Кондратенко Алексей

Катрина: Реквием ангела, исповедь демона

Алексей Кондратенко

Катрина: Реквием ангела, исповедь демона

Шрифты предоставлены компанией «ПараТайп»

© Алексей Кондратенко, 2020

Марк Меерсон — свидетель, выживший в волне кровавых разборок, прокатившихся по Калининграду. Прикосновение к тайне происхождения вампиров меняет его жизнь безвозвратно. Его смерти жаждет Мучитель Паннонский, глава могущественного Триумвирата стражей. И теперь судьба Марка в руках наемницы Катрины Вэллкат. Близится Поминальный бал. Ночь убийств. И чья-то кровь прольется вновь.

Продолжение отмеченного наградами триллера «Катрина: Число начала». Изысканная и жестокая история c шокирующим финалом!

18+

ISBN 978-5-0050-5058-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Оглавление

Катрина: Реквием ангела, исповедь демона

Глава 1. Резервуар

Глава 2. Дневник фотографа

Глава 3. Ex sanguis

Глава 4. Связь

Глава 5. Темница

Глава 6. Шелк и кружева

Глава 7. Судьбы, что вверены в наши руки

Глава 8. Роковой выбор

Глава 9. Белое платье и серебристые волосы

Глава 10. Спаси меня в ночи

Глава 11. Вальпургиева ночь

Глава 12. Воздушный тихий вальс и история о гибели дня

Глава 13. Дневной свет

Глава 14. Исповедь демона

Глава 15. Во имя жизни

Глава 16. Канун торжества

Глава 17. Поминальный бал

Глава 18. Мучитель Паннонский

Глава 19. Реквием

Глава 20. Багровый снег

Послесловие автора

Благодарности

Официальный саундтрек к книге

Второй роман в серии «КАТРИНА»

В серию входит:

«Катрина: Число начала»

«Катрина: Меч зари»

Официальное сообщество: vk.com/katrina_universe

Глава 1. Резервуар

Что толку в нашем вечном бытии

И силе нашей, вечно-неизменной,

Коль нам терзаться вечно суждено?

Джон Мильтон

«Потерянный рай»

Промозглую тьму пронзил далекий луч. Мокрый камень заблестел. Приближающийся свет фар выхватил из ночи штрих дождя и статую женщины, протянувшей руки к яростному небу. К старому прусскому особняку мчались автомобили. Серебристый Роллс-Ройс и два внедорожника BMW.

Навстречу подъезжающим автомобилям из дома вышли несколько фигур. Невозмутимые черты их бледных лиц тронула рябь обеспокоенности. Ветер дернул их сухие одежды, но дождь быстро утяжелил ткань.

Они ждали.

Серебристый Роллс-Ройс и два внедорожника сбросили скорость в последний момент у крыльца. Мокрый гравий прошипел под остановившимися шинами. Дверцы автомобилей распахнулись. Из темноты салонов спешно выскочили и подбежали к открытым дверям Роллс-Ройса.

Руки осторожно подхватили безжизненное тело и вытащили из машины. Молодая брюнетка была без сознания. Несколько человек понесли её в дом. Струи дождя с треском забарабанили по её изорванному кожаному плащу. Но холодные капли не привели её в чувство. Размоченная дождем кровь ручьями стекала с её пальцев под ноги несущим.

Двое мужчин из Роллс-Ройса шли следом. Тот, что был с длинными темными волосами, убранными заколкой в хвост, обратился к встречавшему на крыльце:

— Всё готово, Норберт?

Худощавый, прилизанный Норберт утвердительно кивнул.

— Да, Виктор.

Вся процессия толчеей вошла в дом.

Широкоплечий брюнет с бакенбардами на грозном мужественном лице, шедший рядом с Виктором, тут же властно прибавил:

— Этого будет недостаточно. Наполните резервуар.

Норберт с толикой смятения бросил вопрошающий взгляд на Виктора, своего хозяина.

— Мы могли опоздать, — подтвердил Виктор. — Нужно подстраховаться.

Норберт жестом подозвал двух молодых людей и вместе с ними свернул под лестницу.

Тем временем раненую брюнетку внесли в столовую и положили на длинный стол возле приготовленных хирургических инструментов. Её ботинки военного фасона гулко стукнули о дубовую столешницу.

Горящие усмиренным бешенством глаза широкоплечего брюнета с бакенбардами неотрывно следили за бездыханной девушкой на столе. И в этом диком взгляде металась тревога.

С нее сняли плащ. От ворота к плечу разрезали кожаную блузку, пробитую пулями в нескольких местах.

Его взору предстали множественные ранения. Он отмечал каждую деталь, каждую рану, рассекавшую плоть девушки. Каждую вену, из десятков черных ветвей вспухших на неестественной снежно-белой коже неуловимо похожей на него брюнетки.

Он хорошо знал, каково это. Организм девушки был отравлен и буквально горел изнутри. Из раны под ключицей брюнетки поднимался дым. То же самое приходилось переносить и ему. И потому он понимал, что в таком состоянии времени уже не оставалось. Счет шел на минуты.

И этого можно было избежать.

Впрочем, эти мысли он осознанно прервал. Сейчас важно другое.

— Я сам, — подступил к столу он, выхватывая скальпель у своей подчиненной, Митры.

— Лорд-маршал, но вы без перчаток.

Перчатки на ней едва ли можно было назвать медицинскими. Плотные и блестящие, перчатки для химических работ. Надетые по соображениям защиты, а не соблюдения стерильности.

Зан Вэллкат её не слушал, а ему никто не препятствовал. Многие годы плоть и металл служили ему холстом. И родную плоть и кровь он мог доверить только себе. Меры предосторожности его не волновали. По многим причинам.

Черневший эпицентр заражения под ключицей брюнетки словно оплавил окружающие ткани, ввалился и уже начинал превращаться в пепел.

Двумя точными движениями лорд-маршал Вэллкат рассек рану девушки накрест. И пока он брал изогнутый пинцет, Митра вонзила в разрезанную рану хирургический расширитель, раздвинув черную обугленную плоть. Зан погрузил пинцет и извлек источник заражения.

В следующее мгновение тело лежащей на столе брюнетки выгнулось кверху, словно невидимая нить потянула её за рёбра. Пальцы судорожно напряглись. Ногти проскребли по столу. Она разжала высохшие белые губы и с пронзительным хрипом вдохнула. После чего вновь обмякла и потеряла сознание.

Став свидетелями произошедшего, присутствующие обменялись приглушенными фразами. В голосах подданных Виктора Вормана звучал страх и изумление. Им не часто доводилось видеть подобное.

Кто-то подал Митре столовое блюдо — в спешке к операции готовились с тем, что было под рукой — и Митра поднесла блюдо Зану.

Зан Вэллкат разжал пинцет.

Маленький сплющенный кусочек белого дымящегося металла со звоном упал на блюдо.

Пуля.

Особая. Заправленная в пистолет стрелявшего для одной конкретной цели.

— Унесите! Избавьтесь от этого! — нервозно скомандовал Виктор.

Игорь, человек Виктора в таких же перчатках, как у Митры, забрал блюдо и ушел.

В стройном теле брюнетки темнели ещё два пулевых ранения. Без признаков отравления. Зан оставил их напоследок. С прежней быстротой и хладнокровием он и Митра продолжили операцию. Спустя несколько минут они извлекли другие пули. Обе обычные, калибра 5.56 мм, но сильно деформированные и распавшиеся на осколки.

Зан наклонился к брюнетке и заметил, что черные вены, изрисовавшие её тело, стали бледнеть.

Он заботливо поправил её волосы и прошептал на ухо:

— Мы успели, Катрина. Теперь поправляйся.

Отойдя от стола, он обратился к своим подданным:

— Джаред, Элиен. Её нужно окунуть.

Джаред, обладавший поджарым, но крепким телосложением, и Элиен с легкостью подхватили изящную фигуру Катрины и понесли из столовой за Виктором, указывающим путь.

Зан проводил их взглядом, затем повернул голову к столу, на котором только что лежала его дочь. Густые разводы отравленной крови Катрины и окровавленные инструменты кричали о том, что фатальные последствия были невероятно близко.

Виктор, Джаред и Элиен, держащие Катрину, спустились в подвал под правым крылом особняка. Несколько других подданных Виктора шли следом. Зан спускался последним.

К этому времени Норберт с помощниками закончили с наполнением резервуара. Стеклянный куб заполняла почти непрозрачная жидкость, в темноте подвала дающая красноватый отблеск.

Здесь всё происходило в странном почти ритуальном молчаливом трепете. Не требовалось больше ничьих распоряжений, чтобы совершить необходимое. Джаред и Элиен прекрасно знали свою задачу.

Осторожно они внесли раненую брюнетку на металлический мостик, перекинутый над резервуаром.

По-прежнему безжизненный тёмный силуэт Катрины соскользнул с держащих её рук. Падение распахнуло её собственные расслабленные в беспамятстве руки. Под безмолвными взглядами наблюдавших из темноты брюнетка упала в резервуар лицом вниз.

Тёмно-красная жидкость сначала вскинулась, всплеснулась, подхватила Катрину, а затем полностью поглотила.

Дождавшись, когда стройная фигура девушки скроется в глубине резервуара, все присутствовавшие покинули подвал.

Особняк Виктора Вормана погрузился в напряженное ожидание.

Стояла глубокая ночь. Ветер разливал бушующие волны Калининградского залива. Из-за непогоды сразу в двух районах города отключилось электричество.

В окнах мокнущего под дождем особняка Вормана трепетал теплый свет свечей. Его выполненные из вишневого дерева коридоры с величавыми портретами в увесистых рамах оставались темны. И лишь отсвет молний проникал в этот многолетний мрак.

В старом чертоге Вормана собрались все члены семьи. Сегодняшний съезд был обусловлен прибытием почетных гостей — лорда-маршала Зана Вэллката и его подданных, прилетевших накануне из Сербии. Торжественное сборище омрачили неспокойные обстоятельства, послужившие причиной визита Вэллкатов. Дела были улажены быстро, но приняли чрезвычайно серьезный оборот. И теперь жизнь дочери сербского лорда-маршала Зана Вэллката оказалась под угрозой. Резервуар являлся последней надеждой для нее.

По возвращении из подвала прием устроили в большом салоне на первом этаже. По полу и стенам разливались черные тени. В руках сверкали наполненные бокалы. Отголосок торжества отражался в изысканных нарядах. Среди одежд членов семьи Вормана по обыкновению преобладали фиолетовые оттенки, а их гостей — исконно черные. Мелькали фамильные гербы, среди которых выделялся герб Вэллкатов. Роза скрещенная с мечом на фоне узорной латинской V.

Собрание отдаленно походило на званый вечер в период Венецианского карнавала. На собравшихся узнавались черты фасонов эпох давно ушедших. Коуты и шарф-галстуки. Роскошные корсеты и жабо. И в этом крылся обычай, свидетельствовавший о единстве и принадлежности всех присутствующих к особому кругу.

Несмотря на разговоры, звучащие то тут, то там, в атмосфере повис призрак ожидания. А обсуждения ран Катрины не сходили с уст собравшихся.

И только рыжеволосая Инга беззаботно посмеивалась, перешептываясь с младшими сестрами Анжелией и Селоной — три взрослых дочери Вормана сидели неподалеку от Виктора и Зана. Инга следила за тем, чтобы Зан слышал её льстивые восхищения и славословия в его адрес, но забывала о приличиях, требующих в такой ситуации хотя бы наносной мрачной озабоченности. Однако Зан беседовал с Виктором, совсем не уделяя внимания её болтовне.

В помещение вошел советник Виктора Вормана Норберт и расположился возле входа на свободном диване. Он только что переоделся, потому что намочил и запачкал одежду, подготавливая резервуар. Свежий тёмно-фиолетовый сюртук, узкие брюки и остроносые ботинки-монки подчеркивали его худосочность и бледность. Норберт сел, положив ногу на ногу, в свою привычную вальяжную позу и без интереса оглядел собравшихся.

Возле Норберта остановился молодой мужчина с легкой щетиной на широких скулах. Вокруг него вились две похожие друг на друга девушки в кружевных платьях, напоминавших пеньюары, под которыми проступали обнаженные тела.

— Что-то все какие-то невеселые, — бодро заметил он. — Не думал, что они так впечатлятся произошедшим. Все только и говорят о Катрине. А за неимением достоверной информации, столько любопытных домыслов всплывает.

Норберт ему ничего не ответил. Тогда он закурил и сел с другого края дивана. Похлопал по бархатной подушке, приглашая девушек устроиться рядом с ним.

— Ну и? Скольких пришлось затратить? — спросил он Норберта, когда девушки устроились вокруг него.

Вопрос прозвучал расплывчато, и всё же каждый прекрасно понимал, о чем идет речь. Норберт не смотрел в его сторону, не торопился с ответом, и явно не стремился к конкретике.

— Много, — выразительно произнес Норберт.

— Запасы остались?

— Несколько.

Собеседник Норберта выпустил сигаретный дым и покачал головой.

— Плохо. Придется восполнять. А это привлечет внимание.

Норберт впервые повернул удлиненное безбровое лицо в их сторону:

— Не привлечет, если делать это в соседних странах, Стеллан. Подальше от границы.

Одна из девушек подползла по дивану к советнику и прижалась к его шее губами:

— Ты такой умный, Норберт. Напрасно Виктор ругает тебя за нерасторопность. — Что бы он делал без твоих мудрых подсказок.

Норберт схватил её одной рукой за волосы, другой за шею и крепко сжал длинные костистые пальцы на горле девушки.

— По-твоему, если Виктор спрашивает моего совета, значит, он сам не может принимать решения? Я советник, Ханна, а не всемогущий лорд-маршал. Виктор не нуждается в моих подсказках.

— Да брось, они ничего не понимают, — вмешался Стеллан.

Но Норберт её не отпускал.

— Что-то они понимают, — проговорил Норберт, заглядывая в испуганно расширенные глаза девушки. — Ведь что-то же должно было сохраниться в этой милой головке.

Норберт отпустил Ханну и прибавил:

— Поменьше болтай язычком.

— Ну, прости, прости, не серчай, — проскулила Ханна. — Я всего лишь сказала, что думает на твой счет наш лорд-маршал. Прости…

Стеллан усмехнулся, наблюдая, как Ханна ластится, пытаясь задобрить Норберта. Стеллан посмотрел на Вану, сестру Ханны, провел рукой по её щеке и строго, но не сердито сказал:

— Никогда не следуй примеру своей сестры.

Вана покорно кивнула.

В другой части комнаты гости из Сербии наблюдали за всем со стороны, улавливая всеобщую напряженность семьи Виктора.

— Ты только посмотри на эти лица, — приглушенно протянул Джаред. — Они напуганы и сбиты с толку.

— Не изненађуjе[1], — тоже вполголоса согласилась Митра. Черноглазая, с блестящими черными волосами, убранными в тугой узел, она представляла образец строгой балканской красоты в таком же строгом черном костюме, под стать её внешности. — Подданные Виктора видели, в каком состоянии привезли наемницу. Последнюю из всех, кого они ожидали увидеть при смерти. И судя по всему, Виктор не сообщил им, с какой целью Катрина находится в Калининграде.

— Скорее всего, сказал, что обычный гостевой визит. Но Инге лгать не стал. А эта гарпия, конечно, разболтала сестрам. И так слухи наполнили славный дом Ворманов. Сохранить всё в тайне не удастся. Теперь всем захочется узнать, что же такого Зан затеял на территории Виктора. О, им будет очень любопытно обнаружить, сколь благородны были цели Зана, и на какие жертвы ради них он отправил свою дочь. Но следом зазвучат голоса, вопрошающие, получилось ли. И осведомленные особы, вроде Инги, жаждущие своего звездного часа, преподнесут всё в крайне драматичном свете. Сегодня мы празднуем, но смуту уже не сдержать. Пусть в сущности ничего не изменилось, теперь изменится многое. Когда делам стражей сопутствует успех, все ликуют. Вспоминают, что мы их защита. Утешаются, зная, что могут совершать ошибки за ошибками, а потом умыть руки и взвалить свои проблемы на стражей. Но стоит нам потерпеть поражение, и кланы набрасываются на нас как свора собак, лая о том, что стражи проявляют слишком много инициативы, способной привести лишь к неприятностям. Они хотят держать нас на поводке. И мы дали им повод.

— Понарѝн будет недоволен всем этим, — произнесла Митра, предчувствуя, что может подняться резонанс.

— Сюда идет Фелиция, — предупредил Джаред.

К бару, возле которого стояли подданные Зана Вэллката, подошла миловидная девушка в темно-сиреневом платье с широким шлейфом. Подданная Виктора.

— Как думаете, что обсуждают Виктор и Зан? — поинтересовалась она.

Джаред обернулся к подошедшей Фелиции.

— Согласовывают текст заявления.

— Какого заявления?

— Сейчас узнаем, — Джаред указал глазами в сторону Виктора, вышедшего на середину комнаты.

Виктор поднял руку, требуя тишины. Невысоко. Спокойным медленным жестом. Этого хватило, чтобы гомон, нараставший в салоне, стих.

Из полутьмы к лорду-маршалу Ворману обратилось множество глаз, блестевших в кровавых отсветах камина.

Будучи судьей трибунала, Виктор привычно заговорил громким голосом оратора. Каждое слово в его устах приобретало убедительную весомость:

— Сегодня наши гости продемонстрировали, насколько эффективны кланы, которым мы вверяем нашу безопасность. Напомнили, насколько стражи бдительны и верны своему долгу. Знаю, для многих неожиданный приезд лорда-маршала Вэллката и его подданных стал поводом для обеспокоенности. Но уверяю, волноваться не о чем. Вопросы, стоявшие на повестке дня, благополучно решены. И мы с лордом-маршалом Вэллкатом оцениваем их результат положительно.

— Я видел раны, — неожиданно подал голос Игорь, — на спине Катрины. В столовой. Это следы от когтей дикого зверя. И пуля. Я её уносил. Все видели, что это за металл.

После этих слов люди Виктора тихо зароптали.

Раскаленный словно угли взгляд затаившегося хищника остановился на спине Виктора в ожидании. Зан пристально следил за тем, чтобы речь Виктора не породила лишних сомнений и пересудов.

— Да, верно, — согласился Виктор и обратился ко всем: — К сожалению, доля наемницы трудна и полна вызовов. Полагается, что мы все это знаем. Но всякое знание со временем теряет остроту, становится просто словами. И мы начинаем относиться к чему-то важному, как к чему-то отвлеченному, само собой разумеющемуся. Мы произносим слово «наемница» с уважением и благоговением перед редчайшим мастерством в искусстве смерти. Но не отдаем себе отчета в том, как трудно быть редчайшим мастером, стоящим в авангарде наших интересов. Раны, которые вы видели на теле наемницы — одни из тысяч. Это жертва, которую Катрина платит ради нашего благополучия. Мы должны чтить эту жертву, ибо видим лишь малую её часть, и уже поддаемся ужасу. Что касается обстоятельств, при которых Катрина Вэллкат получила эти ранения — как я уже сказал — беспокоиться не о чем. Лорд-маршал Вэллкат и его подданные оказали наемнице всяческую поддержку и помогли завершить начатое ею дело.

Донесся ещё один голос. Это был Стеллан, поднявшийся с дивана, чтобы обозначить свое желание говорить. Норберт хотел оттянуть его, чтобы тот сел и замолк, но не успел.

— Прошу прощения, Виктор, — начал Стеллан. — Думаю, многие из нас хотели бы знать, удалось ли Катрине исполнить пророчество Тентела?

Виктор решительно закачал головой в знак несогласия:

— Подобные слухи не верны.

В этот момент старшая дочь Виктора, Инга, вскинула на отца огорошенный взгляд из-под рыжей челки.

Виктор продолжал:

— Я понимаю, стоит стражам проявить какую-либо активность, как уже начинают ползти разговоры о Тентеле. Но и в этот раз слухи беспочвенны. Цели, с которыми Катрина находилась в Калининграде последние недели, соответствовали идее нашей безопасности и благополучия. Самоотверженность, с которой она выполняла свой долг, сложно переоценить. Катрине удалось выявить и предотвратить на нашей территории деятельность организации, чье вмешательство в наши интересы нами не приветствуются. Подчеркиваю, успешно предотвратить. И потому нашему спокойствию более ничего не угрожает. Мы все можем вести привычный образ жизни, — выразительно прибавил Виктор. — Представители клана стражей скоро вернутся в Сербию, а пока они гостят у нас, прошу оказать им гостеприимство, и предлагаю поднять бокалы в их честь.

В воздух торжественно взмыли бокалы. Подданные Вормана с почтением наклонили головы, приветствуя Зана Вэллката.

— Лорд-маршал Вэллкат, это в вашу честь, — этими словами Виктор завершил речь и вернулся в свое кресло.

— Отрадно, что всё улажено, — легковесно воскликнула Фелиция, когда Виктор закончил.

Она наполнила свой бокал, вежливо улыбнулась Джареду и Митре, и оставила их одних.

— Что ж, вот она, официальная версия, — проговорила Митра вполголоса, комментируя заявление Виктора.

Джаред кивнул и, дождавшись, когда Фелиция отойдет подальше, прибавил:

— Неплохо. Довольно ловкая получилась речь. Теперь любая другая трактовка станет завуалированным обвинением лорда-маршала во лжи. Кто дерзнет?

— Да, это остудит пыл излишне болтливых особ, — согласилась Митра и натянуто улыбнулась через весь зал Инге.

Всеобщее настроение после речи Виктора переменилось. Заразительное спокойствие Виктора передалось слушателям. И тревожная сцена извлечения пуль, развернувшаяся час назад в столовой, стала забываться.

Причин для настороженной отстраненности между подданными Вормана и Вэллката больше не осталось. Представители двух неизменно дружественных кланов охотнее принялись общаться друг с другом, обмениваясь взаимными любезностями за непринужденными беседами.

Неожиданно говорившие смолкли и прислушались.

Где-то в доме громоздко скрипнула дверь в подвал. Свечи дрогнули от сквозняка. Легкие мокрые шаги донеслись с лестницы и медленно проследовали на второй этаж, а затем стихли.

То, чего все ждали, свершилось.

[1] Не удивительно (серб.). Здесь и далее примечания автора.

Глава 2. Дневник фотографа

Знать — несчастье, но отказаться действовать — преступление, когда знаешь, что надо делать.

Жорж Санд

Информация, которой я обладаю, может стоить мне жизни.

Я стал свидетелем и непосредственным участником событий, в результате которых погибло много людей. Лишь я один знаю, что за минувшим криминальным кошмаром стоит нечто большее и куда более опасное.

За волной кровопролитных преступных разборок, прокатившихся по Калининграду, таится тайна самой смерти.

В ту ненастную ночь я вернулся на попутной машине.

Не помню, как, но я выбрался из леса на обочину шоссе. Было темно хоть глаз выколи. Чудом мне удалось пробраться сквозь дебри. Продолжал лить дождь. Я весь в крови и грязи. В столь поздний час машины проезжали мимо, не останавливаясь. Меня никто не хотел подвозить. Путь до дома предстоял не близкий, но я не думал об этом. Я просто брел по обочине и не мог выбросить из головы всё, что случилось, постоянно оглядываясь в ожидании опасности.

Всё, что произошло, должно было оказаться лишь кошмарным сном. Но оно случилось на самом деле. Я видел всё своими глазами, а раны на моем теле подтверждали случившееся.

Я верил и боялся. Куда сложнее было осознать, что я до сих пор жив. Что мне дали уйти.

Я запомнил их имена. Необычные и странные.

Джаред, Митра, Элиен. Зан Вэллкат.

Их движения отличались. Это были животные в теле людей. Призраки во плоти.

Я никогда не забуду того мгновения. В ту секунду, когда её отец наставил на меня ствол пистолета, и я подумал: это конец. Эта мысль в тот момент казалась такой естественной.

Смерть была естественной…

Пока я шел по обочине шоссе, согнувшись от холода, рядом остановился фургон. На вид добродушный водитель сказал, чтобы я залезал в кабину. Мол, так и простудиться недолго. Преодолевая боль, я взобрался внутрь, где было тепло и несло дешевым куревом.

Водитель, плотный бородатый мужик в красной фланелевой рубашке, напоминавшей мне о крови, пару раз пытался завести разговор на отвлеченные темы, но я был не в состоянии поддерживать беседу.

Мой вид не мог не вызывать вопросы и обеспокоенность.

Проехав ещё немного в тишине, он заговорил вновь. На этот раз не о дрянной погоде и не об идиотах на легковушках, которые не выключают дальний свет. Его прокуренный голос зазвучал доверительно серьезно:

— Давно идешь? Похоже, у тебя была безумная ночка. Если надо кому-то позвонить, телефон есть. Вон он лежит.

Я по-прежнему не желал поддержать разговор.

— Или стряслось чего посерьезнее? — продолжал он. — Ты говори, если что. Не стесняйся. Уж я всякого повидал.

Я не мог рассказать. Не мог подвергать его такой опасности. Да и он не поверил бы. Стал бы трепаться с друзьями, забавы ради растрезвонил бы мои слова. И со временем эта история всплыла бы там, где тени прислушиваются к словам безумцев. Вычислить источник не сложно. Теперь я знал, как это происходит. Сначала пришли бы за ним. Потом за мной.

— Подбрось к городу, и всё. Этим ты мне поможешь.

— Я еду в объезд. Высажу на развязке, пойдет?

— Лучше, чем ничего.

Он подвез до пустынной автозаправки неподалеку от Лермонтово и Чкаловского поворота на въезде в Калининград. Фургон поехал дальше, в объезд города, а мне пришлось немного вернуться.

Деревья, дома, дорога. Я шел по Советскому проспекту, когда услышал, как издалека приближается неясный шум. Он прорывался сквозь шипение дождя. Я резко развернулся. Шум становился всё отчетливее и громче. И вот оно: откуда ни возьмись мимо меня пронеслась темная иномарка. Предчувствующий опасность, я пристально проследил, как иномарка удалилась. До последнего момента ожидая, что из окна появится рука с пистолетом, и меня застрелят.

Но она просто уехала.

Помню, я рассмеялся. Наверное, это был нервный смех с привкусом горечи.

Когда, наконец, добрался до знакомой улицы с белым кирпичным зданием госпиталя и моей обветшалой семиэтажкой с аркой для въезда во дворы и двумя старыми дубами, казалось, я шел полночи. Всё тело ломило и резало болью.

Пока поднялся по лестнице, я немного согрелся. Мне не терпелось поскорее под горячий душ.

Я осторожно стянул липкую выпачканную грязью рубашку. Пустил воду, сделав её настолько теплой, чтобы шел пар. Вымыл руки и принялся разглядывать раны в зеркале. Рваные, резанные. Много разных. Их требовалось обработать.

Вдруг я оторопел. От увиденного в отражении я невольно потянулся рукой к груди.

Я потерял свой нательный крест!

Позабыв о забитых грязью ранах и синяках, я схватил рубашку. Возможно, я порвал цепочку только что, и крестик где-то в складках скомканной рубашки. Я искал тщательно, но не нашел.

Это не хорошо. Это не хорошо, — сверлило у меня в голове.

Дыхание прервалось от мысли, что теперь у меня нет ничего, что могло бы стать преградой между мной и теми чудовищами. Именно сейчас, когда всё вроде бы закончилось, и я ослабил бдительность, угроза возрастала. А я потерял крестик! Наверное, где-то в лесу. Или его кто-то сорвал? В любом случае, искать дома бессмысленно.

Я метался в беспокойстве, пока не пронзило болью глубокую рану на ключице. Лицо ныло. Ссадины горели. Аспирин и анальгетики сейчас бы не помешали. Нужно взять себя в руки и обработать травмы.

Под струями теплой воды в душе рана, растянувшаяся от шеи до плеча, заболела немыслимо. Из неё засочилась, потом потекла кровь и никак не останавливалась. Под разорванную кожу набиралась вода и мучительно набухала пузырями. Но грязь нужно было вымыть.

Вода смыла кровавую корочку с губы порванной шипами дикой розы. Обнаружилась кровоточащая рана и на затылке. И ещё было больно держать мыло. Шипы дикой розы вонзились тогда мне под ногти. Опухшие пальцы обдавало отвратительной пульсирующей болью.

После душа я быстро переоделся в чистые серые джинсы. Мне было холодно, но я не мог заставить себя надеть футболку поверх всех этих ран. Ткань прилипнет к сочившейся крови, к отсырелой коже.

Помня отцовские медицинские книги по хирургии, которые в детстве казались мне страшными и неприятными, я знал, что хорошо бы зашить рану на плече. Уж сильно расходились её края. Но квалифицированная помощь — непозволительная роскошь для меня. Я не знал, безопасно ли мне сейчас выходить из дому обратно в ночь.

До рассвета ещё далеко.

Сонный и уставший я провел обыск в собственной квартире в поисках пузырька йода, спирта, может быть перекиси водорода, или, хотя бы фурацилина.

Старый весь побелевший пузырек перекиси водорода нашелся на антресолях.

Ища его, я наткнулся на свой давнишний дневник. Он пролежал там много лет. Забытый и ненужный. Исписаны были лишь первые страницы. Я скользил глазами по их содержанию. В памяти всплывали беззаботные воспоминания юношеских лет, которые когда-то я хотел сохранить на бумаге.

Какие глупости, какая пустая жизнь.

Теперь я знал, как использовать этот дневник с пользой.

Сначала я закончил с травмами. Решившись, я перевернул пузырек на разорванную кожу, через которую виднелись жилы. Раны словно огнем вспыхнули. В руке начался мышечный спазм. Не сдержал крик. Это, на хрен, не локоть свезти! Процедуру пришлось повторить и смочить перекисью более мелкие раны и ссадины.

После всего этого в глазах потемнело, и я просто сидел за столом в кухне несколько минут, пережидая, когда в теле утихнет пылающий огонь.

Придя в себя, я вспомнил про дневник.

Я решил записать всю последовательность событий, произошедших со мной в последние три дня. Я вырвал прежние исписанные страницы и стал подробно записывать то, свидетелем чего стал.

На сегодняшний день не существовало ни одного человека, которому я мог бы доверить эти знания. Но чувство, что мое свидетельство чрезвычайно важно, не давало мне покоя. Я должен был задокументировать существование сил, угрожающих всем и каждому.

За пару часов я изложил всё, стараясь не упустить важные подробности, припоминая улики и мельчайшую хронологическую связь. Эти строки прольют свет на волну убийств, прокатившихся по Калининграду. И не только. Я оставил свидетельство куда более важное.

Свидетельство о встрече с тайным биологическим видом разумных хищников, именующих себя лордоками. Внешне почти не отличимые от людей, они появляются среди нас с приходом ночи. В нашей культуре для них имелось множество других имен. Они же называют себя по имени первого из них.

Лордока.

Древние мифы кричали нам из глубины веков в попытке предостережения, суть которого исказила и обезличила современная поп-культура. У меня не было всех ответов. Их происхождение оставалось для меня тайной.

Мне пришлось примерить на себя роль журналиста, подробно фиксируя все обстоятельства и даты. Объяснить причины и детали бойни, развернувшейся на улицах Калининграда и его окрестностей.

Закончив писать, я добрался до середины дневника.

Не хватало последнего штриха. Анонимное послание столь невероятного содержания вызвало бы недоверие. Изложенные факты можно проверить, только если знать личность написавшего их.

Помешкав мгновение, я записал два последних абзаца:

Меня зовут Марк Меерсон, я редакционный фотограф калининградского журнала «Интересная Жизнь». Описанные события произошли вскоре после похорон моей невесты. Несчастный случай забрал её у меня. Мне некому довериться. Лица, связанные со мной по работе или родством не обладают информацией об изложенных событиях. Подвергать их опасности я не намерен. Лица, которые могли бы обладать этой информацией, мне не известны. Упомянутые в дневнике имена принадлежат или принадлежали реальным личностям и оставлены без изменений. Точно так же, как места и даты.

Разглашать описанные в этом дневнике сведения чрезвычайно опасно. Я единственный свидетель, кто остался жив. И моя жизнь до сих пор может находиться под угрозой.

Называя себя, я, безусловно, приклеивал мишень себе на лоб. Ещё несколько дней назад ни за что на свете я не решился бы так рисковать.

Теперь всё было иначе.

Моя жизнь находилась под угрозой в любом случае. А дневник может стать страховкой, если использовать его правильно.

Прежде чем лечь спать, я осторожно выглянул в окно, чтобы убедиться, что за мной никто не следил.

Этой ночью я так и не заснул.

Мыслями я ещё оставался там, среди чудовищ и растерзанных тел.

Моей смерти жаждали создания, не ведающие милосердия. Мое сердце всё ещё билось лишь благодаря милости Катрины. Она увлекала меня за собой в самое сердце ужаса. И она же позволила мне выбраться оттуда.

Всё это время я боялся, что ещё ничего не закончилось, и угроза может застать меня врасплох. И я спрашивал себя, что тогда? Что я смогу?

В одиночку.

Потом внезапно меня пронзила другая мысль, от которой сделалось как-то странно на душе.

А вдруг всё закончилось? Что тогда?

Чувствуя неясную грусть, я много времени лежал и думал о Катрине. Внутри меня бушевало царство противоречий и разногласий между чувствами и моралью.

Она оставила мне рану, которая не затянется никогда. Где-то в глубине моего сердца всегда теперь будет жить черный как уголь осколок воспоминаний о ней.

Катрина Вэллкат. Сербская наемница лордоков. Она ушла раненая. О дальнейшей её судьбе мне ничего не известно.

Глава 3. Ex sanguis[1]

Скрыть наши истинные чувства труднее, чем изобразить несуществующие.

Франсуа де Ларошфуко

«Максимы и моральные размышления»

В толще мутной красной жидкости что-то встрепенулось. Белые пальцы сжались в кулак. Расплывчатый силуэт развел жидкость руками и устремился вверх.

Кровь исторгла окрепшее бледное тело во тьму подвала.

Обагренная кровяным раствором Катрина вынырнула из полусмерти. Полная сил и не снедаемая болью ран. Она взялась за края резервуара и невесомо подтянулась на мостик.

Алая жидкость ручьями стекала с неё. Густой запах железа поднимался над Катриной вместе с паром.

В зрачках сапфировых глаз блеснул tapetum lucidum[2] — взгляд брюнетки выхватил из темноты немаловажную деталь, объясняющую обстоятельства, в которых очнулась Катрина. Поодаль, у стены подвала лежала уродливая груда тряпья. В нелепых позах, сваленные одно на другое там валялись обескровленные трупы, ещё не тронутые тленом.

Похожие груды тел Катрине доводилось видеть в прошлом. При разных обстоятельствах. В одном случае это были расстрельные ямы, над которыми фашисты казнили евреев и славян[3]. В другом — крайняя мера, практикующаяся как акт исцеления в закрытом сообществе, частью которого являлась она сама.

Катрина пересчитала убитых. Столько разом загубленных душ ради продления её существования.

Она посмотрела на свои окровавленные руки и решила, что хочет это смыть.

Из подвала она поднялась на второй этаж в просторную ванную комнату, выложенную светлой плиткой. Она обнаружила, что в доме нет электрического света, но кто-то зажег повсюду свечи.

Внизу слышались разговоры и отголоски торжества. Очередного пустого и бессмысленного приема, призванного подчеркнуть единство и дружность кланов. Этот символический обычай носил весьма практичное свойство отвлекать всех от памяти о смутных временах, когда будущие лорды-маршалы враждовали и не могли поделить территории ореола своего обитания.

Пышные сугробы пены заполняли ванную, окруженную светом свечей. Катрина остановилась напротив зеркала, перед которым на столике с умывальником стоял бокал и бутылка Шато Мутон-Ротшильд. Огонь играл на золотой грозди винограда в руке фавна на этикетке. Урожай 1947 года. По выбору вина Катрина поняла, что это Виктор позаботился о её комфорте и распорядился всё устроить.

Она подступила ближе к зеркалу, и её алое отражение показалось из теплого полумрака. Катрину с ног до головы облеплял блестящий липкий слой крови. Она отогнула разрезанный край своей кожаной блузки без рукавов с рядом металлических пуговиц, тянущихся от плеча к узкой талии. Блузка повисла на одном плече, обнажив свежий рубец под ключицей. Остальные раны бесследно сошли с её окровавленного тела. Силы медленно возвращались к ней. Но шрам от серебряной пули сойдет не скоро, а может даже останется навсегда. Он заворожил и приковал внимание брюнетки.

Серебро делало их всех словно живыми и причиняло почти необратимые повреждения.

В отражении рядом проступили два желтых пылающих глаза.

— Все будут рады увидеть тебя невредимой, — раздался голос Зана позади Катрины. Его черная шелковая рубашка поблескивала в мерцающем свете свечей. Он, как и все, слышал, что Катрина пришла в себя и поднялась из подвала на второй этаж.

— Мне казалось, я закрыла дверь, — ответила Катрина, не поворачиваясь. — Навряд ли ты пожелал меня увидеть лишь для того, чтобы это сообщить.

— Стоит ли ждать перемен, ради которых я отправил тебя сюда? — спросил Зан, перейдя к делу, и в этих словах она услышала смысл весьма конкретный и понятный им обоим.

— Ответ тебе известен. Мне жаль. Наверное, обидно, что все твои усилия и вера в пророчества Тентела не оправдались.

— И почему же не оправдались? Если ты выполнила то, что должна.

— Видимо… это должно произойти не сейчас.

— Правда? И кто в том виновен? — холодно поинтересовался Зан.

— Никто. Насколько это представлялось возможным, всё вышло благополучно. Мы не приобрели и не потеряли. Великие полководцы знают, что порой этого достаточно.

Предчувствуя, что разговор с отцом по обыкновению может затянуться, Катрина открыла бутылку Шато Мутон-Ротшильд своими окровавленными пальцами и плеснула вина в бокал.

— Что ж, значит, я верно решил и впредь сохранить все детали в тайне, — проговорил Зан. — Виктор озвучил всем официальную версию, которая избавит нас от лишней шумихи. Обычные дела стражей. Однако подданные Виктора задаются вопросами. Их смущает характер твоих ран. И я их понимаю. В Красных Дубах произошло нечто, выходящее за рамки ожидаемых рисков. Нечто большее. И это изменило ход твоего задания. Расскажи мне. Что ты там видела?

Катрина отпила из бокала и прикрыла глаза.

— Помнишь этот год? — произнесла она в ответ. — Сорок седьмой. Война недавно закончилась. Но её тень ещё витала над всей Европой. Люди ощутили приход зари новых времен и опьяняющую жажду жизни. В Югославии открылась знаменитая фирма звукозаписи Юготон. На первой выпущенной ими грампластинке звучали народные песни в исполнении мужского квинтета Загреба. Тем временем урожай в Бордо разлили по этим бутылкам. Жан Кокто сделал рисунок для этикетки[4]. Он родился в тысяча восемьсот восемьдесят девятом году. Помнишь тот год? Последний из династии Обреновичей, король Александр вступил на королевский престол Сербии. Далеко не лучший из правителей Сербии. Прекрасная была весна. В Париже проходила всемирная выставка, приуроченная к столетию взятия Бастилии. Открылась Эйфелева башня, и её собирались разобрать после окончания выставки. А Бастилию взяли в год, когда Османская империя одно за другим терпела поражения от графа Суворова. Сначала в Фокшаны[5], затем при Рымнике[6]. О, отец, наши глаза видели многое, и мы помним многое. Но то, что я увидела там… Такого не видел никто. Там всякая земная власть уступает могуществу первозданной тьмы.

Зан прошел и сел на позолоченную кушетку, оббитую красным шелком, стоявшую возле стены.

Катрина продолжала:

— Я выполнила сверх того, что требовалось от маршала клана стражей, от наемницы, от твоей дочери. Я вернулась оттуда, где рвется время и материя. Я пролила кровь, отдала свои силы, пожертвовала своими мечтами и желаниями, но дошла до конца. И я задаюсь вопросом, стоило ли оно того? Погоня за химерами Тентела привела меня на край гибели. Быть может, надобно поостеречься. Не приведет ли нас всех слепое следование пророчествам к гибели?

Зан с интересом выслушал дочь, а затем предостерег:

— Весьма смелое размышление.

— Полагаю, ты согласишься, что как стражи мы обязаны задаваться такими вопросами. С течением времени убежденная преданность древним традициям иссыхает в нашем сообществе. Но каждый, кого спроси, поклянется, что свято чтит Тентел. Как и я. Наши законы жестоко карают за сомнения в древних истинах, поэтому, едва ли находились те, кто допускал, что пророчества могут таить угрозу. И всё же мудрейший Понарин нынче не больно чтит заветы Тентела. А ты посылаешь меня украсть огонь с Олимпа, забывая, что Прометей поплатился за это тысячелетиями мучений[7]. И кто из великих лордов-маршалов прав? Ты или Понарин? Не является ли первоочередной задачей стражей выяснить, чья правота обусловит сохранность нашего рода?

Зан испытывающе воззрился на Катрину:

— Надо думать, у тебя уже созрел ответ.

— Столь скорый ответ говорил бы о предубеждении и нежелании бороться с теми вызовами, которые встретила я, — взгляд Катрины обратился к её свежему шраму под ключицей в отражении. — А я их не страшусь. Я хочу знать, что проливаю кровь не зря и не во вред всем нам. И что кровь людей, которая сейчас на мне, была пролита не зря.

— И что же нам делать с нашими исконными традициями и их пророчествами, обещающими процветание на страницах Тентела, но угрожающими погибелью при всякой попытке дотянуться до их воплощения? — поинтересовался Зан с плотоядным азартом, как о предмете, способном прояснить их позиции, но, не проявляя ни капли нужды в советах.

Катрина допила вино из бокала и движением, исполненным грацией, как и любое другое её движение, поставила бокал рядом со свечами.

— Доверяясь обещаниям прошлого, мы должны помнить о риске будущего, — не задумываясь, предложила наемница. — И когда придет время выбирать между древними суевериями и стратегией выживания нашего рода, мы обязаны сделать правильный выбор.

Лорд-маршал Вэллкат слегка склонил голову в знак одобрения — таким едва заметным кивком монархи прошлого вершили судьбы, милуя и вынося приговоры.

— Ты рассуждаешь мудро. Но с правильным выбором у тебя бывают проблемы. И твои приоритеты становятся причиной немалых хлопот.

Стальной тон осуждения зазвучал в голосе Зана Вэллката, застав Катрину врасплох. И она стояла молча, в незнании, в чем она повинна вновь перед самым суровым судьей её жизни.

Поднявшись, приблизившись к Катрине, Зан продолжал:

— Ты хочешь знать, что кровь людей, убитых чтобы жила ты, пролита не зря. Ты веришь, что в том вина моих поручений? Что наша преданность Тентелу обрекает невинных на смерть? На моей ли совести кровь людей, исцелившая тебя, ангел? Кровь дюжины душ, которая сохнет сейчас на твоей коже! — тихая буря уже начинала клокотать в голосе отца Катрины, но говорить прямо Зан не спешил. Словно зная, что неведение для его бесстрашной дочери страшнее приговора. Впрочем, наемница уже догадывалась, о чем рано или поздно упомянет Зан. — Этого можно было избежать, если бы ты не протянула драгоценное время, пока серебро заживо жгло тебя изнутри.

Лорд-маршал Вэллкат, наконец, подобрался к тому, что его беспокоило всю дорогу, пока они ехали в поместье Вормана. Всю дорогу, пока израненная дочь без чувств и признаков жизни лежала на его руках.

— Ты желаешь отчитать меня за мой отказ убить фотографа? — покорно спросила Катрина, но не удержалась от сарказма: — Что же для тебя важнее, великий лорд-маршал, жизнь дочери или смерть незнакомца?

Зан ответил лишь прямым разъяренным взором своих извечно желтых глаз, и Катрина невольно потупила взгляд.

Прозвучало то, что пламенело в лорде-маршале неугасимой яростью. Фотограф калининградского журнала Марк Меерсон помогал Катрине выполнить последнее задание, окончившееся сегодня ночью в лечебнице Красные Дубы. Фотограф, торгуясь за спасение которого, Катрина чуть не потеряла свою жизнь.

По мнению Зана, вспомнив фотографа, наемница выдала себя.

— Я сам хотел поговорить об этом фотографе, но думал отложить до того, как ты восстановишься. Что ж… Ты часто споришь, порой бываешь слишком пристрастна, выполняя задания. В тебе хватает излишних эмоций и привязанностей. Но упрашиваешь оставить людям жизнь ты очень редко. И когда это происходит, дальше ничего хорошего ожидать не следует.

Катрина предпочла бы избежать этой темы, и демонстративно стала развязывать свои ботинки военного кроя, поставив ногу на край ванны.

— Не вини меня в том, что я умею принимать правильные решения самостоятельно, — сказала она тоном, завершающим разговор.

— Сегодня ты приняла неправильное решение. Ты дозволяешь себе недопустимые прихоти. Мое мнение таково: нужно было убить фотографа. И его нужно убить.

Безапелляционный вердикт Зана грянул окончательно.

Катрина отставила ботинки и воззрилась на него с непониманием:

— Почему ты так этого жаждешь?

— А чем так ценен этот фотограф? — плотоядно спросил Зан.

Наемница отвернулась от слов отца:

— О нем пора забыть. Я прошу прощения, лорд-маршал, за то, что отвергла твою волю на глазах у Виктора и его подданных. Возможно, нам всем стоит умерить эмоции. Не забывай, ты всему меня научил, а значит мои несовершенства — твои ошибки.

Но попытка не удалась:

— Я видел, как этот фотограф смотрел на тебя, — не унимался Зан. Его снежно белое лицо исказила маска презрения. — Смотрел с трепетом, с надеждой, как на свою спасительницу.

— Они все так смотрят на нас. Будто мы боги, — возразила Катрина.

— И я видел, как смотрела на него ты, — с угрозой произнес её отец, из-за чего Катрина притихла. Голос лорда-маршала зазвучал вкрадчиво, с долей издевки. — Весьма необычный для тебя взгляд. Такой сочувственный, встревоженный. Сердечный, — с омерзением скривился он.

— И поэтому ты решил, что спасти меня нужно ценю его крови?

— Он свидетель. Я не нахожу уместным, что ты питаешь слабость к этому человеку.

Молния озарила окна. В её свете стало заметно, насколько несущественна разница в возрасте дочери и отца.

— Ты попусту беспокоишься, — поспешила заверить Катрина. — Марк мне безразличен, что бы ты себе ни мнил. Но с другой стороны, он мне ещё может пригодиться. Прошу, оставим это. На сегодня хватит с меня обязанностей.

— Обязанности будут всегда! — повысил голос Зан, и свечи в ванной разом зачадили черным дымом. — Что за безответственные суждения я слышу от тебя? На трех кланах лежит обязанность защищать лордоков. И по праву рождения тебе надлежит извечно нести этот долг, ибо мы стражи. От меня не скрыть истину! Ты привязалась к фотографу. В тебе столько слабостей! Ты вся в свою мать, даже не знаю, более хорошо это или плохо.

На этих словах Зана Катрина встрепенулась. Лицо красиво нахмурилось. Как ножом Катрину порезало напоминание о любимой матери. И теперь наемница пребывала в ожидании осквернения её имени, но сегодня Зан остановился на сказанном.

Тогда Катрина настойчиво проговорила:

— Мама не была слабой.

Зан с сомнением отвернулся.

— Она не была слабой, отец, — тверже повторила Катрина.

В ответ отец лишь молча смотрел ей в глаза, а она не отвела глаз в сторону. Катрина свято верила в свои слова. Так они безмолвно глядели друг на друга ещё с минуту. И на лицах каждого по-своему проступала горечь давно погребенных воспоминаний.

— Я мог потерять тебя сегодня, — спокойнее произнес Зан. — Из-за оказанной тобою милости к этому фотографу. Ты рисковала всем ради очередной мимолетной жизни. Напоминает случай с Джульетт Феннинг, не правда ли?

— Какой случай? — невозмутимо подняла брови Катрина. — Не было никакого случая. Мы тогда добились, чего хотели.

— О да, разумеется, — с коварной усмешкой подыграл лорд-маршал Вэллкат и замолчал. Вскоре выражение его желтых глаз смягчилось. Он увидел опечаленное лицо Катрины. — Оставим это. Тебе сейчас нужно отдохнуть. И от серьезных разговоров в том числе.

На этом лорд-маршал удалился, оставив Катрину одну, довольную возобновившимся покоем. Тишина и покой всегда привлекали её больше тщетных страстей этого мира.

Катрина протянула руку к ручке позолоченного крана, чтобы добавить в ванну горячей воды. Комната медленно стала наполняться клубами расслабляющего теплого пара. Расстегнув порванную, прошитую пулями и насквозь пропитанную кровью кожаную блузку, Катрина сняла с себя всю одежду и шагнула в пышные сугробы пены, заполнявшие ванну.

Соскользнув поглубже в теплую воду, она на некоторое время скрылась под водой, а затем вынырнула. Людская кровь сошла с молодого лица сербки, обнажив её утонченную привлекательность и благородные черты.

Она расслабленно положила голову назад, прикрыла глаза и постаралась забыть прозвучавшее имя Джульетт Фэннинг. Потому что это имя таило в себе печальную историю из дней давно минувших. Историю, которая будет тяготить Катрину, наверное, целую вечность.

Смех и отзвуки разговоров отголосками неслись по темным коридорам. Словно дом населяют призраки, подумала Катрина, выйдя из гостевой спальни, где временно жила. Она только что переоделась и направлялась в салон к заждавшимся её. Ей предстояло спуститься к призракам и принять их почтение.

На лестнице голоса зазвучали отчетливее. Здесь воздух наполнился ароматным дымом дорогих сигар, тихо звучала Gymnopedia №3[8] Эрика Сати партией фортепьяно, за которым играла младшая дочь Виктора, Селона.

Все разговоры и музыка фортепьяно разом смолкли, когда в салон вошла Катрина. Необыкновенно красивое, как цветущая черная роза, прилегающее платье из бархата подчеркивало её грациозную фигуру. С широким вырезом на груди, который обрамляли легкие воланы из черного шелка. Поднимаясь по открытой спине к изящным плечам Катрины, они, играя и веясь, спускались по линии декольте. Оборки из такого же шелка обвивали округлое бедро и наискось сбегали по ноге. Пышный шлейф царственно тянулся за платьем.

Наемница была так великолепна и волнительна.

Катрину встретили аплодисменты в её честь.

Все, от прислуги до хозяина вечера, восхищенно приветствовали внезапно появившуюся красавицу. Их самоотверженную и вновь невредимую защитницу.

— Добрый вечер, — поприветствовала Катрина, глазами обведя всех присутствующих. — Виктор, — с почтением склонила голову она.

— Здравствуй, Катрина. Ты безгранично очаровательна! Как всегда и каждый раз, как вновь, — так же почтительно склонил голову Виктор.

Он поцеловал руку Катрины, галантно склонив голову чуть ниже положенного для лорда-маршала.

Остаток ночи прошел за расспросами. Причем Катрина появилась в тот момент, когда от серьезных тем все порядком устали. Знавшие требовательный и критичный вкус наемницы, подданные Виктора задавали ей вопросы об этом Марке Меерсоне. Спасенном Катриной молодом фотографе, персона которого уже успела обрасти будоражащими интерес предположениями. Катрина отвечала уклончиво и сдержано, что только укрепляло всеобщее любопытство.

Легкомысленные расспросы о фотографе лишь ещё больше раздражали Зана. Он стоял у окна спиной ко всем, заложив руки за спину. С величием полководца, планирующего войну, пока все отдаются праздности.

[1] Из крови (лат.).

[2] Тапетум луцидум — слой сосудистой оболочки глаза позади сетчатки содержащий светоотражающий пигмент. Наличием тапетума обусловлен эффект мерцания зрачка. Распространен у позвоночных, в особенности у ночных животных, но не встречается у людей.

[3] В данном случае — геноцид сербов, устроенный немецкими оккупационными войсками и хорватами-усташами с апреля 1941 по май 1945 года. В результате этнических чисток было убито (по разным оценкам) от 200 000 до 800 000 сербов.

[4] Жан Морис Эжен Клемент Кокто — французский писатель, художник и кинорежиссер.

[5] Победное для русско-австрийских войск сражение под Фокшанами 21 июля 1789 года.

[6] Одно из главных сражений Русско-турецкой войны, произошедшее 22 сентября 1789 года и также закончившееся победой русско-австрийских войск. Стотысячное войско Османской империи было разгромлено 7 000 русских и 18 000 австрийцев под командованием генерал-аншефа Суворова, при этом потери турков составили 20 000 к 500 со стороны русско-австрийских сил.

[7] В древнегреческой мифологии — Прометей, один из титанов, похитил огонь у Гефеста и передал его людям, за что был наказан Зевсом и прикован к скале, куда на протяжении тысяч лет прилетал орел и клевал печень Прометея.

[8] Гимнопедии — музыкальное произведение, написанное композитором Эриком Сати. Изданно в 1888 году. Изначально Г. — один из важных праздников в Спарте, справлявшийся в июле на протяжении нескольких дней. Во время торжеств спартанцы исполняли обнаженные танцы и принимали множество гостей, приезжавших из соседних стран.

Глава 4. Связь

Меня томило непонятное волненье, мне было и сладко, и страшно, и немного противно.

Джозеф Шеридан Ле Фаню

«Кармилла»

К прошлому я уже не вернусь. Минувшие дни стерли мое прошлое. Мне не к чему возвращаться. Что-то во мне навсегда изменилось, а что-то умерло. Нужно время, чтобы забыть про смерть и убийства и жить жизнью. Много времени. Но необходимо двигаться дальше.

За последние дни я так привык к присутствию Катрины, что этим утром мне показалось, будто Катрина находится в соседней комнате. Словно вчера мы вернулись вместе. На самом деле моя квартира была пуста. Только я и эта чертова боль посреди холода.

С родителями я в последнее время не хотел общаться, невесту отнял у меня несчастный случай, а друг предал. Моя походила на руины. Пустошь. Может быть, теперь у меня никого не осталось, но я знаю одну девушку, которая верит ещё во что-то хорошее и справедливость. Она будет рада мне помочь.

Я позвонил Кристине Боголюбовой, молодой журналистке из редакции «Интересной жизни», моей сотруднице. Сказал, что кое-что произошло, меня это тоже коснулось, и теперь у меня некоторые проблемы со здоровьем.

— Мне необходима твоя помощь. Совсем небольшая и неопасная, — добавил я.

— Неопасная? — повторила Кристина. — А я думала, ты предлагаешь мне что-то интересное.

— Интересное уже закончилось. И это было не столько интересным, сколько отчетливо запоминающимся. Привезешь мне пачку обезболивающего, пластырь и антисептик?

— Ой, тебя что, побили? — ужаснулась Кристина.

— Если бы…

— Ты меня пугаешь. И это жутко интересно! Когда я привезу лекарства — всё расскажешь.

Она перекочевала в наш журнал прямиком из института с неугасимой жаждой нарывать сенсации.

— Ничего не обещаю, — сразу предупредил я. — Да, и кстати, прихвати чего-нибудь поесть.

Кристина охотно согласилась и многозначительно добавила, что всё поняла.

Потом я позвонил в управляющую компанию. Мне долго пришлось объяснять, что моя входная дверь сломана уже несколько дней, чтобы несговорчивая диспетчер согласилась прислать мастера сегодня же.

Стоя у окна и глядя на мокнущую под дождем улицу, я ждал Кристину, а перед глазами мелькали выстрелы, кровь, трупы. Не мог отделаться от этих картин. Мне было паршиво.

В реальность меня вернул звонок в дверь.

На пороге стояла беззаботная блондинка с длинными прямыми волосами. Кристина Боголюбова. В своем модном бежевом блейзере. В одной руке у нее была сумочка и пакет, в другой мокрый зонт. Она приветливо улыбалась, а когда разглядела меня получше, её лицо помрачнело.

— Марк… — обеспокоенно протянула она. — Мария Андреевна не зря волновалась за тебя.

Мария Андреевна, наш редактор, дала мне небольшой отпуск после гибели моей невесты. Но я, наоборот, попросил загрузить меня работой. А потом пропал из виду редакции, когда в мою жизнь ворвалась Катрина и забрала меня в мир ночи.

— Заходи.

Кристина прошла и огляделась. Кажется, от её любопытного журналистского глаза ничего не ускользнуло. Сломанная входная дверь её особенно заинтересовала. Поставив зонт на пол, она вопросительно посмотрела на меня.

— Да, сам знаю, у меня приличный беспорядок. Эта старая квартира пустовала несколько лет. Я жил у своей невесты, пока несчастный случай не отнял у меня Марину. Ладно, не обращай внимания. Ты принесла лекарства?

— Конечно.

Она сняла свой блейзер. Выложила на кухонный стол упаковку с обезболивающим, йод, пластырь, стерильную вату с бинтом, пачку замороженных равиоли и салат в пластиковой коробочке. Я благодарно посмотрел на Кристину.

— Спасибо.

— Пожалуйста, — она обвела глазами кухню. — А у тебя здесь действительно так себе. Ой, слушай, мне столько нужно от тебя услышать! Даже не знаю, о чем спрашивать в первую очередь. Нужно начать по порядку.

— Можно подумать, ты пишешь статью.

— А так и есть.

— Что?

— Да. Только Мария Андреевна ничего об этом не знает. Это не формат нашего журнала. Я решила написать серьезный материал и продать в федеральную газету.

— Ну и о чем будет статья?

— Ты ведь знаешь, что в городе произошла серия криминальных событий, похожих на разборки организованных преступных группировок? Только следы к ним не ведут.

— Я был занят, и не очень следил за новостями. А как ты узнала про следы?

Кристина с воодушевленным видом набрала побольше воздуха, чтобы продолжить:

— Кое с кем пообщалась. Представители властей сами дают это понять. Мой материал о преступной деятельности неизвестной пока стороны, жертвами которой стали калининградцы, связанные с разными сферами профессиональной деятельности. Возможно, преступный заговор как-то связан с материалами, которых наш журнал уже касался. Нужно хорошенько порыть. Кстати! А ты случайно ничего об этом не знаешь? Откуда у тебя эти синяки и раны?

Я нехотя ответил:

— До чего же богатая у тебя фантазия.

— Марк, я абсолютно серьезно.

С минуту мы смотрели друг на друга в полной тишине.

Всю правду рассказать я не мог. А лгать ей было бессмысленно. Чутье у Кристины работало безупречно. Оставалось только одно. Я должен предупредить её, иначе профессиональное любопытство заведет её на край пропасти. А я отчетливо усвоил урок: существуют пропасти, в которые человеку лучше не спускаться.

И я ответил.

— А если я скажу тебе, что концов ниточек, которые могли бы к чему-то привести, теперь не найти. Ты оставишь свою затею?

— Очуметь! Ты что-то знаешь? — глаза Кристины прямо-таки горели от любопытства.

Я устало потер лицо. Разумеется, её реакция оказалась вовсе не такой, как мне бы хотелось. Чтобы убедить её потребуется больше усилий.

— Кристина, послушай, нельзя писать о том, о чем ты намерилась.

Она отрицательно покачала головой:

— Наоборот…

— Нет! — отрезал я, предчувствуя беду, которую может на нас обоих навлечь Кристина. — Есть в мире силы, которые настолько могущественны, что голос правды бессилен. Они никогда не допустят огласки. Да и тебе к ним не подобраться. Дело не резонансное. У них развязаны руки. Таким убежденным журналистам, как ты, нужно знать границу. Может быть ты идеалистка, но ты хочешь сыграть на поле, где мораль и идеалы мертвы.

— Хорошо, не для печати: что ты знаешь?

— Я могу сказать лишь одно. Жертвы недавних убийств никого не разоблачали, ни с чем опасным не были связаны и не хранили темных тайн. Но их убили. Возможно, изначально этого не планировалось. Но эта история закончена. Точка, — я твердо посмотрел Кристине в глаза. — Мы ничего не можем. И твоя статья, какая бы хорошая ни была, никого не затащит в суд, не призовет к ответу. Она лишь нацепит мишень тебе на лоб. И людям, связанным с тобой. Поверь, я знаю, о чем говорю. Если оставить всё как есть, то жизнь продолжается. Если вступить в борьбу со стихией, ты обязательно проиграешь. Мне жаль, Кристинка, правда, но океан нельзя переплыть. Сейчас всё только начало утихать.

Я подбадривающе похлопал её по плечу. Она смотрела на меня померкшими глазами.

— Поверить не могу, что это говоришь мне ты, — глухо проговорила она.

— Я трезво вижу границы наших возможностей. Посмотри на меня, на мои раны. Границы моих возможностей видно невооруженным глазом, — я жалко усмехнулся. Потом усмешка и вовсе сошла с моего лица. Губа заболела, да и улыбаться на самом деле не с чего. — Думаешь, я добровольно ввязался бы во всю эту хрень?

Кристина пожала плечами.

— А как ты с этим связан? — спросила она.

Я покачал головой.

— Мне просто не повезло. Хотел бы я знать правду, о которой грезишь ты? Нет. Я бы предпочел ложь. Ту, которая будет держать меня на безопасном расстоянии от проблем. Думаешь, я искал сенсацию? Справедливость? Или хотел сделать добро? Я просто жил. Был подавлен горем. Пытался оправиться после потери Марины. Занимался переездом сюда. И вдруг, на меня как стая диких собак налетела вся эта чернь! Бам! И моя жизнь превратилась в охоту. Всё сгорело. Они убили бы меня, если бы не… — я осекся и быстро закончил: — Наша жизнь ничего не стоит. Не важно, как много или мало ты знаешь. Лучше просто забыть.

Кристина с сочувствием смотрела на меня. Она начинала понимать.

— Боже мой, да вся эта передряга тебя просто сломала, — сказала она и, задумавшись, постучала ноготками по столу. — Слушай, Марк, а Тимофей знает, что у тебя проблемы?

— Очень надеюсь, что проблемы уже позади. Насчет Тима я ни в чем не уверен. Он уж точно он в курсе моих проблем. Но положиться на него я теперь не могу. Скажем так, больше мы не друзья.

— Да ты что? А он про тебя спрашивал. Ясно теперь, почему он хмурый по редакции ходит.

Я небрежно бросил:

— Это его дела, — мне было всё равно, я хотел дать понять это Кристине. Дружба обесценилась для меня. И больше не занимала мои мысли. Над ними властвовала теперь стихия новая и куда более сильная. — Не бери в голову. Всё в прошлом. Всё осталось там, за восходом солнца.

Перед моими глазами на мгновение возник призрачный образ Катрины.

Кристина подбадривающе легонько похлопала меня по плечу.

— Знаешь, ты меня почти убедил насчет статьи. Слушай, ты сам как, в порядке?

— Да. Теперь всё наладится.

Кристина скептически покивала и деловито принялась за приготовление равиоли. Через несколько минут мы сидели за столом, на котором стояли дымящиеся чашки чая, салат и по порции равиоли.

— Кристина, я так благодарен, что ты мне помогаешь.

— Мне приятно тебе помогать. Тебе сейчас нужен кто-нибудь. Знаешь, я выросла в дружной семье. Мои всегда друг другу помогают. И мне не сложно делать что-то полезное для других.

— Поэтому ты выбрала журналистику? Чтобы писать полезные статьи?

— Шерлоком тебе точно не стать. Нет, не поэтому. Журналистика это просто мое. Только, в нашем журнале не слишком-то разгуляешься. У редакции никаких амбиций.

Она замолчала, глядя на то, с какой скоростью я уплетаю равиоли.

— А ты давно не ел?

— Последние дни у меня не слишком-то выходит нормально питаться.

Кристина отпила чай, внимательно рассматривая меня.

— Слушай, наверное, я сейчас странную вещь озвучу, но когда ты сказал, что всё осталось за восходом солнца, мне показалось, ты об этом говорил почти с сожалением.

Какие мелочи Кристина порой замечает. Вот уж настоящий журналист. В тот момент, о котором она говорит, я вспоминал о Катрине. И вот опять мой взор застлала длинная тень черных одежд загадочной сербской наемницы.

Потустороннее чувство, будто сквозь это видение Катрина заглядывает в мою жизнь, прокатилось по моей коже холодной волной. Я ощущал почти мистическую и необъяснимую связь с Катриной, всякий раз, как в памяти оживал её образ. Волнующий и прекрасный.

— Есть в том, что всё позади и нечто печальное, — признал я.

— Да? — с сомнением произнесла Кристина, глядя на мою порванную губу.

Я потыкал в тарелке вилкой.

— Не проси объяснять. Всё очень сложно, Кристина. Знаешь, недурно бы вообще сменить тему.

Кристина пожала плечами и оживилась.

— Странный ты, конечно, — беззаботно сказала она. — Слушай, тебе не помешало бы к врачу. Я про твои раны. Особенно на плече, кровь по одежде подозрительно разрастается, — аргументировала она. — А когда ты планируешь вернуться на работу?

— Скоро, — машинально ответил я, хотя на самом деле ещё даже не думал об этом. Это был вопрос из совсем другой жизни. И она, возможно, осталась в прошлом.

Вскоре, когда Кристина собиралась уходить, пришел слесарь. Крупный мужик. Он присвистнул, разглядывая фронт работы — покосившуюся входную дверь, едва державшиеся в дверной раме петли и вырванное из рамы гнездо для защелки. Сказал, что работы тут на полдня, а заказов у него ещё полным-полно. И всё же охотно взялся за инструменты.

— Если по-хорошему, так это нужно бы сменить вам дверь, — сказал он, вымеряя что-то в районе замка. — Но починить, конечно, можно всё.

Кристина пожелала мне не болеть. Серьезно напомнила, чтобы я обращался к ней за помощью, если вдруг что понадобится, и ушла.

Под вечер мастер до неузнаваемости преобразил дверь. Теперь она крепко держалась на трех новых петлях. К старому замку прибавились ещё два новых, а дверную раму слесарь укрепил металлическими уголками.

Приятно было закрыть дверь, не прилагая для этого никаких усилий. Замки звонко щелкнули, вселяя ощущение надежности. Впрочем, одно лишь воспоминание того, как легко лордоки вышибают тяжелые металлические двери, разрушило чувство надежности. И всё же теперь входная дверь вселяла хотя бы иллюзию безопасности.

А иллюзии это как раз то, что не дает миру сойти с ума от безысходности.

Глава 5. Темница

Прекрасному неизменно сопутствует или тьма человеческой судьбы, или блеск человеческой крови.

Иво Андрич

Холодный дождливый рассвет не удостоил Калининград солнечными лучами. Жизнь и работа в городе пронеслись сквозь очередной пасмурный день. Солнце так и не показалось. Близился закат, обещавший стать безжизненно-серым.

Гром, сотрясший небо над поместьем Вормана, потревожил сон его обитателей задолго до того, как они должны были пробудиться.

— А где же Виктор? — спросил Зан Ингу, когда зашел в салон.

Заслышав голос лорда-маршала клана стражей, подданные двух кланов прервали обсуждения бурных событий прошлого вечера.

— Он в библиотеке с Джаредом, — ответила Инга, гибко повернувшаяся в своем кресле назад, к Зану, позабыв о разговоре с тремя собеседниками и подобострастно заглядывая лорду-маршалу в глаза. Старательно скрывая небрежный тон, она прибавила: — А где Катрина? Здесь её все ждут.

— Уверен, скоро спустится, — двинувшись к выходу, бросил Зан.

Он поднялся на второй этаж и направился в библиотеку.

Возле одного из стеллажей с книгами негромко звучали мужские голоса.

Лорд-маршал Ворман и советник Зана беседовали под огромным масляным полотном, на котором Гяур яростно сражался с Хассаном[1].

— Джаред, оставь нас, — велел Зан с порога.

Советник калана Вэллкатов кивнул и двинулся к выходу.

— Продолжим нашу увлекательную беседу позже, друг мой, — произнес ему вслед Виктор.

Джаред вышел и закрыл за собой двери.

— Катрина уже спустилась? — поинтересовался Виктор.

— Нет еще. Ей нужно хорошо отдохнуть. Ты же знаешь, как это бывает после столь сложного поручения. Хотя, должен отметить, она едва с ним справилась.

— Ты слишком строг к своей дочери, — Виктор протянул приближающемуся Зану только что наполненный бокал.

Зан взял бокал:

— Не строже должного. Наемники это сталь, закаленная в самом раскаленном горниле мироздания. Так повелось от первого наемника. А уж во времена, когда смертные матери выбрасывают своих новорожденных детей в мусорные жбаны, чтобы отделаться от ответственности, понятие строгости утратило былую остроту.

— Катрина чрезвычайно способная и преданная дочь. Мы все обязаны своей безопасностью той стали, которую ты из неё выковал.

Зан прошел к окну и теперь смотрел, как Игорь катит садовую тачку, накрытую брезентом в сторону флигеля на территории поместья. Под брезентом несомненно покоились тела — из числа тех двенадцати людей, чью кровь спустили вчера для наполнения резервуара. А густой дым из трубы флигеля свидетельствовал о том, что они будут преданы огню.

Как и сотни предшествующих тел.

— Мы отбудем завтра с заходом солнца, — сообщил Зан. — В Белграде ждут дела.

— Стало быть, в следующий раз свидимся лишь на Поминальном балу?

— Видимо так.

Виктор отозвался с любезной предупредительностью:

— Тогда позволь позвать вас омыть вашу дорогу на празднестве! Я позабочусь, чтобы его устроили нам в одном из здешних мест для увеселений.

Катрина, вышедшая вскоре из гостевой спальни, встретила Виктора на лестнице, когда спускалась. Облокотившись на перила, лорд-маршал Ворман ждал её внизу.

— Как ты? Накануне у тебя был трудный день.

— Вполне сносно.

— Хочу принести извинения, если назойливые расспросы моих подданных побеспокоили тебя вчера.

— Не стоит. Всё хорошо.

Виктор повел рукой вниз, на первый этаж, предлагая Катрине продолжить спускаться, и они зашагали по лестнице.

— Полагаю, ты голодна?

— Если предлагаешь, я не откажусь.

Они сошли в холл, где шуршащие, барабанящие звуки непогоды сделались громче. Виктор и наемница завернули за лестницу и направились по узкому коридору, который на две — три ступени время от времени спускался всё ниже. Они остановились возле двери в его конце. Металлические прутья крепко оплетали тяжелую древесину. Засов и тяжелый замок надежно запирали дверь. Ещё одна такая же дверь вела в этот подвал из кухни.

Виктор снял с крюка в стене связку из четырнадцати старых ключей и отпер замок. Толкнул тяжелую дверь, и та отворилась в темноту.

Здесь можно было разглядеть лишь несколько грубых ступенек растрескавшейся каменной лестницы без перил. Тут же с промозглым воем и мерзким сырым запахом подул сквозняк.

Лорд-маршал любезным жестом пригласил Катрину войти первой и сам последовал за своей гостьей.

Дверь он оставил открытой.

Виктор и Катрина оказались в просторном подземном холле. Стены и пол выложены из камня. Отсюда в разные части дома вели узкие тоннели. А рядом с лестницей проходил просторный коридор по обе стороны с чем-то вроде тюремных камер площадью около семи квадратных метров каждая. Их было тринадцать. Девять вдоль стены, одна сзади, ещё три в глубине подвала возле узкой арки окошка под потолком, через которое сюда заливалась дождевая вода.

Толстые решетки клеток были выкованы из неровных квадратных прутьев метала. Работа была грубой, ещё времен Восточной Пруссии. Очень крепкая ковка, возможно, ничем не уступающая современным конструкциям. О такие решетки немудрено порезать руки.

Камеры между собой разделяли каменные перегородки. Место это производило весьма тягостное впечатление. Здесь стены пропитал ужас смерти. Казалось, всё хорошее и светлое, что есть в этом мире, отступало далеко отсюда.

В камерах явно кто-то находился.

Из темноты доносились унылые позвякивания цепей, сбивчивые истеричные вздохи и суетливые шорохи. Но все эти звуки были старательно тихими, словно затаившиеся в темноте боялись обратить на себя внимание Катрины и Виктора, пришедших в их темницу.

— La’ji vo’wooro, — (что означало: «Они боятся») сказала Катрина на языке лордоков, глядя в темноту.

В их языке преобладали глухие велярные звуки — заднеязычные согласные — и альвеолярные латеральные спиранты, похожие на пение змей. Шелестящая текучая речь периодически прерывалась ингрессивными, созданными на вдохе, гласными.

— La’ji sadia ce dinmil’roh, — («Им ничего не остается») провозгласил Виктор, посмотрев туда же. — Они притихли. Думают, мы чудовища. Ты помнишь, в средних камерах — те, что получше, — напомнил он, подходя к одной из камер с приготовленным ключом. — Выбирай.

Он открыл скрипнувшую дверь. Путь в камеру был приволен. Катрина зашла внутрь, а Виктор остался снаружи.

Пленительный людской страх впустил наемницу. Этот страх пробуждал голод так же, как волнующий запах крови или сладкий с кислинкой аромат феромонов, как и красота правильных черт их молодых лиц.

Катрина начинала ощущать, как манят её инстинкты.

Прижавшись друг к другу, у стены сидели семеро. Когда Катрина вошла, камеру наполнил истошный стон страха. Она остановила взгляд своих синих глаз на первом человеке. Худосочный мужчина лет сорока с опущенными глазами. Наемница какое-то время смотрела на него, потом медленно протянула руку и подняла коготком указательного пальца его уставшее лицо. Глаз он так и не поднял. Смотрел в сторону. Он уже ничего не боялся и ни на что не надеялся. На смену пришла горечь отчаянья и смирение, которое наемница прочитала в потухших опущенных глазах мужчины. Этот Катрине не подходил. Он пробыл здесь слишком долго.

Наемница резко оторвала свою руку от его лица и шагнула к следующему человеку. Остальные пятеро ещё сильнее прижались друг к другу. Катрина протянула руку к молодому лицу и таким же движением приподняла лицо парня когтем.

Истерика подкрадывалась к юноше всё ближе. Он едва держал себя в руках, чтобы не заорать мольбы о помиловании. Его слезы блестели в темноте. Несмело он хотел было открыть рот, но наемница его перебила:

— Ш-ш-ш, — Катрина приложила палец к губам, глядя на перепуганного юношу спокойными глазами. Она присела рядом с ним. — Тише. Успокойся. Не шуми. Пожалуйста.

Рука, которой она приподнимала лицо парня, соскользнула ниже к сердцу бедняги. Испуганное сердце колотилось быстро-быстро. Пульс отчетливо отдавался в ладони наемницы, наполняя её сладким предвкушением крови.

Виктор с интересом наблюдал за Катриной в ожидании её выбора. Узники притихли. Они уже видели прежде, как приходили члены семьи Вормана, выбирали и забирали людей.

Катрина встала и подошла к молодой светловолосой женщине, отчаянно утыкавшей свое лицо в плечо соседа. Тот был красив, широкоплеч, с длинными волосами. Он тоже был напуган, но самообладания не терял. Его выдавали глаза. Глаза всё говорили о нем. Сильный снаружи, он боялся внутри. Так глубоко, что сам не знал, насколько велик его страх.

Взгляд лордоков проникал в глубины человеческих душ, где все честны с собой, где человеческий род един в своих страхах и надеждах. Неважно, кто они. Когда наступает час истины, даже князья цепляются за любые возможности, торгуются, унижаются, теряя свое наносное величие.

И всё же этот человек был другим. Он лучше бы умер, только не потерял чувство собственного достоинства. Катрина мельком на него взглянула и поняла это сразу.

Она опустилась рядом с молодой светловолосой женщиной. Та тихо плакала.

— Как тебя зовут? — спросила наемница.

Женщина всхлипнула и, захлебываясь слезами, невнятно проговорила:

— Тамара.

— Не говори с ней, — сказал Тамаре широкоплечий длинноволосый мужчина.

Катрина остановила на нем жесткий взгляд, который неожиданно для мужчины оказалось болезненно сносить.

— Замолчи! — зашипела она.

Наемница ещё долго молча смотрела взбешенными глазами на длинноволосого узника, потом вернула внимание к Тамаре, и выражение её глаз смягчилось. Катрина прошептала успокаивающим голосом:

— Бояться не нужно. Вы не знаете, что вас пугает, потому что нечего страшиться. Вы не почувствуете того, чего боитесь.

Тамара проскулила, таращась на Катрину, схватилась за её руку и хотела что-то сказать. Но слов так и не нашлось. Что бы узники ни произнесли, их участи это не изменит. Поэтому Тамара просто держалась за холодную белую руку наемницы лордоков, столь отличающуюся от человеческой.

Не в первый раз безмолвие оказалось красноречивее любых слов.

Катрина погладила Тамару по голове, улыбнувшись ей, потом разжала пальцы женщины и медленно зашагала к широкоплечему длинноволосому храбрецу, что осмелился навлечь немилость наемницы.

Катрина поставила ногу на колено узника и оперлась на неё руками, склонившись над мужчиной. Тот скривился и вскрикнул от боли, но потом стиснул зубы и замолчал, чтобы не доставлять своей мучительнице удовольствие наслаждаться его страданиями.

— Ты разочаровал меня, — холодно сказала Катрина без какой-либо интонационной окраски. — Я люблю покорных.

Широкоплечий длинноволосый узник прищурил глаза и подался вперед:

— И что ты сделаешь? Убьешь? Это ещё не самое страшное.

— Ты не знаешь, где ты. Не знаешь, кто я. А вдруг заберу твою душу?

Тон голоса, с какими Катрина произнесла свои слова, прозвучал уверенно и спокойно, опьяняюще правдиво. Устрашающе лукаво. И он поверил. Да так что не смог больше смотреть Катрине в глаза.

— Я знаю, кто ты, — пробормотал себе под нос узник. — Здесь всякое говорят. Вдоволь наслушался. Да только не верю я в страшные сказки.

Он ей подходил, и она поняла это сразу же. Он подходил ей ровно, как и молодая женщина до него. Однако в этом смертном что-то было. Что-то, отличающее его от других. Катрина начинала понимать, чем этот узник ей приглянулся. Он напомнил ей Марка.

Она убрала ногу со вдавленного колена этого молодого мужчины и тот, вновь скривившись, вздохнул свободнее. Но поднять глаза так и не осмелился.

— Потому что боишься поверить, — сказала она, отворачиваясь.

Наемница лордоков спустилась в эту темницу с Виктором Ворманом лишь для одной цели. Лишить крови одного из узников. Подобные узилища имелись во всех домах лордоков. Но Катрина решительно не захотела пить кровь широкоплечего мужчины с длинными волосами. Воспоминания о фотографе отвлекли бы и отравили предстоящую сладость ненужной грустью.

Она почувствовала неясное смятение в глубине своего спящего сердца, поразившись чувству, которое ощутила.

Каким бы странным ей самой не показался такой отказ, Катрина наотрез не пожелала пить кровь того человека, который её больше всех заинтересовал.

Ее глаза скользнули по трем людям в углу. Цепким взглядом она быстро окинула смертных, к которым ещё не подходила, посчитав, что уже сделала свой выбор. Те трое в углу ей не приглянулись.

Синие глаза вампира внезапно вспыхнули желтым сиянием, ручейками разлившемся по всей роговице от зрачка к черной кайме вокруг радужки.

Она вернулась на шаг назад, взяла Тамару за плечо и выволокла из камеры, ничего не понимающую и насмерть перепуганную.

Широкоплечий смертный, чем-то напомнивший Катрине Марка, и сам был поражен и почему-то напуган не меньше Тамары. Он, видимо, считал, что опасность грозит ему.

Виктор закрыл дверь на ключ и посмотрел сквозь решетки на своих узников. Все сидели смиренно.

Широкоплечий узник, с ненавистью глядя на лорда-маршала Вормана, вдруг проговорил со своего места:

— Вы не можете нас здесь держать!

Виктор смотрел на него и ничего не отвечал.

Катрина вела Тамару в сторону лестницы, и у девушки зародилась надежда, что наемница выведет её на свободу.

Широкоплечий мужчина не без усилий поднялся и, прихрамывая, стремительно подошел к решетке.

— Вы слышите? Отпустите нас! — продолжал горячиться мужчина и уже перешел на крик. Он схватился руками за прутья решеток, которые как ножи впились в его ладони. Виктор с удовлетворением отметил, что по рукам узника потекли капли крови. Мужчина гневно смотрел в спокойные, ликующие над его суетой глаза Вормана. Потом повернулся к другим узникам. — Ну что вы сидите? Куда подевалось ваше самоуважение и мужество?! А ну-ка поднимайтесь! Мы зададим им! Мы прорвемся! Вставайте!

— Они вас не послушают, — торжествующе спокойно сказал Виктор, прервав длинноволосого узника. — Они не откликнутся на ваши крики о помощи. Они не будут сражаться. В этом месте регулярно происходит удивительное явление, мой дорогой гость. Я наблюдаю его уже очень давно. Великое Падение человеческого духа. Они знают, что уже мертвы. Как и вы. Так что замолчите и сядьте на свое место, я люблю тишину и покой.

Неожиданно для Тамары Катрина увлекла её мимо лестницы в темный узкий тоннель, который вел в западное крыло. Здесь они терялись из виду для заключенных. Наемница вдруг остановилась и ласково провела когтем по щеке Тамары, издав сочувственный вздох. Не успело недоумение Тамары смениться испугом, как Катрина дернула голову девушки в сторону и вонзила свои острые клыки в её шею.

Этот укус был аккуратен и совсем лишен ярости. Острые белоснежные зубы не разодрали плоть, как когда наемница отнимала жизни своих врагов.

Этот укус походил на навалившийся сон. Туман окутал сознание Тамары, земля под её ногами начала таять, и вот девушка понеслась прочь в объятья забвению. Всё исчезло и опустело.

Катрина закрыла глаза, чтобы почувствовать этот наполняющий самой жизнью вкус. Грош цена всему тому золоту, что восхваляют алчные скупцы! К чему бриллиантовый плеск шампанского Луи Родерера[2] и тонкий букет вин Сардинии! Перед испиваемой кровью блекнет лик сияющей луны, что освещает полмира и всё небо над ним! И даже томление любовной страсти склоняется пред удовольствием, что вновь и вновь ощущала Катрина с каждым глотком. Кровь в эти мгновения была для неё всем, и ничего более не нужно. Гуще вина, слаще шоколада, чарующее любых благовоний, кровь ласкала язык вампира и проникала по всему её телу. Наемница чувствовала, как новая жизнь вливается в её вены. О, как это долгожданно!

Даже само томление голода доставляло удовольствие, а вознаграждение было бесценно.

Катрина сильнее впилась в шею безвольно повисшей у неё в руках девушки. Она слышала, как глухо, всё медленнее и медленнее бьется сердце Тамары.

Весь вчерашний вечер она ждала этого момента. Резервуар лишь вернул ей силы. Катрине же хотелось чего-то настоящего.

Поглощая кровь, наемница дала крови поглотить себя.

Сердце девушки остановилось. И в темном тоннеле наступила тишина.

Жизнь оборвалась. Никаких угрызений совести. Лишь странное чувство опустошения, пришедшее вслед за утоленным голодом.

Катрина открыла глаза и с толикой жалости посмотрела в застывшее иссушенное лицо Тамары. Она отпустила Тамару с почтением к своей жертве. Безжизненное тело неуклюже сползло на пол к ногам наемницы.

Вслед за наслаждением утоленного голода ценою жизни наступило и горькое послевкусие пустоты. Будто сладость крови скрывала каплю разъедающего душу яда. Из темноты Катрина взглянула на Виктора, задумавшись, знакомо ли ему это чувство?

Запертые в клетках не видели, что произошло. И не хотели знать. Когда Катрина вышла одна в промозглый свет, падающий от арки окошка под потолком, отчаянье поглотило узников. Пугающее безмолвие, царившее в этой темнице, продолжится и впредь. Некоторые женщины в камерах беззвучно заплакали и уткнули лица в ладони, мужчины бессильно склонили головы.

И пусть тьма этой темницы сокроет их горе и печаль.

Виктор напоследок обвел своих узников хозяйским взглядом.

Катрина, не оборачиваясь, зашагала вверх по лестнице. Лорд-маршал Ворман направился вслед за ней. Дверь за ними закрылась, повороты ключа в замке эхом разнеслись по темнице, и ознаменовали ещё несколько лишних часов жизни для узников.

[1] Копия картины французского живописца Эжена Делакруа 1835 года, на которой изображена сцена ожесточенного поединка разбойника Гяура, мстящего турку Хассану за убийство обольщенной Гяуром жены. Сюжетом для полотна Делакруа послужила мистическая поэма «Гяур» Джорджа Гордона Байрона, в которой поэт представлял Гяура как потерявшего веру христианина, ставшего вампиром, и тщащегося искупить свои грехи.

[2] Cristal — (хрусталь, фр.), марка французского шампанского впервые созданного Луи Родерером с учетом особых требований для императора России Александра II. Украшенную императорским гербом бутылку изготовили из хрусталя. А благодаря особому смешиванию сортов, в напитке появляются пузыри гораздо большего размера, чем у игристых вин других производителей. Впоследствии Дом Родерера стал выпускать различные сорта престижного кюве, получил статус официального поставщика Российского императорского двора. В современности является одним из самых дорогих шампанских. Для некоторых партий создаются бутылки, оплетённые драгоценными металлами по задумке известных дизайнеров.

Глава 6. Шелк и кружева

У времени есть поважней дела,

Чем вслушиваться в шепоты и вздохи.

Стивен Винсент Бене

Над крышами домов, стоявших вокруг площади Победы, в хмурое ночное небо от Северного вокзала поднимались клубы пара.

По залитому дождем проспекту, отражая ночной свет, как призраки скользили несколько блестящих черных автомобилей.

Узнав их, сотрудники элитного ночного клуба поспешили открыть дверцы остановившихся машин. Раскрылись черные зонты. Из тьмы салона на мокрый тротуар сошли люди в темных одеждах, с холодными глазами на белых лицах. Галдящая толпа желающих попасть в клуб, увидев прибывших, на мгновение позабыла о своей шумной суете. Торжественно мрачные, словно реквием, особые гости в следующее мгновение исчезли за дверями клуба.

Члены семьи Ворман регулярно проводили время в этом заведении. Для них была приготовлена VIP зона, куда двое солидных охранников никого не пускали, если только не поступит распоряжения от Виктора Вормана.

Отсюда, с большого балкона, открывался вид на залитый лазерными лучами танцпол, весь клуб был как на ладони. Здесь размещались отдельный бар и несколько столиков с удобными кожаными креслами вокруг, два роскошных дивана и подиум, на котором танцевали стриптиз лучшие танцовщицы клуба, работающие парами только в этом секторе и сменяющиеся каждый час.

Зону обслуживал отдельный администратор, официантки, готовые принести все, что только ни закажешь. А если в клубе чего-то не окажется, служащие доставят это специально для VIP-гостей в течение получаса. Причем такого сервиса не получали больше никакие гости этого клуба. Всё устроено только ради Виктора Вормана и сопровождающих его лиц.

Владелец клуба был знаком с Виктором и всякий раз не забывал об этом упомянуть. Он знал, что Ворман исключительная персона в этом городе, хотя понятия не имел, кем является и чем именно занимается Виктор Ворман. Он обожал своего щедрого и таинственного гостя, которого окружала извечная свита из красивых девушек и вооруженных молодых мужчин. Они разбрасывались деньгами как грязью. Клуб мог бы существовать только за счет редких визитов одного лишь Виктора и его друзей. К тому же, некоторые криминальные дела сходили с рук владельцу клуба благодаря покровительству Вормана.

Он опасался лишь, что в любой момент весь его бизнес может перейти к Виктору по щелчку пальцев. Но у лорда-маршала Вормана были другие интересы.

Сегодня Виктор привел Зана Вэллката и его подданных в довершение торжеств перед их отъездом. Подобные знаки уважения между кланами и лояльности к стражам практиковались часто в их диком обществе.

По пути в VIP-зону Джаред задержал Катрину, и они отстали от остальных:

— Я слышал, как Зан говорил сегодня с Виктором об этом Марке Меерсоне, — негромко начал он. — Похоже, судьба фотографа может измениться к худшему. Он свидетель и знает о нас слишком много. Твоего отца всерьез беспокоит твое увлечение им. И твое поведение.

При упоминании Марка, Катрина внезапно почувствовала себя уязвимой и тут же напомнила советнику его место:

— Ты будешь говорить со мной о моем поведении? Джаред, не забывайся.

— О напротив! Я лишь передаю то, что случайно услышал из разговора двух лордов-маршалов, — доверительно заверил Джаред. — Если существует конфликт интересов между тобой и Заном, то в интересах клана желательно уладить его как можно скорее. Я был бы рад помочь в этом деликатном деле. И поэтому я хочу спросить, как твой верный друг: какие планы на этого фотографа у тебя самой? Неравнодушна ли ты к его участи?

Сначала Катрина думала даже не отвечать на вопрос, настолько он показался ей дерзким, но, взглянув на Джареда, который с чистым сердцем ожидающе смотрел на неё, наемница решила, что он имеет право получить ответ.

— Если бы я не была уверена в том, что ты всегда честен со мной, то подумала бы, что тебя подослал отец, — сказала она.

— Я бы не позволил себе быть нечестным с тобой.

— Скажи мне, — начала Катрина, — ты когда-нибудь встречал такую женщину, что чувствовал: она другая, не такая, как все? Она не просто объект твоего интереса, она нечто большее?

На лице советника проступило смятение. Он замешкал с ответом, его глаза метнулись куда-то в сторону, затем он опустил взгляд вниз, словно Катрина спросила его о постыдном проступке, а потом Джаред утвердительно ответил.

— Да. Я встречал такую, Катрина.

— И жаждал ли ты, чтобы всё закончилось скорее? Разве желал вдруг беспечно расстаться с ней навсегда?

Джаред не сводил глаз с Катрины. Полных трепетного почтения.

— Нет, — серьезно отозвался он.

— Вот и я не желаю, чтобы всё закончилось так, как того хотел отец. Довольно говорить о Марке, вы все должны забыть о его существовании. Я не позволю причинить ему вред.

Дав ответ, Катрина нагнала остальных, а Джаред остановился. Озабоченный и мрачный, словно на похоронах. Он глядел ей вслед. Поражающая своей изящной красотой, она удалялась от него. Холодный металл блестел на томных изгибах её затянутого в черную кожу тела.

Зан, Виктор и Инга устроились на диване в темной дальней части балкона, откуда открывался неплохой обзор на танцпол и первый этаж. Стоявший поблизости диван заняли Катрина, Митра и Джаред. Остальные разместились в креслах за столиками.

Громыхала быстрая электронная музыка.

Мерцающие глаза лордоков жадно скользили по танцующей толпе. Это было не праздное любопытство. Нечто намного большее. Младшие дочери Виктора Анжелия и Селона изучали посетителей и обсуждали их с Фелицией. От их цепкого внимания не ускользало ничего. Взгляды, дыхание, движения, сердцебиение. Перед ними простирался пестрый букет человеческих чувств и эмоций, в котором лордоки читали, как в открытой книге.

— Посмотри на ту блондинку в клетчатом платье, — подавшись к Селоне, говорила Анжелия, — пришла сюда одна. Видишь, как смотрит на ребят вокруг? Уверена, её недавно бросил кавалер. Как её гложет печаль!

— И злость, — с мягкой улыбкой отозвалась Селона. — А девушке в голубом топе нравится юноша с крашеными волосами за стойкой бара. Они ещё не знакомы, и она думает, как обратить на себя его внимание.

— Смотри! Да в зале появился стоящий молодой человек! — воскликнула Фелиция, глядя на элегантного парня, пробирающегося в толпе к столику, за которым сидели его друзья. — Он уверен в себе, и не попусту. Что это блеснуло у него на руке? Запонка? Он начинает мне нравиться ещё больше. Обаятелен и не лишен чувства стиля.

Роберт подошел к перилам и облокотился на них руками.

— Позволь, дорогая, а не серебряная ли это запонка? — с усмешкой сказал он. — Ты уверена, что он тебе так уж нравится?

Роберт приходился кузеном дочерям Виктора. Франтоватый, энергичный он являл собой старомодный лоск XX столетия.

— Брось, Роберт, — капризно махнула рукой Селона. — У большинства из них на шеях висят кресты да серебряные кулоны, и почти всегда мы находим способ миновать подобные обстоятельства. Слабые, например, свои кресты сами снимают, стоит только их об этом попросить. А уж запонка не помешает никаким планам.

— К счастью, время крестов заканчивается. Обожаю этот век! — с упоением протянула Анжелия.

— Знаете, была у меня знакомая, похожая на ту конфетку в голубом… — начал свой очередной рассказ Роберт, усаживаясь в кресло и доставая сигарету из узорного портсигара.

Заиграла новая музыка. Инга пригласила Зана на танец, прошептав приглашение ему на ухо. Её сочно-рыжие волосы мягко легли на плечо лорда-маршала. Зан посмотрел на неё, она улыбнулась в ответ.

— Нет, — сказал Зан.

— Ну почему? Разве музыка не достаточно хороша? Не будешь же ты весь вечер обсуждать с моим отцом судей трибунала? Пойдем, — поманила Инга. — Я настаиваю.

Зан взял её за руку и подтащил к себе. Провел пальцами по её волосам, прошептал ей на ухо:

— Я не желаю искать причину, чтобы отказать тебе. Да и причины нет, я просто не хочу с тобой танцевать, дорогая.

В глазах Инги мелькнул укол разочарования, она покорно кивнула и опечаленная удалилась за дальний столик.

— Похоже, наш лорд-маршал вновь огорчил Ингу, — не то с сочувствием, не то с удовлетворением заметил Джаред. — Официантка! Вас Татьяна зовут? Подойдите, пожалуйста. Принесите ещё бокал такого же коктейля. Катрина, будешь что-нибудь заказывать? Нет? Тогда это все. Вы чудо, Татьяна.

Официантка улыбнулась, забрала на поднос опустошенный бокал и удалилась. Джаред похотливо проводил взглядом Татьяну.

— Митра, ты веришь в черную романтику? — спросил он.

Митра удивленно передернула бровями и усмехнулась:

— Тебя на лирику потянуло?

— Давай, отвечай. Мне правда интересно.

Она пожала плечами, и тяжелые пряди её короткого каре лениво качнулись.

— Я верю в многогранность любого опыта. Ты можешь переживать одно и то же по-разному. Когда что-либо наскучивает, просто добавляешь новых красок. Так же и с твоей романтикой.

Джаред, перед тем как задать Митре следующий вопрос, глянул на Катрину, слышит ли она его:

— А как думаешь, может ли чувство для одного быть теплым и нежным, в то время как для другого выражение этого чувства станет черным и отталкивающим?

— Конечно, — охотно согласилась Митра, — в этом и кроется вся печаль и многогранность чаяний сердца. Остальные чувства способны каждый раз по-новому окрашивать романтический интерес. Печаль, одиночество, страх перед чем-то фатальным, всё это в одно мгновение может стать почвой, из которой произрастет любовная привязанность. Во тьме искра либо гаснет, либо разгорается.

— Я согласна, — подтвердила Катрина.

— А я всё же сомневаюсь. Едва ли эта Татьяна, к примеру, смогла бы принять меня таким, какой я есть, по собственной воле. Есть много способов склонить человека к лояльности к самым диким по их представлениям вещам, но при этом теряется сам смысл. С куклами и марионетками скучно. А без этого люди пугливы и слишком поддаются собственной впечатлительности, — Джаред мельком взглянул на Катрину, заслушавшуюся переливами глубокой опустошающей музыки, и сказал чуть громче. — Наш мир оказывается слишком холодным и мрачным для наших возлюбленных смертных. Слишком чуждым. Это тяжело как для первых, так и для вторых. И ни к чему хорошему не приводит.

Катрина, почувствовавшая скрытый намек в словах советника её отца, внимательно посмотрела в лицо Джареда, но тот улыбался двум подошедшим девушкам, и Катрина не стала уточнять, что именно своими многозначительными речами хотел сказать Джаред.

Фелиция и Вана, сестра Ханны, в качестве слушательниц присоединились к разговору Катрины, Джареда и Митры. Они сели по бокам их дивана. Джаред обнял сидевшую на мягком подлокотнике Фелицию за талию.

— А часто ли ты им открывался и всё рассказывал своим девицам? — спросила Фелиция.

— Каким там девицам, — ввернула Митра.

— С учетом перечисленных причин, предпочитаю этого не делать вовсе, — улыбнулся Джаред. — Хоть так, хоть так, а этой их пресловутой любви не вкусить, стоя на распутье между нашими двумя мирами.

— Ну и к черту! — весело выкрикнула Митра, поднимая бокал.

Все они в ответ дружно рассмеялись. Все, кроме Катрины Вэллкат.

Вечер продолжался. Веймар-лейтенант стражей Элиен, советник Виктора Норберт, и его друг Стеллан, на коленях которого примостилась, Ханна, были поглощены созерцанием танца стриптизерш.

Виктор тем временем рассказывал об одном криминальном происшествии, случившемся пять лет назад в Мюнхенской опере.

— Так вот, представляешь, во время третьего акта произошло невероятное…

Но Зан его не слушал. Поначалу он с ненавистью рассматривал обращенных пустоголовых Ханну и Ванну. Виктор имел среди недостатков привычку привечать обращенных на долгие годы. Это извечно становилось причиной многих проблем, а нынешний Калининград и вовсе кишел обращенными. Лорд-маршал Вэллкат планировал предложить Виктору услуги своих стражей, чтобы провести чистку в городе в следующем году. Очищение городов от обращенных грязнокровных упырей было на руку лордокам, и практиковалось стражами на регулярной основе. По мнению Зана, Ханну и Ванну тоже пора было обратить в прах.

А потом он вдруг почувствовал, как в зал вошла она.

Среди множества бьющихся в темноте сердец это сердце понравилось Зану больше остальных. Редко встречалось нечто столь уникальное.

Он медленно повернул голову в сторону и пристально взглянул вниз, в зал. Молодая женщина была стройной, с волнующими изгибами сексуального тела. Короткое черное кружевное платье без бретелек облегало каждую деталь её фигуры. Руку украшал золотой браслет. Роскошные темные волосы воздушными пышными локонами спадали, разделенные на боковой пробор. Искусно подчеркнутое макияжем нежное породистое лицо с удлиненными глазами выдавало в ней азиатские корни. А чувственный аромат как нельзя лучше подходил к аромату её тела.

Она была прекрасна, как и её сердце. Она была подобна бессмертной.

Все тем же пристальным взглядом извечно желтых глаз Зан долго смотрел только на неё. Так долго и внимательно, что почувствовавшая этот опутывающий взгляд броская молодая женщина подняла глаза и посмотрела прямо на него. В лице Зана ничего не изменилось. Он смотрел на неё сверху, а она ощутила, словно пальцы невидимой руки коснулись её шеи и опустились ниже.

Какой-то, явно подвыпивший молодой человек, в танце нечаянно толкнул девушку, и она опомнилась от забытья.

Зан обвел зал глазами, ища то, что ему было нужно. Его взгляд коснулся ещё трех девушек в толпе танцующих. Оторвавшись от них, он жестом подозвал охранника VIP зоны.

Прервав рассказ, Виктор с недоумением посмотрел на своего друга. Охранник торопливо подошел к Зану. Лорд-маршал Вэллкат молча указал на четырех девушек в зале, среди которых была и особо отмеченная им.

Не взглянув на охранника, он повелел:

— Приведи.

Охранник кивнул, потом, помявшись, проговорил:

— Простите, господин, вот эта девушка замужем за очень богатым человеком.

По-прежнему не сводя глаз со своей избранницы, Зан ответил:

— Так даже интереснее.

Растеряно помешкав, охранник кивнул и ушел исполнять веленное.

— Очередного богатея хочешь оставить вдовцом, — заметил Виктор.

Посмотрев на Виктора ничего не выражающим взглядом, Зан не счел нужным отвечать.

Он был уверен, что охранник поторопится выполнить поручение. И действительно, охранник уже возвращался сквозь толпу танцующих, а за ним следовали выбранные Заном девушки.

Охранник впустил девушек в VIP-зону. Обрадованные столь приятной неожиданностью гостьи зашли свободно держась.

Та, что приглянулась Зану, медленно направилась к нему, давая возможность получше себя рассмотреть. Вторую за руку поймал Элиэн и увлек к себе. Ещё одна приняла приглашение Норберта, но, кажется, чувствовала себя немного неуютно. А четвертую — брюнетку с ровными волосами в сизом шелковом топе и такой же мини-юбке — жестом поманил Виктор.

Несомненно, появление девушек внесло некоторое оживление в спокойную обстановку, которая пока ещё царила среди лордоков. Виктор предложил брюнетке в сизом шелке сесть рядом. Она послушалась и представилась. Её звали Ольга.

Молодая женщина с восточными чертами лица, понравившаяся Зану остановилась напротив него. Её томный взгляд выдавал её желания, но она держалась достойно, с чувством гордости.

— Итак… — бархатным голосом начала она и с ожиданием посмотрела на лорда-маршала Вэллката.

Подперев аристократическим жестом подбородок, Зан ещё раз неспешным взглядом осмотрел девушку снизу вверх.

— И я не ошибся, выбрав тебя, — медленно сказал Зан.

— И только-то? Я должна сказать, что польщена приглашением? — с нарочитой независимостью произнесли её пухлые коралловые губы.

— Оставим лишние церемонии, ты здесь не для этого, — сообщил лорд-маршал Вэллкат.

— Я здесь исключительно их-за любопытства, — очаровательно улыбнувшись, притворилась она.

— Лилия… — тихо произнес Зан, словно сокровенное заклинание, и это слово шепотом отдалось в её сознании. — Ты и впрямь достойна.

— Достойна чего? — спросила она, почувствовав, как голова начинает идти кругом.

Ноги сделались ватными. Она присела на широкий подлокотник дивана рядом с Заном, чтобы не упасть.

— Своего имени. Оно красиво и изыскано.

Она долго молча смотрела на Зана.

— Откуда тебе известно мое имя? — спросила Лилия.

— Мне известно не только это, — вкрадчиво сказал Зан и накрыл ладонью руку девушки. Он прошептал ей на ухо: — Ты знаешь, зачем ты здесь.

В её лице скользнула какая-то опасливость, и предположения, связанные с делами её мужа, но она быстро их отмела.

— Я тебе понравилась? — вопросительно посмотрела она на лорда-маршала, и их лица оказались совсем близко друг от друга.

— Я выбрал тебя.

— Но я не продаюсь, — мягко улыбнувшись, предупредила Лилия.

— Я не собираюсь тебя покупать. Составь мне компанию, и ты не пожалеешь.

Девушкам принесли коктейли. Лилия сказала, что любит другой напиток.

— Сегодня ты любишь этот, — сказал Зан, и Лилии ничего не оставалось, кроме как попробовать напиток. — Доверься мне.

Она отпила.

— Какой крепкий и странный. Что в него добавили?

— Капельку самой жизни.

— Я раньше не видела тебя здесь. Надолго приехал в этот город?

— Ты любопытна, — констатировал Зан. — Почему не носишь обручальное кольцо? След на пальце всё равно есть.

— Бывает, я не надеваю его, когда иду в клуб. Не знаю почему. Это что-то меняет?

Лорд-маршал Вэллкат удовлетворенно медленно покивал.

— Привносит особый азарт, — сказал он.

Заиграл медленный микс. Освещение стало густо-синим. Узоры света поплыли по стенам. Клуб прогрузился в завораживающие электронные волны транса, из которых постепенно проступала гулкая пульсация заглушенных ударных.

Зан провел рукой по плечу девушки, потом подтащил Лилию к себе. Она не была против, но её изумило, сколь холодная у Зана кожа.

Вампир осторожно повернул её голову в сторону подиума, где стриптизерша исполняла свой танец.

— Тебе нравится? — прошептал он, коснувшись губами уха Лилии.

— Я прихожу сюда не для того, чтобы смотреть на обнаженных девушек, а для того, чтобы расслабиться и отдохнуть, — ответила Лилия.

— Станцуй для меня, — дурманящим шепотом попросил Зан, и его губы скользнули по ароматной шее девушки.

Лилия настороженно посмотрела на Зана. Он поощрительно улыбнулся.

— Я хочу посмотреть, как ты двигаешься. Станцуй вместе с ней, — Зан перевел взгляд и указал глазами на брюнетку Ольгу.

Ольга и Виктор переглянулись.

— Идея занятная! Я не возражаю, — сказал Виктор.

Удивленная Ольга поднялась и отошла от дивана на пару шагов, плавно начиная при этом танцевать. Отпуская Лилию, Зан прижался губами к её уху и тихо, сладко произнес слова, встревожившие девушку:

— Танцуй так, будто это навеки последний танец.

В следующее мгновение Лилия увидела успокаивающую улыбку на белом лице Зана и позабыла обо всем.

Покачивая бедрами, она подошла к Ольге, и её движения мягко обратились в красивый медленный танец. Лилия закрыла глаза, целиком отдаваясь музыке. Девушки красиво смотрелись, в них было много разного и много подходящего друг другу, а их движения сексуально сочетались. Зан внимательно наблюдал за ними. Черные кружева и сизый шелк, соприкасающиеся в танце, то тонули в темноте, то вспыхивали на свету.

Девушкам определенно нравилась танцевать вместе.

Лилия почувствовала прикосновение. Невидимая рука легла ей на бедро. Она посмотрела на Зана. Тот наслаждался движениями её бедер. Потом он посмотрел ей в глаза. Дальше всё растворилось в музыке и мраке.

Лилия ощутила, как Зан, подошедший сзади, в танце заключил её в крепкие объятья. От его прикосновения по коже девушки пробежал холод, и Лилия вздрогнула. Движения этого таинственного и притягательного мужчины и Лилии переплелись в тандеме и повторяли друг друга. Жар её тела и холод его кожи объединились в забвение и страсть. Зан коснулся губами её щеки, потом шеи. Лилия утонула в захлестнувшем её чувстве и запрокинула голову. Она ощутила, как густые волосы Зана колкими касаниями ласкают её кожу, в то время, как сильные руки скользили по её платью.

Этот танец действительно был словно последним навеки.

Зан взял за руку Ольгу и немного выпустив, но не отпустив Лилию, увлек к себе, что не очень понравилось Виктору. Зан провел пальцами по ровным черным волосам Ольги и откинул их за плечо девушки. Его желтые глаза разгорелись сиянием. Он медленно облизал языком губу, глядя на покорную Ольгу. Брюнетка в сизом шелке подошла на шаг ближе к Зану, и тот склонил к ней голову. Его толстые клыки медленно прорвали бархатистую кожу девушки. С её губ сорвался вздох. Неожиданно, Зан рванул клыками её шею, лишь едва, и она почувствовала боль, которую ей захотелось почувствовать вновь. Словно угадав её мысли, он ещё зубами дернул девушку к себе. Её кровь струилась с каждым таким рывком всё сильнее, а удовольствие, которое испытывала при этом Ольга, было почти убийственным.

Зан раскрыл рот пошире, и кожа девушки соскочила с его клыков.

Окровавленными губами Зан поцеловал Лилию. Его поцелуй был властным, животным, исполненным лишь страстью. Больше не было нежности. Она умерла.

— Попробуй ее, — дьявольским голосом пророкотал Зан, указав глазами на Ольгу, которую по-прежнему не выпускал и держал за её шелковый топ.

Слепо повинуясь велению вампира, Лилия поняла, что хочет попробовать запретный вкус, ощутить кровь девушки, с которой танцевала для Зана. Она несмело прижалась губами к кровоточащей порванной ране на шее Ольги. Потом провела по ней языком и тоненькие паутинки кожи брюнетки потянулись за языком Лилии.

Зан осознал, как безудержно хочет впиться в Лилию, целиком завладеть ею. Всем её существом. Как хочет почувствовать в своем рту биение её сердца.

Он с силой сжал в объятьях Лилию и с яростным рыком вгрызся в её тонкую шею. Словно собирался перегрызть девушке горло. Доставить ей боль. Сильную боль. Чтобы она ощутила одно из редчайших и любимейших его блюд. Наслаждение и мучение, объединившиеся воедино.

На пол брызнула кровь. Ноги Лилии подкосились. Она оторвала губы от кровоточащей раны Ольги. Но она была жива.

Она чувствовала то, что чувствовал Зан — вампир овладевал её разумом. Он делал что-то неведомое с её душой. Рвал зубами всю её сущность в клочья, отравляя её сердце.

Лилия сморщила от боли брови. В ушах музыка слилась в единый гремящий шум. На неё навалился раздавливающий туман. Она перестала ощущать себя. Был лишь Он.

Таинственный похититель её жизни. Всё таяло. Всё умирало.

«Что же произошло! О Господи, что же произошло!» — пронеслось у неё в мыслях прежде, чем она отключилась.

Лилия сползла на пол. Ольга вяло опустилась на диван. Все смотрели только на Зана. Виктор с негодованием. Он не собирался пить Ольгу после Зана, но до того свои планы на эту сексуальную брюнетку у него имелись.

Все остальные глазели с интересом и одобрением. А взгляд Катрины был неоднозначным и выражал сразу несколько терзавших её чувств.

Официантки, стриптизерши и охранники не обратили на случившееся никакого внимания. Всё казалось им вполне обычным: молодой мужчина захотел потанцевать с двумя девушками, одна из них перебрала и сползла на пол.

Лилия не была мертва. Нет. Зан оставил в её венах достаточно жизни. Однако девушка продолжала терять кровь, а лорд-маршал Вэллкат, разумеется, не держал в планах обращать Лилию.

— Что это было, друг мой? — возмущенно спросил Виктор.

Зан опустил на него тяжелый взгляд.

— О чем ты? — прохрипел он.

— Черт подери, ты укусил Ольгу! Я сам её уже приметил!

Зан понятливо покивал, потом медленно, картинно развел руки.

— Немного увлекся, — невинным голосом, оттого даже немного не своим, сказал Зан.

Он громко рассмеялся, покачиваясь под музыку, и закинул голову.

— Ох! Ты неисправим! Ты ведь многократно обещал, что подобного больше не повторится, — посетовал Виктор.

— Ах да! Прости! Такого больше не повторится, — продолжал глумиться Зан.

Затем он присел рядом с Лилией и поднял её на диван. Задумчиво рассмотрел её безвольное тело. Виктор же небрежно бросил Ольге, чтобы та нашла себе какое-нибудь другое место. Ему больше не казалась привлекательной девушка, которую пил другой.

— Уже пора влиться в толпу, — обронил Роберт, туша сигарету о пепельницу.

— Пойдешь танцевать? — осведомилась Митра.

— Конечно.

— И я пойду.

Они стали спускаться в зал.

За Робертом и Митрой потянулись и другие. Подобно яду, вампиры распространились по клубу, высматривая тех, кто будет подпитывать их силы своими.

Они осматривались по сторонам. Выбирали. Наблюдатели из ночи, изучающие живое.

Шум скрывал то, что должно было прозвучать, и подчеркивал то, что лучше бы оставалось незаметным. Разгоряченные тела соприкасались друг с другом в танце. Музыка пронизывала каждую клеточку. Ощущения смазывались. Это было идеальное место для торжества лордоков.

Катрина тоже спустилась в зал, но к досадному удивлению Джареда, танцевать не пошла. Наемница медленно двигалась одна вдоль зала, следя за подданными кланов со стороны. А взгляд её скорее обращался внутрь её самой. На сердце наемницы было неспокойно. Катрина не любила видеть отца таким. Да к тому же он задел её чувство справедливости.

Зан не находил себе покоя из-за того, что она оставила Марку Меерсону жизнь, но сам позволил себе оставить Лилию. И теперь Лилия знает тайну и будет ждать его.

Зверь алчущий понимал лишь себя. И мера суда его несправедлива.

Зан извечно лишал Катрину чего-то отнюдь не во имя необходимости, а лишь потому, что хотел проучить. За дерзость, за её робкую любовь к свободе, даже за её послушание. Хладнокровная жестокость отца по отношению к ней всегда преследовала Катрину.

Наемница легко раздвинула людей, стоявших на её пути. И таким же неспешным шагом направилась дальше. Она продолжала смотреть на фигуры в темных одеждах, двигающиеся в танце красивее и сексуальнее всех. Она видела, как смотрят на них окружающие. Лордоков нельзя не заметить. Каждая женщина в этом зале хотела танцевать с вампиром, и каждый мужчина — с вампиршей, сами не ведая, чего жаждут.

Катрина почувствовала себя подобной титану, держащему мироздание на себе: весь мир лордоков держался водружённый на её плечах. Ради их бессмысленного веселья, ради их бесцельного кровавого пира.

Зан Вэллкат создал из дочери отличную наемницу, воспитав в ней безразличие ко всему тому, чем прельщались люди, лордоки, и даже она сама. Но вопреки своей цели воспитал он не только это. Всё, что он осуждал в Катрине, всё, что считал её слабостями и изъянами, не могло не быть частью его творения.

Пока наемница двигалась по клубу, её провожали одурманенные мужские взгляды. Она остановилась у барной стойки.

В глубине толпы мерцала рыжина Ингиных волос. Старшая дочь Виктора соблазнительно вовлекала в танец молодых мужчин, сначала танцуя с одним, потом с другим, с третьим, забывая о них в самый интересный момент. Играя и стравливая их. Разгоряченные парни начинали выяснять отношения. Готовые перегрызть друг друга они не понимали, что коварная рыжеволосая чертовка этого и добивалась. Катрина улыбнулась, отметив, насколько всё-таки примитивные интересы у старшей дочери Виктора.

Инга с наслаждением наблюдала за ссорой четверых красавчиков, а потом удалилась с совсем другим смертным в коридор, ведущий к черному ходу. Как это было похоже на Ингу.

Светловолосый молодой человек лет двадцати пяти, сидящий поблизости за барной стойкой, только что заметил Катрину и засмотрелся на неё, позабыв о своей текиле. Катрина почувствовала его взгляд и повернулась. Этот был хорош собой и явно знал правила игры. Эдакий донжуан с искусно уложенными волосами, прекрасной кожей, знающий толк в женщинах и что им нужно. Наверное, он перебрал в уме уже с полдюжины фирменных вариантов, как бы завязать с ней разговор, и, впервые в жизни все показались ему нелепыми и неуместными. Он нервно постучал пальцами по шоту.

— Знаешь ли ты, куда смотришь? — спросила Катрина, позволив желтому сиянию на мгновение сверкнуть в её глазах.

Ее голос прозвучал прямо у него в голове.

Тот смешался, не нашел, что ответить и отвернулся к стойке, гадая, показалось ему или нет.

Роберт тем временем танцевал с хорошенькой девушкой с длинными русыми волосами. Эти двое слились в медленном танце, и ритмично кружились в свете красных лазерных лучей. Они смотрелись красиво, и все вокруг поглядывали на них, тронутые видом этой романтичной пары.

— Это что, на хрен, такое! — прорвался сквозь музыку злой голос возмущенного крепкого парня в клетчатых брюках. — Не успел с друзьями переговорить, как к моей девушке, какой-то выродок подкатил!

Девушка с длинными русыми волосами отстранилась от Роберта со смущенным видом и стала увещевать своего кавалера. Но не успела она договорить, как Роберт угрожающе сорвался с места в сторону её приятеля. Его прежде чрезвычайно интеллигентный вид неузнаваемо переменился. Лицо стало словно каменное, словно лицо горгульи, олицетворяющей гнев, ненависть и торжество смерти.

— Кто позволил тебе разговаривать с моей девушкой, выродок? — зарычал Роберт.

— Твоей девушкой?! — переспросил ещё более возмущенный парень в клетчатых брюках. — Ну всё, пойдем выйдем. Я серьезно! Шевелись!

— Давай не будем усложнять. Мы просто потанцевали, — успокаивала его девушка.

— Выходить нет нужды, — поправив тонкие усики, заявил Роберт.

Кавалер девушки хотел было что-то ответить, устремившись к Роберту, как вдруг получил в лицо тяжелый удар кулаком. Никто даже не понял, как это так быстро среагировал Роберт.

Парень в клетчатых брюках потерял равновесие и свалился на пол. Вся правая сторона его лица тут же отекла и налилась багрянцем. Пары вокруг замерли, наблюдая неожиданный инцидент. Кем бы ни был владелец клуба, но, надо признать, такое здесь случается нечасто.

Роберт недобро улыбнулся, поправил на себе пиджак, со злой радостью созерцая попытки сраженного парня подняться. Девушка взволнованно прикрыла рот рукой.

Лишних поводов для того, чтобы продолжить драку Роберту не требовалось. Стоило парню подняться, как Роберт схватил его за горло и швырнул на пол как тряпицу. Без промедлений Роберт принялся молотить лежащего ногами. Дорогие ботинки оксфорды буквально вспарывали лицо парня. Окровавленные клочки разлетались в стороны. Между ударами Роберт делал паузы, любуясь получившимся результатом. Он не хотел, чтобы мерзавец умер слишком быстро. Не отказывая себе в удовольствии Роберт бил ещё и еще, а в его глазах застыло наслаждение.

Девушка закричала, видя, как некогда знакомое лицо превращается в кусок мяса. И крик смешался с музыкой.

Несколько мужчин из толпы, возможно, приятели того, в клетчатых брюках, ринулись ему на помощь. Но видя, с каким упоением Роберт убивал, они остановились на полпути.

Толпа загалдела, требуя остановить его. И никто не осмеливался.

Тогда они начали взывать к Роберту, чтобы он прекратил бесчинство. Но это его лишь позабавило.

Подоспевших охранников оттеснили подданные Виктора. А когда охранники решили преодолеть барьер настойчивее, лордоки отшвырнули их назад.

Поставить точку в этой суете решила кузина Роберта Анжелия. Средняя дочь Виктора вышла к Роберту обвела окружающих недовольным взглядом, а после громогласно потребовала:

— Не нужно никого останавливать. Возвращайтесь к своему веселью. Давайте, пусть будет торжествовать зло! — с упоением она засмеялась и повиснув у Роберта на плече стала рассматривать, как он размазывает изуродованное тело парня по полу.

На лицах людей смешались недоумение и ужас. Бессилие взяло свое. Они проглотили это и разошлись подальше. Им ничего не оставалось, кроме как притвориться, будто ничего не произошло. А администратор отозвал охранников и что-то начал им горячно объяснять.

Когда Роберт закончил, он стер платком кровь жертвы со щеки и повернулся к девушке с длинными русыми волосами. Её била крупная дрожь. Взгляд её был прикован к кровавому шедевру абстракционизма на полу — в нечто подобное превратился крупный парень в клетчатых брюках после того, как Роберт над ним поработал.

Роберт вздохнул:

— Прости, дорогуша, но вообще-то ты мне не очень нравилась. Так что не приставай ко мне, — ладонью он загладил волосы у себя на виске и направился в сторону лестницы, ведущей в VIP зону.

Проходя мимо девушки, он хлопнул её по попе.

Вампиры разошлись посмеиваясь.

Девушка закрыла глаза и упала на колени.

Заиграла новая музыка.

Катрина подняла глаза на балкон VIP зоны и увидела, что не одна она наблюдала за этой сценой со стороны. Удовлетворенный произошедшим, Зан посмотрел на дочь и приветственно поднял наполненный бокал.

Глава 7. Судьбы, что вверены в наши руки

Кто входит в дом счастья через дверь удовольствий, тот обыкновенно выходит через дверь страданий.

Блез Паскаль

Лилия с трудом открыла глаза. Она увидела туманные очертания дивана, на котором лежала, двигающиеся вокруг тени, размытые синие лучи. Медленно сознание начало проясняться. Кругом стоял шум и звон. Во рту держался неприятный тошнотворный привкус. Где-то тлела боль.

Ее мучила слабость и неистовый холод. Ей было плохо.

Впервые душу надрывало мерзкое чувство, будто ею воспользовались. Да, может быть она вышла замуж и не по любви, но уж точно и не потому, что она дешевка и шлюха. Но сейчас… Она чувствовала себя дурой, дешевкой и, наверное, шлюхой, раз позволила себе прийти в VIP.

В памяти всё смазалось. По-настоящему болела душа. И все мирские проблемы меркли по сравнению с этим чувством бездны, разверзнутой где-то во тьме специально для неё.

Лилия попыталась сесть. Закружилась голова. Потерявшие способность осязать слабые руки не слушались, но каким-то образом девушка всё же села. В этот момент она почувствовала, что боль терзает её шею. Она закрыла лицо ладонями. Её сердце билось болезненно редко, и это пугало.

Она подняла лицо от рук и посмотрела по сторонам, потом в сторону темной фигуры, стоявшей возле перил балкона с бокалом в руке.

— Что произошло? — слабым беспомощным голосом спросила она.

Зан медленно развернулся к ней. Отпил вино из бокала и, отворачиваясь, небрежно бросил:

— Ты отключилась на четверть часа или около того.

Она собралась с силами, чтобы хоть немного выразить боль, которую ощущала где-то внутри себя и сказать:

— Нет. Я спрашиваю, что ты сделал со мной?! Я будто отравлена!

Зан усмехнулся. Его усмешка больно задела Лилию. И он это знал.

— Как жалко ты выглядишь. Где же твое былое величие? — чуть надменно поинтересовался лорд-маршал, даже не удостоив свою жертву взглядом. — Впрочем, ты по-прежнему красива. Бледность тебе к лицу.

— Мне больно. Мне плохо, — сорвавшимся голосом проговорила Лилия и подперла голову слабой дрожащей рукой.

Лорд-маршал помолчал, потом кивнул.

— Что ж… это закономерно.

— Ты забрал что-то, — чувствуя подбирающуюся тревогу и горечь, сказала Лилия. — Ты забрал часть меня.

— Люблю умных женщин.

В горле девушки заломило. Глаза обожгли слезы.

— Тебе всё равно? И это все, что ты можешь сказать?

— Мне тебя не жаль, Лилия, — холодно ответил Зан. Он сделал последний глоток вина, поставил бокал на стол, подошел к дивану и удобно устроился рядом с изнемогающей молодой женщиной, откинувшись на спинку дивана. — Я могу представить, что ты чувствуешь. Но мне всё равно.

Лилия горько промолчала. А потом у неё вырвалось:

— Кто ты?

Зан вновь усмехнулся. С ответом он не торопился.

— Нет смысла отвечать на этот вопрос. Он тебе не поможет.

— Пожалуйста, ответь. Не мучай меня.

Зан молчал. Он любовался надломленным болью изяществом девушки в черном кружевном платье. А когда всё же решил отозваться, он прислонился губами к её уху и прошептал:

— Ты веришь в души?

— Да, — ответила она.

От его прикосновения рана на шее откликнулась болью.

— Я тот, кто сломал твою душу.

Лилия закрыла глаза. С её ресниц на колени упали две слезинки.

— Я сделал это грехом, — поцеловав Лилию в щеку, продолжил шептать безжалостный вампир. Он наслаждался её страданиями. От этого его голос зазвучал ещё слаще. — Ты испила запретный напиток. Подобно нам, ты вкусила саму жизнь. А я зародил в тебе смерть.

Девушка вновь уткнула лицо в ладони, спрятав свое горе. Она понимала — здесь никто не откликнется на её мольбы о помощи. Ни официантки, ни чертовы твердолобые охранники, которым всё равно, что происходит за их спинами. Ни, тем более стриптизерши, которым, возможно и самим приходиться не сладко.

Лилия почувствовала себя по ту сторону отражения. За зеркалом. Где были лишь она, её печаль и Зан. И отсюда нельзя было убежать.

Как она сожалела о том, что пошла с этим охранником в чертов VIP!

Ей хотелось кричать, но на это не было сил.

— Я доверилась тебе, — проскулила девушка, чувствуя, как слезы текут по её лицу и рукам. — Ты мне понравился как никто прежде… Я захотела узнать тебя, быть причастной к твоей жизни… я слепо верила тебе как девчонка… Зачем ты это сделал?

Зан провел рукой по её плечу и с силой прижал вздрогнувшую девушку к себе. Прошептал:

— Ты сама сказала, что хотела быть причастной к моей жизни. Так вкуси от плода смерти и наслаждайся дарами его.

Она подняла голову и посмотрела в его бесстрастное белое лицо. В горящие желтым пламенем глаза не-человека, выражавшие торжество над её печалью. И удивительное безразличие.

— Зачем тебе это все? — спросила она. — Зачем делать больно?

Зан долго рассматривал её красивые восточные черты, прежде чем ответить.

— Чтобы видеть, как ломается дух, — холодно произнес он и отстранил Лилию от себя.

Его ответ губил все несмелые остатки от надежд. Она прижала руку ко рту. Непонятно что, непонятно каким образом, что-то отравляло ее. А Зан упивался этим.

— Ты чудовище, — задохнувшись собственным отчаяньем, сказала Лилия.

Взгляд Зана стал ещё холоднее. Он встал, остановился напротив жалко сжавшейся на диване девушки и посмотрел на Лилию сверху вниз.

— Во плоти, — исполненный высокомерием согласился лорд-маршал. — Радостно, что ты поняла.

Он удалился за столик, за которым сидели подданные Виктора, с интересом поглядывавшие в сторону Лилии.

Девушка осталась одна. Её надломленные болью красота и изящество были достойны человеческого сострадания. Ведь каждое её слово было криком души.

Она осторожно поднялась и шаткой походкой направилась к выходу из VIP зоны. Ей было нужно в уборную. Тошнота становилась всё сильнее. Сразу по коридору направо располагалась дамская комната. Здесь всё было устроено богато и со вкусом. На стенах выложен белый кафель с позолотой, зеркала в золотистых рамах в стиле барокко. Здесь было светло и пахло лавандой. Кабинки были пусты.

Когда дверь захлопнулась за Лилией, музыка, надрывавшая воздух в зале, почти стихла. Остался только легкий гул. Девушка закрыла входную дверь на замок и подошла к умывальнику. Руки её вцепились в отполированную гранитную столешницу.

Лилия повернула ручки крана и в умывальник полилась вода. Она подставила дрожащие ладони под теплую струю и умыла лицо. Вода смыла с её рук кровь. Глаза Лилии расширились в страхе. Она подняла голову. В отражении она увидела, что поверх помады на её губах засохла кровь.

Девушка тщательно смыла кровь с губ, чтобы ни грамма не осталось. А тошнота так и душила ее. Из зеркала смотрело её красивое, но вымученное и пугающе бледное лицо, которое Лилия с трудом узнавала. Дорогая косметика осталась невредимой. Ни слезы, ни вода не смыли тушь и тени. Прическа осталась почти прежней. Роскошные локоны лишь легли немного по-другому. Вот, всё что от неё осталось. Внутри же она чувствовала яд.

Девушка вгляделась в отражение и увидела, что кровь запачкала и её шею. Она намочила руку в воде и попыталась стереть кровь, но тут же отдернула руку, почувствовав сильную боль. Это была глубокая рваная рана, от которой по шее на плечо спускались два кровавых подтека. Лилия уставилась испуганными глазами в зеркало.

— Что же ты со мной сделал… — прошептало отражение, обращаясь в пустоту.

Внезапно в животе мучительно скрутил спазм. Тошнота с болью ударила в солнечном сплетении, заставив Лилию съежиться над умывальником и вырвать. Темно-красный поток, что она изрыгула, всплеснулся и заполнил всю раковину.

Кровь.

Снова удар, ноги подкосились, и Лилия беспомощно простонала, вновь извергнув поток чужой крови. Между тем, всякий раз, как её прокушенная шея напрягалась от спазма, рану обжигало всё сильнее. От вида того, что наполняло её желудок, Лилия пришла в ужас.

Она всё вспомнила.

Умывшись ещё несколько раз и приведя себя в порядок, девушка какое-то время застыло смотрела в сторону, потом расплакалась и упала на пол, прислонившись к кафельной стене.

Катрина захотела побыть в тишине и одиночестве. Очередная вылазка лордоков вызывала у неё безразличие. Она безучастно наблюдала веселье опьяненных людей, с равнодушием ловила мерцающие в темноте взгляды не-мертвых, присматривающих для себя смертных. Алкоголь людей не горячил её кровь, а безмерная власть вампиров над живыми не вызывала у неё упоения.

Окружающее бессмыслие напоминало ей её собственную жизнь. Давно испробованную. Чашу, давно опустевшую. А ей хотелось хоть ненадолго забыть всё и вырваться.

В Калининград её привело отцовское задание. Неожиданно изнурительное и сложное. На его протяжении она стремилась покончить с ним и вернуться к своей жизни. Но сегодня, вернувшись в привычную жизнь лордоков, она чувствовала, что нуждается в чем-то другом. Это не простая прихоть, не каприз. В этом желании крылась истинная потребность. И на сердце наемницы по-прежнему было неспокойно.

Она легко растолкала людей на танцполе и вышла в коридор, ведущий к служебному выходу. Из его темных закоулков слышались приглушенные стоны. За первым углом советник Виктора Норберт пил девушку со светлыми волосами и пухленькими губами. Норберт мельком взглянул на Катрину, не отрываясь от шеи девушки, и вновь закрыл глаза.

Катрине не было до них никакого дела.

Она вышла на улицу, в ночной переулок под мерцающий фонарь, выхватывавший из промозглой темноты небольшой круг света. Погода стояла холодная, моросил дождь, но наемнице это не мешало. Она закрыла глаза и вдохнула свежий воздух.

Долгожданная тишина и уединение заполнили её. Всё, чего Катрина сейчас хотела — оторваться от этого мира, живых и не-мертвых. Хотя бы на время, потому что она знала, вернуться придется. Как обычно.

В своем сердце она слышала печальную мелодию. Катрине вспомнилась древняя песнь Dóre, что в переводе с языка лордоков означало «сердце». В песне рассказывалось об обращенной, оплакивающей свое сердце, потерявшее жизнь. Во времена, когда песнь появилась, кровь первых лордоков ещё была способна обращать людей в себе подобных. Деградация наследия Лордока произошла намного позже, в следующих поколениях вампиров.

Впервые Катрина услышала песнь Dore в детстве, задолго до того, как стала наёмницей. Её мать пела ей перед сном. В то время, как Зан готовил маленькую дочь стать стражем, воином, орудием, стоящим в авангарде интересов лордоков, мать старалась сохранить в ней ребенка. Тогда всё время Катрины занимали уроки, чтение книг, охота и бесчисленные тренировки. Но мать стремилась защитить в Катрине живую личность. Мать единственная, кто вселяла в неё надежду на право выбора. Пока она была рядом, она не позволяла Зану заставить дочь отречься от себя самой. В сравнении с бесчисленным количеством ночей, что прожила Катрина, пора та продлилась недолго. И Катрина стала орудием, воином, наемницей. А мать Катрины исчезла.

Её звали Аннабель.

Однажды, когда Катрина была ещё очень юна, а на Балканах ещё властвовала Османская империя, она проснулась от разбудивших её громких голосов. Дом надрывала ссора родителей, обвиняющих в чем-то друг друга. Они кричали. Потом что-то упало и разбилось. И всё смолкло. Тишина напугала Катрину. Не случилось ли чего дурного?

Позже из сада послышался спешный стук копыт. Наездник умчался на лошади. Впоследствии Катрина пожалела, что не вышла из своих покоев в ту ночь. Теперь она навсегда осталась в неведении — кто ускакал из поместья Роз’нблэйд. Был ли это её отец, или мать? Был ли всадник один, или на лошади с ним был кто-то еще?

На следующий день, когда юная Катрина спросила слуг, ей сообщили, что её отец дома. Никто не знал, где её мать. О вчерашнем инциденте никто не говорил. Непривычно угрюмый Зан (таким Катрина видела его в первый и последний раз) объяснил тогда, что Аннабель уехала по делам и должна скоро вернуться. Катрина сразу почувствовала ложь. Прошла неделя, месяц, десять лет… Столетие сменилось новым столетием, но с того дня свою любимую мать наемница больше никогда не видела. Надежда увидеть её давно умерла.

Щемящее чувство пустоты, оставленное в сердце Катрины пропажей матери, Зан лишь усугублял своим присутствием.

Ныне она — маршал клана стражей, стоящий на вершине иерархии, где есть только она и Зан. Подданные откликались ей подчинением, а она искала в них понимание. Даже Джаред был долек от этого, хотя сам стремился быть союзником Катрины. Не слишком успешно. Преданность Зану мешала ему. Пожалуй, по-своему Виктор Ворман её понимал. Но в диком обществе лордоков, она не могла полностью довериться главе другого клана. У неё имелись тайны, способные вызвать порицание у лордов-маршалов, чтущих жестокие законы Тентела. А самое главное, её не понимал и не желал понять её отец.

Здесь, на сырой улице, где ветер дул и легонько трепал волосы, Катрина находила защищенность от его извечно желтых глаз. В застывшем мгновении между прошлым и вечностью. Стылый воздух пах мхом. Мокрые кирпичные стены зданий блестели отсветами фар проезжающих машин.

Этот мокнущий под дождем переулок напомнил Катрине квартиру Марка Меерсона, растворив в себе её грусть и явив взамен теплые воспоминания о чем-то человеческом. Потеря невесты разбила Марка, но сделала сильнее. И даже после всех ужасов, которыми судьба вознамерилась разрушить его жизнь, этот редакционный фотограф оставался наивен и хватался за веру в лучшее в этом мире.

С тех самых пор, как они расстались в лесу, Катрина часто думала о Марке. Губы Катрины тронула легкая улыбка. Сквозь горечь потери, страх и сомнения Марк следовал за Катриной, желая хоть немного побыть одним мгновением её вечности. Если бы Катрина задержалась в его жизни чуточку дольше, этот фотограф забыл бы свою прошлую жизнь ради неё.

Время, проведенное с ним, нравилось Катрине. Но всё закончилось, и в который раз настоящее стало безвозвратным прошлым.

Катрина догадывалась, какие планы на счет Марка Меерсона таит её отец. Вопреки его воле, она сдержит свое слово и никогда не побеспокоит Марка. Никогда не причинит ему вреда. Как и обещала.

Наемница с разочарованием закрыла глаза. Она отчетливо захотела вновь увидеть Марка. Взглянуть хотя бы издалека. В его глазах Катрина ловила саму жизнь. Это не могло не привлечь наемницу. Жизнь…

А Марк увидел в Катрине то, чем, возможно, она никогда не была. И образ этот поманил наемницу, как Солнце — Икара. Марк был тем, кто по ошибке увидел ангела в демоне.

Гулко прогремел гром. Катрина подняла глаза и посмотрела в небо. Быстро плывущие над крышами бурые тучи буквально рвались и срастались в новые причудливые громады. Ещё никогда этот город не казался таким родственным для неё.

Она вдруг почувствовала, что рядом кто-то есть, но позволила приблизиться к себе. На плечо Катрины мягко легла рука.

— Тебя что-то тревожит? — спросил Виктор.

Наемница повернулась к нему.

— Что ты здесь делаешь?

— А ты? — дружелюбно улыбнулся лорд-маршал.

— Думаю, — отворачиваясь, сказала она.

— Ты весь вечер была молчаливее обычного. Всё хорошо?

— Да. Не беспокойся.

Виктор пристально вгляделся в темноту переулка, куда смотрела Катрина, словно ища причину, почему наемница стоит здесь одна. Но присутствия кого-то ещё он не почувствовал.

— Возвратимся? — предложил калининградский лорд-маршал.

— Виктор…

— Да?

— Зан просил тебя убить Марка Меерсона после того, как я уеду?

Виктор сразу не ответил, молча глядя наемнице в спину. Застигнутый врасплох её проницательностью. Катрина повернулась к нему и внимательно посмотрела в его глаза. Сейчас здесь стояли не друзья. Она спрашивала его, как страж триумвирата — судью трибунала. И это был тест. Всякая ложь Виктора, которую он допустил бы по отношению к Катрине, была бы очевидна и оскорбительна для наемницы.

— А как ты думаешь? — наконец произнес Виктор.

— Виктор, веди себя подобающе, — предостерегла Катрина. — Ты рискуешь обидеть стража и к тому же, своего хорошего друга. Вопрос простой и вполне конкретный.

— Ну что ты, дорогая Катрина, я вовсе не желаю тебя обидеть. Даже более того, я готов скрыть от собственных дочерей то, что раскрою тебе. Между нами всегда будут тайны от остальных. Я буду хранить твои, ты — мои. В облаках, где нас скроют лунные лучи. Не желаю, чтобы между нашей дружбой стоял Зан. Он слишком строг к тебе. Я уважаю его, и то, что я скажу, не является свидетельством моего отношения к нему. Это свидетельство моего отношения к тебе. И потому я отвечу на твой вопрос.

Столь витиеватое и церемониальное вступление было характерно для судей трибунала.

— Разумеется, Мучитель Паннонский[1] не терпит, чтобы оставались свидетели. Марк Меерсон работает в журнале. То, что он знает о нас, представляет угрозу огласки по мнению Зана. И да, твой отец не желает расстраивать тебя. Он придумал, как всё устроить крайне аккуратно и безболезненно для всех. Пока ты здесь, с Марком ничего не случится.

— Так и будет, — твердо сказала Катрина.

— Да, Зан это понимает. Но, завтра вы уезжаете в Сербию, и с этого момента Зан действительно вверил жизнь фотографа в мои руки.

— И что же ты собираешься делать с вверенной тебе жизнью фотографа? — коварно поинтересовалась наемница.

В её голосе Виктор расслышал угрозу. Он не знал, как ей ответить. Он ведь и сам пока не решил, что делать в столь щекотливой ситуации. Дружба с Катриной и Заном одновременно никогда не была простой ношей. Наемницей он дорожил, а Зана боялся.

Глядя на Виктора, Катрина всё поняла без слов.

Лицо Виктора омрачила тень озабоченности.

— Я не могу разочаровать ни твое доверие, ни ожидания твоего отца, — сообщил он с оттенком извинения. — Полагаю, чтобы ситуация разрешилась в одну или другую сторону, нужны внешние обстоятельства, которых пока не имеется.

Несомненно, Виктор Ворман среди чинов лордов-маршалов не отличался особой решительностью. Случай служил ему попутным ветром. Будучи судьей Трибунала он обладал лишь красноречием и ловкостью в интригах. Одну из которых сплетал прямо сейчас, пытаясь устоять на двух расходящихся лодках.

На красивые жесты он был охоч. Не отказывал и в поддержке, когда сторону выбирать не приходилось. А оказавшись на распутье, предпочитал отдать инициативу.

— Если, положим, ситуация неким образом изменится, — заговорил Виктор непринужденно, будто теоретизируя о чем-то отвлеченном, — то рвения в исполнении просьбы Зана я не проявлю. Триумвират не выносил приговора этому Меерсону. Если по какой-то причине Марк останется жив, объяснить всё Зану будет легко. Ведь клан мой не воинственный. Мы не стражи и не искушены настолько в искусстве смерти, как вы. Вот только, что может произойти, ума не приложу.

Катрина в Викторе не ошиблась. Всецело полагаться на него она не могла, но лазейку он ей давал.

— Какие смелые предположения ты строишь, — с азартом протянула наемница. — Могу я верить, что истинные мотивы твоего намека таковы, какими ты их мне представил, когда говорил о нашей дружбе?

Лорд-маршал Ворман заглянул ей в глаза.

— Даю слово, ты можешь мне верить.

[1] Прозвище Паннонский Мучитель (по названию местности — Паннонской равнины) за особую жестокость по отношению к крестьянам и врагам Зану Вэллкату дали турки, властвовавшие на территории Сербии с 1459 года.

Глава 8. Роковой выбор

Позвольте мне хоть изредка видеть человеческие лица, слышать не только ваш голос, позвольте мне выходить, двигаться, чувствовать, что я еще живу.

Александр Дюма

«Записки врача»

Вместе Катрина и Виктор вернулись в клуб. Зан, увидев их вдвоем и помня, что оба какое-то время отсутствовали, со злостью сжал перила балкона. Прежде он не был против их дружбы. Но о чем они говорили наедине?

Пылающими в темноте желтыми глазами он проследил за Катриной и Виктором, пока они поднимались по лестнице в VIP-зону.

— Где вы были? — нетерпеливо спросил Зан, стремительно направившись навстречу своей дочери и другу. Тон его голоса был настолько резким, что прочие разговоры прервались. Подданные обоих кланов в недоумении посмотрели сначала на Зана, потом на Катрину и Виктора, гадая, не пропустили ли они чего интересного.

— А в чем дело? — спросил Виктор, не обращая внимания на резкость Зана.

— Меня интересует, где была моя дочь.

— Всё в порядке, — легко улыбнулся Виктор, — она была со мной.

— Отец, что-то случилось? — спросила Катрина.

Зан не смотрел на Катрину. Он не сводил жесткого взгляда с Виктора. Лорд-маршал Ворман подступил к Зану на шаг ближе.

— Не знаю, что ты себе подумал, но твои эмоции безосновательны, — тихо сказал Виктор и двинулся к остальным.

Зан проводил его негодующим взглядом, потом обратил глаза на Катрину. Он определенно подозревал, что Виктор проболтался о его плане убить Марка после отъезда Вэллкатов из Калининграда.

— Ты выглядишь печальной, ангел, — фраза предполагала, что Зан ждет объяснений.

— А ты выглядишь обеспокоенным. Что так встревожило великого лорда-маршала? — сыграла в ту же игру Катрина.

В VIP-зону, пошатываясь, вошла Лилия, от плохого самочувствия забывшая на диване свою сумочку. Она украдкой глянула на Зана, который будто бы и не заметил её появления. Впрочем, так оно и было. По незнанию она сочла Катрину очередной его жертвой. У Лилии до сих пор кружилась голова, и когда взяла сумочку, она была вынуждена сесть на диван, чтобы набраться сил уйти из этого чертового клуба.

Прищурившись, Зан вгляделся в Катрину, потом, сбавив тон, ответил:

— Не бери в голову. Мне кое-что показалось. Но всё в порядке, — закончил Зан и вопросительно поднял брови.

Она кивнула и направилась было к позвавшей её Митре. Но вдруг, незаметно для остальных, Зан крепко схватил Катрину за руку и резко подтащил к себе. Катрина вздрогнула. Она нахмурила от боли брови и взметнула на отца встревоженный взгляд.

— Я знаю этот твой взгляд, Катрина, — сквозь зубы проговорил Зан на ухо дочери. — Ты винишь меня. И я знаю, в чем. Ты думаешь, я несправедлив, желая смерти фотографа? — последнее слово он произнес с глубочайшим омерзением.

— Мы закрыли эту тему, отец, — напомнила Катрина. В её голосе прозвучали одновременно твердость и просьба.

— Это не так. Но сегодня мы закроем эту тему, — он ещё крепче сжал пальцы, невзирая на то, что видел, как Катрине больно. — Мы одной крови и одной плоти. Это закон и нерушимая догма. Я и ты — Вэллкаты. Я знаю, что тебя задевает. Ты считаешь, я был лицемерен, приказывая убить Марка, чтобы паршивец издох, а сегодня сам изменил своим принципам и с праздным эгоизмом неблагоразумно оставил жить Лилию?

Катрина ничего не ответила. Она не жаловалась на боль, не просила отца ослабить хватку, лишь непокорные глаза наемницы молили Зана отпустить ее. Отец был единственным, перед кем Катрина была бессильна.

— Ты ошиблась! — прошипел ей в ухо Зан.

Подданные кланов начинали посматривать в их сторону. Инга с сёстрами принялись перешептываться.

— Стражи как всегда в своем амплуа, — скучающим голосом изрек Норберт, наклонившись к Роберту.

Но вряд ли окружающие догадывались, что лорд-маршал Вэллкат и наемница разговаривают о чем-то серьезном. Впрочем, Зану было плевать, кто что подумает. Одного пылающего взгляда Мучителя Паннонского хватало, чтобы запечатать рты всего лордкоского сообщества.

— И я докажу, что справедлив в высшей мере! — с пылом продолжал Зан.

Он потащил Катрину за собой, направляясь к дивану, где сидела Лилия. Катрина не сопротивлялась. Зан бросил руку Катрины, достал из-под своего пиджака пистолет и вложил его в руку дочери. «Дезерт Игл» модели «Марк XIX». Крупнокалиберный. Блестящий белой сталью, большой и тяжелый.

— Хочешь, чтобы эта девушка умерла, раз я требовал смерти твоего фотографа? — прорычал Зан. — Так убей ее!

Все разговоры стихли вновь. Теперь лордоки целиком направили свое внимание на Зана и Катрину.

Лилия вскинула на него полные ужаса и слез глаза.

— Убей! — сказал Зан, испытывающе глядя на дочь. Его глаза пылали как раскаленные угли.

Оглушенная натиском Зана, Катрина без выражения посмотрела на Лилию. Руку с пистолетом наемница не подняла. Она не собиралась этого делать. Но Зан желал навязать Катрине свою волю.

— Как можешь ты обвинять меня, если сама не следуешь своей справедливости? — сказал Катрине Зан.

Катрина с горечью посмотрела на отца.

— Убей, и никто не будет виновен! — яростно провозгласил Зан.

Лилия метнула обезумевший от страха взгляд в сторону официанток и охранников. Не может быть! Никто из людей не смотрел в её сторону. Никто не хотел ей помочь.

Она с надеждой перевела глаза на лордоков. Каков же был её ужас, когда Лилия увидела, что лицах их со сверкающими как у зверей глазами, застыл плотоядный интерес. Они жаждали её крови. Ждали, чтобы Катрина убила ее.

— Это невозможно! — прошептала Лилия. — О Господи, это какой-то кошмар!!!

Катрина подняла руку с пистолетом. Сняла флажковый предохранитель, передернула звонкий затвор и направила блестящий шестидюймовый стальной ствол в лицо Лилии.

— Нет, прошу вас… — взмолилась девушка надломившимся голосом, роняя крупные слезы, — я умоляю… я хочу жить… я хочу жить… — она дрожащими руками попыталась закрыть ствол, будто это что-то могло изменить, но бескровные бледные пальцы соскакивали с пистолета. — Пожалуйста… пожалуйста… — проскулила Лилия, убирая лицо от ствола.

Катрина вновь посмотрела на отца:

— Вот так ты стоял, нацелив пистолет на Марка. Ты хотел убить его, невзирая на мои мольбы и уговоры, — Катрина прижала ствол к виску Лилии. Девушка простонала от боли, которую причинял туго впившийся в кожу ствол, и зажмурилась, негромко умоляя Катрину оставить ее. — Ты был неправ и несправедлив, отец. Не я. И я не стану в угоду твоей изворотливой мудрости доказывать обратное. Не пытайся исправить положение. Дело не в ней, — она кивнула в сторону Лилии, — дело не в том, что она ещё жива. Дело в том, что ты наказываешь меня ни за что и извечно отнимаешь то, что мне дорого. Нет в том справедливости и высшего смысла. Ты ломаешь всё вокруг ради своей ложной истины. Даже собственную мораль.

— Не отрекайся от себя самой, — процедил взбешенный Зан. — Мы одинаковые. Ты возжелала её смерти. Ты истинная наемница. Так делай то, что должна!

— Посмотри на неё. Она не заслуживает сей участи. Я не буду проливать кровь этой смертной, — холодно ответила Катрина и заключила, словно вынося приговор: — Марк будет жить, и она останется.

Сцепив губы, Зан навис над Катриной и поднес разгневанное лицо к её лицу.

— Будь по-твоему, — словно нечистый, с адским коварством проговорил отец Катрины.

Он выхватил из рук Катрины пистолет и направил его в почувствовавшую приближение конца Лилию.

Хладнокровно вдавил спусковой крючок. Ярко полыхнуло дульное пламя. Громыхнул выстрел.

Пуля пятидесятого калибра, попавшая в грудь девушки, отбросила смертную на спинку дивана. Один из самых мощных патронов в мире, диаметром почти 13 мм, тут же разворошил её грудную клетку.

Крик Лилии мгновенно оборвался, сменившись едва различимым клокочущим стоном. Кровь заструилась из зияющей раны по черному кружеву платья. Лилия не могла ни вздохнуть, ни крикнуть. Даже смерть не наступала, словно считая, что девушка ещё недостаточно вкусила мучений. Боль уже убила Лилию, но она ещё была жива.

Катрина не могла отвести потрясенных глаз от умирающей девушки. Наемница была сражена символизмом произошедшего вслед за её словами о Марке. Она думала, что всё зависело от неё.

Пламенеющими глазами Зан с мимолетным сожалением окинул взглядом фигурку Лилии, будто лишь её тело было достойным внимания. Убрал пистолет под пиджак и повернулся к дочери.

— Это всё ради тебя, мой ангел, — добросердечно проговорил Зан. Он ещё раз бросил взгляд на Лилию, развернулся и ушел.

Катрина бездвижно смотрела в угасающие глаза девушки. Ею овладело мучительное сочувствие. Подобно ей самой, Лилия стала такой же жертвой Зана, как и Катрина.

Девушка умерла.

Поступок Зана явил собой знак его намерений. Кровью этой девушки отец будто вынес приговор и показал наемнице, что прольется и кровь Марка. И это никак не зависит от воли Катрины.

— Сексуально… — после недолгой оторопи одобрительно воскликнул Элиэн и присвистнул, заворожено глядя на убитую.

— Заткнись, твою мать! — властно рявкнула Катрина на своего веймар-лейтенанта.

Тот с трудом оторвал взгляд от истекающей кровью девушки и послушно отвернулся.

Наемница строго оглядела каждого из присутствующих. Потом стала на колено на диване, нависнув над расслабленным телом убитой Лилии, и пальцами опустила её веки с почтением к её смерти.

— Спи спокойно, — прошелестел голос Катрины.

События в клубе стали главной темой по возвращении в поместье Вормана. Смелые предположения и пикантные домыслы шепотом звучали во всех уединенных уголках дома. То и дело упоминались имена двух лордов-маршалов и Катрины. Только Норберт со скучающим видом удалялся из комнаты всякий раз, как начинались подобные обсуждения.

Инга, отчаянно желавшая убедить всех, что между её отцом и наемницей уже давно втайне развиваются страстные отношения, подливала масла в огонь. Её интерпретация событий немало чернила Катрину и делала чуть ли не самой коварной и хитрой гарпией, ссорящей Виктора и Зана ради своей выгоды. Многие с ней не соглашались, другие задумывались, но брать на веру столь радикальные предположения не торопились.

Разговоры не затихали до самого рассвета.

Когда поднялось солнце, и лордоки упокоились в своих комнатах в ожидании заката, особняк погрузился во мрак. Плотные черные шторы надежно закрыли окна. Здесь ночь продолжалась и днем. А дни стремительно становились короче.

Последние лучи осеннего светила быстро сошли с каменного лица скульптуры девушки тянущейся к небу перед входом в особняк Вормана.

Катрина проснулась в своей гостевой спальне. Она спустила ноги с шелковых простыней на прохладный пол и, не почувствовав холода, босиком подошла к зашторенному окну. Остановилась возле шторы, опустила голову, словно прислушиваясь к солнцу.

Осторожно Катрина лишь отодвинула край шторы от стены и посмотрела в окно. Во дворе растекались глубокие черные тени. Катрина перевела опасливый взгляд на запад. Солнце уже село. Над темным горизонтом светилась оливковая полоса уходящего дня. Как мерцающие льдинки на вечернем небе начинали светиться звезды.

Катрина знала — этот вечер ознаменует что-то новое.

Оставив шторы закрытыми, она энергично пересекла комнату и устроилась на удобной кушетке, сохранившейся с эпохи давно ушедшей. Спиной она расслабленно облокотилась на спинку кушетки и в раздумьях обратила взор в темноту. Катрина выглядела спокойной, но тень тревоги застыла на её лице. Такой она становилась каждый раз, когда обдумывала серьезный шаг. Никаких волнений и прочих эмоций. Только анализ фактов и собственных желаний. Предположения о последствиях и взвешенный выбор.

В её сапфировых глазах боролись, окрашивая взгляд, сокровенное желание и созерцание возможных рисков — картин ужасных и весьма кровавых.

Из любви к отцу она не хотела его злить, но сама была зла.

Катрина вознамерилась пойти против воли Зана. Она больше не могла пренебрегать своими стремлениями. Это достаточно безобидное желание создаст в умах окружающих мнение, что Катрина непокорна и своенравна. А ведь она просто хотела жить той жизнью, которую охраняла другим лордокам, будучи стражем.

Сейчас, за несколько часов перед возвращением домой в далекий балканский край, Катрина прислушалась к волнениям сердца и приняла решение, которое изменит многое.

Она была готова поступиться обещанием, данным Марку и вновь появиться в его жизни ради его спасения.

Три дня прошедшие без Марка показались ей пропастью, исполненной хаоса и порока, потерявших всякую былую сладость. Вечностью, проведенной в Тартаре. Но если бы Марку ничего не угрожало, она смогла бы принять этот Тартар навсегда.

Выбор её был освещен жаждой возвращения ко всему живому, настоящему и человеческому, что было связано с Марком. Что позволяло Катрине чувствовать и себя живой, настоящей и человечной. До встречи с Марком ей это казалось чуждым, а сейчас стало желанным.

От раздумий её пробудил деликатный стук в двустворчатые двери.

— Минуту! — сказала Катрина.

Она подошла к шкафу, чтобы достать одежду. Её выбор пал на черную блузку с жабо и черные брюки. Переодевшись, она велела:

— Войдите.

Во тьму комнаты вошел Джаред, впустив теплый свет коридорных светильников. Позади него мелькнул лакей, несущий на вешалке платье Митры. Подготовка к отъезду Вэллкатов шла полным ходом. Дворецкий носился за слугами, раздавая указания. Комнаты Митры и Элиена уже убрали. А аккуратно упакованные вещи Зана бережно грузили в машину.

Не поворачиваясь к наемнице спиной, Джаред закрыл за собой дверь и поклонился Катрине.

— Когда слуги Виктора смогут приступить к упаковке твоих вещей?

— Немного позже я сама отдам распоряжения. Почему все так торопятся?

— Самолет вылетает через три часа. Как хорошо, что мы возвращаемся домой. А главное, что дом будет домом, ведь без тебя там пусто.

— Стало быть, скучал по мне? — наконец сказала Катрина.

Губ Джареда коснулась легкая улыбка.

— Рад твоему возвращению домой.

Катрина помрачнела и отвела взгляд от своего подданного.

— Джаред, я должна тебе сообщить… — проговорила она. — С этим я собиралась направиться к отцу, но мне это легче сказать тебе.

Она замолчала, почувствовав замешательство. Джаред с непониманием посмотрел на Катрину. Неясное волнение тронуло его сердце.

— Неужели ты хочешь сообщить нечто такое, что тебе сложно вымолвить?

— Я не еду в Сербию, — решительно сказала Катрина и добавила ещё тверже: — Я остаюсь.

Горькое удивление сменилось разочарованием на лице Джареда.

— Но почему?

— Есть веские обстоятельства.

— Разве? И с чем это связано?

— Я так решила. У меня остались здесь неоконченные дела…

— Дело в Марке? — не дав ей закончить, настаивал Джаред.

— Дело в Марке, — сказала она с искрой торжества и улыбнулась. — Не расстраивайся. Вот увидишь, я скоро приеду. Возвращайтесь в Белград.

Джаред тревожно смотрел на наемницу, чувствуя, как Катрина ускользает от него. Вид её прекрасного лица постепенно смягчил его взгляд.

Но лишь на несколько мгновений, ведь в нем вскипал скрытый огонь чернейшего негодования.

— Это роковой выбор, Катрина, — предрек он.

Глава 9. Белое платье и серебристые волосы

Терзали душу тернии желанья.

Шарль Огюстен де Сент-Бёв

Мне снова начали сниться кошмары.

Скала, которая походила на крышу многоэтажки. За ней раскидывались холмы кладбища. Шаги. Кто-то бегал в темноте. Из туманной ночи появилась вьющаяся на ветру черная ткань. Словно платье. Я направился к черному савану, окутывающему женский силуэт. Лица не было видно.

Внезапно её пробила пульсирующая дрожь, буквально сломавшая суставы прежде изящной фигуры. Голова дернулась вбок, а руки вывернулись в нескольких местах. Спина её выгнулась, а из покрытого ввалившейся тканью рта раздался длинный низкий, как гудок паровоза, вопль.

Ужас крепко схватил меня в свои объятья. Я бросился прочь. Кто-то бежал рядом. Из клубов тумана появился бегущий человек. Он повернул, и мне отчетливо стало видно его лицо. До боли знакомое, только непривычно бледное… Мое собственное.

Мой двойник был одет во всё то же, что и я. Он направлялся в сторону холмов. Кладбища. Желая его остановить, я бросился вдогонку за самим собой. Мне было не угнаться. Я начал кричать убегающему двойнику, чтобы он остановился. Но поздно: мой двойник достиг холмов. Он остановился возле надгробья и повернул голову в мою сторону, протягивая мне белую руку. От ужаса я закричал, только из горла вырвался не крик, а точно такой же паровозный гудок, как у передергивающейся женской фигуры в черном саване.

Когда я прибежал на то место, где стоял двойник, там никого не оказалось.

Надгробие гласило:

МАРК МЕЕРСОН

Кто-то зашипел прямо над ухом. За холмом сверкнула вспышка молнии. На землю упала роза. Из могилы стремительно вырвались две скрюченных руки и показалось полусгнившее лицо.

Шипение…

— Марк…

В комнате что-то шипело…

Я отпрыгнул от могилы…

Справа кто-то шипел…

Я проснулся и посмотрел туда. Ярким пятном светился заволоченный белым шумом экран телевизора. От него же исходило шипение. Отголосок реликтового излучения. Я приподнялся на локоть, выглянув через спинку дивана. В комнате никого не было, как и в темном коридоре.

Я стащил с себя плед и выключил телевизор. Навалилась кромешная темная тишина.

Только теперь мое сознание начало отходить от ночного кошмара. Потирая затекшую шею, я выглянул в окно. Что-то привлекло мое внимание.

Что-то было там.

Я вгляделся в темные паутины веток на улице. На меня словно кто-то смотрел. Наблюдал за мной оттуда, из темноты. Я осмотрел дорогу, тротуар, противоположную сторону улицы, что утопала в черных тенях. Там блестели очертания, похожие на светлый женский силуэт.

Мне показалось, будто в моей квартире появился кто-то еще. Словно через взгляд кто-то сюда проник. Я прислушался. Всё тихо. А силуэт оказался отражением фонаря в лужах. Мне всё почудилось. Наверное, это просто следствие кошмара.

Я проснулся поздно следующим днем и обнаружил себя лежащим на диване. Сел и огляделся. Я так привык просыпаться в квартире моей невесты, что моя собственная показалась чужой. Если бы я не помнил те яркие чувства к Марине, если бы не помнил, как мои пальцы скользят по её волосам, я бы подумал, что несколько последних лет были всего лишь сном.

Ничего более туманного, чем дни после смерти Марины мне ещё не доводилось проживать.

Я посмотрел на дневник, лежащий на столе. Свидетельство безумных событий, впустивших в остатки моей жизни Катрину. После встречи с ней я уже не знал, хороший я человек или плохой. Но я ни о чем не жалел.

Лишь задавался вопросом, разве могла Катрина существовать на самом деле? Разве могла эта неотразимая брюнетка с сапфировыми глазами оказаться вампиром?

И как я мог так скоро забыть Марину? Я нуждался в её прощении.

День стоял до странности одноцветный. В автобусе я устроился на сиденье в конце пустого салона. За окном проносились переулки с кирпичными пятиэтажками и обсохшие деревья. Приближались морозы.

Теперь я знал куда больше об этом городе. Автобус миновал центр. В окне промелькнул переулок с клубом «Валлахия». Прежде я подумать не мог, что в этом злачном месте помимо людей собираются обращенные упыри. В отличие от лордоков, эта зараза распространялась бесконтрольно, питаясь человеческими жизнями и представляя омерзительную форму существования.

Я был там. Наемница приоткрыла мне тайны ночи. Если бы в тот кровавый вечер со мной рядом не было Катрины, я счел бы их сборище самым опасным в Калининграде. За мной увязалась тогда одна из них. Обращенных. Дикая, приставучая. Казалось, она не владеет собой.

Я знал, что собираюсь сделать. Я не желал больше оставаться в этом городе. Сначала я закончу здесь несколько дел. Попрощаюсь с прошлым. А затем уеду навсегда.

Автобус свернул возле Белого озера и понесся по Балтийскому шоссе. Жилые дома остались позади, за окнами стремительно сменялись пустыри и оскудевший с приходом осени лес.

Я вышел на конечной остановке, и у меня тут же зазвонил мобильный.

«Тим» — высветилось на экране имя моего коллеги и бывшего друга. Как недавно выяснилось: лжеца и лицемера, готового подставить в самую трудную минуту.

Нам с ним не о чем говорить. Я проигнорировал звонок. Да и Тим не названивал настойчиво. Смолкнув, звонок от него больше не повторялся.

За высокими коваными воротами виднелись надгробия. Городское кладбище.

Медленно шагал по протоптанной стылой земле и прислушивался к гудящему ветру. Тропинка привела к свежей могиле, где покоилась Марина.

Преисполненное на удивление немрачной красоты надгробье из темно-серого мрамора венчал большой крест.

Эпитафия гласила:

«При жизни светом озаряя, ты к свету ушла. Любящие тебя с тобою сердцем навек».

Я пришел сюда из чувства вины и желая попрощаться. Стоял, не в силах отвести глаз от изображения Марининого лица на надгробной плите. Я бы никогда не поверил, что увижу это чистое лицо на могильном камне.

— Узнаёшь ли ты меня? — спросил я Марину, обращаясь к мрамору. — Я чувствую, что изменился с тех пор, как мы виделись в последний раз. Я пришел, чтобы извиниться. Я совершил много всего, что тебя бы огорчило. Потерял голову. И я забываю тебя. Над моим сердцем властвует теперь другая.

Я сделал шаг к мраморной плите и провел пальцами по изображению Марининого лица. Я понял, что чтобы получить прощение Марины, я сам должен простить себя. Но, не закрыв глаза на свои грехи, а больше не повторяя их.

— Обещаю, я буду жить так, чтобы ты гордилась мной, — на прощание произнес я.

Я сделал то, что должен был сделать. На сердце стало спокойнее.

Промозглая серая морось покрыла надгробья и кресты. Тучи надвигались. Где-то вдалеке люди заспешили от могил своих близких.

Вечерело.

Проведя на прощание рукой по надгробной плите, я двинулся к тропе.

По пути к выходу я заметил движение. Среди темных могил призрачно мелькнуло что-то белое. В глаза бросилась фигура, стоявшая над одной из могил. Девушку с тяжелыми серебристо-белыми волосами в коротком белом платье с расклешенной юбкой. Ей, наверное, очень холодно ветреным ноябрьским вечером в одном лишь платье. Её можно было принять за памятник. Совсем одну и побелевшую от холода.

Она вдруг подняла голову и посмотрела прямо на меня.

И я понял, что знаю ее.

Тропа поворачивала впереди, огибая небольшой старый склеп. На несколько секунд я потерял из виду блондинку в белом. А когда тропа вывернула из-за склепа, я обнаружил, что на том месте её нет.

Показалось она мне или нет, но она выглядела в точности как та обращенная из клуба «Валлахия».

Я поспешил уйти. Забравшись в автобус, я не сводил глаз с кованных ворот кладбища всё время, пока мы стояли на остановке. Ждал, что девушка с серебристыми волосами выйдет оттуда. Но её не было.

Город медленно проявился в пейзаже за окном автобуса. По пути на глаза попалось несколько красивых видов. Черно-белые фотографии из них получились бы великолепные. Как мерцающие льдинки, в просветах туч на закатном небе, начали светиться звезды. Казалось, этот день предзнаменует что-то новое.

В центре города я заглянул в небольшое кафе и перекусил. То и дело присматривался то к блондинкам в светлом, высматривая в них девушку с серебристыми волосами, то к дорого одетым брюнеткам, невольно ища глазами Катрину.

А после направился домой.

В кармане заиграл звонок мобильного, когда я открывал дверь в квартиру. На сей раз это был не Тим.

— Марк, дорогой, я разговаривала с Кристиной Боголюбовой, — послышался усталый голос нашего редактора, Марии Андреевны, — так ты заболел, значит?

— Заболел?

— Боголюбова рассказала, что ты просил её привезти лекарства. Она приехала, а ты с лица спавший, изнуренный своим самочувствием, — начала пересказывать она. — Я правильно её поняла?

— Ах, да-да, — проговорил я, заходя в квартиру, — мне сейчас совсем паршиво.

— Ну, голос, я слышу, у тебя уже неплохой.

— Да, но…

— Иммунитет наш странно откликается на наши эмоции, Меерсон. Я тебе сочувствую. После развода со своим мужем, я две недели лежала дома больная-больная.

Я не стал уточнять, после развода, с которым по счету мужем, чтобы ненароком не обидеть Марию Андреевну.

— Мария Анд…

— Марк, ничего не говори. Выходи на работу только после того, как полностью поправишься. Не хочу заразиться. Я замолвлю за тебя словечко перед директором. А на время твоего отсутствия часть проектов передам Тимофею. Одного фотографа нам пока хватит.

— Спасибо.

Ее голос стал строже:

— Ты должен был предупредить меня, что заболел. А то держал в неведении, я сама чуть не слегла. Думаю, куда пропал?

— Мария Андреевна, — начал я и на некоторое время замолчал, обдумывая, как ей сказать. — Насчет моей работы. Слишком на меня не рассчитывайте. Вам стоит подыскать мне замену. Не знаю, что буду делать дальше, но теперь надолго я не задержусь в нашем журнале…

— Вот сейчас не поняла. Ты спятил?

Я снял с себя куртку и шарф, поставил подогреваться чайник.

— И где ты будешь работать? У Дубовицкого в его «Обозревателе…» Да ты же сопьешься там, как все у него! Или к Эрлиху решил податься. Я всё знаю. В последнее время он стал переманивать наших сотрудников.

— Вообще-то, я хотел поискать себя. Думал уехать куда-нибудь.

— Куда? — похолодевшим голосом спросила Мария Андреевна. — На лесоповал? Марк, куда тебе ехать? Ты прирожденный фотограф, тебе выставки нужно устраивать!

— Хорошая идея. Я и собирался заняться художественной фотографией.

— Разбежался! Тебе нужны рекомендации и связи, а нам — хорошие фотографы. Думаешь, люди читают журналы? Нет! Они их листают, просматривают красивые картинки. Понимаешь? Фотографии наше всё! Меерсон, жизнь продолжается. Понятно, что тебя тряхануло несчастье с твоей невестой, но подожди пока всё устаканится и не руби с плеча.

— Вы так говорите, словно на мне держится весь журнал, — хмыкнул я, уныло глядя в окно в кухне.

В трубке раздался смешок.

— А может так и есть!

— Журнал держится на таких, как Кристина Боголюбова, — убежденно заявил я.

Долгое время в трубке сохранялась тишина.

— Вы слушаете? — спросил я, засомневавшись в этом.

— Я карандаш упустила. Да! Да, ты прав. Боголюбова молодец. Забудь о том, что люди листают лишь картинки. Они жадно выискивают душещипательные истории в духе тех, что пишет наша Кристинка.

Молниеносная перемена мнения Марии Андреевны застала меня врасплох.

— Ну, ты сначала выздоравливай, Марк. А там поговорим, будешь уходить от нас или останешься. Договорились?

— Да.

— Тогда, увидимся на следующей неделе.

На этом наш разговор закончился.

Солнце зашло.

Не успел приготовить ужин, как раздался настойчивый стук в дверь. Я посмотрел в глазок. Этот визит был для меня неожиданным и нежеланным.

Когда я открыл дверь, во мне сразу же вспыхнули эмоции.

Глава 10. Спаси меня в ночи

Человек будет вечно верить тому, что льстит его страстям, что питает его ненависть и благоприятствует его любви.

Оноре де Бальзак

— Мне кажется, ты должен кое-что знать, — приглушенно сказал стоявший на пороге.

Тим тоже работал в журнале «Интересная жизнь» штатным фотографом. Мы были знакомы задолго до того, как стали работать вместе, и на протяжении всех этих лет поддерживали друг друга. В последнюю нашу встречу всё изменилось. Тим выбрал не ту сторону, зная, что подставляет меня. Мы оба понимали, что наша дружба закончилась тогда. Его использовали, чтобы через меня добраться до Катрины Вэллкат. Сербская наемница разобралась со своими врагами и покинула мою жизнь. Но ясность, которую внес минувший криминальный кошмар, навсегда обозначил цену нашей дружбы с Тимом. Мне оставалось лишь гадать, насколько сильно он замешан. По меньшей мере, его приход был глупым и опрометчивым поступком.

— Что ты здесь забыл, Тим?

— Я не мог не прийти. Что бы ты там ни думал, я хочу тебе добра. Просто выслушай…

Быстро во мне вскипела злость. Перебив его, я сквозь зубы процедил:

— Да пошел ты! Я всё понял, ты продался!

— Ты ошибаешься. Мне просто повезло больше, чем тебе. Я правда хотел тебе помочь.

— Катись отсюда, пока я не дал тебе в лицо!

— Ты уверен, что ты на правильной стороне, Марк? — спросил Тим.

— Не тебе об этом спрашивать! — я выскочил к нему на тускло освещенную лестничную площадку. — Ты связался не с теми людьми. Нам не о чем говорить. К тому же, всё уже закончилось.

— Будем надеяться, что ты прав, хотя я всё равно сваливаю из города.

— Мне плевать. Проваливай!

Лицо подонка изменилось и стало каким-то тревожным:

— Ты должен выслушать! Это очень важно! — он опасливо заглянул через мое плечо в коридор квартиры. — Ты один?

Вопрос до боли подозрительный. С какой стати он интересуется. От Тима я уже не ждал ничего хорошего.

— Я не собираюсь тебя слушать, — не ответил я.

— Выслушай! — с горячностью прошептал Тим, в запале вытаращив глаза. — Ты думаешь, что знаешь всё? Я тоже кое-что знаю о недавних перестрелках в Калининграде. Я видел людей, которые были по другую сторону. Охранную сеть, которая противостояла твоей так называемой спасительнице. И слушал, о чем они говорят. Они сказали, Марк! Он рассказали много чего! Они рассказали, в какой ты опасности!

— Меня хотели убить!!! — крикнул ему в лицо я, схватив его за куртку. — Разумеется, я был в опасности. И конечно ты это знаешь. Но их больше нет. И если это действительно так, то опасности больше нет.

— Всё не так! — перехватил мои руки Тим, продолжая словно в бреду шептать.

Он замолчал, всё таращась на меня, и, кажется, я увидел в его глазах страх. Тим снова заглянул ко мне в квартиру и заговорил тише прежнего:

— Марк, ты увидел всё в неверном свете. Опасность всё время исходила совсем с другой стороны. Я знаю, кто Она! Ты должен спасаться от неё! Это важнее чем просто вопрос доверия или жизни и смерти! Спасайся! Ты просто не знаешь. Беги от неё! Беги! Ты не представляешь, кто она… Я видел доказательства! И стащил кое-что.

Неужели Тим действительно знает, кто такая Катрина? Невероятно.

— Я хочу всё исправить! Ради своего же спасения, держись от неё подальше! Я не могу сказать, кто она. Ты мне не поверишь. Ты должен увидеть всё сам.

Он достал из внутреннего кармана куртки бумажный пакет. И протянул мне.

— Что это? — спросил я.

— Посмотри, что внутри, когда будешь один. Только, когда будешь один!

Тим ещё раз опасливо глянул в пустой коридор позади меня, потом на меня:

— Аревуар, Марк, я сваливаю от греха подальше…

Он заспешил вниз по лестнице.

Болван, как будто я сам не знаю, кто такая Катрина! Словно не мучаюсь от воспоминаний!

Злой, я зашел в квартиру и поскорее захлопнул входную дверь. Зря я так просто отпустил его! Тим легко отделался. Слишком легко.

Я небрежно вытрусил содержимое бумажного пакета на стол, не ожидая увидеть ничего интересного для меня. Я ошибался. Фотографии веером рассыпались по столешнице. Четыре распечатки, подписанные маркером. Это явно была выборка из служебных архивов. Возможно, нераскрытые дела. Разные места, разные даты с разбросом в десятки лет. На них запечатлены разные, очевидно, криминальные события. Их объединяло лишь одно. Темная женская фигура, в которой я сразу же с замиранием сердца узнал Катрину.

Осколки тайны, рассыпанные во времени. Большая работа. Но тех, кто её проделал и собрал эти фотографии, уже нет в живых. И тайна останется тайной.

Я сложил распечатки обратно в бумажный пакет и вложил его в дневник. Я ещё не решил, как поступлю с этими фотографиями. По крайней мере, теперь у меня оставалось что-то более материальное, чем просто воспоминания о Катрине.

Не удивительно, что Тим, поняв, что всё это значит, тоже решил убраться подальше из города. Я же знал чуть больше. И потому боялся отнюдь не Катрину, но подобных ей. Лордоков и обращенных.

Меня легко найти. Они многое про меня знают. Мне тоже нужно поскорее уезжать.

Мои мысли заняла девушка с серебристыми волосами из клуба «Валлахия», когда я лег спать. Обращенная. Почему она была сегодня на кладбище? От лордоков обращенные сильно отличались. Возможно, она обитала прямо там, среди могил — об образе жизни обращенных я знаю ещё меньше, чем о лордоках. Но наша встреча не казалась мне случайной. Там, в клубе, я увидел, что обращенные боятся лордоков. Чувствуют их превосходство. Я не исключаю, что обращенная взяла мой след. Выследила и дождалась, когда рядом больше не будет Катрины. Если это так, то встреча с девушкой с серебристыми волосами вскоре повторится. И вряд ли хорошо закончится для меня.

Я проваливался в сон.

Кто-то вновь назвал мое имя. Эхо разнесло его в холодной ночи.

— Марк… Марк…

Белые скользящие по плечам серебристые волосы. Белое платье. Ветер неспешно трепал бледную фигуру в темноте.

Это она. Протягивает руку и раскрывает ладонь, прося взять её за руку. Она никак не может войти в мою квартиру, страдает, стремится ко мне, бедняжка. Она заперта в подъезде. Её голос полон метущейся истомы, а нежные губы произносят шелестящее как ветер:

— Марк… Приди ко мне на помощь, любовь моя! Не мучь меня…

Горечь этих слов овладела мной! Я не допущу, чтобы она страдала!

— Марк…

Ее глаза сквозь пространство смотрели в мое лицо, в меня. В мою душу. Взглядом ласковым и полным боли разлуки.

— Марк… я так скучала, милый… мы не виделись целую вечность…

Я открыл глаза.

Ночь. Спал, должно быть, всего несколько минут. Я резко сел в кровати, не обратив внимания на откликнувшиеся болью раны. Нужно ей помочь!

Я чувствовал вновь тот взгляд, что смотрел на меня вчера ночью.

Соскочив с кровати, подошел к окну. Пустая улица и кружащаяся на тротуаре листва. Но взгляд… я его ощущаю. Такой же, как мгновение назад во сне. Я старательно всматривался в пустоту ночных дворов. Из темноты на той стороне улицы показалась белая фигура. Девушка, которую я видел сегодня на кладбище и только что во сне — подняла голову и посмотрела в это окно, прямо на меня, прямо мне в глаза.

Она всё ещё в своем белом платье. Бедная, ей наверное ужасно холодно. Её нужно впустить согреться! Внезапно тень сомнения упала мне на сердце. Мысли путались. А стоит ли её впускать?

Нет, я не могу её прогнать, я ей нужен.

И она поняла, что я впущу ее. Перешла через дорогу, направилась к моему подъезду.

Я вышел из спальни, сквозь темноту коридора подошел к входной двери, чтобы скорее впустить ее. Новые замки звонко щелкнули, отворяя дверь. Сердце взволнованно забилось. Открыл дверь.

Белые скользящие по плечам серебристые волосы. Белое платье. Сквозняк неспешно трепал бледную фигуру в полумраке подъезда.

Биение крови застучало в висках. Вот она, стоит передо мной и смотрит на меня. Она так рада, что нашла меня, она так ждала этого момента.

Полузабвенное марево расступилось, и я со страхом осознал, что стою у открытой в ночной подъезд двери. А передо мной обращенная из клуба «Валлахия», которая была так маниакально назойлива там. Девушка в белом платье и с серебристыми волосами. Вампир!

Я попытался захлопнуть дверь, но белокурая обращенная подставила ногу и улыбнулась:

— Впусти меня, любовь моя, — сладострастно прошептала она, едва сдерживая дрожащий голос от возбужденного стона.

— Уходи! — сдавленно крикнул я.

— Нет-нет, теперь нам ничего не помешает, — прошептала вампир и прильнула всем телом к двери, затем толкнула её рукой.

Дверь ударила меня по лицу. Боль заслепила глаза. Не удержавшись на ногах, я упал.

Девушка с серебристыми волосами страстно вскрикнула:

— Я так мучилась в ожидании этого момента. Я шла на зов твоего сердца, на твой запах. Каждую ночь я ждала там, — она указала в сторону улицы и по-прежнему оставалась на пороге. — И каждую ночь она, чистая, не отпускала тебя. Но три дня, как вы уже не вместе, какое счастье!

— Чистая?

— Да. Дитя клана. Рожденная, чтобы жить вечно. Красивая брюнетка. Та, что была с тобой там, в клубе. Видеть тебя с ней было невыносимо! Но она оставила тебя. Настал наш час. Позволь мне войти в твой дом.

Манера речи её была странной, пугающе неадекватной, будто она под действием каких-то одурманивающих веществ.

— Нет, уходи! Я не хочу. Прошу, оставь меня!

— Ты сам открыл мне дверь…

— Я не знал, что делаю. Это всё ты! Твои чары!

— Мои чары — твои сокровенные желания. Я бы не имела власти, если бы ты не хотел меня. Так я войду? — сказала она и медленно шагнула в квартиру, будто прорывая невидимый барьер.

Я испугался, спешно вскочил на ноги, вновь чуть не повалившись спиной назад.

— НЕ ПОДХОДИ! — предостерег я.

Она засмеялась и улыбнулась очаровательной светлой улыбкой, запуская руку в густые чуть встрепанные белые волосы. Другой рукой она провела по своей шее и вниз, по платью, скрывающему её тело. Зажала руку между ног и простонала, на мгновение закрыв глаза и провалившись в собственные желания.

— Ну, какой ты глупенький… Ты не понимаешь, что значишь для меня.

Пятясь, я посмотрел на открытую дверь в подъезд. Куда же от вампира спрячешься, если она нашла меня по запаху? Стоит ли пытаться бежать?

Белокурая гостья старательно ловила мой взгляд, пыталась заглянуть в глаза. А я наоборот тщился избежать её дурманящего и пугающего взгляда. Зрачок её мерцал в темноте как у диких животных.

Вдруг, я даже не осознал, что произошло, она мгновенно оказалась возле меня и прижала меня к стене. Вгляделась в мое лицо таким сладким взглядом. Её губы коснулись моих губ и прошептали, оголяя острые зубы:

— Не бойся, я не стану делать того, что ты не хочешь.

Какая ложь! Я вложил все силы, чтобы отодвинуть чертовку от себя, но она была гораздо сильнее. Она провела язычком по моей щеке, удовлетворенно промурлыкала, и закинула голову, сильнее сжав пальцы сдерживающие меня. Нужно что-то делать!

— Послушай…

— Нет! — гневно рявкнула она и тут же с милой улыбкой прижала палец к моим губам. — Не бойся, ты скоро проснешься. По-настоящему проснешься. Я поведу тебя туда, где истинное бодрствование. Там люди спят, а мы, живущие под луной, царствуем над ночью. Мы будем приходить во снах и делать их явью. Мы пронесемся бурей сквозь года и их зимы, существуя ради желанного удовольствия.

— Я не хочу! — твердо сказал я. — Ты сказала, что не станешь делать того, что я не захочу.

Исходящее от неё забвение вновь окутывало меня, погружая в темную пучину. Я увидел всё будто со стороны, словно во сне. Лишая воли дремота была сильнее сна, сильнее жизни и подобна смерти.

И вот, девушка с серебристыми волосами увлекла меня за собой в гостиную и толкнула на диван, подползая к моей шее. Я ощутил желание позволить ей, чтобы эти бескровные губы коснулись моей шеи. Хочу, чтобы она взяла мою кровь и сделала мою жизнь своей, а свою — моей. Хочу, чтобы ей было хорошо.

Что-то было не так. Какая-то часть меня противилась девушке с серебристыми волосами. Запертая где-то внутри. Билась в исступлении, в ужасе.

Обращенная расстегнула пуговицы моей рубашки, её холодные пальчики заскользили по моей груди, останавливались на заживающих ранах, и она склонилась, чтобы поцеловать меня в шею. Её острые зубы сверкнули в темноте.

Неожиданно меня пронзила резкая боль. Когти девушки с серебристыми волосами впились в мое тело, а сама она недовольно зарычала. Какая-то неведомая сила сорвала её с меня, и я вновь очнулся от её дьявольских чар.

Еще несфокусированным взглядом я увидел, как встрепенулись серебристые волосы надо мной. Вампира в белом платье утянула темнота. Ударившись с криком о стену, она, сломанная, упала на пол.

Сломанная, но ещё живая.

Рядом со мной возвышалась стройная темная фигура, всем телом устремленная сражаться с обращенной.

— НЕЕЕТ! — задыхаясь от гнева и отчаянья, зарычала обращенная.

Она попыталась подняться, но моя спасительница уже стояла рядом с ней. Схватила блондинку за её растрепавшиеся волосы, подтянула к себе и развернула лицом ко мне, с яростью зашипев:

— Зачем ты пришла сюда? Какое право имела! Ты расплатишься за это!

Девушка с серебристыми волосами испуганными желтыми глазами таращилась на меня, повиснув в руках Катрины.

Безропотно, точно ясно увидев свою участь. Спина обращенной выгнулась, она открыла рот и издала предсмертный стон. На груди под белым платьем разлилось темное пятно крови. Катрина медленным движением провернула оружие в теле своей жертвы и отшвырнула девушку на пол.

Наемница подняла от неё гаснущий взгляд на меня. В следующее мгновение пугающие желтые глаза лордока стали вновь человеческими. Незабываемого сапфирового цвета. Как давно я не видел этих прекрасных глаз! Волна восхищения, захлестнувшая меня, была не гипнозом. Это был я сам, мои чувства.

Я поднялся с дивана, застегивая пуговицы рубашки. Катрина на мгновение остановила глаза на моей груди. От её внимания не ускользнуло, что на шее у меня больше нет цепочки с крестиком. Она убрала окровавленный серебряный клинок в кожух на ремне.

Я молчал, не в силах проронить ни слова и поверить своим глазам. Неужели она и впрямь стоит передо мной?

— Гляжу, ты тут не томился от скуки, — когда зазвучал красивый голос Катрины, мое сердце заколотилось.

Не в силах оторвать от неё ошеломленного взгляда, я не проронил ни слова.

— Марк, я помню, я обещала, что ты больше не увидишь меня… — в её голосе чувствовалась и привычная решительность и удивившая меня неуверенность. — Но я не смогла сдержать обещание, данное тебе.

— Ты не представляешь, как много для меня значит то, что ты вернулась, — ответил я.

Я подошел к ней и взял её белую изящную руку в свои ладони. И не отпускал. Я боялся, что Катрина исчезнет.

— Ты меня ждал, — догадалась Катрина и тепло заглянула мне в глаза. Тепло её взгляда наполнило мою душу. Всё вокруг потеряло смысл, и было важно для меня лишь это лицо, эти глаза, в которых я безнадежно тонул и не противился этому.

Лишь бы ты хотела, чтобы я тебя ждал, с нежностью подумал я.

— Но погоди, Марк, всё потом. У нас есть дело, — Катрина перевела взгляд с меня на мертвую девушку.

— Что ты собираешься делать с её телом?

Катрина несколько секунд рассматривала, как растет кровавый узор на полу вокруг белого платья, потом заговорила:

— Солнечный свет испепелит ее, даже несмотря на то, что она уже окончательно мертва. Я отнесу её на крышу, а поутру всё решится само собой.

Удивленный изощренной простотой решения, которое мне в жизни бы в голову не пришло, я кивнул.

— Нам не нужны свидетели. Прежде, чем я отправлюсь по лестнице, ты должен выключить свет на площадках верхних этажей, — продолжила Катрина.

Катрина легко подхватила безвольное тело. Мы всё сделали по плану.

Оставляя девушку с серебристыми волосами под звездным небом на продуваемой крыше, Катрина с какой-то мрачной заботой смотрела на неё. Словно смерть девушки с серебристыми волосами достойна уважения, несмотря на злость наемницы. Катрина аккуратно положила её на залитый битумом настил крыши, сложила мертвые руки на её окровавленной груди, убрала с лица обращенной серебристые волосы и направилась к чердаку.

Я задержался над бледным телом девушки с серебристыми волосами. Она выглядела, точно всего лишь уснула и никогда не была вампиром. Лицо разгладилось и приобрело более мягкие черты. Со смертью в ней что-то изменилось. Как если бы неведомая болезнь, наконец, покинула ее.

Мы с Катриной прошли через многое, но от чьего-то тела я избавлялся впервые. На мое здоровое плечо мягко легла легкая рука наемницы. Пальцы попали строго туда, где в вене пульсировала моя кровь.

— Ты идешь? — спросила Катрина, внимательно всматриваясь в мое лицо.

В этих словах я прочитал другой вопрос: «В чем дело?»

— Она изменилась. Теперь она мне кажется человеком, что ли. Понимаешь? Это так странно.

— Обращенные после своей смерти меняются. Это закономерно. Наследие Лордока для них болезнь. Отнимающая разум, подчиняющая лишь жажде. Когда они умирают, болезнь их отпускает. Мне никогда не доводилось видеть подобное явление у тех, кто был рожден вампиром.

— У лордоков? — уточнил я.

— Верно.

Я кивнул на одинокое мертвое тело посреди крыши.

— Она назвала тебя чистой.

— О, вы говорили обо мне? Я польщена.

Мы спустились в квартиру. И только сейчас я осознал: вот она, Катрина. Она вернулась. Катрина, будто почувствовала, что я хочу спросить.

— Сегодня перед рассветом я уйду, — сообщила она.

Тревога резанула мое сердце. Я выжидающе молчал.

— Но завтра вечером снова приду, — продолжила она, улыбнувшись моей грусти. — К тебе. Но позволишь ли ты мне это? Многое изменится. Я не хочу рушить твою жизнь.

— Моя жизнь не разрушится от твоего прикосновения к ней. Даже наоборот, — заверил я. — Ты не представляешь, как тяжело жить, зная, что больше не увижу тебя.

Катрина смотрела с пониманием. Решившись, я подошел и нежно обнял её так, как прежде не мог и подумать. В этом объятии было все, что я хотел сказать ей. Я не испытывал никакого опасения от того, что её губы коснулись моей шеи. Время словно остановилось, и всё застыло. Как и мы.

— Марк, мне столько нужно тебе сказать, о скольком поведать, — жарким шепотом проговорила мне на ухо Катрина, отчего по спине побежали мурашки. Как приятно было чувствовать её шепот. — Я открою тебе тайны, о которых ты не мог и мимолетно помыслить. У нас теперь столько времени впереди…

Я отстранился и посмотрел на неё.

— Я не хочу, чтобы ты обращала меня.

— Глупый, этого не будет, — улыбнулась она, прислонив свое лицо к моему. — Я вижу в тебе жизнь, нечто по-настоящему живое. Что-то, к чему я могу прикоснуться и почувствовать: каково это — жить. Как это драгоценно для меня. Ведь я никогда не жила по-настоящему, — её голос прозвучал немного удивленно, как будто наемница не ожидала, что когда-нибудь произнесет эти слова.

Я не знал, что сказать. Слова были не столь важны, как мое сочувствие.

Удивительно, она никогда не была человеком. Она другая. Но после того, как я увидел остальных лордаков, после того, как обращенная, точно наркоманка, пыталась меня выпить, я начинал понимать ещё сильнее прежнего и ценить, что Катрина не такая, как остальные. Если не по своей сути, то своим сердцем.

— Я устала жить в неживом мире ночи, Марк. Ты мой лучик света, который не причинит мне вреда своим сиянием, а только спасет.

Она поцеловала меня так, словно прощалась, а я ответил. И был лишь этот поцелуй. Крепкий, нежный, дикий, но бережный. Я растворился в нем, и всё поплыло вокруг. Прежде подобного я никогда не испытывал. И это были не чары.

Этот день закончился лучше, чем начался. Он закончился лучше, чем все дни до него. Я точно знаю, Катрина права, теперь всё будет по-другому.

Теперь ничего не может быть как прежде.

Этой ночью мы стали любовниками.

Глава 11. Вальпургиева ночь

Свободно служим из любви свободной,

Ведь мы вольны любить иль не любить,

Сберечься или пасть.

Джон Мильтон

«Потерянный рай»

Это рубеж. Минувшая ночь изменила всё навсегда.

Моя жизнь не бесконечна, но если мне дано понять, что такое бесконечность, то время пришло. Рядом с Ней я чувствовал будто времени нет. Тленность всего сущего отступала. И несовершенство разочаровавшего меня мира забывалось. Рядом с ней у меня получалось жить только этим мгновением, свободным от прошлого и будущего.

Подушка на пустой половине постели ещё слегка примята, а простыня откинута в мою сторону. Катрина только что ушла. Я провел рукой по подушке, на которой лежала Катрина, по мягким складкам простыни, потом замер, задумавшись о наемнице. Брюнетке, оказавшейся прекрасной сказкой. Неизреченной мечтой.

День потерял прежний смысл. Каждый час приближал закат, и с каждым часом я понимал, что закат ещё так нескоро. Никогда ещё заход солнца не был таким волнительным.

События с обращенной заставили меня продолжить дневник. Я подробнее описал всё, что знал о клубе для обращенных «Валлахия», а также задокументировал тот факт, что меня выследила обращенная с серебристыми волосами.

Примененные ко мне чары требовали особого внимания. Объяснить их с точки зрения известной мне науки я не мог, но мое предостережение было чрезвычайно важным. Воля человека отступала перед гипнотическими способностями вампиров.

Также я сделал запись о необычайном преображении тела обращенной после смерти. Дополнив словами Катрины об этом феномене. Так называемое наследие Лордока для людей по всей видимости являлось чем-то вроде болезни. Возможно вируса, подчиняющего поведение обращенных всецело жажде крови. Со смертью же облик обращенной стал человеческим. Словно загадочная болезнь отступила, принеся ей покой.

Услышав во дворе рокот мощного двигателя Форда Мустанга Катрины, я поспешил закончить и спрятать дневник. Пока я не был готов рассказать ей о своих записях. Чтобы придать себе вид, увлеченный другим занятием, я спешно взял первую попавшуюся книгу. Катрина застала меня за чтением собрания сочинений Тургенева.

Каждый раз, когда она переступала порог моей квартиры — был как первый. И я робел в сиянии её красоты. Не знал, как должным образом приветствовать столь особенную для меня гостью. Казалось, все, что я могу ей предложить, не может сравниться с тем, чего она достойна в действительности.

Катрина провела рукой по моему здоровому плечу, потом посмотрела на обложку книги:

— «Иль был он создан для того, чтоб побыть в соседстве сердца твоего хотя мгновенье», — процитировала Катрина Тургенева.

— О, ты читала?

Я поставил книгу на полку. Катрина прошла вслед за мной, её пальчики мягко ухватили меня за майку, она усадила меня на кресло и, сев на подлокотник, склонилась надо мной. От её кожаного плаща повеяло уличным холодом.

— Я читала множество из того, что когда-либо было написано. Это мое любимое занятие. Искусство слова способно решать исход войны и создавать мудрость даже там, где её нет.

Мы замолчали и сидели так, прислонившись друг к другу. Я чувствовал, как её тело наполняется моим теплом. А потом она тихо спросила:

— Ты любишь театр? Ты должен любить. Сегодня мы идем в театр. Тебе понравится. Постановка начинается через час. Пойдем?

Катрина приятно удивила меня своим предложением. Я поспешил надеть что-то понаряднее.

Калининградский областной музыкальный театр возвышался среди обступающих его кленов величественным фасадом с двойной колоннадой.

Мы минули открытый атриум, вошли в вестибюль и сразу погрузились в слегка торжественную светскую атмосферу театра. В фойе неспешно прогуливались нарядные люди. Шумные студенты и франтоватые заядлые театралы; любопытствующие новички и достопочтенные ценители искусства преклонных лет. Вестибюль усиливал гомон разговоров так, что уже не понятно, кто о чем говорит. На стенах пестрели афиши сегодняшней постановки. Давали «Вальпургиеву ночь» по мотивам оперы «Фауст» Шарля Гуно.

Сдав плащ Катрины и свою куртку в гардероб, я повернулся к Катрине и замер от восхищения. На ней было дорогое вечернее платье в пол с длинным рукавом и глубоким вырезом. Черный атлас переливался как звездное небо в изяществе её движений.

— Как же ты прекрасна, — прошептал я Катрине на ухо, приобняв ее.

Она тоже обняла меня одной рукой.

Мы направились в сторону лестницы. Катрина конечно же приобрела билеты на самые лучшие места.

Как она рассказала по дороге к ложам, французский церковный органист, композитор и мемуарист Шарль Франсуа Гуно задумал поставить оперу «Фауст» по сюжету знаменитой трагедии Гёте в возрасте двадцати одного года, ещё в 1839 году, но до момента написания оперы прошло ещё семнадцать лет. За это время Гуно даже подумывал стать монахом и жил в аббатстве кармелитов. «Фауст» стал его третьей оперой. Причем поначалу она имела трудности как с постановкой, так и с успехом у публики. И лишь спустя ещё 10 лет приобрела популярность и добралась до главной сцены Франции, парижской Гранд-оперы.

Если бы об этом рассказывал кто-то другой, я бы слушал вполуха. Каждое же слово Катрины я ловил как воздух.

И любовался ею.

Порой и прежде я не мог оторвать от неё взгляд, но сегодня это было просто невозможно. Я счастлив, что Катрина рядом. Только ради этого стоит жить. И ради этого можно умереть.

На нас смотрели. На меня с интересом. А на Катрину восторженно. Мужчины восторгались ею, женщины завидовали её красоте и роскошному платью. И всё меркло вокруг Катрины.

Мы прошли через аванложу и заняли те самые, лучшие места в бельэтаже. Отсюда открывался отличный обзор на сцену и партер. Свет ещё не погасили. Я развернул программку.

— И о чем же «Вальпургиева ночь»? — подавшись к Катрине, спросил я.

— Если я скажу, будет уже не так интересно. Раз уж ты человек несведущий, то пользуйся своим преимуществом, — она показала глазами на немолодую даму в зеленом платье. Та сидела на другой стороне зала в такой же ложе, как и мы. — Посмотри на неё, Марк. Эту женщину наверняка уже сложно удивить какой-либо постановкой. Она видела многие из них, и теперь безуспешно стремится ощутить это прекрасное чувство новизны, — Катрина повернулась, ко мне и проговорила на-латыни: — Carpe diem. Carpe, милый[1]!

— Что это значит?

— Лови мгновение

Она сказала это нежно и ласково. Это прозвучало так проникновенно. Я поцеловал ее.

— А ты, Катрина? — спросил я. — Может ли тебя удивить хоть что-то в этом мире?

— Началось, — шепнула она, не дав мне договорить. Свет в зале погас. — Мы обязательно поговорим об этом. У нас будет ещё много времени. Хорошо?

Я кивнул.

«Вальпургиева ночь» была интересной, но местами затянутой. Актеры самозабвенно отдавались ролям. Сюжет оказался не таким, как я предполагал.

Постановка представляла собой возвращение к ранней версии «Фауста» Гуно, с разговорными диалогами-интерпретациями авторства популярного современного драматурга, в сочетании с оперными и балетными сценами из окончательной редакции 1869 года — как подсказала мне программка.

На сцене кружились рогатые лесные фавны в танце с ведьмами. Фауст метался, то соблазнённый обществом ведьм и опьяненный вином. То тяготился об участи своей возлюбленной, а Мефистофель воспевал род людской, отвернувшийся от Бога, и возведший на алтарь золотого тельца — символ наживы, власти и алчности.

— Вроде того, что поставили в двух кварталах от Уолл-Стрит в 1989 году, — прокомментировала Катрина с очаровательной ироничной улыбкой, — Поклонение золотому тельцу это одна из тех историй, что повторяются от одной эпохи к другой. Открыто или завуалированно. И мало уже кто вспомнит, что в действительности под золотым тельцом понимался Молох, кровожадное рогатое божество родственных евреям племен аммонитов и маовитян. Молох требовал от служителей своего культа человеческого жертвоприношения. В особенности предпочитал младенцев.

Основное действие на сцене сконцентрировалось вокруг попыток Фауста выбраться с шабаша ведьм, чтобы спасти возлюбленную Маргариту, ожидавшую казни.

Мне понравилось, но почти всё время я смотрел не на сцену, а на Катрину. Отсветы разных цветов со сцены мягко ложились не её белую кожу. Блестели в глазах, создавая невообразимые оттенки.

Сколько она всего видела в этом мире?

Катрина посмотрела на меня, слежу ли я за действием на сцене.

Нет, Катрина, я слежу за тобой. За каждым твоим движением, за каждым мгновением твоего бездвижья. Мне никогда не понять, каково это: видеть тысячи восходов лун, множество закатов эпох, сотни сменяющих друг друга поколений. Каково это, быть частью ночной темноты?

Я положил ладонь на белую даже в полумраке руку Катрины.

Время от времени я замечал, что Катрина поглядывает куда-то не на сцену. Я не придавал этому значения. Поначалу.

Проследив, куда устремлен её пристальный взгляд, я понял, что она смотрела в сторону ложи, где сидела дама в зеленом. Но Катрину интересовала не она.

Он был худощав, в темном костюме и издалека выглядел симпатичным молодым человеком. Он сидел через одно место слева от немолодой дамы и, кажется, пришел в театр один.

Катрина уже долго смотрела на него, не отводя глаз, замерев, наклонив голову вбок. Как волк. Как зверь. Заворожено. В этом крылось нечто неприятное. Мне сделалось как-то странно на душе. С болезненным разочарованием я всё понял, и меня захлестнула ледяная волна чувств. Не ревность и не обида. Что-то совсем другое. Опустошающее.

Она пожирала глазами молодого человека в противоположной ложе и хотела его кровь. Позабыв обо всем. Позабыв обо мне. Она прикусила нижнюю губу. Её мерцающие желтым светом глаза смотрели сквозь того молодого человека. Внутрь него.

Я плотно закрыл глаза. Я совсем забыл, кто она. Что́ она. Я потерял голову, позабыв о том, что может быть неприятно.

Как холодно и горько.

— Катрина, — серьезно сказал я, взяв её за руку и посмотрев в её глаза, в которых гас желтый огонь.

Дальше я ничего не говорил. Она поняла. Она догадалась, что я видел.

Катрина встревожилась, что сделала что-то не так. Что сделала мне неприятно, но в то же время была спокойна, словно в ней жили две разные личности.

— Марк, — произнесли её губы, а её синие глаза проникли мне прямо в душу. — Не беспокойся. Мне нужен только ты. Всегда и навеки.

Я не отводил глаз и долго смотрел на неё, а она на меня.

— Я твой вампир, — беззвучно прошептали её губы, прежде чем она поцеловала меня, и этот шепот отдался у меня в сознании эхом успокоения и новой тревоги. Она провела рукой по моей шее и вновь заглянула в мои глаза.

— Я доверяю тебе.

— Спасибо.

Через некоторое время постановка закончилась под бурю аплодисментов. Отчаяннее всех рукоплескала дама в зеленом. Молодой человек из её ложи вышел сразу же, а остальные неторопливо поднимались со своих мест. Катрина схватила меня за руку и увлекла за собой в аванложу, затем в светлый коридор второго этажа. Я поторопился за ней.

— Не отставай! — сказала Катрина, спеша к лестнице.

— Куда мы?

— Carpe diem! — её пальцы сильнее сжали мою руку.

Она легко скользила словно бы над ступенями.

Внизу из зрительного зала толпа медленным потоком продвигалась к гардеробу. Мы попали в самую толчею. Катрина всё утаскивала меня вглубь толпы, движущейся нам навстречу. Мне показалось, мы минуем вход в партер. Вокруг снова стало темно.

Я терялся в догадках, что задумала Катрина.

Мы оказались в зрительном зале, проскользнув мимо работниц театра незамеченными. Катрина вынырнула из толпы людей и утащила меня к стене, в темную нишу. Она приложила палец к губам, азартно сверкая глазами. Катрина вновь, как когда-то, напомнила мне заигравшуюся кошку. Как приятно моему сердцу видеть наемницу такой живой и радостной.

Осторожно, чтобы не заметили служащие, она выглянула из ниши и дернула меня вслед за собой. Зрители покинули зал, и теперь, перед закрытием его обходили двое работников. Слегка пригнувшись, мы тихо пробежали к самой сцене, пока в нашу сторону никто из них не смотрел.

Не успел я ещё подняться по ступеням на сцену, как Катрина, оглянувшись в зал, увлекла меня вправо, к стене за узкий боковой занавес. Она прижалась спиной к стене и притянула меня на себя. Мне оставалось лишь надеяться, что нас не обнаружат.

Она так красива. Все тревоги выпали у меня из головы. Я медленно придвинулся к ней ближе, и она обхватила меня крепче, но такой волнительный поцелуй вдруг сорвал сокрушенный возглас работника из зала:

— Ты смотри, что творят! Пиво! Кто-то пронес банку в последний ряд!

Мы с Катриной засмеялись, уткнувшись лицами в плечи друг друга.

— Наверное, студенты, — послышался голос женщины. — Помнишь, летом они целый банкет организовали в сорок девятом ряду.

Переговариваясь, работники ушли из зала. Наступила тишина.

Я поднял голову и засмотрелся в улыбающиеся глаза наемницы.

— Они ушли, Марк.

— Да? Ах, да, точно.

— Пойдем, — она взяла меня за руку и теперь неспешно повела вверх по ступеням на закрытую занавесом сцену.

Тускло освещенный зрительный зал остался пуст. И он раскидывался прямо перед нами. На сцене разливалась темнота, сюда больше не светили прожекторы. Из-за кулис слышались звуки работы. Должно быть, складывали декорации. Я повернулся к Катрине, остановившейся в стороне и смотрящей на меня с любопытством.

— Что ты об этом скажешь? — спросила она.

— О том, что мы стоим на сцене в театре, и нас в любой момент могут обнаружить служащие? — уточнил я. — Театр скоро закроется на ночь, и мы останемся здесь одни. Совсем одни.

— Именно, — улыбнувшись, медленно кивнула наемница.

— Так значит вот зачем мы сюда пришли? Не ради «Вальпургиевой ночи», а ради нашей ночи? Ночи здесь, в театре?

— Что может быть лучше, не правда ли?

— Ты раньше так делала?

— Нет, Марк, никогда прежде, — сказала она, подходя ближе.

— Это всё на тебя так не похоже…

— Ты меня ещё так мало знаешь.

— Помоги мне узнать тебя.

— Не испугаешься ли ты мира по ту сторону моих глаз?

— Мне больше нечего бояться. С тобой больше нет темноты.

В зале что-то скрипнуло. Двери левого выхода открылись. В груди у меня сжалось. Не медля, мы поспешили спрятаться за занавесом. Юркнув под тяжелую плотную материю, Катрина скрылась в темноте первой, а я за ней. Во мне вскипал азарт. Я начинал понимать Катрину.

— Ты что-нибудь видишь? — шепотом спросил её я.

— Я вижу все. Здесь так красиво, Марк!

— Ты серьезно?

— А я часто шучу? — раздался ироничный шепот прямо у меня возле уха.

— Что ты видишь, Катрина?

— Удивительное пространство, простирающееся вперед ровно настолько же, насколько длинна сцена, и высокое настолько, насколько высоко уходят громадные своды потолка. Это похоже на старый лес с ровными высокими деревьями. Идеальное место, чтобы спрятаться.

В зрительном зале раздались звуки работы, зазвучали голоса уборщиц.

Мы продолжили свое маленькое путешествие. По-прежнему в темноте, я ориентировался на тихие шаги Катрины, и следовал за ней, а потом наткнулся на что-то перегораживающее путь.

— Это внутренний занавес, — объяснила Катрина. — Смелее.

Через пару метров вновь возник ещё один занавес.

— Сколько их тут?

— На внутренние занавесы прикрепляют полотна с декорациями, чтобы потом достаточно было просто поднять занавес и начать новый акт, так удобнее быстро сменять обстановку на сцене, — рассказала Катрина. — Но путь уже свободен.

Мы оказались в огромной комнате. Заставленное реквизитом, лесами, лестницами, металлическими каркасами декораций, штангами для вешалок с костюмами помещение оказалось лишь немногим меньше зрительного зала. На стене с выходами тускло горела лампочка.

Катрина отпустила мою руку и прошла вперед, туда, где стоял бутафорский королевский трон с высокой спинкой. Роскошное черное платье на её точеной фигуре контрастно выделялось на фоне окружающей нас бутафории.

Это был не её трон. Сама ночь уготовала ей иной престол.

— Ты хотел знать обо мне всё?

— Да.

Она подошла совсем близко и остановилась напротив меня:

— Это твой шанс. Но, будь осторожен. Некоторые ответы способны омрачить этот славный вечер.

— Я хочу разделить твои тревоги и радости. Хочу, чтобы ты впустила меня в свое сердце.

— Красивые слова.

— И не только слова. То, что я чувствую, тоже красиво. Дни, что мы провели в разлуке, я томился при мысли, что никогда тебя не увижу. Так позволь мне, наконец, постичь, кто такая Катрина Вэллкат.

— Ну что ж, как пожелаешь, Марк. Пойдем, осмотримся. А я меж тем начну свой рассказ.

Мы неспешно двинулись через декорации «Вальпургиевой ночи», и я заслушался её мелодичным голосом, оттененным нотками сербского произношения. Но слова её были страшны:

— Давным-давно, когда мир ещё не знал ни поэзии лорда Байрона, ни Французской Революции, в Оттоманской империи родилась я. 25 марта 1717 года. Как и всех детей лордоков, меня одолевала мучительная болезнь наподобие вашей порфирии и в десятки раз жесточе ее. Я видела дни и солнце. Я жила, мое сердце билось. Но наследие Лордока в моей крови с годами лишь крепло и постепенно отбирало у меня жизнь. Родители по всей Европе пугали своих детей темнотой, а великий лорд-маршал и его жена приучали меня бояться света. К двадцати двум годам всё живое было изгнано из меня, как предначертано всем нам по праву рождения. 17 сентября 1739 жизнь покинула дочь лорда-маршала Зана Вэллката. Это было мучительно и одиноко. С тех пор я слуга темницы вечной, что не падет, пока заходит солнце. Я стала той, от кого произошли те, кого вы называете вампирами. Лордоком. — Катрина взглянула на меня. Её лицо покрыла вуаль грусти. — Дневной свет стал обжигать мою кожу, а людские хвори перестали мне грозить. Эпохи понеслись в стремительном потоке. И темная бездна предстоящей вечности распахнула предо мной свои врата. Но я запомнила солнечный свет на всю жизнь так отчетливо, чтобы этих воспоминаний хватило на предстоящие века ночного мрака, что пролетели как один взмах ресниц. Я бы хотела однажды вновь увидеть солнце и залитый его лучами день. Теперь ты знаешь мой секрет, милый Марк. Но мои чаяния не освобождают меня от моей сути. То, кто я, предопределяет мои деяния. И деяния мои злы.

— Нет, — поспешил возразить я. — Я видел других лордоков. Но разве ты на них похожа!

Катрина нетерпеливо отвернулась и отошла от меня.

— Глядя на ластящегося льва, забываешь ли ты, что он может разорвать человека в одно мгновение? — спросила она в темноту. — Мы вместе, Марк, и потому на тебе большая ответственность. Я не хочу потерять тебя из-за твоей наивности. Не позволяй этому лицу, — плавным, исполненным грацией, жестом она указала на себя, — и этому телу заставить тебя утратить рассудок. Я бы очень хотела, чтобы тебя не коснулись те угрозы и темные тайны, что я несу в себе. Не стоит игнорировать желание, которое я испытала, глядя на тебя уже не в первый раз. Жажду.

Я взметнул на неё ошеломленный взгляд.

— А ты как думал? — повернулась она и угрожающе начала двигаться в мою сторону. — Думаешь, ты возбуждал желание выпить твою кровь только у той белокурой обращенной из клуба «Валлахия»? Нет. Я тоже попускала такое вожделение. Голод сильнее разума. И однажды утоленный он извечно возвращается. Ты видел меня сегодня в ложе! Видел, как я смотрела на того молодого человека. Не с похотью, но с похотливой жаждою! — в её голосе проступало всё больше нажима, чудовищного мрачного торжества. — Ну, скажи, тебе это понравилось? Усладило взор или испугало?

— Раздосадовало. Я испытал чувства, которые не хочу больше ощущать, — безрадостно признал я.

— Вот теперь ты и понял, кто такая Катрина Вэллкат.

Лед и бархат слились в прозвучавших словах. Очень странно и тяжело принять их. Они стали откровением, которое в глубине души я предпочел бы не слышать.

— Запомни те чувства, что огорчили тебя там, в театральной ложе. Лишь помня об опасности, ты будешь защищен от меня самой, — продолжила она, смягчившись. — Заклинаю, помни кто я есть. Потому что ты мне нужен и дорог мне!

Катрина замолчала и следила за моей реакцией, чувствуя, наверное, что сказанное действительно может омрачить этот вечер. Мы оба молчали.

Эйфория, ослепившая меня с возвращением Катрины в мою жизнь, стала растворяться. Слова наемницы отрезвили.

Катрина увидела, что я её понял. Она решила поберечь мои нервы:

— Есть многое, о чем из всех умерших, могу рассказать лишь я одна. Но пока ты не готов услышать всё сразу. Поэтому laissez aller[2].

— Мне нравится, когда ты говоришь по-французски.

— Ты ведь не знаешь, что я сказала, верно? — рассмеялась Катрина.

Хлопнула дверь.

— Вы ещё здесь? — окликнул нас мужской голос.

От неожиданности я резко развернулся. Возле двери стоял пожилой охранник. Я смешался, не зная, что ответить. Катрина улыбчиво отозвалась сразу же:

— Да, мы задержались ненамного. Мы уже уходим.

— Так вы вещи из гримерки уже забрали? Можно закрывать? — спросил охранник, решивший, наверное, что мы с Катриной актеры.

— Да, мы как раз оттуда, — снова нашлась Катрина. Её голос звучал так легко и буднично, что даже я бы поверил, будто она актриса этого театра. — Закрывайте. Мы выйдем через парадный вход.

— Только не задерживайтесь, а то все уже ушли.

— Конечно.

Едва сдерживая смех, мы дождались, когда охранник выйдет.

— Ничего себе! Он подумал, что мы актеры! — сказал я.

— А я-то думала, мы попались. Впервые за столько лет я по-настоящему испугалась, что мы попались! — радостно смеялась Катрина. — Я бы не хотела, чтобы этот вечер так оборвался. У меня другие планы.

[1] «Лови мгновение» (лат.) — изначально Гораций, Оды, I, II, но Катрина имела ввиду отрывок из «Дон-Жуана» Дж. Г. Байрона.

[2] Пусть все идет своим чередом (франц.)

Глава 12. Воздушный тихий вальс и история о гибели дня

Как в мраморном бессмертном изваянье,

Одна лишь скорбь навек застыла в ней,

Так мраморной Киприды обаянье

От вечности своей еще нежней.

Дж. Г. Байрон

— Марк, погоди минуту, — сказала Катрина, дотронувшись до моей руки, и ушла в темноту.

Я оглянулся.

— Катрина?

Она не отозвалась.

— Где ты?

В ответ — тишина. Мне стало не по себе.

Откуда-то послышался громкий щелчок, эхом отдавшийся в далеких сводах потолка. Напряжение во мне росло.

— Я здесь, — прозвучал знакомый голос за спиной, заставив меня вздрогнуть. — Не бойся. Спешу сообщить, что в зале уже закончили убирать. Там пусто, теперь нам никто не помешает. Пойдем за мной.

— Как ты успела…

Но на полуслове Катрина потянула меня за собой к сцене. Миновав внутренние занавесы, мы оказались в удивительном сказочном пространстве, лишь отдаленно напоминающем что-то земное.

Внешний занавес подсвечивал холодный голубой луч театрального прожектора. Свет мягко проникал сквозь плотную материю и распространялся по просторному коридору между занавесами. Волны полотен левого и правого занавесов, словно стволы деревьев, уходили высоко в темноту над сценой. Нас окружил зимний лес, созданный светом и тенью.

Катрина терпеливо ожидала, когда я заговорю.

— Как красиво! Значит, вот как ты это видела, когда мы спрятались в темноте занавесов, — зачарованно оглядывая открывшееся моим глазам великолепие, произнес я.

— Позволь нам раствориться в той чудесной сказке, что окружает нас. Это всё для нас. Больше нет темноты, — сказала она и крепко поцеловала меня, а я ответил на её поцелуй, и мы заключили друг друга в нежные объятья, стоя здесь, посреди удивительного маленького мира, которого завтра с открытием занавеса уже не будет.

И театр перестал быть просто театром. Всё приобрело новое значение, преисполненное новым смыслом. Словно вся моя жизнь вела к этому мгновению. Для этого вечера. Для нас с Катриной. Для наших сердец.

Вот она — бессмертная вечность. В моих объятьях. Она стала моей, и я отныне принадлежал ей.

Медленно и плавно Катрина начала раскачиваться под беззвучную музыку, её бедра двигались под размеренный ритм, который начинал ощущать и я. Наши объятья неспешно перетекли в чудесный танец.

Следуя за плавностью её грациозных движений, я начинал догадываться, мы танцевали вальс. Медленный воздушный вальс в зимнем лесу под музыку, которую слышали лишь наши сердца. Музыку, которую не напишет ни один композитор, не исполнит оркестр и даже не прошепчет ветер.

Это было прекрасно. Страсть завладела нами, и мы окунулись в желание, растворились друг в друге. Мы неспешно сбросили друг с друга одежды и занялись любовью прямо здесь, среди занавесов, в зимнем лесу, прямо на сцене и, в то же время, скрытые от глаз всего мира.

Казалось, вечность застыла ради нас. Я чувствовал тело Катрины, всю её целиком… Пальцы Катрины вонзились в меня, а время от времени впивались и её острые зубы. Но она не кусала меня, не прокусывала мою шею, не стремилась вкусить мою кровь. Она отдавалась своим чувствам, как и я. Её кожа по-прежнему не была теплой, но казалось, словно жизнь просыпалась в её теле. Она слегка вздрагивала от моих прикосновений. И были только мы.

Мне никогда не забыть того, как хороша Катрина.

Это было сильнее влечения и страсти, сильнее удовольствия. Свобода и пленение одновременно овладели моей душой.

А после мы остались лежать на сцене.

— Марк, прости, что я тебя люблю, — надломленным от страсти голосом жарко прошептала Катрина.

Я заглянул в её тревожные глаза, в которых еще теплились искры наслаждения. Её слова меня поразили в самое сердце.

— Любишь? — переспросил я.

— Прости, что это нас погубит, — опустив длинные ресницы и закрыв глаза, прошептала она.

— Не говори так, — попросил я. — Не проси простить за то, что спустилась в черную пропасть моей жизни и вернула мне желание жить. Я полюбил тебя с первого мгновения. Полюбил, но боролся со своим чувством, с самим собой. Вел бессмысленную внутреннюю войну, исход которой уже определил. За те дни, что мы провели порознь, у меня было время решить. И я решил. Это мой выбор. Что бы ни случилось, я никогда не стану винить тебя ни в чем.

Катрина не дала мне продолжить, закрыв поцелуем мои слова.

— А ты возвращаешь к жизни меня саму.

Мы лежали на сцене и просто смотрели друг на друга. В словах не было нужды. Трепетные минуты. Удивительная, пленительная тайна, не скрытая своей изысканной одеждой.

Катрина водила пальчиками по моей груди, а я медленно перебирал пряди ее волос.

— Вы всегда были среди людей? Лордоки, — поинтересовался я.

— Род человеческий древнее, — ответил любимый голос. — Были времена, когда ночь не таила для вас угрозы. Падение ваше породило Лордока. Первейшего из нас. Это давняя мрачная история, которая берет свое начало в древних временах, окутанных туманом неизвестности. Память о том запечатлена в одном из его прозвищ. Πεσμένος πρίγκιπας. הנסיך הנופל. Lapsus Princeps.[1] Падший принц. Когда-то ваши народы знали о нас и произносили это прозвище в страхе, что упоминание имени Лордока навлечет на них беду. Они ещё не знали, что империя Падшего принца, граница которой простирались от заката до зари, просуществует всего пять веков. Дальше началась история, которую мы называем современной. История кланов, потомков проклятых. История, частью которой являюсь и я.

— А что же случилось с Лордоком?

— Неизвестно. Нет достоверного источника. Однажды Лордок просто пропал со страниц летописей.

— Разве это возможно?

— Время — удивительная вещь, Марк. Оно как неприбранный дом, в нем и самые важные вещи не отыскать, если до конца не знать, в каком порядке всё стояло изначально. Последующий век, пришедший вслед за исчезновением Падшего принца, был смутным для всех лордоков. Волна перемен прошла по земле после падения империи, и ярость тех событий по сей день ослепляет всякого пытающегося разобраться искателя ответов. С тех пор, как империя Лордока пала, кланы стремятся вернуть былое величие.

— А ты — их инструмент в достижении этой цели?

— Отчасти.

— И когда отец послал тебя в Калининград выполнить задание, это тоже было ради величия кланов?

— Даже больше. Ради будущего кланов. Будущего, которое вы и вообразить не можете.

— И какое это будущее?

Сразу Катрина не ответила. Она приподнялась и провела рукой по моему лицу.

— Слушай меня внимательно и запомни то, что я скажу на всю свою жизнь, милый Марк. Это очень важно! Мой род возлагает на будущее большие надежды. Мы веками ищем способы сделать мир более пригодным. У нас хранится древняя книга пророчеств Тентел. Полагают, её написал один из приближенных Лордока. Имени автора нет. Она написана на языке людордоков, к оригиналу допущен только верховный судья трибунала и равноправный член Триумвирата стражей, Понарин Люцербер — старейший из нас. Копии Тентела по решению совета лордов-маршалов хранятся в двух остальных кланах стражей. Моем, сербском. И румынском, возглавляемым Дариусом Морбием. Ещё одна копия передается из клана в клан каждые пятьдесят лет. Церемония передачи очень торжественна. В последних главах Тентела говорится, что наша империя возродится, и день обратится в ночь и погибнет навсегда. С тех пор на земле воцарится тьма, и наступит новая эра, именуемая Великой эрой. Как считают некоторые из нас, предзнаменование грядущей вечной ночи уже произошло. В 1816 году случилось извержение вулкана в Азии. Тот год люди окрестили «Годом без лета». На протяжении 12 месяцев на землю не пробивался солнечный свет, и я собственными глазами видела это великолепие. Ужасающее смертных и будоражащее надежды лордоков. Бурые тяжелые тучи и туманы окутывали равнины и холмы по всей Европе. Холод пришел в города и огонь не мог согреть. Иные из нас посчитали тогда, что пророчество Тентела уже сбылось. Но истинно эра наступит лишь, когда кланы придут к ней сами по одному из трех путей, ведущих к одному исходу.

— Трех путей?

— Так в Тентеле зовутся расплывчатые наставления о воцарении Великой эры. Первый путь, о котором редко говорят: жертва. По легенде глубоко под громадами гор в Карпатах есть место, где на протяжении времени существования моего рода несколько первых лордоков непрестанно свершают обряды и вырезают на себе мольбы, даже не вкушая крови, век за веком, запечатанные в земле для того, чтобы исполнилось уготованное. Толкуют, якобы Лордок освободил их от жажды крови специально для их темного дела. Жертвой станет рожденная вампиром дочь, что отречется от наследия Лордока по чистоте сердца своего. Если среди нас найдут такую, на рассвете она будет предана сожжению в лучах солнца. По преданию, испепелив чистую сердцем, солнце и само погибнет. Дневной свет померкнет и ознаменуется эра тьмы. Если не будет жертвы, старания запечатанных под землей напрасны. Несмотря на нелюбовь нашего общества к толкам о первом пути, мой отец находит эту тему крайне занимательной. И я часто слышу, как он о том ведет разговоры с Виктором.

Второй путь: древнейший артефакт, Ключ от мира, который стронет естественные законы мироздания, и наступит мрак. Многие останутся слепы к нему. Не узнают его, не поверят в него. Другие, напротив, прольют за него свою кровь.

— Число начала[2], — догадался я.

— Верно. По крайней мере, отец увидел в Числе начала тот самый Ключ от мира. И захотел завладеть им. Поэтому послал меня в Калининград.

— А третий путь?

— Третий путь извилист и тернист. Несмотря на это, он весьма популярен среди кланов. Темный фонарник. Якобы однажды родится потомок человека, поднявшегося войной против лордоков. Он будет отличен от всего рода людского. Он свободен выбирать, какую сторону принять. И выберет он ночь. Он — надежда для всех бессмертных. Лордоков и обра́зных. Но союзником станет лишь для одних. Тентел толкует, будто он сможет повести лордоков в эру тьмы, — скептически произнесла Катрина.

— А был ли человек поднявшийся войной на лордоков?

Поп-культура так легко в своем неведении описывала героический образ борца с вампирами. Но то, с чем столкнулся я, выходило далеко за рамки картинного противостояния. Лордоки являли собой стихию, бороться с которой было выше человеческих возможностей. По крайней мере, я не мог вообразить человека, способного это сделать. Все, кто пытались убить Катрину, сейчас мертвы. А Зан Вэллкат, её отец, и подданные его клана, которых я видел, пугали меня ещё больше. Поистине несокрушимое племя бессмертных хищников.

— Пытались многие. Но у них ничего не получилось, и история не сохранила их имен. Единственного человека, действительно поднявшегося войной против лордоков, история знает по имени. И имя его вызывало трепет у мертвых. Во времена поздних крестовых походов жил один храбрый муж. Выдающийся воин христианин. Особенный. Один из немногих, кто через обращенных вампиров добрался до тайны существования лордоков. Константин, — произнесла Катрина с отголоском уважения. — Он не ведал страха. Все дьявольские козни, которыми страшны кровавые тайны ночи, его не пугали вовсе. Он основал орден и объявил вампирам войну. Всем. Лордокам и обращенным. И в своем деле был успешен. Однажды его изловил один наш лорд-маршал и пытал, желая вызнать, где обосновался орден Константина. История закончилась престранно. Клан был истреблен, а крестоносца Константина с тех пор никто не видел более семидесяти лет. А потом он объявился вновь. На вид нисколько не изменившись. В эпохе кланов ознаменовалось смута. Поверить в то, что Константин обращен в вампира, лорды-маршалы не могли. Ещё полстолетия спустя выяснилось, что крестоносец не человек больше, но и не вампир. Ради своего дела Константин большой грех совершил: выпил кровь лордока. Став бессмертным, но живым. Единственным в истории. Живым потому что для обращения нужно, чтобы вампир испил кровь жертвы до опустошения, а жертва вкусила кровь вампира. Его же вампир не выпивал. Теперь кланы знали, что имеют дело с врагом намного более опасным, чем когда-либо. На протяжении полутора веков крестоносец и его орден, словно фонарщики, несли свет в нашу темноту. Они уничтожали обращенных, лордоков, лордов-маршалов, целые кланы. Триумвирату стражей не было покоя, пока жив был Константин. Дариус Морбий в конце концов нашел их орден, выследил и со своими стражами перебил их всех. И даже Константин не устоял. С тех пор за Морбием закрепилось прозвище Убийца фонарников. Недолго кланы чествовали Морбиевы победы. Пусть Константин Крестоносец пал в бою, мерзавец оставил уникальное наследие, которого ещё не знала природа. Константин прелюбодеем был, и в каждом поколении людском он оставлял за собой немало отпрысков. Потомки Константина унаследовали его силу, равную нашей, но не бессмертие. Знания его ордена сохранились и передавались следующим поколениям. Потомки Константина продолжили его дело. Так у нас появился постоянный враг. Конечно, с течением веков их становилось всё меньше. Однако, до сих пор на земле время от времени рождаются люди, которых мы зовем фонарниками. Несущими губительный свет во тьму. Потомки Константина, обреченные самой судьбой на битву с нашим родом. Именно о фонарнике, который предаст дело Константина и поведет лордоков к эре тьмы, повествует третий путь пророчества. Вот три пути Тентела к правлению днем и ночью. Вот история о гибели дня. Однако я в пророчествах сомневаюсь. Но отец верит. И сейчас, находясь с тобой, Марк, я хочу, чтобы все эти пророчества оказались ложью.

Ранним утром, около 5 часов, когда ясное звездное небо ещё не напоминало о заре, мы с Катриной забрали свои вещи из гардероба и без трудностей покинули театр.

Катрина довезла меня до дома и пообещала вернуться после заката. Закрываясь от ноябрьского ветра, я зашагал к подъезду. А её Форд Мустанг 1967 года не трогался с места, пока я не скрылся за дверью.

[1] Падший Принц на других языках по порядку: греч. ивр. лат.

[2] Поискам «Число начала» — посвящен первый роман, «Катрина: число Начала».

Глава 13. Дневной свет

Если есть что-либо более страшное, чем плоть, погибающая от недостатка хлеба, так это душа, умирающая от жажды света.

Виктор Гюго

«Отверженные»

Стоял холодный день. Я держал ручку над пустыми страницами, не зная, с чего начать.

Очевидно, лордоки приложили немало усилий, чтобы стереть всякое упоминание о себе. И однажды люди стали считать невероятный факт мифом. Пришел век рационализма. Технологии затмили древние истины. Угроза, о которой все мы должны были помнить, скрылась в тени цивилизации. Как никогда более опасная.

Едва ли мой дневник сможет кому-то помочь. Ни одному его слову не поверят.

Человек слеп и окружен иллюзией, которой спасается от прозрения. Я думаю об этом с сожалением. Потому что иллюзии хрупки. Наступает день откровений, когда вечность говорит, и всё мирское рушится. И горе тому, кто не отринул ложь нынешнего мира людей.

Свидетельство о существовании лордоков уже не являлось главной задачей моего дневника. Теперь я знал об их целях. Это намного важнее.

Отбросив мистицизм их верований и пророчеств, я осознавал ужасающий размах их планов. В отличие от обращенных, кланам лордоков нужно нечто большее, чем утолять голод. Действуя в тени, они веками готовятся построить собственный миропорядок и уничтожить наш. Их возможности со столь жадными амбициями однажды могут стать стихией, что сотрет всё.

Люди не готовы к такой угрозе. А орден, противостоящий лордокам во имя живых, давно разгромлен.

Фонарники… Сколько их? Где они сейчас?

На протяжении двадцати восьми лет я видел жизнь, стремящуюся вокруг меня, и думал, что приобрел достаточный опыт, чтобы судить о мире. Как и остальные. Но мы ничего не знаем о мире. Чем больше Катрина открывает мне, тем значительнее мне видится пропасть между известной историей человечества и реальным фактом. Вблизи Катрины я становился мальчишкой. Все, что я знал до этого, было так далеко от тайн, ведомых наемнице.

Я записал в дневник всё, что узнал от Катрины в театре, и отложил ручку. Есть ещё кое-что, что не давало мне покоя.

Я должен проверить. Убедиться.

Накинув куртку, я вышел в подъезд и поднялся на крышу. Когда краем мысли ты помнишь, что где-то у тебя над головой брошен труп, это не дает тебе покоя.

Пусть прежде у меня не было возможности увидеть, что происходит с телами вампиров через время после гибели, на крышу меня привело отнюдь не любопытство. Тревога.

Мы оставили тело девушки с серебристыми волосами на волю солнечным лучам. Любой, кто мог подняться сюда, сразу же увидел бы её, будь она человеком. Я опасался, что и не только в этом случае.

Поверить в то, что я увидел в следующее мгновение, выйдя из чердака, оказалось не просто. Но мне стало легче. По крайней мере, её не примут за труп и не вызовут полицию.

Редкие лоскуты черного пепла примерзли к крыше. Бо́льшую часть, видимо, сдуло. На битумном настиле сохранилась вытянутая подпалина длинной с рост девушки с серебристыми волосами. Узнать в этих уликах останки человеческой фигуры было невозможно.

Солнце выжгло её насквозь и стерло из этого мира. А ветер развеял остатки. Будто сама природа противилась существованию вампиров.

Домой я спускался с легким сердцем. Я помнил то выражение покоя, которое даровала обращенной смерть.

Выпал первый снег. Его белый морозный блеск накрыл выстуженные тротуары, дороги и дворы. Лед сковал вереницы грязных луж и скрыл следы невзрачной слякотной поры.

Ноябрь близился к концу.

Слышал по радио в магазине, что в Польше уже некоторое время царит зима. Похоже, она пришла и к нам.

Днем я отправился в текстильный магазин в центре за плотными темными шторами. Мне хотелось, чтобы Катрина не уходила больше к наступлению рассвета. Я готов для этого жить в полумраке.

Когда я просыпался и видел, что её рядом нет, мне становилось не по себе. В такие минуты я задумывался о том, что когда-нибудь, наверное, наступит утро, когда следующей ночью наемница не вернется.

Я нашел подходящие шторы. Шоколадного цвета, атласные снаружи, на плотной матовой подкладе. Они в достаточной мере не пропускали свет. Именно такие мне были нужны.

Мне хотелось сделать Катрине приятный сюрприз. Устроить ужин при свечах. Поэтому я заглянул ещё в пару магазинов, чтобы всё организовать.

По Ленинскому проспекту и пересекающему его Московскому оживленным потоком мчались машины. С покупками в руках и в приподнятом настроении я остановился на пешеходном переходе. На перекрестке столпились прохожие, ожидавшие сигнал светофора.

Из пестрой гущи людей на той стороне дороги меня пристально ощупывал вязкий взгляд. Столь настойчивый, что я почувствовал его сразу же. С отвращением и желанием избавиться от него.

Мои глаза сами нашли его.

Там, в толпе. Заслоненный клубами выхлопного пара проезжающих автомобилей. Среди румяных на морозце лиц белело бездвижное лицо существа, чье дыхание не было заметно даже на морозе.

В городской суете он застыл подобно мертвецу. И пока всё вокруг шумело и сливалось в городском потоке, его глаза остро впивались прямо в мои. Это был вампир, которого я видел раньше.

Не обращенный. Подданый клана Катрины. Джаред.

Здесь, при свете дня!

Он взирал на меня так же пристально, как Катрина смотрела на молодого человека в театре. С голодом. И угрозой. Он был в ярости.

Мои внутренности будто сомкнула железная рука. Что ему нужно от меня? Как он выбрался в дневной свет?

Зажегся зеленый сигнал светофора для пешеходов. Все вокруг меня двинулись вперед. А я остался стоять, не желая сокращать дистанцию между нами. Неужели люди не замечают его? Разве не видят, что он не такой как они?

Джаред выжидал, пересеку ли я улицу. Хищная поза застыла словно перед нападением. Я хорошо рассмотрел его. Глаза Джареда отличались от лордоков и обращенных. У Катрины и вампиров роговица в черной кайме желтела, раскаляясь, почти светясь; а зрачок давал заметный отблеск. У Джареда белков глаз не было вовсе. Его ржавая роговица с прожилками и черными точками зрачков занимала всю прорезь глаз. Немыслимо!

Мышцы под его кожей напряглись, на лице проступал оскал. Он поднял руку и указал на меня. Прохожие шли мимо. Они не видели его.

— Ой, простите! — кто-то задел меня плечом.

На мгновение я отвел взгляд. И Джаред вдруг растворился в потоке людей.

Я осмотрел противоположную сторону улицы, но нигде не смог его найти. Только переходящие дорогу пешеходы. Словно наваждение он просто исчез.

С тревогой и опасением я направился туда, продолжая вглядываться в лица.

Внезапно слух резанул скрежет тормозов.

Серый Ситроен резко затормозил возле меня, и тут же засигналил. Горел уже красный свет для пешеходов. Встревоженный водитель недовольно показал, чтобы я уходил с дороги. Кивнув водителю, я поторопился.

Эта встреча лишила меня покоя на весь день.

Вечером я заканчивал вешать новые шторы в последней комнате, когда пришла Катрина. Я обрадовался ей, как самой желанной гостье.

— Я хочу показать тебе кое-что, — шепнул я, обняв её у входа.

— Новые шторы на окнах? Они видны с улицы.

Я удивился и посмеялся. Слега натянуто:

— От твоего глаза ничего не ускользнет, верно? — сказал я и, выпустив её из своих объятий, закрыл входную дверь. В последнее мгновение я незаметно оглядел лестничную площадку. Встреча с Джаредом накладывала свой отпечаток. — Теперь ты сможешь оставаться у меня и с наступлением дня.

Катрина остановилась в гостиной и азартно улыбнулась:

— Мне нравится эта идея.

А когда я приблизился, она прочитала обеспокоенность на моем лице.

— Но что-то тебя тревожит, — констатировала наемница.

— Сегодня днем я видел Джареда. Он выследил меня.

Очаровательная улыбка окончательно сошла с белого лица Катрины, превратив прекрасные черты этой обольстительной сербской брюнетки в неподвижную маску, с какой она обычно просчитывала свои ходы и убивала.

— Как это было? — требовательно спросила она.

— Пугающе. Он выглядел враждебно. Ждал в толпе людей, когда я его увижу. Прохожие не замечали его. Будто он был лишь моим видением. Катрина, я думал, все твои уехали.

— Я тебе не рассказывала этого, но мой отец пришел в скверное расположение духа, когда узнал, что я остаюсь в городе ради тебя. Зан и мои подданные возвратились в Сербию, но по его велению у Виктора остался советник моего отца.

— Значит, Джаред — советник твоего отца, — понял я. Это не проясняло множество других вопросов. — А кто он еще? Он стоял прямо среди дня! И дневной свет не причинял ему ни малейшего вреда. А его глаза…

— Ты прав. Джаред не совсем лордок.

Догадываться об этом и услышать это — совсем разные вещи. Не знаю, чего я ожидал. Её слова ударили как молот в наковальню.

— Как это возможно? — спросил я.

— Это довольно сложно.

— И крайне важно! — настаивал я.

— Хорошо, — согласилась наемница. — В 1757 году прусская армия вторглась в королевство Богемия. Это считай нынешняя Чехия. Пруссы разгромили войска Габсбургов и заняли Прагу. Военные действия стали прикрытием для другой невидимой войны, что разгоралась в ту пору. Ночной войны, которую против лордоков вели те, кого мы зовем обра́зными. Уподобившимися образу волка. Тогда в ходу у людей для них было иное название. Волколак[1]. Понимаешь, о ком я?

— Думаю, да.

— Под шум и неразбериху третьей Селезской войны между Фридрихом II и Марией-Терезией обра́зные начисто смели богемский клан лордоков. Никто не ожидал этого. Мы узнали о нападении, когда было уже поздно. Их лорд-маршал успел отправить почтового голубя в Цитадель Триумвирата. Мой отец вызвался поехать в гущу войны. Когда он прибыл в обитель богемского клана, он нашел лишь смерть. По крайней мере, так он решил сначала. Образные уничтожили всех. Но один, разодранный когтями и искусанный, выжил. Мальчик. Ещё не выросший и не ставший полноценным бессмертным. Зан забрал его. Судьба этого мальчика многократно обсуждалась тремя кланами стражей. Он стал феноменом. Для лордоков зараза обра́зных смертельна. Человек после заражения их слюной может уподобиться образу волка. Но лордоки всегда умирают. А мальчик жил и шел на поправку. Его организм поглотил волчью заразу и адаптировался. Это не сделало его образным, но изменило что-то в его крови, которую он унаследовал от Лордока. Главы двух других кланов стражей, Понарин и Морбий, желали убить его. Боялись, что однажды он примкнет к обра́зным и изнутри перебьет нас. Но Зан отстоял его жизнь и вырастил из него хорошего стража. А впоследствии, убедившись в преданности, сделал своим советником. Как ты уже понял, это история Джареда. У него есть преимущества, которых нет ни у одного лордока и обращенного.

Я кивнул:

— Солнце ему не страшно.

— Именно так.

Слова её прозвучали с привкусом горечи. Теперь я понимал, почему Катрина говорила, что жаждет солнечного света и скучает по дню. Подле неё всё время находилось напоминание, чего она лишена. Напоминание несправедливости. Джаред.

Во мне рвалось наружу дикое желание сделать что-то. Отстоять нас с Катриной. Этот Джаред стал мне противен, сунувшись в мою жизнь.

Но могу ли я что-то сделать? Это мерзкое осознание моего бессилия злило меня до беспамятства. Ведь я понимал, кто он.

— Это делает его чрезвычайно опасным, Катрина!

— Марк, тебе ничего не грозит. Он не посмеет.

— Уже посмел. Он показался мне и явил свою истинную суть. Это прямая угроза. К чему это приведет? Я беспокоюсь не только за себя.

— Нет, не поддавайся. Это единственное, чего он мог добиваться, показавшись тебе. Мне тем более ничего не грозит. Мои подданные боятся меня и преклоняются.

— Но это ведь твой отец оставил Джареда контролировать наши с тобой отношения? Следить за нами! Контролировать тебя. Разве не для этого?

Мои слова оставили тишину. Катрина углубилась в размышления и не заметила, как прошла лишняя пара минут. Я начал думать, что что-то серьезно не так.

— Даже если это правда, я этого не допущу, — твердо сказала Катрина, а затем подошла и взяла меня за руку. Голос её наполнился нежностью: — Марк, ты правильно поступил, что рассказал мне. А теперь забудь. Нас никто больше не потревожит.

Она подняла руки и обвила мою шею.

— Ни о чем не беспокойся, — прошептала она. — Мы есть лишь друг для друга. Вот что важно.

Её бархатные губы впились в мои, а потом скользнули по щеке. Катрина нежно прикусила край моего уха и начала расстегивать мой ремень, утаскивая к письменному столу. Я не желал сопротивляться её жаркой пылкости. И всё же, Катрина оставила у меня ощущение, что она лишь нашла сладкий способ отвлечь меня и скрыть свои истинные эмоции, узнав, что Джаред следил за мной.

Мы провели вместе восхитительную ночь любви, которая продолжилась и днем, во мраке зашторенных окон, посвятив свои сердца навеки друг другу.

[1] Оборотень

Глава 14. Исповедь демона

Это голос тех лет, что прошли; они стремятся предо мной, со всеми своими деяниями.

Оссиан (Джеймс Макферсон)

Крик.

На холме возле дерева, в ужасном наклоне склонив голову и открыв клыкастый рот, неподвижно стоял Джаред. Рука его дернулась и указала на могилу. Всё замелькало. Мое сердце с болью забилось в груди. Упала полусгнившая роза. Свежая могильная земля дрогнула. Нечто вырвалось из недр. Разъяренные волкоподобные глаза Джареда яростно орут каждый сонмом голосов. Только это был уже не Джаред. В черном силуэте на холме я узнал Катрину. Хруст ломающихся костей. Сердце остановилось.

Пустота ударила подобно грому, и всё существующее сотряслось.

И всё стало пустотой.

Ужас вырвал меня из очередного кошмара. Проснувшись, я обнаружил себя сидящим в постели.

Прохладные белые руки тут же оплели мои плечи.

— Это просто сон, — раздался шепот Катрины.

— Кошмары не покидают меня.

— Покинут, когда ты отпустишь их, — Её шепот окутал меня сонным туманом. Мои глаза закрывались, и я плавно опустился на подушку, а Катрина осталась сидеть надо мной, продолжая мягко шептать: — Спи, а я спою тебе древнюю песнь Dore, которую перед сном давным-давно мне пела моя мать.

Бархатный приглушенный голос, медленно зазвучавший из её уст, сплетал удивительно красивую грустно льющуюся мелодию:

Зашло солнце. Его лучи

Потянулись к нему за горизонт.

Голоса могучие певцов нашей земли,

Восхваляли красный закат.

Обронили грустные небеса

Пушистую белую слезу.

А затем тысячи тысяч других.

Плачут они о тебе.

Это мое сердце, потерявшее тебя, жизнь.

Слова песни рисовали в моем воображении призрачные образы. Девушка в старинном белом платье, оплакивающая свою смерть. За ней простерлась сумеречная долина, на краю которой холодной полосой угасал закат.

Светлые равнины наши и

темные горы сокрыл холодный снег.

Спрятал мое горе и отвез его в далекую страну,

где никто его никогда не найдет.

Обратили грустные глаза певцов

свой взор на скорбящую меня.

А затем тысячи тысяч других.

Плачут они о тебе,

Это мое сердце, потерявшее тебя, жизнь

Я проваливался в сон, и картины песни становились всё ярче. Город среди гор. Каменная крепость. И на всех её мостах выстроившиеся в ряд люди провожали почившую в последний путь, отдавая дань памяти траурными воспеваниями.

Башни нерушимых городов пали,

потомки своих предков скончались,

страны с карт пропали,

и сами карты поистлели.

Огни горящих городов потушили,

и воины-угнетатели воинами-угнетенными отступили.

А я всё помню тебя, мое сердце, потерявшее жизнь.

Я помню тебя, мое сердце, потерявшее жизнь.

— Спи крепко, милый Марк.

Я упал в сон мягко, не заметив, как это произошло. Перед глазами ещё теплились картинки из песни, всё сильнее растворяясь. Отдых и покой, тепло и нега окутали меня. Вопреки моим тревогам.

Катрина имела всё больше власти над моим существом. Над моими чувствами и сознанием.

Как-то днем мне вспомнилась моя идея сделать фотографии Катрины, и вечером мы отправились в парк. То был промозглый пасмурный день. Намокнув от сырости тумана, мостовые за день сделались черными реками камней. В них отражался перевернутый город: дома, прохожие, огни светофоров, витрины магазинов, и разъяснившееся небо.

Мы застали время, называемое фотографами и операторами «магическими часами». Когда солнце уже село, а прозрачный сумеречный свет ещё позволяет сделать удивительные кадры.

В аллеях парка на острове Канта свежо пахло подступающей зимой. Темные воды Преголи неспешно плескались здесь, куда бы мы ни пошли. Набережная стала венцом всех пейзажей, какие нам встречались для снимков. Прекраснейшей декорацией послужил Калининградский музей изобразительных искусств на том берегу. Построенное в конце XIX века в стиле итальянского неоренессанса здание ярусами вырастало из реки подобно венецианским дворцам.

Я вечно буду помнить тот день. Как Катрина улыбнулась в объектив впервые такой счастливой улыбкой. В эти минуты, я верю, она была человеком, а не вампиром. Когда я сделал несколько кадров и опустил фотокамеру, Катрина всё так же смотрела на меня. В этом взгляде читалось признание в чувстве, способном прогнать всякую тьму.

У нас получились самые разные кадры. Некоторые были тщательно подготовленными и спланированными — Катрина искусно умела позировать перед камерой, а живописное боке вечерних огней создавало расфокусированный фон, подчеркивая выразительность её портретов.

Другие кадры выходили случайными. Спонтанными. Их я считал самыми лучшими. На них камера ловила Катрину такой, какую в жизни видел я. Спонтанные снимки изображали её по-настоящему живой. Мгновения, которые нельзя не запечатлеть.

Одно из них, когда мы разговаривали о Сербии и Балканах, стоя на набережной, оперившись о парапет и глядя на реку. Над нами протянулся мост Ленинского проспекта. И вдруг Катрина показала мне что-то на том берегу. Но я не стал смотреть, заглядевшись на саму Катрину. И быстро сфотографировал её в этот момент.

Удивительно красивое мгновение. Такое же, как и следующее, когда Катрина сказала, что я уже не увижу то, что она показывала. Её лицо тронула толика теплого сожаления. Какое необычайное выражение.

— Ты упустил мгновение, которое не вернется никогда, сколько бы ни просуществовала вселенная.

— Нет, — улыбнулся я, — я запечатлел его. Именно то мгновение, ради которого мне нужна вселенная.

Не зависимо от того, использовал я черно-белый режим или цветной, Катрина получалась на снимках невероятной красавицей с белой кожей, черными волосами и в черной красивой одежде с поблескивающими на плечах капельками тумана. Её фигура оставалась черно-белой даже на цветных фото. Лишь её синие глаза и розовые губы заставляли поверить, что удивительная героиня этих фотографий — настоящая.

Начало темнеть и заметно похолодало. Река принесла промозглый осенний туман, в котором таяли огни лавок, продававших цветы и выпечку.

Я увлек Катрину туда. Она оглядела цветочные лавки, потом посмотрела на меня со снисходительной улыбкой, сказала, что польщена, однако ей не нужны цветы, но, тем не менее, она выберет один.

Она медленно двинулась вдоль открытых витрин, где переливались в своих неповторимых оттенках и ароматах чудесные бутоны. Среди них Катрина была особенно броска с её любовью лишь к черной и белой одежде. И даже продавцы, очевидно, это замечали.

Катрина шла, не останавливаясь ни перед каким букетом, но внимательно вглядываясь в каждый, глядя на цветы, будто дивясь, откуда в тех столько жизни.

Остановившись у одной из ваз с бордовыми розами, она протянула белую руку в гущу иссиня-красных цветов со множеством шипов. И достала особую по красоте розу на длинном стебле. Листья цветка изящно расходились в стороны, роза была сочной, с мягкими бархатными лепестками.

Катрина вдохнула ароматный запах выбранного ею цветка.

И тут начало происходить нечто странное. Мгновение назад прекрасный цветок стал тускнеть. Не до конца распустившийся бутон терять высыхающие на глазах лепестки. Роза вяла в руке Катрины. И жизнь покинула цветок.

Продавец, не мог понять, в чем дело. Да и я тоже. Но дальше я удивился ещё сильнее, когда Катрина посмотрела на меня и произнесла:

— Я беру её.

Это странное маленькое событие не смогло затмить наш волшебный вечер.

Ко мне домой мы вернулись к полуночи. Я откупорил бутылку вина. Зажег свечи на столе. И в их свете с бокалами мерло мы разговаривали на балконе, глядя на восходящую полную луну. Катрина прижалась ко мне. Рука Катрины лежала на моей груди, прямо над сердцем, и его удары уходили в её белую ладонь.

Безмолвную ночную улицу под нами заполняли тьма и тишина.

Мы смеялись с глупой шутки, которую я рассказал. А потом Катрина взглянула на серебрящийся лунный диск и застыла так на целую минуту.

Катрина Вэллкат. Ты жила и переживала будущее, которое для многих поколений навсегда осталось неувиденным. И ты увидишь будущее, которое не суждено увидеть мне.

— Твое лицо, такое спокойное, вдохновляет меня жить, — вполне серьезно признался я.

— Ах, если бы спокойное, — с тенью горечи улыбнулась она. Будто в лицо неведомым мне врагам. Так очаровательно и решительно. — Быть может, не всё что похоже на спокойствие, является им.

— Значит, есть какое-то беспокойство?

— Скорее призраки прошлого. Однажды вцепившись, они не отпускают.

— Я надеялся, что мы помогаем друг другу забыть всё, что было до.

— Помогаем. И сладость нашего забвения упоительна. Но беззаботность настоящего обманчива. Забывая прошлое с тобой, я оказываюсь перед неопределенностью будущего. Одна бездна сменяет другую. Это компоненты уравнения без ответов. Мы с тобой вдвоем прячемся на зыбком островке времени, который однажды поглотит одна из этих бездн.

Я обнял её и улыбнулся подбадривающе:

— Катрина, ничто не вечно. В этом ценность того, чем дорожат люди. Поэтому мы бережем то, что вносит в наши жизни свет. Порой это очень хрупкие вещи. Быстротечные мгновения. Но они дарят нам смысл, прогоняют тьму, позволяют найти то, для чего мы живем.

— И всё это заканчивается вот так, — она изящно взмахнула рукой и щелкнула пальцами, — Люди подобны падающим звездам. Чиркнут по небосклону вечности, и вот уже нет их следа. Как мне ухватиться за тебя, Марк? Как остановить падающую звезду?

Катрина спрашивала с уязвимостью прежде небывалой. Её рука ухватилась за мою рубашку, и белые пальцы сжались на моей груди в бессилии. В этот момент я понял, как сильны её чувства ко мне.

Я мягко накрыл её руку своей ладонью. Наши бокалы тихо прозвенели, сойдясь вплотную.

— Когда ты вернулась ко мне, я отпустил прошлое, а будущее послал ко всем чертям. Давай будем наслаждаться настоящим столько, сколько сможем. И выпьем за звездопад! — предложил я.

— Какой восхитительно дерзкий тост! — оценила она, поднимая бокал.

Это был больше, чем просто тост. Это прощание перед будущим расставанием, которое неминуемо случится. Но, как и сколько лет до него оставалось, никто из нас не знал. И не хотел знать. Ведь я был просто смертным, а она нет.

Мы чокнулись бокалами и, глядя друг другу в глаза, отпили вина.

— Твое прошлое легче моего, — произнесла Катрина.

— Тебя что-то гнетет, — почувствовал я.

Катрина посмотрела на меня взглядом, от которого я уже начинал отвыкать. Холодным, мятежным. Взглядом наемницы. Она на мгновение закрыла прелестные сапфировые глаза, потом, вздохнув, ответила:

— Ради тебя я всем сердцем желала бы стать лучше. И, несмотря на это, продолжаю быть той, кто я есть. Дела мои определяют мою суть. Но стыд и стремление вырваться из порочного круга голода зародились во мне задолго до нашей с тобой встречи.

Мне показалось, что наш разговор всколыхнул в памяти Катрины воспоминания, о которых она с радостью забыла бы, будь у неё подобная возможность.

— Продолжай, — попросил я. — Я хочу разделить с тобой ношу, которая тебя тяготит.

Улыбка коснулась её губ, а её рука дотронулась до моей щеки.

— Разве может человек разделить с кем-то тяжесть стольких смертей? Разве ты желаешь знать то, что оттолкнет тебя от меня?

— Нет ничего, что могло бы оттолкнуть меня от тебя. Поверь. Поверь!

Незримый огонь волной вспыхнул в её глазах.

— Многие из смертных в неведении желали того, что доступно бессмертному. Мир лордоков это диковинное царство из костей, где раны, боль и кровь — предмет утех. Где тирания деспотов рода людского — лишь мышиная возня. Мы властвуем властителями, судьбами рабов и князей. Тысячи и тысячи человеческих жизней погублены во имя наших целей, пророчеств Тентела или ради пищи — это уже не важно. Бремени грехов моих не избыть. Мои деяния простираются сквозь окровавленный горизонт. Тянутся в веках. И нет мне покоя. Вся моя жизнь похожа на темный сон, царство полузабвения. Глядя на людей, вампир ненавидит и завидует. Мы потомки проклятых, а не создания Творца. И с каждым заходом солнца я вспоминаю об этом. Для нас нет покаяния. И я не могу даже попросить о прощении.

Я смотрел на Катрину с состраданием. И заглянул так далеко, что увидел в ней пугающую неизбежность. Неизбежность и усталость от собственного существования.

— А если бы ты могла. Попросила бы о прощении?

— Демоны не исповедуются.

— И всё же?

Ее глаза недоуменно сверкнули в темноте. Казалось, сама мысль о том, что она могла бы попросить о чем-то Бога была для Катрины невероятной.

— Если бы могла, наверное, исповедалась бы. Мою душу надламывают грехи, которые не могут оставить меня сквозь поколения. Убийства людей, которых я могла бы не убивать. Смерти людей, которых я могла бы спасти. Всегда есть выбор, — приглушенно закончила она и отставила бокал вина. — Ты не знаешь, на кого с любовью смотришь, Марк. Среди всех смертных грехов, что мне довелось вкусить, искренне я сожалею лишь о некоторых. О единицах. Так я устроена. Но даже эти сожаления рвут меня на части.

— Ты не можешь больше нести эту ношу одна. Облегчи свою душу хотя бы передо мной.

— Ты не сможешь с этим жить, — серьезно предостерегла Катрина.

— А ты можешь?

Она не ответила. Попыталась найти слова. И возможно нашла. Но промолчала.

— Катрина, облегчи свою душу.

— Прости меня за это. Прежде я никому не рассказывала то, что открою тебе.

— Не извиняйся. Однажды я решил, что хочу знать о тебе все.

Катрина посмотрела в темноту. Так печально. Казалось, само время расступилось перед её взором. Она кивнула и начала говорить:

— Стояла весна 1744 года. Ночи были безветренные. Как сейчас, — Катрина обвела глазами пронизанную лунным светом улицу. — Шел всего лишь 27 год моей жизни. Зан ещё оттачивал мои навыки наемницы. Массовое переселение сербов, вызванное репрессиями турецких отрядов против христиан, помогавших австрийцам в минувшей войне[1], опустошило многие села. Минул срок, когда крестьяне должны были отдать нам десятину в пять голов скота на откуп. Чтобы взамен мы не тревожили их народ и не пили кровь их людей. Такие пакты мы заключали со многими селами. Минул срок, но скота из деревни Влашаци не было. Мы великодушно ждали месяц. Мой отец не разгневался. Наоборот. Ведь значит, не мы нарушили договор, а крестьяне. Когда голод стал давать о себе знать, мы выдвинулись. Влашаци располагались в восточной Сербии у подножья Хомольских гор. По дороге в деревню нам встретился юнец оттуда родом. На наши расспросы он рассказал, что стало причиной их неповиновения. Недавно во Влашацы с заработков вернулся сын старосты. Суеверия односельчан стали чужды человеку, воевавшему и много лет разъезжавшему по дальним краям. Страха перед моим кланом сын старосты не испытывал. Ему пришлось не по нраву соглашение, заключенное между старостой и Заном. Взбунтовалась молодая душа. Уверенный в своих силах, сын старосты убедил отца, что их народ сможет одолеть нас с помощью османских властей. Что мы никакие не вампиры, а жадные землевладельцы, грабящие крестьян. Они донесли местному турецкому военачальнику Ягыз-аге о самоуправстве нашего клана. Ягыз-ага расположил в их селе военный отряд для установления порядка. И вот, чувствуя защиту османов, крестьяне решили не выполнять договор, заключенный с нами. Узнав об этом, мой отец дозволил извести всех жителей деревни до последнего. Их бунт был непростителен. Да и наша жажда брала свое. Разгневанные, распаленные голодом крови, мы, как чума, налетели на несчастное крестьянское селение. Сперва мы расправились с отрядом Ягыз-аги. Потом принялись за крестьян. Мы резали их лошадей, мы жгли их дома. Среди полыхающих построек мы убивали спасающихся мужчин, матерей, сестер, братьев. Кровавый пир, что мы устроили, потрясал ещё живых. Вера в вампиров вновь вернулась к крестьянам, когда они узрели, как гибнет их родня, как рвется некогда живая плоть, крича и моля о помощи. Безнадежные мольбы уносились в ночь. Никто не пришел им на помощь. Старосту, его семью, сына и деревенский совет мы заставили смотреть на наказание за их ошибку. Их мучительный конец. Меня опьянила сила клана Вэллкат над людьми. Я считала этих крестьян своей собственностью. Их жизнь и смерть лежали в моих руках, как поводья судьбы. Мы ворвались в ещё один дом. Я и двое моих подданных. Мужчины и юноши бросились сражаться с нами, защищая семью. Завязалась схватка между моими подданными и четырьмя обезумевшими от паники крестьянскими храбрецами. А я услышала плач, — взгляд Катрины стал отрешенным. Блеск в темноте, она отвела глаза в сторону. Голос её дрогнул. — Такой чистый, журчащий, как летний ручеек. Детский.

Догадки о том, что произошло дальше, придавили меня тяжелым грузом. Катрина продолжала.

— Ребенок, — прошептала она. — Я нашла ту комнату, где молодая мать отчаянно пыталась успокоить напуганного пятилетнего малыша. Всего пять лет, не больше. Столько прошло с тех пор, как я потеряла жизнь на тот момент. Мне казалось, ребенок ещё помнил пение райских ангелов, слышанное перед тем как прийти в этот мир. Вот чья кровь смоет грехи отцов, подумала я тогда. Мать собиралась убежать с ним через окно, а напуганный ребенок выдал их. Они не успели. Я стояла позади. Слева. Как лукавый. Мать поняла, что я здесь, потому что ребенок перестал плакать. Она вытолкнула мальчишку в окно. Закричала на меня, закрыла собой путь. Истинная материнская храбрость. Мне было немного жаль её, ведь её старания тщетны. Поэтому я убила её быстро. Поэтому, и не только. В конце концов, мне нужен был её сын. Я чувствовала, что он моя жертва. Это было ощущение особой связи между мной и мальчишкой. Голод указывал на него. Я выпрыгнула в окно в тот момент, когда испуганный ребенок забежал в разгромленный дом через дорогу. Мальчик был так напуган, что не заметил охваченной пламенем крыши своего убежища. Невообразимо сильно я желала его крови и едва помню, что было дальше. Помню только, как нагнала его, подхватила и повалила на землю, — Катрина раскрыла пальцы и посмотрела на свою ладонь. — Совсем худенький, его грудная клетка размером почти с мою руку. Тонкая, как паутина кожа, пропускающая аромат крови поддалась моим зубам, не успели мы ещё приземлиться. Мы упали в дверях комнаты, потолок которой мерцал огнем. В мальчишке было не много крови, но эта кровь оказалась одной из самых сладких, что мне довелось вкусить. Истинный кровавый мед. Я не могла остановиться. Я убила ребенка. Когда, насытившись, я поднялась над ним, его безжизненное тело стало белее всех мертвецов, которых я только видела. И вдруг меня обжег чей-то взгляд. Я подняла глаза, и увиденное приковало меня к полу. На стене, на полке стояли иконы, светясь золотом в огненном мерцании горящего потолка. И я поняла, что мою вину видели. И испугалась. И в это ужасное мгновение осознала свои грехи совсем не так, как осознавала их прежде. Лики на иконах были суровыми и сострадающими. Я не могла пошевелиться и выносить их взгляды. Но неведомая сила держала меня на месте. Я убила дитя, звучало у меня в голове. Вновь повторяясь и повторяясь. Я смотрела на тело мальчика, впервые ощущая мерзость и отвращение, оттого, что его жизнь была украдена мной и теперь текла по моим венам. Величие лордоков, в которое я верила, в тот момент обратилось в стыд. Я ощутила себя ничтожным вором жизни. И не было в том величия. И чтобы избавиться от этого отвратительного чувства, я готова была разодрать свои вены, лишь бы вернуть мальчику его кровь, но ведь ничего уже не изменить. Я упала на колени, убоявшись воздаяния за мои дела. Убоявшись мысли, что воздаяние будет справедливо и страшно́. Горящий потолок стал рушиться. Огненный свет залил всю комнату. Языки пламени с яростным ревом объяли стены, схватились вокруг икон, а иконы не загорелись. Стояли в обрамлении пламени, святясь золотом, и ничего от огня им не делалось. Ты можешь это вообразить? Моим глазам предстала невероятная картина… Затем мои одежды стали тлеть. Я думала, что сгорю. Пламя одно из немногих средств, способных убить лордока. И я готова была умереть. Лучше прямо там, чем ждать кары. Но сила, приковавшая меня к полу, отпустила меня. И я смогла убежать. В глубочайшем смятении и ужасе, — её глаза заблестели в темноте, и Катрина замолчала.

Услышанное стало болезненным потрясением для меня. Я не знал, что сказать. И не хотел ничего говорить. История, рассказанная Катриной, шокировала, и я молчал. Наверное, нет подходящих слов. Поддержать Катрину мне не позволяла совесть, мне было жаль всех тех крестьян, но мое влюбленное сердце щемило от сочувствия к любимой.

— Та ночь навсегда осталась со мной, — сказала Катрина. — Комната с иконами, объятая ревущим пламенем изменила что-то во мне. Следующий закат означил для меня новую веху моей жизни. С тех пор я тщусь сбежать от своей сути. Но не выходит. Голод не пускает. Отмыть въевшуюся кровь невинных с моих рук мне не под силу. И я продолжаю словно со стороны наблюдать за тем, как зверь во мне рвет чужую плоть и разрушает чужие судьбы.

— Ты сожалеешь об этом?

— Да. Только это ничего не меняет.

— И ты всё время помнишь об этом?

— Об этом, — медленно произнесла она, — и многом другом.

— О чем ещё жалеешь?

— Об обращении.

— Ты обратила человека?

— Да.

— Как это произошло?

Она дотронулась до моей дрожащей руки.

— Марк, пойдем в квартиру, ты замерзнешь.

Но я не знал, почему меня пробрала дрожь. Стал ли тому причиной сгущавшийся холод или исповедь Катрины.

Она взяла пустой бокал. Мы ушли с залитого лунным светом балкона. Наш разговор продолжился при свечах. Катрина добавила в мой бокал вина. Лишь в мой. А сама вспомнила следующий случай:

— В небольшом городке на реке Сомеш в Семиградии королевства Румыния жил наследник старого владельца придорожной гостиницы. Семья его была самой богатой в тех местах. Андрас Бэлош считался видным женихом, несмотря на свое пристрастие к алкоголю. Его секлерская кровь милостиво одарила Андраса мужественной красотой. Так случилось, что этот молодой человек невольно стал свидетелем одного странного происшествия и узнал страшную тайну личности постоялицы их гостиницы. В 1899 году мне довелось остановиться в гостинице его отца. В тех краях я вела дела моего клана и загостилась в имении семьи Бэлош на пару недель дольше, чем предполагала. С моим приездом в гостинице начались некоторые сложности, которые старый владелец никак не мог связать со мной. Служанки жаловались на слабость и сонливость, а их здоровье действительно поколебалось. Бедные девушки одна за другой начинали проявлять признаки малокровия. Я не хотела их смерти и питалась их кровью в маленьких количествах. Однажды возвращаясь поздней ночью домой, изрядно захмелевший Андрас Бэлош решил заглянуть в подвал, взять бутылку домашнего вина, чтобы ещё немного расслабиться перед сном. Но в подвале он был не один. Он увидел меня за стеллажами с бутылками вина. Меня и мою жертву. Я пила кровь служанки, вгрызшись в её шею. По её плечу струилась кровь, и наследник владельца гостиницы, как трансильванец, слышавший десятки суеверных россказней, сразу всё понял. Мы увидели друг друга, он испугался, а я нет. Как удивителен был тот тревожный взгляд, в котором смешивался захмелевший рассудок и напуганная душа. Я поняла, что он никому не расскажет об увиденном, когда Андрас взял себя в руки, как ни в чем не бывало достал со стеллажа бутылку домашнего вина и ушел. Я следила за ним, пока не захлопнулась дверь в подвал. С течением дней выяснилось, что я была права насчет него. Никто не узнал о случившимся. Служанки, как и все укушенные, не помнили ничего, что могло бы показаться им странным. А Андрас Бэлош или был настолько пьян, что на следующее утро ни о чем не вспомнил, или оказался настолько умен, что храбро держал язык за зубами. Я приняла решение не трогать его в знак благодарности. Однако впоследствии мне пришлось нарушить обещание, данное самой себе на его счет.

Рожденный 24 декабря, молодой Бэлош праздновал свой тридцатый день рожденья в канун рождества в его излюбленной забегаловке «Publicul», что в переводе с румынского означает «публика». Весьма злачное место, надо сказать, для человека его достатка. Ночь того сочельника выдалась теплой. Сырой туман мглой окутал окрестности. Волки притаились в дебрях лесов. И я едва уцелела, успешно выполнив долг перед моим кланом.

— Какой долг? — не удержался полюбопытствовать я.

— Я исполняла свои обязанности в качестве наемницы, — пояснила Катрина. — Ты видел, как это бывает. Трагическая история Андраса Бэлоша важнее. Итак, в ту ночь я была слаба, ранена и безумна от жажды крови. Возвращаясь в гостиницу лесной чащобой, я учуяла его. Я сразу позабыла о надежде поскорее испить кровь одной из служанок, и направилась к Андрасу, шедшему по пустынной дороге в сотне метров от меня. В тот момент существенно было не то, кого я укушу, а когда я это сделаю. Жажда сводит с ума, кружит голову. Она затягивает словно водоворот, и ты даже не помышляешь сопротивляться. Всё начинается подобно сексуальному влечению. Потом появляется осознанный голод. Если не утолить его, приходит беспокойность, дискомфорт. Но если затянешь, наступит полная потеря контроля. Одичание. И для тебя уже нет ни своих, ни чужих. Ни любимых, ни ненавидимых. Лишь тела, полные крови. Не утолишь, рискуешь умереть. А Андрас возвращался из паба пьяным, ничего не подозревающим разгильдяем. Он не знал, что эта ночь будет такой фатальной для него, — в словах Катрины прозвучал отзвук тайны самой жизни и смерти. Она продолжила: — Слева густой высокий лес, к которому Андрас привык с детства. Справа простор большого поля, припорошенного вчерашним снегом. Он шел и во весь голос напевал свою дурацкую песню. До сих пор помню её слова:

«Ах, ты, Марженька, подруженька пригожая,

Где ж таишься от меня, лукавая?

Где сыскать тебя, ненаглядная?

Сердце о тебе тоскует, Марженька…»

А я уже шла за ним по дороге. Думая лишь о том, какой он на вкус. Я поздоровалась с Андрасом. Тот поначалу обрадовался мне не по трезвому уму. А потом вспомнил тайну обо мне и догадался, что я пришла за ним. Я крепко заточила его в смертоносные объятья, не успел он проронить и звука. Наконец он на себе испытал, что такое быть укушенным. Он вырывался, попытался бороться со мной. Тщетно. Его силы не могли сравниться с моими, но Андрас не сдавался так долго, как мог. Я опомнилась лишь напившись его крови. Мы оба повалились на землю. Он умирал. В его протрезвевших глазах черной дырой зияла горечь и обида. В этот момент я вспомнила, что Андрас возвращался с празднования своего дня рожденья. Он был подходящий кандидат для эксперимента, любопытство к которому питает каждый лордок: передача своего кровонаследия. Я решилась на безрассудный поступок. Сказала ему на ухо, что не допущу, чтобы он умер в день, когда родился. Что у меня есть для него дар. И напоила своей кровью. Я солгала, назвав наследие Лордока даром. Я одарила его лишь проклятием, отнимая его жизнь в обмен. К утру я уже держала путь из королевства. Но с тех пор я следила за судьбой Андраса, ибо навеки привязала его к себе. Вскоре в их семье произошло несчастье, сотрясшее всю округу. Ночью первого января кто-то вырезал всех, кто жил в имении Бэлошей, включая постояльцев. А сам Андрас пропал. Отныне у меня был кто-то близкий мне, с кем меня связывали особые узы. Прежде я никогда никого не обращала и с тех пор ни разу подобное не повторилось. Андрас навсегда остался единственным, кому я даровала свою кровь и свое бессмертие. Но я чувствовала себя виновной в его гибели.

— Гибели? Но ты же сказала, что обратила его.

Катрина печально улыбнулась мне и бережно провела пальцами по моей шее.

— Не стать смертному бессмертным, не приняв смерть. Андрас Бэлош, дебошир, прелюбодей и повеса, которого все знали до роковой ночи сочельника 1899 года, умер на дороге, ведущей к гостинице. То, чем он стал к вечеру рождества, было животным. Истинным зверем, не способным сдержать себя. Убийства забавляли его пуще всего остального. Он безмерно убивал с таким же упоением, с каким при жизни налегал на спиртные напитки. В том и заключается проблема обращенных. Я надеялась, что династически достаточно близка к Лордоку, чтобы обращенные мною могли обращаться полностью. Но я ошиблась. Лордоки ненавидят обращенных. Кланы стражей отлавливают и уничтожают их, из-за того, что наследие Лордока деградирует на каждом последующем звене кровонаследия. Мы называем это чистками. Психика людей не способна взять контроль над новыми инстинктами. Обращенные сеют хаос, творят бесчинства в зловонных подворотнях ночных городов, влача мерзкое существование грязных падальщиков. Это скот. Лишь кровь первого колена лордоков способна завершать процесс обращения живых в полноправных лордоков. Но кровь каждого следующего колена теряет власть обращать людей. После того, как носителя самой чистой лордокской крови, Падшего Принца, не стало, наши кланы вплоть до сего дня всеми силами оберегают чистоту нашего рода. Истинных лордоков совсем немного.

Я задумался. Эту разницу между обращенными и лордоками я подметил и сам. Природа выстроила барьер между человеком и лордоком. Барьер, о который бессмысленно разбивалась жизнь и смерть обращенных. Не существовало пути, способного соединить наши с Катриной жизни в вечности. Всякая попытка человека стать бессмертным обрекала его лишь на незавидное существование обращенного. Бессознательного упыря, подвластного лишь своим кровавым инстинктам. Одинаково мерзкого и для людей и для лордоков.

— История Андраса Бэлоша ещё не закончена, — сказала Катрина, глядя в свое отражение в окне. Свет свечей делал её кожу непривычного теплого тона. — Зная о деяниях Андраса, я чувствовала свою вину, и это чувство усиливалось немилостью моего отца. Зан прознал от румынского лорда-маршала Дариуса Морбия о случаях жестоких нападений неизвестного вампира на крестьян. Клан Морбия третий клан стражей, они также как и мы уничтожают обращенных. Пожалуй, даже с большим фанатизмом. Потому на территориях Морбия редко появляются обращенные, и каждый случай сразу же становится объектом его дотошного внимания. Мой отец сопоставил время, когда эти происшествия начались, со временем моего пребывания в Трансильвании и спросил у меня, не знаю ли я ни о чем, что могло бы быть связанно с убийствами в Королевстве Румыния. Мне пришлось солгать, но он учуял ложь. И, разумеется, воспламенел яростью. Зан решил, что я виновна в неумышленном преступлении против нашего сообщества, ибо неосмотрительно обратила смертного, чьи действия, за которые несу ответственность я, могут привлечь внимание людей к нашей общей тайне. Однако трибунал не стал созываться, чтобы судить меня. В конце концов, обращение смертных до сих пор не было объявлено преступлением и в какой-то степени, согласно древним законам даже хвалебно. О да, в сообществе лордоков наличествуют разночтения на эту тему. На протяжении нескольких последующих лет я стала центром излишнего внимания остальных семей. Стражи, а тем более наемники, и без того у всех на виду. Молва и домыслы насчет меня и моего «приемника» из Румынии долго не утихала. А я, как бы сильно ни желала избежать встречи с Андрасом Бэлошом, не смогла этого отвратить. Я не представляла, какое из моих чувств возобладает при нашей встрече. Чем эта встреча обернется. Этот день неумолимо близился. Андрас искал меня. Он не ничего не знал о лордоках, но жаждал нашей встречи. И в конце концов нашел меня в Белграде. Встреча эта состоялась летней ночью 1905 года. В воздухе смешивался аромат цветущих деревьев и грозы. Я почувствовала, что он следит за мной, и направилась туда, где мы могли бы увидеться. Людный квартал Скадарлия с XIX века облюбованный белградской богемой и наполненный циганами вполне подходил. Андрас предстал передо мной таким же, каким я его помнила. Красивым, горделивым, изменились лишь глаза, впредь больше подобающие глазам несчастного нищего, чем бессмертному хозяину ночи. Режущие своей чернотой, как глаза ворона. Он сказал, что благодарен мне за то, что я подарила ему вечную жизнь, поклялся в безграничной преданности и картинно преклонил колено. А затем, упав подле моих ног, начал проклинать и меня и весь мой род за то, что я превратила его в дьявола и убийцу собственной семьи. Боль его сердца оказалась одной из самых сильных, что мне доводилось зреть. Он думал, что его слова останутся брошенными в пустоту и не услышанными мной. Быть может, разгневают меня. Но я рассказала о чувстве раскаянья, которое не утихало годы, тянувшиеся с последней ночи его жизни. Мне было жаль Андраса, ибо он являлся моим творением. Продолжением моей кровной линии. Частица меня навсегда изменила его, оставив свой отпечаток в его бытии. Мне недоставало его прощения. А ему покоя. Я предложила ему смерть. Серебро в сердце. Быстро и достойно. Но он не искал собственной погибели. И тогда я попыталась научить его владеть собой. И всё же плод необузданных инстинктов обращенного, зверь внутри него, временами продирался сквозь остывшую плоть человеческого образа и давал о себе знать. Он продолжал убивать не ради пищи, а ради забавы. Когда же он был голоден, он не отпивал понемногу, как часто принято у лордоков, а опустошал людей полностью. Однако своей клятвы Андрас не нарушил и остался безгранично предан мне. Не как слуга, а подобно верному рыцарю, которому я могла доверять.

— Ты его полюбила?

Она с удивлением повернулась ко мне:

— Разве можно любить свою ошибку? Напоминание о собственном несовершенстве. Он отражал всё то во мне, от чего я отворачивалась. Нас никогда не связывали подобные отношения. Если я могу полюбить, то точно не обращенного. Тебе не из-за чего ревновать. Марк, ты зародил во мне совершенно противоположное чувство. Надежду измениться. Желание вырваться. Лишь тобою я жива. Без тебя мое сердце не ведало такой любви, какая согревает мое холодное существование теперь, — Катрина счастливо улыбнулась. Так на вечернем небосводе загорается льдинка звезды, всецело приковывающая взор.

— Что стало с Андрасом Бэлошом? Где он теперь?

— Я вывела его в свет. Познакомила с популярными людьми своего времени. Да и от кланов не удалось его скрыть. И если подданные кланов принимали Андраса в своем обществе с любопытством, то лорды-маршалы стражей оказались настроены неблагосклонно. Триумвират негодовал. Отец упрекал меня из-за Андраса, говорил то же, что и всегда: мне, как его дочери, не пристало водиться с отбросами вроде него. Морбий, убийца фонарников, желал смерти Андраса. А Понарин разумно ждал, когда Андрас совершит ошибку, за которую его можно будет приговорить к истреблению. Разумеется, за неимением истинных угроз, такой орган негласного милитократического правления, как Триумвират, искал повод для раздувания проблем. Шло время. Ситуация становилось сложнее и хуже, и в итоге ради моего покоя Андрас принял решение не попадаться на глаза ни моему отцу, ни прочим лордам-маршалам и уехал в Германскую Империю. Мы поддерживали общение в почтовой переписке. В тридцатые годы он нашел объект своих воздыханий. Британскую оперную певицу Флору, которую обратил без моего на то позволения, впоследствии пытавшуюся его убить. Он всё больше становился мятущуюся душой. Призраком, не способным обрести покой. Андрас отчаянно искал пристанище, где смог бы спрятаться от самого себя. В конечном итоге он растворился в пучине современного индустриального мира, и всякие контакты между мной и Андрасом оборвались. В последний раз мы виделись вскоре после того, как Германия вторглась в Польшу, начав Вторую мировую войну. Хаос тех лет оказался идеальным прикрытием для отступления Андраса в тень. Облик Европы изменился навсегда. Души людей тоже. Люди познали, какие зверства можно творить друг с другом, и это знание сохранилось в следующих поколениях. В новом мире всякому вампиру стало проще затеряться. Не знаю, что стало с Андрасом. Можно лишь догадаться, что он не смог справиться с собой и принял себя таким, каким я обрекла его быть. Мне не следовало давать ему свою кровь. Ему нужно было мирно умереть человеком в сочельник 1899 года.

— Ты чувствуешь какую-либо связь с ним?

— Давно перестала.

— А я ощущал связь с тобой, с самого нашего расставания и до ночи, когда ты вернулась и спасла меня от обращенной из клуба «Валлахия».

— И я. Всё это время.

Мне захотелось хотя бы немного испытать то, что чувствуют вампиры, касаясь губами шеи жертвы в поцелуе смерти. Нежно заключив эту обольстительную брюнетку в свои объятий, я наклонился и впился губами в её шею. А она, словно поощряя мое любопытство, повернула голову, открывая шею моему поцелую.

— Но теперь ты знаешь, что это было чувство связи с серийным убийцей. Зверем алчущим, чей голод неутолим, — жарко прошептала Катрина. — Прости меня хотя бы ты. За дела, что сделаны, и что ещё будут сотворены.

Разве под силу человеку простить такое? Простить то, что может повторяться вновь и вновь? Разве под силу ослепленному любовью сердцу обвинять пусть даже за столь ужасные деяния?

В каком-то смысле, я давно стал подельником наемницы. А о некоторых вещах предпочитал не думать вовсе, зная в глубине души, какую тьму найду в прошлом Катрины. Но лишь сейчас я начинал в полной мере ощущать всю тяжесть её кровавого существования. Будущее, прежде скрашенное моими чувствами, которые нисколько не пошатнулись, всё же приобрело чернейшие тени.

Любовь к Катрине Вэллкат превращалась в пропасть, в которую человеку лучше не спускаться. Мне оставалось лишь надеться, что будущее, в отличие от прошлого, можно изменить. Иначе в этой пропасти сгинем мы оба.

Катрина и я молча обменялись взглядами, в которых читалось понимание тревог каждого из нас.

— Тебе становится легче от того, что ты рассказываешь? — спросил я. — Хоть немного.

— Немного. Возможно. При этом я вижу, что тебе становится тяжело.

— Я хочу продолжить, — уверенно сказал я.

— Зачем?

— Я верю, что это может что-то изменить. К лучшему.

Слабая улыбка коснулась её губ.

— Мне бы твою веру, Марк.

— Что ещё из твоих грехов тебя тяготит?

Она взяла со стола бокал, который наполняла для меня и протянула мне:

— Лучше выпей вина перед тем, как услышать следующий рассказ. Мою тайну, скрытую как от людей, так и от лордоков. Тайну, за которую меня судили бы и смертные и мертвые, узнай они всё, как есть.

— Разве это возможно? — изумился я.

— Возможно и немыслимо, — с горькой задумчивостью заверила Катрина. — Среди множества имен и жизней, что были загублены мною, есть одно. Особенное. Даже то, о чем мы с тобой говорим сегодня, я чувствую, косвенно связанно с теми странными событиями, что развернулись столетие назад. Джульетт Фэннинг — шестнадцатилетняя девчонка медиум из лондонского Ист-Энда, жившая на заре XX века. Дочь простого рабочего. Лордоки никогда бы не узнали о её существовании, если бы не её пророчество о том, что бессмертный род вампиров сгинет. Лондонские газеты, писавшие о всевозможных медиумах в эпоху увлечения общества спиритуализмом подхватили историю Джульетт. И так она дошла до наших кланов. Можешь себе представить, как смутились вечные хозяева ночи, заслышав, что однажды умрут? Триумвират захотел убить Джульетт. Убить саму идею, которую она несла. Пока эта идея не распространилась и не посеяла хаос среди кланов. Меня отправили привести приговор в исполнение в числе других стражей Триумвирата. Но я не торопилась отнимать жизнь Джульетт. Я считала, что её знания могут пригодиться лордокам, чтобы избежать гибели нашего рода. Когда я её увидела, я сразу поняла, что Джульетт не обычная. Эта девочка, видевшая будущее лордоков, знавшая, что уготовано вампирам, доверилась мне. Джульетт раскрыла мне свое пророчество. И я должна была её защитить. В её жизни я увидела ценность. И помогла ей бежать. Но не смогла спасти её. Вся сила лордоков, которая только таится в ночной тьме, жаждала её смерти и противостояла моим намерениям. Намерениям, возможно, впервые служившим во имя добра и жизни. А я не могла действовать открыто. И поэтому проиграла в отчаянной и обреченной борьбе за чужую жизнь. Жизнь Джульетт Фэннинг вырвали у меня из рук. Триумвират добился своего. Мир даже не представляет, что тогда потерял. Лордоки успокоились и забыли. Но не я. Я до сих пор не могу поверить в пророчество Джульетт, но я храню его в своей памяти. Со страхом и смятением.

[1] Русско-турецкая война 1735—1739 гг. После успехов русской армии в кампании 1736 года, к войне с Османской империей подключилась Австрия. Однако из-за серии поражений Австрии в 1739 году, австрийцы заключили с турками Белградский мирный договор, в результате которого Австрия уступала Османской империи области в Сербии и Валлахии, земли южнее Савы и Дуная, включая Белград и территории, потерянные турками в прежнюю Австро-турецкую и Турецко-венецианскую войну. Белградский договор вынудил и Россию начать переговоры с Османской империей, что послужило концом войны.

Глава 15. Во имя жизни

Помнишь, печалясь,

Склонясь пред судьбой,

Мы расставались

Надолго с тобой.

Дж. Г. Байрон

Взволнованный от любопытства и сострадания к Джульетт со щемящим сердцем я наблюдал за тем, как Катрина переживает всё это заново.

— Какое пророчество?

В глазах Катрины блестели слезы. Обратившись воспоминаниями в тот момент, она с недоверием произнесла:

— Меч зари станет причиной гибели вампиров. Причиной падения проклятых. И в свои руки его возьму я. Вот её предсказание, слова девочки, оставившие во мне пустоту. Сознанием до сих пор я отказываюсь верить в эти слова, хотя мое сердце поверило Джульетт ещё в ту ночь. И я так сожалею! Я не смогла её сберечь. Возможно, самого важного человека. Мне так жаль!

Она сжала пальцы в кулаки, и боль проступила на её прежде гладком снежно-белом лице. Я крепко обнял её, сам испытывая глубочайшее потрясение после всего услышанного.

— Прости меня, — прошептала она, обращаясь куда-то в прошлое.

Так мы простояли ещё долго. Молча, находя утешение друг в друге. Я выждал, когда Катрина успокоится. И спросил:

— Как ты считаешь, это возможно в принципе? Гибель вампиров. Лордоков. Обращенных.

Катрина быстро пришла в себя и заговорила с ясной рассудительностью наемницы:

— Вероятность исчезновения отдельного вида всегда есть. Триумвират стражей существует для того, чтобы предотвращать угрозы, способные обернуться нашим вымиранием. Но пока настолько больших угроз не возникало.

— А возможно ли, что именно ты сыграешь в этом роль?

— Как бы тщательны ни были чистки, которые я возглавляю, трудно извести всех обращенных даже в одной Сербии. В случае с гипотетическим противостоянием одного наемника лордоков Триумвирату и остальным кланам, перевес сил не в пользу наемника. Я бы не ввязалась в войну, в которой неизбежно проиграю.

— А если мы с тобой станем причиной этой войны?

Я вкладывал в свой вопрос столько невысказанных тревог и назревших, особенно после появления Джареда, беспокойств, что последовавшая затем усмешка Катрины просто обескуражила.

— Если бы ты знал, как часто подданные не воинственных кланов позволяют себе то, что предосудительно для стражей, то знал бы, что никто не затеет войну из-за такой малости. Мы с тобой не так важны в этом огромном мире. Негодует лишь мой отец. — Катрина приникла ко мне и ласково коснулась лицом моей шеи. — Я поведала о сожалениях, произнесла свою исповедь, зная, что её хотя бы услышал ты. Но не упомянула ещё об одном… Марк, однажды я пришла к одному фотографу… и забрала тебя в мой ночной мир полузабвения. Марк, прости, боюсь, когда-нибудь это погубит нас.

— Катрина…

Но её ладонь прижалась к моим губам и не дала произнести.

— Я должна уехать в особняк Вормана. Ненадолго. К завтрашней ночи вернусь.

— Нет-нет, — умоляюще улыбнулся я. — Останься.

— Это важно, Марк. Я не могу иначе.

— Почему?

Она отстранилась от меня.

— Почему, — пришлось повторить мне вопрос.

— Не желаю, чтобы ты слышал это лишний раз.

Напрягшись, я взял её за плечо и спросил мягко, доверительно:

— Слышал что?

— То, в чем мне придется признаваться тебе ещё много раз, Марк. Жажда, — сказала она неожиданно холодно. Так прирученный дикий зверь всегда напоминает, что он дикий.

Моя рука невольно спала с её плеча.

— Не хочу, чтобы случайно ты пострадал из-за этого.

Покой сменился тревожной тишиной.

Катрина направилась за своим плащом, по дороге поясняя:

— Заодно потолкую с Джаредом. Мое появление в доме Виктора при данных обстоятельствах будет не бесполезным. Джаред должен усвоить, что я не желаю его видеть в нашей с тобой жизни.

— Теперь отпускать тебя мне ещё более неспокойно, — вслух подумал я.

Катрина вернулась, накидывая плащ. Черная кожа мягко скользнула по её телу, подобно крыльям.

— Всё будет хорошо, — она изящно протянула руки, обняла меня и поцеловала на прощание.

— Ладно, — сказал я, отпуская её из объятий, которые, было бы хорошо, чтоб не заканчивались никогда, — иди, если это нужно.

Катрина умчалась на Форде-Мустанге в сторону сгущавшейся ночи, оставив у меня чувство, что её тщательно скрываемое недовольство Джаредом, наконец, получит выход.

Когда она ушла, я решил воспользоваться своим одиночеством, чтобы пополнить записи о вампирах. Теперь я окончательно понимал предназначение, которым должен наделить мой дневник. Я засвидетельствовал существование расы лордоков, являвшихся вампирами истинными, породившими обращённых упырей. Пролил свет на подлинные причины кровавой бойни, развернувшейся в Калининграде — событиях, что переплели наши судьбы с Катриной. Я начал вести записи в попытке предостеречь неизвестного мне читателя и весь людской род. Но это было меньшее из того, что я мог.

Теперь я знал, что должен сохранить чрезвычайно важное пророчество девочки, жившей столетие назад. Пророчество Джульетт Фэннинг. Дать ей голос, чтобы её смерть не была напрасной.

Я закончил дневник, подробно изложив всё, что Катрина рассказала. Всё, кроме одного. Я сохранил тайну Катрины и не стал связывать её имя с Мечом зари — причиной грядущей гибели вампиров.

Из соображений нашей безопасности и еще потому, что я совершенно не знал, что может крыться за этими словами, «Меч зари».

Так мое свидетельство началось с обрывочных фактов о прошлом вампиров, а закончилось словами, способными вселить надежду в живых. Пророчеством о будущем лордоков. Благо Катрина помнила точную дату и номер выпуска газеты, в которой давали статью о Джульетт. И я его указал. А значит, всякий ищущий правды, порывшись в архивах, сможет обнаружить, что и здесь нет ни капли выдумки.

Теперь я чувствовал, что мой долг выполнен.

Виктора не было в его доме. Лорд-маршал отсутствовал по причине деловой встречи в городе. В комнатах и залах особняка царило бездвижье. Все собрались на первом этаже послушать игру Норберта на фортепиано.

Идиллию, царившую в особняке Вормана, нарушило внезапное появление наемницы, стремительно вошедшей в полупустой салон. Норберт прервал свое исполнение, остальные присутствующие повернули головы к Катрине, высматривающей среди них Джареда.

— Что-нибудь случилось? — поинтересовалась Анжелия, сидевшая ближе всех ко входу.

Катрина не ответила средней дочери Виктора, остро глядя лишь на советника своего клана. Норберт тоже перевел внимательный взгляд на Джареда над лаковой крышкой рояля.

Начав догадываться о цели визита Катрины, Джаред извинился перед присутствующими, что вынужден отлучиться, и вместе с Катриной вышел в коридор.

— Мы поговорим в библиотеке, — сухо велела Катрина.

Джаред почтительно склонил голову в знак подчинения и пошел вслед за Катриной.

В просторной библиотеке на втором этаже, где их разговор не услышат посторонние, Джаред закрыл за собой створки двери. Полная луна заливала пустое помещение густыми лучами. Картина, изображающая схватку Гяура и Хассана, отсвечивала призрачным блеском. Не включая свет, наемница стояла в лунном луче, не спускала с Джареда разъяренного взгляда:

— Говори мне!

Советник её отца вопросительно развел руки и усмехнулся, стараясь сгладить ситуацию:

— Говорить о чем, ваша милость?

— Довольно! Сними эту презренную маску невинности! Какого черта ты выслеживал его?

— Выслеживал? Странно, но я никого не выслеживал, — он изобразил озадаченный вид. — Ты не объяснишь, чтобы мне было яснее, о чем ты говоришь?

— Да как ты смеешь! Это ты должен объясниться! Что тебе нужно от Марка?

— Ах, ты об этом! — с облегчением воскликнул Джаред и сел в поблескивающее оббитое кожей кресло. — Я думал, что сделал что-то не так. Прости за твоего фотографа, кажется, я его напугал. Недавно я был в городе, и мы с ним случайно встретились. Не думал, что так выйдет. Бедняга так побледнел от страха. Чтобы его не волновать, я быстро удалился.

Катрина смотрела на него всё с тем же ледяным выражением.

— Разве я позволяла тебе садиться?

По лицу Джареда пробежала тень обиды. Их отношения никогда не были столь формальными прежде. Джаред не припоминал такой строгости со стороны вышестоящей в иерархии Катрины.

Советника клана Вэллкат поднялся с кресла, поняв, насколько сильно прогневал наемницу, совсем того не желая.

Она обошла его вокруг и остановилась справа.

— Думаешь, что твоя дерзкая ложь укроет твою выходку? — роговицы её глаз тысячами янтарных искринок разгорались в темноте. — Ты делаешь себе только хуже. Ненавижу лицемерие. И никак не ожидала этого от тебя. Отец велел следить за мной и Марком?

— Зан сказал лишь, чтобы я приглядывал за его дочерью. Обеспечивал безопасность. Но я не собираюсь ограничивать твою свободу. Город небольшой, я случайно встретился с твоим Марком. Не думал, что эта случайность так его напугает. И уж тем более, что из-за этого ты будешь в таком гневе. Что он наговорил тебе с перепугу?

Катрина открыла рот и зашипела от злости, обнажив острые мощные клыки и выгнув спину как кошка, готовящаяся атаковать. Её глаза вспыхнули желтым блеском.

— Марк не был напуган, Джаред. А вот тебе бы следовало бояться меня. Хотя бы ради приличия.

— Но зачем мне тебя бояться? Катрина, посмотри на меня. Я, как прежде, предан тебе. Только и ты, как прежде, этого не ценишь.

Они долго смотрели друг на друга. Джаред глазами невинной жертвы обстоятельств. Но Катрина безжалостно отрезала:

— Напрасно ты остался. Уезжай домой, Джаред. Здесь ты мне не нужен.

— Зан этого не одобрит.

— Я тебе не рада здесь! Для Зана придумаешь какую-нибудь отговорку.

— Катрина, я не хочу расставаться с тобой на такой неприятной ноте. Сожалею о произошедшем недоразумении. Если не изменишь своего решения, я покорюсь и уеду. Но прошу, не позволь обычному смертному стать нашим яблоком раздора. Ничто не должно разрушить нашу вечную дружбу. Мы стражи. Союзники. Что может быть хуже ссоры с тобой?

— Довольно этих сладких речей, — со вскипевшим презрением Катрина отошла от советника. — Что с тобой сделалось? В последнее время ты другой. Ты делаешь всё для того, чтобы наша дружба рушилась. Что произошло, Джаред?

Советник Зана стоял позади и в темноте сжимал кулаки, ненавидя тот день, когда Катрина встретила этого жалкого Марка. А Зан Вэллкат сделал участь Джареда ещё тяжелее, поручив ему контролировать отношения своей дочери и фотографа. Вначале Джаред считал, что ему выпал чудесный шанс иметь власть разлучить Катрину и Марка. Но всё оказалось сложнее, чем надеялся советник.

Наемница и фотограф. Какая нелепая влюбленность! Неравная, обреченная на разлуку. Унизительная для женщины подобного происхождения. Ну как можно питать какие-либо симпатии к человеку вроде этого фотографа. Он жалок, слаб и никчемен. Катрина заслуживает большего. Нелепая, презренная любовь — каждый по своим причинам, так считали Зан и Джаред.

— Давай не будем говорить о переменах, — попросил Джаред, с трепетом и болью глядя в спину Катрины. Какая величественная стать! — Ты уже много лет как другая. В одночасье тебе присущи стали молчаливость и отстраненность. Всё чаще воля Триумвирата и родного отца для тебя остаются пустым звуком. Что тобою движет? Помоги понять.

— Сейчас я думаю лишь о том, кто мои истинные союзники, а кто враги.

— У тебя нет врагов среди подданных. Обра́зные затаились в своих берлогах. О фонарниках давно не было молвы. Мы всё ближе к славным дням, о которых пророчествует Тентел. И сейчас, когда врагов больше нет, молю, не ополчайся против своей семьи из-за этого фотографа. Не стоит колебать вечность ради одного мгновения.

Катрина не ответила. Она не желала с кем бы то ни было обсуждать Марка. Никто не в праве осуждать её за любовь.

Не поворачиваясь к Джареду, Катрина повела рукой:

— Принеси мне бокал крови.

Подданный повиновался и ушел. А когда вернулся с хрустальным бокалом, наполненным густой темной жидкостью вид его изменился. Хмурое лицо Джареда разгладилось, походку больше не сковывало напряжение.

Катрина сразу подумала о том, что по пути Джаред придумал отговорку, способную, по его мнению, обратить её гнев в милость. Это лишь сильнее разозлило её.

Она взяла бокал из его руки и заглянула в него, вдыхая горьковато-железный запах крови. Десны наемницы приятно заныли, у корней зубов пульсировали холод и тепло. Когда Катрина опустошила бокал и жадно облизала его стенки, она перевела глаза на Джареда.

Тот словно только этого и ждал, чтобы заговорить:

— Мне радостно оттого, что ты нашла занятие себе по душе. Похоже, с этим Марком тебе нравится проводить часы до рассвета. Мне не охота беспрестанно отчитываться перед Заном, как редко ты возвращаешься в особняк Виктора. Не желаю рапортовать о тебе даже твоему отцу. Пусть и находясь у тебя в немилости, я всегда окажу тебе поддержку. Если ты непреклонна, я отбуду в Сербию с заходом, — он взял у Катрины пустой бокал, поставил его на письменный стол и замолчал, озабочено обдумывая последствия своего отъезда. — Только бы это не спровоцировало Зана лично приехать сюда и вмешаться в ваши отношения.

Катрина насторожилась и тут же стала просчитывать вероятность таких последствий.

— Твой приезд в Сербию никак не повлияет, — возразила Катрина. — Зан сделает это в любом случае при первой удобной возможности. А такая возможность представится скоро. Поминальный бал состоится уже в декабре. Главы всех кланов съедутся сюда.

— И Зан в том числе, — осознал Джаред. — Он жаждет смерти Марка. И уже не только потому что фотограф свидетель.

— В последнюю очередь из-за того, что Марк свидетель, — продолжила мысль Джареда Катрина. — Отец понимает, что как свидетель Марк нам не угроза. Марк мало что знает о лордоках. Зан хочет его убить только из-за меня. Чтобы лишить меня привязанностей. Потому что наемник с привязанностями — не идеальное оружие Триумвирата.

Проговорив это вслух, Катрина начала понимать, что выходки Джареда — наименьшая из проблем. Вернувшись к Марку, наемница спасла его от Виктора Вормана, пообещавшего Зану Вэллкату убить Марка сразу, как Катрина уедет из Калининграда. Но сейчас всё снова заходило в тупик.

— Мне жаль твоего фотографа, — будто учуяв тревоги Катрины, произнес Джаред. — Мы оба понимаем, какие риски теперь сопутствуют его судьбе. Не завидна участь влюбленных в мертвецов.

— И предотвратить эти риски силюсь лишь я одна.

— Не будь в этом так уверена. Поверь, я всегда на твоей стороне. Что бы я ни делал, это лишь ради тебя. Всегда! — заверил советник, всем своим видом подчеркивая свою искренность. Он повторил свои слова, подступив на шаг ближе.

Катрина медленно кивнула.

— То, что я скажу, тебе не понравится, — продолжил Джаред. — Но, как советник нашего клана, я должен это сказать: сохрани свою безупречную репутацию. Убей Марка.

— Всё! — резко прервала его Катрина, сбив со стола хрустальный бокал. Осколки звонко брызнули и разлетелись по полу. Наемница вплотную подошла к Джареду и острым когтем поддела его под подбородок. — Довольно! Его никто не тронет. Ты слышишь?

Джаред сочувственно взглянул на неё, затем качнул головой:

— Хорошо. Допустим. И что дальше? Куда тебя приведет эта дорога? В скором времени тебе придется нелегко. Опаснейшие хищники и коварные гарпии вроде Инги будут обсуждать твоего симпатичного фаворита. Выбрав его, ты ступишь на скользкую тропу. Но если тебя это не страшит, позволь дать тебе совет. Не показывай всем своей излишней привязанности к нему. Мы стражи. Оружие лордоков. Мы лишены вольности. Не упоминай вслух высоких чувств. Это поколеблет репутацию наёмников, но ничего не изменит. Триумвират тебя не отпустит. В тебе знания тысяч войн и умения тысяч армий всех эпох. Ты подобна титану, ты вечна и безукоризненна в своем сиянии. А фотограф? Рано или поздно белые бумажные цветы лягут в гроб твоего Марка. Если ты убережешь его от Зана, сможешь ли ты уберечь его от себя? А от Триумвирата? Нет, не нужно спорить, прошу. Я лишь говорю вслух то, о чем ты и сама задумывалась. Триумвират не станет поднимать шумиху, но когда ты им понадобишься, они уберут любые препятствия, включая Марка, и вернут тебя на службу. Пусть не сейчас. Однажды. Но этот меч занесен над его головой. Это с радостью сделает Морбий или кто-то другой. Разве этого ты хочешь?

Катрина задержала на подданном непримиримый беспокойный взгляд, какой бывает, когда на кону жизнь близкого человека. Глаза Катрины никогда не стали бы такими взволнованными, если бы речь шла о судьбе Джареда — подумал советник, сдерживая гнев.

— Есть только один способ спасти Марка. Оставь его. — Осторожно произнес он.

Окна библиотеки засветил свет фар. Серебряный Роллс-Ройс Виктора свернул с дороги на территорию поместья. Хозяин дома возвращался.

Катрина убрала коготь от лица Джареда и отвернулась от него. В памяти её всплыли слова, которыми она заставляла Марка понять, что она подобна дикому зверю и порой опасна. Как бесстрашно открывала свои греховные тайны этой ночью, отчасти, чтобы предупредить и обезопасить любимого от самой себя. Теперь она вспомнила, как однажды в прошлом набросилась на Марка. Одичавшая, обезумевшая и изнуренная от голода и потери собственной крови. Тогда ей хотелось разодрать грудную клетку фотографа, выломать его ребра и пить из его сердца. Настолько она была голодна. Настолько голоден может быть каждый лордок.

В её любви крылось гораздо больше опасности, чем забвенного счастья.

— Мы прокляты, — мертвенно выдохнула Катрина во тьму.

Джаред посмотрел на неё внимательно, пытаясь понять, послышалось ему или нет.

— Прости, что ты сказала?

— Лордок сотворил столько зла, что его потомки должны расплачиваться ещё при жизни. Жертвовать всем. Не ради искупления своих грехов, а ради искупления грехов своего пращура. За свои же грехи мы ещё ответим.

Джаред напряженно слушал наемницу, недовольствуя по поводу сказанного в адрес первейшего из них, Падшего принца.

— В таком случае, наша судьба ещё более печальна, — ответил Джаред. — Но она такова. И силясь что-либо изменить, мы собственными руками сделаем только хуже. Неизбежное можно только принять.

Наемница уловила весьма многозначительный подтекст его слов.

— Ты можешь идти, — в приказном тоне сказала Катрина.

Он поклонился ей и оставил наемницу одну.

Выйдя из библиотеки, советник вытер каплю крови, что проступила из царапины на подбородке. Портить отношения с Катриной Джарежу было равноценно пытке. Ровно, как и видеть, что она не желает слышать голос рассудка. Это жертва, которую он приносит во имя высшей цели. Что бы там ни думала Катрина, всё лишь для её блага.

Как-то давно лорд-маршал Вэллкат рассказал Джареду о том, что имеет большие планы насчет своей дочери. Он не мог посвятить советника в эти планы, но заверил, чтобы тот слепо подчинялся воле своего лорда и сказал, что возможно, Катрине будет плохо от этого. Возможно, он, Зан, лишит тем самым свою дочь тех согревающих душу мелочей, которыми ей бы хотелось обладать, но это неважно по сравнению с тем величием, что лорд-маршал Вэллкат ей уготовил. Джаред ему верил. И бережно хранил эти слова в памяти.

Внизу зазвучали голоса встречавших Виктора Вормана. Джаред поспешил в свою гостевую комнату. Закрыв дверь на замок, он набрал личный номер сербского лорда-маршала.

— Mo’llero, — (говори), велел Зан на языке лордоке, сняв трубку.

— Amme dohmmelflieyro, diah lu’anhapheiro maiv, — (я сделал, что было нужно), сообщил Джаред и продолжил на языке бессмертных: — Фотограф отреагировал на мое появление так, как ты планировал, и Катрины вышла на разговор со мной, как ты предполагал. Мне удалось донести до Катрины всё, что ты хотел, чтобы она услышала. Катрина была очень угнетена. Она действительно дорожит своим смертным.

— Хорошо. Это поможет ей принять верное решение.

Зан закончил разговор.

В следующие несколько дней Катрина оставалась в поместье Вормана, чтобы всё обдумать. Она отрицала многое из того, что сказал Джаред, но лишь потому, что боялась поверить в правду. Марк действительно не в безопасности рядом с ней. Как это больно осознавать. Как трудно и больно! Но разве Катрина не заверяла Марка, что всё будет хорошо? Разве не обещал он ей того же? Неужели оба, боясь принять неизбежное, говорили друг другу то, чему не верят?

Неумолимо близился Поминальный бал, который Виктор устраивает каждые десять лет в память о своей погибшей жене Лауре. Зан Вэллкат, несомненно, воспользуется приездом на торжество, чтобы вычеркнуть Марка из жизни своей дочери наемницы.

Зан хотел убить Марка руками Виктора Вормана с отъездом Катрины, но тем самым лишь подтолкнул свою дочь вернуться к Марку. И жизнь фотографа была под защитой Катрины, пока сербский лорд-маршал оставался в Белграде. Но Катрина не сомневалась, что в свой следующий приезд в Калининград её отец вознамерится лично привести приговор в исполнение. А значит, условия сохранности жизни Марка изменились.

Много ли наемница знала смертных, которым удалось выжить, после того, как Мучитель Паннонский вынес им приговор?

В размышлениях и одиночестве наемница ходила среди подтаявших сугробов по территории поместья ночью 1 декабря, ожидая найти покой и уединение вдали от обиталища вампиров. Черные стволы деревьев с просыревшей корой высились справа и слева, становясь всё гуще вдали. Где-то в нескольких метрах отсюда заканчивалась земля, которой владел Виктор, и начинались дикие леса.

Из-за деревьев впереди раздался смех. Катрина мгновенно остановилась. Позабыв о своих раздумьях, она пристально вгляделась в ночную темноту, вспыхнувшими желтыми глазами.

— Сюда опасно ходить, Дэн. Здесь рядом есть заброшенный дом, о котором в округе ходит полно всяких нехороших слухов. Тут много лет подряд люди пропадают.

— Да брось, Мила, это у вас всякие небылицы сочиняют, а у нас в городе сказочками никого уже не одурачить.

Среди деревьев и кустарников впереди промелькнули две фигуры. Обнявшись, юноша в натянутой на глаза шапке и молоденькая девушка неспешно брели, надеясь, что двигаются по направлению к шоссе.

Катрина, не желая, чтобы её обнаружили, медленно и тихо задвинулась за дерево. Её желтые глаза, однако, продолжали следить за людьми из темноты леса. Воздух наполнился сладким присутствием страха.

— Пожалуйста, пойдем обратно.

— Тебе че, страшно? Да ты не боись, я рядом.

— Здесь холодно и жуткий ветер. У меня волосы лезут в лицо.

Парень засмеялся.

— Давай я уберу их с твоего лица, иди сюда…

Он остановился и потянулся к лицу своей подруги. Девушка похихикала, подняв плечики, и кокетливо прошептала, словно бы говоря что-то очень неприличное:

— Только волосы убрать хочешь?

— Может и не только.

— Может ещё поцеловать меня?

— И откуда ты всё знаешь?

— Просто я самая лучшая.

— Это точно! На этой неделе ты у меня самая лучшая!

— Фу, Дэн, вот ты козел конченый! Всё, отвали от меня!

— Да ладно тебе, я ж пошутил!

Выражения снежно-белого лица, с каким из темноты наемница наблюдала за парой, можно было испугаться. Перед тем как напасть, бывает, хищник застынет на месте, смотря на жертву помутневшими от голода глазами. В его морде всё замирает, и, напряженный, он стоит, ловит каждое движение жертвы. Смотрит в глаза своей добыче сквозь её страх, в её сердце. Устремляясь в момент, когда его зубы пройдут через шкуру жертвы, и его язык обагрится сладко-горькой кровью.

Так смотрела на смертных Катрина. Остекленевшим взглядом, видящим куда больше, чем могут видеть людские глаза. А они даже не подозревали о хищнике, притаившемся за кустарником среди черных стволов деревьев, пахнущих сыростью и мхом.

Катрина была властна не только забрать кровь и жизни этих ребят, но и уничтожить их незрелую влюбленность. Точно так же, как властна уничтожить любовь её и Марка.

Катрина не желала преумножать бесчисленные количества своих сожалений. С каждой смертью своих жертв она всё больше теряет облик человека, обращаясь в демона, неспособного любить и неспособного сберечь то, что ею любимо. Исповедавшись перед Марком в нескольких своих грехах, Катрина хотела, чтобы её возлюбленный простил её за сотни неупомянутых преступлений. Она стремилась отречься от своего кровавого прошлого и посвятить свое будущее Марку.

Катрина сжала ветку, та податливо треснула. Стиснула зубы, и клыки впились в нижние десны до крови. Прорычала, злясь на себя, потому что чувствовала — она близка принять решение, которое заставит её страдать.

— Ты слышал? — встревожилась девушка, озираясь по сторонам.

— Да это просто ветер, не переживай.

Катрина осознала, что облегчая свою ношу, она утягивала Марка в чуждый ему мир, обрекая на гибельную участь.

Вот и решение…

Словно ощутив пробуждение, бессмертная грешница поняла: чтобы Марк остался жив, она должна быть далеко от него. Разорвать связь. Уверить Зана, что нет больше никакой силы, способной отвратить её от долга стражей. Она должна убедить всех, что потеряла к фотографу всякий интерес. Она поступит так, потому что любит. Только это может его спасти теперь.

Не сдержав яростного рыка, Катрина резко развернулась и стремительно зашагала к особняку Вормана. Наемница распахнула двери в дом, поднялась по лестнице под изумленные взгляды обитателей поместья и направлялась в свои гостевые покои.

Войдя внутрь и заперевшись, она вздохнула словно в приступе удушья. Её сапфировые глаза устремились в темноту помещения, на письменный стол.

Она знала, что не найдет сил проститься с Марком, если ещё раз хотя бы издалека взглянет на него, поэтому решила написать прощальное письмо. В нем не будет лжи и выдуманных причин. Она лишь простится с любимым раз и навсегда.

Катрина опустилась на стул, протянула руку к ящику с бумагами и замерла, в последний раз спрашивая себя, действительно ли она способна из любви оставить мир, где могла бы быть счастлива. Готова навечно утонуть в ночном царстве лордоков, вынужденная оберегать их сообщество, неся свой долг стража без чувств и надежды.

Ответа на столь тяжелые вопросы едва ли можно было сыскать в спящем сердце бессмертной, но она с прежней решительностью достала бумагу на стол. Взяла чернильную ручку и, не думая больше ни минуты, вывела старомодным косым почерком:

Мой любимый Марк!

Я оставляю тебя. Пусть мир будет напоминать обо мне, но я останусь лишь твоим сном.

Рука её дрогнула, и Катрина крепко закрыла глаза, борясь с обжигающими чувствами. А когда открыла, они блеснули в холодном ночном свете слезой. Катрина продолжила:

Возвращайся из ночи в свет дня. Прощай, Марк.

Навеки твоя К.

На залитую синим полумраком бумагу упала холодная слеза.

Слов было немного, но их начертала сама боль разлуки. И не осталось ничего на свете, что Катрина хотела бы добавить к написанному.

Она достала из ящика немаркированный конверт из грубой бумаги бежевого цвета. Такие конверты служили для передачи из рук в руки, но Катрина намеревалась оставить его втайне под дверью квартиры Марка.

Подписав конверт: «от К», она вложила в него прощальное письмо.

И в мире живых, и в мире мертвых наемница теперь навсегда была одна.

Светало.

Ветки деревьев, проносящиеся высоко над черным Фордом-Мустангом 1967 года, становились всё отчетливее на фоне утреннего неба.

Дороги пусты. Окна калининградских домов ещё черны.

Впервые путь к двухподъездной семиэтажке с аркой для въезда во дворы, что возвышалась возле госпиталя в старом районе Калининграда, для Катрины омрачился печалью и непоколебимой решимостью, с какой наемница лордоков хладнокровно вершила судьбы.

Машина остановилась у дома фотографа. Двигатель смолк. Улица осталась покоиться в утренней тишине и шелесте ветра. Когда дверца Форда-Мустанга открылась, на подмоченный растаявшим снегом асфальт опустился сапог стройной ноги Катрины.

Наемница направилась к подъезду Марка Меерсона. В руках её пробегала дрожь, как это всегда бывает за некоторое время до того, как солнечные лучи коснутся неба. Полы роскошного плаща скрылись в подъезде.

Подъезд возлюбленного предстал перед гостьей в новом прощальном свете. Она посмотрела на почтовые ящики, выбирая, где оставить последнюю память о себе. Её решение осталось неизменным: оставить конверт у двери квартиры Марка.

Теперь лишь мгновения отделяли наемницу от будущего, порочно обреченного повторить её прошлое. Без любви.

Но во имя жизни Марка.

Ступень за ступенью этажи уходили вниз. Катрина миновала все лестничные пролеты кроме последнего. Здесь она остановилась, увидев дверь квартиры фотографа. Дверь в квартиру, куда она могла бы зайти и остаться с любимым. Убежав от прошлого. От своей сути. Забыться любовью и жить жизнью, пока смерть не настигнет их.

То были бы годы счастья, которое Катрине не дано постичь.

Наемница запустила руку под плащ, вынимая из внутреннего кармана письмо. Задержала взгляд на письме, словно глядя в лицо любимого, запоминая каждую черточку его лица, каждую морщинку и прядь волос, упавшую на лоб.

Пора уходить. Скоро взойдет солнце.

Наемница быстро поднялась по ступеням к двери. Прикрыла глаза, намокшие от слез расставанья, и прошептала, глядя сквозь дверь, вглубь квартиры, туда, где мерно билось любимое сердце:

— Прощай, Марк.

Катрина опустилась на колено и положила конверт на бетонный пол. Из всех своих сожалений и жертв её неумолимых решений, Катрине, конечно, было жальче всего себя. Горькие слезы ломили в глазах.

Вдруг, своим чутьем наемница почувствовала движение в квартире.

Дверь открылась, и на Катрину растеряно посмотрел Марк.

— О Боже, Катрина, что случилось? — метнулся к ней фотограф.

А Катрина и вымолвить не смогла ни слова, впервые за сотни лет своей жизни расплакавшись в безудержной горечи и уткнув свое белое лицо в плечо возлюбленного. Она знала, что теперь не сможет уйти. Она увидела его, и теперь не сможет проститься.

Фотограф крепко обнял её, с трепетом прижимая к себе. Так они сидели на холодном бетонном полу ещё долго. Катрина лишь говорила:

— Прости! Прости меня, — её пальцы безнадежно сжимали футболку Марка.

— Что ты сделала? — испугался он.

Катрина задохнулась, глотая слезы.

— Я не смогла нас спасти. У меня не хватило сил.

Глава 16. Канун торжества

Мой страх пропал — плечом к плечу с тобой

Я брошу вызов моему столетью.

Фридрих Шиллер

За оконными рамами светлело бирюзовое небо. На востоке облака тронула золотистая краска. Солнце близилось.

Катрина стояла у зашторенного окна в сумрачной гостиной, отодвинув рукой штору. Я рассматривал все складки её белой старомодной блузы со шнуровкой на рукавах от самого плеча и широким вырезом. В таких национальных блузах, должно быть, в прошлом ходили юные красавицы на Балканах. Глубокие светотени подчеркивали изящество и красоту изгибов тела Катрины. Блики скользили по черной коже её современных брюк на бедрах, что невероятно красиво подходили к белой блузе. А вокруг неё теплился полумрак комнаты и рассветное сияние от окна.

Мы молчали. Я — потому что ждал, когда заговорит Катрина. А она… Тут я терялся в догадках. Её не было несколько дней. За это время я перебрал в уме тысячи причин её внезапного исчезновения.

— Пожалуйста, отойди от окна. Уже утро, — опять попросил я, беспокоясь за Катрину. — Ты можешь пострадать от солнечных лучей.

Она не ответила и никак не отреагировала. В комнате становилось всё светлее. Я всё больше беспокоился за дорогую мне Катрину. Конверт в моих руках тоже не давал мне покоя. Катрина сказала, чтобы я не открывал его. Но, чувствую, то, что было в нем, предназначалось мне.

Впрочем, это не важно по сравнению с состоянием Катрины. Такой обеспокоенной я видел её впервые. Тишина первого зимнего утра довлела над моим сердцем. Темная бездвижная фигура наемницы осталась непоколебимой. Она пугающе неотрывно смотрела в светлеющее небо. Мне начинало казаться, что произошло нечто ужасное. Только, что?

Наконец она отошла от окна, задернув штору, и посмотрела на меня блеснувшими во мраке глазам. И вот, она заговорила. Её слова прозвучали как окончательный приговор:

— Мы уезжаем. Навсегда. У тебя есть время проститься с родными. Мы покинем эти края в ближайшие дни. Конечно же, если ты по-прежнему желаешь быть со мной.

В замешательстве и удивлении я отложил конверт.

— Конечно, желаю, — горячно выпалил я. — Катрина, я хотел поговорить с тобой об этом. Мысль уехать из Калининграда зародилась, когда буря ваших разборок с иллюминатами[1] улеглась, и я вернулся к осколкам своей жизни. Тогда я думал, что больше никогда не увижу тебя. И мысль уехать стала актуальной вновь после встречи с Джаредом, когда я осознал, что твое окружение не оставит нас в покое.

Катрина стремительно подошла ко мне. Беззвучно, грациозно. И взяла мои руки в свои. Её пробивала предрассветная дрожь. Природа лордока чувствовала восход солнца. И это добавляло заразительной тревожности её словам:

— Не только мое окружение. Ты должен помочь мне убежать от себя. Мы будем жить в красивом месте, где нас не станут искать подобные мне. Но мы не можем оставлять всё так, как есть. Нам не дадут покоя. Раз я вернулась, мы уезжаем. Навсегда.

— Раз ты вернулась? — растерянно повторил я, пугаясь допустить, что могло быть иначе. — Катрина, скажи мне, что случилось? Ты исчезла на несколько дней. И вот ты приходишь, плачешь, молчишь, а теперь говоришь, что нам нужно уехать. Что произошло?

Я ищуще заглядывал в бесконечную синеву её глаз. Разглядывая черточки теней на роговицах, стремящиеся от бездонных зрачков. Запоминая это мгновение и неповторимый узор любимых глаз.

— Я всё просчитала, — ответила она. — Теперь это единственный выход. В противном случае может выйти что-то нехорошее.

Последние слова Катрина произнесла так горько и проникновенно. Я знал, в чем дело. Её отец. Взгляд Катрины говорил больше, чем могли бы рассказать слова.

— Когда именно мы уезжаем?

— Сразу после Поминального бала в доме Виктора. Это ночь 8 декабря, когда все кланы съедутся оплакать гибель его жены и почтить память остальных павших бессмертных. Я появлюсь там, чтобы обмануть их и солгать о нас с тобой. У нас будет предостаточно времени, чтобы затеряться. Дни. Месяцы. Может быть, годы. Сначала пойдут лишь слухи. Триумвират постарается замолчать весть о том, что их наемница сбежала. Пройдет немало времени прежде, чем стражи почувствуют необходимость действовать, чтобы сохранить свою репутацию. Есть большая вероятность, что за мое бегство Триумвират захочет судить меня. Как только они убедятся в том, что я не возвращусь. Будут разбирать каждый мой шаг, выискивая преступления, совершенные якобы против них. Они сделают всё, чтобы запятнать мое имя. Будут разбрасываться бранью в мой адрес. Их хула не уязвит меня, потому что каждая их ложь и хула будут возведены мною в похвалу. Мой отец отвернется от меня первым, а я обращу свои глаза к тебе, любимый. Любовь мне оправдание и прибежище. Они проклянут меня, а я уже проклята, как и они все. А если же кто к нам приблизится, тотчас падет от моей руки. На нашей стороне не будет света, но я встану против тьмы.

— Месяцы… может быть годы, — повторил я. Не нравилось мне всё это. Я ищуще заглянул в бесконечную синеву её глаз. — А потом?

— Мгновение правит вечностью. Посмотрим, что будет потом. Сейчас важно остудить гнев моего отца, чтобы ничто не помешало нам уехать.

— Что ж, ладно. Тогда так и поступим.

Рассвело.

Голубовато-зеленый полумрак утра отступил. Комнаты преобразились. Я привык к глубокой дневной тени, царившей в моей квартире, и теперь, когда за окнами рассвело, мне всё казалось светлым и ярким даже при закрытых шторах.

Катрина заснула на кровати в спальне, укрытой бронзовым полусветом, свободно разложив руки вдоль тела. Я не мог сдержать ласковой улыбки, глядя на неё. Но меня поразило само мгновение, когда она погрузилась в сон: Катрина вдруг выдохнула, словно бы умерев, как выдыхают свой последний выдох умирающие. И мне стало жаль мою любимую.

Сам я сна не находил. С чашкой крепкого кофе я рассматривал залитую солнцем улицу, отодвинув рукой штору в кухне. На тротуаре возле перекрестка безмятежно играли дети. Земля высохла. От снега не осталось и следа.

Предвкушение скорого отъезда наполнило меня энергией и приподнятым настроением. Я точно знал, будущее простирается передо мной и Катриной, давая возможность взять судьбу в свои руки.

План убежать от всех с женщиной, которую любишь — воспетое искусством безумство. И свидетельство того, что я вновь живу. Я четко понимал, что это не романтическое приключение, а необходимое условие нашей безопасности. Но осознание рисков и угроз давно потеряло былую остроту. Страх возможных угроз таял в тени событий настоящих, навсегда разделивших мою жизнь пополам. В прошлое уходил и страх. Будущее я оставил только для светлой надежды.

Где бы мы ни оказались, я продолжу заниматься профессиональной фотографией. У меня давно имелись идеи для тематических серий фотоснимков. Хватило бы на несколько выставок. А выставки это возможность, что тебя заметят серьезные представители индустрии. Годы работы в журнале «Интересная жизнь» позволили отточить мои навыки. В последнее время журнал лишь сдерживал меня. Я уже давно был готов показать себя, предложить свой взгляд.

Я отчужденно оглядел кухню старой квартиры, в которой, как я думал прежде, буду жить ещё очень долго. Теперь все предметы и тени от них воспринимались совсем иначе. Втянул ароматный запах кофе и снова выглянул за штору в окно, сощурившись так сильно, как если бы смотрел на само солнце.

Из головы не шел лишь конверт из грубой бежевой бумаги с подписью «От К». Я испытывал к этому посланию мрачное любопытство. Впрочем не настолько сильное, чтобы нарушать обещание Катрине. Открывать его я не собирался.

Именно конверт, который Катрина планировала оставить под дверью моей квартиры — её маленькая тайна от меня — решил дилемму моего дневника. Я и впредь решил не рассказывать Катрине о существовании моих записей обо всём, что связано с вампирами.

Свет следующих дней скрыла декабрьская облачность.

Ночи мы с Катриной проводили в Калининграде так, как подобает гостям города. Вскоре у нас останутся лишь вспоминания о ночных прогулках в этом прибалтийском уголке. После закатов мы гуляли в парках и прогуливались по набережным. Проводили ночи в дорогих ночных клубах и барах. Танцевали, веселились, смеялись. Пробовали коктейли и снова танцевали. Жили для себя, позабыв о тенях прошлого.

Нас окружал запах едкого сигаретного дыма, спиртного, духов и одеколонов, дорогих и дешевых. Раньше мне не слишком нравились подобные заведения из-за разношерстной публики. Но теперь меня ничто не волновало. Я жил и радовался каждой минуте, проведенной с любимой.

Катрина выходила танцевать, и все глаза устремлялись в нашу сторону. Её движения были неповторимы и сексуальны. Глядя, как Катрина танцует, я влюблялся ещё сильнее. И я позволял себе растворяться в наркотике, которым была для меня Катрина, без остатка.

В одном из клубов я услышал разговор за соседним столиком. В компании мужчин говорили о Катрине. Один из них восхитился: «Так обалденно может танцевать только дьявол, овладевший телом девушки». А потом мужчина посмотрел на меня и, поняв, что я слышал это, поднял бокал, словно поздравляя, что моя девушка такая красавица.

Путь домой становился поводом для веселых разговоров с Катриной. Мы понимали друг друга с полуслова. Нам было хорошо вместе, где бы мы ни оказались. Мы с ней всё более становились родными и близкими.

До нашего отбытия из города оставались считанные дни.

Катрина настояла, чтобы я отправился к родителям попрощаться. Следующим же вечером она отвезла меня за город, остановила свой черный Форд Мустанг у самого забора родительского дома, но идти со мной отказалась. Я попытался уговорить её пойти со мной. Мне хотелось познакомить Катрину с родителями, ведь я гордился ею. Однако Катрина прервала мои уговоры:

— Нет. Пара важных дел и жажда вынуждают меня отлучиться. Я люблю тебя и ты мне очень нужен, но свести знакомство с твоими родителями, боюсь, мне ни к чему. — А увидев, что я собираюсь предпринять новую попытку уговоров, тихо добавила, подавшись ко мне: — В доме много икон. Я попросту не смогу.

— Откуда ты знаешь об иконах? — поразился я, поняв, что сам начал забывать, как выглядит родительский дом.

— Тень всегда ведает, где она заканчивается и начинается свет. Я не смогу.

— Находиться в доме?

— Быть там и не выдать себя. Не стоит на прощание оставлять родителям слишком яркие впечатления о твоей возлюбленной, Марк.

Я усмехнулся, поцеловал её и вышел из машины.

— Ты заедешь за мной? — спросил я, заглянув в салон.

— Ожидай меня к полуночи.

Форд-Мустанг умчался в ночь. Когда ветер унес последние отголоски мощного мотора, я зашагал через двор с вечнозелеными лужайками к веранде родительского дома, все окна в котором гостеприимно горели.

Дверь отворилась, на пороге мне улыбались родители, давно не видевшие сына. Отец смотрел на меня с одобрением, довольный, что я заглянул, наконец, на семейный ужин.

Не могу сказать, что я очень по ним соскучился. Я приехал только потому, что понимал: возможно, я никогда больше не увижу их, растворившись в далеких краях, что таит бледный горизонт.

Они тепло приветствовали меня и завели внутрь. С порога я почувствовал тепло и уют дома, в котором я всегда желанный гость. Вкусно пахло ароматом домашних блюд. Вешая свою куртку, я заметил много вещей висящих в прихожей.

— А что, к вам сегодня кто-то ещё приехал?

— Ну конечно, ведь мы же так давно не виделись, — неожиданно из гостиной вышла моя двоюродная сестра. — Как только ты позвонил родителям, они обзвонили родственников и предложили собраться. Правда, смогли приехать не все. Ну, здравствуй, Марк! — улыбнулась она, подходя.

— Здравствуй, Кира.

Она обняла меня.

— Ой, какой ты холодный! Замерз?

Следом вышел её муж, как всегда в очень аккуратной форме офисного работника. Белый воротник рубашки выглядывал из-под серого шерстяного джемпера. Мы всегда с ним были в хороших отношениях. Со всей присущей ему серьезностью он приветственно пожал мне руку:

— Марк.

— Герман, — кивнул я.

— Действительно холодная рука, — заметил он.

Отец предложил всем нам отправиться за стол.

В светлой гостиной, потеснив простор комнаты, стоял сервированный стол, за которым шла оживленная беседа. Моложавая полная дама, моя тетя Надежда, горячо убеждала своего мужа, что предстоящая зима будет очень холодной. Дядя, сколько его помню, всегда был похож на одного персонажа из фильма, которого играл Джин Хэкмен. Он много курил, постоянно кашлял и отпускал желчные высказывания в адрес всех, кто ему когда-то хоть чем-то не угодил. Отец занял место во главе стола, а мне предложил сесть напротив. Герман возился с бутылкой белого вина, которую до этого пристально разглядывал его тесть.

Наша семья была дружной, и самым обособленным человеком в ней, пожалуй, был я. Особенно теперь. Когда мои родные казались мне чужими в сравнении с Катриной.

Потек неспешный разговор близких родственников, волей случая давно не имевших возможности вдоволь пообщаться. Сразу же тема коснулась перемен в жизни других. Мама поинтересовалась, не собираются ли Кира и Герман заводить детей. Тетя Надежда заговорила о том, что все однокурсницы Киры уже давно обзавелись детьми, хоть долго были незамужними, а некоторые из них даже страшненькими.

— Да, время летит, — заметила мама, — если бы с Мариночкой не случилось несчастья, мы, возможно, тоже скоро ждали бы внука.

Над столом повисла гнетущая тишина, когда разговор коснулся моей покойной невесты. Мама тут же осеклась. Отец вздохнул, выразительно посмотрев на неё. Герман зыркнул на меня, пытаясь, наверное, найти слова, чтобы как-то сгладить ситуацию. Тетя Надя и вовсе перекрестилась.

Я молча наблюдал за их всеобщим замешательством. Все теперь тоже молчали, не притрагиваясь к еде.

— Да всё в порядке, — уверил я. — На самом деле, с тех пор как не стало Марины, многое изменилось. Я уже не так болезненно к этому отношусь. Теперь я живу новой жизнью.

— Так! Пора разливать, — потер руки отец, приглядываясь к бокалам с вином, какие у кого пустые.

Узнав приятную новость, Кира облегченно улыбнулась:

— Мы рады за тебя, Марк!

Герман согласно покивал.

Я улыбнулся, видя, как атмосфера разряжается. Приятно, что близкие так заботятся обо мне, что пара лишних слов их так переполошила. Хотя подобное отношение к родственникам в нашей семье не редкость.

Меня принялись расспрашивать, что же отвлекло меня от печальных переживаний. И у меня перед глазами возник образ прекрасного ночного видения, ставшего явью. Катрины Вэллкат.

Я сказал первое, что пришло на ум. Что закрутился с делами. Сидевшие за столом тут же поддержали, мол, работа всегда помогает пережить трудный период жизни.

— А ещё я встретил девушку, — добавил я, постаравшись сказать это наиболее просто.

Однако от сильного удивления присутствующих это не отвело. На меня посыпались вопросы. Несдержанный восторг отца и вовсе выглядел неуважительным по отношению к памяти Марины. И всё же я поддержал разговор:

— Если честно, в первый раз мы с ней увиделись вечером после похорон Марины. Это было мимолетное мгновение, когда наши глаза встретились, — я поковырялся вилкой в тарелке. — Потом судьба нас свела вновь и, если вкратце, со временем у нас развились отношения.

— Ну как же вкратце? — быстро ввернула тетя Надежда. — Нам интересно услышать подробности.

Я отмахнулся, сказав, что подробности самые обычные.

— И как же зовут твою подругу? — спросила мама.

— Катрина.

— Какое необычное имя! — тетя развернулась ко мне.

— Она не из этих мест.

— Твоя новая девушка иностранка? — бодро поинтересовался отец.

Конечно ему по душе такая новость. Марину он считал недостаточно хорошей парой для меня, а вот иностранка — другое дело; я же сын первоклассного хирурга.

— Да, пап, она из Сербии.

Тут на меня обрушились ещё вопросы. Дотошная тетя спрашивала, какой Катрина национальности, сербской или хорватской. А я-то и вовсе не знал, что ответить. Герман интересовался, насколько серьезные у нас с Катриной отношения, спрашивал, как долго она пробудет в городе. В общем, уже к середине ужина мне пришлось сообщить, что я надолго уезжаю, вопреки моим планам рассказать об этом только перед самым уходом.

— И когда ты уезжаешь? — спросил отец.

— Скоро. В ближайшие дни.

— Что ж, остается только поздравить Марка! — исполненный серьезности, поднял бокал Герман.

— Да, мы искренне рады, что у тебя всё налаживается, — тоже подняла бокал мама, расцветая радостной улыбкой.

Перед чаем мужчины вышли на веранду покурить. Отец с дядей сели на скамейку, а Герман стал у перил, достал зажигалку с пачкой сигарет. Передал сигарету тестю, мой отец взял одну. Предложил мне, но я отказался.

— Знаю, что не куришь, но мое дело предложить из уважения, — улыбнулся Герман. Он закурил и выдохнул дым через нос, вглядываясь в темный двор, укрытый ночью, в окрестности, простирающиеся за забором. На улице было сравнительно тихо и спокойно. Где-то гудел ветер, где-то выли собаки. — Зима, — сказал Герман.

— Пришел, наконец, декабрь, а? — кашлянул дядя. — Скоро праздники.

— Расскажи о своей девушке, — вдруг заговорил отец.

— Ещё? — переспросил я.

— Да-да, — поддержал дядя.

Я посмотрел на Германа. Тот пожал плечами, давая мне возможность решать рассказывать или нет.

— Ну, мои слова — ничто в сравнении с безмолвным совершенством Катрины.

— Похоже, ты влюбился, Марк? — воскликнул дядя.

— По-другому быть не могло, — пожал плечами я. — Влюбился и серьезно. Вы бы её видели. Катрину.

Отец довольно посмеялся:

— Молодец, сын.

А Герман быстро сунул сигарету в рот и пожал мне руку:

— Поздравляю! Это очень важно, дружище!

Отец и дядя завели разговоры о работе. Вскоре на веранду выглянула Кира и сообщила, что всё готово к чаю, и через минуту мы двинулись в дом. Потушив окурки в пепельнице, Герман и дядя зашли внутрь, а отец задержал меня.

— Подожди, Марк. Хочу перекинуться парой слов с сыном, которого давно не видел. — Отец сощурился, положил руки в карманы и прошелся по веранде. — Весь вечер смотрю на тебя и чувствую, что ты какой-то другой.

— О чем ты?

— Ты где-то не с нами. Будто переживаешь о чем-то.

Я махнул рукой.

— С тех пор как не стало Марины, мне через многое пришлось пройти. Я погрузился в ночной мир, где царят противоречия и разногласия между чувствами и моралью. Ты прав. Может быть, я изменился.

— Ты стал похож на человека, на котором лежит ответственность за смерти других людей.

Он застал меня врасплох, и с минуту я не мог выговорить ни слова.

— Что? С чего ты это взял вообще, отец?

— Я хирург, Марк. Я видел своих коллег, под скальпелем которых умерли люди. После этого в них что-то менялось. Точно так же что-то изменилось в тебе.

Я не отвечал. Глядел на отца. Пристально. Ожидая, что он продолжит. А он замолчал и остановился напротив меня. Какое-то время мы смотрели друг другу в глаза, затем я спросил:

— Да у всех твоих коллег маска пофигизма на лице. И что с того, что тебе кажется, будто я изменился?

— Мне это не кажется, сынок. Расскажи, что случилось в твоей жизни.

— Я никого не убивал, если ты об этом.

— Ответственность за жизни бывает разная. Не обязательно убивать, чтобы чувствовать вину. Осознание, что кто-то умирает по его попущению, может стать не меньшим бременем.

Эти слова меня словно обожгли. Я отшатнулся от отца. Его слова озвучивали темную, прежде не изреченную сторону моей любви к Катрине. Я до сих пор не решался задумываться о том, что происходит, когда Катрина утоляет голод. В глубине души я знал, что происходит. Избегал этих терзаний совести. И не собирался говорить об этом с отцом.

Именно это я ему и сказал:

— Я не собираюсь больше говорить с тобой на эту тему.

Не знаю, что его убедило, мой сухой тон или отчуждение, с каким я на него посмотрел, но больше говорить об этом отец не стал.

Молчание становилось неловким, когда нас позвали к столу.

Пусть атмосфера за чаем была непринужденная, но мне не давали покоя озабоченные взгляды отца. Они меня раздражали. Я старался не обращать внимания, болтая с Германом, но никак не мог отвлечься. И в результате задолго до полуночи решил уйти.

Герман с Кирой вызвались подбросить меня до дома на их машине. Я отказался, заверив, что без проблем доберусь сам. Кира всё обнимала меня, говоря, чтоб я почаще вспоминал их. Попрощавшись с мамой, я встретился глазами с отцом. Тот пожал мне руку на прощание и сказал слова, которые меня очень поразили, но нисколько не сгладили моего раздражения:

— До встречи, сынок! И живи так, чтобы Марина тобой гордилась.

Когда-то я сам давал такое обещание своей невесте уже после её смерти.

Наконец я отделался от бесчисленных прощальных объятий и брел по пустынной улице небольшого городка, один под звездами. Слова отца не шли из головы и внушили мне чувство вины. Отвратительное ощущение, будто меня обвинили в любви. Так оно и было, раз моя любовь настолько сложна.

Темные, покрытые инеем заросли кустарников сгущались вокруг дороги. Я вышел на шоссе. Впереди сквозь ночную дымку мерцали огни Калининграда. В темноте показался призрачный свет фар. Черный Форд Мустанг притормозил и проворно развернулся возле меня.

Катрина была изумлена, завидев меня, бредущего по ночной дороге. Я сел в машину.

— Без четверти полночь, а ты уже полчаса идешь своим ходом, не меньше. Почему не дождался моего приезда? — спросила Катрина, выворачивая руль. — Повздорил с близкими?

— Я чувствую себя чужим среди них. Теперь мне всё видится совсем другим. Мне быстрее хотелось на воздух. Мне быстрее хотелось к тебе.

Катрина внимательно посмотрела на меня, надолго отвлекшись от дороги. Огни города становились всё ближе.

— Ты сказал это так, словно зачарованный, — произнесла она.

— Зачарованный? О чем ты?

— Чужой среди родных… всё видится другим… быстрее хотелось к тебе. Это слова околдованного смертного. Так мог бы сказать и прислужник лордоков, — Катрина всмотрелась в меня. — Прошу, Марк, скажи, что любишь меня не оттого, что разум твой остался затуманен встречей с вампиром.

— Мне просто было скучно у родителей. Я отвык от всего, что раньше казалось мне нормальным. И стал ближе к высотам, о которых прежде не задумывался. К пропастям, в которые лучше не заглядывать. Я люблю так сильно, что мне никогда не понять природы этой любви, — я протянул руку и мягко положил на плечо Катрины, укрытое черной кожей холодного плаща. — Но я не околдован. Если только ты не околдовала меня намеренно.

— Ты всё ещё так мало понимаешь, — отвернулась Катрина. — Хорошо, довольно об этом. Не обращай внимания. Всё оттого, что я дорожу тобой, и порой меня одолевают сомнения.

— Катрина, — серьезно произнес я. — Я люблю тебя и это сильнее чар. Поверь.

— Верю, — ответила наемница. — Я всё приготовила к нашему отъезду. Мы отбудем на пароме из порта Балтийск в Санкт-Петербург первым же рейсом девятого числа. Там мы пробудем пока оформляются визы. А потом улетим в один из уголков мира, где Триумвират не властен.

Дальше мы ехали в молчании. Дорога тянулась медленно, и усталость от пары пройденных километров взяла свое. Я не заметил, как погрузился в сон. Мне приснилась моя покойная невеста. Марина. Мы стояли на сером каменистом берегу. Позади меня виднелся холм из моих кошмаров. А за Мариной разливался свет, хотя солнца я нигде не видел.

Марина взяла меня за руку. Я удивился, какая теплая у неё ладонь.

— Марк, пожалуйста, не отдаляйся от меня. Я не хочу, чтобы они тебя забрали! — взмолилась Марина обеспокоенно, но и умиротворение не покидало её лица.

— Кто они? — спросил я.

Марина тревожно посмотрела через мое плечо и указала в даль.

Увиденное повергло меня в дикий ужас. Черные арки дыма наподобие ребер человеческих останков вздымались в небо над каменистой пустошью. А от черного горизонта пугающе перемещалась очень длинная высокая фигура женщины с восковой серой кожей. Из-под пышных иссиня-черных волос, на голове её уродливо вырастали длинные изломанные ветки. Бурые вспухшие вены тянулись по предплечьям от окровавленных когтистых пальцев до локтя, постепенно тая и уходя под серую кожу. Там, где она ступала, с ревом томящихся душ и воем адской стихии из земли вырывались гигантские черные вихри, и, словно волосы, сплетались высоко в небе, изгибались, становясь похожими на человеческие останки.

Невольно я закричал и открыл глаза.

Из темноты на меня смотрели две светящиеся желтые точки. Горящие глаза были совсем рядом. Я вздрогнул и вжался в кожаную спинку кресла.

— Катрина! — прохрипел я.

В стылом ночном свете, льющемся в темный салон Форда Мустанга, проступали очертания нависшей надо мной Катрины. Мы уже не ехали. Машина стояла припаркованная возле моего подъезда. Фонари госпиталя отражались на металлической отделке приборов.

— Это просто сон, — уверенно произнесла Катрина.

Я отдышался, не сводя глаз с двух сверкающих в полумраке точек. Желтые роговицы померкли, я ощутил прохладу возле своего лица, и прикосновение губ Катрины. Она поцеловала меня.

Утренние лучи прокрались по пасмурному небу незаметно.

На рассвете Катрина уснула, выдохнув последний выдох и став бездвижной, невозмутимой, совсем мертвой. Я не спал. Сидел напротив кровати и смотрел на её покой. Белая матовая кожа походила на гладкий камень, а сама Катрина — на статую, чья красота была точеной и вечной. Глядя на неё, я вспоминал минувший ужин в окружении родственников и всё больше понимал, что мне никто теперь не нужен кроме Катрины.

У меня оставалось последнее дело в Калининграде. Когда Катрина заснула, я позвонил бывшей сотруднице из журнала «Интересная жизнь» Кристине Боголюбовой.

Мы встретились перед началом рабочего дня в пустом кафе напротив редакции. Обычно энергичная длинноволосая блондинка сейчас ожидала меня с большим стаканом кофе, вяло подперев голову. Мой звонок разбудил её раньше обычного.

— Привет! Спасибо, что согласилась встретиться!

— Привет, без проблем! У тебя что-то есть? — с любопытством оживилась Кристина. Пытливый журналист в ней никогда не спал.

Я сел за столик, а объемный бумажный сверток положил на диванчик рядом с собой.

— Скажи, ты ещё работаешь над материалом о криминальных разборках, произошедших осенью?

— Ой, не совсем. Все ниточки обрываются, журнал загружает другими статьями. А редакции крупных газет не видят большого новостного потенциала в моем материале. Их устраивают комментарии правоохранительных органов на эту тему. Но я чувствую, ты мне можешь рассказать что-то, что способно сдвинуть дело с мертвой точки.

Мне пришлось разочаровать её:

— Я не для этого хотел встретиться. Это решение далось мне не просто. Мне опять нужна твоя помощь. Ты можешь сохранить у себя информацию и не воспользоваться ею? Скажи честно.

— Так, подожди, ты хочешь, чтобы я обладала информацией, но не использовала её? Какой в этом смысл?

— Моя безопасность.

Брови Кристины удивленно поползли вверх. Она наклонилась и горячо зашептала:

— Я так и знала! И ты хочешь, чтобы я стала твоей страховкой? — сразу схватила она основную мысль.

— Ты единственный журналист, к которому я могу обратиться с этой просьбой. Я доверяю тебе. Лучше, если ты не будешь заглядывать в записи, чтобы не подвергать себя опасности, но они должны храниться у тебя. И никто не должен об этом знать.

Кристина отпила большой глоток кофе и обдумала мои слова, постукивая ноготками по стакану.

— Почему сейчас, Марк? — спросила она. — Почему Тим уволился и уехал из города? Почему ты уволился? Тоже собираешься уезжать?

— Да. В этом всё и дело. Но мы с Тимом каждый сам по себе. Он не в теме.

— Поняла.

— Не меняй номер телефона. Если однажды я позвоню, найди способ оперативно опубликовать это, — я выложил бумажный сверток на стол и подвинул к Кристине.

Она быстро сгребла его к себе в сумочку.

— Что здесь?

— Мой дневник. В нем много такого, что основные СМИ не возьмутся напечатать. Не просто разоблачение. Свидетельство, которое хранит этот дневник, способно перевернуть наши представления о мире. И потому мои записи скорее сочтут вымыслом. Даже ты. Учитывая это, я подробно зафиксировал все детали, даты и имена. Включая свое. В изложенное здесь сложно поверить, но если начать проверять факты, дополнительные доказательства не потребуются.

— По-другому и быть не могло, раз это тайная информация, — допивая кофе, пожала плечами Кристина. — Вопрос в другом. А если ты никогда не позвонишь? Что с этим делать?

Этот вопрос застал меня врасплох. И я оставил его без ответа. Мои мысли скользнули по угрожающим картинам возможного будущего, которого я старался избежать. Я глянул на часы.

— Тебе пора на работу.

Кристина посмотрела через улицу. Сотрудники редакции поднимались по просторной бетонной лестнице к высокому четырехэтажному зданию постройки начала прошлого века. Так раньше выглядела и моя жизнь. Теперь я смотрел на неё со стороны.

— Да, точно, — задумчиво проговорила Кристина. — Не волнуйся за бумаги. Я их сберегу. И если нужно будет, найду способ опубликовать. Обещаю.

— Спасибо.

— Ты же понимаешь, что однажды любопытство пересилит, и я загляну в этот дневник?

— В этом вся ты. Но я просил бы тебя этого не делать.

Кристина молча кивнула.

Мы вышли из кафе и, попрощавшись, пошли в разные стороны.

Распечатки кадров с Катриной, которые раздобыл Тим, догорали в кухонной раковине, когда я услышал движение в квартире. Я пустил воду и смыл пепел. Чтобы найти объяснение для Катрины, в огонь я бросил и предназначавшийся мне конверт с подписью «от К», который она просила не открывать. Я не хотел знать, что в нем. Пусть и догадывался.

Её тонкие белые руки оплели мои плечи.

— От каких улик ты втайне избавляешься, пока я сплю? — игриво прозвучал шепот возле моего уха.

Отвечая, я не почувствовал и тени смущения:

— От твоего письма. Я не хочу знать, что в нем было. Брать его с собой или оставлять здесь нельзя.

— Правда? Как удобно. Я бы попросила тебя о том же.

Я повернулся к ней и обнял её, зарывшись лицом в вороные волосы.

Катрина поцеловала меня и заглянула в глаза:

— Ныне канун Поминального бала. Скоро этот город наполнится всеми лордами-маршалами нашего сообщества и их подданными. Но сегодня я хочу быть с тобой. Это будет наш последний вечер в твоем родном городе. Навеки для нас обоих.

— И ты не боишься?

— Нам нечего боятся.

— Какая сильная любовь, да? — проговорил я.

— И как всё меняется от её прикосновения, — закончила Катрина.

— Я люблю тебя, Катрина.

— Как и я тебя.

Все точки были поставлены. И прошлое уступило дорогу будущему.

[1] События первой книги, «Катрина: число Начала»

Глава 17. Поминальный бал

Ныне в Европе существует только два сословия: требующее привилегий и отклоняющее эти требования.

Наполеон Бонапарт

8 декабря.

Это начало, и это конец.

Все, что было в моей жизни навсегда останется здесь. А я — нет. Мое прошлое закончится. Мое будущее начнется.

Мы провели вместе ночь, объятую пламенем любви и страсти. И дневной свет, пришедший на смену темноте, был нам свидетелем. Обнаженные, бьющиеся в наслаждении, мы не могли оторваться друг от друга.

Солнце стояло высоко, когда Катрина погрузилась в сон. Лишь сладость минувшей ночи скрашивала мои темные предчувствия приближения лордоков.

Закат таял за шторами по минутам. Всё глубже комната погружалась в угольный мрак. Я сидел на крае кровати, ожидая, когда Катрина пробудится. Чувствовал каждую возникшую на небе звезду, приближающую время пробуждения Катрины.

Из головы не шла мысль о том, что сегодня в город приедут лордоки со всего Старого света. Существа, породившие известных нам вампиров.

Сколько их? Какие они? Насколько опасны? Насколько страшны?

Комната вдруг лишилась тепла. Стемнело.

С хрипом Катрина выгнула спину, вдыхая воздух полной грудью. Она открыла глаза и с минуту смотрела бездвижным взором в потолок, затем села в кровати, подтянув к себе простыню, и огляделась. Её взгляд остановился на мне.

— Всякий раз, как ты засыпаешь, мне кажется, ты умираешь, — сказал я.

Катрина повернула голову к зашторенному окну.

— Уже поздно. Закат минул… — она замолчала, нахмурила брови, словно прислушиваясь к чему-то, чего я не мог слышать. Потом посмотрела на меня. — Ты испытываешь страх?

— Получится ли у тебя отлучиться ночью с вашего бала, чтобы мы уехали? Они не заподозрят…

— Марк! Всё пройдет хорошо. Я всё спланировала прежде. Верь мне.

Я кивнул.

Катрина спустила ноги с кровати, а я сел ближе к ней, прямо у неё за спиной и крепко обнял. Катрина отзывчиво положила ладонь на мою руку.

— Обещай, что вернешься! — шепотом попросил я. — Обещай, что мне не придется вновь гадать, вернешься ты или нет. Прошу, пообещай, что я не найду тебя снова у двери всю в слезах.

— Теперь всё иначе, милый Марк. Грядущее предрешено. Мы сбежим от всех, кто нас осудит и от тех, кто не дал бы нам спокойно жить. Любой ценой, любым способом.

Она поднялась с кровати, оставив в моих руках лишь простыню, и начала одеваться. Надев черную блузу с длинными рукавами, плотно облегающими руку и корсет на шнуровке, Катрина повернулась спиной ко мне:

— Прошу, завяжи шнур.

Я подошел, осторожно стянул шнур потуже и завязал. Но мои руки не выпустили узел. Она повернула ко мне голову и посмотрела на меня с беспокойством. Мои руки медленно опустились вниз по спине Катрины, легли на её бедра. Я губами коснулся её плеча и закрыл глаза. Её волосы щекотали лицо.

— Ты подарила мне незабываемые ночи, Катрина. Я благодарен за это, — прошептал я, покрывая её кожу поцелуями.

— Ты говоришь так, словно я не вернусь, — наемница медленно повернулась в моих руках. Её нежные руки обвили мои плечи. — А я вернусь. Обещаю.

Наши взгляды встретились. Мы кивнули друг другу как два заговорщика.

— Уже поздно, я опаздываю, а должна была прибыть вовремя. Чем скорее я явлюсь в поместье, тем меньше вопросов это вызовет. Меня ждут там как почетную гостью. Отпусти меня. Не стоит испытывать терпение моего отца.

Я поцеловал её. Потом ещё раз. И только тогда выпустил из объятий. Катрина взяла со спинки стула свой плащ и стремительно направилась в коридор.

Она распахнула входную дверь, вышла в подъезд, и, когда я уже не надеялся вновь увидеть её глаза, остановилась на мгновение и с нежным трепетом посмотрела на меня.

— Жди меня, Марк.

Катрина сделала шаг к лестнице и исчезла, оставив дверной проем пустым как никогда.

Час назад огненный круг солнца опустился на западе, забрав с собой последние обломки дневного тепла. На востоке чернела восходящая ночь.

После заката необычные гости из других стран не заставили долго ждать своего появления. Как только тяжелая тень декабрьских сумерек сгустилась над Прибалтикой, из аэропорта и вокзала, по пустынным автомагистралям и людным улицам потоком устремились дивные автомобили. Такое оживление происходило в этом городе раз в 10 лет с начала XX века.

Поминальный бал ожидал древнейших из живущих. Вечер памяти навеки сгинувших во мраке. Много лет тому назад в период глубокого отчаянья после гибели своей возлюбленной Виктор Ворман придумал этот мрачный праздник в память о всех павших лордоках.

По обеим сторонам подъездной дороги от самых врат до особняка вились черные траурные флаги, знаменующие наступление бала памяти. Материя с хлопками истово билась на ветру, то сливаясь целиком с окружающей тьмой, то появляясь из воздуха и снова трепеща.

Красный Ягуар XJ прибыл в поместье Вормана первым. Сбросил скорость, подъезжая к статуе женщины, простиравшей руки к небу. Ягуар остановился у ступеней к дому.

Прибыл Валентин Венгерский — лорд-маршал, своим видом напоминавший о временах рыцарских поединков и стальных доспехов. Его длинные волосы благородно спадали на плечи, а старомадьярское лицо подчеркивала аккуратная борода. В этот раз, вопреки общепринятой традиции, Валентин приехал без сопровождающих.

Стоявшие у парадного входа слуги в белых фраках, перевязанные траурной лентой, с почтительным поклоном открыли двери для гостя. Дворецкий проводил его в большой гостиный зал, изобилующий мрачным роскошным убранством, к обществу гостей из малочисленного английского клана Астрид Сандерленд, приехавших ещё до рассвета.

Валентин галантно поклонился девушке необычной внешности, сидевшей в окружении своих подданных. В свое время она снискала славу жестокой убийцы и получила на родине прозвище «Кровавая Астрид из Арля», которое весьма ласкало её слух. Переливающиеся темной рыжиной волосы её были убраны наверх в элегантный пучок с плетеными прядями. Выразительные изумрудно-черные глаза с мерцающим золотом зрачком остановились на венгерском лорде-маршале. Крупные безжизненно-бледные губы на белом лице, прикрытом черной вуалью, тронула приветственная улыбка.

Астрид поднялась из кресла, дабы выразить свою дань уважения вошедшему лорду-маршалу. Её строгий темно-серый в полоску костюм с острыми плечами и узкой юбкой в плавной динамике её движений приобретал ещё большую изысканность.

— Леди Сандерленд! Астрид, дорогая! Как я вам рад! — хриплым голосом приветствовал Валентин Венгерский.

Он почтительно поцеловал протянутую точеную как льдинка руку.

— Сколько мы не виделись уже?

— Лет пятнадцать, если не считать нашу встречу на прошлом Поминальном балу, — меланхолично ответила Астрид и попыталась найти глазами сопровождающих Валентина. И тут же изумленно повела бровью. — Ты один?

— Порой охота сбежать от дел клана. К сожалению, ненадолго. Хороший управленец никогда надолго не забывается отдыхом. Вне зависимости от количества хлопот в его владениях, — с гордостью осведомил Валентин.

К ним подоспел советник Виктора Норберт с церемониальным приветствием от имени клана Вормана и дежурными расспросами, хорошо ли Валентин добрался до Калининграда.

— Добрался неплохо. Поездом. Заказным, — отвечал Валентин. — Признаться, они уже не те, что раньше. Современные представления о комфорте измельчали. Астрид, а где твоя жемчужинка Сандрин Вольтер?

— В Лондоне. Занята подготовкой к судебным тяжбам, связанным с интересами нашей фирмы. — Астрид нетерпеливо подкатила глаза: — Хотим запретить деятельность одной христианской общественной организации, которая пытается восстановить деятельность приходов в бесхозных церквях.

— Ах, суды! Раньше с этим тоже было гораздо проще, — кровожадно усмехнулся венгерский лорд-маршал. — Перерезал пару глоток на глазах у вонючей толпы, запретил им креститься, и проблема решена.

По залу прокатился всеобщий одобрительный смешок. Прибытие нового собеседника внесло оживление в неспешный разговор. Валентин присоединился к беседе, которая прервалась с его появлением. Общество Астрид Сандерленд пользовалось популярностью, никто не упускал возможности пообщаться с одной из старейших лордоков.

Хозяина поместья, Виктора Вормана, и большинства его подданных здесь не было. Они занимались последними приготовлениями перед церемонией открытия поминального бала. Прилетевшие вчера Вэллкаты в гостином зале тоже пока не появлялись.

На протяжении часа Зан и Джаред вели спор в уединении вдали от посторонних ушей в библиотеке. Зан свирепствовал из-за неповиновения Катрины. Всё время, что Катрина оставалась в Калининграде, он не находил покоя в Белграде. И никакие уловки из тех, что Зан поручал Джареду, надеясь подтолкнуть Катрину к расставанию с фотографом, не сработали. Его гнев был не простым отцовским недовольством. В этом гневе лордом-маршалом сознательно заключалась вся лютая ненависть к людям и любви. Ко всему, что несет свет. Отвращение к слабости слабых, коим Зан считал Марка, и ненависть ко всему христианству, какая только горит в сердце вампира.

Джаред же, невзирая на желание разлучить наемницу со смертным, и несмотря на боль, которую невольно Катрина доставляла ему, выступал в её защиту. Это только сильнее злило Зана. Он не желал даже смотреть на Джареда, всякий раз, как тот оправдывал её, говоря, что Катрине нужно больше времени, чтобы оставить эту свою пустую романтическую забаву. Зан только больше кричал и отчитывал Джареда, а затем раздраженно отворачивался от своего советника.

Вид его величественной фигуры, облаченной в черный мундир лорда-маршала Триумвирата с черными эполетами, в темной библиотеке на фоне ночного окна делал разгневанного Зана подобным императору-тирану.

После изнурительного разговора Джаред чувствовал себя поверженным Заном и пытался подыскать нужные слова, чтобы лорд-маршал хотя бы немного прислушался к его мнению. Но Зан, словно почувствовав это, поднял руку, приказывая Джареду молчать.

Лорд-маршал заговорил тихим уставшим голосом:

— Ты знаешь причины, по которым я не могу позволить Катрине отдалиться от нас. От моей воли. Взгляни, Джаред, в чем повинен этот смертный! Катрина более не слушает ни меня, ни голос здравого смысла. Она больна любовью. Но это можно исправить. Ты же знаешь, где живет фотограф?

Джаред замялся, чувствуя, как сложно ему произнести следующие слова.

— Да. Я следил за ней до его дома.

— Я слышу вину в твоем голосе, — удивленно повернулся к советнику Зан. — Оправдай свой стыд перед Катриной высшей целью. О чем бы я тебя ни попросил, поверь, всё ради всеобщего благополучия. — Зан отвернулся к окну, с интересом разглядывая огни фар подъезжающих автомобилей, и добавил: — Будь готов. Сегодня мы вычеркнем фотографа из жизни Катрины. А пока ступай, поприветствуй гостей Виктора от моего имени.

Джаред колебался. Вот-вот должна была появиться Катрина, и Джаред не хотел, чтобы Зан излил весь свой гнев на неё, как в присутствии посторонних глаз, так и без оных. У дверей он остановился и проговорил:

— Зан, ты должен знать… в следующий раз, выбирая между тобой и Катриной, я выберу её сторону.

Лорд-маршал сначала вовсе никак не отреагировал. Но когда Джаред, посчитав, что господин проигнорировал его слова, уже выходил, Зан ответил с угрозой:

— Конечно, Джаред. Все мы совершаем ошибки.

Тем временем во дворе остановились два внедорожника Mercedes с фамильным гербом на задних дверцах[1] и четыре сопровождавших их мотоциклиста в серых кожаных куртках с такими же гербами на спинах. Они с исполнительной спешностью спустились с мотоциклов и открыли дверцы машин.

Первой из салона показалась Деобия — некогда обращенная самим Дариусом родственница румынского боярина. Длинные пепельные волосы Деобии безжизненно обрамляли её костистое высокомерное лицо и не поддавались даже натиску холодного декабрьского ветра. Вместе с кровью Морбия она переняла не только бессмертие и близкое родство с Лордоком, Падшим Принцем, но и черты, присущие обратившему её покровителю. Её широкое лицо, всегда горделиво поднятое, ни к кому не обращалось, словно взглянуть на прислужников для неё было подобно унижению. Наиболее любимая Морбиева подданная была в роскошном платье цвета золы из жатого атласа и в перчатках до локтя.

Тут же на мощеный камнем тротуар ступил и сам убийца фонарников. В сером кожаном плаще с черными эполетами на плечах — отличительным знаком лордов-маршалов Триумвирата, и высоким воротником стойкой, застегнутым на пряжку. Вместо пуговиц 12 кожаных ремней пересекали торс. Расшитые черным узором обшлага плаща спускались до широкой кисти с длинными пальцами скелета.

Длинное костистое лицо вампира с тонким носом и острым взглядом запавших в череп глаз. Разрез рта был неприятным, порочным, такой рот мог принадлежать только порицателю и ненавистнику всего вокруг.

Дариус Морбий. Глава румынского клана стражей и судья трибунала.

Крепко взяв Деобию под руку, он двинулся к дому. Его свита, потянулась за ними. Перед услужливо открытыми дверями Морбий остановился, и глаза его безжалостно опустились к одному из склонившихся в поклоне слуг. С полминуты он выискивал в том изъян, а потом презрительно произнес своим вороньим голосом:

— Пред тобой один из глав Триумвирата, отребье! Приклонись ниже!

Слуга беспрекословно выполнил приказ. Второй слуга, на которого даже не смотрели, тоже склонился ниже. За спинами Дариуса и Деобии послышался смех их подданных, наблюдающих за тем, как долго ещё смогут простоять в низком поклоне слуги, одновременно придерживая рукой высокую массивную дверь.

Тотчас как румынские гости вошли в дом, к Дариусу через анфиладу комнат поспешила Инга, приветствуя его с теплой улыбкой. Свита Морбия растворилась среди остальных гостей. Вскоре неспешно подошел Джаред, здороваясь от лица клана Вэллкат.

— Хорошо ли обстоят дела в вверенных вам владениях трибунала, лорд-маршал? — вежливо поинтересовался он у Морбия. — Представляю, какая это тяжелая задача, извечно следить за тюрьмой бессмертных.

Джаред имел ввиду древний замок в карпатских горах, в котором проходят судебные разбирательства Трибунала. Где также в многочисленных его подвалах располагается узилище Дете’ро. Тюрьма для осужденных бессмертных. Пусть десятки камер и темниц в ней пустуют, но одно упоминание тюрьмы Дете’ро повергает осведомленных в трепет. Её темные стены заключают в себе не только лордоков, но и обра́зных, которым решено было сохранить жизнь.

Тюремное заключение у лордоков считается вторым по строгости наказанием. Первым является сожжение в солнечных лучах. А к вердикту об отлучении Трибунал прибегает редко. Отлученные изгоняются из клана, лишаются всех привилегий и защиты Триумвирата. Порой лорды-маршалы сами принимают решение об изгнании из клана, когда вина перед всем сообществом лордоков отсутствует и проступок носит внутриклановый характер.

— Всё в порядке, — сухо ответил румынский лорд-маршал. — Задача вполне посильная для великого лордока.

Джареда он истово презирал, считая его недостойным грязным существом, выродком, которому следовало не позорить свою фамилию и умереть вместе с его роднёй ещё той ужасной ночью 1757 года, когда на обитель чешского клана напала стая оборотней под предводительством вожака Падека Ростара.

В этом крылась и причина пошатнувшегося уважения Морбия к Зану Вэллкату. Дариус всегда считал, что Зан поступил крайне неумно, взяв Джареда под свою опеку.

Впрочем, даже Морбий не позволял себе открыто поносить семейство Вэллкатов, учитывая многочисленные заслуги Зана — Мучителя Паннонского, и наемницы Катрины Вэллкат.

Джаред, не желавший ввязываться с Морбием в притворно доброжелательный разговор, оставил того в обществе Инги и подошедших Валентина Венгерского с Норбертом. Уходя, Джаред слышал, как Морбий заговорил об извечной проблеме клана Виктора, владельце вампирского вертепа для обращенных и торговце оружием Юрии Сырбу — некогда обращенном, а впоследствии изгнанном за продажу информации клана. Норберту пришлось отчитываться перед Дариусом, ведь Юрий беспрестанно что-то учинял и представлял потенциальную опасность в глазах Триумвирата.

Пока в залах особняка Вормана велись досужьи разговоры, а хозяин вечера заканчивал последние приготовления к церемонии, прибывали всё новые представители остальных семейств.

И каждый раз Зан высматривал Катрину.

И каждый раз не находил её среди них.

Он скользил в толпе черных призраков, понапрасну выискивая лицо дочери. Он знал, почему её ещё нет. Почему гости из далеких земель уже устроились на удобных диванах гостеприимного дома Виктора, а его Катрина, более месяца живущая в этом запущенном городишке, до сих пор не приехала.

Она с этим Марком! Мысль о том, что Катрина позволила жалкому никчемному фотографу обладать собой, воспламеняла в самых темных глубинах души лорда-маршала Вэллката ярость и ненависть.

Вокруг кто-то проходил, что-то приветственно говорил, о чем-то спрашивал, но Зан целиком потонул в пламени гнева и не замечал их. Он начинал осознавать, что и сам совершил ужасную ошибку: Марка нужно было убить ещё той ноябрьской ночью, когда Катрина умоляла оставить ему жизнь. Прямо у неё на глазах. Размозжить его череп, чтобы стереть с его лица омерзительную маску страха. Чтобы обломки костей повернулись внутрь, обнажив смрадную субстанцию его мозгов, и Катрина поняла, глядя на мокнущую под дождем проваленную голову, что ничего привлекательного в этой твари нет. Чтобы поняла, что это просто труп, кончина которого лишь вопрос времени. Следовало так и поступить! Не сыскать теперь Зану собственного прощения!

Зан заметил блеск в простирающейся за окном зимней ночи и узнал приближающиеся машины. Большие круглые фары выхватили шквалистые порывы снега. Сквозь начинающуюся метель к поместью царственно двигались старинные автомобили. Два одинаковых роскошных Isotta Fraschini 8А, работы ателье «Хиббард и Даррин» 1930 года. Сделанных на заказ специально для этого владельца. Подобные машины занимали в свое время почетные места в гаражах королей Италии и Румынии, на Isotta Fraschini ездил Муссолини и даже Римский папа Пий XI.

Косые стены гонимого ветром снега отражались в черных лаковых корпусах и мягко прилипали к бежевой матерчатой крыше. Обе машины обогнули статую женщины, простирающей руки к небу. Остановились у занесенных снегом ступеней к дому.

Щелкнув, открылась дверца водителя.

Зан подошел ближе к окну. Он знал, кто, наконец, приехал. Этот гость любил появляться последним. И к нему у Зана имелся неотложный разговор.

Шофер в строгой форменной одежде, кителе и фуражке с высокой кокардой почтительно открыл дверцу для своего хозяина.

Рука хозяина в черной перчатке из тонкой кожи легла на металлическую ручку дверцы. Мужчина в кожаном двубортном тренчкоте с рядами металлических пуговиц и поднятым вверх воротником, спустился со ступени автомобиля на мерзлый тротуар. Вдохнул холодный воздух, стегающий мокрыми снежинками по лицу, и покровительственно оглядел особняк Виктора Вормана.

Взгляд его хрустальных глаз с выпуклыми веками приобрел подобие одобрения, с каким хозяин обычно оценивает собственные владения.

Черные с редкой проседью волосы, гладко зачесанные назад до глянцевого блеска, были сбриты на висках, открывая суровое безбровое лицо и ровные острые уши без заметных изгибов.

Всё в его движениях свидетельствовало о небывалой силе. Он протянул руку в темноту автомобиля. За его черную перчатку взялась аккуратная белая ручка с поблескивающими длинными коготками. Такая же белая, как и снег вокруг.

Девушка в сверкающем золотом вечернем платье с кринолином вышла к своему черному господину. Это была Эмина, некогда возлюбленная павшего наемника Нобилиора. Лордоки отличались от людей потаенной дикостью и звероподобностью, но Эмина отличалась от людей пуще остальных и этим походила на своего черного спутника.

Их подданные из второй машины вышли сразу, как только их лорд-маршал и его дама двинулись к дому. Герольд поспешил в дом и объявил присутствующим:

— Лорд-маршал Понарин Люцербер!

Разговоры сиюминутно смолкли. Черный гость и Эмина в сопровождении дворецкого вошли в гостевой зал в почтительной тишине. Появление старейшего из ныне живущих бессмертных приковало к себе взгляды лордоков.

Вошедший Понари́н Люцербер, третий равноправный глава Триумвирата стражей, верховный судья Трибунала, обвел присутствующих быстрым взглядом хрустальных глаз и приветственно качнул головой. И подождал, пока остальные поклонятся в ответ. А затем представители кланов начали стягиваться к Понарину, пользуясь моментом встречи с уважаемым лордом-маршалом. Его негласно чтили почти как главу всех кланов. За это же боялись и ненавидели.

Морбий тут же стремительно направился к Понарину, оставив общество Инги и Филиции. Он даже небрежно оттеснил Валентина Венгерского. Ему было о чем рассказать Понарину Люцерберу, и это не терпело отлагательств. Он ждал этого момента давно. Дело касалось информации, полученной от Инги, о поручении Зана, с которым немногим более месяца назад Катрина Вэллкат приехала в Калининград. Благодаря Инге Морбий знал подробности большой неудачи, которые Виктор и Зан попытались скрыть от подданных.

Но вдруг перед Морбием вальяжно возникла худая фигура Норберта, опередившего его.

— Мой лорд! — приклонил голову советник Виктора, обращаясь к Понарину Люцерберу. — Вижу, что вы с леди Сандерленд намеривались затеять разговор, но прошу меня простить. Дело очень важное и спешное.

Понарин бездвижно посмотрел на Норберта, и тот счел уместным продолжить:

— Вас просил лорд-маршал Вэллкат, — Норберт подступил на шаг ближе и тихо прошептал: — У него к вам приватный разговор о делах стражей.

Астрид Сандерленд заметила Морбия, который замер, с негодованием уставившись на спину Норберта.

— Я вижу, что до открытия поминального бала остаются считанные минуты, — возразил Люцербер Норберту. — Не может ли лорд-маршал Вэллкат подождать, пока церемония закончится?

— Не имею понятия. Он сказал лишь, что это вопрос истины и лжи.

Понарин обвел взглядом остальных, потом взглянул на Норберта и коротко кивнул.

— Пойдемте со мной, — учтиво пригласил Норберт.

Они направились из зала через весь первый этаж в укромную тесно обставленную комнату, которую Виктор называл своим вторым кабинетом. Внутри смыкались стеллажи с документами и записями, касающимися лишь тех дел Вормана, что были связаны с людьми. По меркам лордоков, дел маловажных. Здесь, в темноте вдали от посторонних ушей их дожидался Зан.

Мучитель Паннонский восседал в углу, в кресле возле окна, когда Норберт привел старейшего из лордоков.

— Приветствую, тебя, Понарин! — проговорил Зан из тени. — Благодарю, Норберт. На этом можешь идти.

Советник Виктора откланялся и закрыл за собой дверь.

Люцербер стоял посреди комнаты, ничего не говорил и ждал, когда начнет Зан.

— Уж не мне тебе объяснять, Понарин, как Дариус Морбий млеет от собственной безупречности и ожидает найти в каждом из нас изъян, — заговорил Зан. — Прежде чем он изложит свой пересказ правды, я хочу, чтобы ты услышал истину.

— Истину, — со скепсисом повторил Понарин, недовольный тем, что сербский лорд-маршал встретил его, вызвав к себе, едва тот прибыл, будто своего подданного. И тем не менее, уста его облобызали это слово с особым почтением к самому понятию. Ведь Понарину как никому было известно, сколь многое может скрываться за этим словом. — Не многое на свете имеет право ею зваться. Мир сей стоит на костях заблуждений, догме убеждений и откровенной лжи. Истина в установившемся порядке вещей жаждет разрушений. Зачем тебе тревожить истину? Ты тоже жаждешь разрушений, Зан?

— Несомненно! Если речь о недальновидном коварстве морбиевых сплетен.

— Ты не думаешь, что мы можем пропустить церемонию? Остается мало времени, Зан.

Глаза Зана так и горели в сизой темноте.

— Время всегда есть. Не нам с тобой тревожиться об оном.

— Будь по-твоему, — произнес Понарин и опустился в кресло напротив, испытывающе глядя в горящие глаза лорда-маршала Вэллката.

— Согласно книге пророчеств Тентел, существует некий ключ от мира, что обратит день в вечную ночь. «Многие останутся слепы к нему, другие, напротив, прольют за него свою кровь. Падет эра живых, и придет эра тьмы. Лордоки воцарятся в навеки подлунном царстве», — процитировал Тентел Зан, а Понарин устало вздохнул.

— Мне известно это пророчество, Зан.

— В ноябре я послал свою дочь в этот город, чтобы воплотить это пророчество.

— Вопреки моим попыткам отговорить тебя. Знаю. Мы говорили об этом осенью в Цитадели Триумвирата, — сдержано проговорил Понарин, однако вскоре намеревался всё же прервать разговор, слышанный и прежде, ещё два месяца назад.

Понарин с самого начала остался безразличен к идее, которую тогда высказал Зан в Триумвирате. Идеи о том, что открытие русского ученого физика может послужить лордокам так называемым «ключом от мира». Так лордоки называли сакральный артефакт, о котором толкует их книга пророчеств Тентел.

— Конечно, вопреки твоим попыткам отговорить, — непреклонно отозвался сербский лорд-маршал и ответил цитатой из Тентела: — «Ни один сын и ни одна дочь своего народа не уверуют, что пред ними Ключ от мира, даже храня его в собственной длани». Ты знаешь, как я желаю, чтобы воцарилась вечная ночь. Твои и мои сомнения — ничто в сравнении с будущим, которое мы можем сотворить. Задача стражей не упустить шанс построить наш собственный миропорядок и преумножать ту власть, что была у нас при Лордоке. Ради этого я прислал дочь в Калининград.

— Мотивы поистине благородные, — согласился старейший из лордоков, будто подводя итог разговора.

— Я продолжу, Понарин, иначе Морбий наговорит тебе столько всего, что сказки о лесных духах тебе начнут казаться былью.

Понарин понятливо кивнул и жестом попросил лорда-маршала продолжить.

— Не только мы искали Ключ от мира. Катрине мешали иллюминаты. Ими руководил англичанин Джон Арлингтон, бросивший много сил и ресурсов, чтобы нам помешать. Разобраться с этим препятствием тихо и без грязи не получилось. Трупов осталось много, но Катрина добралась до Ключа.

Что-то во взгляде хрустально-светлых глаз Понарина Люцербера изменилось.

— Да, друг мой, Ключ от мира существовал, — с достоинством произнес Зан. — Ты не верил, но это не меняло истины.

— Неужели? Однако день по-прежнему сменяет ночь, — с расстановкой проговорил Понарин. — Как же ты это объяснишь, если Катрина нашла тот самый Ключ от мира, что обещает нам Тентел?

— Отсутствием твоей поддержки, Понарин. Если бы ты внял моим словам, и Триумвират отправил бы бойцов от каждого клана стражей, быть может, сейчас уже воцарилась бы эра вечной ночи. А поскольку Катрина вынуждена была действовать тайно, в одиночку, способностей одной наемницы не хватило. Ключ забрал Катрину туда, где моя дочь пережила нечто нам неведомое.

Ровная спина Понарина вытянулась ещё сильнее.

— О чем ты говоришь? — спросил он, почувствовав, сколь многое таится за недосказанностью.

— Ключ впустил её в сокрытый мир иррациональных в своей рациональности законов. Туда, где низ вверху, а верх внизу. Она сказала, что столкнулась с силой, превосходящей нашу. Эти её слова мне особенно запомнились. Эти слова и… — Зан задумался, глядя в одну точку.

— И что ещё? — интерес Люцербера не угасал.

Зан посмотрел на верховного судью.

— И её страх. Она сказала, это было чистилище. Как часто ты видел страх в глазах наемников, Понарин? Видел ли ты, чтобы Нобилиор боялся?

Оба некоторое время молчали, глядя друг на друга в раздумьях, какие довлеют над полководцами.

— Если где и находится чистилище, то здесь. На Земле, — проговорил Понарин Люцербер. — В чистилище отправляются души грешников для искупления грехов в надежде на очищение, спасение и вечную жизнь в Царстве Вечном. Не слишком ли это похоже на жизнь смертных здесь? Ведь они верят, что именно в этом мире определяется судьба их душ.

— Мне плевать, в каком мире мы живем, Понарин, — отмахнулся Зан и продолжил. — Меня заботит лишь мир, какой должен принадлежать нам по праву. И препятствия, какие мы можем встретить на пути претворения пророчеств Тентела в явь. Катрина встретилась с некой первозданной тьмой, которой принадлежит Ключ. И потому не смогла исполнить пророчество. Вот, что Триумвират должен учесть.

— Первозданной тьмой? — смутился Понарин. — Что это значит?

— Не знаю, — напряженно ответил Зан. — Но Катрина была напугана. По-настоящему.

Оба снова замолчали.

— Интересно, — проговорил старейший вампир и переплел пальцы рук. Тонкая кожа черных перчаток затрещала. — Полагаю, Ключ теперь потерян?

— Где бы Катрина ни была, оттуда она вернулась уже без Ключа. Иллюминаты не знали об этом, и англичанин начал пытать её. В ту ночь приехал я, предчувствуя беду. С Виктором мы отправились за Катриной, но прибыли слишком поздно. Время сыграло не в нашу пользу. Когда я увидел Катрину, она была отравлена серебром пули, дымящейся в её плече. От каждой капли дождя моя дочь вздрагивала, словно от удара копьем. Тебе ли не знать, каково это, умирать от серебра.

— Это неслыханно! — возмутился верховный судья. — Прошу, скажи, что убил того англичанина.

— Боюсь, что не буду честен, если так скажу. Той ночью никому не было суждено уйти победителем, — хотя Зан рассказывал о мастере иллюминатов Джоне Арлингтоне, перед его мысленным взором представал скрюченный силуэт дрожащего от холода и боли Марка Меерсона, что беспомощно лежал у ног Зана под бушующим дождем. Этого претендующего на любовь Катрины смертного он ненавидел пуще, чем ненавидел англичанина, пытавшего его дочь. Пальцы Зана впились в полированные резные подлокотники кресла. — Прогнать иллюмината вместе с его людьми мне удалось. Но претворить пророчество помешало нечто, о чем Тентел умалчивает.

— Первозданная тьма?

— Да.

— Информация ценная. Предлагаю обсудить это на следующем заседании Триумвирата. Однако своё суждение обо всём, рассказанном тобой, я уже сформировал. И оно таково: едва ли нам стоит опасаться подобной силы. Кто мы, если не посланцы оной? Возвещающие нерушимое торжество первоисходного хаоса в этом бренном мире живых.

От столь фанатичной бравады Понарина, лицо Зана дернулось в отвращении, которое Мучитель Паннонский тут же скрыл.

— Есть время для суждений и красноречия, а есть время для размышлений в молчании, Понарин. Как ты верно сказал, мир сей стоит на костях заблуждений, догме убеждений и откровенной лжи. Да не уподобимся же в этом пороке смертным.

Прозвучало это очень многозначительно и не польстило Люцерберу. Лорд-маршал Вэллкат слишком хорошо знал Понарина, чтобы подыгрывать его философским речам. Пусть старейший из лордоков оставит свои проповеди о первоисходном хаосе для толпы поданных. Зан не собирался отходить ни на шаг от того, что было написано в Тентеле. И он не уставал ясно напоминать об этом Понарину.

— Что до Морбия, когда он будет рассказывать тебе события той ненастной ночи, он будет прав, сказав, что мы потерпели поражение.

— Зан, с какой стати Морбию рассказывать о том, что его вовсе не касается?

— Он жаждет усилить свой голос в Триумвирате. Мы с Виктором скрыли истинную причину визита стражей в Калининград. И пусть так остается. Но при произошедших событиях была Инга и всё видела. Она не настолько глупа, чтобы ничего не понять. Осознав, что дело касается Тентелова Ключа, неудачи Катрины и триумфа смертных, она первым делом надумала поведать обо всем своему доблестному рыцарю Дариусу Морбию. А тот давно намеривается очернить здравость моих предприятий в твоих глазах. Ты же знаешь, твое слово очень веско для нас всех. Увидь ты положение вещей глазами Морбия, потеряй ты доверие ко мне, и решения Триумвирата вскорости станут решениями клана Морбия.

— Морбию ещё придется убедить меня, уверяю, — возразил верховный судья. — А тебе я верю. Будучи исполненным истинного достоинства, ты не навлечешь на себя позор. Однако, тому из вас, кто солжет мне, очерняя другого, придется ответить перед Триумвиратом. Дабы помнил, что интриги ослабляют стражей. Это противоречит интересам Триумвирата.

Зан серьезно посмотрел на того из-под своих ровных черных бровей.

— Справедливо. Но пусть всё услышанное не поколеблет твою веру в Тентел. Эра нашего царствования придет! — твердо закончил Зан. — Я лично отыщу пути. Я единственный остался среди нас, кто смотрит в будущее, помня напутствия прошлого.

Понарин Люцербер долго смотрел на своего собеседника немигающим взглядом хрустальных глаз, в полусвете ночной комнаты казавшихся выточенными изо льда. Обдумывая услышанное. Потом ответил:

— Ты можешь рассчитывать на мою благосклонность в отношении твоих начинаний на совете Триумвирата. Но и ты не подведи. — Верховный судья поднялся с кресла. — Пойдем, Зан. Церемония, должно быть, уже началась. О, кстати! Я слышал, Катрина гостит у Виктора в городе, однако здесь я пока не видел её. Она появится сегодня?

Этот безобидный вопрос стал очередным поленом, брошенным в огонь Зановой ярости. И мысли Мучителя Паннонского вновь обратились к фотографу Марку Меерсону, убийство которого Зан с Джаредом задумали совершить сегодня, в разгар празднества.

К тому времени в церемониальном зале погасили верхний свет. О величине этого, в обычное время закрытого помещения, можно было судить в столь густом мраке лишь по силе эха. Тускло-желтый свет свечей в канделябрах, что держали в руках золоченые статуи, быстро таял в толпе собравшихся здесь, ложась на них неохотно, будто прогоняемый тьмой.

В зале пахло нагретым воском и ржавым железом. Всеобщее таинственное ожидание наполнялось потрескиванием фитилей и шелестом древнего языка, неведомого человеку. Не заклинания и не молитвы. Собравшиеся перешептывались друг с другом, потому что тишину дозволялось нарушить лишь после церемонии.

С громким скрипом далеко за спинами стоявших распахнулись двери, и по каменному полу разлился яркий свет. В зал вошли Зан Вэллкат и Понарин Люцербер. Двери за ними закрылись, наполнив зал эхом от хлопка.

Главы Триумвирата стражей присоединились к обществу, ожидающему церемонии. Зан в очередной раз попытался отыскать глазами Катрину, но не смог. Зловещий рык проклокотал под тугим воротником его черного мундира.

Среди голов в нескольких рядах впереди кто-то обернулся посмотреть на Зана. По глубоким теням, очерчивающим его подрезанные щеки сербский лорд-маршал узнал Джареда. Зан вопросительно кивнул ему, спрашивая о Катрине, а тот отрицательно покачал головой. Впрочем он и чувствовал: его дочери здесь нет.

Неожиданно чья-то рука взяла под руку сербского лорда-маршала. Зан взглянул на подошедшую девушку, ожидая увидеть дочь. Это была не Катрина. Ровное рыжее каре с челкой томно скрывало часть лица. Инга заискивающе улыбнулась ему. Мгновенно узнав старшую дочь Виктора, Зан отвернулся от неё. Разочарованно и зло.

Понарин тоже высматривал в толпе кого-то. Старейший из лордоков желал разглядеть, кто соблаговолил приехать на Поминальный бал, а кто нет. Как обычно ни у кого не было причин игнорировать столь важный вечер. Кроме извечных авантюристов Маркизы и Донатьена, чье вероломное поведение давно перестало удивлять. Эти брат и сестра пришли к власти над своим кланом в юношестве пару веков назад и не проявляли должного уважения к традициям лордоков.

Наконец, церемония началась. Боковые двери отворились. За ними сгущалась ещё большая темнота, чем в церемониальном зале. В трепещущий бледный свет свечей вышел торжественно разодетый Виктор, самозабвенно неся перед собой тонкий острый клинок. Облаченный в темно-фиолетовый фрак, поверх которого наискось повязана атласная траурная лента. Его длинные ровные волосы были распущены и тяжелыми прядями свисали по бокам лица. Ночь Поминального бала была единственной ночью, когда Виктор распускал волосы, обычно собранные в хвост.

Следом за Калининградским лордом-маршалом плавно вышагивали так называемые офицеры памяти, которыми в этот раз вызвались стать Норберт и Роберт. Облаченные в исконный для Ворманов фиолетовый цвет, с повязанными наискось широкими атласными черными лентами, они несли большой в полный рост портрет в громоздкой раме, накрытый материей цвета зимней ночи, свисающей до пола.

Все трое прошествовали от дверей к середине стены напротив собравшихся. Остановились над каменной плитой в полу. Плитой в бурых разводах и высеченными буквами. С опущенными глазами Виктор, Норберт и Роберт повернулись к присутствующим. Виктор и офицеры памяти в своем траурном молчании воспевали забвение и немоту пустой вечности.

Многие из присутствующих неотрывно следили за полюбившимся им действом. Они знали, что будет дальше. Виктор церемониально простер руки в стороны, и офицеры памяти водрузили портрет на стену.

Скорбные тени на лице лорда-маршала подчеркивали горечь его тоски по погибшей возлюбленной Лауре. Навеки сгинувшей в черном пламени смерти. Не могущей ни прокричать, чтобы выразить боль, ни вспомнить, кем была и кем более никогда не будет. Вместо неё об этом сегодня вспоминали живущие лордоки.

Офицеры памяти синхронно взялись за материю цвета ночи и медленно, исполненные бесконечной печали, потянули вниз. Черная пелена поплыла вниз по холсту, обнажая портрет молодой женщины с темными волосами в белом платье моды конца XIX века и красной розой в руках.

Извиваясь и мерцая, ткань опустилась вокруг застывшего Виктора на каменный пол. Собравшиеся встретили происходящее глубоким почтительным молчанием.

Наконец хозяин вечера поднял глаза и обвел взглядом собравшихся.

— Помня её лицо, — он повел рукой в сторону портрета, — мы обязаны помнить об остальных покинувших нас. О том, что каждый лордок ценен, ибо он наследник времени и наследие прошлого. Всякий павший лордок уходит, ничего не оставляя. Бал памяти мы проводим раз в десятилетие, чтобы дать голос тем, кто его никогда более не обретет.

В глубине толпы Фелиция тихо прошептала младшей дочери Виктора, Селоне:

— Я так люблю этот момент. Виктор каждый раз произносит новую речь. И каждый раз всё более трогательную.

Прежде приглушенный голос Виктора, теперь громко воззвал:

— Возложим дань памяти к надгробию моей жены Лау́ры. Вспомним имена всех когда-либо павших лордоков и сохраним сгинувшее в себе! Порознь мы уязвимы. Но род наш вечен!

Лорд-маршал Ворман поискал глазами кого-то среди гостей. А те, зная, что роль почетной гостьи часто отводится Катрине Вэллкат, попытались тоже отыскать взглядом её.

Но Катрины здесь не было. Виктор увидел Зана. Сербского лорда-маршала кто-то спрашивал, почему нигде не видно наемницы. Отсутствие Катрины удивило хозяина вечера, прежде она не пропускала ни одного Поминального бала.

— Эмина, — громко пригласил Виктор и протянул клинок, — прошу!

Бывшая возлюбленная павшего наемника Нобилиора, подданная швейцарского клана стражей, сегодняшняя спутница Понарина Люцербера вышла из темноты к портрету, величественно возвышающемуся над происходящим.

Шорох кринолина её золотого платья отозвался эхом, напоминающим хлопот крыльев. Виктор торжественно передал клинок Эмине, и та с почтением его приняла.

Глаза Эмины плотоядно блеснули, она поднесла клинок к протянутой руке и медленно провела лезвием по своему белому запястью, закрыв глаза и растянув губы в удовольствии.

Клинок обнажил на мгновение плоть вампира, не сокрытую кожей, и тотчас же из длинного пореза заструилась кровь. Эмина простерла руку над могильной плитой в полу сразу под тем местом, где висел портрет, чтобы её кровь омыла пыльный камень с выбитым именем Лауры.

Все пристально следили за багровой струйкой крови, берущей начало в разрезанной плоти вампира и орошающей могилу Лауры. Следом за этим пальчиками другой руки Эмина залезла в самую глубь пореза, чтобы в полной мере вымазать их в собственную кровь, как это всегда делала Катрина, потом вытерла окровавленные пальцы о свои губы, тут же ставшие ярко-алыми. Взойдя на ступени перед портретом, Эмина поцеловала изображенные маслом губы Лауры своими окровавленными губами, чтобы напоить собственной кровью изображение жены Виктора.

Из десятилетия в десятилетие выносимый портрет покойной остается одним и тем же. И каждый раз регулярно окровавливаемые губы на портрете ничем не напоминают о прошлом кровоприкосновении, словно портрет и вправду впитывал получаемую кровь.

Виктор огласил поминальный бал открытым. Летописец клана Ворман, стоявший в углу, внес в книгу бала памяти очередную запись с датой и именем почетной гостьи. Слуги открыли все двери и впустили музыкантов, зажегся верхний свет, прогнав бездонный мрак. Обнаруживалось, что стены в зале декорированы зеркалами, значительно приумножающими количество гостей. Заиграла виолончель, наполнив зал густым стоном, а следом вступили арфа и скрипки.

Виктор галантно пригласил почетную гостью и в ознаменование открытия бала прошел с Эминой первый круг танца, напоминающего вальс, только имевшего свое собственное название, произносимое лишь на языке лордоке. После к танцующим присоединились другие пары.

Каждое десятилетие в эту ночь кроме вампиров приглашаются также и смертные. Задолго до события Норберт высматривает в городе подходящих молодых мужчин и женщин, предпочтительнее приезжих, и вручает им приглашение с датой и временем прибытия на бал.

Люди с радостью принимают приглашение и, как правило, являются старательно наряженными, в компании своих знакомых. Собирается много народу. Их массовое жертвоприношение из десятилетия в десятилетие венчает празднество.

Людей на кровавый пир все теперь и ждали.

[1] Герб клана Дариуса Морбия — одного из старейших вампиров, изображал выложенную из костей паукообразную букву «М», в центре которой острие копья указывало вниз, откуда произрастали две ветки бузины (проклятое и нечистое дерево) и расходились в стороны от буквы, над которой изображалось кричащая голова.

Глава 18. Мучитель Паннонский

Лучше страшный конец, чем бесконечный страх.

Фридрих Шиллер

Голоса ветра и непогоды поглотил гул мощного мотора. Стремительно летящий, словно черная стрела, Форд Мустанг «Элеанор» чиркнул под реющими траурными флагами подъездной дороги и послушно остановился у самого входа в особняк Вормана.

Из салона прямиком в дом спешно промелькнули полы кожаного плаща.

— Ах, ну вот и вы! — Радостно воскликнул дворецкий.

Комнаты Викторова дома заполняла размеренная мелодия струнных инструментов. Раздавался смех вампиров и восхищенные голоса приглашенных людей. В зале царствовал истинный бал. Пышные платья темных тонов от черного до алого кружились по залу в увлекательном танце в паре со строгими мундирами, фраками, камзолами и коутами. Бал в самом разгаре. Она опоздала.

Катрина осмотрелась и пошла дальше. Постепенно дух величавого торжества передавался ей, и тревожные мысли о предстоящем побеге растворились среди танцующих пар. Наемница желала найти здесь свою подругу Сандрин Вольтер, но той нигде не было. Цепкий взгляд синих глаз перескакивал с одних присутствующих на других и остановился вдруг на Астрид Сандерленд, разговаривающей с гостем из числа приглашенных смертных. Катрина направилась к той паре.

— Добрый вечер, Астрид, — с улыбкой поприветствовала наемница, коснувшись рукой локтя леди Сандерленд и чуть склонив голову.

— Пойди, наполни нам бокалы. Я тебя позже найду! — отворачиваясь от смертного, велела ему Астрид и широко улыбнулась Катрине из-под вуали. — Ах, дорогая, как радостно, наконец, видеть тебя здесь! Я слышала разговоры о том, что ты уже некоторое время гостишь у Виктора, но тебя не было на церемонии, и я подумала, что они напутали что-то, а ты осталась дома в Белграде и не покажешься в этом году на бале.

— Развлечения в городе задержали, — с напускным легкомыслием объяснила Катрина, внимательно глядя в улыбающиеся изумрудно-черные глаза, чтобы проверить, как Астрид воспримет эти слова.

К счастью, леди Сандерленд и вовсе не придала этому значения. Опоздание Катрины никто не расценил как некое происшествие. Астрид взяла Катрину под руку и медленно девушки зашагали вдоль зала в сторону портрета.

— Знаешь, кого Виктор выбрал почетной гостьей в этот раз?

— Нет, расскажи.

— Ох, ну сначала он явно силился найти глазами тебя. И слегка удивился, обнаружив, что среди собравшихся тебя нет. Потом поступил исключительно из дипломатических соображений и выбрал Эмину из клана Понарина.

— Ей очень нравятся поминальные балы, — обратила внимание Катрина.

— Да. Это заметно. Она с таким чувством, с таким пониманием разрезала себе руку. Это было превосходно!

— А Сандрин приехала с вами? — поинтересовалась Катрина о своей подруге.

— Она не смогла, прости. Идет судебный процесс по делу, которое ведет наша фирма. Очень важный для всех лордоков. Общественники пытаются восстановить бездействующие церковные приходы. А мы не можем позволить христианству вновь разрастись на Британской земле, — возмущенно проговорила Астрид. Когда она сердилась, её лицо приобретало капризные черты. — Сандрин не только представляет наши интересы в суде, но и ищет возможности скупить земельные участки, на которых стоят эти бездействующие церкви. Это будет нашим козырем на суде.

— Как жаль, что её нет сегодня, — разочаровалась Катрина.

Некоторое время обе смотрели на портрет Лауры с окровавленными настоящей кровью губами. Потом Астрид позвали и, извинившись, леди Сандерленд оставила Катрину одну.

Теперь наемница стала высматривать хозяина вечера. Для этого она прошла на середину зала, принимая приветствия у танцующих вокруг. Все стремились выказать дань уважения наемнице. И вот впереди появился Виктор, за разговором прохаживающийся вдоль окон с двумя подданными италийского клана. Катрина с торжеством подумала, что у неё появится возможность через Виктора внушить всем удобную версию своего отсутствия.

Резкая боль сдавила плечо Катрины, едва наемница двинулась с места. Она вся напряглась, как сжимаются кошки, пойманные за преступлением, и обернулась. Зан навис над ней, пылая бешенством и едва сдерживая свой рык. Ноздри его раздувались, а пальцы всё сильнее сдавливали её руку. Позади лорда-маршала безмолвной тенью стоял Элиэн, веймар-лейтенант их клана.

— Отпусти, — потребовала Катрина, прямо глядя в горящие глаза отца.

— Я знаю, почему ты так опоздала! — гневно прошипел ей в ухо Зан.

— Прекрасно, значит, ты знаешь, что утро я провела просто великолепно, — огрызнулась Катрина, раздраженная тем, что её отец в очередной раз не в лучшем расположении духа. К тому же, из-за резкого жеста Зана на них стали оборачиваться подданные других кланов. — Не забывай о приличии. На нас смотрят.

— НЕТ! To na tebe gledaju[1], — глухо пророкотал лорд-маршал на сербском языке и больно дернул Катрину в сторону, волоча за собой. — Они распустили уже множество нелестных предположений касательно твоего отсутствия.

— Праздная толпа. Что им ещё делать? А что позволяешь себе ты, отец! Перестань со мной так обращаться!

Зан резко развернулся к ней и дернул её за плечо к себе. Так сильно, что дочь налетела на него.

— Как обращаться? КАК? Скажи это! Скажи! Как со шлюхой, трахающей любую грязь?

— Замолчи! — предупредила Катрина, внезапно почувствовав, что от злости невольно может дать физический отпор отцу.

Зан поволок её к выходу из зала между кружащихся под звуки скрипки пар, а Катрина не стала сопротивляться. Элиэн направился за ними. Виктор увидел в толпе Катрину, а затем разобрал и всю эту сцену.

— Простите, я отлучусь, — сказал он собеседникам, поспешив за стремительно удаляющимися Вэллкатами.

Движение в центре зала привлекло внимание и Джареда, танцующего вместо Зана с Ингой. Они присоединились к Виктору, преследующему по пятам отца и дочь. И если Инга последовала за ними ради интереса, то Джаред намеревался помешать Зану, что бы тот ни надумал. Церемониальный зал остался позади.

— Что ты вздумал делать? — испытывающе спрашивала Катрина, насмехаясь над яростью отца. — Не пустишь меня на танец?

Однако, что бы она ни говорила, лорд-маршал всё молчал и сам ни о чем более не заговаривал. И это испугало наемницу. Гнев Зана, извечно живущий в нем и жаждущий найти выход, затмевал теперь всё его существо.

Мучитель Паннонский выволок Катрину в холл, затем швырнул в коридор, ведущий ко входу в темницы. Натолкнувшись на стену, Катрина отпрянула от неё, боль вновь сжала её плечо. Здесь публики совсем не было, и Виктор окликнул своего друга.

— Зан! В чем дело? Зан! — требовательно повторил Виктор.

— Тебя ждут в зале, — твердо, словно приказ, произнес Зан, обернувшись к Виктору.

— Отпусти Катрину, — попросил Виктор. — Элиэн, приведи свою госпожу ко мне!

Но Элиэн выполнял приказы только своего лорда-маршала. Он привык к разногласиям Зана и Катрины, к издевательствам отца над дочерью, и происходящее, хоть и выглядело чересчур неприлично, его нисколько не смущало. Перед глазами Элиэна представала картину, которую он видел много раз прежде.

Зан увлек Катрину в глубину коридора, где заканчивался свет, и начиналась глубокая тень. Отчего Виктору сделалось действительно страшно за его драгоценную Катрину. Наемница не сопротивлялась. Задолго до появления в её жизни Марка она знала, что однажды наступит час, когда придется говорить с Заном не как с отцом, но как с заклятым врагом. И, видя полную взаимность со стороны Зана, покорно шла к неизбежному будущему, тем более что в гневе силы Зана стократно превышали её. Она не хотела переступать черту и позволяла отцу сделать это самому.

Виктор нагнал Зана, когда тот уже взял ключи, открыл дверь в холодное черное подземелье и безжалостно волок наемницу по ступеням. Ей чудом удавалось не упасть. Элиэн попытался задержать Виктора. Однако неуспешно. Ворман его оттеснил, и веймар-лейтенанту пришлось отступить. Следом по лестнице бежали Джаред и Инга. Чем дальше всё заходило, тем растеряннее становилось выражение лица Джареда. Зачем его лорд привел дочь в темницу?

Словно волки, преследующие своего вожака, вампиры не отставали от Зана с Катриной, не дерзая вмешаться и остановить. Это был инстинкт. Они не могли препятствовать гневу и ярости Мучителя Паннонского. Поджав хвосты, они понимали, что в лорде-маршале Вэллкате сыщется куда больше гнева, а оттого и сил, нежели у них. Всё происходило слишком стремительно для человеческих глаз и сопровождалось хищным клокотанием взбешенного вампира.

Мимо пустых клеток и камер — к поминальному балу темницы основательно вычищались, чтобы заполниться новыми узниками — сквозь смрад, грязь и сырость этого ужасного места, облюбованного самой смертью, Зан тащил повинующуюся дочь вперед, постоянно дергая её руку, чтобы той было больнее, и вот Катрина потеряла равновесие. Она упала на заваленный камнями пол, оцарапав висок. Зан даже не оглянулся и поволок её по полу.

— Это уже слишком! Довольно, Зан! — крикнул Виктор. Подбежав, он помог Катрине подняться. — Отпусти её Зан! Отпусти сейчас же! Ты в моем доме. Так имей уважение к моем гостям, в число которых входит твоя дочь!

Зан выдернул наемницу из рук Виктора, вытаращившись на того, словно в припадке безумия, глазами полными огня, и пропихнул Катрину в камеру, наконец, отпустив её руку. Он стремительно вошел следом, за решетку, закрыл за собой дверь на замок и посмотрел на Виктора сквозь прутья оледенелым взглядом существа, не испытывающего ни жалости, ни сострадания.

— Это тебя не касается, Виктор. Ступай к гостям.

Виктор с ужасом осознал, что Зан с Катриной заперся в камере для пыток, которую Норберт спроектировал для крайних случаев столетие назад.

— Открой дверь, — твердо сказал Виктор. — Открой чертову дверь! ОТКРОЙ, ЗАН! Чтобы она ни сделала, ты не имеешь права с ней так поступать!

Крик Виктора, чьи глаза тоже стали желтыми (но в отличие от Зановых вовсе не сверкали) напугал даже равнодушного Элиэна, стоявшего в тени, подальше от происходящего подобно придворному, предавшему свою королеву на произвол врагов. Он чувствовал ответственность перед Катриной, но оправдывал свое бездействие и страх преданностью Зану. Джаред беспомощно вцепился в прутья камеры.

Не слушая и не слыша столпившихся у клетки вампиров, Зан развернулся к дочери, стоявшей посреди помещения. Катрина смотрела на Зана из-подлобья. Через узкое окошко под потолком в темницу падал тусклый свет, заносились ветром снежинки.

Наемница не считала себя узницей. Подобно гладиатору, она сейчас не имела прав, но была вольна сражаться. Она не ожидала, что всё выйдет именно так, и если бы не злость, слезы горечи пролились бы из синих глаз, но вероятно, всему суждено закончиться именно так. Она не считала себя узницей… но как же она ошибалась!

Клыки отодвинули её нижнюю губу.

— Я выйду отсюда, — угрожающе прохрипела дочь, ловя глазами каждое движение и бездвижье своего отца.

— Безусловно, выйдешь, — согласился лорд-маршал, заложив руки за спину. Для него не существовало ни Виктора, ни Джареда, ни Инги, ни Элиэна. Никто не мог помешать дьявольской справедливости лорда-маршала. Здесь он был единственным люцифером. — Но выйдешь лишь на рассвете, когда будет сделано то, что должно.

— Нельзя, Зан! — закричал Виктор. — В декабре здесь слишком низкое солнце!

Но Зан не услышал этих слов, а Катрину они не испугали. Отец воспитал в ней наемницу, и настал момент, когда детище лорда-маршала было готово восстать против своего господина во имя любви, ровно, как и отец был готов восстать против дочери во имя смерти.

— Нет прощения, — сказал Зан, глядя на одинокую фигуру своей дочери. — Ибо моя дочь грешна передо мной и не жаждет раскаянья пред своим лордом. Лишь кровь искупит грех.

Катрина бросила взгляд в сторону стола с ржавыми инструментами, в числе которых был мелкий, но очень удобный ножик вроде скальпеля, с изогнутым лезвием для отделения мускулов от кости.

— Смотри на меня, когда я с тобой говорю! — рявкнул Зан. — Это конец, Катрина. Когда я вернусь, чтобы освободить тебя, от твоей связи с фотографом не останется и праха. Ты вновь будешь повиноваться мне! Я не оставлю тебе выбора. Я знаю, где живет Марк, — упиваясь мгновением, прошептал Зан.

Катрина почувствовала, как куда-то упало её сердце. Оно разбилось в темноте точно фарфоровая ваза, оставив лишь опустошающий ужас. Догадавшись, откуда Зану это известно, Катрина медленно перевела глаза на Джареда. Тот не выдержал её взгляда и опустил голову.

— Ты не причинишь Марку вред, — радужки Катрины потеряли свою сапфировую синеву и окрасились яростной желтизной.

Неожиданно Зан сорвался с места и бросился на Катрину. Катрина метнулась за маленьким ножиком на столе, но лорд-маршал сбил её с ног, схватил в полете её падения, развернул и швырнул на стену позади наемницы.

Ударившись о каменную кладку со скоростью пули, девушка вскрикнула. На стене висели цепи с древними кандалами, врезавшимися Катрине в спину. Она обмякла и рухнула на грязный пол.

Одной рукой Зан схватил Катрину за горло, поднял и прижал к стене, а другой взял за запястье и продел руку в ржавые оковы, свезя белую кожу дочери. Катрина попыталась вырваться, но Зан крепко сжал другую руку, безжалостно растянул её и одел в оковы. Теперь Катрина была узником, как с самого начала планировал лорд-маршал.

Вывернутые сверх меры ключицы наемницы сжимали её горло и болели в плечах. Она уронила голову на грудь. Лорд-маршал отошел подальше, удовлетворенно рассматривая прикованную к стене дочь.

— Не трогай его, прошу, — взмолилась Катрина. — Я люблю его. Он для меня все. Накажи меня вместо него. Накажи меня, отец! Прошу.

— Нет! Катрина, ты не должна! — вскричал Виктор.

— Повтори, — велел Зан, подойдя к дочери.

— Накажи меня.

— Не это.

Катрина с полминуты помолчала, потом подняла блестящие от слез глаза на отца.

— Я люблю его, — твердо сказала бессмертная.

— Любишь? — с насмешкой прошипел Зан. — В древнегреческом языке для любви существовало семь понятий. Филия, платоническая любовь к своим родным и близким. Агапе, жертвенная любовь, способная всё прощать. Строге, любовь, рожденная из дружбы. Прагма, корыстная расчетливая любовь. Людус, игра в любовь, ищущая лишь удовльствия. Эрос, влечение плоти, — голос лорда-маршала Вэллката становился всё жестче и холоднее с каждым словом и, наконец, прозвучал, как стальной лязг: — И Мания — безумие от богов, разрушающее жизни. Твоя любовь это болезнь, Катрина. И её можно лишь вырезать из тебя.

Следом произошло ужасное. Зан схватил со стола круглый молот с облупившейся ржавчиной и саданул по руке Катрины. Молот вместе с кистью наемницы тут же ушел куда-то в стену. В свете ночных лучей в воздух обильно прыснула кровь. Катрина взвыла так, как никогда прежде не кричала. Вены на её тонкой шее набухли, а Катрина всё продолжала кричать. Зан потянул молот на себя, и за ним подалось то, что некогда было прелестной женской ручкой: указательный палец был цел, средний и безымянный — потеряли ногти и сложились в неестественных направлениях ужасным образом. Верхняя фаланга среднего пальца выгнулась вверх, обнажив кость нижней фаланги. Оба пальца почему-то казались короче, чем были. Мизинец стал плоским, раздавленным и через него пролегала линия лопнувшей кожи, уходящая глубоко под кандалы. Большой палец и сама кисть были неразличимы в кровавом месиве костей и плоти.

Увидев это Элиэн убежал из подземелья, а Виктор не мог поверить ни своим глазам, ни в произошедшее, ровно как и Джаред. У Инги смешались на лице глубочайшее удивление и восхищение безжалостным могуществом лорда-маршала Вэллката.

Боль затмила сознание и забрала окружающий мир. Дыхание Катрины стало сиплым, дробленым, граничащим со скулением. Она долго смотрела в одну точку, потом повернула голову к размозженной руке.

— Господи… — прохрипела вампир, не могущая узнать своей собственной руки.

— «Господи»? Ты, наконец, вспомнила о Нем? — почти смеялся Зан. — Скажи, дочь… тебе больно? Да, должно быть очень больно. Это всё любовь, ангел. Вот, что с нами делает любовь. И если эта боль выжжет всю ересь у тебя из головы, то я сделаю тебе ещё больнее! Я упиваюсь твоими ошибками и собственными наказаниями, настолько я взбешен! Вот, что ты наделала. Ты этого добивалась? Ты об этом молила, когда просила оставить Марку жизнь?!

Катрина тяжело и часто дышала, пытаясь найти слова, пытаясь услышать хоть что-то в своей голове.

— Я же… я же твоя дочь, отец, — прошептала срывающимся голосом Катрина. Она подняла глаза к раздробленной руке, с пальцев которой текла её кровь. Она не чувствовала руки, она не чувствовала пальцев, целиком она была одной лишь болью, которая не пройдет никогда. — Я же твоя дочь…

Все, что было связанно с её отцом в её памяти, его смех, воспоминания об уроках, которые он проводил с ней в далеком прошлом, теперь были сном. Все, что было — умерло. И настоящее обратилось в смерть и боль. Боль физическую и душевную. Она посмотрела в глаза, которые когда-то любила, чувствуя, как Зан убивает её любовь к нему.

— Что же ты делаешь, — проговорила Катрина. — Что же ты делаешь с нами!

Никто ничего не мог сделать. Стоявшие за пределами камеры были потрясены и находились далеко в другом мире. А Катрина же заточена в подземном царстве одиночества. Она осознала, что ошибалась. Победы ей не одержать. Она уже повержена.

Зан не выпускал молот из руки, но и не собирался бить им снова. Он придвинул свое лицо к лицу Катрины, заглянул в её изнывающие от мучений глаза и нежно прошептал на ухо:

— Как и я, ты знаешь, что боль — великое чувство! Она способна убить. Она способна и вернуть к жизни. Это чувство сильно во всех своих оттенках и изысках. Я буду карать тебя Катрина, пока ты не покоришься мне. Да, я буду смотреть на муки своей дочери века! Чтобы через тысячелетия увидеть в твоих глазах долгожданное понимание. Чтобы тьма будущего преодолела пропасть настоящего. И если путь к этому смерть, боль, страдания и грех, то оно того стоит! — он замолчал и вновь заглянул в желтые изнемогающие глаза девушки. — Я чудовищно зол, и гнев горит во мне! Я не знаю, что с тобой сделать, чтобы хоть немного тебе стало ясно, насколько непростительны твои грехи!

— В чем я грешна перед тобой, — потухшим голосом едва слышно спросила Катрина, глядя на Зана остановившимся взглядом. По её щеке прокатилась горькая слеза.

Зан гордо выпрямился.

— В любви.

— Это неслыханно! — проговорил Виктор и повернулся к Инге. — В западном крыле есть другой вход в темницы. Там на стене висит связка ключей-дубликатов.

Испуганная Инга замялась.

— Там нет второй связки ключей, — вдруг торжествующе проговорил Зан и достал их из кармана. — Все ключи у меня. Убирайтесь все вон! Уноси отсюда ноги, Джаред! ПРОЧЬ! Иначе вас постигнет её участь!

Джаред в страхе перед тем, что её ждет, посмотрел на Катрину и на то, что осталось от её руки. Катрина взирала на Виктора. Она едва заметно кивнула, разрешая оставить её наедине со своим мучителем. Без посторонних ей было бы проще уговорить Зана оставить Марку жизнь.

Попятившись, Инга потащила Джареда к лестнице, а тот не мог уйти, оставив Катрину в такой тяжелой минуте одну, но не мог и смотреть на происходящее. Поэтому невольно поддался цепким рукам красноволосой вампирши. Как перепуганные гиены, вампиры скрылись в темноте. Один Виктор какое-то время смотрел на Зана жестким взглядом, злясь оттого, что ничего не может сделать даже в собственном доме.

— Это тебе не сойдет с рук, — уходя, сказал Ворман Зану.

Когда послышался хлопок двери, закрывшейся за сбежавшими лордоками, Зан некоторое время неподвижно стоял и смотрел в сторону. Потом повернул голову к Катрине. В ночном свете, льющемся через окно под потолком, на мундире лорда-маршала черными разводами поблескивала кровь дочери.

Давила тишина, если не считать стонов Катрины, звуков падающих в грязь капель её крови и шума ветра наверху за окном.

— Я никогда больше не вернусь в этот город, — тихо прохрипела девушка, ломким голосом, дрожа и роняя слезы. — Я всегда буду рядом с тобой, только прошу… не делай Марку ничего плохого… пожалуйста, отец. Я умоляю! Я действительно умоляю тебя так, как никогда прежде ни о чем не просила. Прошу! Я не вынесу. Это выше моих сил. Я не смогу…

— Что? — прислушался Зан.

— Не убивай Марка. Я приму любую кару, но только не эту! Клянусь! Я поняла свою вину. Я поняла, что вела себя недостойно, только молю!.. Не убивай его, не убивай, папочка… я не вынесу, — Катрину захлестнула горечь хлынувших слез и она замолчала.

Ее слова поразили Зана. Он в недоумении покачал головой. А затем закричал:

— И это говорит страж? Наемница?! Да как ты смеешь скулить! Надо же! Мне и не думалось, что ты готова на такие унижения из-за этого смертного.

Надломленное сердце Катрины покинул последний лучик надежды. Она и вправду была готова на все, только бы Зан пощадил единственное, что осталось дорогого у Катрины. Ей сейчас было не до ухищрений и лжи.

— Я всегда буду верна тебе. Умоляю! Я всё поняла. Я поняла твой урок! Я виновна и понесу любое наказание. Безропотно. Безропотно…

— Как это отвратительно, — отворачиваясь, скривился Зан. — Я был слишком хорошего мнения о тебе. Но ты как твоя мать, слаба и бесконечно недостойна!

— Так убей меня, — зажмурившись от боли осознания, что говорит эти слова собственному отцу, произнесла Катрина. — Как убил её.

Что-то в осанке Зана пугающе изменилось. Молот выпал из его руки и с гулом ударился о пол, расплескав в стороны грязь.

— Так ты готова умереть за Марка! — Лорд-маршал схватил со стола тесак и с размаху обрушил тяжелое лезвие на ключицу Катрины. Послышался хруст сломавшихся костей. Катрина целиком выгнулась и проронила душераздирающий стон. Её рука, не сдерживаемая больше разрезанными мышцами, повисла в кандалах свободнее. Зан потащил тесак, ушедший так далеко, что мог касаться сердца, на себя, но тот не доставался. Катрина продолжала кричать, зажмурив глаза. Её соленые слезы стекли в рану, и стало ещё больнее. Зан, наконец, с ужасным скрежетом вытащил тесак. Катрина вновь выгнулась и тут же безвольно обмякла.

Каратель посмотрел на окровавленное лезвие. Он уже думал, что его дочь потеряла сознание, когда услышал её невероятно слабый ненавистный голос:

— Да, я готова умереть, лишь бы Марк жил.

Эти слова в действительности обратили Зана в дьявола.

Все последующие минуты в подземелье раздавались крики Зана: «Ты его так любишь?!», душераздирающие лязги метала, вскрики, наполненные болью, которую никому из живущих не понять, зато хорошо известную тысячам погибших. И лишенные всяких сил, но мужественные ответы дочери лорда-маршала: «Люблю».

— Ты его так любишь?

Удар. Всплеск крови. Крик.

— Люблю!

Стены задрожали, и крики Катрины упали, словно под воду.

— Ты его любишь?

Удар. Всплеск крови. Крик.

— Люблю.

Свет в окне начал гаснуть. Холода становилось всё больше.

— Ты его ТАК любишь?!!

Удар.

Всплеск крови.

Крик.

— Люблю…

Все растаяло и погрузилось во тьму. Больше не было ни Катрины, ни Зана, ни боли, ни страха.

[1] Это на тебя смотрят (серб.)

Глава 19. Реквием

И мир был пуст;

Дж. Г. Байрон

Тяжелый непрекращающийся гул заполнял всё. Он шел издалека и именно он очертил в сознании стены, повороты и преграды, которые огибал на своем пути. Где-то поблизости позвякивали цепи.

Ветер щекотал щеку, перебирал пряди волос, то скидывая их на лицо, то убирая в сторону. Он овивал шею, скользил по рукам и телу, унося боль, как лодочник вычерпывает набирающуюся в лодку воду. И боль всегда неумолимо возвращалась, а ветер неустанно силился унести её туда, где в стенах метался тяжелый гул.

Постепенно сознание возвращалось к Катрине. Из черной мглы всплывали новые детали. Вот отголосок равномерных частых ударов начал пробуждать где-то очень глубоко смутное, но сильное желание. Сухие белые губы дрогнули, и инстинкты начали свою работу, которую извечно делали лучше всего — отбирать разум под свой контроль. Из глубин её существа к Катрине подкрадывался голод. И частые равномерные удары, похожие на биение сердца и тиканье часов, привлекли внимание вампира.

Катрина не знала, когда открыла глаза. Размытые краски, света и тени, увиденные глазами узницы, проступили из пустоты. Её несфокусированному взору представала мокрая чернота грязного пола. Катрина простонала почти пропавшим голосом. Ей стало больно, когда какая-то мышца её тела невольно двинулась, желая освободится от этого мучительного заточения.

Наконец, наемница повернула голову на звук частых равномерных ударов и неожиданно, зло закричала от увиденного.

Эта никчемная тварь ела её! Вся измазавшаяся в её крови крыса сидела на стене и ела пальцы Катрины! Мелкое сердечко довольно билось в груди грызуна. Наемницу захлестнула ярость, и она со всей силы дернула рукой, чтобы стряхнуть хвостатую дрянь на пол и раздавить ногой. Но крыса не свалилась, удержавшись отвратительными лапами за Катринины же пальцы. Зато нестерпимая боль обожгла Катрину. Крыса продолжила свое пиршество.

Потеряв контроль над собой, Катрина вновь и вновь встряхивала рукой, крича и чувствуя, как обломки её ключицы скребут друг друга, и некогда разбитый локоть, только начавший срастаться, рвется вновь. Пока не сбросила крысу на пол. Испуганное животное бросилось прочь и скрылось за грубыми прутьями узилища.

Сил у наемницы не осталось не только, чтобы раздавить крысу, но и чтобы заметить даже, куда та убежала. Изнеможенно повесив голову и стиснув клыки, Катрина продолжила терпеть рвущую боль.

Холодный ветер начал уносить её сознание обратно в пустоту, когда в глубине подземных коридоров с шумом открылась дверь. Вскоре начали приближаться шаги. Эти звуки очень быстро вернули Катрину. Беспокойство охватило её. Она начала искать глазами оружие, которым могла бы защититься. Подобных предметов здесь было предостаточно, но никаким образом девушка не могла дотянуться до них.

Тут же она с ужасом вспомнила о Марке. О смертельной опасности, нависшей над её любимым. Тревога всё нарастала. Катрина ждала того мгновения, как из темноты за решеткой появится белое с бакенбардами лицо отца. А он мог вернутся только если…

О нет! Нет! Только не это!

Катрина собрала всю оставшуюся волю и запретила себе даже думать об этом. Марк жив! Она знает, Марк жив!

Горечь страха за любимого перекрыла дыхание. Катрина судорожно глотнула морозный воздух, вспомнив лицо родного Марка. Такого живого и непрочного. Уставшего от жестокости судьбы, но ещё способного искать во всём добро и любить. Прикосновения Марка разжигали внутри неё нечто теплое, приятное, подобное по своей красоте оживлявшему лучу. Это была любовь. Любовь, не боящаяся ни темноты, ни света. А вдруг Зан сломал это? Вдруг всё кончилось? Вдруг он убил и жизнь, и любовь? Тогда Катрина мертва более чем когда бы то ни было.

Шаги остановились возле камеры. В темноте за решетками показался силуэт.

— Ах, Катрина, — сокрушенно раздался женский возглас, блеснули ошеломленные глаза, и за прутьями началась спешная возня.

О ветхий металл ударились тяжелые ключи, решетчатая дверь открылась, и в камеру придерживая подол платья, вбежала средняя дочь Виктора — Анжелия.

— Что он с тобой сделал! — прошептала она, с ужасом глядя на раны Катрины, едва начавшие регенерировать.

Снег забился в испачканные кровью волосы узницы. Анжелия потянулась к Катрине, чтобы как-то успокоить наемницу и оказать поддержку, но не смогла коснуться её, поняв, что в любом случае причинит при этом боль.

— Не шевелись, я тебя освобожу, — сказала Анжелия. — Виктор послал меня втайне от всех. Он сказал, у нас мало времени.

Она спешно пыталась найти ключи от цепей, перебирая их в ржавой связке.

Катрина тихо спросила:

— Где Зан? Он уехал?

— Нет, отец о чем-то с ним спорит, но Зан куда-то очень спешит.

Анжелия нашла кривой увесистый ключ и потянулась, было к одному из оков, но в замешательстве замерла, растерянно глядя на разбитую кисть наемницы. Следом её глаза бегло вновь осмотрели израненное тело Катрины:

— Тебе срочно нужна кровь, ты можешь умереть, — серьезно проговорила Анжелия.

— У меня нет времени. Освободи меня, прошу! Скорее!

Анжелия отпустила подол платья. Серебристая жатая ткань упала в грязь. Средняя дочь Виктора быстро вставила ключ в замок, со скрипом провернула его и высвободила измученную руку Катрины. Затем уже без промедлений освободила и другую её руку.

Катрина со стоном отпала от стены. Анжелия отбросила ключи в сторону и помогла наемнице стать на ноги, придерживая её за спину. Всё тело узницы пробивала дрожь.

— Я должна тебя попросить… помоги мне пробраться незамеченной из дома и пригони для меня машину, — прошептала Катрина.

Анжелия кивнула. Они зашагали к выходу из камеры, в темные коридоры, сотрясаемые тяжелым гулом, по-прежнему раздававшемся в подземелье. Катрина не замечала боли, не помнила о ранах и об опасности, какую представлял для неё её отец. В ней жили лишь два сильных чувства: опустошающий страх за Марка и нестерпимый голод, который она подавляла изо всех сил. Истерзанный организм вампира помимо собственной воли наемницы жадно требовал кровь.

Они спешно свернули возле лестницы, ведущей в холл, и направились вслед за морозным сквозняком по узкому коридору, в конце которого был выход в кухню. Катрина схватилась за живот, издав клокочущий рык. Анжелия обеспокоено взглянула на неё.

— Ты всё равно не переборешь этого. Тебе нужна кровь.

Катрина подняла к Анжелии горящие глаза:

— Единственное, что я должна, это добраться до Марка быстрее моего отца.

— Так это всё из-за твоего фотографа? — с ужасом спросила дочь Виктора.

Катрина не ответила.

— Мне жаль, — и без того всё поняв, сказала Анжелия.

Коридор казался слишком длинным, а путь слишком долгим. Только бы успеть! Это все, чего хотела Катрина. Всего лишь успеть к Марку. Тогда она бы его спасла. Нужно всего лишь успеть к Марку.

Голод пожирал её. Причинял не поддающуюся описанию не физическую муку. Клыки саднили в деснах, конечности немели. Эта ломка истощенного вампира была неважна для любящего сердца.

Они поднялись по ступеням. Анжелия распахнула тяжелую дверь, и вместе две девушки вырвались из холодной каменной темноты на глянцевую плитку кухни. Обустроенное для работы нескольких поваров по случаю редких приемов, помещение напоминало кухню в ресторане. Свет здесь был погашен. Тяжелый гул, слышавшийся в темницах, превратился в отчетливые раскаты тяжелой музыки. В церемониальном зале выступала теперь рок-группа. Оттуда долетали граничащие с истерикой вопли певца, чей низкий голос порой переходил на женский стон, а потом обращался зловещим нечеловеческим шепотом.

Осторожно придержав Катрину, Анжелия закрыла дверь в подвал, предусмотрительно выглянула в коридор, посмотреть, никого ли там нет, потом решительно оглянулась к наемнице.

— Пойдем, — шепнула Анжелия.

Они направились между столов, покрытых нержавеющей сталью, к служебному выходу, ведущему на улицу.

Сердцебиение. Где-то поблизости Катрина почувствовала человека. Когти её удлинились, а мысли на мгновение утонули в этом сладком звуке, но наемница тут же очнулась от полузабвения голода.

Анжелия и Катрина остановились, обнаружив за кухонным шкафом Элиана, прижавшего смертную к стене. Он нехотя оторвался от поцелуев и недовольно повернул к ним голову.

Увидев Катрину, Элиэн испугался. Его глаза забегали, рука, задирающая юбку блондинки, спала с её бедра. Наемница смотрела на девушку, чья кожа, вдруг показалась такой тонкой и прозрачной. Под расстегнутой блузкой, под ажурным кружевным бюстгальтером, сразу за плотью стучало то самое сердце, страстно гоня кровь по разгоряченным венам.

— Уйди, — велел Элиэн смертной.

Казавшаяся немного перебравшей спиртного, блондинка послушно свернула за шкаф и скрылась из виду. Элиэн вышел и стоял теперь на пути Катрины и Анжелии. Его напряженное молчание подчеркивало его истинную личину. Он не знал даже, вправе он смотреть на Катрину или нет. И боялся того, что сделает с ним Зан, если узнает, что Элиэн отпустил его дочь.

В руках Элиэна впервые оказалась власть, какой он вряд ли когда-то ещё сможет обладать: власть над судьбой Катрины. Эта власть придала ему уверенности. Его лицо вновь стало таким же наглым, каким имело обыкновение быть.

— Я должен буду сказать ему, — предупредил веймар-лейтенант.

Катрина смотрела на Элиэна в упор, испытывая к подданному презрение.

— Только сначала ты дашь нам уйти, — приказала наемница.

Тот замешкал, быстро перевел глаза с Катрины на Анжелию и обратно. Дочь Мучителя Паннонского была готова любым способом освободить себе дорогу. Её глаза разгорались всё ярче и ярче. Она не располагала временем, чтобы уговаривать веймар-лейтенанта.

Этого и не потребовалось. Элиэн исполнительно отступил в сторону и, не оглядываясь, направился вон из кухни.

Синева вновь наполнила глаза Катрины. Она расслаблено выдохнула и поспешила к выходу. Толкнув руками дверь с окном на улицу, где кружились снежинки, Катрина вскрикнула от боли, которая взорвалась в её израненном теле. Сдавлено дыша, она оглянулась на Анжелию. Та подошла, открыла дверь, и Катрина спешно сошла по ступеням на занесенный снегом тротуар.

На морозном воздухе боль быстро таяла, но ужасное отчаянье не оставляло Катрину.

— Скорее, торопись в гараж! — с горечью в глазах обернулась она к Анжелии, придерживая раненную руку. — Я буду ожидать у дороги. Найди мне любой быстрый автомобиль.

Анжелия кивнула и скрылась в темноте дома. Катрина развернулась навстречу ветру и зашагала в ночь, придерживаясь о стену особняка. Снежинки оседали на ресницах. Шепот ветра здесь стал воем. За снегопадом дальше двадцати метров ничего уже не различить. Холод забирал боль — спасибо ему — но совсем скоро Катрина почувствовала, что её бескровные конечности, которые ещё прежде утратили способность осязать, на морозе перестают слушаться её. И лишь потому, что это было препятствием на пути к Марку, Катрину это беспокоило. Но послушать Анжелию и выпить кровь она не могла. Это забрало бы слишком много времени.

Наемница отчаянно старалась идти как можно быстрее. Особняк остался позади. Вот вдали миновала и расплывающаяся в метели статуя женщины, простирающей руки к небу. Внезапно Катрина ощутила, как её внутренности стиснула нестерпимая мука. Наемница согнулась пополам и упала на колени. Глубоко вдыхая и хватая воздух ртом. Клыки то впивались в нижнюю губу, то выходили из неё, оставляя дырочки, из которых не появлялось даже капли крови. Катрина закинула голову и вытаращила невероятно яркие желтые глаза в небо. Черное кольцо вокруг пылающей радужки стало шире, чем когда-либо прежде. Она издала дикий рык.

Это была уже не Катрина. Не девушка, отчаянно стремящаяся во что бы то ни стало спасти любимого. Это был только вампир. Зверь. Мертвец. В этот момент она услышала отголосок множества сердцебиений, раздававшихся из грудных клеток гостей особняка, оставшегося далеко позади. Она почувствовала их грехи, волю и безволие, их страсть и соблазны. Призывно манящие нити жизни, к которым Катрину тянуло вернуться, не думая ни о каких тревогах. Там её ждал пир полнокровия.

Она закричала, спина её резко прогнулась, и крик Катрины преобразился в жалобный стон. Наемница безвольно покачнулась и отправилась в падение. Но приближающийся низкоголосый рокот мощного мотора не дал ей исчезнуть в пучине собственного истощения.

Склонившись над землей, Катрина зависла так вопреки всем известным законам физики. Потом откинулась назад, поднялась на ноги и выпрямилась, словно марионетка, которую поддернули за веревочки.

Рассекая ветер, прямо на Катрину мчался серебристый Maserati GT. Туго натянутые линии фар осветили белое лицо наемницы. Мазерати остановился в метре. Дверца открылась, и из машины выбежала Анжелия. Катрина поспешила к открытой дверце.

— Анжелия, — на ходу сказала Катрина, — я благодарна тебе за все. Ступай к остальным.

Дочь лорда-маршала Вормана была настолько шокирована тем, что Зан сделал с Катриной, что не смогла просто принять благодарность. Ведь ей передалось чувство вины от осознания бездействия, с которым Виктор тайно велел ей освободить наемницу.

Черный силуэт Катрины скрылся в ярком салоне из красной кожи.

— Постой! — сказала Анжелия, — Позволь тебе помочь. Я поеду с тобой.

— Ты здесь бессильна… — Катрина захлопнула дверцу.

Взревел мотор, и рельефные изгибы автомобиля резко сорвались с места, растаяв в ненастной темноте.

Когда Катрина вывернула на трассу, потребовалось чуть более пяти секунд, чтобы машина разогналась до ста километров в час. Ветер дико свистел и выл, стремясь вокруг блестящего корпуса. Стрелка неумолимо поднималась к отметке 150 километров в час. На одну лошадиную силу этого 405-сильного автомобиля приходилось всего 4,6 килограмм веса благодаря мощному восьмицилиндровому двигателю от Феррари.

Зан остался позади, Катрина сможет хоть что-то теперь исправить. А главное, Марк всё ещё жив. Мазерати мчалось, точно навстречу смерти. Снег разбивался о лобовое стекло. Деревья перестали быть различимы и казались лишь скользящими тенями, подступившими к дороге посмотреть на не-мертвую, отчаянно стремившуюся спасти жизнь.

Катрина вдавливала педаль, не думая о боли. Стрелка спидометра указала на отметку 230. Приближался город.

Спальные районы, наводненные пятиэтажками, мосты, парки, церкви, бесконечные вереницы уличных фонарей — всё проносилось мимо серебристой пули, несущейся без страха сбить людей или попасть в автокатастрофу. Следом за машиной в воздухе вихрями скручивались снежные потоки.

Вновь фигуры в этой жестокой партии расставились совсем не так, как надеялась Катрина. Они должны на время расстаться с Марком, чтобы Катрина задержала своего отца. Но куда же Марку бежать в одиночку?

Далеко.

Настолько далеко, насколько им дорога их любовь.

И Катрина всё отчетливее понимала, Зан везде его найдет. А её никогда не выпустит из тюрьмы своей ненависти. Она даже не узнает, где останется бездыханное тело её любимого. Такое нежное, дорогое ей тело.

— ЧЕРТ! — со слезами на глазах ударила Катрина по рулю, поняв, что не знает, что же им делать и куда бежать. — ЧЕРТ! — она стиснула острые зубы и закричала сквозь них. Это был крик боли, что раздирает не плоть, не спящее сердце, но сердце и само способное биться, только по каким-то причинам не бьющееся.

Город жил своей ночной жизнью, неоновые вывески зазывали молодежь, где-то звучали переливы сирены скорой помощи. Катрина старалась не смотреть на сливающиеся фигуры людей. Не тревожить проснувшийся голод лишний раз.

Черные дворы простирались вокруг госпиталя без света фонарей в тишине и стонах ветра. Как гром раздался звук мотора итальянского автомобиля. Его фары осветили ветхие дворы, которые Катрина увидит в последний раз. Она остановила машину посреди дороги, выбежала из салона, оставив дверцу открытой, и бросилась к подъезду.

Ее раны заживали, но всё сильнее мучили боли голода, которые ни одному человеку не понять. Катрину окружали толпы невидимых демонов, смеющихся из темноты над её нещадными попытками спасти любовь. Она взбежала по лестнице в страхе, что скоро здесь будет её отец, словно и не было счастливых часов любви, которые провели они с Марком в этом доме. Прошлое было утрачено. Сейчас оставалось лишь отвоевать будущее.

Катрина обрушилась на дверь в квартиру Марка с громким, тревожным стуком.

— Открой, милый! — прошептала она в щель.

Замки щелкнули, дверь отворилась, и в темноте на пороге возник знакомый силуэт. Катрина задохнулась от переполнивших её чувств. Безмятежное выражение лица фотографа мгновенно стерла серая тень беспокойства.

— О Господи, ты ранена! — Марк осторожно обнял Катрину и попытался завести её в квартиру, но она уперлась.

— Марк, срочно беги, он идет! — упавшим голосом сказала Катрина.

— Кто?

Катрина всё же вошла и закрыла за собой дверь. Её глаза залило желтое сияние.

— Милый, прошу, делай так, как я говорю, — взмолилась Катрина.

— Что случилось?

— У тебя нет времени…

— На что? Катрина, расскажи, пожалуйста, я не вынесу очередных недомолвок.

— ОН убьет ТЕБЯ! — перебила она череду вопросов Марка и прикрыла рот рукой. — Зан…

Марк замер, испуганно глядя на неё, потом подошел и хотел обнять Катрину, но она оттолкнула его руки. Не от злости, а, наоборот — от бесконечной любви.

— Возьми ключи, — она протянула ключи от машины, брошенной во дворе. — Внизу стоит серебристая Мазерати. Садись в машину и езжай. Слышишь? Ты понял?

— Да. Да, хорошо, — он взял ключи, продолжая смотреть на любимую с горькой тревогой, затем побежал в спальню. — Только куртку возьму.

Наемница поспешила за ним.

— Оставь все вещи.

— А как же наши фотографии? — забегая в комнату, вспомнил Марк.

Катрина догнала его, взяла за плечо и развернула. Он должен, наконец, понять! Её голос вдруг стал невероятно спокойным от осознания, что совсем скоро может произойти что-то ужасное. Она помнила, как по ту сторону решетки стояли её близкие и ничего не могли сделать, когда Зан истязал её. Всё это повторится с Марком, если она в корне всё не изменит прямо сейчас. Она положила свои руки на руки Марка и посмотрела в его глаза:

— Ты единственное, что у меня есть. Умоляю, поторопись. Сюда едет мой отец, чтобы тебя убить. Прости… прости! Если бы я знала, во что это всё обернется… — она закрыла глаза и поцеловала Марка, запоминая этот момент, словно последнее мгновение своей жизни. Потом она вновь заглянула в любимые лицо и улыбнулась, не в силах сдержать слез. — Ты сядешь на любое судно в порту. Куда бы оно ни плыло. И без оглядки уплывешь на нем туда, где будет безопасно. Отдашь им ключи от машины в обмен на место на корабле. Не жди парома. Не жди меня.

— А ты? Катрина, как же ты? — встревожился фотограф, трепетно обнимая изувеченное тело Катрины.

— Я найду тебя. Обещаю. Только для этого я и буду жить. А сейчас поторопись! Ты не представляешь, что может сделать Зан.

— Твои раны… это он? Это твой отец сделал? — разозлившись, догадался Марк. — Из-за меня?

— Не важно.

— Катрина…

— Не важно! — прошипела она, слезы покатились из её глаз, и она вновь крепко поцеловала Марка. — Я люблю тебя, Марк. Впервые за множество эпох, я люблю.

Это было прощание. Самое красивое, возможно, из всех, о которых можно рассказать, потому что чувства, горящие внутри бессмертной, были так велики и сильны, что затмевали все, что было до и все, что будет после. Она отпустила фотографа, веря, что когда-нибудь наступит ночь, и она действительно найдет его.

Марк задержал на Катрине взгляд, полный горечи любви. Потом скользнул глазами по комнате, в которой они проводили ночи и направился к выходу. Впереди его ждала неизвестность и тоска по Катрине, но так было нужно.

Как только его фигура скрылась с глаз, Катрина закрыла лицо руками. Ей сделалось так горько. Она судорожно вдохнула и повернулась к окну, чтобы посмотреть, нет ли внизу машин лордоков. Пустой снежный двор оставался свободен. Там чернела только ночь и никого больше.

— А-АГХ! — внезапно Катрина упала на колени, обхватив ребра руками.

Она ощутила, как в горле сжались мышцы, во рту пересохло, глаза обжег вспыхнувший огонь.

— Нет! — вскрикнула она, борясь с самой собой. — Только не сейчас!

С ужасом для себя Катрина увидела, что в комнату вернулся Марк.

— Катрина, что с тобой? — встревоженный он опустился рядом.

— Нет, Марк, нет-нет-нет! — простонала Катрина, зажимая живот руками. Ей было сложно говорить, и она начала отталкивать Марка. — Беги от меня!

— Почему?

Это был конец.

Катрина закрыла глаза, чувствуя, что не может ничего исправить. Она была одна. И она была чудовищем.

— Беги! — истошно прохрипела Катрина и вдруг закричала. — БЕГИ ОТ МЕНЯ!

Перемены в лице Катрины так испугали Марка, что он попятился. Точеное лицо сербской брюнетки всё больше начало напоминать череп. Тени легли на белой коже совершенно в других направлениях. Длинные острые клыки угрожающе сверкнули в темноте. Сапфировые глаза стали дикими, желтыми и разгорались теперь в темноте нечеловеческим блеском. Марк видел Катрину такой лишь однажды. Когда исполнив задание отца, она вернулась раненая и обессиленная. В тот раз, не помня себя, Катрина набросилась на него и хотела выпить кровь.

Марк начал подниматься. Девушка, которую он любил, таяла, исчезала в глазах Катрины, оставляя нечто ужасающее.

— БЕГИ ОТ МЕНЯ! — зашипела клыкастая пасть.

Марк вскочил, Катрина тоже. Фотограф бросился бежать. Катрина закрыла лицо руками и с бешенством закричала, сдирая связки. Это было нечто странное, не похожее ни на вой, ни на крик. Это был голос смерти.

Марк открыл дверь в подъезд и натолкнулся на черную фигуру, преградившую путь. Катрина подняла голову и хищно посмотрела на растерявшегося Марка исподлобья. Она с наслаждением ударила его ногой в грудь и втолкнула в коридор квартиры. В диком ужасе глядя на девушку, лицо которой исказила ярость, дарованная самим нечистым по праву её рождения, Марк пополз назад.

— Катрина, это я, Марк, — умоляюще заговорил он, поднимаясь.

Наемница бросилась на него, словно бык, желавший распороть жертву рогами. Схватила его за рубашку и сделала то, что давно должна была сделать: вонзила клыки в любимую шею. Кожа тихо хрустнула. Марк вскрикнул.

— Катрина!

Вампир сомкнула зубы на его шее и дернула жертву в сторону. Ноги Марка оторвались от пола, зацепили входную дверь, и Катрина вместе с ним повалилась на пол, прижав жертву собой. Марк издал странный звук, и не кашель, и не стон. Словно гортань переломилась пополам.

Закрыв глаза, наемница всё сильнее сжимала зубы, тянула плоть на себя, рвала то, что так давно соблазняло её. Теплая кровь струилась по её горлу, ласкала язык, точно в поцелуе. Марк беспомощно возил руками по полу, хватал ледяные окровавленные руки наемницы, сучил ногами, вырывался. А его полный боли взгляд отдалялся, слеп и становился всё безвольнее. Катрина опустила на его грудь тяжелые когти, прорвавшие рубашку и тело. Марк дернулся в её руках.

— Остановись… ты меня убиваешь, — почти беззвучно прохрипел Марк сквозь застилающую горло боль, чувствуя, как вместе с Катриной его сжирает агония.

Его глаза закатились, и сознание понеслось куда-то в темноту. Ноги перестали истошно биться об пол. Теряющие силы и тепло мужские пальцы отпустили скользкие кожаные рукава её плаща.

Наемница дернула зубами его шею ещё, ещё и ещё раз на себя. Истерзанная плоть порвалась, и кровь ударами забрызгала мимо жадного рта вампира. Алая струйка залила щеку Катрины. Капли покатились по её снежной шее. На полу расползалась густая лужа крови.

Безупречный вкус стал для Катрины сначала странным, затем пугающим. Силы наполнили измученное тело вампира. Тонкие длинные пальцы, впившиеся до крови в грудь фотографа, разжались. И когда сознание пробилось сквозь инстинкты, вернулось к ней, Катрина неожиданно увидела то, что натворила.

По горлу её продолжала струиться теплая кровь Марка. Она пульсировала в теле Катрины, латая раны мертвой плоти. Наемница разжала зубы, глядя на Марка остановившимся взглядом. Внутри всё оборвалось.

— О нет! — прохрипела Катрина. — О нет! НЕТ! — слезы мгновенно порезали её глаза. — Марк… Марк… Марк! Господи! МАРК! — она пыталась зажать кровь, бьющую из шеи, которая больше никогда не заживет. — Марк, Проснись! Пожалуйста, Марк, ты мне нужен. Марк!

Она закричала снова и снова. Лицо её исказилось от крика, который потом сорвался и смолк. Наемница решительно поднесла свою руку к зубам и прокусила запястье. Поднеся прокусанную руку к застывшим бескровным губам любимого, Катрина замерла. Всю её сотрясала дрожь. Она собиралась выжать свою кровь в рот фотографа. Обратить его. И понимала, что не может так поступить с ним. Не может обречь его на ужасное существование, подчиненное голоду и привязанное к вечной ночи. Как бы сильно ей ни хотелось вернуть любимого, она не может даровать ему то проклятье, от которого сама желала бы избавиться. Она же так его любит!

— Марк, открой глаза, умоляю! — Беззвучно провыла она. — Открой глаза! Проснись! — Она заплакала и склонилась над бездвижным телом. Обоих окружала лужа крови. — Я не слышу твоего сердца, Марк. Я не слышу. Прости! Что же я… что я… — она положила голову на грудь Марка и обнаружила в его груди раны от собственных пальцев.

Катрина потянулась к ранам от своих когтей. Она не нашла сил даже, чтобы закричать от горечи и боли. Голос её иссяк. Что же она натворила!

Новая волна сомнений захлестнула наемницу. Она вновь передумала и вновь занесла прокусанную руку надо ртом Марка. И снова замерла, дрожа и скуля.

— Я не могу… я не могу, — прошептала она.

И когда окончательно решила не обращать его, весь мир и время умерли для неё вместе с Марком.

Катрина задохнулась от безысходности. Она подтащила тело Марка к себе на колени, оперлась спиной на стену и стала ждать, когда невыносимая разрушающая всё боль от осознания содеянного, заберет у неё жизнь. Белые окровавленные пальцы гладили волосы фотографа.

— Я так хотела спасти тебя от своего отца, и не уберегла от себя самой… — она опустила лицо на его голову и едва слышно сбивчиво прошептала: — Засыпай, милый, а я спою тебе последнюю песнь.

Коридор заполнил срывающийся шепот, исполненный боли и опустошения. Катрина тихо запела песнь Dore, которую ей в детстве перед пела мать на лордокском языке:

Sadeiro torre, noro tallez tatreiz le’noro aslin notu.

Mollez ilolium kenlinez lu: moz atre, mateiro «ilium dness anu torre.

Nilosnueiro palelium norez snomilum onium antia.

Ele mo: haurum hauruz orruz. Tirez laji Noum nii.

II Lu: mo dore, nilosniro nii, lire…

— Спи. Теперь больше не будет боли, — Катрина склонилась и поцеловала Марка.

Неведомо, сколько Катрина просидела так. Неизвестно, как долго она собиралась оставаться здесь. Всё это время она безмолвно роняла слезы и не выпускала из рук холодеющего тела Марка.

Сбоку послышался тихий шорох. Катрина не повернула голову на звук. Её не было. Она умерла. Позади склонившейся над Марком Катрины темнели черные тени. Стальная рука сжала плечо наемницы. Она не обернулась.

— Светает, — провозгласил стальной голос.

Катрина только сейчас увидела, что кровь на полу действительно стала краснеть. Коридор приобретал цвета. В то время как жизнь Катрины потеряла абсолютно все.

— Я доволен тем, как ты исправила создавшееся положение, — нагнувшись к дочери, проговорил Зан Вэллкат.

— Я его не убивала, — вдруг сказала Катрина голосом, который присутствующим был незнаком. Более низкий и бесцветный, голос наемницы прозвучал, как расколовшийся лёд. Её голос стал похож на голос отца.

— В самом деле? — поразился Зан. — Кто же тогда это сделал?

— Это сделал ты.

От услышанного Зан ещё больше удивился и обернулся к сопровождавшим его Джареду и Элиэну, но счел уместным оставить эти слова без своих замечаний.

— И когда-нибудь я возьму то, что с тебя причитается, — продолжила Катрина всё тем же голосом. — Твою жизнь.

Джаред и Элиэн в замешательстве переглянулись.

— Для отца честь быть убитым его наследником, — гордо ответил Зан и сжал пальцы на плече Катрины. — А теперь пойдем.

Но наемница не собиралась оставлять Марка.

— Вставай, Катрина.

Она схватила руку отца, стоявшего за спиной, и насильно разжала его пальцы.

— Я никуда не пойду! — холодно и четко отрезала она.

Отец не был более для неё страшен. И оба подданных, стоявших позади Зана, поняли это.

— Ты прощена, дочь, — сказал Зан. — Пойдем.

— Нет. Я не прощена, — возразила Катрина, с новым ужасом увидевшая, что она сделала с Марком. Он больше даже не был похож на себя. Он стал трупом.

То недолгое светлое прошлое, проведенные с Марком часы счастья, которые тогда казались вечностью, теперь остались позади минувшей страшной ночи. Всё закончилось. И ничего больше не вернется.

Мир был пуст.

— Ну, хватит! — раздраженно велел Зан и дернул Катрину на себя.

Она перехватила его руку, подтянула к себе и прошипела в его лицо:

— Я сказала, я остаюсь здесь!

Катрина оттолкнула отца назад и повернулась к телу Марка. Она ещё не простилась с любимым. И не знала, когда будет к этому готова.

Зан оглянулся на Джареда и Элиэна, потом неожиданно схватил Катрину за плечо и начал тащить по полу от тела убитого. Вслед за полами плаща Катрины потянулись широкие разводы крови.

— Ты не будешь мне перечить! — прорычал Зан, перехватив руками одежду Катрины и подтащив к себе ещё.

— Оставь меня! — закричала Катрина. — Дай мне побыть с ним наедине.

— Да ни за что! — скривился Зан.

Он дернул её вверх. Катрина кричала, вырывалась, била лорда-маршала, бросая безнадежные взгляды на окровавленное тело фотографа, но Зан неумолимо забирал опустошенную Катрину прочь от возможности даже оплакать свою любовь.

Джаред и Элиэн стали спускаться по лестнице. Зан толкнул Катрину к ступеням и удовлетворенно поправил мундир.

— Зачем ты так поступаешь со мной? — с болью в глазах задохнулась Катрина.

— Я поступаю единственно правильным образом, — идя следом, сказал Зан, даже не взглянув на дочь. — Солнце скоро взойдет.

Катрина вышла на улицу и увидела, что небо прояснилось. Золотые лучи протягивались высоко в небе. Она прошла к черному Роллс-ройсу и оглянулась на дом, который видела в последний раз.

— Я всегда буду тебя помнить, — прошептала Катрина, глядя на знакомые окна. — Прости меня.

Шествие вампиров заключал Зан. Он вышел из подъезда, обошел машину и сел на заднее сиденье. Катрина ещё стояла возле дверцы напротив, хватаясь за ускользавшие теплые воспоминания.

В морозном воздухе что-то теплое коснулось щеки наемницы. Ещё одна горькая обжигающая слеза.

Дверца возле неё настойчиво распахнулась изнутри. Катрина опустила голову, накрыла блестящие глаза мокрыми ресницами и села в машину. Сегодня она больше не могла противостоять Зану. Но с годами боль внутри неё наберет столько мощи, что погубит даже ад.

Черный Роллс-ройс тронулся дерзко навстречу заре.

Глава 20. Багровый снег

Requiem aeternam dona eis Domine[1]

Любовь не спасет мир. Не спасет жизни людей.

Сегодня окрашенная пороком кровавой жажды любовь убила жизнь.

Это начало, и это конец.

Ярко светило солнце. Шторы церемониального зала открыли, чтобы слуги могли свободно работать в доме после ночи бала памяти. Вэллкаты должны были уехать первыми, и слуги готовили всё к их отбытию. В золотисто-белых лучах солнца, столпами вливающихся через высокие окна, блестела кровь. Весь пол в церемониальном зале был залит кровью. Стены окрасили алые блики отраженного света, и зал напоминал неведомые дали ужасного мира, где в свете дня мерцают озера крови. Зеркала на стенах лишь преумножали бескрайность этой обители боли.

Над багровым озером высился портрет в тяжелой раме. Женщина в белом платье удовлетворенно и чуть скорбно смотрела с портрета поверх кровавой глади. Её глаза казались теперь огненными. Кровь заливала и надгробную плиту с именем Лауры, постепенно засыхая в каждой трещине и щели.

Бессмертные, вдоволь насладившись пиршеством, спали в комнатах поместья Вормана. Слуги работали тихо, чтобы не потревожить покой мертвецов. А смертные, прибывшие вчера по приглашению, более не произведут ни шороха, ни вздоха. Их останки дожидались кремации во флигеле.

В кабинете шторы оставались задернуты. И узкий лучик света, пробившийся между ними, делил комнату пополам. Здесь витали остатки изысканного дыма от сигар, которые ночью раскурили гости, обсуждавшие с Норбертом дела кланов. Часть помещения со входом в кабинет и противоположная от него тонули во мраке. Из темных глубин бледно поблескивали углы и полки полированной мебели. Луч касался письменного стола, записной книжки на нем, белого чернильного пера и чернильницы.

Когда Виктор, ещё не помышлявший о том, чтобы отойти ко сну из-за слишком насыщенной событиями ночи, вошел в кабинет, он замер, увидев полоску солнечного света, пролегающую от окна. С полминуты он поразмышлял, сможет ли закрыть шторы сам, или ему стоит позвать слугу. Решил позвать слугу и направился к двери, когда из темноты прозвучал смутно знакомый низкий голос:

— Куда же ты, Виктор?

Хозяин дома в недоумении повернулся к окну.

— А я-то думал, мне показалось, что здесь кто-то есть, — сказал он, прищурено вглядевшись сквозь свет. — Ты не можешь выйти из-за солнца?

— Я не хочу выходить, Виктор. Я сама открыла эту штору.

— Я тебя умоляю, зачем? — воскликнул лорд-маршал.

— Чтобы посмотреть на него.

— На кого?

Некоторое время ответа не было, а прозвучав, ответ показался размытым, походившим на начало нового разговора:

— Сегодня какой-то необычный день, верно?

— Я не знаю. Много ты видела истинных дней в своей жизни, чтобы судить о них? — мягко улыбнулся Виктор, опасливо стоя у двери в глубокой тени.

— Почему ты разговариваешь со мной так, как разговаривал с Катриной? — требовательно спросил голос.

Улыбка с лица Виктора тут же сошла. Он быстро хотел что-то сказать, но не нашел ни единого слова, ведь девушка, стоявшая у окна по ту сторону света, Виктор уверен, и была Катриной. За солнечной дымкой угадывались её изящные плечи и черные волосы, уложенные на косой пробор и томно закрывающие часть лица. Однако это все, что было доступно глазу вампира, идеально видящему в непроглядной тьме, но ограниченному в возможностях на дневном свету.

— О чем ты говоришь? — всё же считающий, что разговаривает именно с Катриной, спросил Виктор.

— Катрина Вэллкат умерла.

Виктор сочувственно вздохнул и прикрыл глаза ладонью:

— Ах, дорогая, знаю, ты очень привязалась к фотографу…

— Нет, Виктор, — перебил голос. — Это случилось раньше. В темнице. Помнишь? Думаю, ты отчетливо всё помнишь, ведь это произошло на твоих глазах.

— Прости меня. Я считаю себя виновным…

— Не нужно слов! Слова — лишь пустота, что тревожит тишину. Виновен ты или нет, но Зан сделал то, что желал сделать в стенах твоего дома. И это непростительно.

Скорбно Виктор согласно покивал.

— Непростительно, — повторила наемница, — потому что убийство собственного ребенка — отвратительнейший из грехов. Зан не одно столетие упорно убивал свою дочь, чтобы осталась только наемница. И вот, у него, наконец, получилось.

— О, Катрина! Напрасно ты так думаешь, — взмолился Виктор.

— А иначе как объяснить то, что я сделала с Марком?! — резко подалась к свету фигура за солнечным лучом. Виктор при этом испуганно подступил ближе, устрашившись, что свет попадет ей на лицо. — Та Катрина, которую я знаю, никогда бы этого не сделала. Никогда, как бы силен в ней ни был голод крови.

Виктор не знал, что сказать. Глаза Катрины гневно блестели в солнечном свете. Это единственное, что для Виктора было сейчас различимо за лучом дневного света.

— Я его любила, Виктор! — с болью проговорила Катрина. Однако как ни печально признавать, но бедный Марк всё же был влюблен не в девушку, а в вампира. Да так сильно, что бывало, даже сама Катрина начинала сомневаться, вдруг фотограф одержим ею и лишь одурманен её чарами. Ровно, как и к смерти единственного дорогого ей человека, Катрина не была готова к принятию такой правды.

— Ты знаешь, все они умрут, — напомнил Виктор, сочтя, что озвучив неизбежное, он поможет Катрине справиться с болью.

— Но это не должно было произойти так! Это не должно было случиться сегодня!

— Не переживай о Марке, ему не было больно.

— Ему было больно, Виктор.

— Катрина…

— Нет, ему было больно. И эту боль причинила я. Я! — голос её дрогнул. — Я порвала его шею, артерию, кожу, порезала его грудь, — Катрина закрыла лицо рукой. — Ты мог бы снести подобное, забери ты жизнь у Лауры?

— Лаура здесь не при чем, — попытался уйти от ответа лорд-маршал.

— Ты мог бы снести это?!

Виктор промолчал, хмуро глядя в сторону, и ничего не ответил. Убедившись в ожидаемой реакции, Катрина удовлетворенно кивнула и отвернула от него лицо, невидящим взглядом рассматривая солнечную дымку света за окном.

— Это начало конца, Виктор. Ты будешь отрицать, но это не спасет тебя. Это начало конца. Падет все, и я с нетерпением смотрю в это будущее. Я чувствую, как умирает моя обреченная на вечные муки душа. Это действительно начало конца. Но не только моего. Дела наши настигнут нас. Наступит день, когда в темноте мы уже не сможем спрятаться. Не убежим от света в объятья тьмы. Нам не вернуться к империи, которой владели наши пращуры. Мы вмешивались в человеческий миропорядок, подстраивая их мир под себя. Мы сделали все, чтобы нравственность пала к новому тысячелетию. А что останется, когда падет и безнравственность? Все потеряют надежду. Как и я. Ночная темнота опустится с небес. Не в реальности, но в наших сердцах. Вот наша эра тьмы, обещанная Тентелом! Никто от неё не спрячется. Каждый поймет, что он на самом деле одинок. И в этом одиночестве мы убедимся в том, что свободы нет. Каждый из нас пленник собственной темницы. И всё будет разрушено, когда мы это осознаем. Мы сами всё уничтожим, когда будем пытаться спасти. Даже надежды. К черту надежды! Их у меня больше нет, и они мне не нужны. Я жажду кары Господней за свои деяния! И пусть она будет страшна!

Виктор сильно помрачнел на этих её словах, и, казалось, испугался.

— Прошу, не стоит так говорить! — обеспокоено произнес он.

— А что? Боишься, что мои слова будут услышаны? — дерзко подняла бровь Катрина. — И правильно! Скажи, Виктор, почему лордоки никогда не платили при жизни за свои грехи? Не знаешь? А почему ныне расплата принялась нас настигать? Мы теряем близких, власть уходит, Виктор! И я скажу почему. Конец грядет — вот дары грехов наших отцов!

— Ты очень сильно потрясена смертью Марка, — попытался найти объяснение её словам лорд-маршал, только бы не поверить в них.

— Да, ты прав. Но говорю я так не из-за своих чувств. Не веришь, не верь. Но если не веришь в истину, не верь ни во что. А если перестанешь верить хоть во что-то, это ли не знак твоего отчаянья, знаменующий конец?

Виктор напряженно молчал. Исполненная скорбного величия Катрина торжествующе подняла голову. Легкая улыбка коснулась её губ. Такая улыбка появляется на лице безумца, собирающегося спрыгнуть с моста.

— Тебе о многом не говорят, Виктор. У Триумвирата свои секреты. Бессмертные обретут кару Господню. И для меня будет честью принять эту кару в этом веке, в следующем и в любом вообще. Конец грядет.

И без того белое лицо лорда-маршала Вормана стало ещё более бесцветным и бледным. Невольно он принялся поправлять воротник.

— Ох, моя драгоценная Катрина… — наконец ожил и покачал головой Виктор.

— Не нужно слов, Виктор. Лучше подумай об услышанном, — сказала Катрина и задернула штору, не побоявшись обжечь руку.

Луч исчез. Теперь Виктор увидел наемницу отчетливо. В её внешности что-то неуловимо изменилось. Чего-то больше не было. Словно бы и вправду Катрина Вэллкат умерла этой ночью в темнице, и осталась лишь наемница.

В силу того, что Виктор не знал самой важной части предсказания Джульетт Феннинг, того, кто сыграет решающую роль в гибели вампиров, он не мог вообразить, что, признав предсказанное истиной, Катрина признала и то, что она — их конец.

И судя по всему, Катрине уже было всё равно. Теперь её это не пугало и не удивляло. Её больше ничего не пугало.

— Прощай, Виктор, и благодарю за гостеприимство, — вежливо склонила голову наемница. — Я не в обиде на тебя, несмотря на то, что ты чувствуешь вину.

— До скорых встреч, Катрина.

Она зашагала к выходу из кабинета. Виктор галантно открыл дверь и выпустил наемницу в коридор.

Закат пришел быстро для всех, но только не для Катрины.

Все было приготовлено к отбытию Вэллкатов. Два черных Роллс-Ройса Вэллкатов вместе с Фордом-Мустангом GT500 Элеанор ожидали Катрину у статуи женщины, простирающей руки к закатному небу, окрашенному сегодня в огненно-кровавые тона. Солнце зашло за горизонт, но его огонь ещё продолжал тлеть в снегу. Всё Балтийское побережье, занесенное прошлой ночью снегом, окрасилось багрянцем. Словно кровь жертв Поминального бала залила не только пол церемониального зала, но и все земли вокруг.

Зан взирал на ступени особняка Вормана с заднего сиденья автомобиля, ожидая появления Катрины. Его машина стояла позади Форда-Мустанга наемницы. И вот, наконец, туго завязанные кожаные ботинки военного фасона застучали каблуками по ступеням крыльца.

Олицетворяющая всем своим видом пустоту утраты и холод мертвеца, Катрина спускалась к машинам. Облаченная во всё черное, она выглядела траурнее, чем когда-либо. Её накрытое густой вуалью лицо хранило скорбную бездвижность. А глаза горькое оледенение.

Но что раздражало Зана, увидевшего её в таком виде впервые, так это торжественность и величественное отношение к памяти о Марке, с каким Катрина прошествовала к Элеанор и села в машину, ни разу не взглянув на отца.

Вскричали яростные голоса моторов, и колонна автомобилей двинулась прочь по дороге от особняка Вормана с его застывшими на морозе горгульями.

Вскоре, словно тени, автомобили скользнули вдоль шоссе, затерянного среди леса и багровых снегов. К горизонту, над которым пламенели огненно-черные разводы облаков. Но этих автомобилей никто не заметил. Возможно, потому что других машин на дороге не было, а, возможно потому, что люди не верят в призраков. А неверие подобно слепоте, которой успешно пользуется зло и подкрадывается к нам незамеченным.

Вся боль и пустота следовали за Катриной Вэллкат через окровавленные пейзажи за горизонт, сквозь время и времена. Наемница помнила Марка, как и обещала. И помнила свои слова, что для неё будет честью принять кару за свои деяния.

И каждый приход темноты из ненависти к себе и Лордоку наемница ждет и приход падения её проклятого рода.

Конец

Период работы над дилогией романов «Число Начала» — «Реквием ангела, исповедь демона»:

март 2006 — май 2008 г.

Редакции 2016 и 2019 г.

[1] Покой вечный дай им, Господи (лат.)

Послесловие автора

Дилогия из книг «Катрина: Число Начала» и «Катрина: Реквием ангела, исповедь демона», которую можно назвать Калининградской дилогией, подошла к концу, но приключения Катрины Вэллкат продолжаются!

В следующем романе мы окажемся совершенно в новой ситуации, в ином времени и месте. Встретимся не только со старыми знакомыми, но и познакомимся с новыми персонажами.

Литературная вселенная Катрины охватывает разные эпохи, страны и события, играющие ключевую роль в масштабной истории лордоков. Это огромный мир, полный приключений, о которых мне не терпится рассказать. Вместе с тем «Катрина» не относится к формату бесконечных серий в литературе, поэтому каждый роман о Катрине это самостоятельное произведение. А каждые несколько книг — отдельные мини-циклы внутри литературной вселенной, смена ракурсов, тематики, и отчасти подхода к жанру.

И всё это приближает нас к грандиозному финалу, ради которого однажды я начал рассказывать историю сербской наемницы.

Если в «Числе Начала» мы только познакомились с Катриной, а в «Реквиеме ангела, исповеди демона» погрузились в мир лордоков и стали свидетелями событий, переломивших судьбу наемницы, то дальше мы будем наблюдать за тем, что происходит с этим миром и какую роль в нем сыграет Катрина.

Единое на первый взгляд сообщество лордоков отнюдь не сплочено. Действуя в тени, они используют все средства, чтобы построить собственный миропорядок. Но огнеопасная смесь из жажды власти, кровавых интриг и фанатичной преданности древней книге пророчеств — вот-вот вспыхнет и разнесет огонь перемен. И если в Калининградской дилогии мы наблюдали лишь за «плохими парнями», видели безнаказанность и могущество творимого лордоками зла, то в третьей книге «Катрина: Меч зари» грядет время увидеть другую сторону. Время познакомиться с "хорошими парнями"!

Следите за новостями из первых уст в официальном сообществе ВКонтакте: vk.com/katrina_universe

И, наконец, хочу представить официальную модель, лицо серии «Катрина», которая отныне будет появляться на обложках книг:

Катрина Вэллкат

Благодарности

Спешу выразить сердечную признательность и поблагодарить:

Моих близких, принявших значимость и важность этого произведения и поддерживающих меня с самого начала, несмотря на то, что делать это порой непросто.

Љубицу Перошевић, лингвиста из Врбаса, Сербия. С тобой я всегда уверен, что мое владение сербским языком под надежной страховкой. А твой вклад в мое понимание тонкостей культуры и поверий восточной Сербии, в том числе влашской магии, определил важнейшие детали событий в деревне Влашаци из воспоминаний Катрины. И спасибо за твою дружбу, которая озаряет течение всех этих лет!

Алёну Андронову, стримера и актрису озвучания, оживившую в трейлерах книг голос, прежде звучавший только на бумаге. Будучи потрясающим косплеером ты привнесла в эту небольшую, но значимую роль именно ту тихую бурю, которая кроется в Катрине Вэллкат.

Особая благодарность музыкальным группам, принявшим участие в саундтреке к роману «Катрина: Число Начала». Выпустить саундтрек к книге на крупнейших стриминговых сервисах это была непростая сумасшедшая задача, через которую мы вместе прошли от начала до конца. Вы поверили в эту идею, и мы сделали нечто масштабное, чего никто не делал до этого! И здесь я хочу отметить индивидуальный вклад каждого из вас и поблагодарить:

Екатерину (Хэллсторм) Панину и группу Crimson Blue за незабываемый вокал и неземную музыку — возвышающую и низвергающую, погружающую во тьму и очищающую светом. Вы стали настоящей кульминацией альбома!

Наталью Крюкову, Андрея Борисенко и группу Your Screaming Silence за необузданную мощь и чарующую энергетику. Ваш позитив вдохновлял на всем пути воплощения саундтрека в явь;

Кояна Хаммерхэда и группу Ten Tonn Hammer за потрясающий мощный кач и тексты, наполненные истиной, взывающей к сердцам и душам. Вы живое доказательство того, что тяжелая музыка способна мыслить и созидать;

Романа Садыгова и группу Forget My Silence за крышесносные песни, которые все время крутятся у меня в голове. Твое предложение включить второй трек в альбом привнесло баланс и ощутимую связь с книгой, а главное — избавило меня от необходимости выбирать между двумя песнями, между которыми невозможно разорваться.

Дмитрия Матвеева и замечательную группу Poison Jam (команда поменяла название и теперь называется Paranormal);

Антона Петрова и группу Jes. Team, вы не только подтверждаете, что жанр жив, вы развиваете его, сохраняя традиции;

Андрея Королёва и Константина Будякова из The Solarburst за сложнейший звук и энергию, вы делаете со звуком потрясающие вещи;

А также Николая Камнева и мощнейшую группу Ride My Rocket.

Вы все не просто группы со сборника, вы настоящий звук литературной вселенной «Катрина» и гордость отечественной альтернативной сцены!

Спасибо!

Официальный саундтрек к книге

Слушайте бесплатно рок-альбом «Катрина», в котором приняли участие 9 тяжелых рок-групп со всей России, прямо в приложениях на ваших мобильных устройствах или на сайтах музыкальных сервисов:

«Яндекс. Музыка», «Spotify» и «Deezer»!

music.yandex.ru/album/4815789

Content

Кондратенко Алексей Катрина: Реквием ангела, исповедь демона

Алексей Кондратенко Катрина: Реквием ангела, исповедь демона

Глава 1. Резервуар

Глава 2. Дневник фотографа

Глава 3. Ex sanguis

Глава 4. Связь

Глава 5. Темница

Глава 6. Шелк и кружева

Глава 7. Судьбы, что вверены в наши руки

Глава 8. Роковой выбор

Глава 9. Белое платье и серебристые волосы

Глава 10. Спаси меня в ночи

Глава 11. Вальпургиева ночь

Глава 12. Воздушный тихий вальс и история о гибели дня

Глава 13. Дневной свет

Глава 14. Исповедь демона

Глава 15. Во имя жизни

Глава 16. Канун торжества

Глава 17. Поминальный бал

Глава 18. Мучитель Паннонский

Глава 19. Реквием

Глава 20. Багровый снег

Послесловие автора

Благодарности

Официальный саундтрек к книге