дело 1899, л.19–33.

VI

Записка завсектором кадров ОБЛОНО

22 февраля 1952 г.

№ 698/6

Зам. начальника Управления кадров министерства просвещения РСФСР

тов. Емельяновой М.

Заведующим областным отделом народного образования Сочилиным И. И. на имя Министра просвещения тов. Каирова И. А. направлена докладная записка по вопросу перевода учителей Высокиничской средней школы Суховицкой М. С. и Окуджава Б. Ш.

При этом направляю приложения к докладной записке:

1. Протокол № 2 заседания месткома профсоюзной организации Высокиничской средней школы от 14.II.52 г. на трех листах.

2. Протокол № 1 собрания партийной организации при Высокиничской средней школе от 14 февраля 1952 года на четырех листах.

3. Две тетради учащихся.

4. Копии заявления Окуджава Б. Ш.

5. Копия выписки из (нрзб, но, очевидно, протокола. — М. Г.) Р 3 заседания Высокиничского Райкома ВЛКСМ от 14 января 1952 г. (один лист).

6. Выписка из протокола № 2 (нрзб, возм., реш. — решения) РК Союза (ВЛКСМ? — М. Г.) от 14/II-52 г.

Зав. сектором кадров облОНО /Данилов/

Государственный архив документов новейшей истории Калужской области, фонд П-7667, оп.3-л/с, дело 1899, л.19–33.

К главе 4. «Уже он Пушкину грозит…»

VII

Б. Окуджава, делегат конференции. Конференция молодых литераторов

Близится второй съезд писателей СССР. Во многих краях, областях, республиках прошли и проходят творческие конференции. В городе Воронеже состоялась межобластная конференция писателей средней полосы РСФСР: Воронежской, Тульской, Калужской, Рязанской, Тамбовской и других областей.

Кроме делегатов, в работе конференции приняли участие представители правления ССП, лауреаты Сталинских премий Николай Грибачёв, Аркадий Первенцев, Тихон Семушкин; писатели Михаил Слонимский и Дмитрий Щеглов; поэты В. Журавлёв, М. Львов, С. Орлов; директор издательства «Советский писатель» П. Чагин, представители партийной и советской общественности города Воронежа, многочисленные гости.

Со вступительным словом выступил секретарь правления ССП СССР Н. Грибачёв. Остановившись на связи областных газет с местными литературными силами, тов. Грибачёв отмечает недостающую активность редакций и издательств в деле привлечения способных местных авторов к участию в работе газет. Бывают случаи, говорит тов. Грибачёв, когда областные газеты публикуют неудачные, слабые произведения столичных писателей, предпочитая их более сильным произведениям местных авторов. А иные в угоду злободневности заполняют страницы скороспелыми, недоброкачественными стихами. Далее тов. Грибачёв говорит о решении правления ССП ликвидировать некоторые областные отделения ССП, поскольку в них царила обстановка самоуспокоенности и нежелания творчески работать. Отделения были закрыты в Куйбышевской, Архангельской и некоторых других областях.

С докладом «Задачи советской литературы на современном этапе» выступила тов. Трифонова.

В докладе большое место было уделено истории развития советской литературы. Тов. Трифонова остановилась на ряде антиреалистических течений, в борьбе с которыми мужала и крепла передовая советская литература. В частности, детально была охарактеризована пресловутая теория бесконфликтности, подвергнута критике статья В. Померанцева, опубликованная в журнале «Новый мир». Статья провозглашала оценку произведений исключительно с точки зрения искренности. Этим словечком автор пытался подменить единственно возможную и правильную оценку — с точки зрения партийности, подлинной народности, пытался восстановить в правах безыдейность и вкусовщину в критике и литературе.

Критике была подвергнута также повесть И. Эренбурга «Оттепель» за обывательскую, пассивную позицию автора, за отсутствие активного положительного героя, за недостаток резкого обличения отрицательных персонажей.

Делегаты конференции приняли активное участие в прениях. Выступавшие рассказывали о работе своих литературных объединений, о том, что волнует писательские организации. Много говорилось о недостаточном внимании со стороны секретариата правления Союза советских писателей к молодым писателям.

Некоторые из выступавших высказали мысль о необходимости создания межобластного литературного журнала. В прениях отмечалась слабая связь правления ССП с областными отделениями литераторов.

* * *

В течение четырёх последующих дней проводилась секционная работа.

Семинаром поэзии руководили В. Журавлёв, М. Львов и С. Орлов. Прозаики собрались под руководством Т. Семушкина, П. Чагина, М. Слонимского. Семинаром драматургии руководили Рогов и Щеглов.

Со свежими интересными произведениями выступали поэты А. Левушкин (Рязань), Голованов (Тамбов) и некоторые другие. Общими недостатками представленных произведений явились риторичность, налёт литературщины, штампов.

На семинаре прозаиков наибольшее оживление вызвало обсуждение очерков «Из записок агронома» воронежского писателя Г. Троепольского. Очерки его, написанные в яркой сатирической манере, говорят о несомненной талантливости автора. Однако выступавшие товарищи, признавая достоинства очерков, отмечали и существенные недостатки, в частности, автор слабо поработал над изображением положительных явлений нашей жизни.

На заключительном заседании руководители семинаров выступили с краткими отчётами о работе семинаров, отмечая лучшие произведения, достойные быть изданными в центральных издательствах. Так, например, были отмечены сборник стихов А. Левушкина, повесть тульского писателя Любина «Марфа Подаркина», повесть калужской писательницы Н. Усовой «Первый год» и другие.

Молодой ленинец. 1954. 5 августа

VIII

Я. Петров. Литература и молодёжь

Почти ежедневно редакционная почта приносит письма читателей о книгах. И сколько в этих письмах хороших верных мыслей о литературе, с какой искренней заинтересованностью пишет молодёжь о произведениях, затронувших душу, заставивших по-новому взглянуть на жизнь и на самих себя!

— Прочитайте, обязательно прочитайте книгу Б. Полевого «Мы — советские люди», — горячо советует всем читатель С. — Вы узнаете простых советских людей, волю которых нельзя сломить!

В. Андрюхин из Калуги не только любит книги, но и сам пробует писать. Ему хочется проникнуть в тайны творчества, расширить свои понятия об образности, жанрах художественной литературы и т. д. В письме он высказывает желание, чтобы книг по теории литературы было больше, чтобы наша местная печать также выступала по этим вопросам.

Жадный интерес к подлинно художественным произведениям, неудержимое влечение и любовь к литературе — типичная, характерная черта советской молодёжи. И это естественно, закономерно. Ведь литература даёт ей ответ на самые животрепещущие вопросы, помогает, по словам Горького, разобраться в пёстрой путанице мыслей и чувств.

По книгам советских писателей молодёжь учится тому, как стать настоящим человеком, узнаёт, что такое счастье и как за него бороться. В трудную минуту жизни берёт молодой человек роман «Как закалялась сталь» или «Повесть о настоящем человеке» и начинает советоваться с любимыми героями. Он не в силах оторваться от книги, которую, может быть, читал уже не раз. А когда перевёрнута последняя страница — трудности кажутся уже не такими большими, и юноша, весь под впечатлением книги, с решимостью в глазах, шепчет: — Нет, Павка, я не сдамся, я буду таким, как ты…

Такова сила нашей литературы — самой правдивой, самой идейной в мире, зовущей ко всему прекрасному и возвышенному, к борьбе за освобождение человечества. Высокие примеры дала она подрастающему поколению, есть на кого равняться советской молодёжи, кому подражать, кого считать идеалом: Чапая, Кожуха, Давыдова, Олега Кошевого, Зою. Не зря завидовал В. Г. Белинский внукам своим и правнукам — они живут в стране, ставшей светочем надежды человечества, и имеют литературу, орлиный взлёт которой предвидел великий революционер-демократ.

Молодые рабочие и крестьяне буржуазных государств лишены широкого доступа к великим творениям классиков народной литературы своих стран, а вкушать гнилую духовную пищу с кухни реакционной литературы не хотят. И поэтому прогрессивная молодёжь за рубежом также обращается к советской литературе. Несмотря на все препятствия, тиражи наших книг, издаваемых за границей, бурно растут. Только во Франции за последние годы вышло около 200 книг советских писателей, произведения М. Горького за границей издавались более 900 раз! Свыше ста раз переиздавались книги А. Толстого, И. Эренбурга, М. Шолохова, В. Маяковского, С. Маршака и многих других. Это ли не свидетельство триумфального шествия нашей литературы по всему миру!

Верные спутники жизни, живое руководство к действию — вот что такое произведения советских литераторов для наших друзей в странах народной демократии. Как щит бессмертия, носил на своей груди народный герой Китая Хуан Цзи-гуан повесть П. Журбы «Рядовой Александр Матросов». И в решительный момент он повторил немеркнущий подвиг советского юноши, воспитанника Ленинского комсомола.

Советский народ с огромным интересом следит за подготовкой ко II съезду советских писателей и активно участвует в ней. И, конечно же, необычайно волнуются в ожидании съезда комсомольцы и молодёжь. Потому, что имея много прекрасных книг, они хотят иметь их ещё больше и предъявляют писателям серьёзную заявку, которая не может остаться без внимания. Молодёжь законно требует, чтобы писатели не только спорили о «идеальном герое», но и создали образ молодого героя наших дней, равный по силе своего воздействия Павке Корчагину, чтобы появились новые произведения о колхозной деревне, не уступающие по глубине показа жизни «Поднятой целине» М. Шолохова и не менее острые и смелые, чем очерки В. Овечкина.

Пионеры и школьники мечтают совершить увлекательное путешествие в завтрашний день человечества. Для этого нужны новые книги В. Немцова, И. Ефремова, других писателей научно-фантастического жанра.

II съезд писателей, несомненно, укажет дальнейшие пути советского искусства, поднимет нашу литературу на новую, высшую ступень. Советские писатели, помня, что литература призвана помогать партии и государству в коммунистическом воспитании подрастающего поколения, делом ответят на запросы молодёжи.

Комсомольцы и молодёжь нашей области внимательно следят за творчеством местных прозаиков и поэтов, предъявляют к ним высокие требования.

Мы вправе гордиться тем, что Калужская область — родина писателей, которых знает вся страна. Это Леонид Леонов, выдающийся публицист, тонкий знаток слова, автор «Барсуков», «Нашествия», «Русского леса» и других произведений, Г. Медынский, автор романа «Марья», удостоенного Сталинской премии, автором широко известной «Повести о суровом друге» является наш земляк Л. Жариков. Сейчас в областное литературное объединение входят около тридцати способных начинающих литераторов. Но талант есть способность, помноженная на труд! Никому не удавалось и не удастся создать талантливое произведение без огромного творческого напряжения, без колоссального труда. К сожалению, многие начинающие литераторы забыли эту истину. А это неизбежно ведёт их к потере чувства времени, неумению проникнуть в глубь явлений нашей действительности, то есть фактически — к отрыву от жизни. Это и есть причина творческого «застоя» или появления недоброкачественных суррогатов вместо произведений подлинного искусства. Поэт П. Шпилёв сейчас ничего не пишет, «не находит» тем, которые взволновали бы его. Это тем более удивительно, что он по роду своей работы связан с сельским строительством, много времени проводит в самой гуще народа, среди колхозников и механизаторов. Можно ли считать нормальным, что М. Просвирнов, создавший неплохую поэму о железнодорожниках «Зелёные огни», во множестве пишет теперь лишь стихотворные фельетоны, пишет иногда с лёгкостью необыкновенной. Явно предпочитая количество качеству. Член литобъединения И. Шедвиговский слишком медленно работает. Около девяти лет он пишет повесть «Патриоты». Не раз включали её в издательские планы, но повесть так и не увидела свет.

Молодёжь области ждёт большей творческой активности и от поэтов Б. Окуджава, А. Авдонина, Б. Обновленского, хочет прочесть новые очерки И. Синицына и рассказы Н. Усовой.

Начинающие литераторы области остро нуждаются в квалифицированной помощи и совете опытного писателя. В Калуге живёт и работает член Союза Советских писателей М. Н. Платошкин. Но об этом даже не подозревают начинающие авторы. Дело в том, что М. Н. Платошкин живёт, словно в башне из слоновой кости. Он глух и нем к просьбам и предложениям. Упорно не желает принять участие в работе местного литобъединения.

Не к лицу советскому писателю столь пренебрежительное отношение к молодёжи!

Второй съезд подведёт итоги развития советской литературы за последние 20 лет. Все эти годы наша литература жила полнокровной жизнью великого советского народа и с честью справилась со своими задачами. Созданы десятки талантливых произведений, правдиво отразивших исторические преобразования в экономике и культуре нашей Родины. Книг, хороших и разных, как и писателей, у нас много. И при всём многообразии индивидуальностей единство мировоззрения советских писателей, общий для них творческий метод — социалистический реализм — обеспечивают высокую партийность и идейную целенаправленность нашей литературы. Вот почему каждое произведение советского писателя есть средство коммунистического воспитания подрастающего поколения. Комсомольские организации призваны постоянно вести широкую пропаганду книги, как можно полнее и разнообразней использовать литературу для воспитания молодёжи. Надо всемерно добиваться, чтобы чтение художественной литературы стало насущной, органической потребностью каждого юноши и девушки, чтобы они дня не могли прожить без книги!

«Молодой ленинец», 8 декабря 1954 г.

К главе 5. «Крепнущий голос молодого поэта»

IX

Р. Матвеева. Он притягивал к себе

Таким запомнился Булат Окуджава Розе Алексеевне Матвеевой, проработавшей в нашей газете без малого двадцать лет. В конце 50-х годов она заведовала школьным отделом «Молодого ленинца», известный ныне поэт работал литсотрудником…

Булат Окуджава… О нём рассказать мне легко и трудно. Мы вместе работали в «Молодом ленинце». Я заведовала школьным отделом, он был литсотрудником. Было это более тридцати лет назад! И всё же, не проникая в его большой творческий мир, попробую вспомнить те времена.

Если бы я сейчас его встретила (а я не перестаю на это надеяться), то сказала бы ему так:

— Булат, а помнишь нашу милую редакцию? Находилась она тогда в неприспособленном помещении, кабинетами называлась одна общая комната, перегороженная фанерой, снизу, из механических мастерских, всё время проникал запах солярки. И всем нам тогда было хлопотно и… хорошо, работали, думали о своей газете, о её авторитете. Создавали коллектив единомышленников, которых и сейчас зовут «старыми молодыми ленинцами».

А помнишь свою первую статью? Я помню. Тогда одной из основных линий газеты была политехнизация школы. Вокруг этого выстраивался весь план нашего отдела. Получил задание и ты. Загорелся, но сказал: «Никогда в газету не писал, но попробую». И очень старался. На мой стол легла пухлая рукопись. Читаю. По выражению моего лица видишь — не так что-то. Оба сосредоточенно молчим. Наконец, потихонечку я начинаю править. Написано всё правильно, подробно, но… далековато от жизни. Выжимаю воду. И тут голос: «Будь беспощадна, так лучше пойму, что ждёт от меня газета». И впоследствии Булат скажет, что первый его материал в газету Матвеева правила «холодным пером», и за это он ей благодарен…

Помнишь, Булат, как пришёл к нам редактор Николай Васильевич Панченко и заразил нас идеей сделать полосочку о сельской школе, которая готовит ребят к трудовой жизни? Сказал, чтобы в номер, да поскорее. Мы задумались: срочно, полосу, да из села!

И вдруг вижу: в твоих глазах засветилась радость. Значит, что-то придумал. И Булат открылся для нас с неожиданной стороны. Он предложил в момент оперативный план, как бывалый газетчик:

— Проси машину, еду в Перемышль, к вечеру всё будет в порядке.

Уже после обеда явился в редакцию довольный, озабоченный. И сопровождали его школьницы в парадных формах с медалями ВДНХ. И такой у нас круглый стол получился!

А редактор наш не мог скрыть своего удовлетворения. Спрашивает у меня: «Ну, как новый литсотрудник?» «Хороший!», — отвечаю ему. «Вот то-то же…»

Булату всегда нравилось улаживать конфликтные ситуации. И он это с достоинством умел делать. Спокойно, рассудительно, защищая авторитет газеты, строго ставил на место рассерженных «опровергателей».

Булат Окуджава работал до газеты учителем. Он им оставался всегда. Мне казалось, что ему было очень приятно видеть и чувствовать, как любят его ребята. В школе уже не работал он, так они шли к нему в редакцию и здесь продолжали свои литературные споры, читали стихи, слушали учителя и доверяли ему свои первые опыты.

Все мы знали, какой он душевный человек. Пусть я припомню, может быть, пустяковый случай, но тогда это было для меня важно. Заболел маленький сын. Температура, жалуется на ухо. Надо идти в больницу, а на улице мороз. Можно усугубить болезнь. Специалисты-врачи тогда на дом не ходили. «Как же так? — возмутился Булат. — Это же неправильно, надо добиться». И засел за телефон. Одному, другому позвонил, и всё получилось. Сумел доказать. Для меня это незабываемо.

Что скрывать, у газетчика бывают и горькие минуты. Один раз похвалят, а два — поругают. Так иногда получается, что словно «из седла» тебя выбьют и в себя придёшь не сразу. Тут был незаменим юмор Булата. Скажет примерно так: «Представь себе, что ты на Марсе и смотришь оттуда на Землю. Видишь маленькую точку. А „Молодого ленинца“ и вовсе не видно». Посмеёмся, и всё возвращается в свою колею, работа продолжается. Могу сказать, что мне посчастливилось работать в таком дружном коллективе, где были один за всех и все за одного, где трудились вдохновенные. Таким я помню Булата Окуджаву. В нём светилось непередаваемое обаяние. И всё хорошее в нём органично сочеталось. Иного Булата я себе не представляю, даже при сегодняшней его известности. Думаю, что слава и успех не изменили его. Смотрю по телевизору передачи с его участием, читаю его книги, стихи, статьи о нём, слушаю его песни в исполнении автора или известных артистов — и перед глазами встают его газетные будни, с которых начинался поэт. Думаю о том, как приятно было с ним общаться, как всех он притягивал своим дарованием, чистотой своей внутренней жизни и помыслов, простотой в обращении и смелой независимостью суждений.

«Молодой ленинец», 5 мая 1987 г.

X

А. Андреев. Озорник

Большая перемена. По коридору пятой средней школы г. Калуги стремительно мчится группа шестиклассников. Разбегаются малыши. У окна плачет девочка, сбитая кем-то из бегунов. Дежурный преподаватель пытается их остановить. Верховоды попадают к завучу. Среди них Володя Родин. Ему 13 лет. Он коренаст, крепок, подвижен. Из-под светлых бровей смотрят внимательные чуть лукавые глаза. Воротник у него нараспашку, волосы всклокочены.

— Опять Родин! Когда ты прекратишь эти безобразия?

Володя молчит.

— Для чего вы устраиваете беготню?

— Мы соревнуемся… Кто первый добежит…

— Но ведь коридор не место для этого.

Он согласен. Кивает головой. Сколько раз вот так же он соглашался, а через день или два можно было слышать снова:

— Родин опять мешал вести урок. Натаскал в класс снегу!

А однажды милиционер привёл в школу двух шестиклассников. Володя с товарищем кидали снежки в фонарь, соревнуясь, кто метче, кто скорей попадёт.

Кто-то из учителей предлагает его исключить, кто-то советует наказать, большинство задумывается.

Классный руководитель Лидия Алексеевна Лылова волнуется не меньше других. Она чувствует себя виноватой. Перед ней мальчик, её ученик, энергичный, подвижной, как все дети, не чурающийся товарищей, но она не смогла найти к нему дороги. Прошло уже больше года, а он так же далёк от неё, как и в первые дни.

Учительница чувствует: энергия, изобретательность мальчика направлены не по тому руслу. А ведь у него прекрасные руки. Она вспоминает: в классе как-то сломалась дверь. Нужен был мастер, но Володя сам исправил повреждение. Испортился замок портфеля товарища. Володя унёс портфель домой и возвратил его с новым замком. Потребовалось наклеить таблицы — Володя выполнил и это поручение.

Однажды Володю выбрали вожатым звена. Мальчик соглашается. Идут дни, но звено забыто, а из шестого класса на переменах по-прежнему выезжают «всадники», сбивая встречных. Володя — на первом «коне».

А что сделала пионерская организация, как помогла Володе наладить работу в звене?

— Совет дружины обсудил его поведение, — рассказывает старшая пионервожатая Лидия Алексеевна Капустина, — и отстранил его от руководства звеном.

Но ведь это самое лёгкое — поручить, забыть и, заметив неудачу, отстранить.

Володе обидно, но в то же время он облегчённо вздыхает: с плеч свалилась непонятная обязанность.

И снова — «соревнования» по коридорам, плачущие девочки, которых толкнули впопыхах, снежки, шум в классе, порицания и обещания.

Но странно, не жаловался на Володю лишь преподаватель физвоспитания. На уроках Алексея Васильевича мальчик переставал быть озорником. Лучше всех организовывал ребят, в играх и упражнениях был неутомим, и если класс делился на две соревнующиеся группы, то возглавляемая Володей обычно выигрывала.

И конечно, не случайно Алексей Васильевич согласился с предложением шестиклассников — выбрать Володю физоргом класса.

Новые обязанности Володе по душе. Он развивает активную деятельность. Интересно проходят уроки физвоспитания, а на сборе дружины гимнастическая группа под его руководством выступает с пирамидами.

Об этом рассказывают преподаватели. Володя отмалчивается.

— Что же ты делаешь как физорг?

Ему явно не хочется хвастаться.

— Как вам сказать… пока ничего особенного.

Он задумывается, потом говорит:

— Думаю повести ребят на лыжах в поход!

Он говорит о своём деле серьёзно, без обычной детской торопливости. Видно, что это увлечение — не просто очередная забава.

Конечно, вопрос ещё далеко не решён. Чудесных превращений не бывает. Да, поведение Володи улучшилось, хотя не обходится и без срывов; лучше стало и с успеваемостью.

Очень ещё часты случаи, когда воспитательная работа с подобными «озорниками» сводится к отдельным мерам. Школьник мешает вести урок — с ним беседуют, его предупреждают; он бегал по коридору, разбил случайно стекло — с него берут честное слово. Усиливаются проступки — усиливаются и меры воздействия, и наконец, его причисляют к неисправимым.

В работе с детьми часто отсутствует умение докопаться до причин озорства, найти их в разрозненных и на первый взгляд не имеющих связи поступках.

А ведь в основе некоторых проступков Володи лежало невыявленное стремление к спорту, которому нужно было дать надлежащее направление и развитие.

Любит Володя и мастерить. Почему бы не поддержать его, не дать ему возможности серьёзно заняться интересующим его делом. Вместо этого — случайные, непонятные и поэтому неинтересные поручения.

«Озорников», подобных Володе, немало в наших школах, и в каждом из них наверняка есть та, подчас незаметная струнка, которую можно затронуть, лишь внимательно и кропотливо анализируя каждый поступок подростка.

«Молодой ленинец», 5 февраля 1955 г.

XI

А. Андреев. В родной семье

За окнами стонет ветер, жжёт мороз, а в комнате тепло.

Зина Никулина одевает свою куклу. Платьев много. Все они яркие и красивые. Но ведь куклам нужна мебель.

На помощь приходят старшие мальчики.

…В столярной мастерской стучат молотки, поют пилы.

Гере Пименову осталось сделать второй валик, прикрепить его, и тогда диван готов.

…Тамара Ходункова давно мечтала научиться играть на пианино. И вот её мечта осуществилась — она стала учиться в музыкальной школе. В первые дни занятий её до слёз волновали собственные пальцы. Они казались неподвижными, деревянными. Но Тамара не сдаётся. Вместе с ней ходят в музыкальное училище и её подруги. Иногда, когда новая музыкальная пьеса бывает особенно интересной и трудной, девочки, окончив занятия, быстрее обычного спешат домой, чтобы там позаниматься ещё.

Вот они усаживаются и начинают играть. Вокруг сидят товарищи, и даже малыши пришли послушать. И если кто-нибудь, забывшись, заговорит громко, его тотчас одёрнут.

— Тише, не мешай!

В праздники в детском доме бывает особенно интересно и весело. Вове Симачёву и радостно и боязно: готовил с товарищами танец поварят, репетировал, но вдруг не получится. Он учится в первом классе, и это, пожалуй, самое первое и, может быть, самое ответственное его выступление перед зрителями. Он собирает своих товарищей, и они, забравшись в зал, проводят «генеральную репетицию».

В детский дом часто приходят бывшие воспитанники. Они уже взрослые, учатся в техникумах, в ремесленных училищах, работают. С ними интересно поговорить, узнать об их жизни, посоветоваться. Шура Макарова уже два года учится в пищевом техникуме, Аля Шеленкова — в строительном.

О многом можно рассказать маленьким друзьям, своим младшим братьям и сёстрам.

* * *

На столе заведующего детским домом № 2 г. Калуги лежит письмо бывшей воспитанницы Маши Капраловой. Вот отрывок из него:

«…От всего сердца благодарю за то, что Вы заменили мне родителей и помогли стать полноценным членом нашего общества».

Что можно добавить к этим строчкам? Больших тебе успехов, Маша. Больших успехов и вам, сегодняшние воспитанники, будущие трактористы, агрономы, врачи, инженеры.

«Молодой ленинец», 13 марта 1955 г.

XII

А. Андреев. Почему не выполняется решение конференции?

В резолюции 3-й конференции комсомольских организаций Центрального района Калуги есть такой пункт: «Комсомольским организациям района принимать активное участие в практической помощи подшефным колхозам…»

Важная задача. Но вряд ли такая неконкретная, общая формулировка могла обязать кого бы то ни было к «активному участию» в шефской помощи колхозам.

И не случайно эта помощь со стороны комсомольцев района совершенно неудовлетворительна. Достаточно сказать, что комсомольцы подавляющего числа первичных организаций ни разу в этом году не побывали в подшефных колхозах. А пребывание некоторых носило и носит такой случайный характер, что нельзя серьёзно говорить о какой бы то ни было шефской помощи с их стороны.

Комсомольцы КЗАМЭ[195], типографии и других предприятий только лишь планируют шефскую работу и совершенно не заботятся о практическом осуществлении её. Комсомольская организация швейной фабрики № 1, насчитывающая 220 членов, провела в подшефном колхозе «КИМ» Калужского района всего лишь один воскресник по вывозке удобрений на поля и участвовало в нём… 30 человек.

В районе свыше пяти тысяч комсомольцев. Это большая сила, способная, при правильном руководстве, многое сделать для подъёма общественного хозяйства колхозов и оживления культурно-массовой работы на селе.

Почему бы, например, не поддержать почин комсомольцев города Жиздры, решивших вырастить кукурузу на семена для колхозов района, не поинтересоваться имеющимися в городе источниками корма для общественного животноводства? Взяться бы комсомольцам по-хозяйски за это дело — не один колхоз можно было бы снабдить отходами от пищевых предприятий.

Пять тысяч вёдер золы для удобрения кукурузных полей смогли бы собрать комсомольцы, если бы каждый принёс только по одному ведру.

В народе говорят: «Как аукнется — так и откликнется». Действительно, неконкретный, мало к чему обязывающий пункт резолюции породил самоуспокоенность и больше того — безответственность. Но этого мало. В нём слишком односторонне выражены задачи комсомольцев: «помочь местным колхозам»… А ведь имеется немало организаций, формально являющихся шефами. Таких, как горпромторг, облисполком, райком ВЛКСМ, многие школы и техникумы. Поэтому комсомольцы этих организаций чувствуют себя свободными от необходимости участвовать в общей борьбе за подъём сельского хозяйства.

Руководители Центрального райкома ВЛКСМ палец о палец не ударили, чтобы обеспечить выполнение решения конференции. Они благодушно рассуждают: имеются, мол, недостатки, но в общем работа проводится. Есть хорошие первичные организации, есть примерные секретари, например, тов. Солдатова, секретарь комитета ВЛКСМ горпищеторга: она собрания проводит и взносы вовремя собирает…

А этот «примерный» секретарь, которым «козыряют» в райкоме, до сих пор не знает ни названия, ни местонахождения подшефного колхоза.

В чём же дело? Понимают ли работники райкома, и, в частности, секретарь тов. Алимов всю важность поставленных партией задач по подъёму сельского хозяйства? Думается — нет.

«Молодой ленинец», 27 апреля 1955 г.

XIII

Выше мастерство и активность

С 21 по 23 мая в Калуге работало второе областное совещание молодых литераторов.

Доклад об итогах Второго Всесоюзного съезда советских писателей и задачах молодых литераторов сделал представитель Союза советских писателей Н. Громов. Заканчивая доклад, он от имени правления Союза советских писателей поздравил молодых литераторов с открытием совещания и пожелал им успешной творческой работы.

С отчётным докладом о работе Калужского литературного объединения выступил и. о. председателя Н. Панченко. Докладчик и выступавшие на пленарном заседании делегаты совещания вскрыли серьёзные недостатки, которые задерживают дальнейшее развитие литературной жизни в нашей области.

Б. Обновленский критиковал областные газеты и издательство, публикующие мало материалов местных писателей и поэтов.

Н. Усова в своём выступлении обратила внимание на некоторые положительные стороны в работе литературного объединения, отметив, что молодые литераторы ещё не получают должной поддержки. Союз советских писателей предоставил калужанам семь мест на межобластную писательскую конференцию в Воронеже, но из-за организационных неувязок в ней приняли участие только два молодых литератора. Н. Усова говорит о необходимости организовать серьёзную политическую и профессиональную учёбу литераторов.

Бюро литературного объединения критикует В. Калашников. Он рассказывает, что «литературные среды» часто устраивались без должной подготовки, наспех. Ряд способных литераторов за последние годы отошёл от творческой работы.

— Мало у нас в литературном объединении молодёжи, — заявляет М. Садовская, — между тем молодёжь является резервом. Надо пополнять объединение молодыми литературными силами, больше помогать им.

Редактор газеты «Искра» Калужского машиностроительного завода МПС Б. Никитин говорит о том, что калужские писатели давно уже не были в цехах завода, не рассказали рабочим о Втором Всесоюзном съезде советских писателей, о литературной жизни области. Есть на заводе начинающие молодые поэты, но помощи от литературного объединения они не получают.

Представители областного издательства А. Никифоров и И. Богданов в своих выступлениях подчеркнули, что молодым литераторам следует быть более требовательными к себе, много и упорно работать над своими произведениями, добиваясь повышения их идейно-художественного уровня.

Обсуждение докладов закончилось выступлением представителя Союза советских писателей лауреата Сталинской премии нашего земляка писателя Г. Медынского.

Два дня продолжалась работа творческих семинаров по прозе и поэзии.

Секцией прозы руководил писатель Г. Медынский. В обсуждении принял участие представитель Союза советских писателей критик Н. Громов.

Секцией поэзии руководил представитель Союза советских писателей поэт М. Львов.

На заключительном пленарном заседании с краткими сообщениями о работе секций выступили их руководители тт. Г. Медынский и М. Львов.

После выборов бюро литературного объединения участники совещания приняли резолюцию, где перечислены основные задачи, на которых предстоит сосредоточить основное внимание областному литературному объединению. К открытию третьего Всесоюзного совещания молодых писателей, которое будет проходить в Москве в ноябре этого года, намечено выпустить третий номер альманаха «Литературная Калуга» и книгу стихов Б. Окуджавы.

Без подп. // Молодой ленинец. 1955. 29 мая.

XIV

М. Львов. О семинаре по поэзии (заметки руководителя)

Недавно закончилось в Калуге 2-е областное совещание молодых литераторов. Мне пришлось на совещании руководить семинаром по поэзии, разбирать стихи молодых поэтов и хвалить и критиковать их; и сами участники семинара активно выступали по произведениям своих товарищей. Занятия семинара проходили живо, порой даже шумно; много верного было сказано товарищами в адрес молодых поэтов.

На семинаре были обсуждены произведения т.т. Б. Обновленского, А. Авдонина, П. Шпилёва, М. Просвирнова, Д. Сачкова, М. Садовской, А. Золотина, В. Стожарова, Л. Шмакина, Н. Юрченко, В. Фомина и другие.

Стихи и поэма Б. Окуджавы были вынесены на индивидуальную консультацию.

В прошлом году в Воронеже на конференции писателей областей средней полосы России Б. Окуджава читал первый вариант своей поэмы о Циолковском. Тогда на семинаре поэтов поэма была одобрена, автору указали на ряд недостатков её и, судя по новому варианту, опубликованному во втором номере альманаха «Литературная Калуга», он серьёзно поработал над ней.

Поэма посвящена гениальному изобретателю К. Э. Циолковскому. Поэт пишет о единоборстве великого учёного с мещанским миром, равнодушным, порой просто враждебным ко всему новому, живому.

«Мы с ним повстречались

в далёком „когда-то“,

как будто влекло нас

тропою единой,

как будто свидетелем

и секундантом

я был приглашён

на его поединок».

Это сказано хорошо. Поэт рассказывает об этом поединке, как участник событий — со страстью, с убеждённостью.

Циолковский не одинок. В трудную минуту он сердцем обращается к России, и вот как бы в ответ на его зов приходит помощь народа:

«Вот так

и не сказкою,

не сновидением,

а новой надеждой,

поддержкой целительной

Пробились к нему

Ручейки сбережений

Безвестных его

Друзей

И ценителей».

Живо, интересно пишет поэт об октябрьских днях в Калуге, о счастье Циолковского, увидевшего, что новой России нужны и мечты, и небо, и звёзды. Я воспринял поэму, как первую часть поэтического труда о великом изобретателе. Было бы хорошо, если бы Окуджава в дальнейшей своей работе вернулся к этой теме, продолжил её и попробовал показать жизнь Циолковского после революции.

В поэме ещё остались отдельные неудачные строки и строфы, как например:

«И снова сомненье минутной

болью

врывалось, сдобренное

гулом орудий»

Трудно представить сомненье, которое «сдобрено гулом орудий» и «прерывается минутною болью». Это очень вычурно, неясно. Конечно, такие строки надо безжалостно выкидывать.

Б. Обновленский пишет много и не первый год: в литобъединении уже давно ведутся разговоры об издании первого сборника его стихов в калужском областном издательстве. Это тем более обязывало нас подробнее разобраться в представленной рукописи Б. Обновленского.

Б. Обновленский — участник отечественной войны, ныне преподаватель, активно выступает со стихами на страницах местных газет и в альманахе.

К лучшим его стихам следует отнести его стихи о родной природе, некоторые фельетоны, лирические стихотворения («Поздней осенью», «На катке», «Осенняя», «Весна»). В этих стихах он наиболее чёток и ясен. Например, удачными кажутся мне такие строки о весне:

«…и отпускать меня не хочет,

И щёк дыханием касается,

и уши щебетом щекочет».

Но многие стихотворения его очень растянуты, риторичны, многословны (такие, как «Там, где ещё ночь», «Строителю новой Германии», «гость», «Новогодним вечером» и другие). В этих стихах мало поэтических находок, им не хватает публицистической страсти, взволнованности.

Есть удачи в сатирических стихах Обновленского и в баснях, но и они страдают чрезмерной растянутостью, многословием, замедленностью сатирического удара, и если Обновленскому и надо готовить свой первый сборник стихов для Калужского издательства на 1956 год, то в основном этот будущий сборник должен состоять из новых, ещё не написанных стихотворений, т. е. сделанных на новом уровне требований к себе — написанных после совещания, на котором стихи Обновленского были подвергнуты резкой и всесторонней товарищеской критике.

А Авдонин ищет новое в стихах и в жизни, в поэтике он тяготеет к Маяковскому. Есть у него определённо удачные строки, строфы и стихотворения. Интересным мне кажется его стихотворение «Книголюбы»:

«В Калуге ветер с дождём пополам

Полощет улицы — мочи нет!

В небо взметнув зонтов купола.

У магазина очередь.

И я спешу в этот длинный ряд,

Стремлению общему отданный.

— А что продают? Зачем стоят —

— За Джеком Лондоном.

Черёд растянулся. Стою упрямо

Дождём окупан.

Идёт подписка. С рассвета самого

Шумят книголюбы.

Сюда б американцев. С ума бы спятили

Мистеры наверняка,

Увидев вот эту толпу читателей

За книгами их земляка.

У них Маккарти, злобой пылая,

С факелом к книге тянется…

А тут вот стоят да ещё вздыхают:

Боятся, что не достанется».

Кроме слабой предпоследней строфы и предпоследних двух строк всё остальное в этом стихотворении вполне приемлемо, это интересно и как наблюдение, и как стихотворение.

Есть у Авдонина отдельные удачные строки и в стихотворениях «Встреча», «Девушка из Бильбао», «Тётя Даша». Но ещё много и неуклюжего в стихах А. Авдонина, несамостоятельность интонации. Учёба у Маяковского предполагает смелость поэтических поисков, а не просто ученическое подражание; многие строки некоторых стихотворений Авдонина по интонации, по ритму больше напоминает слепок с ритма и интонации стихов Маяковского, чем самостоятельное произведение (таково, например, стихотворение «Секретарь райкома комсомола»). Кроме того, Авдонин мало пишет, а в его возрасте как раз нужно писать много, смело вторгаться в жизнь, в новые темы, смело искать себя, свою интонацию, иначе «занятие стихами» может остаться у него только незначительным фактом биографии, а не перерастёт в серьёзное, самостоятельное творчество, представляющее интерес для всех.

Из стихов П. Шпилёва наиболее интересными мне показались те, в которых присутствует правда его солдатской биографии, как, например, «Земляника», стихи об офицере, живое интересное стихотворение «Лыжники» — в героев этого стихотворение, упрямых юных ребят, веришь:

«Нет у них палок бамбуковых,

Жёстких креплений нет:

Стоят у оврага лыжники —

Старшему восемь лет!

Решают они, как положено,

Какой им избрать маршрут.

Лыжня здесь никем не проложена,

Овраг здесь глубок и крут.

Один предлагает: давайте, мол,

Где-нибудь стороной…

А старший в ответ:

— Ну, вот ещё!

Ребята, айда за мной.

И, сходу присев на корточки.

Мальчишка по склону мчит.

Конечно, и дух захватывает,

И сердце в груди стучит.

А следом, в снегу барахтаясь

И хохоча от души,

С горы напрямки спускаются

Отчаянные малыши.

Конечно, у многих ссадины,

Потрёпанный внешний вид.

Многим из них, как водится,

От матерей влетит:

За лыжи, случайно сломанные,

За порванные пальто,

За то, что к обеду во-время

Из них не придёт никто.

За всё их ругают взрослые

И впрямь, не хвалить же их…

Но Чкаловы и Матросовы

Выросли из таких».

Это, действительно, живое стихотворение, и когда в стихотворении «старший лыжник» говорит «ну, вот ещё!», мне даже кажется, что он шмыгнул носом. Автор с доброй улыбкой наблюдает за своими юными героями, с любовью пишет о них.

Менее удачны стихотворения П. Шпилёва «Расставание», «Моё поколение» (стихотворение, названное в одном из вариантов «Вирусный грипп»).

В первом стихотворении автор пишет о том, что муж послан на работу в колхоз, а жена отказывается с ним ехать. Об этом рассказано без большого волнения, без страсти, без гнева, а в тоне спокойной регистрации фактов. Тема стихотворения всегда должна быть глубоко понята и пережита автором, если не обязательно в жизни, то обязательно в душе, в сознании, в творческом воображении, чтобы читатель мог поверить ему, чтобы и для читателя это стихотворение стало душевным переживанием, фактом его духовной биографии. Этого не случилось со стихотворением «Расставание».

В стихотворении «Моё поколение» — более удачном, чем «Расставание» — дело портится из-за некоторого несоответствия между интонацией стихотворения, пафосным обращением «Юность, юность моя! Перепутья, дороги и росстани!»… — и ситуацией, породивший это стихотворение: герой стихотворения заболел… гриппом…

«… Это день или ночь начинается.

Это кажется мне

Или кто-то садится за стол?

Поднимаюсь, встаю.

Отчего это люстра качается

И скользит из-под ног

Ставший вдруг неустойчивым пол?

И провал в забытьё…

………………………

— Вы простыли и всё.

Это, кажется, вирусный грипп.

И опять сульфазол (?)

И туман, и холодные простыни…»

И вот после этого: «юность, юность моя!»

Обращению к юности т. Шпилёв предпослал явно не то предисловие. Или ещё:

«Ну, а грипп? Ерунда!

Сляжем в землю совсем не от гриппа мы…»

Мне кажется, что это звучит почти пародийно. Хотя грипп болезнь неприятная, но, во-первых, столь серьёзно и подробно о ней пусть пишут врачи, во-вторых, от гриппа мало кто «слёг в землю» из поколения П. Шпилёва, поколения, участвовавшего в Великой Отечественной войне, и — грипп совсем не главная опасность для этого поколения, и, видимо, не на это надо тратить поэтический порох.

М. Просвирнов уже давно пишет и печатается. В 1949 году в Калуге вышла отдельным изданием его поэма «Зелёные огни», посвящённая теме, с которой автор очень хорошо знаком — жизни и труду железнодорожников. В поэме есть хорошие поэтические образы, живые строфы и строки.

Но эта поэма — пройденный путь для автора. Сейчас М. Просвирнов серьёзно работает в области сатиры. Здесь у него есть удачи — стихотворения «Эх, если бы знать!», «Куриная слепота» (кроме концовки, которая мне кажется не совсем точно сформулированной) и другие.

Неудачны лирические стихотворения М. Просвирнова «Капля», «О зрелости», «Он провожает и молчит». В них нет ничего нового.

В стихотворении «О зрелости» М. Просвирнов пришет:

«Сад созрел. Плоды к земле свисают,

В золотых одеждах дерева.

Хорошо, когда поэт бросает

Зрелые зовущие слова!»

Зрелых слов ещё нет в стихотворении «О зрелости».

Ещё много и много (и очень требовательно к себе!) надо работать М. Просвирнову, чтобы ускорить приход своей поэтической зрелости.

В стихотворении Д. Сачкова «На санках» незначительность повода делает стихотворение почти пародийным. Автор пишет о том, как он с девушкой катался на санях с горы и вот:

«Помнишь: мы упали…

Снег — рука в руке…

Одиноко мчались

Санки вниз к реке».

Стоит ли «городить огород» — тратить силы, время и т. д. для того, чтобы с восхищением вспоминать о том, как вы однажды с любимой… выпали из санок?

Более умело написаны басни Д. Сачкова, но и они чрезмерно растянуты и многословны. Сатирическая мысль в них выражена довольно смутно.

Д. Сачков хорошо знает сегодняшнюю деревню, у него немалый жизненный опыт, но он ещё не умеет этот свой опыт и наблюдения выразить средствами поэтической речи. Д. Сачкову в первую очередь необходимо заняться серьёзной литературной учёбой.

Мало нового, свежего в песнях М. Садовской. Её песни нередко напоминают перепевы уже не раз слышанного. В этих песнях нет реальных героев и реальных чувств — есть условные герои, условные чувства.

Товарищи Золотин, Шмакин, Юрченко, Фомин стоят ещё на самой первой стадии литературного творчества, они только начинают, здесь рано ещё говорить о недостатках и достоинствах, им просто нужно посоветовать учиться и учиться, развивать свой вкус, овладевать на лучших образцах пониманием задач поэзии.

После окончания 2-го областного совещания молодых литераторов Калужской области в городском театре состоялся литературный вечер. Молодые поэты читали на вечере свои стихи, аудитория дружески, тепло встретила их. Это и похвала, и аванс — люди, сидевшие в зале, с доверием отнеслись к молодым поэтам, не только к тому, что они уже написали и пишут, а и к тому, что они ещё напишут. Слушатели аплодировали и им, и известному советскому писателю Г. Медынскому, и вообще всей нашей литературе, и самому слову «писатели», «поэты».

В связи с этим хочется рассказать один забавный случай из своей биографии: в 1945 году я ехал в пригородном поезде, держал в руках записную книжку и карандаш. Время от времени записывал что-то в книжку. Напротив сидела лет семидесяти бабушка.

— Сынок, где вы сходите? — спросила она меня.

— В Переделкино, — ответил я.

Бабушка, как выяснилось, сама жила в Переделкино, хорошо знала его жителей.

— А где там вы живёте?

— В городке писателей, — ответил я.

— Так вы писатель?

Я смутился, не знал, что сказать…

— Да… я пишу немного…

— Как ваша фамилия?

Я назвал. К моему удивлению, бабушка с сияющей улыбкой сказала:

— Что вы говорите! Я очень люблю Ваши произведения…

Я удивился — откуда она может знать мои произведения, если я написал ещё невероятно мало, если издал в Москве (только что) одну тоненькую книжечку стихов…

Но я поторопился со своим «удивлением», ибо фраза бабушкина ещё не была закончена, она звучала полностью так:

— Я очень люблю ваши произведения… особенно Пушкина…

Я запомнил этот случай на всю жизнь. Бабушку эту я мысленно назвал — «бабушкой-объединительницей». Для неё все наши писатели — это один единый отряд и все произведения литературы — всё это ваши произведения… как бы успех одного писателя есть успех всех писателей…

И действительно, наш народ с большим уважением относится к слову писатель, поэт. Это доверие народа заработано нашими великими предшественниками — Пушкиным, Лермонтовым, Тургеневым, Л. Толстым, М Горьким, В. Маяковским и многими другими. И нам, молодым литераторам, надо всегда помнить об этом и оправдывать своей работой и своим поведением доверие народа к нам, к слову «поэт», «писатель» и к творчеству писателей.

Хочется рассказать ещё один эпизод:

Однажды я пришёл на вокзал и вижу: отходит поезд, выбегает на перрон человек — с портфелем, с билетом в одной руке — и бежит за поездом. Бежит, бежит, потом, он, видимо, решил, что не догонит — откинул корпус, успокоился. Я ходил по перрону, мальчишка лет пятнадцати, ни с того ни с сего, может, из озорства — вдруг взял и крикнул: — беги!

Как будто его подстегнули — он согнулся, побежал, сел и уехал…

Мне стало легко на душе, я подумал: правильно я сделал, что крикнул «беги!» А ведь сколько людей, бывает, говорят в таких случаях: «Брось, не беги, не догонишь…»

С тех пор я взял себе за правило: если кто хочет добиться в жизни чего-нибудь, успеха в учёбе, в работе, в творчестве — говорить ему: «Беги, получится…»

Мне кажется, что для того и существуют наши литературные объединения, чтобы молодым литераторам, только пробующим свои силы, ещё не уверенным в себе, дать эту уверенность, учить с тем, чтобы они добились своей цели, овладели литературным мастерством, принесли пользу народу.

Коллектив молодых литераторов в Калуге — здоровый, работоспособный коллектив, надо пожелать товарищам всяческих успехов в серьёзной литературной учёбе и работе.

«Молодой ленинец», 3, 5, 8 июня 1955 г.

XV

А. Андреев. На переднем крае

Василий Карлин вернулся в родной колхоз. За спиной семилетка, школа ФЗО, служба в Советской Армии.

Поручили ему заведовать избой-читальней, а вскоре назначили агитатором, выделили ему десятидворку в деревне Вязовец.

Близятся ли знаменательные даты, праздники, различные кампании или просто обычные будни — он в Вязовце. Читает газеты, рассказывает, и всё это просто. Доходчиво.

В феврале 1954 года поручили ему заведование агитпунктом перед выборами.

Пришёл он в школу, где обычно помещался агитпункт, засучил рукава и давай всё переиначивать. Принёс литературу, развесил плакаты, придал комнате уютный вид, чтобы приятно было людям зайти туда. И всё это с энтузиазмом, с хорошим задором, с сознанием большой ответственности за делаемое. А перед молодым агитатором вставали новые, важные задачи.

…Высокое яркозелёное растение с крупнозернистыми початками, хитро свёрнутыми природой, вызвало много разговоров. Им ещё всерьёз не занимались, надежд не возлагали, но упоминание о нём рождало долгие беседы, переходившие зачастую в спор. Кукуруза была в новинку. Новое волновало, оно было не похоже на уже укоренившееся, привычное.

Василий повесил в правлении плакаты, рассказывающие о жизни этой пришелицы. С плакатов смотрела кукуруза, словно не нарисованная, а только что убранная. Василий доказывал, объяснял, раздобыл брошюры, по вечерам читал вслух. Вот она какая, южная гостья, вот как с ней нужно обращаться, и вот что она даёт.

Старики слушали, качали головами, вспоминали своих дедов. Деды силоса не знали.

Василий всё время выступал:

— У дедов наших одна соха была. Может ли соха с комбайном, с трактором и с другими машинами спорить:

— Нет, не может, — соглашались старики, — труд, конечно, полегче.

— У дедов по коровенке было, а тут только общественного крупного скота двести пятьдесят голов, а свиней и того больше… хватит им наших небольших кочковатых лугов?

— Это верно, не хватит…

— А вы дедов вспомнили.

Старики задумывались. Молодёжь ещё присматривалась, а в душе уже была на стороне Василия.

Тут в спор и другие вмешивались. Даже заместитель председателя колхоза по животноводству Рубцов не выдержал, поделился сомнением:

— Ты, Вася, не горячись… ведь вот подсолнечник-то на силос отошёл, не принялся, так и с ней, с кукурузой может выйти. Нужно попробовать, испытать, поспешишь — и людей насмешишь…

Но молодёжь всё смелей брала сторону избача, кое-кто приводил убедительные доводы в пользу кукурузы.

— Ведь сеют кукурузу, опыт имеется, а мы что же?

— Так это же на юге сеют. Наша основа кормовая — клевер, а с кукурузой хлопот не оберёшься.

Тогда Василий раздобыл брошюру, рассказывающую об опыте выращивания кукурузы в Калужской области. А тут вспомнили, что и сами в прошлом году несколько гектаров кукурузы вырастили.

Скептики махали рукой:

— Это что… это ведь дед из лукошка зёрен набросал, и пока не проросла, не вспоминали, это не то… а тут больше тридцати гектаров, легко ли?

— А ведь засилосовали её?

— А кто её знает, что там получилось?

Шли дни, и вот однажды решили дать коровам силос из разнотравья. Неохотно взялись за него коровы — отворачивались. И тогда вспомнили о кукурузном силосе. Вскрыли яму. По краям силос сгнил (яма неприспособленная, так как особого значения этому раньше не придавали), но в середине был достаточно ещё хорош.

— Денька два поморите голодом — съедят, — острили шутники.

Понесли корм на ферму. И тут случилось неожиданное. Первая же корова съела положенное ей без остатка, словно слизнула, принесли второй — и та так же. Не успевали носить и, пока ела одна, другая тянулась к ней и мычала. Сторонники кукурузы радостно улыбались, а председатель колхоза Демкин сказал:

— Было у меня сомнение, а теперь спорить трудно: сила.

Василий Карлин начал создание молодёжного кукурузоводческого звена. Записалось 14 человек. Звеньевой назначили Нину Савоськину.

— Это самый подходящий человек, — говорил Василий, — первая в пляске, первая в песне, первая в работе, с топором почище другого мужчины обращается.

Решили провести собрание звена. Пришли и другие кукурузоводы. Приготовились слушать доклад. А Василий разворачивает перед ними специальный выпуск о кукурузе. В выпуске весёлые частушки, юмористические стихи о нерадивых и консервативных председателях, карикатуры и другое. Читали, смеялись, кое-что напели под знакомый мотив, а после и собрание проходило интереснее, многое стало понятным, легче было решать.

Семинары проводили в правлении. Переговорил Василий с председателем, с агрономом и решили проводить открытые семинары: приходи кто хочет, слушай, учись. Перед началом организовали танцы и песни и по окончании занятий перед тем, как разойтись, тоже пели.

Начался сев, и Василий пошёл со звеном на самый ответственный участок. Семинары ещё многих убедили в целесообразности кукурузы, придали бодрости. Видя цель, легче было работать.

Встал вопрос о подготовке силосных траншей. Приехал в колхоз секретарь райкома комсомола Козлов.

— О помещении под склад думал, Василий? Пора знакомиться с этим делом, а то в соседнем колхозе председатель с ног сбился: что за траншеи, да как их оборудовать, да к кому за помощью обратиться.

Василий Карлин послушал секретаря, принёс кипу бумаг, разворачивал перед секретарём чертежи, схемы, сметы.

— Давно к этому готовлюсь. Вот поднабрал кое-что.

Вспомнили в колхозе, что комсомолец Василий Карлин когда-то в ФЗО учился и получил квалификацию каменщика. Ему и карты в руки.

Правление поручило ему организацию этого дела.

— Будем строить по всем правилам, — сказал он колхозникам, — и выроем, и забетонируем честь честью.

— Ох, уж эта кукуруза! Сплошные хлопоты, — слышались возражения, — хватит и простой ямы. Здесь в прошлом году лежал ведь силос.

— Так половина-то сгнила, края ямы осыпались. Так каждый год сколько сил тратить, чтобы восстанавливать.

Но в ответ слышалось:

— Погнил, это верно, а как его убережёшь?

— А вот так. Бетон убережёт. На несколько десятков лет хватит.

И снова пошли в ход плакаты, чертежи, таблицы. Забот много. Нужно и цемент завезти, и траншеи выкопать, и щиты заготовить, и убеждать, объяснять, доказывать.

Он всё время на строительстве: размечает, показывает, как нужно срезать лопатой землю, как размешивать цемент, спускается в траншеи, укладывает камень.

Постепенно целесообразность именно таких помещений под силос становится несомненной. Разговоров о том, что это напрасно, не слышно.

И в этой решимости была доля большого труда сельского комсомольца-агитатора. Недавно Василий Карлин был избран секретарём комсомольской организации колхоза.

— Это секретарь как секретарь, — говорит председатель колхоза тов. Демкин, — до него взносы собирали и всё. Я, честно сказать, и не знал тогда толком, кто у нас секретарь. Не видно было и не слышно. А этот — организатор, молодёжь его уважает. Дело поручил — будь спокоен: выполнит. Болеет за колхоз. А короче сказать: на своём месте человек.

Кировский район. «Молодой ленинец», 24 июня 1955 г.

XVI

А. Андреев. Книгу — в массы (С областного совещания работников сельских библиотек)

Сельские библиотеки — важный и ответственный участок идеологической работы в деревне, и не случайно партия и правительство уделяют так много внимания расширению сети библиотек, улучшению качества их работы, усилению их культурного влияния на тружеников сельского хозяйства.

Об этом наглядно говорит хотя бы тот факт, что со ста тридцати сельских библиотек в Калужской области в 1950 году их число возросло до трёхсот девяноста в 1955 году. Непрерывно растёт книжный фонд библиотек, в большом количестве поступает художественная и специальная литература, в том числе — сельскохозяйственная.

Эти библиотеки представляют собой подлинные очаги культуры. Во всём, начиная от чистоты помещения, уюта, внешнего оформления и кончая чёткой и слаженной работой, чувствуется, что заведующие этими библиотеками ясно представляют себе важность проводимой ими работы.

Они не ограничиваются только выдачей книг, успешно применяют самые разнообразные формы библиотечной работы: организуют литературные вечера, читательские конференции, книгоношество и передвижки, систематически расширяют круг читателей, и всё большее и большее число работников сельского хозяйства становится постоянными посетителями библиотек. Однако наряду с хорошими имеются библиотеки, не выполняющие своего назначения; наряду с примерами активного вмешательства в жизнь, активного участия в культурном строительстве, можно отметить немало случаев, когда библиотеки остаются в стороне от настоящей идеологической работы. И этому нередко способствует формальное отношение к деятельности библиотек со стороны соответствующих областных организаций.

Как ремонтировать плоские крыши

Видели ли вы в Калужской области дома с плоскими крышами? Думается, что нет. Известно, что плоские крыши распространены в Средней Азии и на Кавказе. Но работники областного библиотечного коллектора придерживаются другого мнения на этот счёт. Стремясь выполнить план, они переслали в некоторые сельские библиотеки руководство по ремонту плоских крыш и облегчённо вздохнули. Кому нужна такая брошюра? И много ли проку от подобного снабжения библиотек?

Часто бывает и так, что в районы, где преобладает льноводство, засылаются в большом количестве книги по овощеводству, коневодству, или наоборот. Многие произведения художественной литературы, пользующиеся большим спросом, по вине работников книготорга и бибколлектора не попадают к сельскому читателю.

Заведующий Закрутовской сельской библиотекой Куйбышевского района т. Володин рассказал, например, что в течение многих лет не может приобрести роман М. Шолохова «Тихий Дон».

В отрыве от спроса населения работает и областной отдел «Союзпечать». Так Фоминичской сельской библиотеке были предложены журналы «Советская торговля» и «Коневодство», а то, что требуется широкому кругу читателей, в библиотеке отсутствует.

Когда работают без души

Случилось однажды так, что начальник областного Управления культуры т. Тарасов, находясь на территории Троицкого сельсовета, в течение двух дней не мог разыскать заведующую Троицкой сельской библиотекой т. Гордееву. Библиотека была на замке, и где уж тут говорить о большой и многогранной культурной работе, когда не велась даже выдача книг. Эта библиотека обслуживает около двухсот читателей, из которых взрослых колхозников только 23. А ведь взрослых на территории сельсовета около восьмисот человек.

Передвижек в некоторых библиотеках либо мало, либо нет вовсе. Из 10 библиотек Юхновского района лишь в четырёх созданы передвижки.

Сельскохозяйственная литература сейчас имеет большое практическое значение. Кому же, как не сельским библиотекам, доводить её до сельского читателя, пропагандировать достижения в сельском хозяйстве, ратовать за интерес к этой литературе. Но вот факт: Фоминичская библиотека Кировского района за 6 месяцев 1955 года не выдала читателям ни одной сельскохозяйственной книги.

В некоторых библиотеках отсутствует элементарный порядок. Помещения завалены хламом, в них грязно. Это говорит о том, что заведование библиотеками часто поручается людям случайным, не болеющим за порученное дело.

Курьер или культпросветработник?

Библиотекарь выдаёт книги, но председатель сельсовета поручает ему срочно заполнять какие-то бланки; предполагается читательская конференция, но библиотекарю поручается обмер приусадебных участков у колхозников, перепись скота, а зачастую его просто используют в качестве курьера, посыльного и т. п. Такие случаи встречаются ещё довольно часто, и о них говорили на совещании.

Много говорилось о неприспособленных помещениях, отсутствии дров, плохом финансировании.

Действительно многие сельские библиотеки испытывают такие трудности. Воротынская библиотека размещена в ветхом помещении, которое уже несколько лет не отапливается. Течёт крыша, и книги в дождь приходится перетаскивать с места на место.

Гурьевская библиотека Детчинского района до недавнего времени занимала угол в четыре квадратных метра; в таком же положении находится теперь Воронинская библиотека. Между тем Мосальский райфинотдел отпустил Воронинской библиотеке средства… на капитальный ремонт «помещения» (?!)

Не напоминает ли это деятельность бибколлектора, рассылающего руководства по ремонту крыш?

Таков результат невнимательного, а зачастую и просто безответственного, формального отношения к библиотекам. Этот важный участок работы по недомыслию рассматривается ещё отдельными руководителями, как второстепенный.

* * *

Заведующий Волконской сельской библиотекой Козельского района т. Нилов привёл интересные цифры: в 1951 году библиотекой было выдано 1410 книг, в 1955 году — уже 4037. Тов. Нилов говорит о значительном притоке новых читателей, а это показательно! Наш народ становится культурнее, тяга к знаниям растёт и растёт.

И тем большая ответственность ложится на сельские библиотеки.

Быть не скучным раздатчиком книг, не просто просветителем, а горячим пропагандистом коммунистических идей — почётный долг каждого сельского библиотекаря.

«Молодой ленинец», 3 августа 1955 г.

XVII

А. Андреев. Организация отдыха молодёжи — дело не второстепенное

В сельском хозяйстве лето — горячая пора. Горячая — это значит, люди работают с полным напряжением: дорог каждый день, каждый час. Различные виды сельскохозяйственных работ сменяют друг друга. Только не упусти, только не прозевай.

Но после труда нужен отдых. И не просто отдых, а хороший, настоящий, такой, чтобы потом можно было с большей силой взяться за работу, чтобы прибавилось задору и бодрости. Короче говоря, нужен культурный отдых. Но, оказывается, это давно известная истина не дошла ещё до сознания некоторых заведующих районными отделами культуры и секретарей райкомов комсомола.

«Летом некогда заниматься всякими второстепенными вопросами, — устало отмахиваются эти секретари, — лето — горячая пора. Давай, давай, ребята! Поднажмём! Отдыхать и развлекаться зимой будем!»

«Мы занимаемся вопросами высокой культуры, — важно заявляют эти заведующие районными отделами культуры, — мы готовим дома культуры к зимнему сезону, мы организовали агитбригаду и дали несколько концертов, мы не можем растрачиваться по мелочам, мы…»

Но пока они так говорят, а говорить они умеют и любят, в некоторых населённых пунктах происходят удивительные вещи.

…Представьте себе, что вы проживаете в посёлке Никольском Куйбышевского района и вот, крепко поработав и вернувшись домой, решили посмотреть кино. В самом посёлке кинопередвижки не бывают, они обслуживают село Троицкое, расположенное в двух километрах, и село Покровское, расположенное в четырёх километрах; вот вы идёте в Троицкое, узнаёте, что кино не будет и поворачиваете в Покровское, в котором, оказывается, его тоже нет, и, проделав более десяти километров, благополучно возвращаетесь домой. Представьте себе, что вы всё-таки в одном из сёл «захватили» фильм. Гаснет свет. Стрекочет аппарат. Идёт демонстрация фильма. Но вскоре — первый обрыв ленты, затем — второй, исчезает звук, и так без конца.

В порядке вещей, что киномеханик Ивченков слегка навеселе; впрочем, это случается и с киномехаником Малаховым. Тогда вы пишете возмущённое письмо тов. Евстигнеевой, заведующей районным отделом культуры, но не получаете ответа: ей некогда.

Хорошо, если в Троицком бывает хоть какое-нибудь кино, а когда его нет? Оживление, царившее в двух клубах зимой, исчезло. Нет художественной самодеятельности, лекций, докладов. Секретарь комсомольской организации Мария Иванушенкова повторяет вслед за секретарём райкома комсомола Быченковым:

— Летом некогда пустяками заниматься, всему своё время. Вот придёт зима — тогда и лекции, и художественную самодеятельность организуем.

Тов. Быченков решил, тов. Иванушенкова поддакнула, а комсомольцы успокоились.

Успокоились комсомольцы и в селе Ферзикове. Посторонними людьми приходят они в парк, где уже давно возвышается стог сена, вокруг которого бродят коровы, а волейбольная площадка превращается по вечерам в своеобразный «пятачок». Вздымая клубы пыли, танцует молодёжь, и сквозь пыль глядит на неё заведующий райотделом культуры т. Зайцев, и кажется ему, что всего он добился, всё сделал, всё у него как по маслу идёт.

Лето — горячая пора. Хорошему труду должен сопутствовать хороший отдых. Это общеизвестно. И вы, тт. Быченков, Евстигнеева, Зайцев и некоторые другие, о ком пока не ведётся разговор, глубоко заблуждаетесь, считая, что организация отдыха молодёжи — дело второстепенное.

«Молодой ленинец», 24 августа 1955 г.

XVIII

А. Андреев. Молодые шахтёры

Совсем недавно здесь расстилались поля и, конечно, не было разговоров о полезных ископаемых, о большом строительстве; никому из местных жителей даже не мерещились шахты и люди в шахтёрской одежде, и эшелоны с углем, которые отсюда, вот с этих молчаливых полей, побегут в разные концы страны.

Шахтёры на Калужской земле!

Окончен рабочий день. Они выходят из шахты, созданной их руками. Ведутся последние метры проходки, крепятся штреки, вот-вот должна начаться разработка угольных пластов.

На груди у Василия Егоровича Никитина значок «Лучший каменщик области». По всей области известна его комплексная бригада каменщиков, ежедневно выполняющая производственную норму на 170–180 процентов. Много зданий в шахтёрском городке построили каменщики Никитина. Недавно они закончили строительство средней школы, в которой будут учиться дети шахтёров.

Хорошо работать под руководством опытного бригадира: есть чему поучиться, есть с кого брать пример!

Комсомолец Александр Арженков окончил семилетку и затем пошёл учиться в Куровскую горно-промышленную школу.

Теперь он работает дежурным электрослесарем. Интересная и нужная профессия! Александр Арженков гордится ею, гордится тем, что в большом строительстве, которое развёртывается перед ним, есть доля и его труда.

А если остановится бетономешалка, если хоть на час прекратится поток бетона — что делать тем, кому он необходим, и в первую очередь каменщикам Никитина? Нет, остановок быть не должно. Бетономешалка должна работать чётко и безаварийно.

«Молодой ленинец», 28 августа 1955 г.

XIX

А. Андреев. У истоков мужества

Старший следователь

Девятнадцатилетний верзила, отчаянно бранясь, избивал граблями престарелую колхозницу. Её мужу, прибежавшему на помощь, ударом грабель сломал руку, пробил голову.

Он был пьян, и стоило большого труда его угомонить.

…Через несколько дней он предстал перед старшим следователем районного отделения милиции.

Старший следователь!

Конечно, это бывалый человек, у него усталое, осунувшееся от постоянных недосыпаний лицо, но взгляд острый, испытывающий. Он много курит, папиросу за папиросой…

Но в Дзержинском районном отделении милиции вы можете увидеть то, что будет совершенно не соответствовать вашим, уже давно сложившимся представлениям о людях этой трудной и мужественной профессии.

Лидии Пелих — двадцать четыре года. Если учитывать, что она единственная женщина, выполняющая оперативную работу в этом отделении, принять во внимание её специальность, то двадцать четыре года — это не так уж много.

У старшего следователя тёмные внимательные глаза, спокойные неторопливые движения.

Во всём её внешнем облике вы не найдёте ничего особенного, ничего специфического — обыкновенная девушка с тёплой да к тому же застенчивой улыбкой.

…Пересмотру не подлежит

Трудно сказать, что побудило Лидию Пелих избрать именно эту профессию.

— Я представляю себе это так, — говорит она, — вот живут люди, хорошие, умные, честные, строят новую жизнь, мечтают о будущем, но встречаются среди них такие, которые думают и заботятся лишь о себе, а эгоизм почти всегда ведёт к преступлению. Но ведь этого не должно быть. Вот я и не хочу, чтобы так было, и борюсь с этим. Говорят — не женское, мол, это дело. Что значит не женское? Трудно? Но разве женщина менее вынослива? Страшно? Но разве мужество — мужская монополия?

Мать говорила:

— Врач — это хорошо, а на юридический и не думай. Подруги будут ходить в белых халатах, по чистым комнатам, будут с людьми разговаривать, а у тебя допросы, преступники, ругань, кляузы всевозможные…

— Мамочка, — сказала дочь, — решение моё окончательное и пересмотру не подлежит.

Сказала, вытерла слёзы и уехала в Харьков, в юридический институт.

«Девчонка»

Перед старшим следователем сидит уже немолодой мужчина. У него семья, пять человек детей. Известно, что он пьёт, жестоко избивает жену, грозит убить её.

Но, может быть, жена преувеличила? Может быть, дело и не выходит за рамки обычной ссоры.

Муж волнуется. Да, они ссорятся. Его жена — легкомысленная женщина, она совершенно не смотрит за детьми. Уговоры не помогали. Однажды, не выдержав, он действительно вынужден был ударить её ремнём.

Свидетели тоже подтверждают, что ссоры были, а вот истязания…

Человек с душой чиновника мог бы ограничиться внушением и прекратить следствие: простые семейные неурядицы.

Но перед Лидией Пелих всё время стояло измученное лицо женщины, матери пяти детей. Она помнила её голос, нехитрый рассказ о своей беде, и верила, что это правда. Нет, женщина не лгала. Систематические истязания имели место. Нужно только поглубже заглянуть в эту печальную историю, как следует разобраться и избавить семью от пьяницы и хулигана.

И вот появляются новые свидетели, новые нити попадают в руки следователей. День за днём разматывается клубок. И когда, наконец, следствие закончено, вся история принимает совершенно иной вид.

Старший следователь довольна: она не успокоилась — и она победила.

Дело, конечно, не только в том, чтобы решительно довести следствие до конца, а в том, чтобы в своей работе руководствоваться высоким желанием оградить свой народ от всяких посягательств на его труд, покой, счастье.

— Осваиваться было нелегко, — рассказывает Лидия, — встретили меня, правда, внешне неплохо, но по взгляду начальника отделения поняла, что недоволен. «Прислали девчонку на ответственную работу. Что я с ней делать буду?» — словно говорили его глаза.

Комсомольская совесть

— Да, сначала мы, действительно, смотрели на неё как на девчонку, — говорит начальник районного отделения милиции, — и, честно говоря, не особенно приветливо встретили.

Но время — это прекрасный экзамен и её умению, и нашим сомнениям, а деятельность товарища Пелих теперь говорит сама за себя.

Я вот думаю, что же лежит в основе её удач, пусть не очень больших пока, но достаточно ярких? Ведь были и срывы, и слёзы… да, да, и слёзы. Работает она с колоссальной нагрузкой. Ведёт по существу всю следственную работу.

И вот думается, что причина её несомненных удач заключается в том, что наш старший следователь — человек энергичный, творчески относящийся к работе, имеющий серьёзную теоретическую подготовку. А главное — настоящую комсомольскую совесть.

Нечего скрывать, в нашей работе всякое случается. Работать, например, в аппарате Управления и легче, и чище, и спокойнее, а тут приходится вести следствие, выслушивать и брань, и оскорбления, и угрозы; колесить по району во всякую погоду, в любое время дня и ночи, недоедать, недосыпать, всё время ощущая большую ответственность за судьбы людей. Вот почему я сказал о комсомольской совести…

* * *

Над районным центром — осенняя ночь. Поздно. А одно из окон отделения милиции освещено. Островок света лежит на пожелтевшей сухой траве. Верно, это Лидия Пелих засиделась у себя в кабинете, а может быть, она пробирается сейчас по одной из просёлочных дорог района, туда, где ждут её, где нужна она — старший следователь районного отделения милиции.

«Молодой ленинец», 16 октября 1955 г.

XX

Булат Окуджава. За высокую художественность стихотворений

Не так давно в редакцию поступили стихи. Они посвящались годовщине Октябрьской революции и начинались так:

Сегодня улыбки и пляски кругом,

И песни повсюду и там и тут.

Давайте за праздничным нашим столом

Поднимем бокал за мечту.

На первый взгляд всё довольно гладко: рифма, хоть и слабая, на месте, размер — в основном выдержан, грамматических ошибок нет, какие могут быть претензии?

Но недостаток этих стихов в том, что они ничему не учат, не волнуют читателя.

Когда поэт пишет стихи, он стремится каждым словом, каждой вложенной в них мыслью к чему-то призвать людей, раскрыть перед ними в художественной форме свою мысль, свои идеалы. Поэтому, когда мы говорим о стихах, мы прежде всего интересуемся их идейной стороной, т. е. тем, что поэт хотел выразить своим произведением.

Но некоторые люди считают, например, что идейными могут называться только такие стихи, в которых говорится о передовиках производства, о героях, о новостройках, а что же касается стихов о природе, о любви, о чувствах поэта — всё это, мол, либо безыдейно, либо находится на очень низком идейном уровне.

Это, конечно, очень примитивный, очень неверный взгляд. Можно и о новостройке написать безыдейные стихи: ничего не раскрыть, ни к чему не призвать, ничему не научить, не пробудить в людях больших человеческих чувств, и можно в маленькое по размеру стихотворение о природе вложить большую идею, заставить людей взволноваться, задуматься, что-то отвергнуть и что-то полюбить.

Вот, например, известный отрывок из романа Пушкина «Евгений Онегин»:

«Зима! Крестьянин, торжествуя,

На дровнях обновляет путь…»

и т. д.

На первый взгляд — обыкновенная зарисовка с натуры, но присмотритесь, сколько в этих строчках хорошей бодрости, любви к русской зиме, светлой улыбки. Разве это не идея?

Или стихотворение Лермонтова «Сосна».

Ведь это тоже не праздное описание одинокого дерева, это очень интересное стихотворение, в котором поэт выражает чувство одиночества, тоски, свойственные целому поколению тогдашней передовой русской интеллигенции, задыхавшейся в обстановке реакции.

Значит, дело не в том, о чём написано стихотворение (можно и нужно писать и о новостройках, и о передовиках, и о любви, и о природе, обо всём, что окружает нас), дело в том, что проповедует автор, какую идею, какую мысль он стремится выразить в своём произведении. В этом и заключается самое главное.

Но достаточно ли только этого? Конечно, нет.

Всякая мысль поэта должна выражаться художественно, поэтически, образно, должна «вспыхивать» в сознании читателя.

Один человек работает, отдыхает, вспоминает прошлое, мечтает о будущем. Вокруг него ежедневно, ежечасно — многообразная жизнь. Однако многое остаётся им незамеченным. И вот приходит другой очень внимательный и зоркий человек, он раскрывает перед собеседником что-то свежее, новое, интересное. — «Как это верно, — говорит собеседник. — я ведь и сам раньше задумывался над этим, как-то пытался сформулировать это явление, а он пришёл и в двух строчках, красивых и ярких, раскрыл всё». Этот «другой» и есть настоящий поэт.

Когда Н. А. Некрасов в стихотворении «Рыцарь на час» заявил:

…Суждены нам благие порывы,

Но свершить ничего не дано… —

это было целым откровением, многие узнали себя, увидели своё лицо и ужаснулись, поняв, что жизнь прожита бесполезно.

В двух строчках выражалась трагедия целого поколения либеральной русской интеллигенции.

У Назыма Хикмета есть стихотворение о революционерах, заключённых в тюрьму. Несмотря на пытки и угрозы, революционеры молчат, но это не молчание страха. А молчание силы. Они словно говорят своим молчанием: нас не осилить, скоро придёт тот день, когда мы расправимся со своими палачами. Приблизительно таково содержание этого стихотворения. Но так эта мысль звучит в прозе, а как же выразить её в стихах? Какой поэтический образ наиболее приемлем в данном случае? Как очень коротко и очень ярко выразить это суровое молчание заточённых, но верящих в победу людей? Много слов и образов перепробовал поэт и, наконец, нашёл то, что ему было нужно:

…но мы молчим,

молчим,

как пуля в стволе.

Так родился поэтический образ.

Перед вами юноша, который горячо полюбил. Поэт описывает его приблизительно так: пришла к юноше первая любовь, он не спит ночей, мучается и страдает. А она (та, которую он полюбил) словно и не замечает его, даже смеётся… и т. п. Интересно это? Нет, неинтересно потому, что слишком знакомо; не нашёл поэт нужного образа, чтобы ярко описать сложившуюся обстановку.

Но В. Маяковский сказал об том же вот как:

…взяла,

отобрала сердце

и просто

пошла играть —

как девочка мячиком.

Да, именно так и было. Это сказано настолько метко, что нельзя, прочитав, остаться равнодушным.

Но всякая ли образная речь будет волнующей, поэтически убедительной? Вот, например, пишут поэты о море, начиная с древнейших времён и по сей день. Но живут, запоминаются, волнуют нас не все эти стихи.

Представьте себе, что какой-то «первый» поэт назвал море синим. «Синее море», — сказал он, и люди с удовольствием повторили его слова. Проходили века, рождались и умирали поэты, но все они в своих стихах называли море синим. Как вы думаете, могло бы это всегда нравиться, всегда привлекать? Конечно, нет. Да так и не бывает. Каждый поэт старается один и тот же предмет определить по-своему. Один сказал «синее море», другой — «море, как опрокинутое небо», третий — «бескрайний простор». «Прощай, свободная стихия!», — сказал А. С. Пушкин, обращаясь к морю; «струя светлей лазури», таким представил себе море М. Ю. Лермонтов.

Значит, стихотворение должно быть очень своеобразным, не напоминающим уже ранее написанное, тогда оно будет интересным, ярким, запоминающимся.

Давайте вернёмся к четверостишию, с которого начался разговор. Оно начинает стихотворение, посвящённое Октябрю. Но, кроме слова «праздничный», что есть в нём от Октября? Да и это слово, разве не может оно относиться к Первому мая, ко Дню победы и к другим торжественным дням?

Нет в этих строчках хорошей поэтической конкретности. Решил поэт написать стихи об Октябре, собрал несколько общепринятых «праздничных» слов и стал ими оперировать. Вот и получилось, что хорошую тему не удалось ему выразить поэтически, своеобразно, интересно. Замелькали улыбки, пляски, песни, праздничные столы, бокалы и т. п., а Октября-то нет.

В стихах всё: и идея, и способы её выражения должны соответствовать друг другу. Мало ведь сказать что-то значительное, нужно, чтобы оно взволновало читателя, помогло бы ему.

Самые значительные мысли, выраженные не художественно, не смогут выполнить в стихотворении своего назначения. Вот почему высокая художественность — это и есть то, что позволяет доносить мысли поэта до сердца читателя.

«Молодой ленинец», 16 ноября 1955 г.

К главе 6. «Строчит Булат, спешит Булат, его дела идут на лад»

XXI

Михаил Шолохов: Выступление на третьем Всесоюзном совещании молодых писателей

Мои друзья из нашего писательского руководства ставят меня иногда в неловкое положение. Дескать, тебе необходимо выступить: «Скажи молодым писателям прочувствованное слово».

— А о чем?

— Ну, о том, что писательский труд не легкий, о том, что бывает он тяжел, что писательская профессия трудна, что это святое дело.

И что же получается?

Отобрали мы из молодых триста шестьдесят самых талантливых, самых способных. И стоит ли мне с такими способными говорить об азах? Буду говорить, как с равными равный.

Что же, если говорить о литературе и, в частности, об этом совещании, то кое в чем я не согласен с докладчиком т. Ажаевым.

Мне, например, не нравится та часть его речи, где он, давая положительную оценку тому или иному произведению, считает необходимым в бочку меда непременно пустить ложку дегтя. Как будто не будет семинара, где можно разобрать подробно достоинства и недостатки того или иного произведения, манеру авторского письма — все то, из чего складывается творческая сущность произведения. Стоило ли с такой высокой трибуны говорить о деталях и подробностях?

В частности, мне казалось, он нашел нужное слово, когда привел высказывание Горького насчет того, что одно дело выучиться лыко драть, а другое дело — лапти плести.

Я не буду занимать ваше время долго. Если речь идет о лыке, все-таки хорошо драть лыко как будто на одном и хорошо знакомом месте, и основательно, а не в порядке кратковременных наездов. А у нас вот шарахнулись и пожилые, и молодые на целину за темами и сюжетами. И мы видим, результат не так уж хорош, а зачастую просто плачевный. Человек пробыл один-два месяца, допустим, даже полгода, лыка надрал, а лапти все равно не получаются.

Большинство из вас из областей. Это хорошо, ближе к жизни.

Мне хотелось бы вам пожелать, чтобы вы в литературе не остались перестарками. Известна такая категория девиц, которые долго не выходят замуж. Пусть скорее приходит к вам творческая зрелость. Пусть она радует не только нас, писателей, но и читателя, огромного и требовательного, настоящего читателя, какого, пожалуй, нигде в мире еще нет.

И в связи с этим еще одно пожелание: не оставайтесь в литературе до старости в детских коротких штанишках! А такие, к сожалению, у нас еще бывают.

В заключение моей короткой речи хочется пожелать вам не только в наступившем году, но и вообще в жизни и больших дерзаний, и больших творческих успехов.

«Литературная газета», 1956, 12 января, № 5.

XXII

Протокольная запись утреннего заседания поэтического семинара 12 января

Обсуждение творчества т. Окуджава.

Т. Окуджава рассказал о своём пути в поэзии. Прочитал следующие стихи: «В музее оружия»[196], «Он не писал с передовой», «Ночь после войны», «Бессмерт<и>е», «Поединок», «В лесу», «Ты веди нас вперёд, дорога», «Сидишь одна, в платье ситцевом»[197], «У весны такое море красок…»[198], «Мужья на войне»[199], «Последний залп»[200], отрывки из поэмы о Циолковском.

Т. Долинский[201]. Знаю Окуджаву давно, ещё по Кавказу. И сейчас, и тогда мне нравились в стихах его — культура, культура стиха, хорошая выделка стихов, чувство такта и слова. Его ранние стихи (о войне) мало трогали. А новые стихи, только что нами услышанные, — трогают. Особенно меня взволновали «Ночь после войны» и «Поединок». В первом хорошо переданы слова солдата, выстрадавшего первую мирную ночь. Здесь и интимное, и общественное. Здесь лирика не крикливая. И особенно хороши стихи «Сидишь одна в платье ситцевом», напечатанные в «Новом мире».

Поэма о Циолковском вся не понравилась, хотя есть в ней хорошие куски. Зримого образа Циолковского не получилось, ведётся о нём разговор, а самого учёного не видно.

Т. Львов. Первый вариант поэмы о Циолковском мы читали ещё в 1954 г. в Воронеже. Он явно сделан под Асеева. Хорошо говорит автор: поэзия привела его к теме о Циолковском. В поэме есть живые куски. Работу над ней надо продолжать и досказать то, чего не хватает. С культурой стиха у Окуджавы плохо. Культура чувства есть. В стихах много промахов, провалов. Отбор стихов для (предполагаемого) сборника — неправильный. Например, не следует включать в сборник <стихотворение> «В музее оружия»[202]. В нём тема распадается. Здесь одни «глаза», а музея нет. В стихах «Ночь после войны» нет конкретной темы. «Болят раны войны…» — что за раны болят, какие? — здесь конкретность нужна.

(Реплика т. Наровчатова: У Окуджавы тяга к обобщению. Это хорошо. Но и плохо — портит иногда. Почему «жёны», а не «жена»? /Имеется в виду — у Пушкина[203]./)

Не вижу в стихе первой мирной ночи, т. к. деталей соответствующих нет. Автор пытается мудрствовать — это нехорошо. «Поединок» — распадающийся стих. Почему приговор самому (сам себе трибунал) — сильнее другого?

«Апрель» — хорошие, человеческие стихи, здесь переданы черты естественности. Но со стихом плохо: «И крови жгуч к лицу прилив…»[204], «не её ли то рука, не её ли то лицо…»[205].

Считаю Окуджаву талантливым, но советую ему серьёзнее работать над стихами, над строкой.

Т. Байтеряков[206]. Общее впечатление о стихах — Окуджава ищет смелые выражения, отходит от гладких стихов. Не всегда удачно бывает, но всё же многое удаётся. Хорошо: «Нет у жён крыльев, чтоб лететь к мужьям и закрыть от бед…»[207]. «Ночь после войны» понравилась. Но стихотворение это тоскливое, создаёт тяжёлую картину. Мы помним, как радостно переживали первые дни после победы. Не нравятся повторы: «болят-болят раны…», «свежие-свежие раны войны»[208]… Нет в стихе центральной линии — или о войне хотел писать, или о солдате. Есть в стихах свежие <выражения[209]> — <это> мне нравится.

Т. Лахт[210]. Впервые слышу стихи Окуджавы. Отмечу мелодичность его стихов. Но культуры стиха недостаёт. Размер (метрика) стихов одинаков. Нет строгой сюжетности. Отсюда и концовки не получаются. Наиболее эмоциональна «Ночь после войны». Хотя эту эмоциональность вызывает не конкретность. Несмотря на то, что стихи грустные — здесь смелые обобщения. Стихи создают впечатление, вызывают переживания. В <стихотворении> «Последние <дни войны>» нет конца.

(Реплика т. Львова. Словарь стихов не соответствует теме — «трибунал» и другие. «Оружие» и «глаза» — невозможно, «глаза» здесь не влезут в стих, в интонации.)

«Бессмертие» — не вызывает картину, т. к. в строфе нет деталей, чтобы картину нарисовать. Хотя здесь очень много других деталей, нагромождённых. Они, как краски на картине, перекрываются — и картины нет живой. Хотелось бы видеть конкретности — время, место — и в поэме о Циолковском. В ней мрачные мотивы. Неужели не было радостных моментов в жизни учёного?

Т. Шишло К.[211] Поэма Окуджавы не нравится мне — она не правомочна. Она сугубо подражательная — и по построению, и по метрике. Образ Циолковского теряется. Бытовые картинки засосали. Назойливость быта. Так нельзя писать об учёном — Циолковском.

О сборнике стихов — его надо посмотреть в Москве, иначе его (сборник) поругают. О Пушкине стихи слабые и, кроме того, нарушают целостность сборника.

Т. Наровчатов. С Окуджавой надо разговаривать по большому счёту. Его стихи, напечатанные в «Новом мире», взяли для сборника «Лучшие стихи 1955 года»[212]. В его поэме я не уловил подражательности. И следование другому автору не страшно. Досадно другое: в поэме не видим устремлённости, мечты Циолковского, ради чего он работал и отдал жизнь. Межпланетные путешествия у него не самоцель. Он мечтал облагодетельствовать человечество. Мечта о бессмертии человечества вела его. Надо взглянуть и вперёд. Его мечта близка к осуществлению. <Есть> уже реальная возможность полётов на Луну, Марс… Автору не следует глубоко залезать в «губернию»[213]. Необходим высокий полёт в поэме. А автор здесь как областник (калужские мас<штабы>).

Советую продолжать работу над поэмой, но глубже разработать — помечтать надо.

У Окуджавы есть тяга к обобщению — это хорошо. Но он злоупотребляет множественным числом — «жёны», «мужья»… Это плохие стихи. Недостаёт и культуры стиха, и вкуса. Есть желание сказать по-своему, иногда получается, а иногда нет, ляпсус получается: «детей — мужей». Неудачные стихи — «В музее оружия», — отсутствие вкуса, и всё из-за желания сказать непохоже, по-своему. Другим дарованием Окуджавы является драматургичность в его стихах. Когда он не выдумывает, пишет просто, тогда стихи хорошие. Например, «В лесу».

Надо повысить требовательность к себе. Сборник Калуга не вытянет. Надо помочь здесь, в Москве.

Т. Дементьев[214]. Стихи оставили самое лучшее впечатление. Сборник будет хорошим, интересным. Окуджава — поэт своеобразный, у него есть своя поэтическая индивидуальность. Согласен, когда он пишет просто — всё идёт хорошо. А когда идёт от книжности — плохие стихи получаются. В начале стихов «Ночь после войны» — риторика, надуманность. Это идёт от книжности, от академизма — (автор имеет филологическое образование). Как хорошо, живо <он> пишет, когда не мудрствует: «Как много невест в этом году»[215], — это поэтический язык. И вдруг спад: «Кости берлинцев и парижан в обнимку лежат»[216]. Ещё Белинский говорил, что мысль должна быть одна, а здесь, у Окуджавы, их много. Организации нет в стихах. Привлекают в его стихах гиперболы. Живое поэтическое чувство есть у автора.

Т. Орлов. В стихах Окуджавы есть места, где чувствуется культура стиха, стремление к точности, чеканности. За культуру можно принять его эрудицию. Пишет он о Пушкине, Гёте[217], — широко. Над поэмой надо работать. Окуджава — человек думающий. Следует устремиться к звёздам вместе с Циолковским. Можно использовать приём контраста. Много у автора книжностей. Прав Лахт — много пихает Окуджава деталей. Надо привлекать только нужное. «Апрель» — хорошие стихи. В <них> есть поэтическое чувство. Есть безвкусица: «седой архив переживаний»[218] (книжно), «с двадцатилетием в груди»[219]. «Глаза» и «оружие» — безвкусица.

Сложно говорит. Очень рассудочный поэт. «В лесу» же — просто и живо, эмоционально написано. «У весны много красок»[220] — прописные истины, затасканные.

Надо помочь сделать сборник. Работа с хорошим редактором лучше поможет, чем двадцать семинаров. По военной тематике — можно писать, если душа лежит к ней, но находить новое.

Т. Окуджава благодарит за разбор. Многие недостатки видел сам — но не нашёл решения.

<…>

Публ. (вкл. сноски) по ст.: Крылов А. Е. Размышления о самоиронии, корректности цитирования, агглютинации и конфабуляции, или О том, как и когда молодые поэты «били» Булата Окуджаву // Голос надежды: Новое о Булате. Вып. 6. М.: Булат, 2009. С. 270–275.

XXIII

Н. Панченко, Б. Окуджава, делегаты третьего Всесоюзного совещания молодых писателей. Против опошления поэзии

В начале года в Москве проходило III всесоюзное совещание молодых писателей. Мы были делегатами этого совещания. На пленарных заседаниях, семинарских занятиях, в частных беседах с молодыми и опытными поэтами нам довелось услышать очень много интересного и поучительного. В связи с этим возникло немало и своих размышлений, появилось желание поделиться этими размышлениями с читателями и молодыми литераторами Калужской области.

Хотелось бы заранее оговориться, что свою точку зрения мы вовсе не считаем единственно возможной и бесспорной. Пусть выступят по поднятым в статье вопросам и другие товарищи, пусть выскажут и свои мнения. Давайте поспорим. В споре рождается истина.

«Он пишет от имени своего поколения»

Когда так говорят о творчестве молодого писателя — это очень высокая оценка. Она свидетельствует не только о том, что и как пишет писатель. В ней признание и заслуженная похвала избранного им творческого пути. Творчество такого писателя волнует. Свободно, раскованно разговаривает он с людьми о понятных и близких им явлениях жизни.

На совещании было много молодых литераторов, упрочившихся на этом плодотворном, верном пути. Но встречались и такие, чьи произведения были написаны лишь с претензией на актуальность, но не воспринимались как живой, взволнованный голос современника. Причём этим товарищам нельзя было отказать в литературных способностях. Что же с ними произошло?

Вспоминая о своей творческой юности, поэт А. Сурков рассказал: «Я не имел тогда своего „прописного номера“ в литературе, т. к. писал о том, что не составляло моей личной судьбы, к чему я не мог прибавить своих личных наблюдений и переживаний. Плохие и „нестойкие“ стихи, — говорил он, — получаются чаще всего тогда, когда поэт не вжился глубоко в содержание темы и желание написать принял ошибочно за реальную возможность. Такие стихи рождаются без бури и умирают в состоянии штиля».

Нетрудно понять, почему это чаще всего происходит с молодыми писателями. И жизненный опыт у молодых невелик и (что особенно плохо) к этому небольшому опыту мы зачастую относимся с каким-то непонятным пренебрежением. Нам кажется, что в этом опыте нет ничего достойного поэтизации, что темы большой поэзии где-то в стороне, за пределами нашего опыта.

Нет слов, за пределами нашего опыта, наших знаний есть много, очень много замечательных тем. Но это говорит лишь о том, что мы должны всемерно обогащать свой опыт, расширять и укреплять связи с жизнью, учиться оценивать её явления и процессы с правильных марксистско-ленинских позиций.

Хорошо быть поэтом своего поколения. Но им никогда не станет тот, кто вместо глубокого проникновения в действительность поднимется на ходули, оторвётся от земли и, глядя даже не в лица, а на шапки современников, станет декларировать по поводу общих мест. В связи с этим хочется остановиться ещё на одном примере.

Тема и идейная позиция

— По содержанию у меня всё в порядке! — с уверенностью рассуждает поэт, самовлюблённо перелистывая странички своего сборника. На первый взгляд ему трудно возразить. В заголовке сборника — бодрый призыв, под рубрикой «оглавление» — светлые и очень близкие всем слова: «Мир», «Урожай», «Родной завод» и т. п. Чувствуется, что автор коснулся и промышленной, и сельской темы, и темы борьбы за мир. Хорошо. Этому сборнику хочется отдать предпочтение перед многими.

А вот другой поэт. Стихи его без заглавий, рукопись ещё не переплетена. Указывая на неё, автор словно извиняясь, сообщает, что здесь почти всё о любви. Вечная тема, не очень широкая, а если вспомнить, что о любви было написано немало спекулятивных и просто пошлых стихов, то к автору может появиться известное предубеждение.

Но вот мы переступили тот порожек, который именуется темой, вы читаете оба сборника и видите с одной стороны равнодушно декларирующих людей, которых по очевидной ошибке автор назвал колхозниками и советскими рабочими, а с другой — сильную и трудную любовь своих современников. И верно сказал по этому поводу на семинаре один из руководителей: «можно описать завод и колхоз и показать себя мещанином; можно рассказать о любви и показать себя глубоко коммунистическим человеком. Тема — только заявка, а главное — это идеологическая позиция автора».

К этому нечего добавить. Хочется только, чтобы поэты, глубоко и верно вскрывающие отношения любви, дружбы, шире вторгались в жизнь, чтобы не были они «узкими специалистами». «Лирик только тогда силён, — заметил в ходе обсуждения писатель Скосырев, — когда для него органично прикосновение к любой теме».

Вот я какой!

Так и ждёшь этого восклицания, глядя на самодовольную, лоснящуюся физиономию иного лирического героя. «Я улыбаясь, прошёл войну, — говорит такой герой. — теперь пересел из танка на трактор, счастливо женился, доволен тёщей и приусадебным участком. Я с упоением и без трудностей учусь; мне всё легко даётся, я всех люблю, меня все любят, ценят и поддерживают».

Слушает читатель такую «лирическую исповедь» и недоумевает. Кто перед ним: неумный бодрячок или досужий фантазёр? Или, может быть, это наглый эгоист, которому потому-то и легко, что другим подле него трудно? С возмущением читатель откладывает подобную книгу и берёт произведения тех, кто не кокетничает, не позирует перед читателем, кто достаточно мужественен, чтобы писать не только о своих взлётах, но и о срывах, не только об успехах, но и о трудностях, преодолённых или оставшихся непреодолёнными. Такие стихи дороги читателю: в них пульсирует жизнь, они написаны смелыми и честными людьми.

Некоторое ослабление интереса к поэзии, говорили на семинарах, может быть, тем и объясняется, что за последнее время появилось немало позирующих лирических героев, этаких бодрячков-счастливчиков, совсем не похожих на нашего читателя — человека глубокого, вдумчивого, завоёвывающего счастье народу в нелёгкой священной борьбе.

Почему бы вам не написать картину?

В «Литературной газете» рассказывалось об одном авторе, который принёс в Союз писателей пухлую беспомощную рукопись и никак не хотел согласиться с тем, что романа у него не получилось.

— А почему бы вам не написать на эту тему картину? — спросили товарищи из Союза.

— Как же я напишу! — возмутился автор, — Ведь я не художник.

— Но вы же и не писатель!

Мы не знаем, чем кончился этот весьма типичный разговор. Вероятно, у автора возник вопрос: что нужно для того, чтобы стать писателем? Можно предположить, что с ним говорили о таланте, литературных склонностях. И это исключительно важный разговор.

Есть страны, где очень сильно развита музыкальная культура. Там почти все поют, очень многие знают нотную грамоту, играют на национальных инструментах. И, при всём этом, в этих странах есть театры, концертные залы, куда приходят люди слушать ТАЛАНТЛИВЫХ исполнителей. Точно так и в литературе широко развитая поэтическая культура (а кто в юности не писал стихов?) не делает всех поэтами. Она помогает находить талантливых людей, но вовсе не отменяет понятия о таланте.

На семинарах говорилось о том, что ещё нередки случаи, когда именуются поэтами блестящие версификаторы, люди, владеющие всеми тонкостями ремесла, но не владеющие основным — талантом, способностью создавать новое в поэзии. У этих людей нет своего поэтического лица, нет своего «голоса», они мастерят гладенькие подражательные стишки, а ведь если даже два поэта пишут одинаково (как справедливо заметил И. Сельвинский), то один из них в литературе не нужен.

Это суровый вывод. Но от него нельзя отказаться, как и нельзя признать право на «средние стихи». Если «средняя» проза нам сообщает какие-то сведения, знания, то «средняя» поэзия — это лишь бледное отражение оригинальных поэтических образцов. Зачем, спрашивается, луна, когда на небе есть солнце?

Хочется остановиться и на другом, без чего даже очень талантливые люди доживают до седых волос в ранге «начинающего».

Речь идёт о литературном мастерстве. Об этом очень много говорилось на совещании. Вполне резонно упрекали многих молодых поэтов в отсутствии поисков, в боязни сломать стандартную клетку стиха. Мало работает поэтическая молодёжь в области строфики, ограничиваясь перекрёстным четверостишием, не добивается жанрового разнообразия поэзии.

Подчёркивались и другие недостатки. Но любопытна одна закономерность. Стихи, не интересные по форме, написанные серым банальным языком, были, как правило, бессодержательными, не несли больших общественно значимых идей. В то время, как стихам, идейно нагруженным, тесно связанным с действительностью, почти всегда сопутствовали разнообразная форма, глубокая поэтическая взволнованность, свежий и сочный язык.

Это позволяет лишний раз сказать об определяющем, активном воздействии идейного замысла на художественные качества произведения. Элементарная и многократно-решённая задача не требует высшей математики. Не требует поэтического новаторства и литературное освоение отвлечённых, облегчённых вопросов. И только там, где сама жизнь говорит о своих насущных проблемах, социально важных конфликтах, там нельзя обойтись без творчества, без постоянного развития мастерства.

«Молодой ленинец», 28 марта 1956 года

XXIV

Булат Окуджава. Вместо предисловия

Приходит поэт, заявляет о своём отношении к миру. Вы можете не слушать того, что он говорит: как известно — вольному воля. Но если вы всё-таки вслушиваетесь, если потребность общения преобладает в вас, значит, вы должны услышать. Бесхитростно, не требуя от вас ответа, он рассказывает о себе, но этот рассказ находит отклик в чьих-то душах. Чувство сопричастности и рождает тот самый поэтический мир, который помогает нам заглянуть в самих себя.

Я пишу о стихах Валентины Невинной, о том самораскрытии, которому становлюсь сопричастным.

Что значит рассказывать о себе? Это вечная песня из поколения в поколение об увиденном, о пережитом, о том, кто я, каков и почему меня восхищает или угнетает всё сущее, и о чём я пекусь в своей короткой жизни. Это вечная песня, известная с рождения и в то же время всегда новая, внезапная и вдохновляющая тем значительней, чем выше одарённость, то есть способность поведать о своём по-своему, но лишь бы о том, что действительно наболело, созрело, расцвело.

…И даже в немоте поют уста,

А в сердце, будто в алой чаше горна,

меняя очертанья и цвета,

пылают угли вечного глагола.

И лишь бы присутствовала во всем этом та самая необъяснимая окрыленность, останавливающая наше внимание: да так ли это? А почему так?.. Но это уже необъяснимо.

Кресты калужских колоколен!

Там каждый штрих пространством болен.

Там перевёрнутые годы

плывут над млечною рекой…

Четыре степени свободы

и молний временный покой…

Я пишу о стихах Валентины Невинной, которую знаю давно. С четверть века. И это позволяет мне судить о самом главном: о росте, о потребности к совершенству, о возможностях, заложенных в художнике, реализовать себя.

Я сравниваю первые попытки с тем, что пришло к поэту в последние годы и что с очевидностью говорит о даровании сильном и незаурядном. Стихи последних лет — это стихи поэта со своей темой, со своим видением мира, со своей образной системой и, что ещё особенно важно, не просто рассказ об увиденном, а стремление поэтически осмыслить жизненный материал, выразить свою духовную сущность.

Годы делают своё дело — они либо перечёркивают твой порыв, либо расступаются перед твоим порывом. Крепнет кисть, совершенствуются краски, постепенно из слов проявляется личность.

Именно это интересует меня в поэте — способность выразить себя с воодушевлением и любовью к красоте земного бытия, с болью за его несовершенства, за причастность к жизни и частую невписываемость в её течение, ибо служение Правде, Добру, Красоте — не цель, а средство соединять нас и утверждать в этом мире.

Из кн.: Невинная В. А. Четыре степени свободы: Стихи. Тула: Приок. кн. изд-во, 1989. С. 3–4

XXV

П. Шпилёв. Хорошее начало

Первый сборник стихов Булата Окуджавы выглядит весьма скромно — небольшая, тоненькая книжечка в простой бумажной обложке едва ли привлечёт внимание любителей изящных изданий. Но дело не в этом!

Читая сборник, с каждым стихотворением убеждаешься, что в нашу литературу вступил поэт с большими и обнадёживающими творческими задатками. Стихи Булата Окуджавы подкупают своей простотой, искренностью и выразительностью. В сборнике нет ни одного стихотворения, написанного не от души, рассчитанного лишь на «актуальность» темы.

Биография Булата Окуджавы — это биография поколения, биография безусых мальчишек, в годы войны ушедших на фронт.

По законам людским, по статьям стародавним

Я не буду к фаланге героев причислен.

Слишком мало побед, слишком мало страданий

В послужном моём списке, коротком и чистом.

Ничего необычного не случилось со мною —

Всё такое простое, всё настолько земное…

Поэт, правда, излишне скромен — его поколение испытало горечь поражений, вынесло много страданий, но выстояло, выдюжило и вместе со всем народом познало радости победы.

Настоящий поэт пишет только о том, что сам пережил и выстрадал. Не случайно поэтому в сборнике значительное место отведено стихам о минувшей войне. Отголоски этой темы слышатся чуть ли не во всех стихотворениях сборника. Но Б. Окуджава не повторяет сказанного до него — он находит своё, самобытное, только ему свойственное решение этой темы.

Например, в одном стихотворении он пишет:

Безногие люди сидят на скамье,

они не хотят говорить о войне,

лишь вслед мне упрямо и долго глядят:

«Откуда такой невредимый солдат?»

И молча грустят

и вздыхают незло:

«Здорово мальчику

повезло…»

(«Ночь после войны»).

Да, мальчику повезло — он остался жив, но он вернулся с войны уже не мальчиком. Этот мальчик пережил свою юность в окопах, у него не было первой любви, не было назначенных встреч и свиданий. От романтики не осталось и следа. Так стоит ли упрекать Булата Окуджаву в том, что ему немножко грустно? Нам кажется, что мы не имеем на это права.

В лирике Б. Окуджавы нет фальши и сюсюканья. Такие стихотворения сборника, как «Сердце скажет…», «Посредник», «Здравствуй, маленький», надолго остаются в памяти.

К недостаткам того или иного поэта иногда относят то, что у него нет стихов о пуске новых домен, строительстве новых электростанций и т. д., забывая обычно о том, что и домны, и электростанции — всё это — дело рук человека. Читателю нужны стихи не о производственных процессах (об этом лучше писать не в стихах), а о человеке, с глубоким показом его внутреннего мира, его связей с жизнью, его чувств и стремлений. Именно к таким стихам и относятся стихотворения сборника «Апрель», «В лесу», «Шла девушка тропинкою лесной…» и многие другие. Конечно, тематика стихов Б. Окуджавы сравнительно узка, но об этом разговор ниже.

В поэме «Весна в октябре», посвящённой всемирно известному учёному калужанину К. Э. Циолковскому, поэт также не пошёл по проторенной дорожке. Полностью отказавшись от бытоописательства, от слепого и бесстрастного фиксирования внешних черт своего героя, Б. Окуджава создал действительно рельефный и динамичный образ учёного-самоучки, выстоявшего в борьбе со всеми тёмными силами царской России.

…Ему приходилось

Труднее с годами,

Но боль и усталость

Упрямо осиливая,

Учёный мечтал,

Как о радостном самом,

О счастье твоём,

Россия, Россия!

И это счастье пришло — его принесли с собой люди, совершившие Октябрьскую революцию.

…В дырявых лаптях,

В обожжённых шинелях,

Крещённые пулей,

Покрытые пылью…

Но можно ли было

Нежней и сильнее

Любить,

Чем они

свою землю любили?

Именно к этим людям пришёл Циолковский «Как будто к юности обретённой». И он не ошибся — он был нужен этим людям. Поэма «Весна в октябре» завершает сборник Б. Окуджавы.

Оценив всё то положительное, что есть в сборнике, хочется сказать несколько слов о недостатках, но отнюдь не потому, что о них следует обязательно говорить в конце по неизвестно когда установившейся традиции.

Дело не в традициях — просто хочется предостеречь молодого поэта от чрезмерного увлечения ложной красивостью и вычурностью образов, от нетребовательного отношения к слову.

Всем этим, хотя и в разной мере, страдают стихотворения «Здравствуй, жизнь!», «Возвращение», «Вдова», «Письма» и некоторые другие.

Слишком трудно воспринимаются, например, такие неточные образы, как: «словно непогодою осенней, обнимали робкие соседи» и «но твердят назойливо соседи, будто бы опутывают сетью» из стихотворения «Здравствуй, жизнь!»

К счастью, подобных строчек в сборнике мало и их можно было легко устранить при редактировании.

Хочется дать Б. Окуджаве и ещё один совет. Чтобы интересно и широко писать о судьбах своего поколения, поэту необходимо самому создавать свою биографию и уже от неё идти в работе на более высокую ступень. Домыслить, «дочувствовать» в кабинете то, что не осмысленно в жизни, очень трудно, а подчас и невозможно. А послевоенная жизнь одногодков поэта, хотя и не прошла для него стороной, но глубоко им не прочувствована, не пережита во всём её волнующем многообразии. Этим, собственно, и объясняется тот факт, что тематика сборника крайне узка.

Булат Окуджава поэт молодой не только по своим произведениям, а и по возрасту. Ему особенно важно сейчас не успокаиваться на достигнутом, а постоянно совершенствовать своё мастерство с тем, чтобы вторая книга его стихов была не хуже, а значительно лучше первой.

«Молодой ленинец», 22 июля 1956 г.

XXVI

А. Андреев. Уточним некоторые факты

В газете «Молодой ленинец» от 1 августа 1956 года был опубликован репортаж о пионерском лагере, созданном самими пионерами во дворе дома № 11 по улице Баумана, и о комсомольцах, живущих в этом доме, но отвернувшихся от своих младших товарищей. Вы, наверное, помните этот репортаж. Не так давно в редакцию пришло письмо, в котором родительницы некоторых из упомянутых комсомольцев возмущаются заметкой, оскорбляющей порядочных комсомольцев.

«Лагерь возник на антисанитарном месте, — пишут они, — и если комсомольцы в чём-нибудь виноваты, то только в том, что НЕ СУМЕЛИ ОТГОВОРИТЬ МАЛЫШЕЙ ОТ СОЗДАНИЯ ЭТОГО ДИКОГО АНТИСАНИТАРНОГО ПИОНЕРЛАГЕРЯ».

Авторы письма также считают необходимым заявить, что воспитание малышей нечего перекладывать на комсомольцев и что лучше пусть эти комсомольцы играют в карты (ведь не на деньги же!), чем пьянствуют! Странно получается: либо карты, либо пьянство — другого выхода нет.

Редакция не может согласиться с подобными доводами и считает необходимым уточнить некоторые факты этой истории.

Бил барабан

Каждое утро во дворе раздавалась барабанная дробь. Каждое утро из всех окон всех квартир выглядывали заспанные люди. И видели: по просторному двору, по неровному булыжнику идёт пионерский отряд. Четыре пионера. Красные галстуки. Впереди — барабанщик.

Барабаны бывают разные. Этот барабан был сооружён из старого рукомойника.

Идёт отряд. Десять шагов прямо. Поворот налево мимо помойки, затем поворот направо мимо другой помойки и снова прямо. Раз-два, раз-два…

Это пионерский лагерь. Он возник стихийно и просуществовал всё лето. Четыре пионера. Лагерь маленький, но дружный. Вместе на линейку, вместе в бор, на Оку.

Пока тётя сделает…

Не за тридевять земель, а здесь же во дворе живут пятнадцать комсомольцев. Одни учатся, другие работают. Их пионерские костры отгорели, пионерских песен они не поют — возраст. На смену кострам пришла волейбольная сетка, другие игры, другие интересы. Поиграли в мяч; не через сетку, а так: волейбольной площадки во дворе нет. Попал мяч в помойку. Трагедия. Так дальше продолжаться не может! Что же делать?

— Товарищи комсомольцы, устройте волейбольную площадку. Это же для вас. Добейтесь, чтобы разбитые помойки заменили закрывающимися ящиками. Не допускайте, чтобы во дворе у вас был источник заразы.

— Не будем играть в мяч, будем играть в городки, — последовал ответ.

Соорудили городошную площадку. Раз! — летит бита, два! — другая. Ударяются биты в забор конструкции 1933 года. Забор постепенно поддаётся, и хозяевам забора, тубдиспансеру, приходится обратиться в милицию. «Запретить городки!» — коротко и ясно.

— Товарищи комсомольцы, а вы бы под забором земляной бруствер небольшой соорудили, и не портился бы забор.

— Нет, это не для нас. Будем играть в карты.

Мой сын вам не нянька

Играют комсомольцы в карты, бьёт барабанщик в старый, отслуживший своё рукомойник, источают аромат две развалившиеся помойки.

Из окон на пионеров смотрят жильцы. Одни настроены умильно: вот, мол, как ребятки наши барабанят лихо, вот, мол, умники какие! Другие ворчат: «Управы на них нет, оглушили совсем, форменное безобразие!»

А комсомольцы играют в карты.

— Товарищи комсомольцы, а что бы вам ребятишкам помочь, шефство над ними взять, что ли, играм новым обучить, чтобы они почувствовали: есть старшие товарищи, есть друзья…

Но в этот самый момент Лариса Александровна Воробьёва, мать одного из комсомольцев, не сдержалась, возмутилась:

— Мой сын вам не нянька! — заявила она. — У детей есть родители.

С прискорбием отмечаем…

Лариса Александровна! Мы всесторонне изучили ваши аргументы и с прискорбием отмечаем, что Вы не совсем ясно представляете себе, что значит комсомолец.

Помните, как Вы радовались, когда Ваш сын пришёл домой с комсомольским билетом? А подумали ли Вы, что это возлагает на него какие-то новые серьёзные обязанности?

Не нянькой быть, а воспитателем, наставником, вожаком — вот ведь как дела складываются. И под контроль взять не только игры пионеров, но и их учёбу, и не только летом, когда много свободного времени, а круглый год.

Вы бы их собрали, Лариса Александровна, комсомольцев, и сказали бы им:

— Что это пионеры наши без присмотра? Крутятся возле помойки, в рукомойник барабанят, а ведь дело они хорошее затеяли, нужно помочь им. Давайте, ребята, поднимите шум. Не хочет комендант помойки приводить её в порядок, заставим его. Давайте спортплощадку оборудуем. И кому, как не вам, по очереди помощь малышам в учёбе оказывать…

Вот если бы Вы и не только Вы, но и все жильцы этого дома мыслили так, не казался бы заброшенным и тесным ваш просторный двор.

«Молодой ленинец», 12 сентября 1956 г.

XXVII

Дорогие друзья Калужане!

Недавно в Москве проводился День поэзии. Яркое, запоминающееся событие!

Областное литературное объединение обратилось к группе московских поэтов, участвовавших в проведении Дня поэзии, с просьбой поделиться своими впечатлениями.

Ниже мы публикуем текст письма, подписанного поэтами Сергеем Наровчатовым, Борисом Слуцким, Евгением Винокуровым, Владимиром Корниловым, Натальей Астафьевой, Владимиром Львовым, Ниной Бялосинской, Александром Кореневым.

Нам, поэтам, хочется поделиться своей радостью. О радости нехорошо говорить стёртыми словами: «подъём», «расцвет», а всё-таки радость у нас оттого, что наша поэзия расцветает. Взволнованный голос настоящего поэта находит отголоски всё в большем числе сердец.

Вот в позапрошлое воскресенье у всех любящих поэзию москвичей был праздник. И не потому праздник, что более полутораста поэтов, и широко известных, и совсем молодых, выступили в 26 празднично разукрашенных книжных магазинах перед своими читателями, надписывали свои автографы на стихотворных сборниках, завязывали разговор о стихах. Нет, не только поэтому. Главное, что в этот день в разных концах города прозвучало много хороших, настоящих стихов, а услышать или прочитать столько новых хороших стихотворений — это действительно праздник.

И если бы вы видели, как переполнены были магазины, как жадно ловили читатели каждое слово поэта, как горячо аплодировали… нет, неправда, что народ у нас не любит поэзии!

В этот день на прилавках появилась необычного вида книга, в ярко-оранжевой, красной, зелёной и синей обложках, испещрённых автографами её авторов — «День поэзии». Калужане, вероятно, уже познакомились с нею. Книга эта — очень интересное явление в нашей поэзии, свидетельство её богатства и разнообразия.

Нам кажется, товарищи, талантливые стихи сами по себе, уже своим фактом опубликования становятся «критикой» всего серого, холодной риторики, рифмованных общих мест, которые — что греха таить — при другой поэтической погоде сходили у нас за стихи. Да и сейчас их в Москве и, наверное, в Калуге из-за невзыскательности редакторов иногда печатают в газетах. Нельзя этого делать, дорогие друзья, это не безразличная вещь. Ремесленно зарифмованные, пусть даже самые правильные идеи отбивают у людей охоту читать стихи, отучают от настоящей, смелой, правдивой, страстной, образной поэтической речи.

Советская поэзия не отказалась и не откажется от тех идейных завоеваний, которыми она по праву гордится и которые связаны с именами Маяковского, Блока, Багрицкого, Тихонова, Светлова, Симонова, Антокольского, Твардовского, Мусы Джалиля, Тычины. Бажана, Тельвитеса и других замечательных поэтов.

Но отстоять и упрочить эти завоевания можно, только двигаясь вперёд. Для этого нужна нетерпимость к холодному ремесленничеству, высокая ответственность поэта за свой труд и смелость творческих дерзаний. Поэт начинается со своего поэтического отношения к жизни. Это непременное условие всякой подлинной поэзии. Его-то и надо требовать от каждого стихотворения, а у нас некоторые перестраховщики изгоняли именно это.

Мы уверены, дорогие товарищи калужане, что вы вместе с нами порадуетесь появлению и в книге «День поэзии», и в книге «Литературная Москва», и в сборниках «Стихи 1956 года», «Стихи 1955 года», и в журналах новых поэтических произведений разных и ярких поэтов всех поколений — Я. Смелякова, В. Луговского, Н. Заболоцкого, А. Твардовского, Л. Мартынова, Р. Рождественского, Е. Евтушенко, В. Бокова, М. Зенкевича, М. Луконина, П. Васильева, С. Гудзенко, С. Чекмарёва, А. Недогонова. М. Цветаевой, Б. Пастернака.

Мы нарочно перечисляем эти имена безо всякого порядка, или, вернее, в том порядке, как они приходили нам в голову, и с радостью признаёмся, что каких-то очень ярких и одарённых поэтов не упомянули. Всех не упомянешь. Их очень много. И это наше, товарищи, счастье.

Вот он, сегодняшний День нашей поэзии!

Конечно, у каждого из вас есть особенно близкие и любимые поэты. Одному по сердцу суровая откровенность лирики Ольги Бергольц, другому полюбились стихи Дмитрия Кедрина. Иначе и быть не может. Люди разные, разные у них и вкусы. Но важно другое: все эти и многие другие поэты. Названные и неназванные, — настоящие поэты, и народ их поймёт и оценит.

Позвольте же нам, дорогие товарищи калужане, пожелать вам в ваш День поэзии встретить своих поэтов с открытым сердцем, и чтоб поэзия не чадила, а горела ясным высоким огнём!

Без подп. // «Молодой ленинец». 1956. 14 октября.

XXVIII

Валентина Шмелькова. Никогда Калуга не была такой поэтической…

Поэзия измены не прощает. Чтоб стать любимым — ей надо отдать всю жизнь. Это говорил мне однажды Булат Окуджава. Как он всегда был прав, этот такой же учитель, как и я, в одной из школ г. Калуги.

А познакомили нас стихи. Их пишут миллионы людей, но мало среди них тех, кто к высокому слогу приравнивает жизнь.

Сколько у него было редких книг! Он приносил их столько, что и за месяц не осилишь, а вернуть надо было через неделю. Его образованность всех нас делала школьниками.

Наше поколение обиженного войной детства имело удивительную способность приспосабливаться к любой обстановке: зубрить в автобусах, поддакивать преподавателю, когда не знаешь, о чём речь, и прятать ноги под стол в зашитых балалаечной струной тапочках. А университет только даёт право войти в класс, где перед тобой — сорок глаз. И мы учились. Куда мы только ни залезали за чужим умом, но везде слова, слова, паутины слов…

Это были пятидесятые годы… поэзия — молодость. А у нас её как бы и не было, молодости. И вот она хлынула, заговорила, загудела в нас искренностью, открытостью, стихами! Потребность утвердиться, выразить себя и не поэтов делала поэтами. Мы были сыты горем и рвались в погоню за счастьем.

И вот я робко переступила порог литературного объединения при редакции газеты «Молодой ленинец». Поэты Николай Панченко, Александр Авдонин и тонкие, изящные стихи Булата Окуджавы: «Афродита». Сама стройность. Сама чистота. Сама скромность.

О поэтах не говорят. Они сами распахивают себя настежь в своих стихах. Я отдала ему тетрадку. Но с ней и весь комплекс сомнений, тревог, мучений и всяческих вопросов, глупостей!

Совершенно неведомому мне чужому человеку, пусть в стихах, но я открыла весь свой мир до самого глубокого дна. Наверное, так доверяли только священникам на исповеди, да и то, если он был родным отцом. И он понял. Он увидел только стихи и ничего более. Стихи понравились. И мы стали равными. Ни тени превосходства, назидания, а тем более покровительства или снисхождения.

Теперь он приносил сборники стихов, которые я не знала и где на все мои темы находились более точные и менее экспрессивные решения.

И вот я думаю. Я ведь, в общем-то, его совсем не знаю. Где живёт, с кем и есть ли у него дети. Он тоже ничего не знает обо мне. Но откуда такое доверие, непреклонный авторитет на многие годы и постоянное равнение на его высоту? По его работам, которые я перечитываю много раз? Да мало ли тех, кто пишет одно, а делает другое!

Нет. Булат — это Булат, он особенный этот Булат. Он не только поэт, он ещё и учитель в самом высоком смысле этого слова.

Его стихи как задушевный разговор. Умный и неторопливый, не пустячки, не пузырьки на дне стакана газировки, а всё всерьёз, в них даже недосказанность какая-то, рассчитанная на равного ему собеседника.

Это куда сложнее, чем выложить на полки сборники стихов с пустословием в придачу, но это было бы как в приют отдать, а он — Учитель!

Так вот почему он запел свои стихи! Ему, чтоб глаза в глаза, чтоб понял всё до самой малой сути, чтоб от сердца к сердцу то главное, что делает нас людьми

Когда ребята увидели напечатанными мои стихи, они бросились в поэзию. Что они только ни городили! И я тоже прятала усмешку, как это делал тогда Булат.

Никогда Калуга не была такой поэтической, как в те далёкие времена, когда градоначальником в этом деле был неугомонный Булат. Проводились творческие вечера, читательские конференции да и просто чтения стихов. Много было молодых поэтов, но никто не был под особой опекой. Всех — и солдат и генералов поэзии — тянули на читательский суд. И, представьте себе, побеждали солдаты!

До сих пор помнят калужане День поэзии в нашем городе. Приехали на праздник и московские поэты: Сергей Наровчатов, Михаил Матусовский, Владимир Львов, Нина Бялосинская, Наташа Астафьева.

Это был настоящий праздник, где Сергей Наровчатов сказал, что не только Москва богата талантами, имеются они и в Калуге.

Успешно прошло и моё выступление. Уже и читать нечего, а они всё хлопают.

— Ботики, ботики читай! — кричит мне Булат.

— Да они же рваные! — растерялась я.

А после праздника в узком кругу известные всей стране поэты читали личные свои стихи, написанные не для печати. Так вот оно где то, что мы так долго искали! И когда я прокручиваю жизнь назад в памяти своей, я останавливаюсь именно на точке отсчёта переоценки ценностей, которая произошла в этот вечер.

Не женское это дело. Да. Потяжелее невода. И до сих пор слышу: «Да не витай ты в облаках, опустись на землю!»

Нет. Это больно. Опуститься туда, где нет облаков.

У Булата не было стихов о любви. А тут вдруг написал поэму о Вале, которая однажды задала ему столько вопросов. Она начиналась так:

Пожалуй, лучше её не сыщется,

Вдумчивей и учёней,

Известно, что Валя — лучшая из отличниц

И скромнейшая из девчонок.

Вот посмотрите, как она над книжками восседает,

Вы посмотрите, как она мальчишками пренебрегает!

А теперь о любви. Он стал Мастером. И стал любимым миллионами людей. С волнением ждали мы сообщений о его операции на сердце где-то далеко за пределами нашей страны. И вместе с «Литературной газетой» радостно кричали: «Будь здоров, Булат!», когда он вернулся на Родину.

И вдруг сообщение «Комсомольской правды» о сборе средств в помощь Булату Окуджаве. Я испугалась. Да что вы! Зачем? Он же не примет! Он не такой, он особенный, этот Булат.

И он действительно не принял, хоть и, уверена, вряд ли разбогател до сих пор, как и все мы, маленькие мастера своих негромких дел.

Валентине Шмельковой

Первый звонок, первый звонок,

Первый звонок дан.

А мне б не видать дороги,

Мне бы бросить благополучный свой чемодан

Кому-нибудь в ноги…

Благоразумие — это потом,

Мне без тебя не спится,

Мне бы влететь в твой запретный дом,

В двери во все ломиться.

И не затем, чтоб от бед спасти,

А просто, нужную очень,

Взять тебя на руки и унести

И разговор окончен…

Второй звонок, второй звонок —

И поезд вот-вот исчезнет,

А я чемодан не брошу

И в дом твой не ворвусь,

Должно быть, я слишком порядочный, слишком честный.

А может быть, просто трус…

Булат Окуджава

Весть. Калуга.

1992. 22 февраля.

Булату Окуджаве

Откровенье моё может быть неуместным,

Но оно не случайно сложилось, не вдруг,

Мой самый порядочный, самый честный

И самый незабываемый друг.

Как я боролась! Как лезла из дышла

Невежества, хамства и зла, где честь

Оказалась в словах позабытого смысла,

С ним даже и в тамбур вонючий не влезть…

Как я боялась! Вдруг когда-то не станет

Той далёкой черты, за которой рассвет.

И честность, порядочность наша растает,

Как талант мой и ум, — то ли был, то ли нет…

Хочу, чтоб вы жили. Я знаю, как страшно —

Потерять и потом никогда не найти,

Когда всё суетой назовёшь понапрасной

И незачем будет куда-то идти.

Не хочу, чтоб и вас подкосила та сила,

Где порядочность, честность — ненужная блажь.

Нелегко быть сегодня поэтом России.

Хоть и слово не голо, одето в мираж…

Валентина Шмелькова

Калуга, 1992 г.

«Весть», Калуга, 22 февраля 1992 г.

«Гордых гимнов, видит бог, я не пел окопной каше…»

1

Закрыта последняя страница калужской жизни Булата Окуджавы, но так случилось, что публикация первой настоящей прозы Булата Окуджава тоже связана с Калужской областью и с калужанами.

Речь пойдёт о знаменитом альманахе «Тарусские страницы», отцом-вдохновителем которого был всё тот же неуёмный, битый, но недобитый Николай Васильевич Панченко, и о первой повести Булата Окуджавы, опубликованной в этом альманахе.

Впрочем, по порядку. Для начала несколько слов от том, как сложилась жизнь Булата в Москве.

Вскоре после переезда из Калуги Булат Окуджава не без помощи старого знакомого Сергея Наровчатова был принят на работу в издательство «Молодая гвардия».

Вот как о первой встрече со вчерашним калужанином вспоминал Евгений Евтушенко:

Окуджава тогда заведовал в издательстве «Молодая гвардия» переводами поэзии с языков наших республик, подкармливал молодых русских поэтов, давая им подстрочники. Относился я к нему как к редакционному работнику, который между делом пишет стихи. И все же в нем было нечто особое, от его сдержанной, несуетливой манеры двигаться, говорить веяло каким-то еще внешне не определившимся, но внутренне сознаваемым талантом. Одет он был весьма скромно: дешевенький буклешный пиджачок, черный свитерок, зимние ботинки на войлочной подкладке. Однако все в нем выглядело уместно, элегантно. Меня невольно потянуло к этому человеку — в нем ощущалась тайна. Этой тайной был его тогда еще не выявленный талант. Окуджава показал мне рукопись своей новой книги. Раскрыв ее, я был поражен: эти стихи, казалось, были написаны совсем другим поэтом, если сравнить с калужской книжкой. Сразу врезались такие строки: «Сто раз я нажимал курок винтовки, а вылетали только соловьи»[221].

Кстати, Евгений Александрович скромно умолчал о своей роли в судьбе рукописи новой книги стихов Булата, а сам автор эту роль хорошо запомнил:

Потом ко мне как-то, да, ещё в «Молодой гвардии», — ко мне как-то зашел Евтушенко, еще молодой, такой угловатый. А я писал стихи и складывал их в ящик. Он взял мои стихи почитать, попросил домой, я ему дал, а через три дня мне позвонили из издательства «Советский писатель» и сказали, что моя рукопись находится там на рецензировании: оказывается, он тайком отнёс в издательство мои стихи. И так вышла первая книга уже в Москве — книга, в которой, может быть, много слабых вещей, но за которую я полностью отвечаю, это моя книга. Вот благодаря его помощи я эту книжку издал. Называлась она «Острова»[222].

Окуджава недолго проработал в «Молодой гвардии», но об этой его работе помнят многие. Вот, например, что рассказывает Юнна Мориц:

Исключили меня из Литинститута с потрясающей формулировкой: «За нарастание нездоровых настроений в творчестве исключить из института на 2 года для приобретения жизненного и эмоционального опыта». <…> Мне было тогда жутко несладко… из общежития выселили, московской прописки не было, мои друзья в Киеве продавали книги, чтобы мне как-то помочь. Ведь и на работу не брали! И вдруг я получила перевод на невиданную для меня тогда сумму — 537 рублей. А это, оказывается, в те дни скромный и почти никому неизвестный молодой редактор отдела переводной поэзии в издательстве «Молодая гвардия» Булат Окуджава, хорошо зная, в каком бедственном положении я очутилась, нашел возможность включить некоторые мои переводы в очередной сборник. Это сейчас кажется просто, а чего это ему стоило тогда — знает только он сам… Я стала «персоной нон грата», ведь вскоре после исключения в «Комсомольской правде» была опубликована громившая меня статья «Чайльд-Гарольды с Тверского бульвара», в «Известиях» — статья В. Журавлева «Никудыки», и после этого такого поэта вроде бы и не стало… А Булат сумел! Тогда! Памятливый человек на все: на зло и на добро, и моя благодарность Булату от времени не померкла[223].

Однако в издательстве Булат Окуджава не задержался. И именно из-за таких поэтов, как Юнна Мориц, с неблагозвучной, как некоторым казалось, фамилией. Сам Окуджава в рассказе «Подозрительный инструмент» рассказывает об обстоятельствах своего ухода из издательства:

В его списках был и совсем молодой — Женя Евтушенко, и Давид Самойлов, и Женя Рейн, и Толя Нейман, и Женя Храмов, и Юлий Даниэль, и Белла Ахмадулина, и Юрий Левитанский, и многие другие начинающие и уже сложившиеся поэты. И вот однажды заведующая подозвала Ивана Иваныча и попросила у него список переводчиков. Она долго просматривала этот список, молчала и только сильно покраснела. А он смотрел на неё и испытывал при этом возвышенные чувства, ибо приятно видеть перед собой пожилую интеллигентную женщину, тонко чувствующую, иронически поглядывающую на безмерно суетных и суетливых бывших комсомольцев и на всяких национальных авторов, самонадеянных и наглых, вывалившихся из свинцовых облаков конъюнктуры, которых так просто не спровадишь, потому что за ними власть и политика, но которых можно проводить насмешливым движением неюных губ, и пожать недоуменно плечами, и вздохнуть, утверждая хоть так собственное достоинство. И вот, просмотрев список, она сказала через силу, глядя в окно:

— Странный список…

— Чем же он странный? — не понял Иван Иваныч. — Может, я должен был отпечатать его на гербовой бумаге?

— Вы не понимаете? — спросила заведующая, совсем обернувшись к окну. — Странно. Вот посмотрите: Юрий Левитанский…

— Да, — сказал Иван Иваныч.

— Или, например, Давид Самойлов… Давид…

— Да, — сказал Иван Иваныч.

— Вот ещё, — сказала она, — Юлий Даниэль, — и посмотрела ему в глаза, — Евгений Рейн…

— И что же? — спросил Иван Иваныч. — Список переводчиков — один лучше другого…

— Или вот Нейман… Толя…

Возникло некоторое напряжение.

— Разве они плохо переводят? — удивился он.

— По-моему, плохо, — сказала она и покраснела ещё пуще.

— Я не могу с вами согласиться, — сказал Иван Иваныч, ещё ничего не понимая, — это прекрасные поэты.

Они помолчали.

— А вам не кажется, что в списке слишком много евреев? — спросила она, трудно дыша.

— Что?! — не понял Иван Иваныч и густо покраснел.

— Вот посмотрите, — и она поднесла список к его лицу, — вы сами ещё раз посмотрите, посмотрите… Слишком много… а хорошие русские переводчики идут в другие издательства…

— Что вы говорите?! — поперхнулся Иван Иваныч. — Да разве это определяет…

— У нас русское издательство, — сказала она, продолжая задыхаться, — я не против, но нужна пропорция… директор очень недоволен этим обстоятельством… вот такое обстоятельство…

Впрочем, мы увлеклись сильно перегруженной цитатами преамбулой, не имеющей отношения ни к Калуге, ни к «Тарусским страницам».

Итак, в 1959 году Булат Окуджава переходит из издательства «Молодая гвардия» в «Литературную газету». Новый главный редактор «Литературки» С. С. Смирнов набирал новый состав редакции. Сначала из «Молодой гвардии» переходит сюда молодой критик Станислав Рассадин, а затем переманивает и своего друга Булата Окуджаву. Булата Шалвовича взяли на место заведующего отделом поэзии. Должность звучала эта очень солидно, на деле же весь отдел состоял из одного заведующего. Но зато был свой отдельный кабинетик, «узкий длинный пенал».

До Булата Шалвовича отделом поэзии в газете заведовал поэт Валентин Берестов, тоже, кстати, недавний калужанин, но, в отличие от Булата, уроженец Калужской области. Валентин Дмитриевич смог продержаться на этой громкой должности только три месяца. Главная трудность работы заключалась в том, что завотделом поэзии должен был отгонять графоманов от газеты, как мух назойливых, да и не с графоманами нужно было быть построже. Добрейший Валентин Дмитриевич с такой задачей справиться не смог.

Через много лет, уже незадолго до смерти, Валентин Дмитриевич вспоминал:

Поэты то и дело приезжали ко мне домой, чтобы заодно, как они говорили, заправить машину (я жил возле бензоколонки). Официантки из соседнего с редакцией ресторана «Нарва» сопровождали поэтов до моего кабинета, чтобы я расплатился за тех, кто не имел при себе денег… Когда я убегал в библиотеку или куда-то выходил, мне подсовывали стихи под дверь. Я вынужден был вынести диван, чтобы поэты не сидели на нём с одиннадцати утра до окончания моего рабочего дня. Тогда поэты стали сидеть на моём кресле и столе…[224]

С приходом в газету Булата Окуджавы всё изменилось. Он не располагал к непринуждённой светской беседе. С графоманами боролся просто, принимал их, брал рукописи, и, не вступая в разговоры, выпроваживал.

Да и вообще, застать его в кабинете было делом непростым, бывал он в нём нечасто. Как-то его предшественник заглянул с другим сотрудником редакции Владимиром Лившицем в свой бывший кабинет, и, не застав хозяина, оставил на столе записку:

Спичка слева, спичка справа,

Стол пустой в дыму густом…

Что такое Окуджава —

Человек или фантом?

Но даже когда хозяин в кабинете, дверь часто бывала закрыта. Диван, вынесенный Берестовым, Булат вернул обратно. Диван ему был нужен — часто навещали друзья, и, запершись, Булат пел им свои новые песни, которые тогда рождались чуть не каждый день.

Я — сотрудник «Литгазеты». У меня в редакции маленькая комнатка с письменным столом, диваном и канцелярским шкафом. Кабинет. Если запереть дверь, можно насладиться уединением. На шкафу — гитара. Иногда напеваю друзьям некоторые стихи. Но тянет писать прозу, и не просто прозу, а воспоминания о себе, семнадцатилетнем солдатике с кривыми ножками в обмотках, попавшем на фронт[225].

От песен друзья были в восторге. По большей части это были такие же молодые поэты, как и он. С некоторыми он познакомился ещё в «Магистрали», но ещё больше их появилось, когда в «Молодой гвардии» он подкидывал работу молодым талантливым поэтам, давая им переводить стихи поэтов из разных республик СССР.

Новые коллеги тоже полюбили Булата, и все в газете пристально следили за его творчеством. В это время его начинают приглашать и в незнакомые дома попеть свои песни, и он чуть не каждый день ездит по разным квартирам, где неизменно приводит в изумлённый восторг своих всё новых и новых слушателей.

Как-то мне вечером позвонили в конце рабочего дня и сказали: «Вы не могли бы приехать по такому-то адресу и петь свои песни?» Незнакомые люди. Я говорю: «С удовольствием». Взял гитару и поехал по указанному адресу. Приехал, такая квартира московская, человек 30 тихих интеллигентов, да, магнитофон, тогда появились магнитофоны, я спел свои 5–6 песен, потом сделали перерыв, потом я их снова повторил, магнитофон крутится. Потом прошло несколько дней, мне снова позвонили из другого дома. Говорят: «Вы не согласились бы приехать, попеть свои песни». Я говорю: «С удовольствием». И поехал в этот дом. А песен всё прибавлялось, магнитофоны крутились, пленка расходилась. Так я полтора года, наверное, ездил по чужим домам. Какие это были дома, сейчас уже не помню.

Но этим концертам в незнакомых домах предшествовало одно событие.

Лев Аннинский, тогдашний коллега Булата по «Литературной газете», услышал как-то от зашедшего к нему в гости Алика Янова (ставшего впоследствии крупным американским советологом) песню Булата Окуджава «Сентиментальный марш»:

…Назавтра, еще не вполне понимая, какого масштаба новость входит в мою жизнь, я подошел к нему в коридоре:

— Говорят, вы поете песни… Я собираю… фольклор студенческий… и собственно творчество…

— Да? Творчество? — улыбнулся он, как бы не замечая моего замешательства.

— Хотите, я запишу вас? — выбросился я на технический берег. — У меня есть магнитофон «Спалис», и я живу недалеко…

Мгновенная простота, с какой он принял мое предложение, долго потом вспоминалась мне:

— О, я никогда не слышал моего голоса в записи.

Вечером следующего дня, как договорились, Окуджава пришёл к Аннинскому с гитарой и в сопровождении какой-то дамы. Хозяева готовились к приёму и выставили вино и винегрет.

Но:

…посуда была скоро сдвинута прочь. В центре стола появился гигантский чемодан «Спалиса», массивный микрофон протянулся к гитаре, я щелкнул клавишей, гитара вступила, и все перестало существовать: винегрет, вино, студенческий фольклор, газета. В комнату старого московского дома вплыло что-то… разом близкое и нездешнее. Староарбатское, знакомое, простецкое. И — убегающее вдаль, как столбы на смоленской дороге — куда-то на запад, на закат, в смерть, в бессмертие, туда, где комиссары туманными силуэтами склоняются перед вечностью.

Запись закончили в первом часу ночи, исписав с двух сторон большую трёхсотметровую катушку.

Уже в дверях Аннинский спросил Булата:

— Это — первая запись или были ещё?

— Смотря как считать: неделю назад я пел в одной компании, и вроде бы кто-то записывал. Не знаю, получилось ли: было шумно. И пел я не для записи.

Тридцать лет спустя литературовед Лев Шилов, отвечая во время лекции на вопрос о том, на чей же магнитофон был впервые записан Булат Окуджава, сформулировал так:

— Можно с уверенностью утверждать, что ВТОРЫМ был магнитофон Аннинского… А первых, я думаю, найдётся очень много.

После ухода гостей хозяева несмотря на поздний час спать не могли и сели слушать новорождённую запись, и в два часа ночи вдруг раздался стук в дверь — соседу спать не дали. Хозяева сконфузились: думали, он скандалить будет, но сосед был настроен очень дружелюбно:

— Вы какие-то замечательные песни тут поете…

Послушав с минуту, он кинулся к себе и вернулся, таща свой «Спалис» или «Днепр», не помню, — такой же огромный, ящероподобный, как все магнитофоны той поры, — с помощью двух монет он состыковал шнуры и подключился к нашему.

Так в четвертом часу утра появилась на свет первая Копия. Первая из десятков, а может, и сотен, в которых разошлась моя первозапись.

Получив такое ошеломительное признание своих песен, Булат начинает вынашивать прозу, которую ему, вообще-то, хотелось писать всегда, и даже когда-то, ещё в детстве, он писал толстый роман из жизни китайских революционеров.

Собственно, замысел написать какую-то прозу о своих военных приключениях созрел у него давно, ещё до приезда в Москву, в долгую шестилетнюю жизнь его в Калужской области. Но тогда как-то не доходили руки, сначала много времени отнимала преподавательская деятельность и бытовая неустроенность в сельской школе, затем, уже в самой Калуге, работа в газете «Молодой ленинец». Стихи писались всё время, а вот на прозе сосредоточиться никак не удавалось. К тому же тогда родился сын, что тоже прибавило забот и бытовой неустроенности.

Теперь же у него пусть маленький, но свой кабинет, можно закрыться и спокойно работать. С песнями уже всё понятно, их хотя и немного ещё сочинено, но все они вызывают такой восторг друзей, что уже хочется показать себя ещё и с другой стороны.

К тому же не покидает чувство, что песни — это всё-таки что-то не очень серьёзное, что-то легкомысленное. Это чувство искусно подогревается в нём некоторыми коллегами, которые из зависти к его успеху пытаются принизить цену его стихов, говоря, что истинная поэзия не нуждается в музыкальной подпорке, смеясь над его исполнительским мастерством и называя его «Вертинским для неуспевающих студентов».

Все эти разговоры сыграли свою роль, и у автора этих изумительных песен сложился какой-то комплекс по отношению к этой стороне своего творчества. Он поверил, что он никакой композитор и никудышный певец. А напрасно. В который раз слушаю, как он поёт не свои, а народные песни «Течёт речка…» или «Запрягай-ка, батька, лошадь», и не могу не наслаждаться его чарующим голосом, его мастерством исполнения. Не буду сейчас развивать эту тему, но говорил уже и повторяю — Булат Окуджава был великим певцом.

К сожалению, мало кто из ныне живущих может со мной согласиться, и причина тому проста. Дело в том, что записи молодого Окуджава мало кто слышал. Почти всё, что сейчас издаётся, это несколько выступлений старого и больного поэта, которому уже очень трудно петь, имеющих далёкое отношение к тому Певцу, которого когда-то полюбила вся страна. И эти несколько выступлений выходят всё время под разными обложками и с разными названиями, так что у неискушённого слушателя может создаться впечатление, что других записей и не существует.

Исключением можно назвать тематический сборник «Музыка арбатского двора», на котором звучат несколько песен из очень ранней записи, сделанной дома у Л. А. Шилова в 1962 году и, по-видимому, украденной из его коллекции, ибо в выходных данных диска ссылок на его собственность нет. Вообще-то, детективную историю создания этого диска я мог бы очень подробно рассказать, но воздержусь пока.

Надо сказать, что у наследников Булата Окуджавы сложилось странное отношение к творческому наследию своего родственника. Не вообще к наследству, а именно к творческому наследию. Лет двадцать назад вдова поэта во всеуслышание через прессу объявила, что готовит двухтомник никогда не издававшихся стихотворений своего мужа. И даже грант на это дело получила из Фонда Сороса немалый. Но за истекшие два десятка лет не только двухтомника — даже газетной публикации не случилось.

То же и с магнитофонными записями. Примерно тогда же, пару десятков лет назад, довелось мне говорить с сыном Булата Окуджавы о старых записях его отца. И я помечтал вслух, что хорошо бы в первую очередь издать на компакт-дисках то-то и то-то. На это получил обескураживший меня ответ: мама считает, что сначала надо издать те записи, что похуже, а потом уже те, что получше. Стоит ли говорить, что время тех, что получше, так и не пришло?

Ну, что ж, остаётся только сожалеть, что не всем так повезло с наследниками, как, скажем, Борису Слуцкому или Юрию Визбору.

Однако мы снова отвлеклись от темы. Возвращаясь в 1960 год, ещё раз отметим, что Булату Шалвовичу хотелось теперь доказать себе и окружающим, что он не гитарист какой-нибудь, а настоящий, серьёзный писатель.

Повесть писалась быстро и легко, о публикации сначала даже не помышлял, в качестве читателей видел только своих товарищей, поэтому внутренней цензурой скован не был. Более или менее законченные эпизоды сразу зачитывал друзьям.

Правда, рисуя свою фронтовую юность, нет-нет, да и вспомню, как возвышенный урок, то окопы Некрасова, то Симонова, то Быкова, то Бакланова, то Бондарева, всё это грозное, трагическое, героическое, кровавое. Вспоминаю, а сам откровенно пишу о кривоногом дурачке, который почему-то не жаждет умереть на поле брани, а хочет жить, жить… Никакие внутренние цензоры меня не корректируют, потому что я пишу не для печати, и это любому понятно. Конечно, любому, кто хлебнул тех лет[226].

Вскоре все в газете знали, что Булат пишет прозу. И не мешали, ждали, что получится. Наконец, в один прекрасный день работа была закончена.

Повесть получилась совсем не похожей ни на что, написанное до этого о недавней войне, возможно, именно потому, что писалась без особой надежды на публикацию, как бы для внутреннего пользования. В ней не было ничего героического, более того, автор не постеснялся написать, что на войне было страшно.

Несколько дней упивался свершённым. Помалкивал. Выжидал. Таил. Затем перепечатал. Поисправлял. И когда ко мне заглянул Боря Балтер — «настоящий» прозаик, ученик самого Константина Георгиевича Паустовского, — я открылся ему. Он не удивился, так как выяснилось, что давно знает о моей работе. «Да все говорят, что ты прозу пишешь».

Балтер взял рукопись с собой почитать и через неделю появился вновь и выпалил, что не только прочитал повесть, но показал её самому Паустовскому, и тому понравилось!

Булат был обрадован оценкой живого классика и воодушевлённый, понёс повесть в «Новый мир». Через некоторое время его пригласил к себе заместитель главного редактора «Нового мира» Алексей Кондратович и вернул рукопись со словами:

— Ну, знаете, дорогой мой, я тоже был на фронте, но у нас этого не было всего.

На что Окуджава ответил:

— Вы, наверное, на другом участке просто были.

После неудачи с «Новым миром» Булат Шалвович отдал повесть в «Юность», но тут Балтер ему объявил, что Паустовский решил печатать эту повесть без единой поправки в новом альманахе «Тарусские страницы», который будет выходить в Калужском книжном издательстве. Конечно, Булату хотелось опубликовать свою первую прозу не в каком-то областном альманахе который ещё неизвестно, выйдет ли, а во всесоюзном журнале, имеющем огромный тираж и массового читателя. И он попытался предложить в «Тарусские страницы» вместо «Школяра» другую повесть, которая у него, оказывается, тоже была почти готова, он её писал, ещё живя в Калужской области. Судя по тому, как вспоминает её сюжет Николай Панченко, речь идёт о рукописи, вышедшей из печати значительно позже — повести для детей «Фронт приходит к нам».

Но Панченко всё же уговорил своего друга отдать в «Тарусские страницы» именно «Школяра».

Паустовский уже много слышал хорошего об Окуджаве от членов редколлегии и хотел познакомиться с молодым писателем лично. И в один прекрасный день Борис Балтер повёз Булата в Тарусу знакомить с мэтром.

— Так вот вы какой! — улыбаясь, сказал Паустовский, впервые увидев Булата.

А потом были приятные разговоры о том о сём, и, конечно, Константин Георгиевич захотел послушать Булатовы песни.

Потом Окуджава пел свои песни Паустовскому неоднократно. Падчерица Паустовского Г. А. Арбузова хорошо помнит такие дни:

Когда готовились «Тарусские страницы» (а вся идея этого издания заключалась в том, чтобы помочь молодым талантливым людям опубликоваться), начали приезжать в Тарусу молодые писатели, которые называли себя «пайщиками». Казалось, Паустовский сбрасывал рядом с ними не один десяток лет, становился готовым, если так можно выразиться, к любой авантюре. Основные встречи и чаепития устраивались в нашем доме. Я очень хорошо помню, как в угол комнаты, похожей на террасу, садился Булат Окуджава (а когда знали, что едет Булат, приезжали все) и начинал петь свои песни. Пел он их бесконечно. В своих воспоминаниях, опубликованных незадолго до кончины в журнале «Мир Паустовского», он говорит, что у Константина Георгиевича были свои любимые песни, и он вначале пел их, а потом уже все остальные. То есть для Константина Георгиевича это была обычная, любимая им атмосфера.[227]

Встречу с Константином Георгиевичем Окуджава описал в своём самом последнем рассказе «Всё ещё впереди».

О чём шёл разговор в промежутках между песнями, я не помню: всё-таки прошло почти сорок лет. А вот доброе ко мне отношение запомнилось. Чего же больше? Не это ли греет меня до сих пор? Особенно — его взгляд и улыбка.

Видимо, при очном знакомстве Булат Паустовскому понравился уже не только как писатель, но и как человек вообще. Константин Георгиевич питал тёплые чувства к молодому писателю до конца своей жизни. Вот что вспоминает академик С. О. Шмидт:

В 1965 году я отдыхал в писательском Доме в Ялте, где меня никто не знал… Туда приехал Булат на несколько дней. И я видел, как очень уже тяжко больной, кашляющий Паустовский тянулся к Булату. Он не ходил в столовую, сидел в садике, и так радовался, когда Булат подходил. И Булат, который был значительно моложе, больше, чем на тридцать лет, видел, что он нужен Константину Георгиевичу.

И Булат Окуджава на всю жизнь сохранил нежное отношение к Паустовскому. Не любивший похорон и всю жизнь избегавший участия в них, Окуджава 17 июля 1968 года вместе с Наумом Коржавиным нёс крышку гроба Мастера.

2

Слухи о готовящемся издании «Тарусских страниц» уже ходили по Москве, потому что там планировалось участие многих московских писателей, молодых, многообещающих. Узнали об этом и в «Новом мире» и позвонили Булату с предложением вернуться к повести, но теперь уже Булат отказался. Потом, когда повесть «Будь здоров, школяр» опубликуется в «Тарусских страницах», замглавреда «Нового мира» Алексей Кондратович выскажет всё своё неприятие этой повести:

…С одной стороны страх и бессилие, полуживотное существование, зависть к тем, кто не воюет…

…Ничего-то он не узнал и ничего не попробовал, насмерть перепуганный школяр, начисто лишенный такого органического свойства юности, как желание отличиться, стремление к подвигу, которое в молодости бывает очень сильным.

И самый большой криминал в повести, с точки зрения Кондратовича, — это фраза: «Я не хочу умереть, говорю об этом прямо и не стыжусь».

Это был не самый зубодробительный отзыв на повесть, но мы забежали вперёд, повесть ещё не напечатана.

У истоков альманаха стояли калужские друзья Булата Николай Панченко и Владимир Кобликов, так что Булату сам бог велел быть в этом альманахе. Калужское книжное издательство влачило довольно жалкое существование. Убытки от издания всяких партийных брошюр время от времени компенсировало, как и всякое другое областное издательство, изданием какого-нибудь популярного писателя из мировой классики массовым тиражом. Такие издания назывались «доходными».

Незадолго до описываемых событий в издательстве поменялся главный редактор. На эту должность был назначен молодой, но уже хорошо известный и уважаемый в Калуге экономист Роман Яковлевич Левита, энциклопедически образованный человек. Николай Панченко вспоминает о нём:

— Это был калужский Грановский. Когда он читал лекции по политэкономии, девушки прибегали в калужский пединститут и заполняли актовый зал.

Издательство надо было спасать, и на талантливого экономиста возлагались в этой связи большие надежды.

Роману Левите, несмотря на молодость, уже пришлось в жизни вкусить лиха. Блестящий студент Киевского государственного университета, он в разгар борьбы с космополитами в 1949 году был изгнан из университета с третьего курса. Из общежития, естественно, тоже сразу выгнали. Пришлось ему идти на завод осваивать профессию фрезеровщика. Одновременно поступил на заочное отделение Харьковского университета и за год с блеском сдал все экзамены за следующие три курса и получил диплом.

С Левитой Булат тоже был давно знаком. А с женой Левиты Зоей Булат вместе когда-то преподавал в калужской школе, замещал её во время декретного отпуска.

Заведовать отделом художественной литературы издательства недавно был назначен тоже молодой, но уже сменивший несколько постов и изрядно надоевший начальству своей безудержной, бьющей через край энергией поэт Николай Панченко. Николай Васильевич говорит:

— Я был неуправляемый редактор Калужского издательства, в очередной раз меня откуда-то сняли, потом снова поставили, воткнули в это издательство.

Чтобы вытащить издательство из глубокой финансовой ямы, нужно было что-то придумать. Можно было, конечно, пойти по простому пути и издать, к примеру, Марка Твена огромным тиражом, что и было в утверждённых планах. Но такой путь не устраивал молодых руководителей издательства, тем более что совсем недавно, 1 октября 1959 года, ЦК КПСС и Совет Министров СССР издали постановление «О литературно-художественных альманахах». Это постановление касалось как раз таких региональных издательств и призывало «принять меры по улучшению выпуска художественной литературы местными издательствами». Это постановление вышло как нельзя кстати.

Николай Панченко:

— Как только мы встретились с Ромой (Левитой. — М. Г.) в Калужском издательстве, мы сразу друг друга поняли и поняли одну вещь: что выпускать областной альманах, как это раньше мы делали, не следует. Областной альманах — это вещь, придавленная обкомом, всей идеологической системой. И мы решили выпустить не областной, а районный альманах.

То, что альманах будет районным, развязывало руки редколлегии в отношении выбора авторов. Будь это издание областным, пришлось бы включить в него чуть не всех писателей, живущих в Калуге, в противном случае не миновать всяких жалоб в горком, обком и так далее от «несправедливо» обойдённых. И получился бы обычный неинтересный областной альманах, каких выходило тогда множество, в том числе и в Калужской области. В обкоме идею именно районного альманаха тоже одобрили: «Молодцы, что спустились вниз, в глубинку».

С выбором района для альманаха затруднений не было, хотя их в области было двадцать девять. Конечно, это должен быть Тарусский район, район с богатыми литературными традициями и историей. Город Таруса стоит на возвышении над Окой, и отсюда открывается изумительный вид на реку и дальше, на луга и леса, что издавна привлекало сюда художников. Здесь жили В. Д. Поленов и В. Э. Борисов-Мусатов. Тарусу называли «Русским Барбизоном».

К. Г. Паустовский писал о Тарусе:

Пожалуй, нигде поблизости от Москвы не было мест таких типично и трогательно русских по своему пейзажу. В течении многих лет Таруса была как бы заповедником этого удивительного по своей лирической силе, разнообразию и мягкости ландшафта.

Вслед за художниками сюда потянулись и писатели, и Таруса сделалась заповедником не только ландшафта, но и культуры. Всё это было давно, в начале XX века, но и теперь ещё многие столичные литераторы имели здесь дачи. К тому же в Тарусе постоянно жил сам Константин Георгиевич Паустовский, живой классик. При самом благоприятном развитии дела можно было заручиться его поддержкой, привлечь его в роли «свадебного генерала».

И Роман Левита поехал в Тарусу. Был январь 1961 года, и мэтр принял его в доме, в своём кабинете. Паустовский, несмотря на болезнь, отнёсся к затее с большим энтузиазмом. Сразу стал развивать кипучую деятельность. Ясно было, что ни о каком «свадебном генеральстве» не может быть и речи, Паустовский будет заниматься этим альманахом со всей душой. Он тут же позвонил драматургу Николаю Оттену, имеющему здесь, в Тарусе, полдома. Тот пришёл, и не один. С ним пришёл сосед, снимавший вторую половину дома, писатель Борис Балтер.

Вчетвером сели обсуждать будущий альманах. Намечали объём книги, материалы, авторов, иллюстрации. Составителем Паустовский предложил Оттена, тот постоянно жил в Тарусе, и ему удобно было принимать приезжающих из Москвы будущих авторов. Да и по всем другим статьям он очень подходил на эту роль. Вот как о Николае Давыдовиче Оттене вспоминал много лет спустя один из авторов альманаха поэт Владимир Корнилов:

«Тарусским страницам» этот человек был необходим, как бывают необходимы дрожжи в тесте. Он любил писателей, любил литературу и любил игру. Часто бедствовал, но вечно кому-то помогал, кого-то куда-то устраивал, горячился по пустякам, сражался за справедливость — без этого жить не мог![228]

И ещё мне хочется привести строки из поэмы Владимира Корнилова, написанной через много лет после описываемых событий на смерть Николая Оттена:

Поистине был ты чудо,

В тебе было тьма тепла.

Где нынче его добуду?

Молчу и креплюсь покуда,

Но худо мне без тебя.

Кроме Оттена, в редколлегию вошли В. Кобликов, Н. Панченко, К. Паустовский и Аркадий Штейнберг, поэт и художник, живущий после освобождения из сталинских лагерей здесь же, в Тарусе.

Стали подбирать авторов.

Панченко:

…мы решили пригласить тех, без кого сейчас не может больше существовать литература, кого она давно ждет, но журналы Кожевникова, Софронова, Кочетова не пускают этих людей[229].

Были приглашены Е. Винокуров, Н. Заболоцкий, Н. Коржавин, В. Корнилов, В. Максимов, Б. Окуджава, Д. Самойлов, Б. Слуцкий, Ю. Трифонов… А ещё планировалась большая подборка стихов полузапрещённой тогда Марины Цветаевой и воспоминания вдовы ещё не реабилитированного Мандельштама — Надежды Яковлевны, живущей здесь же, в Тарусе. Конечно, при таком составе надежд на выход альманаха не было почти никаких.

Тем не менее альманах делался, и делался стремительно — от идеи до подписания его в печать прошло всего полгода. К весне работа над альманахом набрала такие обороты, что Панченко перебрался из Калуги в Тарусу, чтобы совсем не отвлекаться от альманаха. Многажды «битый» за все свои предыдущие инициативы и начинания, он уже сейчас, в середине работы, догадывался, что ордена ему за эту работу не дадут, и говорил Нине Бялосинской: «Живу я теперь в Тарусе, мы делаем альманах. Я за него, конечно, получу выговор, но он того стоит»[230].

Когда материалы будущего альманаха были собраны, Панченко понёс всё это в обком, к секретарю по идеологии А. Сургакову. Тот сочувственно относился и к Панченко, и к его альманаху, хотя, умудрённый опытом, всякий час ожидал от Панченко какой-нибудь выходки, сулящей неприятности не только самому «бузотёру», но, возможно, и ему лично — Алексею Сургакову. Сургаков говорил: «С Панченко иметь дело — это всё равно, что еловую ветку в руке крутить — не знаешь, когда по морде зацепит».

Так оно в конечном итоге и вышло — после выхода альманаха в свет Сургаков получил «поставлено на вид». А у Панченко на долгие годы сохранилось воспоминание об Алексее Сургакове как об очень хорошем человеке, и Николаю Васильевичу долго было неловко, что он так подвёл тогда своего покровителя.

А папку, которую тогда принёс Панченко Сургакову, можно назвать просто подложной:

…я, конечно, вместо острых рассказов Казакова положил не острые, вместо «Трое из одного города» Балтера положил «О чем молчат камни», вместо «Школяра» я положил рассказ про двух мальчиков, бежавших на фронт, который тоже лежал в издательстве, то есть вещи менее острые положил[231].

Но, может быть, и ни к чему были все эти ухищрения — Сургаков для себя, видимо, уже всё решил заранее, ещё до знакомства с рукописью, потому что сказал, чтобы Панченко зашёл за своей папкой через три часа. А за три часа, не то что прочитать — пролистать бы только-только времени хватило. Через три часа Панченко папку забрал, не получив ни единого замечания Сургакова.

Пускались издатели и на другие уловки. Например, упирая на то, что времени в обрез, уговорили цензоров, что читать книгу они будут не всю сразу, целиком, а по частям.

Р. Я. Левита:

…мы им давали отдельными листами, отдельными произведениями. И в результате эти листы попали к разным цензорам, и общего впечатления о книге никто из них не получил.

И всё равно придирок было очень много, иногда просто по мелочам. Часто доходило до смешного. Начальник обллита Г. И. Овчинников, прочитав стихотворение Слуцкого: «Ордена теперь никто не носит, планки носят только чудаки», заявил: «Как это — никто ордена теперь не носит? Я вчера смотрел телевизор, выступал маршал Малиновский — весь в орденах».

Придрался он и к поэме Корнилова «Шофёр», где были строки: «Поутру, поругавшись с жинкой, по усадьбе ходил блажной, с незастёгнутою ширинкой и босой, как луна, башкой». Это неприлично, пусть Корнилов снимет это место. Левита уходит, а на следующий день вновь приходит к Овчинникову с исправленным: «Поутру, поругавшись с жинкой, по усадьбе ходил блажной, с застёгнутою ширинкой и босой, как луна, башкой».

Прочитав новый вариант, Овчинников сказал:

— Вы что, издеваетесь?

На что Левита притворно обиделся:

— Ну, простите, Геннадий Иванович, я не пойму — незастёгнутая ширинка вас не устраивает, застёгнутая тоже не устраивает..?

А тут и Оттен вставил словцо, я, дескать, подсчитал, в «Тихом Доне» ширинка употребляется 284 раза. На это бедный Овчинников не нашёлся, что ответить, и только махнул рукой. Ширинка была оставлена расстёгнутой.

Так через «препоны и рогатины царской цензуры» со скрипом проходили материалы альманаха. Наконец, всё, как будто бы, согласовали, и наступил день, когда Овчинникову принесли уже полностью свёрстанный альманах. Посмотрев его, Геннадий Иванович понял, что, подписав его в печать, подпишет тем самым себе приговор, и категорически отказался ставить свою подпись. Пришлось идти к Овчинникову самому директору издательства А. Ф. Сладкову. Тот с порога взял быка за рога:

— Геннадий, ты не подписываешь как коммунист или как начальник обллита? Если как начальник обллита, то покажи мне инструкцию.

— Нет, как коммунист.

— Тогда ставь штамп, подпись, надевай свои нарукавники и пиши письмо в обком, что ты не согласен.

Овчинников так и сделал. Но пока его письмо ходило по инстанциям, неугомонный Панченко уже, как сейчас сказали бы, «поставил на уши» типографию. Добились у директора типографии круглосуточной работы всех цехов, мотивируя это тем, что книга непременно должна выйти к XXII съезду любимой партии, чтобы делегаты в кулуарах смогли её купить. Двое суток бегали с четвертинками и поллитрами от печатников к переплётчикам, чтобы успеть выпустить хотя бы первую партию, тридцать тысяч экземпляров из заявленных семидесяти пяти.

Но сначала напечатали одну тысячу на лощёной бумаге для делегатов XXII съезда партии. И эта тысяча на хорошей бумаге действительно продавалась в Кремле на съезде, который проходил во второй половине октября 1961 года, и была моментально раскуплена.

Р. Я. Левита:

Мы ведь все время боялись, что на любом этапе все это приостановят, и поэтому было принято такое решение, совершенно неэкономичное, с точки зрения производства абсолютно невыгодное, — отпечатать полностью 1000 экземпляров. Отпечатали 1000 экземпляров — успокоились: уже тысяча есть. Тогда стали печатать тридцать тысяч экземпляров.

3

Булат Окуджава подробно описал коллизии, связанные с «Тарусскими страницами», в одном из своих малоизвестных рассказов:

Мы все, авторы сборника, собрались в «Литературной газете». Ликовали. Щупали свежие номера. Это была красивая книжка по тем временам. Вдруг распахнулась дверь, и в комнату вошёл литературный критик Григорий Соловьёв. Маленький, невзрачный, с бегающими глазками. Он держал в руках наш новенький сборник. Глазки его горели. Он сказал с порога:

— Ну, ребята, вот это да! Это же такая книжка, что можно, не читая, а только по фамилиям авторов учинить разгром!

Мы оцепенели от неожиданности. Максимов спросил сквозь зубы:

— Это какие же фамилии?

— Цветаева, Мандельштам! — крикнул, ликуя, Соловьёв. — И прочие…

Мы молчали. Максимов сказал:

— Ну ты, давай отсюда! — И пошёл на критика, и тот выскочил в коридор и побежал, как видно, выстраивая в голове концепцию разгрома, что вскоре, кажется, и осуществил. Критик он был ничтожный, на подхвате, беспринципный и конъюнктурный[232].

И всё-таки была у членов редакционной коллегии альманаха надежда, что разгрома удастся избежать, всё-таки альманах периферийный, даже не областной, а районный. Но их расчёт не оправдался, сборник был замечен не только читателями, но и начальством.

Недавно назначенный первым секретарём Калужского обкома КПСС А. А. Кандрёнков, получив письмо Овчинникова, решил на всякий случай отмежеваться от крамольного альманаха. Сделать ему это было легко — все решения об альманахе принимались до него, и ответственность за эти решения лежала на его предшественнике С. О. Постовалове.

23 декабря 1961 года в калужской газете «Знамя» появляется разгромная статья с многозначительным заголовком «Во имя чего и для кого». Подписавшие статью преподаватели Калужского пединститута Н. Кучеровский и Н. Карпов быстро «разобрались» с идеологической подоплёкой альманаха и его авторов:

Посмотреть на жизнь глазами пижонствующего стиляги, разуверившегося во всём и всех скептика или, скажем, глазами наивного «простачка», школяра — это стало для какой-то незначительной части молодых прозаиков и поэтов своеобразной модой. Их произведения пользуются крикливым успехом прежде всего у тех, чьими глазами авторы подсматривают жизнь, а так же у разного рода злопыхателей.

К выходу газеты типография успела напечатать 30 тысяч экземпляров, но облкниготорг тут же отказался от книги, и на этом печать была остановлена. По тем временам это был мизерный тираж, так что эти тридцать тысяч по мере печатания ночами просто увозились в Москву и там растворялись. Продавали их прямо с колёс, на вокзалах. Да ещё московский книжный магазин № 100 пару раз машину присылал.

Тем же 23 декабря 1961 года датируется докладная записка в ЦК КПСС начальника главного управления по охране военных и государственных тайн в печати при Совете Министров СССР П. Романова по поводу альманаха с просьбой «поручить соответствующим отделам ЦК КПСС рассмотреть этот вопрос».

Готовилось уже специальное постановление Бюро ЦК КПСС по поводу альманаха. Сохранился проект его за подписью Е. К. Лигачёва и Е. М. Чехарина.

Последовали оргвыводы. Директор Калужского книжного издательства А. Сладков получил строгий выговор, главный редактор издательства Р. Левита и начальник обллита Г. Овчинников были освобождены от занимаемых должностей, секретарю обкома КПСС по идеологии А. Сургакову было поставлено на вид. Более строгие меры были отменены Н. С. Хрущёвым после того, как у него на приёме побывал Паустовский.

Через тридцать лет Булат Окуджава вспоминал, как они ходили в ЦК заступаться за Романа Левиту:

В связи со скандалом вокруг сборника было спущено сверху распоряжение снять редактора сборника Романа Левиту за проявленную политическую близорукость. Мы, авторы, решили за него заступиться (терять уже было нечего) и написали резкое письмо М. Суслову с требованием нас принять. Но Суслов встретиться с нами не пожелал, а поручил это крупному партийному чиновнику Романову. Нас вызвали. Мы явились. Мы сидели в небольшом кабинете перед самим Романовым и ждали, что он скажет.

В глазах его были тоска и недоумение. Он спросил:

— Отчего же вы прямо не пошли с вашими рукописями, ну, скажем, в «Новый мир»?

Все молчали. Максимов ответил очень дружелюбно:

— Мы ходили. Там не захотели печатать.

— Ну, в «Знамя» снесли бы, — вяло посоветовал Романов.

— Были и в «Знамени», — сказал Максимов.

— Зачем это нужно было — какое-то сомнительное издание? — спросил Романов, глядя мимо нас. — Можно было бы в «Новый мир», например…

— Были в «Новом мире», — сказал Максимов.

Мы молчали. Говорить было нечего. Мне помнится, было почему-то даже смешно. Нервное, видимо. У Володи ходили желваки. Он накалялся.

— А чего же в «Знамя» не понесли? — спросил Романов.

— В «Знамени» тоже были, — ответил Максимов яростным шёпотом.

Кто-то из нас, сейчас не помню, кто, сказал:

— Нас, собственно, беспокоит судьба редактора сборника. За что его уволили?

Романов помолчал, потом сказал:

— Можно было бы и в другие журналы. Вон их у нас сколько.

— Носили, — сказал Максимов.

— А в «Новый мир»? — спросил Романов.

Он смотрел в сторону. На лице его было страдание.

— Носили, — прошипел Максимов.

— Ну, в «Знамя», — автоматически посоветовал Романов, — пошли бы в «Знамя»…[233]

Вспоминая те события и участников альманаха, Николай Васильевич Панченко не хотел, чтобы забыли и тех, кто участвовать в этом не хотел, кто по долгу службы должен был остановить выпуск крамольной книги, но не сделал этого. Он говорит:

— Участвовали не только «пролетарии», которым нечего терять, но и директор издательства, но и секретарь обкома по пропаганде Алексей Сургаков. И тот же начальник обллита Г. Овчинников сопротивлялся так, чтобы его сопротивление можно было преодолеть. Их всех поснимали с работы. Они подорвались на наших минах и скоро скончались от ран: на войне как на войне. Мне стыдно перед ними, но в то же время я горд за них: они знали, на что идут. И сохранили со мною добрые отношения.

Кстати, наказаны были не только люди — Калуга была лишена областного издательства.

Больше других авторов критика громила Булата Окуджаву за его повесть «Будь здоров, школяр» Тут ещё очень некстати в ленинградской газете «Смена» была напечатана разгромная статья[234] о песнях Булата Окуджавы, перепечатанная потом и в «Комсомольской правде».

Эпитетов не жалели:

«Я не хочу умереть» — вот все, к чему сводятся мысли и устремления «героя», более чем странного для нашей литературы. Скверные идеи, неприглядный герой, убогонькая концепция повести Б. Окуджавы. Война вышла в повести Б. Окуджавы трагической, губительной, страшной, жестокой, — кто будет спорит против этого! — но вместе с тем картина войны получилась глубоко неправдивой, потому что из нее противоестественно выпал народный героизм, народная мужественность[235].

Хороший по сути отзыв получился… «Война вышла в повести Б. Окуджавы трагической, губительной, страшной, жестокой», — замечательно подметил Л. Новиченко. А больше ведь ничего и не надо! Не надо ни народного героизма, ни народной мужественности, ничего больше.

Другой критик солидарен с коллегой:

В этом произведении нисколько не выражена историческая миссия нашего народа на войне… Помыслы многих персонажей повести проникнуты даже не окопными заботами, а патологическим страхом смерти и сексуальными позывами… «Помогите мне, спасите меня», — вопиет это ничтожное существо[236].

Статья Дымшица является как бы письмом к другу, с которым вместе наступали на фронте. Поэтому там он постоянно обращается к этому другу:

Вот такую бесхвостую обезьяну и преподнес нам вместо общественного человека, вместо юноши-воина Булат Окуджава. Он поставил человека на карачки, ты прав: он оскорбил, — конечно же, сам того не желая, нашу молодежь!..

Но не всё так плохо в советской литературе, и Ал. Дымшиц решает приободрить расстроенного товарища и советует ему прочитать «Время нашей зрелости» Е. Ярмагаева, видимо, чтобы очистить душу:

Повесть Б. Окуджавы не только далека от главной линии развития нашей литературы, но вообще не имеет ничего общего с литературой социалистического реализма. Повесть Ярмагаева, напротив, написана с боевых, идейных позиций. Меня она радует. Я думаю, что и ты порадуешься тому, что появился Е. Ярмагаев.

Порадуемся и мы. Вот только книгу я сегодня пишу не об идейном Ярмагаеве, а о безыдейном Окуджаве.

Но были и другие мнения о повести. Даже строптивые поляки, сокамерники по общему лагерю, имели отличный от наших идеологов взгляд 13 августа 1962 года польский журнал «Штандар млодых»:

…Первая повесть Окуджавы «Ты еще поживешь» («Будь здоров, школяр») была опубликована в «Творчестве» в блестящем переводе З. Федецкого. Эту же прозу и некоторые песенки мы слышали по телевизору, по радио, читали в «Политике».

Как у нас, так и в Советском Союзе спорят главным образом о повести Окуджавы. Потому что песни стали уже явлением бесспорным, вошли в плоть и кровь советской литературы… (это большое преувеличение, поляки не курсе были, как в Советском Союзе об эти песни ноги вытирали в то время. — М. Г.)

…Повесть написана очень непосредственно, как суровый документ, но без натуралистической грубости, без публицистических комментариев, поражает зрелой мудростью, спокойной выдержанностью и легкой ироничностью.

А вот что писала 7 ноября 1961 года французская писательница Эльза Триоле своей сестре Лиле Брик:

Спасибо за «Тарусские страницы». Замечательные стихи Цветаевой, яростные, отчаянные… В жизни она была другой.

Понравился мне Булат Окуджава — кто он? Что написал? Случайно это хорошо, или он настоящий писатель?

И 22 ноября Лиля Брик отвечает Эльзе:

Рада, что тебе понравился Окуджава. Это очень талантливый и милый человек — поэт. У него великолепные стихи для песен, поет он их сам, под гитару, и я просто мечтаю, чтобы вы их послушали. Не знаю никого, кто бы так, как он, понимал этот жанр.

А вот воспоминание самого Булата Окуджавы:

Мне запомнилась лужайка перед домом, и идёт такой возвышенный счастливый разговор о свершившемся, и вдруг ко мне подходит Надежда Яковлевна Мандельштам — да, да, вдова Осипа Мандельштама! — и говорит мне строго: «Мне чрезвычайно понравилась ваша повесть в сборнике. Боюсь, вы уже никогда ничего лучше не напишете». Я молчу, ошарашенный. Она медленно отходит к остальным гостям.

С тех пор, едва садился за прозу, вспоминал её пророчество, обливался холодным потом и старался доказать, что она была не права[237].

Кстати, об этом разговоре с Н. Я. Мандельштам Булат рассказал мэтру Паустовскому. На что тот ответил: «О, это необходимо преодолеть…»

С «Тарусских страниц» начались многие биографии поэтов и прозаиков. Одной из самых ярких в альманахе была повесть Бориса Балтера. Рассказывает Константин Ваншенкин:

Балтер написал мало, но запомнился. Запомнилась его повесть, она была напечатана в «Тарусских страницах» и называлась «Трое из одного города» — совершенно безликое название. И потом ему пришло в голову, и он попросил у Булата разрешения назвать эту повесть строкой из его песни: «До свидания, мальчики!»

А повесть самого Булата Окуджава, хоть и не печаталась в СССР больше до самой перестройки, вышла во многих странах. Её переводили даже в Турции и в Японии, а уж в таких странах, как Германия или Франция, так и по нескольку раз переводили.

Может быть, я как калужанин — а я за последние двадцать лет так Калугой заболел, что и сам себя теперь калужанином ощущаю — преувеличиваю значение этой повести, этого альманаха, этой Калуги, наконец. Но что интересно: большая часть автобиографической прозы Булата Шалвовича связана с Калугой и её окрестностями. Хотя прожил он в этих местах всего одну двенадцатую часть своей жизни — шесть лет. И даже целых два рассказа Булат Окуджава посвятил событиям, связанным с первой публикацией своей первой повести — «Дела давно минувших дней» 1991 года и «Всё ещё впереди» 1997 года. Они чуть не дословно походят друг на друга. Видимо, Булат Шалвович забыл о том, что уже писал, и перед самой смертью вернулся к событиям своей жизни, которые больше всего ему запомнились.

И вообще, не случайно, наверное, большая часть автобиографической прозы Булата Окуджава посвящена событиям, связанным с калужским краем.

Может быть, это станет оправданием моего слишком пристального внимания к шести годам большой жизни.

Автор приносит благодарность всем, кто на протяжении двадцати лет помогал ему в работе над книгой, и особенно Наталье Владимировне Торбенковой, Виктору Шлёмовичу Юровскому и Андрею Евгеньевичу Крылову.

Вкладка

Такой Серёна была сто лет назад

…а такой я увидел реку Серёну в начале 2000-х годов

Так с фасада выглядел дом, в котором когда-то жила семья Окуджавы, в 1999 году

Булат Окуджава, Андрей Анчишкин и Виталий Светлов

Физрук М. И. Гончаров. 1950 г.

Супруги Кузины и В. Ш. Окуджава

Детдомовские девочки Люся Голяховская, Варя Евсикова (Изотенкова) и Майя Лебедева. Зима 1951 г.

Здесь был детский дом

Владимир Солоухин и Булат Окуджава на фоне Шамординской школы. 70-е годы.

В саду у Павла Ивановича Типикина. 1980 г.

Такой школу в Высокиничах увидел Булат Окуджава

Директор школы Михаил Илларионович Кочергин

Заведующая районо Клавдия Михайловна Свирина

В этом доме на втором этаже тогда располагалось Высокиничское районо

Дом, где снимала комнату семья Окуджавы

Останки храма в Высокиничах. Некоторые местные жители ошибочно думают, что именно в этом здании Булат Окуджава читал лекцию, описанную в рассказе «Частная жизнь Александра Пушкина или Именительный падеж в творчестве Лермонтова»

Калужская школа № 5 в начале третьего тысячелетия.

Бывшее «Под шарами»

Автор книги уговаривает Игоря Шедвиговского написать воспоминания в альманах «Голос надежды». Игорь Давыдович обещание исполнил

Мемориальнсая доска в школе № 5

Владимир Кобликов и Николай Панченко

В этом здании располагалась газета «Молодой ленинец». Слева мемориальная доска, посвящённая нашему герою

Самый первый приказ по газете нового редактора Николая Панченко. Этим приказом он назначает Булата Окуджаву внештатным корреспондентом газеты и следующим пунктом командирует его в Воронеж на писательское совещание

Автор этой книги в гостях у Николая Васильевича Панченко и Варвары Викторовны Шкловской

Обложка альманаха «Тарусские страницы»

Валентин Берестов в порыве энтузиазма рискует свалиться с балкона. Автограф Л. А. Шилову

Николай Панченко. Таруса. 1962 г.

Художник Никифор Ращектаев. 1954 г.

Булат Окуджава с женой и сыном на Оке

Страница газеты со стихотворением и статьей Булата Окуджавы

Булат с сыном в Москве после возвращения из Калуги

Могила мамы и сына на Востряковском кладбище

Примечания

1

В 1998 году во время пребывания в Петербурге я побывал в гостях у Ирины Васильевны Живописцевой, сестры первой жены Булата Окуджавы. Она щедро поделилась со мной своим архивом. Там и был обнаружен автограф этого стихотворения.

2

Окуджава Б. Куда поступал Онегин / Интервью брала И. Ришина // Первое сентября. 1992. 17 окт. С. 3.

3

Окуджава Б. Куда поступал Онегин / Интервью брала И. Ришина // Первое сентября 1992. 17 окт.

4

Окуджава Б. Куда поступал Онегин / Интервью брала И. Ришина // Первое сент. 1992. 17 окт.

5

Окуджава Б. Частная жизнь Александра Пушкина, или Именительный падеж в творчестве Лермонтова // Лит. газ. 1976, 27 окт. С.7.

6

Там же.

7

Окуджава Б. Куда поступал Онегин / Интервью брала И. Ришина // Первое сентября. 1992. 17 окт. С. 3.

8

Военно-учётная специальность № 134 — это командир орудия 2С3 или 2С5.

9

Курсивные цитаты из этой повести в тексте главы даются без ссылок.

10

Окуджава Б. Если бы учителем был я / Литературная газета. 1995. 30 авг.

11

Так же, как присутствует он и в первой повести — «Будь здоров, школяр». Например, её герой уходил на фронт из Москвы, тогда как с самим Булатом это происходило в Тбилиси. Наверное, сменить место действия ему потребовалось, чтобы не вдаваться в подробности, как и почему он, собственно, оказался в Тбилиси — это увело бы сюжет повести в сторону.

12

Здесь и далее воспоминания очевидцев приводятся в виде расшифровки нередактированной диктофонной записи.

13

Б. Окуджава. Частная жизнь Александра Пушкина, или Именительный падеж в творчестве Лермонтова.

14

Серен, по Далю, — это гололёд, ледяная корка, снежный и ледяной наст, который ломается, крошится и хрустит, — в том числе на реке. Вероятно, в давние времена зимой, когда речка замерзала, бабы ходили бельё полоскать в проруби и говорили — пойдём «на лёд», на серен, то есть, а потом постепенно так стали и саму реку называть.

15

В. Солоухин. Время собирать камни. М.: Москва, Правда, 1990.

16

Окуджава Б. «Это моя жизнь…» / [Беседовал] Г. Пшебинда // Рус. мысль. Париж; М., 1998. 3–9 сент. С. 12–13.

17

Интервью Юрия Глазова, февраль 1991, Переделкино / Газета. 07.05.2004.

18

Окуджава Б. Куда поступал Онегин / Интервью брала И. Ришина // Первое сентября. 1992. 17 окт. С. 3.

19

Окуджава Б. Если бы учителем был я: Небольшой монолог в канун первого сентября. // Лит. газ. 1995. 30 авг. (№ 35). С. 6.

20

Колхозный труд. 1956. 13 июня (№ 48).

21

Окуджава Б. Учитель-словесник / [Беседовал] Е. Типикин // Независимая газ. 1997. 20 сент.

22

Окуджава Б. Куда поступал Онегин / Интервью брала И. Ришина // Первое сентября. 1992. 17 окт. С. 3.

23

Окуджава Б. Мы на фронт уходили с Арбата… / Беседу вел В. Огрызко // Красная звезда. 1986. 10 июня.

24

Далее все курсивные цитаты в этой главке — из рассказа «Искусство кройки и житья».

25

Окуджава Б. Частная жизнь Александра Пушкина, или Именительный падеж в творчестве Лермонтова.

26

Окуджава Б. Частная жизнь Александра Пушкина, или Именительный падеж в творчестве Лермонтова.

27

Холопов А. Сельский учитель // Булат. Знамя. Меценат. № 9 (48) 15 ноября 2002 г.

28

Окуджава Б. В край родимый… // Боец РККА. Тбилиси, 1945. 2 сент.

29

Подробнее о взаимоотношениях братьев Окуджава см.: М. Гизатулин. Времени не будет помириться. Булат Окуджава: «…из самого начала». М.: Булат, 2008.

30

Здесь все газетные цитаты — из одного номера: Колхозный труд. Перемышль, 1951, 6 мая.

31

Окуджава Б. Учитель-словесник / [Беседовал] Е. Типикин // Независимая газ. 1997. 20 сент.

32

Окуджава Б. Учитель-словесник / [Беседовал] Е. Типикин // Независимая газ. 1997. 20 сент.

33

Высокиничи давно уже утратили статус райцентра. Теперь райцентром является бывшее село Угодский завод, а ныне город Жуков, с грандиозным роскошным музеем, посвящённым знаменитому земляку, выходцу из этих мест Г. К. Жукову. Впрочем, городом это язык не поворачивается назвать и музей неизвестно для кого, ибо паломничества туристов в Жукове не наблюдается.

34

В Перемышле газета называлась «Колхозный труд», а в Высокиничах — «Колхозная газета».

35

Колхозная газета. Высокиничи, 1951, 2 сент.

36

Из книги приказов по школе. Здесь и далее в этой главе официальные документы цитируются по копиям из собрания автора. Сама книга приказов хранится в Высокиничской школе.

37

Единственную из них, Майю Семёновну Суховицкую, удалось разыскать в Москве в 2010 году моему литературному секретарю, редактору и большому другу, калужскому журналисту Наталье Торбенковой.

38

Это ошибка. В 5 Б классным руководителем был П. Б. Грудинин.

39

Окуджава Б. Ивана Ивановича в самом деле звали Отаром Отаровичем: [Встреча в ред.] // Молодой ленинец. Калуга, 1990. 8 дек. (№ 49). С. 3.

40

Васильчиков С. Калужанин // Калужская застава: истор. — краевед. альм. Калуга: Изд-во Г. Бочкарёвой, 2001. С. 127.

41

Окуджава Б. Если бы учителем был я: Небольшой монолог в канун первого сентября // Лит. газ. 1995. 30 авг. (№ 35). С. 6.

42

Окуджава Б. Куда поступал Онегин / Интервью брала И. Ришина // Первое сентября. 1992. 17 окт. С. 3.

43

Орфография и пунктуация приказов здесь и далее сохранены.

44

14 июля 1951 года, вышел новый указ Президиума Верховного Совета СССР, устанавливающий более мягкие наказания в отношении прогульщиков, но вряд ли Булат Шалвович о нём знал; а если и знал, этот указ его мало утешил бы, ведь назывался он «О замене судебной ответственности рабочих и служащих за прогул, кроме случаев неоднократного и длительного прогула (выделено мной. — М. Г.), мерами дисциплинарного и общественного воздействия». А у него как раз и был «длительный прогул».

45

Пункты 2–4 повторяются в отношении Михайловой, Смольяниновой и Лысиковой.

46

Рядовиков В. и др. Встречи в Протвино // Голос надежды. Вып. 4. М., 2007. С. 397.

47

Окуджава Б. Куда поступал Онегин / Интервью брала И. Ришина // Первое сентября. 1992. 17 окт. С. 3.

48

Окуджава Б. Учитель-словесник / [Беседовал] Е. Типикин // Независимая газ. 1997. 20 сент.

49

Доклады, утренники, литературные вечера // Колхозная газета. 1952, 2 марта.

50

Окуджава Б. Куда поступал Онегин / Интервью брала И. Ришина // Первое сентября. 1992. 17 окт. С. 3.

51

Окуджава Б. Куда поступал Онегин.

52

Быков Д. Булат Окуджава. М.: Молодая гвардия, 2009. (Жизнь замечат. людей). Далее все цитаты Быкова взяты из этой книги без указания страниц.

53

Записал В. Соловьев, выпускник 1954 г.

54

Молодой ленинец. 1990. 8 дек. (№ 49). С. 3.

55

[Беседовал] В. Соловьев // Знамя. Калуга, 1988. 12 авг.

56

Есть, правда ещё один из учеников пятой школы, Рудольф Панфёров, который помнит многое и даже воспоминания соответствующие написал. Но, к сожалению, этот «мемуарист» в основном пересказывает то, что писал о себе сам Булат Окуджава или его биографы, выдавая пересказы чужих повествований за собственные открытия.

57

Живописцева И. Опали, как листва, десятилетья… Воспоминания. СПб., 1998.

58

Розенблюм. О. Раннее творчество Булата Окуджавы (опыт реконструкции биографии). Дис… канд. филол. наук. М.: РГГУ, 2005.

59

Оба они независимо друг от друга вспоминают, что познакомились с Окуджавой в 1950 году.

60

Окуджава Б. Из фонограммы выступления в клубе МПС. Ноябрь, 1981 г.

61

Шедвиговский И. Меня зовут Булат // Шедвиговский И. Тайна для всех. Калуга: Облиздат, 2002.

62

В разговорах он упоминал некие стихи о китайском солдате.

63

Список публикаций Б. Окуджавы: [1945–1989] / Сост. А. Е. Крылов и В. Ш. Юровский // Совет. библиография. 1990. № 1 (янв. — февр.). С. 62–75.

64

Окуджава Булат Шалвович: [Библиогр. 1945–1992] / Сост. И. В. Ханукаева // Русские писатели. Поэты: (Совет. период.). Библиогр. указ. Т. 16. СПб.: Рос. нац. б-ка, 1994. С. 180–275.

65

См.: Гизатулин М. «Два старых солдатика» // Голос надежды. Вып. 3. М., 2006. С. 137–162.

66

Из интервью В. Соловьёву.

67

Б. Окуджава. Отдельные неудачи среди сплошных удач.

68

Панфёров Р. Простой романс сверчка: Страницы судьбы Булата Окуджавы. Калуга: Золотая аллея, 2011.

69

Реплика Натальи Торбенковой: «Резонёр в переводе с французского — человек, любящий вести длинные нравоучительные речи. Как можно назвать хулигана резонёром? Писатель!»

70

Это у Панченко-то неистребимый провинциализм?! Что же тогда мнит о себе сам Рудольф Васильевич?

71

См.: http://letopis20vek.narod.ru/Dal-Blis/Gresy.htm

72

Протокол № 6 заседания педагогического совета школы № 5 от 17/XI 1952 г.

73

Молодой ленинец. Калуга, 1953. 25 янв.

74

Протокол № 9 от 29.02.1953.

75

Живописцева И. Опали, как листва, десятилетья… Воспоминания. СПб., 1998.

76

Извещение // Молодой ленинец. Калуга, 1953. 5 июля.

77

Дорожный архив Московско-Киевской железной дороги. — Оп. 8841959. — С. 18. — Д. 108. — Л. 5.

78

Зеленов В. С. Старейшая школа Калуги. Калуга: Золотая аллея, 2000.

79

Здесь и далее все письма цитируются без указания страниц по подборке, опубл. в кн.: Живописцева И. О Галке, о Булате, о себе… / Сост. М. Гизатулин, А. Крылов. М.: Булат, 2006. 240 с.: ил.

80

Крылов А. Е. Размышления о самоиронии, корректности цитирования, агглютинации и конфабуляции, или О том, как и когда молодые поэты «били» Булата Окуджаву // Голос надежды. Вып. 6. М., 2009. С. 243.

81

Кстати, в своей диссертации О. Розенблюм указывает, что все цитаты З. Казбек-Казиева взяты из её с ним личной беседы. Возможно, это и так, только непонятно, зачем она задавала ему те же вопросы и получала те же самые ответы, которые звучали на упомянутой встрече.

82

См. об этом: Гизатулин М. «… Из самого начала». М.: Булат, 2010. С. 61–63.

83

В этой записке Булат упоминает о работе над поэмой о К. Э. Циолковском — речь о ней пойдёт ниже. А названный здесь Степан Кузьмич Родин был директором детского дома — сначала в Шамордине, затем в Калуге. О нём говорилось в предыдущих главах.

84

Окуджава Б. «Я никому ничего не навязывал…» / Сост. А. Петраков. М., 1997. С. 25.

85

Б. Окуджава на вечере в Клубе МПС 6 ноября 1981 г. Фонограмма.

86

Сажин В. Н. Слеза барабанщика: [Вступ. cт.] // Окуджава Б. Ш. Стихотворения / Сост.: В. Н. Сажин, Д. В. Сажин. СПб.: Академ. проект, 2001. С. 64–65.

87

Евтушенко Е. Надежды маленький оркестрик. См. на конверте грп.: Песни Булата Окуджавы: Исполняет автор. М., [1976]. М40 38867–68.

88

Бушин В. «Кушайте, друзья мои! Всё ваше…» / Москва. 1979. № 7.

89

Окуджава Б. В период общего отчаяния не надо усугублять его отчаянием собственным / [Беседует] А. Николов // Учител. газ. 1992. 14 янв. С. 24.

90

Бойко С. С. «Вторая смерть Маяковского» в раннем творчестве Булата Окуджавы: «о поэтике притяжения и отталкивания». Отметим, что Ленин, по-домашнему пьющий чай и разговаривающий на бытовые темы, — не новый для 1950-х годов образ. Таким, «простым и любимым», его и изображали всегда. Ср. у Зощенко в «Рассказах о Ленине» (1939): «очень уж он простой и добрый»; «Идёт пешком. Скромный такой. В своём чёрном осеннем пальто и кепке»; «И все смотрят на товарища Ленина и думают: „Это великий человек! Но какой он скромный!“» (Цит. по изд.: Зощенко М. М. Избранное. М., 1981. С. 333, 334, 337). Чаепитие у Ленина также неоднократно было описано (см.: «Ленин и печник» А. Твардовского, 1938–1940; «Ленин и печник» М. Зощенко, 1939).

91

Подробнее об этом см.: Гизатулин М. «…От бабушки Елизаветы к прабабушке Элисабет» // Голос надежды. Вып. 8. М., 2011. С. 158–161.

92

Об этом см. подробнее в очерке «Гордых гимнов, видит бог, я не пел окопной каше…»

93

Подробности этого эпизода см.: Гизатулин М. «Гордых гимнов, видит бог, я не пел окопной каше…»: Из истории «Школяра» // Голос надежды. Вып. 2. М., 2005. С. 231.

94

См.: Крылов А. Размышления о самоиронии, корректности цитирования, агглютинации и конфабуляции или о том, как и когда молодые поэты «били» Окуджаву // Голос надежды. [Вып. 6]. М., 2009. С. 247–260.

95

Оп. 5. Ед. хр. 1482. Л. 4–5.

96

Данные из «Списка объединений молодых литераторов и литературно-художественных альманахов в областях РСФСР, где нет отделений Союза писателей СССР» (Оп. 32. Ед. хр. 796. Л. 2). Машинопись с разновременной правкой. Без даты. Исправление, относящееся к Калуге, восходит к марту 1955 г.

97

Усова Н. Первый шаг // Знамя. Калуга, 2000. 10 июня.

98

Встретили Саянова, // Трезвого, не пьяного. // Саянова? Не пьяного? // Значит, не Саянова.

99

Вопросы литературы. 2007. Вып. 4.

100

В бюро литературного объединения // Молодой ленинец. Калуга, 1953. 23 авг.

101

Молодой ленинец. Калуга. 1954. 8 дек.

102

Молодой ленинец. 1954. 24 дек.

103

Фонд П-7332. Оп. 1. Ед. хр. 14.

104

Интересно, что уже здесь Окуджава называет последнюю войну Отечественной, а не Великой Отечественной, как было принято. Впоследствии он неоднократно будет утверждать, что не приемлет слово «великая» по отношению к этой войне, как и к любой другой. Неужели уже тогда он для себя так решил? — М. Г.

105

Цит. по факс. воспроизведению в газ.: Калуж. губерн. ведомости. 2001. 11–17 мая (№ 17). С. 6. Попутно расшифрую современному читателю некоторые аббревиатуры прошлых лет, употреблённые в тексте. МК — аббревиатура, принятая для Московского областного комитета ВКП (б); здесь — описка: на самом деле мать работала в МГК — Московском городском комитете партии. ОЗМД — отдельный запасной миномётный дивизион. ШРМ — школа рабочей молодёжи (для обучения без отрыва от производства, с 1958 г. — вечерние среднеобразовательные школы).

106

Б. Окуджава. Фонограмма вечера в Клубе МПС 6 ноября 1981 г.

107

Окуджава Б. Свидетельство очевидца // Молодой ленинец. Калуга, 1980. 22 марта.

108

Матвеева Р. Он притягивал к себе // Молодой ленинец. 1987. 5 мая.

109

Здесь и далее гонорарные ведомости, о которых идёт речь, а также данные о командировках взяты нами в Государственном архиве новейшей истории Калужской области. Фонд П-7332.

110

Окуджава Б. Свидетельство очевидца.

111

Так, например, ссылаясь на Сергея Васильчикова, пишет Ольга Розенблюм в своей диссертации.

112

Окуджава Б. «Я исповедуюсь перед своим поколением» / Беседу вели: С. Перминов, С. Гриненко [1984] / Пер. с укр. Е. Поляк // Мир Высоцкого: Исслед. и материалы. Вып. II. М.: ГКЦМ В. С. Высоцкого, 1998. С. 467–471.

113

Молодой ленинец. 1955. 2 февр.

114

Матвеева Р. Он притягивал к себе / Молодой ленинец. 1987. 5 мая.

115

Государственный архив новейшей истории Калужской области. Фонд П-7332, опись 1, ед. хр. 12.

116

Здесь и далее набранные петитом слова К. Афанасьева цит. по ст.: «Когда бушуют грёзы». URL: http://letopis20vek.narod.ru/Dal-Blis/Gresy.htm (14.09.2012).

117

Сомнительный, конечно, пассаж про Юрия Яковлева. Не то сомнительно, что актёр выпивкой брезговал, а то, что за бутылками бегал, как салага. Юрий Яковлев уже в 1952 году играл в московском театре и в кино, а в Калуге если и бывал, то лишь на гастролях.

118

Здравствуй, весна / Молодой ленинец. 1955. 11 мар.

119

Матвеева Р. Он притягивал к себе // Молодой ленинец. 1987. 5 мая.

120

Опасность таится в возбуждённом невежестве: Булат Окуджава и Николай Панченко о конфликтах в писател. союзах / Беседовал К. Кедров // Изв. М., 1992. 8 апр. Портр.

121

Гизатулин М. «Два старых солдатика» / Голос надежды. Вып. 3. М., 2006. С. 157–158.

122

Корнилов В. Воспоминаний писать не буду / Голос надежды. Вып. 3. М., 2006. С. 13.

123

Новый мир. № 11. 1955.

124

Молодой ленинец. 1955. 29 мая.

125

Молодой ленинец. 1955. 20, 22, 25, 27 и 29 мая.

126

Львов М. О семинаре по поэзии (заметки руководителя) // Молодой ленинец. 1955. 3, 5 и 8 июня.

127

Ср. в «Лирике»: «И снова сомненье // минутною болью // в душу врывалось // под грохот орудий: // до звёзд ли теперь?»

128

Молодой ленинец. 1955. 24 июня.

129

Вообще-то в газетной публикации стихотворение вовсе не было разбито на строфы.

130

Государственный архив Калужской области. Ф. Р-560. Оп. 2. Ед. хр. 144. Впервые опубликовано: Голос надежды. Вып. 6. М., 2009.

131

Здесь И. Живописцева ошибочно называет альманах «Литературная Калуга» № 2 как два разных издания.

132

Гизатулин М. «…Из самого начала». М.: Булат, 2010. С. 218.

133

Берестов В. Весёлый барабанщик // Старое литературное обозрение. 2001. № 1.

134

Журнал «Юность» начал выходить в 1955 году.

135

[Беседовал] Е. Типикин // Независимая газета. 1997. 20 сентября.

136

Ошибка автора, это был ноябрьский, 11-й номер «Нового мира»

137

Первые стихи / Врез от ред. // Новый мир. 1955. № 11. С. 76, 80–81. Из содерж.: Окуджава Б. Зависть; «Сидишь, одета в платье ситцевое…» Ср. с поздней оценкой: «…В 55-м была публикация в подборке молодых поэтов в „Новом мире“ перед совещанием молодых писателей — два стихотворения прошли ужасных» (Окуджава Б. «Всё зависит от таланта…» / Беседу вёл Г. Елин // Лит. Россия. 1984. 10 февр. № 7. С. 8–9.).

138

Молодой ленинец. 1955. 13 ноября.

139

Если не считать песенки «Однажды Тирли-Тирли-Тирли…», написанной в 1940 году для шестилетнего братишки.

140

Панченко Н. Как погасили факел // Панченко Н. Слово о великом стоянии: Стихотворения 1941–2003; Поэмы конца века; Проза. [М.: Б. и., 2004].

141

Окуджава Б. Острова. М., 1959.

142

Луконин М. Товарищ поэзия // Знамя. 1961. № 2. С. 188–189.

143

Левитанский Ю. Турнир поэтов: Из запис. кн. участника // Юность. 1968. № 1. С. 109–110.

144

Корнилов В. Воспоминаний писать не буду // Голос надежды. Вып. 3. М., 2006. С. 18.

145

Наровчатова О. «Иных случайностей размер…» // Воспоминания о Сергее Наровчатове: сборник. М.: Советский писатель, 1990. С. 9–39.

146

Джубан Мулдагалиев (1920–1988) — казахский советский поэт.

147

Первая встреча Д. Долинского с Б. Окуджавы состоялась в 1946 г. на совещании поэтов-фронтовиков при редакции газеты «Ленинское знамя» в Тбилиси.

148

Долинский Д. От «Соломенной лампы» // Голос надежды. Вып. 6. М., 2009. С. 348–349.

149

Имеется в виду песня «Марья Петровна идёт за селёдочкой…»

150

Литературное объединение при ЦДКЖ, сыгравшее важную роль в литературной судьбе Булата Окуджава.

151

Крылов А. Е. Размышления о самоиронии, корректности цитирования, агглютинации и конфабуляции, или О том, как и когда молодые поэты «били» Булата Окуджаву // Голос надежды. Вып. 6. М., 2009. С. 270–275.

152

Писатели в газете // Лит. газ. 1956. 12 апр.

153

Невинная В. А. Четыре степени свободы. Стихи. Тула: Приок. кн. из-во, 1989.

154

Здесь и далее цит.: Живописцева И. Опали, как листва, десятилетья… СПб.: Б. и., 1998. С.

155

Живописцева И. Опали, как листва, десятилетья…

156

Шпилёв П. Хорошее начало. Молодой ленинец. 1956. 22 июля.

157

Здесь напрашивается одно наблюдение, связанное с этим стихотворением. Мы видели, что С. Самойловичу стихи эти особенно понравились повторами некоторых строк. Возможно, среди прочего, именно эти повторы, наоборот, не нравились П. Шпилёву, и, готовя книгу, Булат Окуджава прислушался к его мнению и в книге некоторые из повторов убрал.

158

Молодой ленинец, 8 августа,1956 г.

159

Молодая гвардия. 1957. № 4.

160

Знамя. 1957. № 9.

161

Ашхен Степановна находилась в длительной командировке в Сибири в связи с работой по освобождению и реабилитации жертв сталинского террора.

162

В качестве примера могу привести песню «Далёким москвичам», написанную в 1965 году.

163

Окуджава Б. Песни на улицах // Молодой ленинец. Калуга, 1956. 22 авг.

164

Окуджава Б. О чём ты успел передумать, отец / Монолог записал И. Мильштейн // Сельская молодёжь. 1985. № 2. С. 39.

165

Окуджава Б. Всему времечко своё / Беседовал М. Нодель // Моя Москва. 1993. № 1–3. С. 4.

166

Последняя, если не считать трёх заметок без подписи, которые ещё появятся в октябре.

167

Молодой ленинец. 1956. 23 сентября.

168

«Встречали вы счастливых тонущих…», «Тучи — на небо, звёзды умерли…», «Чувств нижайших выражение…».

169

Теофи́лис Тильви́тис (1904–1969) — литовский поэт и переводчик.

170

Молодой ленинец. 1956. 17 окт.

171

Панченко Н. Как погасили факел // Панченко Н. Слово о великом стоянии: Стихотворения 1941–2003; Поэмы конца века; Проза. [М.: Б. и., 2004]. С. 324.

172

В своих воспоминаниях Панченко ошибочно называет этот автомобиль «Волгой» (Панченко Н. Как погасили факел. С. 326). В то время этой машины ещё не было, серийный выпуск их начался лишь в 1957 году, когда в «Молодом ленинце» уже ни Окуджава, ни Панченко не работали. В устном рассказе Николай Васильевич правильно называет марку автомобиля: «Во главе „кавалерии“ был „ЗиМ“».

173

Окуджава Б. Ивана Ивановича в самом деле звали Отаром Отаровичем.

174

Работавший в то время в «Молодом ленинце» Валентин Жаров в своей неопубликованной повести «Против» подробно рассказывает об этой деятельности редакции. Рукопись хранится в Государственном архиве документов новейшей истории Калужской области.

175

См. Молодой ленинец от 24.10.1956.

176

Там же.

177

Московский В. П. — в то время заведующий отделом пропаганды и агитации ЦК КПСС по РСФСР.

178

Панченко Н. Слово о великом стоянии: Стихотворения 1941–2003; Поэмы конца века; Проза. [М.: Б. и., 2004]. С. 328.

179

В 1966 году преобразован в Политбюро.

180

Последний номер «Молодого ленинца», подписанный Н. Панченко, вышел 23 ноября 1956 года.

181

Комсом. правда. 1956. 9 дек.

182

См.: Молодой ленинец. 1956. 12 дек.

183

Панкин Б. Как всё-таки не погасили «Факел» // Панкин Б. Пресловутая эпоха в лицах и масках, событиях и казусах. М.: Воскресенье, 2002. С. 68–75.

184

Там же.

185

Панкин Б. Как всё-таки не погасили «Факел».

186

Там же.

187

Молодой ленинец. 1956. 19 окт.

188

Там же. Тут вспомнилось, что произнёс секретарь горкома КПСС Павлов корреспонденту «Комсомольской правды» Б. Панкину, когда тот приехал в Калугу разбираться с клубом: «В Уставе клуба, говорят, Окуджава привёз его из московских салонов (Какие уж такие „московские салоны“ в 1956 году примерещились функционеру, остаётся только гадать. — М. Г.), упустили вопрос о руководстве комсомолом. В программе написали: диспуты по всем вопросам?! Вы же понимаете, надеюсь… Стали декларировать отмену политзанятий, заменили их танцульками…»

189

Молодой ленинец. 1956. 24 окт.

190

Олег Дидоренко, литсотрудник «Молодого ленинца».

191

Литературное обозрение. 1998. № 3.

192

Вообще-то деревня называется Васильевка (Прим. авт.)

193

Иванов С. С гитарой Окуджавы // Весть. Калуга, 2013. 14 мая.

194

Голос надежды. Вып. 1. М., 2004.

195

Калужский завод автомотоэлектрооборудования.

196

См.: «В зале оружейного музея…» (Твои глаза // Молодой ленинец. 1955. 29 мая). Характерные разночтения в этом списке с существовавшими названиями говорят о том, что вероятнее всего он делался со слуха.

197

Верно: «Сидишь, одета в платье ситцевое…» (см. публ. в журн. «Новый мир»; То же под загл.: В семье // Знамя. 1955. 21 мая). В «Лирике» — под загл. «Посредник».

198

См.: Здравствуй, весна // Молодой ленинец. 1955. 11 марта («… Узнаю весны прикосновенье // на расцветших лицах калужан. // У неё такое море красок, // что зима не в силах спорить с ней…»).

199

В книге названо «Возвращение».

200

Вероятно, не опубликованное ещё тогда стихотворение «Журавли» («Последний залп прорвал тишину…»).

201

Биографическую справку о нём см. в разделе «Коротко об авторах».

202

Окуджава последовал этой рекомендации, и стихотворение, раскритикованное также Наровчатовым и Орловым (см. дополнительную реплику Львова ниже), в итоге в готовящийся сборник не вошло, в отличие от остальных обсуждаемых.

203

Из стихотворения «Бессмертие».

204

Из стихотворения «Посредник».

205

Из стихотворения «В лесу».

206

Байтеряков Николай Семёнович (1923–1997) — поэт-фронтовик, народный поэт Удмуртии, лауреат Государственной премии Удмуртской республики; в то время жил в селе под Ижевском.

207

См.: в «Возвращении»: «Стоят у ворот одинокие жёны, // А крыльев-то нет долететь до войны, // мужей разыскать, от беды уберечь их…»

208

Слова из текста исключены. См. также в выступлении Львова.

209

Возможно: вкрапления.

210

Лахт Уно Эдуардович (Uno Laht; 1924–2008) — поэт, переводчик, пародист, прозаик; член СП СССР с 1954 г.; фронтовик.

211

Поэт-переводчик с удмуртского. Вероятно, присутствовал в связи с обсуждением поэзии Н. С. Байтерякова, выступавшего непосредственно после Окуджавы.

212

Вероятно, речь идёт о кн.: Стихи 1955 года / Сост.: К. Ваншенкин, М. Львов, С. Наровчатов, В. Тушнова // М.: Худож. лит., 1956. Среди ста двадцати её авторов имени Окуджавы нет. Однако указанные стихи попали в другой сборник: «Сидишь, одета в платье ситцевое…»: Лирич. стихи и песни // О любви, о дружбе / [Без указ. сост.]. М.: Искусство, 1956. С. 37–38. (Репертуар худож. самодеятельности; № 28).

213

Так названа одна из глав поэмы.

214

Дементьев Валерий Васильевич (1925–2000) — критик, литературовед, начинал как поэт, в 1950-х жил в Вологде; доктор филологических наук (1984), профессор Литинститута (1987); фронтовик.

215

Из стихотворения «Ночь после войны».

216

По-видимому, при публикации строфа с этой строкой (из того же текста) была сокращена.

217

Возможно, имеется в виду не названное в числе прочитанных стихотворение «Гейне» из рукописи «Лирики» (см.: «… Задумался старый Бетховен, // и Гёте, — насупясь, молчит»).

218

В сборнике исправлено: «седой архив воспоминаний».

219

Из стихотворения «Апрель».

220

Из стихотворения «Здравствуй, весна» (с разночтением; см. сноску 83).

221

Предисловие к первой большой грампластинке Булата Окуджавы. М40–38867–8

222

Из выступления Б. Окуджавы на вечере в Клубе МПС 6 ноября 1981 г.

223

Даугава. 1987. № 7. С. 82. Интервью с Ю. Мориц «…все корни тянутся к свободе».

224

Литературное обозрение. 1998. № 3. С. 14.

225

Окуджава Б. Всё ещё впереди.

226

Окуджава Б. Всё ещё впереди.

227

Наровчатова О. «Иных случайностей размер…» // Новый мир. 1981. № 10. С. 206, 212.

228

Корнилов В. Воспоминаний писать не буду // Голос надежды. Вып. 3. М., 2006.

229

Телепередача «„Тарусские страницы“. Тридцать лет спустя».

230

Там же.

231

Телепередача «„Тарусские страницы“. Тридцать лет спустя».

232

Окуджава Б. Несколько сцен из провинциальной пьесы // Родина. 1991. № 4. С. 70–73.

233

Окуджава Б. Несколько сцен из провинциальной пьесы.

234

Лисочкин И. О цене шумного успеха // Смена. 1961. 29 ноября.

235

Новиченко Л. Я человек, я коммунист // Дружба народов. 1962. № 7.

236

Дымшиц Ал. Человек и общество (Статья в письмах. Письмо первое: майору запаса З.) // Октябрь. 1962. № 7.

237

Окуджава Б. Всё ещё впереди.

Content

Марат Гизатулин
Булат Окуджава. Вся жизнь — в одной строке

Об этой книге и её авторе

По Смоленской дороге

Глава 1. Шамордино (1950–1951)

Глава 2. Высокиничи (1951–1952)

Глава 3. «Улица Дзержинского, трёхэтажный дом…» (1952–1953)

Я строю

Песня о 5-й школе

Глава 4. «Уже он Пушкину грозит…» (1953–1954)

Глава 5. «Крепнущий голос молодого поэта» (1955)

Главка вставная

Глава 6. «Строчит Булат, спешит Булат, его дела идут на лад» (1956)

Заключение

Приложения

К главе 1. Шамордино

I Булат Окуджава. Если бы учителем был я

II С. Големинов. Слуга народа

III Марат Гизатулин, Наталья Торбенкова. «Гитара корчится под рукой»

К главе 2. Высокиничи

IV С районного совещания учителей

V Докладная записка И. И. Сочилина

VI Записка завсектором кадров ОБЛОНО

К главе 4. «Уже он Пушкину грозит…»

VII Б. Окуджава, делегат конференции. Конференция молодых литераторов

VIII Я. Петров. Литература и молодёжь

К главе 5. «Крепнущий голос молодого поэта»

IX Р. Матвеева. Он притягивал к себе

X А. Андреев. Озорник

XI А. Андреев. В родной семье

XII А. Андреев. Почему не выполняется решение конференции?

XIII Выше мастерство и активность

XIV М. Львов. О семинаре по поэзии (заметки руководителя)

XV А. Андреев. На переднем крае

XVI А. Андреев. Книгу — в массы (С областного совещания работников сельских библиотек)

XVII А. Андреев. Организация отдыха молодёжи — дело не второстепенное

XVIII А. Андреев. Молодые шахтёры

XIX А. Андреев. У истоков мужества

XX Булат Окуджава. За высокую художественность стихотворений

К главе 6. «Строчит Булат, спешит Булат, его дела идут на лад»

XXI Михаил Шолохов: Выступление на третьем Всесоюзном совещании молодых писателей

XXII Протокольная запись утреннего заседания поэтического семинара 12 января

XXIII Н. Панченко, Б. Окуджава, делегаты третьего Всесоюзного совещания молодых писателей. Против опошления поэзии

XXIV Булат Окуджава. Вместо предисловия

XXV П. Шпилёв. Хорошее начало

XXVI А. Андреев. Уточним некоторые факты

XXVII Дорогие друзья Калужане!

XXVIII Валентина Шмелькова. Никогда Калуга не была такой поэтической…

«Гордых гимнов, видит бог, я не пел окопной каше…»

Вкладка

Примечания