Максим Кабир

Мухи

© Максим Кабир, текст, 2021

© Алексей Провоторов, обложка, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

«Имя Максима Кабира давно уже стало синомимом качества. Одного взгляда на обложку достаточно, чтобы понять — будет страшно. Будет увлекательно. Будет кровь, секс, смерть и древние твари. И Кабир не разочаровывает».

Олег Кожин, писатель, автор сборника «Зверинец»

«Интереснейший синтез ветхозветной демонологии с «повелителем мух» Баал-Зебубом во главе, фольклорных верований и глубокого анализа традиции заложных покойников и возведения скудельниц («хранилищ» для мертвецов) на Руси».

Ольга Жердева, литературный и театральный критик

* * *

Кто такие, черт возьми, все эти поганые мертвецы, кишащие в этом доме, как черви в трупе?

Ричард Матесон. Адский дом

Пролог

1918 год

Они крались по лугу, пригибаясь, едва ли не на четвереньках. Замирали, когда луна выкатывалась из-за туч. Рядом плескалась Змийка, стрекотали цикады. Поле казалось горой, по которой надо карабкаться, цепляясь за стебли ярутки, и каждый шаг отдавался болью в суставах.

Со стороны Шестина загрохотали пушки. Лариса припала к земле. Оглянулась, дернула брата за рукав: ложись! И тут же испугалась, что Гриша больше не сможет подняться, продолжить путь. В лунном сиянии его лицо было белой маской, восковым слепком. Рубаху измарала кровь.

Он мотал курчавой головой, словно отнекивался от зовущей смерти.

— Чего встали? — шикнул из зарослей Маклок. В его бороде запутались травинки, глаза под косматыми бровями сверкали. Маклок прекрасно понимал, что сделают с ними троими комиссары, попадись они в красные лапы.

— Артиллерия, — прошептала Лариса.

— Чую, что не Илия на колеснице. В воздух бьют. Характер показывают.

Для Маклока, воевавшего на Восточном фронте, канонада была делом привычным. Сельская учительница Лариса Ганина только приноравливалась к пеклу войны.

— Как ты, голубчик?

— Жарко, — прохрипел Гриша.

Они поползли дальше. Брат отставал, тяжелел, клонился к земле, точно кто-то незримый залез ему на закорки.

«Господи Иисусе, Пресвятая Богородица, выведите!»

Кусты расступились, изрядно оцарапав. За малинником, в чистом поле, стояло трехэтажное здание, словно венчая собой ту гору, на которую взбирались беглецы. Оно напоминало корабль посреди зеленого океана. Киль по центру фасада вытягивался к людям. Темные окна переливались серебром. Движение туч создавало странный эффект: в окуляре под двускатной крышей мелькали тени, оконце шевелилось, как глазное яблоко в лакуне глазницы, выискивая гостей.

У дверей валялся столб. Гнила ничейная телега без колеса.

Квакали надсадно лягушки, и липкая кисть брата выскальзывала из пальцев.

Лариса двадцать три года жила в Михайловке, она много раз проходила мимо электрического дома. Дядька возил сюда дрова трижды в неделю. Он говорил, что раньше тут жили чернокнижники, и местные видали, как темноволосая девка вылетала из дымохода, оседлав метлу и, в чем мать родила, носилась по воздусям. Повзрослев, Лариса перестала верить подобным сказкам, но в детстве истории о ведьмах ее будоражили.

Теперь в электрическом доме не было ни электричества, ни обитателей. Пустое здание отражало стеклами мертвенный свет.

— Сюда! — сказала Лариса.

— Нельзя, — запротестовал Маклок, — вперворядь обыщут!

— Сюда! — настаивала девушка. — Он и версту не пройдет.

Маклок замолчал, прикидывая, теребя бороду.

— Пусть оклемается, — сказал.

Вдвоем они подхватили Гришу под локти, потащили к дому. У Маклока на плече болталась пехотная винтовка, у брата был заткнут за пояс трофейный «веблей». Вот и все козыри против отряда из пятидесяти отборных красноармейцев, во главе с начальником губмилиции.

— Давай, голубчик, — приговаривал Маклок, — поживи маленько.

Сапоги Гриши волоклись по порогу, по мозаичной надписи «Salve». Багровая капля ударилась о пол, звонче, чем шаги.

— Никого здесь?

— Никого.

В парадной властвовала полутьма, зыбучая, засасывающая вглубь. Маклок взял обессилевшего Гришу под мышки, потянул вверх по лестнице. Ноги застучали, отсчитывая ступени. Гриша таращился на сестру мутными глазами.

— Все будет хорошо, — пообещала она, сглатывая ком.

Коридор показался нефом мрачной базилики. Или туннелем под египетскими пирамидами. Гриша метил дорогу кровавым пунктиром. Губы его напомадились пурпуром.

Конечно, замок квартиры был взломан. Большевики погуляли в господских хоромах. Судя по запаху, облегчились на ковры. Ценные вещи вывезли, а что не пролезало в двери — порубили топорами или шашками. Под подошвами шуршали палки. Кровать превратилась в труху. Маклок мыском расшвырял щепу, положил раненого на паркет. Лариса нашла перину, взрезанную, сыплющую перьями.

— Сейчас, родной, сейчас.

Затолкала перину под затылок. Гриша замычал.

— Я свет запалю, — сказала девушка, вынимая из парусинового мешка лампу.

— Погодь.

Маклок потопал к окну, задернул гардины. То ли варвары забыли сорвать их, то ли карниз не поддался. На мгновение комната погрузилась в угольную тьму. Лариса разогнала ее, чиркнув спичкой. Подожгла фитиль. Жестяная лампа загорелась бледно-желтым.

— Я снаружи, ежели что, — сказал Маклок.

Лариса кивнула. Непослушными пальцами расстегнула грязную рубаху брата. Материя отклеилась от тела.

— Боже, — простонала девушка.

Пуля попала под правую ключицу. В груди зияло ровное отверстие. Темная струйка текла к ребрам.

«Легкое пробило, — догадалась Лариса, — оттого он кровью харкает».

— Где мы? — спросил Гриша. Ему было трудно управлять веками. И языком.

— Мы в безопасности. — Лариса погладила брата по щеке.

— Какой год?

Хотелось ответить: шестой. Шестой год, и тятька зовет нас обедать, а после пойдем на реку, будем в кубарь играть и в козны, и квас ледяной хлебать.

— Восемнадцатый, — сказала она. — Больно тебе?

— Жарко.

— Попей.

Она поднесла к его рту флягу. Смочила губы. Оторвала от юбки карман и прикрыла им рану, как бинтом.

— Хочешь чего?

— Шампанского.

Лариса улыбнулась. Брат смежил веки, задышал прерывисто.

Она посмотрела вокруг себя. Стены гостиной покрывали штофные обои из кретона, люстра под потолком была металлической, добротной, с матовыми стеклами и бумажным абажуром. Шашки и сапоги уничтожили чужой уют. Осквернили иконы (Лариса перекрестилась быстро). Стали рухлядью ореховое бюро, ломберный стол, милая козетка. Среди мусора лежали охотничьи трофеи прежних хозяев: глухари, вальдшнепы. Бедные птицы, убитые повторно. Жалкие чучела в пыли.

Лариса прислонилась к дверному косяку.

Весной некоторые соседи начали называть Ганиных «кулаками». Сначала в хохму, копируя большевистские прокламации. Потом за глаза, потом — презрительно, в лоб.

— Худо будет, — пророчил Гриша, впервые запирая ворота на цепь.

Худо сделалось летом. Голод приехал на комбедовских тачанках. Голод кричал о справедливости и классовой борьбе. Советские изъяли у крестьян зерно, отобрали соль. Ни сухарь посолить, ни заквасить капусту на зиму. В местных советах левые эсеры вяло протестовали против монополии, пока их не выжили. Мужчин мобилизовали на войну с белочехами. Уезд платил пятьсот тысяч рублей чрезвычайного налога, а в Михайловке была одна корова на десять хат.

Страх выгрызал Ларисе нутро. За себя, за брата. Гриша договорился со священником, спрятал в молельне Тита Чудотворца десять пудов зерна. А что, если комбед найдет?

В июне красные переписали сельских лошадей для кавалерии, и михайловские двинули к волисполкому. Состоялся стихийный митинг, на котором Гриша проявил себя лидером. Народ изрядно поколотил председателя, отнял карточки учета. Все веселились и пели, а Лариса захлебывалась от страха, она помнила, как подавили мятеж в Валдайском и Бологовском уездах.

На общеволостное собрание прибыл секретарь уездного комитета Варшавцев. Высокомерный и плюгавый.

— Это бунт? — спрашивал он. — Это расценивать как бунт?

Толпа притихла, но поднялся с места Гриша.

— Нам жрать нечего! У нас хлебный паек — полтора фунта в месяц!

— Это тебе нечего жрать, морда? — хмыкнул секретарь.

«Богоматерь, запечатай братику уста», — шептала про себя Лариса.

— Мне! Им!

— Ты за них не говори! — Варшавцев набычился над кафедрой. — Атамана корчишь?

— Земляки, — Гриша обвел взором людей, — соседушки! Подпишем резолюцию!

— Писать умеете? — насмехался Варшавцев.

— Нет — мобилизации лошадей!

Толпа заворчала согласно.

— Нет — смертной казни! Нет — красному мародерству!

Прозвучали одобрительные крики.

— Разрешить торговлю! Прекратить гонение на церковные обряды!

Крестьяне вскакивали с лавок.

Варшавцев прорычал сквозь гомон:

— Контра! Зеленая контра!

— Тварь! — бросил ему Гриша. — В галстуке к нам приперся, тварь!

— В галстуке! — возмущенно завопили крестьяне. Кузнец Семен налетел на секретаря и врезал по сусалам. Избитого, его вышвырнули на двор.

— Постановили, — зло сказал Гриша, свежеиспеченный атаман повстанцев.

Лариса потрясла мешок, выгребла сухари. Осторожно извлекла револьвер из-за пояса брата. Уроки стрельбы преподал ей Маклок. Он нагрянул с дезертирами из Ярославской губернии. Воодушевил мятежников кипящей энергией. Ненадолго хватило воодушевления. Через неделю переагитированные крестьяне являлись с повинной в ЧК, а оттуда уезжали на фронт. Но оставались упорные…

Лариса пошла по коридору. Прюнелевые ботиночки вязли в трухе. Рука с лампой казалась коконом желтого света. Фитиль потрескивал, плескалось масло в жестяном жирнике. Выходя на этаж, она предусмотрительно оставила лампу за углом.

Подъезд пронзали серебристые лучи. Луна была на диво большой. Где-то вверху жужжала крупная муха, стукалась о стекло.

Маклок дежурил на площадке между первым и вторым этажами. Открыл подъездное окно, уперся коленом в подоконник. Штык на стволе бердана поблескивал. Пахло болотной гнилью. С пролета Маклок уложит любого мазурика, который сунется к дому.

— Как он?

— Задремал.

— Еще нас переживет.

— Поешь.

Маклок жадно захрустел сухарями.

— Тебе тоже поспать не мешает, — сказала Лариса. — Я могу караулить.

— А у меня полмозга спит, а пол — бодрствует. Я и во сне красных бью, не сумневайся.

Лариса похлопала его по плечу и двинулась обратно. В стенах здания гудел ветер. Тамбур никак не кончался.

Она хотела бы сказать, что Маклок — хороший человек. Что хороший человек — ее брат. Или она сама. Но это было не так. Они прятали зерно в часовне. Они били людей (большевиков). Сожгли контору шестинского исполкома.

А когда в среду приехал продотряд изымать последнее, Гриша сотворил великий грех.

Он лично убил комиссара, на глазах крестьян вогнал ему нож в шею.

Лариса вспоминала, как запенилась кровь, хлынула фонтаном. Как уцепился комиссар за рубаху брата, точно тонул.

— Востро? — спросил Гриша. Он был похож на демона. — Это тебе революционный налог!

Теперь брат лежал в мусоре, среди птичьих чучел и битых икон.

— Кто здесь? — спросил он хрипло. Лицо усеяла горячая роса.

— Я, Лара.

— Кто-то кроме. Там, в углу.

— Ты бредишь.

— Нет же.

Лариса села на паркет, облокотилась о рухлядь. Комната покачивалась, двоились револьвер и свет в лампадке. Она подобрала кусок иконы с фрагментом Христова лика, стиснула.

Реввоенсовет объявил, что кулаки понесут заслуженную кару без всякого снисхождения. Послал за мятежниками отряд.

«Помоги, Господь, нам, помоги!» Голова опустилась на занозистые щепки.

В желтой мгле за сомкнутыми веками ждал сон.

Лариса находилась в той же гостиной, но не разграбленной, с диванчиками и пудрёзами, с непривычным электрическим освещением. В окна заглядывала луна, невероятно, колоссально громадная.

Дом гудел. Дом жил какой-то телесной жадной жизнью. В чуланах и тайных комнатушках звучали шаги, кипела работа. Лариса вспоминала, как посещала осенью машинную наборную, где корпели корректоры, служащие бегали, сбиваясь с ног, воздух был горяч и тяжек от запаха типографской краски. Монотонно лязгали хитрые механизмы, гремели матрицы, будто молотки о наковальни. Метранпажи переругивались.

За стенами возродившейся гостиной царил такой же кавардак.

Но голос, который Лариса услышала, заглушил топанье и скрежет. Голос был полон сострадания.

Девушка появилась в дверях, красивая, величественная. Водопад смоляных волос спускался на белоснежное платье, и Ларисе стало стыдно за свой наряд. На плечах красавицы балансировали дятел и вальдшнеп.

— Ты утомилась, — сказала девушка.

— Очень, — выдохнула Лариса.

— Ты можешь попросить.

— Я прошу! — Она упала перед незнакомкой. — Я умоляю!

— О, не меня. Попроси дом помочь тебе.

— Дом?

— Да. Он живой, ты же чувствуешь? Попроси его так…

Лариса впитывала волшебные слова, впитывала и повторяла. Вальдшнеп порылся клювом в смоляных прядях незнакомки, выудил муху и съел ее. Пахло сыростью, тленом.

— Домик, спрячь нас, — прошептала Лариса.

Свет померк. Незнакомка исчезла. Лариса оторвала щеку от руин ломберного стола, потянулась. Встретилась взглядом с Гришей. Гриша умер, пока она спала. По остекленевшему глазу ползала муха. Струйка крови спускалась из уголка рта. На переносице налипло перышко.

— Братик, — промолвила Лариса, роняя икону.

Поплелась к Грише. И ужас объял ее, ужас, какого она еще не испытывала. Лампа задрожала, затрепетало пламя.

Между раскинутых ног брата стояла высокая бутылка. Пробка с пружиной покоилась в коченеющей руке мертвеца. На дне сосуда оставалась золотистая жидкость. В ней беззвучно лопались пузыри.

Лариса склонилась к бутылке, коснулась этикетки.

«Нижегородский монополь, — прочитала она. — Игристый, свадебный. Нектаральный вкус». И чуть ниже, мелким шрифтом: «При откупоривании остерегаться взрыва».

Это не был мираж. Самое настоящее шампанское здесь, в пустом доме.

Она прижала ладонь к губам.

В подъезде треснул выстрел. Лариса опрометью бросилась из квартиры. Масло капало в стеклянное дно плошки, и свет ерзал по черным стенам.

«Я забыла взять револьвер!» — обреченно подумала Лариса.

Маклок сидел возле окна. Но не спал, как утешала она себя. Из его макушки вырастала к потолку винтовка.

«Это не взаправду!» — запричитала Лариса.

Штык вонзили в темечко Маклока, так что острие прошло через мозг, нёбо, язык и мягкие ткани подбородка и уткнулось в грудь, не давая голове упасть.

Лампа звякнула о бетон, расплескивая горючее. Свет померк, тьма надвинулась из углов. В тамбурах кто-то захихикал.

Не помня себя от страха, Лариса метнулась вверх по ступенькам, схватилась за цевье винтовки. Четырехгранный штык выходил, как нож из тыквы. Намушник был испачкан частичками мозга.

Лариса завизжала, выдергивая оружие. По бетону что-то шлепало, приближаясь.

Отчаянно захотелось жить.

Она нагнулась, ощупала карманы Маклока. Нашла патроны. Взгляд устремлялся во мрак. Мрак чавкал и хрюкал, как легион.

Лариса взялась за рукоять, передвинула затвор по оси. Патронник плюнул латунной гильзой. Она заправила новый патрон, заперла, взвела ударник. Налегла, как учили: слева направо до упора гребня в стенку коробки. Вскинула берданку.

И увидела его прямо перед собой: истинного хозяина дома.

Звенящий вопль разнесся по этажам.

Дом спрятал беглецов в своей темной утробе.

1

Водопой

Наши дни

Все было очень плохо. Хуже некуда. Город за окнами стремительно редел, бежевые соты новостроек сменялись красноватыми хрущевскими пятиэтажками, пятиэтажки — сталинками, сталинки — приземистыми купеческими домами, словно время шло вспять. Остались позади и эти окраинные деревянные дома, по бокам трассы раскинулась степь с редкими вкраплениями цивилизации. Вот мелькнула какая-то будка, вот мерно гудящие высоковольтные столбы и под ними огороды, огражденные кустарным заборчиком. Сгорбленная бабулька бредет за пасущимися козами. В голубом небе ни облачка, и пахнет пылью и гудроном. Асфальтная нить вьется по степи, дальше, дальше, дальше от цивилизации.

Саша поерзала на заднем сиденье автомобиля. Она заранее знала, что их новое жилье находится у черта на куличках, но рассчитывала, что кулички все же располагаются в черте города.

«Нам повезло, что у нас вообще есть жилье», — напомнила она себе.

Из магнитолы бренчал шансон, в наушниках мурлыкал Илья Лагутенко. Призывал утечь — сквозь резиновый коврик папиной «мазды» на горячее дорожное полотно.

Мама поймала в зеркале Сашин взгляд и ободряюще улыбнулась. За весну и июнь мама похудела и выглядела старше своих сорока двух. Лицо осунулось, под глазами набрякли мешки.

«Я должна быть взрослой», — сказала себе Саша. И улыбнулась в ответ, мол, ничего, переживем.

Главное, у них будет крыша над головой. Своя, не съемная жилплощадь. Больше не надо ютиться по общагам, просыпаться, смаргивая кошмары, в которых они с мамой бомжи, попрошайничают на вокзале. Мама крутит ручку шарманки, выдавливая заунывную мелодию, Саша пляшет, как обученная обезьянка…

Подайте, Христа ради, червонец золотой.

У обочины стелились заросли розоватого качима, торчали кустики фиолетовых, припавших пылью гиацинтов. Над соцветиями порхали пестрые бабочки. Пощипывал травку на пригорке черный козленок.

«А вокруг ни людей, ни машин», — вспомнилось из какой-то песни.

Папа насвистывал себе под нос, излишне бодро, фальшиво, от его напускного энтузиазма становилось еще тяжелее. Папа, напротив, помолодел, сбрил бороду, скинул лишний вес. Ему-то что, высадит их в поле, вышвырнет чемоданы из багажника, ну пока, доченька, пока, Танюшка. И помчит обратно в нормальную жизнь.

Ксеня прислала сообщение: «добрались?»

«Почти», — самонадеянно напечатала она.

— Скоро? — спросила, вытаскивая наушник.

— Вот-вот, солнышко.

Саша покосилась на времянку, утонувшую в сорняке.

Квартиру приобрели без ее участия: воспользовались моментом, — шептал внутренний голос. Она дала своим громким внутренним голосам имена. Их было двое, советчиков, вечных спорщиков. Та, что «должна быть взрослой», самостоятельной, правильной — Александра Вадимовна, пай-девочка, няша. И вторая, вопрошающая, почему Сашиным мнением никто не поинтересовался, — Шура, с ударением на «а», как у беззубого певца из девяностых.

На больничном Саша прочла «Доктора Джекила и мистера Хайда» Стивенсона, и роман привел ее в восторг. Она обожала мрачные истории: По, Уайльда, Шелли…

В мае Саше вырезали аппендикс, пока она валялась на койке, мама подписывала документы. Вчера папины друзья перевезли в новую квартиру мебель и вещи. Саша ехала на готовенькое. Другого выбора не было.

«За те деньги, — сказала Александра Вадимовна, поправляя условное пенсне, — мы не купили бы и собачью будку в центре».

Но универ, но Ксеня, но школьные подружки…

— А давайте по мороженому! — предложил папа.

— С удовольствием, — опередила ее мама.

«Как обычно».

«Мазда» припарковалась у прилепившейся к трассе закусочной. Островок посреди зеленого океана, выцветшая надпись «Водопой». Под красными зонтами с рекламой пива — колченогие пластиковые столы. Летняя площадка отделена низкой каменной оградой и подперта вязами.

Саша выбралась из салона. Под кедами захрустел гравий. Голые плечи обдал теплый ветерок, заиграл в коротких каштановых волосах. Она повертелась, надеясь увидеть его — свой дом. За косматым, в васильках и нивянике, холмом возвышались девятиэтажки. Кучка панельных зданий на выселках.

— Не так и далеко, — сказал папа, кивая в сторону микрорайона.

Пятьдесят минут от Ксени, — вздрогнула Саша. А от университета сколько? Час двадцать? Полтора часа?

«Мумий Тролль» пел о девочке, которую предали, да еще и тарелкой кинули напоследок.

Стрелки часов подползали к двенадцати, и жара стояла невыносимая.

— Ты какое будешь? — спросила мама.

— Я не голодная.

— Всем по фисташковому! — вклинился папа. — И без никаких!

Родители пошли к закусочной, а Саша села за столик. Солнцезащитные очки, крепящиеся дужкой к вороту ее топика, отбрасывали яркие блики. Зайчики метались по площадке, словно паниковали: куда их привезли? Где кинотеатры, «МакДак», где суши-бары и караоке?

Отчаянно захотелось курить, и она уставилась в банку из-под какао, полную окурков.

Череда несчастий, свалившаяся на них с мамой осенью, черной полосой протянулась в этот год. Выбила почву из-под ног, выкинула с насиженных мест.

Смерть дяди Альберта и бабушки Зои, появление гнусной пучеглазой ведьмы, которая отобрала у них дом.

От мысли о мерзкой тетке засосало под ложечкой. Она вообразила, как сейчас хозяйничают в ее спальне толстогубые близнецы, чертова родня дяди Альберта, не имевшая никаких прав на их недвижимость.

«Гады», — пробормотала она.

Защебетали птицы в кронах, беспечные, равнодушные к горю семнадцатилетней девушки.

Судьбе было мало смертей и позорного выселения, мало истрепанных нервов. Бог заглянул за ширму раздевалки и хмыкнул: «Ты чем занимаешься, Алексина? Выбираешь наряд на последний звонок? Так вот тебе операция вместо звонка, вот тебе больничная пижама вместо платья и ленты».

Чудо, что она вообще поступила в вуз с такой удачей…

По шоссе прокатил грузовик. Вышли из закусочной родители, папа подал маме руку. Пародия на семью. Словно все хорошо, словно они не развелись семь лет назад. Словно папу не ждет дома другая жена, другая дочь…

А их — не ждет вшивая комнатушка на задворках. Единственное, что они заслужили.

Родители сели напротив, папа закурил, сбивая пепел в банку.

Как они могут так запросто общаться после расставания? Помогать с переездом, созваниваться?

Саша представила, что через семь лет она будет как ни в чем не бывало болтать с Лешей, своим бывшим парнем.

— У вас тут зоопарк рядышком, — сказал папа.

«Ага, Ксеня обзавидуется», — выразила скепсис Шура.

— И электрички ходят.

Вышла блондинка с симпатичным загорелым лицом. На подносе — три креманки, щедрые зеленоватые шары присыпаны шоколадной стружкой. Она поставила поднос на свободный стул, протерла столик клиентов.

Папа исподтишка рассматривал внушительные груди официантки, качающиеся под льняной рубашкой.

Блондинка распределила десерт между посетителями, подмигнула Саше:

— Лучшее мороженое в городе. Мигом поднимает настроение.

— А это еще город? — не сдержалась девушка.

Мама посмотрела на нее осуждающе.

— А как же, — не уловила подвох официантка. — Когда-то он здесь начинался.

Вокруг столиков, вязов, вокруг папы и мамы простиралась июльская степь. И лишь скопище домов за холмом походило на что-то вроде города, его филиала.

— Водопой — так раньше весь наш район назывался. А до этого, в семнадцатом веке, — поселение. Тут речка была, Змийка, сейчас она севернее течет…

Саша ковырнула ложкой свой шарик. В одном ухе напевал, тщетно успокаивал Лагутенко.

— А в зоопарке львы есть? — спросила мама. Не для себя, для приунывшей дочери.

— Нет, — усмехнулась официантка. — Это не зоопарк, а так — ферма. Но там парочка волков имеется. И лошадки. Любишь лошадок, милая?

— Кто же их не любит.

— Пойдем кататься, — сказала мама.

Мама работала медсестрой и все выходные спала как убитая. Вытащить ее куда-то было практически невозможно.

Но Саша помнила и светлые времена, когда они с мамой и дядей Альбертом навещали парк, кормили уток, плавали на катамаранах…

— Ну, — папа поднял креманку, как фужер вина, — за ваше новоселье.

Они чокнулись.

«Две комнаты, — подумала Саша, облизывая сладкую и холодную ложку. — Не так и плохо».

Мороженое действительно улучшило настроение. Они доели свои порции, запили минералкой.

Официантка вышла на парковку и помахала дружной семейке Алексиных.

Трасса огибала холм, теперь пригнувшаяся Саша видела весь микрорайон, компактный степной оазис. Дома были совсем новенькие, не те трущобы, которые рисовало ее разгулявшееся воображение. Кремовые фасады, сверкающие на солнышке окна, грибница спутниковых антенн.

— Микрорайон Речной, — сказала мама.

Высотки напоминали дома из кукольного мультфильма про Барби, который Саша смотрела в детстве. Аккуратные, комфортабельные.

«А ты боялась», — выдохнула она.

Да, придется просыпаться пораньше, чтобы добираться на пары, но до лекций полтора месяца.

Собственная квартира — они же мечтали об этом с тех пор, как Гильдеревы выперли их из дома дяди Альберта…

Район отсекала от трассы мелкая речушка, заросшая рогозом и осокой. Серебристый шнурок воды едва просматривался за джунглями. В воздухе клубились тучи мошкары.

— Купим средство от комаров, — сказала мама.

Отец, уже изучивший местность, свернул к короткому автомобильному мостку, чьи толстые, как отекшие старушечьи ноги, опоры вонзались в мелководье. Течение было вялым, река — Змийка — заболоченной.

«Мазда» съехала на щебневку, пошла зигзагами.

Проплыли гаражи, какая-то башенка из рыжего кирпичика, свежеокрашенные турники. По футбольному полю гоняла, упиваясь каникулами, пацанва.

Высотки — Саша насчитала восемь штук — образовывали кольцо с заведениями первой необходимости на нижних этажах. Продуктовый магазин, парикмахерская, аптека.

Мама перечисляла вслух:

— Банкомат, а вон ксерокс, а вон даже кулинария.

Да, здесь не было суши-баров и IMAX-кинотеатров, но не было и размалеванных ругательствами стен, сараев из фанеры и зловонных подворотен. Жильцы расщедрились, обустроили детскую площадку с веревочным городком и горками. Покачивался на ветру батут в виде пиратского корабля, чьи мачты доставали до верхушек каштанов.

«Выкусила?» — это Александра Вадимовна приструнила пессимистку Шуру.

«Мы можем быть счастливыми здесь, — подумала Саша. — Наконец-то».

И сказала, оборачиваясь:

— Па, ты въезд пропустил.

— Нам чуть дальше, — ответил папа.

Автомобиль миновал колечко чистеньких высоток и уходил от района в степь.

«Куда дальше?» — напряглась Саша.

Справа расплескалась огромная лужа, залитый водой луг, как рисовые поля в документалках про Японию.

Девятиэтажки Барби мигнули солнечными зайчиками, прощаясь.

«Куда дальше-то?»

Ветви шиповника зашуршали по борту машины. «Мазда» подпрыгнула на ухабе. Саша прильнула к стеклу.

— Мама…

— Сейчас, солнышко…

Кусты расступились.

«Что ты там вякнула?» — хмуро спросила Шура.

Сашин рот непроизвольно распахнулся.

Она увидела дом.

2

Снаружи

Он стоял в поле, красно-бурое пятно на фоне безмятежно-голубого неба. Громоздкий, трехэтажный, с кирпичным нутром под осыпавшейся и утратившей первоначальный цвет штукатуркой. Двенадцать окон квартир были утоплены в нишах и обрамлены рельефным орнаментом. Фасад вертикально разрубал выпуклый ризалит с высокой крикливо-фиолетовой дверью в неглубоком портале и двумя подъездными оконцами. Все окна, кроме фонаря под двускатной крышей, были узкими и высокими.

По простенкам между вторым и третьим этажами тянулся причудливый орнаментальный пояс: погрызенные временем и непогодой гипсовые фрукты и ягоды. Гроздь винограда, что-то вроде арбуза или тыквы. Венчали дом рожки дымоходов, а из его торцов выдвигалось по паре балкончиков с металлическими ограждениями.

Саша завороженно разглядывала массивные наличники, лепнину, фруктовое декорирование. Старое здание больше походило на музей — запущенный и провинциальный, — чем на жилой дом. Но, справившись с удивлением, она различила новые детали: сушащиеся на верхнем балконе спортивные штаны, телевизионные антенны, трансформаторную будку…

Слева двое детишек, мальчик и девочка, ползали на коленках по земле.

«Вот почему квартира обошлась нам так дешево. Это же хреновые декорации из фильма про чекистов».

На первом этаже шевельнулись занавески, какой-то старик оглядел гостей и скрылся в недрах комнаты.

Саша поняла, что мама смотрит на нее. С надеждой, мольбой и опаской.

— Здорово, да?

Ни Саша, ни ее противоречивые внутренние голоса пока не определились, здорово это — дом в поле — или не очень.

— Господи, сколько ему лет?

— Дореволюционная постройка, — сказал папа. Он клацал телефоном, вероятно, переписывался с женой.

— И какого черта его здесь построили?

Саша обвела взором пустырь и болотце, до которого было рукой подать.

— Не чертыхайся, — пожурила мама.

В их городе с четырехвековой историей было предостаточно памятников архитектуры, помещичьих домин, бараков. Она никогда не думала, что придется поселиться в одном из этих музейных экспонатов.

«Есть шанс, что его скоро демонтируют», — сказала Шура.

— А мы закупили ведра для колодезной воды? Чугунку, свечи?

— Газ, вода, все в комплекте. А завтра нам установят модем.

— Ну же, — хлопнул в ладоши папа, — исследуем территорию!

Они вышли из машины. Ветер приглаживал некошеную траву. Дети не обращали никакого внимания на новоприбывших, а вот смешная, словно сшитая из разных клочков шерсти кошка перестала лизать лапу и повернула к ним треугольную мордочку. Изумрудные глаза источали любопытство.

— До остановки пятнадцать минут пешком, — сказала мама, — до станции — минут двадцать через микрорайон.

— Тут где-то минеральный источник был, — задумчиво проговорил отец. — И даже яхт-клуб.

Саша вообразила кораблик, пробирающийся заиленным руслом Змийки.

— А здесь, наверное, жили отдыхающие.

Саша заставила себя думать об общежитиях, по которым они с мамой скитались.

На рельефном фасаде висела табличка: «Первомайская, д. 1». Газон окаймляла бордюрная лента, приветливо кивали бутонами тюльпаны, вился к подоконникам плющ. Две массивные лавочки вызвали ассоциации с каменными львами, застывшими у входа во дворец.

Мама приобняла Сашу за талию:

— Угадай, где наша квартира?

«В городе», — подумала Саша, и глаза защипало.

Она молча указала на второй этаж.

— В точку!

Тропка вилась от подъезда к кустам, к красивым и нарядным высоткам. Их окна переливались в оправе стеклопакетов, дразнили.

Что скажет Ксеня? Что сказал бы Леша?

Папа вытаскивал из багажника пакеты, мама покусывала ногти, смотрела на ризалит и полукруглые фронтоны, словно тщилась разглядеть в них свое будущее.

Саша побрела по двору, к южному его краю.

— Доча…

— Пусть осмотрится, — вмешался папа. — А мы на скамейке посидим.

Пырей пружинил под кедами. Ветерок обдувал взмокший лоб.

«Ну зачем, ну зачем ты умер?» — вопрошала она дядю Альберта.

За углом простиралось ничто. Пустота из двух половинок, зеленой и голубой.

На секунду показалось, что если она сейчас топнет ногой, то мир полетит в тартарары, долбаный д. 1 по Первомайской покатится, как перекати-поле. Обрушатся кремовые новостройки, степь сомнется, будто бумага, и все это ухнет в пропасть, где ему и место.

Проводки наушников щекотали шею, на глаза навернулась влага, но Саша похлопала ресницами и сильно сжала кулаки, не давая слезам пролиться.

Прищурилась на солнце, чтобы оно сожгло клокочущую в душе дрянь.

«Мы больше не бомжи», — сказала Александра Вадимовна.

Рядом мяукнуло тоненько, звук доносился из крошечного оконца у самой земли. Зарешеченный квадрат и сырая мгла за ним.

— Кис-кис-кис, — позвала Саша, но мяуканье не повторилось.

Она поплелась обратно, загребая кедами траву.

И едва не ойкнула, когда навстречу кинулся растрепанный мальчонка. Не старше семи лет, в шортах и футболке. Коленки перепачканы — это он играл во дворе с подружкой-ровесницей.

— Привет, — улыбнулась Саша, которая обожала детей и мечтала, чтобы у мамы и дяди Альберта родился малыш. Братик или сестричка.

— Поможешь нам? — спросил мальчик, шмыгнув носом.

— Попробую.

Он поманил ее во двор. Родители сидели у подъезда, огороженные сумками и пакетами. А под ржавым турником сидела девочка с такими же грязными и оцарапанными коленями, как у ее приятеля. Она встретила Сашу предельно серьезной гримасой и сказала вместо приветствия:

— Стань там.

Саша послушно встала напротив детей. Взор упал на землю, на вырытую продолговатую ямку. Миниатюрную могилу. Улыбка завяла. По голым предплечьям побежали мурашки. На то, что это могила, красноречиво указывал крест из палочек от пломбира. Был и маленький веночек, сплетенные кукурузные рыльца. А над ямкой, торжественно воздев руку-ракету, стоял трансформер с забитыми землей деталями.

В памяти всплыли похороны дяди Альберта. Рыдающая мать, холодное кладбище, мрачная процессия. Саша несет алую бархатную подушечку с орденами — Альберт был добровольцем в Чернобыле, пожарным. Чернобыль его и убил. Он умер в пятьдесят два от рака щитовидной железы.

Саша знала дядю Альберта пять лет. И любила его, возможно, больше, чем папу. Папа появлялся на выходных, дядя Альберт всегда был с ними, поддержка и опора. Идеальный отчим с неидеальным здоровьем.

Он подтягивал ее по английскому и математике, научил водить автомобиль и сплавляться по реке на байдарке. Никогда не ябедничал маме и дал несколько важных советов, когда она разошлась с Лешей.

Такой большой и сильный, он скончался в облезлой палате онкобольницы и в гробу лежал худой, желтый, не похожий на себя.

Поп вонял ладаном, с изголовья гроба смотрел высокомерный и неприятный святой, и хотелось столкнуть икону.

Она боялась, что табуретки не выдержат веса, гроб повалится на асфальт. Что Альберту жмут туфли, в которые его нарядили, потому что при жизни он носил только кроссовки. Боялась, что бабушка Зоя упадет в могилу. Как она кричала, заламывая руки: «Сыночек, сыночек».

— Там же темно, — всхлипнула мама. Тук-тук-тук — заколотили крышку.

Вокруг покойника уже роились стервятники. Родственники, которых ни Саша, ни мама ни разу не видели. Гильдеревы: пучеглазая ведьма, двоюродная сестра Альберта. Ее сынки и муж-палестинец, ни бельмеса по-русски.

Мама и дядя Альберт не были расписаны.

Почему-то, черт бы их побрал, они не зарегистрировали официально брак.

И мама была просто сожительницей.

Такое мерзкое, гадское слово. Со-жи-тель-ница.

Так шипит змея, такое цедит толпа вслед опороченной женщине, и тычет пальцами, и швыряет камнями.

А женщина стоит на помосте горделиво (засунула бы ты свою гордость), как в «Алой букве» Натаниэля Готорна.

— Забирай девку, и драпайте отсюда подобру-поздорову.

Маме пришлось схватить Сашу, чтобы та не выцарапала ведьме глаза. Черные выпученные зенки. И чтобы не скормила их пухлощеким близнецам.

— Плохо, плохо! — бубнил палестинец.

Разговор состоялся у здания суда. Мама просила Сашу не разговаривать с Гильдеревыми, но ведьма бросила в спину: «Угробили брата моего, теперь хотите дом отжать?»

Саша захлебнулась злостью. Розовой дымкой заволокло взор. Она ринулась на ведьму, та усмехалась.

— Как вы смеете?

— У-у, — издевательски тянула Гильдерева, — вы поглядите на нее! Шавка малолетняя!

— Да как вас земля носит? — Саша не замечала горячих слез.

— Со взрослыми разговаривать научись, хамка!

Мама тащила к себе, увещевала.

«Ну что? — спрашивала Гильдерева немо. — Что ты мне сделаешь?»

Ничего…

Мама пять лет ухаживала за тяжело больной бабушкой Зоей, была ей сиделкой и медсестрой. Ведьма ни разу не соблаговолила хотя бы по телефону поинтересоваться самочувствием родной тетки.

Бабушка Зоя умерла на девятый день после смерти сына. Умерла при Саше: задышала хрипло, всхрапнула и словно оплыла. Буднично, прозаично. Ее, как ветошь, вынесли из дома санитары: щуплое тельце в гамаке простыни.

Вторые похороны. Быстрее, проще. Наверное, к такому можно привыкнуть.

Бабушка Зоя не оставила завещания.

На суде «ваша честь» откровенно зевал и почесывал красные глаза. Адвокат сказал, что Алексиным повезло. Им хотя бы заплатили треть от стоимости жилья. Треть, на которую ты купишь либо конуру либо квартиру в поле.

И в дом въехали Гильдеревы, будь они прокляты.

Все это: похоронные ритуалы, черный венчик на лбу, омовение и ладанки — пронеслось в голове Саши при виде шуточной могилы.

Девочка, придерживая двумя пальчиками, медленно тащила к ямке гроб. Он был сделан из разрезанной пополам морковки, выдолбленной, как лодочка. В морковке, брюшком вверх, покоилась дохлая муха.

— Раба божьего, — сказал мальчик. — Бр-бр-бр, раба божьего.

«Он ее отпевает», — догадалась Саша и поежилась. Жутковатый сорокоуст для мертвого насекомого.

Муха в гробу ворочалась с бока на бок.

— Странные у вас забавы, — сказала Саша.

Девочка сердито цыкнула.

— Раба божьего, бр-бр-бр…

Морковный гроб опустился в ямку.

На Радоницу Саша навещала кладбище, и ее ужаснула просевшая могильная насыпь. Там, внизу, провалилась крышка домовины, и грунт засыпал дядю Альберта, его сомкнутые веки, его впавший рот, и черный костюм в полоску, и дурацкие туфли…

— Высыпь туда, — сказал мальчик, протягивая Саше горсть земли.

Она механически приняла эту сухую, с травинками, землицу. Она думала о настоящей могиле, о настоящем, таком ненадежном гробе. Вытянула кулак над ямкой, разжала, словно посолила морковь. И дети повторили ее жест. Земля присыпала муху.

— Царствие небесное, — сказал мальчик.

— Земля тебе пухом, — сказала девочка.

— Доча, ты идешь?

— Пока, — пробормотала Саша, отступая от диковатой панихиды.

«Весьма необычные развлечения у молодежи», — подумала она, вытирая ладонь о джинсы. В дом нельзя нести кладбищенскую землю.

«Лучше бы сидели в соцсетях, как все нормальные дети».

Саша подхватила сумки. Папа приотворил фиолетовую дверь.

Мама бегло перекрестилась и сказала:

— Не терпится, чтобы ты увидела свою комнату.

Порог подъезда украшала мозаика, красные латинские буквы «Salve».

— Утешение? — неуверенно перевела Саша. И переступила порог.

3

Внутри

Прежде ей не доводилось бывать в таких подъездах.

Она снова подумала о музеях, о советских фильмах, о сериале «Место встречи изменить нельзя», который любил дядя Альберт.

Две лестницы делили коридор на равные части. Одна, бетонная, парадная, вела вверх, вторая, металлическая, — куда-то в полуподвал. Здесь было чисто и прохладно, пахло парным молоком и гипсом. Саша ходила на курсы лепки и помнила запах гипса.

В вестибюле висели почтовые ящики, шесть подписанных ячеек. Стены покрывала карминно-розовая шпаклевка. Своды укрепляли балки на массивных пилястрах.

— Ого, — сказала Саша.

Площадка первого этажа была широкой, полутемной, облицованной узорчатой кафельной плиткой. В стороны убегали два длинных тамбура, заканчивающиеся квартирными дверями. Всего по две квартиры на этаже.

Лампочка в зарешеченном плафоне контрастировала со старомодным убранством потолка: пышные филенки, лепной карниз, искусственные гроздья винограда по углам. Фигурные балясины обвивали лозы.

Алексины поднялись по двухмаршевому лестничному шлюзу на следующий этаж. Мама зазвенела ключами. Их новая квартира находилась в тупике тамбура справа. Железная дверь, а над ней — пустой проем, оконце, оставшееся, видимо, от прежних дверей с полукруглой верхушкой. Впрочем, забраться в него могла бы лишь кошка-верхолаз.

«Дверка для животных наоборот», — отметила Саша, шагая за родителями.

Она подумала обо всех тех людях, что жили тут до нее, сотнях теней, проходивших через тамбур. О гробах, которые выносили родственники из квартиры…

Мама поправила ногой резиновый коврик, щелкнула замком.

— Добро пожаловать, — сказала она.

Коридор мог бы считаться дополнительной комнатой, таким широким он был. Первая дверь вела в огромную ванную, совмещенную с туалетом, вторая — в чулан. Впереди находилась кухня, светлая и уютная. Все это бросалось в глаза частями, фрагментами: побеленный потолок где-то в поднебесье, потертый паркет на полу, обои в чайных плесках. Газовая печь была старой, с пожелтевшим и жирным экраном духовки. Стол, стулья, ящики над печью достались от прежних жильцов, зато холодильник — их, из дома дяди Альберта. Мама всунула штепсель в розетку, холодильник, как давний друг, приветливо заурчал; соскучился по электричеству. Два месяца мебель и техника Алексиных хранились в папином гараже.

— Впечатляет, да?

Мама посторонилась, позволила дочери пойти по коридору налево. Паркет поскрипывал. Здесь можно было рассекать на велике, если бы не высокие пороги межкомнатных дверей. Вот и ее велосипед, прикорнул в коридоре.

Гостиную захламляли нераспакованные свертки, пакеты, узелки. Стояла под пленкой полиэтилена мамина софа, привыкала к новому месту. Зеркало трюмо отражало новую для него обстановку.

— У нас есть балкон! — радостно сообщила мама, открывая дверь в облупившихся чешуйках краски. Ветер притащил в квартиру запах тины и полевых цветов.

— Завтра съездим в магазин и выберем обои, — предупредительно сказала мама; Саша смотрела на вздувшиеся ромбики, на темные пятна у плинтусов, последствия потопа.

Щиколотки охлаждал сквозняк. Попискивали плохо пригнанные доски.

— А кто тут жил раньше? — спросила Саша.

— Какая-то старушка, — пожала плечами мама.

Саша оглянулась на дверной проем, за которым угадывалось изножье ее кровати. И улыбнулась невольно.

— Заходи, — подбодрил папа.

Что же, эта спальня была больше ее прежней в два раза, из-за чего кровать казалась детской. На обоях, вылинявшие, едва различимые, закручивались спиралями виноградные усики. Из стены проклевывались головки дюбелей. Когда-то они придерживали полки или картины.

Родители ждали ее реакции. Она еще полминуты изучала пыльную дешевую люстру, окно в дубовой раме. Батарею, нуждающуюся в малярной кисти. За стеклом зеленела степь.

— Мне нравится, — произнесла Саша наконец. — Очень нравится.

Мама заулыбалась, будто у нее груз с плеч упал.

— Ну, — сказал папа, — свет, водопровод, все работает. Осталось подключить телевизор. Где он у нас?

«Искупает вину, — подумала Саша, — за то, что полюбил другую. За то, что меня воспитывал посторонний мужчина».

Папа ушел в гостиную, а Саша обняла маму. В квартире, которую они научатся считать своей, обустроят, пометят. Белая полоса, череда счастливых дней, месяцев, лет.

Мама сглотнула слезы, чмокнула в макушку:

— Ох, доченька.

— Все будет хорошо, мам.

Телевизор гаркнул дружным хохотом юмористической передачи, резкий звук всполошил рассевшихся на карнизе голубей.

— Сможете смотреть Малахова.

— Спасибо, Вадик. — Мама потянулась к отцу, замешкалась и неловко похлопала его по руке. — Спасибо тебе.

Сашину сестру звали Кристина. Папа говорил, что у них глаза одинакового оттенка, васильковые, с вкраплениями лазури. Кристине было пять лет, очаровательная курносая малышка. Иногда они вместе ходили в кафе: папа и его разновозрастные дочери. Саша показывала Кристине фокусы, которым ее научил отчим. Кристина называла старшую сестру «Шашкой».

Реальная жизнь мало походила на слезливую мелодраму. В сериале разведенные родители не находили бы общего языка, новая пассия ненавидела экс-супругу героя, сводные сестры соперничали бы.

Но папина жена была прекрасным человеком, их дочь — чудесным ребенком, и никто никому не желал зла.

Лишь ведьма материализовалась из сериалов. Или из фильма ужасов про Средневековье.

Мама провожала отца, а Саша повторно прогулялась по квартире. Простор сбивал с толку. Неужели они приобрели за бесценок эти апартаменты? Она расправила руки, как крылья, но кончики пальцев не дотрагивались до коридорных стен. В прихожей дяди Альберта сложно было разминуться двум людям.

Квартира была тенистой, хоть снаружи и не росли деревья. Оказывается, кирпич имел свои преимущества. Отмыть, отдраить, смести паутину из углов. Мамин отпуск продлится неделю — успеют навести лоск.

— Ай, черт!

— Ма, ты в порядке?

— Ага. — Мама потерла ступню. — Споткнулась. Кто делает такие высокие пороги?

— Архитекторы пятнадцатого века.

— Надо быть осторожнее ночью. Приспичит в туалет, можно шею свернуть.

Саша хлопнула по выключателю, голая лампочка осветила каморку между ванной и кухней. Отслоившиеся обои были пятнистыми от гнили, воняло затхлостью. На бетонном полу сгрудились коробки из размокшего картона, приникла к стене стремянка.

— Это не наше?

— Нет. Видать, родне старушки, что тут жила, не пригодилось. Выкинем позже.

Саша прикрыла дверь в чулан.

Им повезло, что Гильдеревы не претендовали на начинку дома. Не дрались за телевизор, не пытались отнимать кровати. Из старой жизни перекочевали вещи, будто уцелевшие после кораблекрушения.

При переезде Гильдерева стояла над душой и наблюдала цербером, как Алексины выносят нажитое добро. Саша передразнила, выпучила глаза. Ведьма посерела от гнева.

Золотистая турка дяди Альберта… какой кофе он готовил! Микроволновка, часики с декоративными гирьками. На подоконник встал кактус, путешествовавший с Алексиными по общагам.

— Почаевничаем?

— Давай. — Саша взобралась на стул.

Мама порылась в мешках, притащила чайник, пачку с индийским слоном и упаковку крекеров. Забулькал кран. Газовая горелка чихнула пламенем.

— Не найду чашек. Из пластика попьем. — Мама хрустнула одноразовыми стаканчиками.

За распахнутым окном чирикали воробьи. Шла волнами почерневшая от гари марля, она маскировала вентиляционную дыру.

«В чем подвох? — спросила подозрительная Шура. — Тектонический разлом под зданием? Наркопритон в подвале?»

— Как обустроимся, Ксению на новоселье пригласим.

Голос мамы дрогнул.

— Ма, ты чего плачешь?

— Ничего, солнышко.

— Ты… по Альберту плачешь?

Мама улыбнулась сквозь слезы, всплеснула руками.

— Прости меня, девочка моя. Прости меня, пожалуйста.

— Ну ты чего? — Она погладила маму по щеке. — Гляди, домище какой. Я такой в детстве воображала. Старый, большой, с привидениями.

— Сама ты привидение, — засмеялась мама.

Чайник вскипел, плюхнулись в стаканы пакетики.

«Шикарная квартира!» — написала Саша сообщение. И прибавила кучку смайликов, влюбленных и изумленных.

4

Сосед

— Все! — воскликнула мама. — Все, нет сил!

Саша выглянула из спальни, оценила мамины старания. Вещи были рассортированы, одежда и постельное белье убраны в шкаф, косметика, фотоальбомы, лекарства, прочие мелочи расфасованы по ящикам. Посуда отправилась на кухню, туалетные принадлежности — в ванную.

— Похоже на дом, — сказала Саша.

Она тоже разобрала свой скарб, разложила по полочкам тряпье, джинсы и платьица, которым не хватило вешалок. Вымела пыль. Освобожденный от мешков пол натерла полиролем.

Внутри оконной рамы скопились дохлые мухи, она подумывала отдать их соседским детям, пусть похоронят по-людски.

— Куплю с зарплаты плетеные стулья, — мечтательно проговорила мама, — будем на балконе отдыхать вечерами.

— И беговую дорожку. Теперь есть место для нее.

— И джакузи. В ванной поместится.

— И сенбернара. Ты мне десять лет его обещаешь.

Они строили планы, а за окном щебетали птицы, стекла дребезжали под порывами теплого ветра.

— Эх, — сказала мама, — надо же нам ужин готовить.

— На фига. Давай пиццу закажем.

— Сюда не доставят.

— Мы же кулинарию проезжали. Я смотаюсь.

— Брось. Я картошку сварю, накрошу салат, у нас редиска есть.

— Бэ, — скривилась Саша, — хочу жирную и вредную пищу.

Она переоделась в джинсовые шорты и футболку с принтом Биг-Бена, выудила из коробки сандалии. Обувалась, мысленно моделируя вид спальни после окончания косметического ремонта. Туда поставлю комп, там будут книги…

— Вручи дщери деньжат на пропитание.

— Держи, дщерь.

Саша спрятала купюры в карман, поцеловала маму.

— И попить захвати.

К запаху гипса прибавился аромат жарящихся котлет.

Примолкла ворчливая Шура. На душе было радужно. Предстоящие хлопоты воодушевляли. Ремонт, институт, плетеные стулья… никаких скверных полос отныне!

Она попрыгала по ступенькам. В лучах солнца, проникающих сквозь подъездное окно, кружились золотые пылинки. Саша остановилась между этажами: ее внимание привлекла металлическая створка в стене, железный щиток, размером с форточку.

«Мусоропровод?» — предположила Саша и отщелкнула засов.

За створкой была глубокая ниша, шахта, уходящая вверх и вниз. Кирпич почернел и обуглился, точно каминная труба. Саша чиркнула пальцем по краю ниши, под ноготь забилась сажа.

— Это печь, — раздалось сзади.

Саша терпеть не могла, когда к ней подкрадываются вот так.

На площадке первого этажа стоял парень в майке и спортивных штанах. Кучерявый, как сатир с иллюстраций древнегреческой мифологии. У него была тощая жирафья шея, выдающийся во всех смыслах кадык и фигура пловца. Широкие плечи, длинные руки, которые, кажется, смущали его самого.

— Туда насыпа́ли уголь.

Голос у него был приятный, как и глаза — Саша рассмотрела их, спустившись к парню по ступенькам. Интенсивного зеленого цвета, живые и цепкие, они прибавляли интеллект овальному мальчишечьему лицу с веснушками, разбрызганными по щекам.

— Так отапливали подъезд, — завершил он и одарил девушку обезоруживающей улыбкой.

— Привет. — Саша протянула кучерявому ладонь.

Рукопожатие предварила цепочка ненужных па. Саша верно угадала: парень не всегда знал, что делать со своими руками.

— Роман.

— Александра.

Львиная доля людей, которым она представлялась когда-либо, считала необходимым пропеть строчку песни из фильма «Москва слезам не верит». Будто это было забавно. И Рома не стал исключением.

— Этот город наш с тобою…

— Местный юморист? — одернула Саша.

— Извини. — Он заулыбался еще лучезарнее. Сколотый резец не портил улыбки. — Это вы въехали в четвертую квартиру?

— Да, мы с мамой. А ты, — она посмотрела на дверь за спиной парня, — из первой?

— Не-а. Я в новостройках живу, рядом. А тут мой дедушка обитает. Я ему обеды ношу.

— Молодец, хороший внук.

— Стараюсь. Ты гулять или что?

«Маньяк, — сказала Шура, — явный психопат. Из тех, что похищают грязные трусики и гоняют шкурку».

Александре Вадимовне молодой человек скорее понравился.

— В кулинарию. Еду на ужин купить.

— Так нам по пути, — вызвался Рома.

— Ну, идем.

Они пошли бок о бок по ступенькам.

— Как тебе дом?

— Крутой. Я в таких не бывала.

— Тут подсобных помещений больше чем квартир. Конец девятнадцатого века. Знаешь, как переводится?

Он ковырнул носком мозаичный пол, надпись «Salve» на пороге.

— Типа утешение? Успокоение?

— Не. Это латынь. «Приветствую» или «Доброго здоровья». Добро пожаловать, короче.

— Ты латынь знаешь?

— Дедушка знает. Я только буду учить.

Они вынырнули из подъезда. Во дворе было безлюдно. Опустел пятачок у ржавого турника.

— Доча! — Мама стояла на балкончике, взявшись за перила.

— Чего?

— Привет! — помахал новый Сашин знакомый. — Я Рома.

— Привет, Рома. Сашка, пластинки от комаров купи.

— Ладно.

Мама с интересом смотрела им вслед. Они шагали по тропинке. В воздухе метались мушки, пиликали сверчки в кустах.

— Тебе сколько? — спросил Рома.

— А сколько дашь?

— Восемнадцать?

Ответ ей польстил. Саша жутко бесилась, когда папа говорил, что она выглядит младше своих лет.

— Семнадцать. А тебе?

— Девятнадцать.

— Студент?

— Первый курс закончил.

— А я только поступила. В педагогический.

— Ого, — обрадовался Рома, — и я в педе учусь. Дай угадаю. Иностранные языки?

— Русслит.

— Твой корпус рядышком с моим. Можно вместе ездить на пары.

«Ого, какой быстрый», — не поощряя, но и без осуждения отметила Александра Вадимовна.

Кажется, эта чопорная юная леди проявляла несвойственное ей любопытство.

— А ты…

— Исторический факультет.

— Прикольно.

— Батя хотел, чтобы я инженером был, как он, но я дедушкину специальность выбрал. Он у меня известный краевед, по радио раньше выступал, три книги издал.

— Любишь дедушку своего?

— Безумно.

Саша жалела, что оба ее деда умерли до ее рождения, и бабули — все три, включая бабушку Зою, уже лежали в земле.

— Я вас познакомлю, он отличный.

Солнечный диск опускался за холм, горели алым окна новостроек. Кипела вечерняя жизнь: усатый дядька ковырялся в двигателе «жигуля». На пригорке у гаражей компания жарила шашлыки, дразнил запах свинины. Вереща, скакали маленькие пираты, батут подбрасывал их в фиолетовое небо.

— Миленький райончик, — сказала Саша.

— Ага, ничего так.

— Давно тут живешь?

— Как все. Его в две тысячи шестом построили. Для работников южного комбината. Папе квартиру выдали, а он деда поближе перевез.

— Долго до университета добираться?

— Рукой подать! — Рома выпростал свою лапу. — Я на электричке езжу. Час выходит. На маршрутке немного дольше. Книжку с собой беру, чтоб не скучно было. Но приятный собеседник лучше.

В кулинарии жужжали кондиционеры, прилавки ломились от яств.

Проголодавшаяся Саша сглотнула слюну.

— Попробуйте запеканку, не пожалеете.

Она нагребла полный пакет еды. Фигура фигурой, но отметить новоселье — дело святое. В соседнем магазине купила квас, средство от комаров, эвкалиптовую жвачку и пачку тонких сигарет.

Рома шел по пятам.

Саша двинулась за гараж и гривастую иву.

— Куришь?

— Не. Я ж спортсмен.

— Говорил, историк. — Она прищурилась; дым попал в глаза.

— Одно другому не мешает.

— Пловец или баскетболист?

— Шахматы с третьего класса.

Она усмехнулась.

— Шестое место на районном чемпионате.

Самоирония засчитывалась как плюсик. К очаровательной улыбке и ненавязчивой манере общения.

Они поболтали об учебе, Сашу насмешили рассказы Ромы о преподавателях. Он здорово пародировал заикающегося декана.

— Я провожу, — сказал парень, когда она попыталась забрать свои пакеты. — Мне несложно.

И они пошли назад к дому, возвышающемуся в степи. Говорил в основном Рома. Описывал посвящение в студенты, археологическую практику.

Тень трехэтажного здания клином ложилась на луг. Окна казались запавшими глазами, а ризалит — орлиным носом. Подъездный портал будто бы всасывал в свою пасть тропу.

Темные пятна ползли по гипсовым фруктам, по шрамам и щербинкам.

— Тут двое детей, пацан и девчонка, муху хоронили в гробике из морковки.

Рома хохотнул:

— Своя атмосфера, да? Это тети Насти дети, из шестой квартиры. Вообще у вас соседи нормальные, спокойные.

Он передал Саше пакеты.

— Рад знакомству.

— Взаимно.

Саша пошла к фиолетовой двери.

«Он пялится на мою задницу», — подумала и удержалась, чтобы не поправить шорты.

— А как твоя фамилия? — спросил Рома.

— Алексина.

— Пока, Алексина.

Поднимаясь мимо чугунных лоз, печных заслонок, лепных карнизов, Саша Алексина улыбалась.

5

Сумерки

У их звонка была отвратительная лающая трель. Квартира неуловимо изменилась, словно стала еще больше. Вечерние тени не скрадывали пространство, а напротив, странно отдаляли стены. В коридоре клубилась темнота, а кухонный свет почти не выплескивался за порожек.

Саша, прислонясь лопатками к холодильнику, прихлебывала квас. Мама доставала расспросами: что за мальчик, где живет, что у него за семья. Снова строили планы, поглощая вкуснейшую запеканку, отбивные и салаты.

В какой-то момент, посмотрев в коридор, Саша обнаружила, что дверь чулана открыта.

Дверное полотно в летней кухне дяди Альберта вечно закрывалось само собой, если его не подпереть.

— Добавки?

— Боже упаси. Я сейчас лопну.

— Ты слишком худенькая.

— Жирная, как свинья.

Дядя Альберт называл ее ласково «худышечка». А маму «Танчик».

«Какой же он был классный», — затосковала Саша.

С состраданием взглянула на маму. Каково это — лишиться любимого мужчины, знать, что он никогда не погладит тебя, не обнимет во сне, не приголубит?

Что он истлел в деревянном обшитом атласом коробе.

Не проходной мальчишка, не Лешка, а именно тот самый, твой-твой-твой мужчина…

Саша помогла маме вымыть посуду и пошла через тенистый коридор, через гостиную, на балкон.

Он походил на корабельную корму, с изогнувшимися под острым углом перилами.

Стульев определенно не хватало. Сидеть, свесив ступни между прутьями, курить — когда мама будет на дежурствах, — выпуская колечки.

Корма целилась в болотце, истончившееся и высохшее русло Змийки. Высоченные стебли качались над лужами, звенели в сгущающихся сумерках насекомые.

«Интересно, — подумала Саша, — если кинуть туда, в гущу камыша, связанную ведьму, комары за ночь высосут всю ее кровь? Пять литров отборной ведьмовской крови»…

Прошлым летом они ходили в поход, и Сашины ноги подверглись массированной атаке комарья. Икры опухли и жутко свербели, вынуждая хныкать. А Леша, вместо того чтобы утешить, заявил при всех, что задолбался терпеть ее капризы. Он и до того говорил ей разные гадости, мол, не хочет ограничиваться одной девушкой, дескать, парень должен иметь много любовниц, а не одну…

«Его бы тоже туда, в камыш», — сказала Шура.

«На часок», — неожиданно согласилась Александра Вадимовна. В гостиной мама включила телевизор. Заиграла тревожная музыка.

Саша вышла с балкона. Шкаф, трюмо, телевизор на тумбе, все было отодвинуто от стен, чтобы не мешать завтрашней поклейке обоев. Но казалось, что вокруг мебели метры и метры пустоты. Люстра источала тусклый желтый свет, не способный истребить полумрак.

У старых квартир свой характер и свои причуды.

На экране молоденький Джонни Депп проваливался в водяной матрас, лился фонтанами клюквенный сироп.

«Кошмар на улице Вязов». Девятилетняя Сашка наткнулась на этот фильм, клацая каналы. Родителей не было дома, она сидела на корточках перед телевизором, словно ее примагнитили, порывалась утопить кнопку пульта, врубить мультики…

Но наблюдала исподлобья, как Фредди потрошит людей. Он ее напугал до дрожи — маньяк с обожженной физиономией и смертоносной клешней. Ее первый ужастик, коих было множество потом, но ни одна «Пила», ни один «Астрал» не внушили ей такого страха.

С потолка сочилась кровь.

Не эта ли смесь страха и восторга побуждала Сашу читать о мрачных готических замках, лабораториях, где побулькивали реторты, галереях и осенних парках?

Ксеня вовсе не читала книг, удивлялась, зачем подруга засоряет мозги.

— Это же так нудно!

— С каких пор ты увлекаешься ужасами? — спросила Саша расположившуюся на диване маму.

Та улыбнулась:

— Дрянь полнейшая. Но ностальгия… Я его в видеосалоне смотрела с мальчиком. Студенческая любовь!

— Красивый?

— Как Аполлон!

— Целовались с ним?

— Чтоб не было страшно, — призналась мама, смеясь.

На экране Нэнси сходила по деревянной лестнице ниже и ниже, в подсвеченную оранжевыми лампами котельную.

Пока она воевала с Крюгером, Саша застелила постель, надела домашнюю футболку и завалилась в кровать. Пружины подстроились под ее спину, узнали хозяйку. Саша потянулась, зевнула. Снова представила, где будут висеть полки, где — храниться конспекты. Настольная лампа, девичьи побрякушки, плюшевые звери добавят уют, растопят черствое сердце квартиры.

Она взяла телефон, загрузила свой профиль в социальной сети. Кто-то предлагал ей дружбу.

Роман Вещук. Знакомая добродушная улыбка на аватарке, знакомые кудри.

Ба, да это же наш историк.

Поставил лайки под десятком ее фотографий.

Саша усмехнулась, набросала сообщение:

«Как ты меня нашел?»

Рома не замедлил с ответом:

«Не так много Саш Алексиных. Чем занимаешься?»

«Привыкаю к новой спальне».

Она прошлась по его альбомам. Практика, универ, поход в горы. Рома увлекался пейнтболом и рыбалкой, в аудиозаписях (плюсик в книгу плюсиков) обнаружились «Duran Duran» и «Агата Кристи».

Его страничка прошла проверку.

Капнуло сообщение:

«У тебя есть любимый писатель?»

«Эдгар По».

«Ого! Такие девушки существуют?»

«Флиртуешь?» — хмыкнула Саша.

Мама выключила телевизор, крикнула из-за дверей:

— Солнышко, я спать!

— Спокойной ночи, ма.

Она тоже погасила свет и залезла под одеяло. Еще час переписывалась с Ромой: о музыке, кино, учебе…

«Вот и первый приятель здесь», — подумала она, откладывая телефон. Рома пообещал завтра показать окрестности.

Саша зевнула, устраиваясь поудобнее. В темноте едва различались силуэты нераспакованных коробок, мебели.

В детстве она молилась перед сном, повзрослев — забросила. Но сегодня захотелось поблагодарить того, кто наверху. Спасибо, если ты существуешь. Пускай нам будет хорошо, пожалуйста.

Веки тяжелели, она подумала сонно, что за отодвинутым от стены шкафом может кто-то таиться, какой-нибудь Крюгер. Там, в проходе, за гардеробом.

Она укрылась с головой, спряталась под одеяло и вскоре увидела луну в темноте.

Луна была круглой

(здесь всегда полнолуние, — подсказал на ушко встревоженный шепот)

и огромной, точно она вплотную приблизила к земле свой плоский щербатый лик, в кратерах и моренах. Ее мертвенного света хватало, чтоб озарить каждую трещинку на красно-буром фасаде, каждую черепицу двускатной крыши.

Саша стояла в десяти метрах от дома, и ветерок трепал подол ее футболки, ткань клеилась к телу. Голые ноги. Босые ступни. Сочная трава покалывала пятки, доставала до щиколоток. Сорные злаки вытеснили цветы с клубы, сама клумба исчезла под зеленым мерно колышущимся морем, чьи волны подступали к зданию, и кругом ничего не было, кроме трав.

«Сон», — подумала Саша.

Трехэтажный дом нагонял уныние. Фрукты барельефа сгнили, почернели плоды, виноград высох, превратился в изюм. Пропали антенны. Отражая лунный свет, стекла мерцали, и, хотя было тепло, по коже Саши поползли мурашки. Встали дыбом волоски на руках.

Из квартир, из продолговатых окон подъезда, из фонаря под кровлей на нее смотрели незримые жильцы.

Краем глаза она уловила какое-то движение у турника, обернулась. Сорняк шевелился. Ветер, просто ветер.

Она снова посмотрела на дом, и сердце сжалось в груди, желудок скрутило.

В оконных проемах метались огоньки, как помехи на экране телевизора, потрескивающий хаос черточек и зигзагов.

Подъездная дверь распахнулась, там, в портале

(стоял человек в полосатом свитере, с обожженным лицом, похожим на пиццу, с усмешкой на расплавившихся губах, его кожа тянется, как сыр, поля его шляпы скрывают глаза)

никого не было.

Саша попятилась, ноги разгребали полынь и медуницу, колючий, жалящий чертополох.

Луна нависла громадиной над болотом.

Хррр…

Хррр…

Заскрипело, Саша подумала, что дом сейчас кинется на нее, как изголодавшийся зверь. В портале

(Фредди щелкал лезвиями перчатки, скреб отточенными стальными когтями по наличнику, волдыри вздувались на его морде, как белок жарящейся побулькивающей яичницы, лопались, и из ран тек гной)

коптилась тьма.

Справа зашуршало, вспучилась кочка, другая. Земля шла горбами. Турник накренился.

Саша бросила взгляд на дом, почуяв новые перемены.

На скамейке сидели дети, мальчик и девочка. Не те, что встретились ей в реальности днем. Они были старше, лет двенадцати-тринадцати, у девочки уже очерчивалась грудь под холщовой рубахой.

Саша не смогла закричать, словно рот набили травой.

Детям отрезали головы. Отрезали, а потом перешили: телу в женской рубахе — голову мальчика, телу в штанишках и старомодной курточке — девичью кудрявую голову.

Рваные раны сшивали грубые стежки толстых нитей.

Жертвы жуткой операции были живы… то есть двигались и бормотали.

Из посиневших губ вырывалось что-то вроде «куча», «куча». Опухшие лица, глаза, будто намалеванные на веках.

Они вытянули перед собой руки, тыльной стороной ладоней к луне, поднимали и опускали, словно бы предлагали выбрать из четырех зажатых в кулаках спичек одну сломанную.

Сашина нога запуталась в переплетении корешков.

Пейзаж, дом, мертвые бормочущие дети — все опрокинулось.

И Саша проснулась в холодном поту, хлопая ресницами, не понимая, где находится.

6

Под обоями

После улицы Первомайской центр города — не самого шумного, провинциального, — показался центром мегаполиса. Полуденный, вязкий, он удивил скоплением народа, будто Алексины прожили в изоляции несколько лет. Вот навязчивые торговцы на рынке, вот туристы, фоткающие старинные храмы, вот парочки нежатся за столиками кофейни.

Отсюда совсем близко до их бывшего жилища…

Саша растягивала удовольствие, долго изучала ассортимент магазина. Спорила с мамой, немного расстроилась, что на шикарные виниловые обои не хватит средств. Отмахивалась от розового цвета: никакой пошлости!

— Бамбук или сакура? — прикидывала мама.

— Для кухни? Бамбук! Будем как две панды.

В гостиную, посовещавшись, они выбрали светло-желтые флизелиновые обои с ненавязчивым орнаментом. Однотонные, под дерево, в спальню.

Весьма довольные, выпили какао. Не терпелось помочь квартире избавиться от прежней кожи, обновиться.

Автобус понес по объездному шоссе, выплюнул их, последних пассажиров, возле «Водопоя».

Навьюченные пакетами, они пошли через мост. Между опорами журчала вода, трепалась прибитая к камням рубашка. Берег был замусорен бумажками, алюминиевыми банками, кусками кабеля. Среди хлама юркнула изумрудная ящерица. Квакнула на камне бородавчатая жаба. Пучеглазая, как ведьма.

— Надо до понедельника уложиться, — сказала мама. — По-стахановски.

Саша спросила, кто такой Стаханов, и мама стала объяснять. А ветер пригибал непомерно высокую траву, кивали шесты хмеля, тропинка отпочковалась от микрорайона, потекла по полю. Саша срывала травинки и жевала сочные стебельки. Всюду была жизнь: лягушки, ужи, улитки на ветках кустарника, мошкара, низко планирующие стрекозы.

И лишь трехэтажный дом казался чем-то чуждым в этом непоседливом жужжащем и щебечущем мире. Молчаливый, грозный, вколоченный в пейзаж, как порыжевший гвоздь.

Саша смотрела на его полукруглые фронтоны, на оконные оси, разделенные пилястрами, на римский нос ризалита и лепное убранство.

И дом смотрел на Сашу всеми пятнадцатью глазами фасада. Запавшими бельмами квартир, линзой чердака, окнами подъезда, застекленными в форме сот.

Ночью все это рябило и переливалось.

Во сне.

Саша замешкалась, вспоминая подробности кошмара. Мутировавшую луну, ощутимое кожей присутствие в глубине портала. Кочки. И подростков на лавочках. Мертвецов.

У мамы был толстенный толкователь снов, но и в нем вряд ли нашлись бы «дети с перешитыми головами».

Раньше ей не снилась такая чепуха.

Такая страшная чепуха.

Из-за дома доносился смех ребятишек. Кошка мылась на скамейке. Будто они попали во вчерашний день.

— Чего ты, солнышко?

— Ничего. — Она поправила челку. Перешагнула латинскую надпись.

— А вот и вы! — На подоконнике сидел отец.

Саша подумала, что, хотя родители и были ровесниками, отец выглядел лет на пять моложе матери. Подтянутый и жилистый, с мальчишескими ямочками на щеках. Его жена, Ника, была настоящей красавицей — ухоженная, изящная, еще сильнее похорошевшая после родов. Ксеня видела ее фото и сказала, что полностью понимает Сашиного отца.

— Да у нее же жопа, как орех, — прокомментировала прямолинейная Ксеня. — Душу бы продала ради такой сраки.

Папа спрыгнул с подоконника.

— Ты что тут делаешь? — удивилась мама.

— Невтерпеж, белить хочу. Дай побелить что-нибудь, а?

— Вероника-то не обидится?

— Она меня к вам и спровадила, — папа взвесил в руке сумку, — и варенье передала. Айвовое.

— Круто, — сказала Саша.

— Но сначала белить! — с напускной строгостью ответил отец.

Они включили радио, чтобы было веселее. Папа притащил из чулана стремянку и тазы. Саша испытала дежавю, она уже проживала этот день, солнечный, напоенный ветром из открытых окон, с родителями, перешучивающимися за работой.

Часть мебели вынесли в коридор, часть — застелили полиэтиленом. Папа забрался на стремянку и орудовал щеткой, удаляя шероховатости. При этом он подпевал поп-звездам, даже тем, чьи песни слышал впервые. Фальшивил папа отчаянно. Мама меняла мыльный раствор и передвигала поддон. Параллельно счищала обои.

— Потолок гладкий, — сказал отец, — весь мел убирать не придется. Увлажним и начнем!

Саша решила сэкономить время. Облачилась в дырявые джинсы и линялую футболку. Наушники, плеер — стахановка готова к рекордам!

Специальный раствор не понадобился, обои сдирались легко, податливо. Толстая трехслойная шкура: под виноградными усиками — фиолетовые спирали, под ними — золотистые узоры. Саша старалась не порвать бумагу, содрать махом от карниза до карниза. Увлеклась, в монотонной возне было что-то приятное, как соскабливать загар. Она нащупывала стыки, рвала, и шкура поддавалась, треск заглушала музыка.

«Полковнику никто не пи-шет»…

На полу сворачивались бумажные клочья. Обнажалась желто-белая штукатурка. Янтарные кляксы клея. Рисунок.

Что-то вроде щеточки высовывалось из-под обойной полосы, тонкие черные линии на желтом. Саша нахмурилась. Прервала музыку.

Из гостиной пела «Abba» и вокализировал отец.

Девушка завозилась со шпателем, к ногам падали куски обоев. Фрагмент за фрагментом она открывала рисунок. Словно выцарапанный наконечником чернильной ручки. В рытвинах сохранилась краска.

Саша отступила к кровати. Стукнулась об изголовье. Полиэтилен зашуршал.

— Мам, пап!

Сердце громко стучало в груди.

— Мама!

— Что такое?

— Идите сюда.

Родители вошли в спальню, посмотрели на дочь, на граффити.

— Вот так сюрприз, — сказал папа.

Это не было детской мазней. Это вызывало ассоциации со средневековыми гравюрами или иллюстрацией в учебнике анатомии. Да, именно анатомии почему-то, хотя рисунок изображал насекомое.

Муху.

Она сидела на стене, здоровенная особь, размером с шестилетнего ребенка. Лапки-щеточки надежно держались за штукатурку. Хоботок посасывал высохшее пятно клея. Тот, кто нацарапал ее, был одаренным гравером. Художником с большой буквы. Время пощадило картину. Четко выделялись жилки на крыльях, фасеточные глаза были как настоящие.

Много лет она пряталась под обоями.

Татуировка на теле дома.

— Талантливо, — сказала мама.

— Гадко, — произнесла Саша. — Гадостная гадость.

Муха ей не понравилась. На обложках некоторых ее книг были изображены скелеты и вампиры — это было нормально. Но огромная муха на стене! Рядом с кроватью!

— Фу.

— Не делай из мухи слона, — сказал папа. — Вдруг перед нами неизвестный шедевр знаменитого художника?

— Сумасшедшего художника.

— Зато нет известковых потеков и грибка.

«В морковный гроб не влезла бы», — отметила Шура, сверля взором муху.

— Все равно мы ее заклеим, — сказала мама.

«Побыстрее бы».

Саша насупленно изучала рисунок.

«Да ладно тебе, — сказала Александра Вадимовна, — какой-то жилец передал привет из тридцатых или двадцатых годов. Невинная шалость».

Осенью она гуглила статьи о мухах. Мухах-некрофагах, которые заводятся в мертвых животных и мертвых людях. Откладывают свои личинки. Питаются падалью. Она о многом читала осенью, как одержимая: о червях, стадиях разложения и похороненных заживо. Это был ее извращенный способ постигнуть смерть.

— Не филоним, девочки! — прервал ее мысли папа.

Прежде чем вернуться к обоям, Саша сфотографировала рисунок. А потом шпателем разрезала муху пополам. Акт вандализма, от которого ей стало гораздо легче. Очередная попытка перечеркнуть прошлое. Не позволить тем мухам поселиться в ее новой жизни.

— Какая муха вас укусила? — Папа сыпал остротами, грунтуя потолок. — Хватит мух ловить.

Саша содрала последний клок обоев и крикнула:

— Па, ты назойливый как муха.

— Моя дочь! — засмеялся отец.

На ум пришел еще один фразеологизм: дохнут как мухи. Но Саша не произнесла его вслух.

В два заявился служащий Интернет-компании, установил модем. Посетовал, что Алексины живут на краю света. Пока сохла грунтовка, мама приготовила обед. Папа ел за обе щеки, и Саша заподозрила, что по части стряпни Вероника проигрывает маме.

Работа спорилась. Ударными темпами Алексины белили потолок, сменяли друг друга на верхотуре. Шуруя валиком, Саша воображала себя Сальвадором Дали.

Папа подначивал маму внизу. Никто бы не понял, что они в разводе.

— Сань, тебя там мальчик зовет.

Она спрыгнула со стремянки.

— Косынку сними, — шикнула мама.

Саша скинула бандану, взъерошила волосы. На щеках и лбу красовались белые точки.

Под балконом стоял Рома. Улыбался фирменной улыбкой славного парня. От таких без ума будущие тещи.

— Я за тобой. На обещанную экскурсию.

— Ой, у нас тут ремонт…

— Иди, иди, — сказал папа из гостиной, — работы осталось чуток.

— Ну ладно. — Саша сверилась с часами: — В семь зайдешь?

— Договорились! — засиял Рома.

Мама и папа многозначительно ухмылялись, и она швырнула в них тряпкой.

На улице постепенно спадала жара. Солнце катилось к горизонту. Тучи комаров жужжали над болотом.

Саша приняла душ. Заскочила в спальню. Муха с подрезанными крыльями сидела на своем месте. Жирная черная тварь. Мстительные глазки схоронились в тени от форточки. Сама муха словно стремилась переползти в тень по штукатурке.

Саша вспомнила чернушный детский стишок:

Рану вскрыл, а там начинка —

Очень жирная личинка.

Муха-цокотуха, позолоченное брюхо. Цокот подкованных мушиных лапок. Гибрид, муха-теленок, карабкающаяся к потолку. И фильм был, где такой красивый брюнет снимался, немного похожий на дядю Альберта.

Саша продемонстрировала рисунку средний палец.

Ушла, а через минуту тень полностью скрыла муху.

7

Прогулка

Для вечерней прогулки Рома выбрал брюки и футболку-поло. Вид у него был официальный, в равной степени нелепый и милый.

«На свидание он, что ли, вырядился?» — подала голос Шура.

Рома был не один, а с подружкой.

— Кто эта красавица? — ахнула Саша.

— Это Кортни. Поздоровайся, Кортни.

У его ног сидела мохнатая собака, белая, с коричневыми подпалинами. Длинноносая морда излучала радушие.

— Можно?

— Конечно. Она не кусается.

Саша опустилась на корточки, погладила собаку по холке. Взъерошила густой мех.

— Хорошая девочка! Хорошая!

Кортни заколотила хвостом по земле. Ткнулась мокрой кнопкой носа в ключицу Саши, лизнула шершавым языком.

— А что за порода?

— Я полагал, что покупаю щенка немецкой овчарки. Но — как видишь, меня бессовестно обманули.

Если в роду двортерьера Кортни и были немецкие овчарки, то не раньше третьего колена.

— Овчарка, овчарочка!

Собачий хвост вращался, как пропеллер Карл-сона.

— Сколько ей?

— Три года.

— А у меня кошка была, Муся.

Они пошли по тропинке. Кортни семенила впереди. Обнюхивала кусты и норовила ринуться за мотыльками в осоку.

— Умерла?

— Машина сбила.

— Ух! Я вообще кошатник. Но когда мне эти аферисты принесли Кортни, я растаял.

— Понимаю тебя.

— Как ваш ремонт?

— Сейчас.

Она вручила Роме телефон:

— Гляди.

— Ого.

— Это было в моей спальне под обоями.

— Как наскальная живопись, — присвистнул он.

— Или гравюра.

— Да, напоминает того немецкого художника, который рисовал черно-белых всадников апокалипсиса. На букву «д».

— Не помню.

— Вдруг она стоит миллионы? Находка века!

— Ну да. В любом случае я ее немного повредила.

— Вандал! Сидела себе мушка десятилетиями, никого не трогала…

В гаражах тренькала гитара. На плитах подростки пили пиво. Женщина выбивала ковер, и пыль улетала в поле. Высотки Барби чинно сгрудились, закрыли свою сердцевину от степных ветров.

— Мой дом такой старый?

— Конец девятнадцатого века. Дед был в восторге, когда удалось ухватить в нем квартиру. Он сходит с ума по разным древностям.

Из окон бубнил телевизор, доносились песни и смех. Ребята, ведомые Кортни, прошли между зданиями. Дворы микрорайона Речной были опрятными, чистыми. Цветники, беседки, свежевыкрашенная голубятня. На лавочках старухи обмахивались листьями каштана. Мужики забивали козла, стучали по столику костяшками домино. Переругивались женщины.

— Вон мой подъезд.

— Здесь классно, — сказала Саша. И подумала: ну почему нельзя было поселиться на сто метров ближе?

— Итак, — тоном лектора произнес Рома, — ваш дом изначально строился как многоквартирный. Под ключ — это называлось «доходные дома».

— Почему на отшибе?

— Не забывай, что тут были деревни. Минеральный источник и яхт-клуб. Дачи вдоль берега… пацаны до сих пор ходят с металлоискателями, ищут фундаменты, подвалы. Начало города.

— Водопой, — кивнула Саша.

— В яблочко.

Кортни облаяла пекинеса и требовала поощрения. Саша потеребила ее за ухом.

— И все же: многоквартирный дом среди деревень.

— Причуда владельца. Он был промышленником, кажется. Лучше у дедушки уточнить.

Асфальт умыли из шланга, и пахло, как после дождя, озоном. В кольце высоток приютился детский садик. Шуршали кроны вязов и тополей.

С Ромой было комфортно, он оказался отличным собеседником. Умел и выслушать, и увлечь историями. Саша воочию представила друзей, которых он описывал: весельчака Серегу, тугодума Мишку.

Они обогнули Речной по кругу и вышли мимо котельной

(раз, два, три, Фредди в гости жди)

наружу.

Побрели по аллее. Кортни писала на подорожник и облаивала воробьев. Рома убрал с тротуара жука-рогача, депортировал в траву, чтобы не раздавили прохожие. В книге плюсиков появился жирный плюсик.

— Район планировали расширять, но грянул кризис. Комбинат едва не обанкротился…

Из-за деревьев выплыла серая коробка станции. От пустой платформы отходила электричка болотного цвета.

«Отсюда мне предстоит ежедневно мотаться в вуз».

— Ты привыкнешь, — Рома будто прочел ее мысли, — к тому же в дороге можно полистать конспекты. Я так к сессии готовился.

Он помог ей пересечь полотно, взобраться на пригорок. Вдали, за равниной, серебрилась река. Справа виднелся комбинат, южнее — город, оплетенный рельсами и объездной трассой. Над лугом порхали яркие бабочки.

Мчала последняя электричка.

— Речной? — пробурчала Саша. — Скорее Полевой.

Кортни увлеклась собственным хвостом, закрутилась юлой.

— Не самая умная псина, — смутился Рома.

— Перестань ее оскорблять! — возмутилась Саша. — Сам ты неумный.

Они сели на нагретый солнцем камень.

— В реке купаются?

— А как же! И пляж неплохой.

Саша нащупала сигареты, щелкнула зажигалкой.

— Ты давно куришь?

— Не одобряешь курящих девушек?

— Просто тебе не идет.

Прозвучи это замечание из других уст, оно бы вызвало раздражение. Ее страшно бесила критика со стороны малознакомых людей. Но улыбка Ромы вызвала обратную реакцию: желание быть откровенной.

— Да я балуюсь. Захочу — брошу. Осенью умер близкий мне человек, и я закурила.

Рома положил руки себе на бедра, потом убрал за спину. Спросил:

— Твой парень?

— Что? — Она хохотнула невесело. — Нет. Мамин…

(сожитель)

— …муж.

Рома смотрел на нее выжидающе, и она продолжила:

— Родители развелись, когда мне было десять. Мы перебрались в село, там у мамы был домик. Она в город на работу ездила, она медсестра. Познакомилась с пациентом. Он ее на свидание пригласил. Влюбились… Мне двенадцать исполнилось, мама хибару нашу продала, и мы переехали к дяде Альберту.

— Он был хорошим?

— Лучшим. Как настоящий папа, хотя мой папа… ну, тоже нормальный.

Пепел упал на джинсы, Саша раздавила окурок о камень.

— Дядя Альберт был идеальным. Умный, добрый, смелый. Он пожары в Чернобыле тушил, возле реактора.

— Он из-за Чернобыля, да? Из-за радиации?

— Ага. Рак щитовидки. Он быстро… угас.

— Соболезную. — Рома провел пальцами по воздуху, словно погладил Сашу на расстоянии.

— Мы вчетвером жили. Я, мама, дядя Альберт и его мама, бабушка Зоя. У нее было слабое здоровье, мама за ней присматривала. Уколы, компрессы. Она пережила Альберта на девять дней. Умерла и не успела оформить наследство.

— Зачем наследство? — удивился Рома. — Пять лет жили вместе, квартира вам перейти должна.

— Закон иного мнения. Появились родственнички. Племянница бабушки Зои. Гильдерева Валерия Вячеславовна. А с ней муж, уроженец Палестины, и двое детей.

— И что, — сердито спросил Рома, — отдать жилплощадь какой-то племяннице?

«Она хотя бы племянница, — тихо сказала Шура, — а мы кто?»

— Адвокат подчеркивал, что мама ухаживала за бабушкой Зоей, а Гильдеревым было на тетушку наплевать. Дядя Альберт кузину раза два упомянул мельком. Но она та еще актриса. На заседаниях рыдала, справками сыпала. Муженек ее нанял пронырливых юристов.

— И чем закончилось?

— У дяди Альберта было большое хозяйство, сараи, двор, флигель. Практически центр города. Нам причиталась треть от стоимости всего. Но и за эти деньги мы не могли взять однокомнатную в том же районе. С весны мы жили то у друзей семьи, то в общежитии. А в мае агент по продаже недвижимости предложил этот вариант.

— Суки, — проговорил Рома, — как таких существ земля носит?

— Была бы у меня кукла вуду… — Васильковые глаза Саши потемнели.

— А что за «мазда» припаркована в вашем дворе?

— Папина. Он нам с ремонтом помогает. У него семья, ребенок. Кристина, сестричка моя.

— И что, его жена отпускает? Не ревнует?

— Как видишь.

— Святая женщина.

Они сидели на валуне, болтая. Сгущались сумерки, зажигались огни высоток. Комар ужалил в шею.

— Ай, — почесалась Саша. — Идем, пока нас не сожрали.

На тропинке, связующей микрорайон и Сашин дом, Рома задал вопрос:

— У тебя есть бойфренд?

Сердце екнуло, и щеки зарделись почему-то.

— Был, но мы расстались.

Рома улыбнулся в полутьме.

«Спроси у него о том же», — велела Александра Вадимовна, но Саша молча шагала по щебню, и через минуту Рома известил:

— И у меня нет.

— Кого? Бойфренда? — неловко пошутила она. Юморок в стиле Шуры.

Расставаясь у подъезда, он сказал:

— Завтра я на дачу еду. А послезавтра давай на речку купаться.

— Не выйдет, — ответила она. — Ремонт доделаем, тогда.

— Забились.

Она наклонилась пожелать Кортни спокойной ночи, и собака, изловчившись, облизала ей подбородок.

— Ах ты хулиганка, — рассмеялась Саша.

Папа уехал. Умаявшаяся мама стелила постель. Среди голых стен Саша без сил рухнула на кровать.

Она размышляла о Роме, об их променаде, и мухам не было места в ее голове.

8

Пират и Сверчок

Они позавтракали хлопьями и шоколадным молоком. Закатали рукава и с энтузиазмом принялись за работу. Звонок в дверь (Ай, бляха, надо поменять эту верещалку!) застал их смешивающими известь и синьку.

Саша бросилась открывать. Протиснулась мимо затора из мебели.

В тамбуре стоял папа, рядом — бородатый и румяный здоровяк. Усы подкручены, огромный живот упакован в тельняшку, багровый шрам над бровью — вылитый пират.

— Привет, крестница!

— Дядя Коля?

— Превосходная память! Посторонись!

Пират втащил в коридор звенящий бутылками пакет. Мама скрестила руки на груди, театрально насупилась.

— Девять утра, Николай.

— Право, Тань! Это топливо.

— Вот, подмогу привел, — сказал папа. — Лучший в мире клейщик обоев.

— Обоемэн. — Крестный подмигнул улыбающейся Саше.

Он действительно плавал: добирался до Нью-Йорка, Исландии, Мексики. Но не пиратствовал, а мыл посуду на круизном лайнере. Его байки про кругосветное путешествие никогда не повторялись, даже повествуя об одном и том же инциденте, он выворачивал сюжет в новое русло.

Дядя Коля постоянно попадал в анекдотические ситуации. Пьяный мог очутиться в чужом городе. Или прыгать из окна любовницы в одних трусах. Отметину на лбу ему оставил обманутый муж — саданул табуреткой.

— Мне неудобно, — виновато сказала мама. — Вы не обязаны.

— Неудобно, Тань, когда… — дядя Коля понизил голос, зашептал маме на ухо и завершил громким басом: — Из жопы!

Мама отмахнулась, втянула щеки, чтобы не рассмеяться.

— Кушать будете?

— Не заслужили еще! Слууушайте…

Он повертелся, теребя флибустьерский ус.

— Ну и апартаменты! Буржуйствуете, Алексины. Знал бы, топливом посерьезней запасся. Муху покажете?

— Идем.

Дядя Коля откупорил пиво — конечно, зубом. Долго и сосредоточенно рассматривал рисунок, прямо как посетитель Эрмитажа перед шедевром живописи.

Наконец взял шпатель и несколькими вдохновенными движениями дорисовал какашку.

Саше захотелось его расцеловать.

Они взялись за дело, дружно, под шуточки мужчин.

Родители прибрали в гостиной, застелили пол и грунтовали стены. Саша с крестным белили в спальне потолок. Саша поражалась выносливости дяди Коли. Он слезал со стремянки лишь для того, чтобы хлебнуть пива.

В детстве Саша мечтала сбежать на корабле. Бороздить океаны, побывать на всех континентах. Пусть и посудомойкой — она бы драила тарелки до блеска.

Дядя Коля стирал носки в Индийском океане. Дрался с сутенером на Гаити. За пьянку его высадили в Осло (иногда, под настроение — в Киото или Париже). А она… что она вообще видела за свою жизнь?

— Расскажи про Майами.

— Да что рассказывать? Дыра дырой. Я про сменщика тебе рассказывал?

— Не помню.

— Это в первый день было. Поставили меня на кубрик. Объяснили, что да как. Говорят, твой напарник бухой, спит сейчас, в восемь проснется и тебя сменит.

— Ты ей про проституток рассказываешь? — спросила мама.

— Ты за кого меня принимаешь? — обиделся дядя Коля. — Короче, Сань. Пашу я, пашу и периодически заскакиваю в холодильник. Комната — больше вашей. И там кушетка, а на ней мужик лежит. Прохлаждается. Ну, лады, с похмелья в холодке — самое оно понежиться… Смочи-ка. — Крестный подал Саше валик, она покатала его по поддону с раствором. — И вот. Часы тикают, восемь вечера. Я — вежливо так — земеля, смена твоя. Он спит. Ну, я ж не зверь, понимаю, что худо человеку. Через полчаса снова говорю: уважаемый, пробуждайся, я заманался горбатиться. Ноль реакции.

— И что?

— Что-что. В девять психанул, стал его трясти, а он дрыхнет, гад. Я злой, иду на кубрик, а там паренек заспанный, говорит: прости, братан, проспал я, за это тебе на час дольше поспать дам. Я говорю: не вопрос, но кто тогда в холодильнике спит? А он ржет: так это труп. Пассажир из второго класса крякнул, инфаркт. Ну и его в холод положили до следующего порта.

Саша рассмеялась.

— Постой, постой… — Дядя Коля смотрел в окно со своего наблюдательного поста. — А это кто еще?

— Где?

Саша оперлась о подоконник.

Окна спальни выходили на пустырь и заросли рогоза. По протоптанной тропинке шла к дому пышнотелая молодая женщина с плетеной сумкой на сгибе локтя. Шла, должно быть, с пляжа: бейсболка защищает светлые волосы от полуденных лучей, под мышками завязано узлом парео. Ткань оставляет открытыми верхние половинки массивного бюста, покачивающегося при ходьбе, и бедра — толстоватые, по мнению Саши.

— Какая фея, — причмокнул дядя Коля.

«Где-то я ее встречала»…

Саша мысленно убрала темные очки.

— Это же официантка из «Водопоя».

— Ван момент! — Крестный кинулся в коридор, споткнулся о порог, ругнулся. Хлопнула дверь.

— Куда он? — спросил папа. — Он так только за бабами бегает.

— За бабой, — сказала Саша.

Дядя Коля возвратился через десять минут, запыхавшийся и довольный. Поелозил дисплей мобильного:

— Сохранить!

— Дала номер? — восхитилась Саша.

— Как мне откажешь! Что ж вы, братцы, с соседями не раззнакомились? Инночка аккурат над вами живет.

— Не до того нам, Коля. — Мама примерила к стене обрезок обоев.

— Ничего святого, — пожурил крестный.

В три Саша сходила за продуктами. Купила колбасу, сыр и лепешки. Позвонила Ксеня. Похвасталась, что уезжает в Крым на пять дней.

— Вот змея! Я, значит, в ссылке, а подруга на море резвится.

— Ага, с моей родней порезвишься!

— Море, — застонала удрученно Саша.

— Я тебе сувенирчик привезу, рыбка.

Кругом было поле, казалось, оно нигде не заканчивается. Нет ни Речного, ни города, ни прочих городов. Океаны, Японию, Америку выдумал дядя Коля, чтобы развлечь крестницу.

Степь, и безоблачное небо, и бурый дом. Ветер шуршит пыреем. Она невпопад вспомнила прочитанное недавно стихотворение Уолта Уитмена. Трава — это прекрасные нестриженые волосы могил. Красивый и печальный образ.

В четырнадцать она сама писала стишки, любовь-морковь, весна-зима. Слава богу, бросила.

Саша сбавила шаг у лавочек. В окне маячил дядя Коля, советовал родителям, как резать обои.

«Хорошие люди меня окружают, — подумала она и чуть не прослезилась. — А вдруг эти несчастья — идут в придачу к хорошим людям?»

Солнце румянило плитки подъездного пола, но углы берегли густые чернильные тени. Темнота, как паутина, налипла под потолком, на розетках и балках. Саша направилась к ступенькам. Слух уловил жалобный писк.

Она замерла на полпути, вглядываясь вглубь вестибюля. Снаружи щебетали сверчки. По розовой шпаклевке скользили блики. Но там, где железные ступеньки спускалась в полуподвал, было черно. Шагнешь туда и исчезнешь в перевернутой нефтяной луже.

Между двумя лестницами сидел котенок. Шерстка в катышках, тоненькие лапки неуверенно упираются в бетон.

Он посмотрел на девушку и слабо мяукнул.

— Малыш, это ты плакал?

Сердце сжалось. Саша нагнулась, подобрала бедолагу. Он почти ничего не весил.

— Где твоя мама?

В хрупкой груди стучал моторчик.

— Идем, поищем ее.

Разноцветная кошка откликнулась на первое кис-кис. Выпрыгнула из кустов, стала ластиться к ногам.

— Ты что же, свое дите не кормишь?

Саша подсунула ей малыша. Кошка обнюхала его, дернула хвостом. И заскребла землю вокруг, поднимая пыль. Так закапывают экскременты животные. Вдоволь накопавшись, кошка продефилировала к газону.

— Мать называется! — вспыхнула Саша. — Что ж с тобой делать-то?

Котенок запищал, словно просился на руки.

— Ты кто? Ты мальчик? Мальчик!

Она погладила по тощей спине, по выпуклому позвоночнику.

В темной части вестибюля что-то заскрипело. Сделало шаг снизу вверх, по чугунным ступенькам.

Саша полминуты смотрела туда, но звук не повторился.

— Ма…

— Что, солнышко?

— Вот… — Она показала находку.

— Этого еще не хватало!

— От него кошка отказалась. У нас молоко есть?

— Есть, — вздохнула мама.

— О, какая животина! — сказал идущий в ванную папа. — Без кота жизнь не та. Будет ваших мух ловить.

Саша погрела молоко, наполнила крышку из-под консервации. Котенок вылакал все и потребовал добавки. Наевшись, сделал лужу под столом, но Саша успела ее вытереть до прихода мамы.

— Как тебя зовут? Сеня? Нет, не нравится? Ммм…

В окно влетала монотонная сверчковая трель.

— Сверчок?

Котенок опрокинулся на спинку и подставил ласкам живот.

— Сверчок, — улыбнулась Саша.

К вечеру дядя Коля выдул пять литров пива, он был благостен и велеречив. Спальня преобразилась, муха упокоилась под обоями. На стене висели полки, у окна стоял компьютерный стол. Такой спальне обязательно нужны тотемы: плюшевые мишки, зайцы, куклы.

Мужчины ушли, отужинав напоследок.

Мама прибирала со стола, улыбка блуждала на ее губах. Сверчок дремал возле холодильника.

— Как тебе комната, доча?

— Я бы жила в такой.

— Покрасим батареи, купим люстры… и до ванной дойдем.

Саша глотнула остывший чай.

— Слушай, а почему ты не вышла замуж за дядю Альберта?

Улыбка не исчезла с маминого лица, но стала грустной, и взор подернулся дымкой.

— Я боялась, что он изменится. Мужчины меняются после ЗАГСа.

— И папа?

— И он. Не обязательно в худшую сторону. Но что-то в них пропадает. Отмирает, а вместо него возникает нечто другое. Я так любила Альберта и не хотела, чтобы он изменился ни на йоту. Это очень глупо, доченька, из-за этой блажи у нас отняли дом. Идиотский пример, не для подражания.

— Ты же все равно была счастлива? — Саша пытливо изучала маму. — Без свадьбы?

— Каждый день. Пять лет и семь месяцев.

Они вымыли посуду и просто сидели на кровати вдвоем, смотрели на обои и потолок, и сквозь них, вдаль.

9

Бамбук и соль

Благодаря полуциркульному проему над дверным полотном Алексины заранее знали, что к ним идут визитеры. Звуки шагов глухим эхом отдавались от бетона. Но гам им не докучал, в подъезде обитали исключительно бесшумные граждане. Изредка проскочат по лестнице соседские детишки, и опять дом погружается в тишину.

— Осенью застеклим, — сказала мама и, взобравшись на самый высокий стул, зашторила проем марлей — от комаров. Комары и мошки сидели под подъездными сводами, набивались в гипсовое кружево карнизов.

Топ, топ, топ…

— Папа с утра пораньше?

— Надеюсь, нет. И так стыдно перед Вероникой.

Саша отложила ножницы, которыми резала обои, и направилась в коридор. Завизжал звонок.

— Не глухая!

Она распахнула двери и тут же отпрянула за стену, натянула футболку на бедра.

— Ты что здесь делаешь?

— И тебе привет, — сказал Рома. Он загорел на даче, нос шелушился, шея покраснела.

— Девять утра!

— Кто там, доча?

— Рома.

— Пускай заходит.

— Ага, щас.

Она оставила узкую щель и говорила, прижавшись к ней губами:

— Ремонт у нас.

— Так я помогать пришел! — Рома улыбался так, что практически любой бы пустил его в свой дом клеить обои.

— С дуба рухнул?

— С мамой твоей познакомлюсь.

— Знакомы уже.

— Я преследую личную выгоду. Чем раньше ремонт закончится, тем раньше вытащу тебя на пляж.

— Доча, почему ты гостя в прихожей маринуешь?

— Ну же! — Рома поднял руки в молитвенном жесте.

— Заходи, — разжалобилась Саша. И метнулась в спальню. Она надевала джинсы и поправляла прическу, а за стеной гость мило болтал с мамой.

— Чай, кофе, варенья?

— Я позавтракал, спасибо.

— Вы, значит, с Сашкой учиться будете вместе?

— Рядом.

— Присмотришь за ней, если что.

— В обиду не дам!

— Твой дедушка в первой квартире живет?

— Ма! — раздраженно воскликнула Саша. — Что за допрос!

— Нельзя и с молодым человеком побеседовать!

Из кухни косолапо выбежал котенок, потерся о напольный карниз.

— Ой, какая прелесть! А ты говорила, у вас домашних животных нет.

— Вчера появились.

— Это не факт, что он останется, — заметила мама.

— Как зовут?

— Рабочее название: Сверчок.

— Ему подходит!

Рома гладил вертлявого котенка, тот норовил спрыгнуть с рук.

— Покажешь муху?

Саша вспомнила, с каким удовольствием она залепила рисунок, фасеточные глаза, и тоненькие прожилки крыльев, и начерченную крестным какашку.

— Нет ее уже, заклеили.

— Эх, жаль.

Рома отпустил Сверчка, тот посеменил в ванную.

— А вы классно поработали. Гостиную не узнать.

— Ты что, бывал тут?

— Пару раз. Тетя Галя, Галина Дмитриевна, просила ей телевизор настроить.

— Это, наверное, старушка, что жила в квартире до нас? — услышала мама обрывок разговора.

— Да, бывшая учительница. Славная женщина, они с дедушкой дружили. Теперь ему совсем скучно.

— А что с ней случилось?

— Умерла. Сердце.

— Давно?

— В ноябре, по-моему.

— Умерла в квартире? — Сашу интересовало, выносили ли Галину Дмитриевну угрюмые санитары, замотав в простыни, как ветошь, как желтые осенние листья.

— В больнице.

— И что, у нее наследников не было?

— Без понятия. Кстати. — Рома вынул из заднего кармана сложенную пополам газету. — На третьей странице дедушкина статья про ваш дом, тебе будет любопытно.

Саша вскинула брови:

— Газета «Вестник старины»?

Рома засмеялся:

— Такое себе названьице, да?

— В детстве я считала, что фраза «тряхнуть стариной» обозначает что-то неприличное.

— А разве нет?

Саша положила газету на тумбочку и спросила:

— Ты не шутишь? Будешь нам помогать?

— Какие шутки? Взамен на пляж.

— Я подумаю.

Рома снял рубашку, остался в майке с британским флагом. У него были жилистые руки, мышцы играли под коричневатой кожей, когда он выносил в коридор холодильник и стол.

«Ничего так», — сказала Шура.

«Приятный юноша», — вторила ей Александра Вадимовна.

Рома сразу нашел общий язык с Сашиной мамой. Посыпались расспросы: кто твои родители, почему именно история, сложно ли учиться.

«Какой хороший мальчик», — взглядом сигналила мама.

«Кто бы сомневался».

За три дня они сделали столько, сколько не надеялись сделать за пять. Кухонные стены были вымыты и отшлифованы. Потолок побелен. В период увлечения Японией Саша читала, что мадаке, сорт бамбука, вырастает за сутки на сто двадцать сантиметров. К пяти их кухня превратилась в бамбуковую рощу. Не заколосился злак лишь на торцовой стене, между полками и шкафами. Плитка неплохо сохранилась. Плывущие по кафелю лодочки и зеленая рябь волн отлично гармонировали с бамбуковыми обоями.

Поменять смеситель, подлатать подоконник, и можно фотографировать кухню для журналов. Рубрика «Уютная жизнь в степи».

— Что мы тебе должны? — спросила мама.

Рома прожевал пряник:

— Отпустить со мной дочь на речку.

— Не вопрос!

— Я вам что, разменная монета?

Сверчок спал на ее коленях, впившись коготками в джинсы. Шевелилась занавеска, и сетка вентиляционного отверстия похлопывала, как раненый голубь крылом. В окна проникал сладкий запах полевых цветов с примесью тины.

— Завтра в десять, — не терпящим возражения тоном сказал Рома. Он встал со стула, шагнул в коридор. И полетел головой вперед. Что-то хрустнуло, взвизгнула испуганно мама. Всполошившийся котенок соскочил с рук.

— Ром? — Саша бросилась к поверженному парню.

Он лежал на полу и хихикал.

— Пороги! Как я про них забыл, у дедушки такие же были, мы их выбили.

— Ты не ушибся?

— Не, норм. — Он помассировал локоть.

— Дай гляну! — суетилась мама. — Я медработник.

— Нормально все! Синяк в худшем случае.

— Надо лед приложить. Вдруг скол или ушиб.

— Мама, отстань от мужика.

Рома отряхнулся, смущенно улыбаясь.

— Блин.

Порог — полая деревяшка — валялся у чулана. Ощетинился по-щучьи рыжими гвоздиками. Паркет на стыке между коридором и кухней усеяло что-то белое. Светлела линия на том месте, где был порог, как полоса от купальника на загорелой спине.

— Я назад прибью.

— Упаси господь, — сказала мама. — Я сама из-за него чуть шею не свернула.

Саша поддела пальцем белые крупицы на паркете. Поднесла к лицу щепотку.

— Кокаин? — спросил Рома.

Саша лизнула палец, и мама ойкнула:

— Ты что, а если это крысиный яд?

— Это соль. — Саша сплюнула. — Кто-то засыпал соль в порог.

— Ну, — сказал Рома, — старики вечно запасаются продуктами на черный день.

«Здесь хоронят мух и прячут соль в подполе», — промелькнуло в голове Саши.

— Бери завтра велик. Прокатимся.

— Спасибо, Ром.

— Какие проблемы?

Она привстала на цыпочки и поцеловала его в щеку. Щека покрылась румянцем. Рома, блаженно улыбаясь, попятился в подъезд. И чуть не врезался в идущую по тамбуру женщину.

— Драсте, теть Света.

— Привет, Роман.

Они разминулись, Рома ушел, насвистывая, а женщина приблизилась к Саше. Ей было около пятидесяти, худощавая, элегантная. В руках она держала поднос с выпечкой.

— Не помешаю?

— Нет. — Саша посторонилась. — Входите, пожалуйста. Ма!

— Здравствуйте, — женщина вручила маме поднос, — я ваша соседка, из третьей квартиры. Вот, поприветствовать вас решила.

— Проходите! Мы чай как раз пьем.

— Света.

— Таня. А это Саша.

Мама увлекла женщину на кухню, а Саша уединилась в спальне. Она слышала смех и отрывки разговора, Света рассказывала маме, что ее сын недавно женился и переехал в город, а она, вдова, проживает в гордом одиночестве. Работает секретарем на комбинате.

Саше захотелось, чтобы мама подружилась с соседкой. Дом умело сводил людей.

Книги становились на полки шеренгами. Ирвинг, Байрон, Достоевский, до которого у нее никак не доходили руки. «Преступление и наказание» она прочла в кратком изложении.

«Позорище, — устыдила Александра Вадимовна, — будущая учительница литературы называется».

Саша опустошала коробки. Учебники в ящик, косметику — на трюмо, сувениры — к книгам. Сдула пыль с общей тетради. Секретный дневник. Она перестала вести его осенью, последняя запись касалась похорон бабушки Зои. Бессмысленная трата времени.

Саша кинула дневник на дно гардероба, к пачке сигарет. Замаскировала свитерами.

Девичьи безделушки диктовали комнате характер хозяйки. Саша включила музыку, распахнула окно. Подоконник был отдан под плюшевый зоопарк. Исполинский тигр, папин подарок, поселился за кроватью.

К сумеркам все было готово. Спальня молодой, но немного старомодной леди. «Красотка-ботанка», как говорила Ксеня.

Мама провожала гостью. Обуваясь, тетя Света окинула взглядом проем над дверью:

— Лучше заделайте его. У меня стекло там стояло, но я сына попросила фанерку прибить. А то у нас шутник объявился, видно, с Речного. Заглядывал в эту дыру по ночам.

Когда шаги соседки стихли, Саша спросила:

— А че это она нам с ремонтом не помогла?

Мама рассмеялась.

10

Художник

«Приступая к описанию недавних и столь странных событий, происшедших в нашем, доселе ничем не отличавшемся городе, я принужден, по неумению моему, начать несколько издалека, а именно некоторыми биографическими подробностями о талантливом и многочтимом»…

Саша захлопнула книгу.

«Серьезно? — спросила Александра Вадимовна. — Не осилила и абзаца?»

Она отложила Достоевского. Сходила в коридор за Роминой газетой.

«Статья! Совсем вылетело из головы».

Мама смотрела ток-шоу. Саша устроилась на кровати поудобнее, в очередной раз оглядела спальню, наслаждаясь результатом трудов.

Зашелестела «Вестником старины». Нужную ей статью разбавляли три зернистых снимка. Первый запечатлел фасад ее дома, второй — мозаику вестибюля, латинское слово «Salve». На третьем был молодой человек с плотно сжатыми губами и хмурым взором из-под густых бровей. Длинные волосы делали его похожим на вокалиста группы, играющей в стиле готик-рок, но фото явно относилось к временам до изобретения электрической гитары.

«Дом без улицы», — называлась статья.

У каждого жилого дома есть адрес, и дом Махонина — не исключение. «Первомайская, д. 1», — утверждает табличка. Вот только, оглянувшись по сторонам, никакой улицы вы не увидите. Не в последнюю очередь дом интересен тем, что, по воле проектировщиков, стоит в поле.

Рис. 1. Занесло же бедолагу!

В Шестине полно зданий старше нашего героя, но это не делает его менее любопытным для краеведов. Он был сдан в эксплуатацию в 1894-м и за более чем вековую историю сохранил свой изначальный облик. Квартиры практически не подвергались перепланировке, затронувшие их изменения незначительны (появилось центральное отопление).

В целом перед нами типичный для той эпохи доходный дом с хозяйскими помещениями в подвале. Конечно, не из числа петербуржских или одесских многоквартирных домов, но по меркам провинции — весьма достойный образец. Малое число квартир — всего шесть, по две на этаже, окупается размерами как жилых, так и служебных комнат. Глядя на его акцентированный ризалитом фасад, на пилястры с причудливыми капителями, метлахскую плитку и фруктово-ягодный орнамент барельефа, легко представить, что происходило здесь в старину. Барышни под зонтиком, идущие в сторону яхт-клуба, усатый джентльмен, взбегающий по парадной лестнице к даме сердца, скрипучие подводы, доставлявшие к черному (теперь замурованному) входу дрова… Ах, что-то я расфантазировался.

Символично, что ближайший сосед доходного дома — микрорайон Речной, одна из самых юных застроек города. На его месте находились бараки, а раньше — деревни Михайловка и Пырьевка, их сожгли немцы в годы оккупации. В народе район издревле называли Водопой. Возле нынешнего комбината располагался небольшой чугунолитейный завод промышленника Якова Махонина, на холме у объездной — часовенная молельня имени Тита Чудотворца, уничтоженная большевиками. Яхт-клуб же, с перерывами, функционировал вплоть до девяностых.

Итак, Водопой не мог считаться совершенной глухоманью, но Махонин рисковал, возводя здесь доходный дом. Гораздо выгоднее было перенести его в город (активно развивающийся) или построить пансионат около источника.

Здание проектировал по индивидуальному заказу Махонина наш талантливый земляк Анатолий Элле. Он приложил свою руку к созданию винокурни (ныне — краеведческого музея), усадеб, железнодорожного вокзала в Варшавцево, больницы на проспекте Щорса и других архитектурных украшений. Узнаваемый стиль Элле — сплав модерна и готики — присутствует и в махонинском доходном доме. Посмотрите на эти балки и балясины!

Рис 2. Такая лепота, и в поле!

Кем же был промышленник Яков Юрьевич Махонин? Информация о его жизни на удивление скудна, не сохранилась даже дата рождения. По всей видимости, ему было около шестидесяти, когда он открыл доходный дом, и около шестидесяти пяти, когда утонул в Змийке. Остается загадкой, был это несчастный случай или самоубийство. Куцые упоминания изображают человека волевого и импульсивного, жестокого к недругам и щедрого по отношению к приятелям. Бытует мнение, что дом он построил не ради заработка, а дабы поселить в нем своих друзей. Вот такой компанейский парень.

В дореволюционных адресных книгах говорится, что после смерти Махонина недвижимым имуществом короткое время владел его пасынок, а затем дом перешел в собственность Общества электрического освещения. Шестин обзавелся торфяной электростанцией и гидростанцией мощностью 50 кВт. Медные кабели протянулись к яхт-клубу и отдаленному дому в рекламных целях: мы зажигаем свет повсюду!

В годы Гражданской войны дом опустел.

Знаменитый жилец

Предположим, вы никогда не слышали о Викторе Гродте. А как насчет Виктора Гюго? Заинтригованы? Нет, великий французский писатель не посещал наш город, не пивал чаи с Яковом Юрьевичем. Но именно к книге Гюго «Отверженные» нарисовал иллюстрации молодой художник Виктор Гродт. В десятых годах двадцатого века он проживал вместе с матерью в махонинском доме. Рисунки Гродта так понравились издателям, что его пригласили в Санкт-Петербург. Он завел приятельские отношения с Юрием Анненковым. Сам Александр Николаевич Бенуа похвалил начинающего художника и нарек его рисунки «ужасными и чарующими». Но жизнь в столице не задалась. Гродт увлекся алкоголем и морфием, его картины становились все более мрачными. Он терял заказчиков. Последней надеждой был гонорар за рисунки к роману «20 000 лье под водой» Жюля Верна. Но иллюстрации вызвали негодование издателей. Договор был разорван. Разбитый физически и эмоционально, Гродт возвратился к матери на малую родину и в 1916-м свел счеты с жизнью. Он бросился головой вниз в пролет между лестницами доходного дома. Художнику было двадцать пять лет.

Рис. 3. Талант, погребенный собственноручно.

С двадцать шестого года квартиры уплотняли жильцами, дом Махонина переквалифицировался то в санчасть, то в сельскую школу, но чаще пустовал — сказывалось месторасположение. Чудом пережил войну. В шестидесятые вовсю заработал комбинат, и шесть квартир наконец-то снова заселили жильцы. Провели водопровод и газ. Рассчитывалось, что не сегодня завтра город вплотную подберется к Водопою.

И один в поле воин — говорит известная пословица. Самый обычный жилой дом с самой нетривиальной биографией — еще один удивительный артефакт прошлого, который вы можете встретить в нашем городе.

Г. А. Вещук.

Саша оторвалась от статьи и посмотрела на стену, туда, где под обоями таилась муха. Рисунок, который она повредила шпателем, а дядя Коля дополнил своими каракулями.

Пересела за компьютер. Возникло ощущение, что она участвует в расследовании и вот-вот узнает невероятный секрет.

«Виктор Гродт», — вбила Саша в поисковике.

«Виктор Гродт, художник», — уточнила.

Гугл выдал две ссылки на художника Гродта, а дальше предлагал почитать про разных Викторов из Гродно.

Саша щелкнула мышкой.

Мемуары о богемном кабаре «Бродячая собака» были обширны, но Гродт упоминался в них одной строкой, затененный именитыми посетителями кафе: Маяковским, Ахматовой, Мейерхольдом.

«Бывали в „Собаке“ и совсем экзотические, маргинальные личности, например, художник-график Виктор Гродт, молодой люмпен, проявлявший интерес к оккультизму и всему запретному».

Вторая ссылка привела на сайт, посвященный забытым художникам Серебряного века.

Пять работ Гродта и фотопортрет, попавший в «Вестник старины». На трех картинах были персонажи Гюго. Яростный, похожий на безумного монаха, каторжник Жан Вальжан. Малышка Козетта, глазастая, как герои аниме. Агонизирующая Фантина.

Иллюстрации были мрачны, темны и чертовски талантливо исполнены. Сашу заворожили тончайшие линии (прожилки на крылышках мухи), обилие деталей, то, как рисуя плоское, избегая теней, художник добивался объема. Она вновь подумала о средневековых анатомических трактатах, где модели были аккуратно распилены и выставляли напоказ сокровенное. Штрихи Гродта напоминали структуру мышечной ткани, какой ее рисуют в учебниках по миологии.

Персонажи Гюго в версии Гродта могли быть трупами. Забальзамированными, насаженными на шесты.

Но наиболее сильное впечатление произвела следующая иллюстрация. Осьминог, сражающийся с водолазом.

Карандашный набросок вызвал ассоциации с картинками, которые показала ей Ксеня.

— Ты же любишь Японию, — сказала подружка.

На картинках спруты, угри, мурены и миноги спаривались с девушками, и девушки определенно получали удовольствие от происходящего.

— Мерзость! — воскликнула шокированная Саша.

— Мерзость, — прошептала она, глядя, как похотливо сжимает осьминог водолаза.

Подстегнутая морфием фантазия Гродта наделила иллюстрацию жутковатой чувственностью. Присоски моллюска были пухлыми, почти человеческими сосками. Витки щупалец жадно оплетали бедра кричащего водолаза, но кричал ли он только от боли?

Саша кликнула на пятую картинку, черновой набросок.

Малейшие сомнения развеялись.

Там были мухи. Но не они являлись центральным персонажем рисунка.

Грифель — с нажимом, остервенело — начертал объятое пламенем демоническое существо. Частично это был автопортрет, в чертах лица узнавался сам Гродт. Он пририсовал себе раскосые глаза. Над головой росли козлиные рога, за спиной — крылья насекомого. Руки были согнуты в локтях и подняты вверх, демон словно кормил с ладоней парящих кругом мух. Вместо ног были мушиные лапки, а грудь усеивали раны, как отверстия на теле суринамской лягушки. Или как крошечные печи, учитывая огонь. В дырах находились младенцы.

В углу рисунка чернела надпись: «Баал-Зебуб».

Саша закрыла вкладку. Ей стало не по себе от того, как таращатся на нее монголоидные глазища чудовища.

Гугл рассказал, что Баал-Зебуб был божеством ассирийцев и вавилонян. Его почитали в Ханаане, Сирии и Финикии. Согласно Ветхому Завету, язычники приносили кровожадному богу жертвы — младенцев, которых запекали в специальных сосудах. Баал-Зебуб (какое мерзкое имя, словно звериный рык) повелевал мухами, символом нечистоты, в том числе духовной.

Будь у Саши талант Гродта, она бы не тратила его на скверных божеств.

— Послушай-ка.

Она перечитала статью из «Вестника старины» вслух, для мамы.

— Ну точно, — резюмировала мама, — а я гадаю, где я видела такую архитектуру. Музей! Окна, как в городском музее.

— Бог с ним, с музеем. Художник, который покончил с собой!

— И что?

— Он жил в нашей квартире.

— Кто тут только не жил за столетье с четвертью.

Мама, в отличие от Саши, не была впечатлена.

«Век назад, — подумала Саша. — Субтильный неудачник, выплюнутый столицей».

Она представила, как Гродт, сгорбившись, царапает на стене муху, а в соседней комнате, быть может, посапывает его мать. Дорисовав, он выходит из квартиры и бредет на третий этаж…

Саша понимала издателей, отказавшихся сотрудничать с художником. Чего доброго, после похотливых осьминогов он бы всунул куда-нибудь и своего Зебуба.

Ток-шоу закончилось. Мама пошла в душ.

Саша выскребла из тайника сигарету. Иллюстрации Гродта не давали покоя.

Она прихватила мусорные пакеты и вынырнула в подъезд.

Во дворе было пусто. Серп луны пропорол мешковину туч. Балом правили комары и жабы.

Девушка зашла за угол, выбросила мусор в контейнер. Двинулась от дома в темноту позднего июльского вечера. Кто-то из жильцов оборудовал у кромки болотных зарослей зону отдыха. Столик, простецкие стулья-пеньки, вокруг — вкопанные покрышки. Примитивный кирпичный мангал с остывшей золой.

Саша села за стол. По его прорезиненной, изрезанной ножом поверхности бежала жужелица. Саша закурила, размышляя о Гродте. Чувствительный человек, он бы обиделся, узнав, как обошлись с его граффити.

Докуренная сигарета полетела в золу.

Саша встала.

Черный вход, замурованный давным-давно, был откупорен. Окна сияли. Не светом ламп, а мечущимися помехами, будто изнутри к рамам приставили барахлящие телевизоры. Белый шум, копошение тысяч светлячков.

«Я же сплю!» — осенило Сашу.

Она вспомнила, что покурила за столиком и вернулась в квартиру, пожелала маме сладких снов, потом переписывалась с Ксеней и Ромой. И вырубилась.

Окна рябили, потрескивали. Дом мерцал, а над ним маячила огромная круглая луна.

Саша попыталась ущипнуть себя, пробудиться. Ей вовсе не хотелось знать, что прячется под аркой черного входа.

Руки не подчинились. Она опустила взор. По сторонам стояли мертвые дети, они держали ее за руки ледяными пальцами. Мальчик с головой девочки и девочка с головой мальчика.

Саша вскрикнула затравленно. И вдруг очутилась перед фасадом дома, прижимающая ладони ко рту. Ладони смердели мертвечиной.

Дети стояли у подъезда почетным караулом. Вытянули руки и трясли кулачками. У них были голоса трухлявых деревьев, замшелых оврагов.

— Куча, куча, куча…

Из земли с треском рвущихся кореньев вздыбилась палка. Вторая выросла рядом, за ней еще и еще. Белые штыри проклевывались всюду. Не палки. Кости. Набалдашники губчатых хрящей. Берцовые, лучевые, тазовые. Выпрыгивали облепленные землей черепа, ребра, ключицы.

В метре от босой ноги выполз позвоночный столб, словно сороконожка. А рядом полезло лицо.

Как это бывает во сне, Саша остолбенела. Парализованная, глядела на выползающего человека. Показалась голова, плечи. Руки подземного обитателя были врыты в землю. Комья отваливались от суставов.

Полусгнивший мертвец выковыривался из почвы. Не как зомби в фильмах ужасов. Его словно выталкивала наружу некая сила, он вертелся в гнезде, дергался. Обнажилась трухлявая грудина. Мертвец завалился на бок, он извивался и корчился. Голова была раскроена от макушки до нижней челюсти, Саша видела красные волокна, видела белые десны, лоскутья скальпа и мешанину из хрящей и зубов. Но в расщепленном черепе отсутствовал мозг.

Мертвец замер. Уставился на девушку выпученным глазом.

И протяжно заскулил.

Саша прикусила наволочку и проснулась. Лежа в позе зародыша, она нюхала свои руки. Руки пахли мылом.

11

Яхт-клуб

Они взяли курс в противоположную от микрорайона сторону. Катили параллельно плотной стене осоки. Солнышко пригревало, щебетали птицы и носились бабочки. Тропка вилась по равнине, иногда ныряя в пологие овраги.

— Спасибо за газету, — произнесла Саша. — Очень интересно.

— Дедушка недоволен статьей. Редакторы сократили ее на треть. Выкинули самое интересное. Там был какой-то скандал, связанный с первыми жильцами и этим промышленником…

— Махониным. Что за скандал?

— Лучше тебе с дедом поговорить.

— Организуешь?

— Запросто. Ты так увлеклась историей дома?

— Типа того. Художник из статьи — Гродт. Это его муха была на стене.

— И что, известный художник?

— Не очень. Я погуглила, почти никакой информации. Но картины у него были жутковатые. Меня всю ночь кошмары мучили.

— Про что?

Она передернула плечами.

— Про мертвецов и дом. Вообще этот сон снится мне не первый раз. Дом, и огромная луна, и какие-то страшные дети.

Она осеклась, вспомнив швы на шеях подростков, их бормочущие рты, словно накрашенные голубой помадой.

— Мне, бывает, снится, что за мной гонятся убийцы с битами. Я влетаю в квартиру, захлопываю дверь, но замок отваливается. Осторожнее…

По болотцу кто-то проложил мостки из дверных полотен. Топь чавкала, полотна проседали, норовя окунуть ездоков в грязь. Они миновали препятствие и ускорились. Река расширялась, ее безмятежная голубая поверхность отражала золото солнца. Обугленные колья осоки ощетинились на берегу. Рыбак шлепал забродниками по мелководью.

«Какой день чудесный», — улыбнулась Саша.

Рома притормозил у невысокого каменного сооружения, похожего на алтарь. Из углубления в подножье тек ручеек.

— Источник, — пояснил Рома.

Саша черпнула воду и отпила из горсти. Вода была холодной, колючей и тяжелой от минералов.

— На вкус так себе, но, говорят, лечебная. Кофе с ней превосходный получается.

Саша вылила из бутылочки остатки газировки и набрала воды.

Они запрыгнули в седла, поехали по степи. Впереди виднелся забор с обветшалыми жестяными кораблями на прутьях. За решеткой зеленели кроны деревьев, проглядывал фрагмент здания. Путники встали у ржавых ворот. Створки соединяла цепь, но пролезть между ними не составляло труда.

— Это и есть яхт-клуб?

— То, что от него сохранилось. Сюда. — Рома протащил велосипед в ворота, Саша, озираясь, последовала за ним.

Открывшийся пейзаж здорово напоминал фотографии покинутых городов. К воде убегала аллея, ветви каштанов переплелись, образуя тенистый коридор. Стволы создавали затор, газоны хоронились под многолетним слоем прелой листвы. Деревья маскировали трехэтажные руины с пеньками колонн, обрушившейся балюстрадой. Прямо из порога росла береза, крыльцо укутал мох.

Чувствуя себя сталкером в мертвой зоне, Саша сфотографировала здание, сделала селфи на фоне одноногого гипсового пионера. Чашу фонтана заполнял строительный мусор. Протрусил и исчез в кустах ежик, вызвав восторженные девичьи аханья.

— Как это можно было забросить? — удивлялась Саша.

— Да кому оно надо? Кому сегодня нужна история?

Они прогуливались по аллее, и из сада за ними наблюдали скульптуры ушедшей эпохи. Пловчихи, спортсмены, горнисты. Весело щебетали птицы. Мелькнуло еще одно здание, увитое плющом.

— Люблю здесь бывать, — сказал Рома. — Включу «Агату Кристи» в плеере — и блуждаю. Правда, тут не так безлюдно, как может показаться. Весной я чуть в штаны не наделал, когда из того окна вылез бомж.

Аллея заканчивалась статуей женщины, опирающейся на весло. Дебелая деваха с прической а-ля тридцатые и голым бюстом. За ее спиной сонно плескалась река. Поросшая мхом лестница спускалась к желтой полосе пляжа. Время уничтожило перила, стесало ступеньки.

— А справа, где пепелище, был ангар, но он сгорел тем летом…

Саша зачарованно любовалась водой.

— Вроде всю жизнь прожила в Шестине и не знала, что у нас есть такие места.

Они сошли на песок. Выбрали пятачок, чистый от высохшего ила. Велосипеды прислонили к растрескавшейся стене.

Саша разложила подстилку, зафиксировала камнями края. Скинула рубашку, шорты. Поправила бретельку желтого бюстгальтера. Речной бриз приятно освежал кожу.

— Что? — спросила она у замолчавшего приятеля. Рома смотрел на ее грудь.

— Ничего. — Парень покраснел, засуетился, распаковывая сумку. — Я взял крем, чай, пирожки с рисом, вдруг проголодаемся.

Саша улыбнулась, польщенная искрами в глазах Ромы, когда он пялился на ее купальник. Свою фигуру Саша считала далекой от идеала и лишь недавно научилась смиряться с недостатками. Грудь, которая, к зависти подружек, начала у нее оформляться в двенадцать, так и застопорилась на единичке. Не то что буфера Ксени.

«Зато не отвиснут», — утешала себя Саша, исследуя у зеркала молочные железы.

Леша, обласканный аж шестью бывшими девушками, на Сашину грудь особого внимания не обращал, что ее неимоверно оскорбляло. Словно и не существовало груди: плоскость, доска.

Рома разделся до плавок и побрел к реке.

— Горячая! — известил он.

«Красивые плечи», — оценила Саша, щурясь на него, уходящего в воду.

— Ну же! Идем!

Река обволокла щиколотки, колени, бедра. Саша зажмурилась, пискнула, ныряя. Дно было гладким, шелковистым. Тело почти сразу привыкло к температуре воды, девушка поплыла брассом.

— Наперегонки! — крикнул Рома.

И, конечно, выиграл — с такими-то ручищами!

Они резвились, плескались в мягком течении, а яхт-клуб на берегу напоминал поместье из готических романов. Заброшенный сад, древний фамильный особняк, призраки, вздыхающие по былым денькам. Античные статуи оживают ночью, держат тайный совет у фонтана. Вон та юркнувшая тень — силуэт промышленника Махонина, он сутулится за постаментом и серчает: «Детишки! Утопиться старику не дают!»

Сигая в глубину с красивых плеч Ромы, она подумала, что это лето — рубеж, что после все будет иначе. Хорошо, головокружительно хорошо, но уже не так.

— Ух! — Она растянулась на покрывале, подставила солнцу ребра в капельках влаги. Солнцу и Роме, который сел рядом по-турецки с соломинкой в зубах.

— Как же я все-таки люблю наш город! Где еще найдешь вот такое?

Она показала пальчиком на яхт-клуб.

— Заброшки есть везде.

— Не такие! Везде — все не такое.

— Не уехала бы, подвернись шанс?

— Уехала. Но скучала бы сильно.

— Я его тоже люблю. Хотя порой он кажется чудовищем.

— Шестин? — Саша вскинула брови. — Этот открыточный лубочный прянично-конфетный городок с церквями на каждом метре?

— Угу. Ты была в лесу за мужским монастырем?

— Конечно! Мы там с дядей Альбертом грибы собирали. Красивейшие места.

— Я в тринадцать туда с родителями ездил, на папиной «Волге». И к нам привязалась компания отморозков. Просто так, без повода. Они оскорбляли нас на расстоянии, говорили гадости. Папа хотел разобраться с ними, но мама стала умолять его уехать, и мы сели в машину. А те сволочи… они погнались за нами. Ехали на «запорожце», подсекая, и угрожали битами. До самого города.

— Ужас! — произнесла Саша.

— Я думал, что на центральном проспекте они отстанут, ведь там прохожие, машины. Но они ехали хвостом, сигналили, махали своими палками. И никто будто бы не видел, хотя было много людей, и полиция проезжала мимо. А потом они отстали. Им надоело. Я год высматривал их в толпе, среди пассажиров в автобусе, в магазинах. Я тогда понял, что город может быть чудовищем. Безразличным и жестоким.

— Надеюсь, эти идиоты врезались в столб на первом же повороте.

— Мир не настолько справедлив.

— Так это они снятся тебе в кошмарах?

— Да, — признался он. — Четверо уродов. Бит-квартет «Секрет».

Рома лег на живот, локоть коснулся ее теплого мокрого бока.

— Красивый шрам.

— Из-за него я пропустила последний звонок. — Саша зло хлопнула по животу. — До сих пор обидно.

Она прикрыла веки, разрешая ему смотреть, изучать ее тело, родинки, впадинки, выпуклости, волоски.

— Почему вы расстались? — спросил он.

— С кем?

— С твоим парнем. Я видел его на фотке.

«Черт, — подумала она, — неужели не удалила?»

— Потому что он мудень.

— Зачем же ты с ним встречалась?

— Потому что я тоже мудень. Иногда.

— И долго вы?..

— Полгода. А ты? — Она ускользнула от разговора о Леше. — Ты почему без девушки?

— Приглядываюсь. Ищу.

— И как? Удачно?

— Более чем.

Что-то заслонило солнце, ее ресницы встрепенулись, но веки остались сомкнутыми. Она почувствовала: Рома нагибается над ней, выше, ниже. Она разжала губы, затаила дыхание. Тысячу лет ее никто не целовал…

— Как насчет заплыва?

Она распахнула глаза. Солнце спрятало облако. Рома пританцовывал у воды, разминался.

«Дурак», — сказала Шура недовольно.

Было бы романтично поцеловаться здесь, в декорациях к мистической мелодраме.

Она глотнула солоноватой воды из бутылки, встала, и солнце снова зазолотило речную рябь.

До трех часов они плавали, ели пирожки, смеялись и болтали, одни-одинешеньки под бездонным небом, как робинзоны, спасшиеся после кораблекрушения.

Статуи, коренные обитатели этого острова, взирали на них из джунглей.

12

Историк

В подъезде Рома попросил ее подождать и ушел по тамбуру к первой квартире. Саша оперлась о велосипедный руль, вытряхивала песок из сандалии. Прокручивала мысленно поездку к реке. Легкие толчки волн, невесомость, взъерошенный Рома ракетой выпрыгивает из воды, брызгается и смеется.

Давно она не чувствовала себя такой живой, беспечной.

«Если бы не дом, — подумала она, — мы бы не встретились».

Однажды дядя Альберт сказал, что есть пары, созданные друг для друга, как детали пазла или половинки амулета. Но не всем дано повстречать свою половину, хотя судьба всегда предоставляет шанс. Мы проходим мимо тех самых в гуще прохожих, на улице, мы держим под руку жен или мужей, но что-то ощущаем — мимолетное, смутное. Сердце екает, мы идем своей дорогой, выбираем свой вариант будущего. И тропы не соединяются.

«Вот бы понять, — размечталась она. — Вот бы знать точно».

Солнце озаряло подъезд, изолируя темноту в длинных тамбурах. Позади Саши, на площадке между этажами, стояли люди. Настоящее столпотворение для их подъезда.

Фигуры отражались в велосипедном зеркале. Лучи подсвечивали их со спины и не позволяли рассмотреть лица. Саша оглянулась — поздороваться.

Площадка была пуста, люди ушли вверх по лестнице. Мелькнул темный рукав. Зашаркали ноги.

«Как быстро они смылись», — поразилась Саша. Она глядела в пролет. Вверх, откуда столетие назад рухнул на бетон художник Виктор Гродт. Вдоль изгибающихся перил проскользнула тень, за ней вторая, третья. Шесть человек гуськом проследовали на последний этаж. И еле слышное шуршание ног было единственным звуком, сопровождающим шествие.

«Разве компании ходят так тихо?»

Ей стало не по себе, неразговорчивая процессия напомнила о похоронах. Соблюдающие почтительную тишину родственники, мужчины, несущие гроб. Ноша затеняет их лица и плечи.

Квартиры на третьем этаже принадлежали официантке Инне и семье с ребятишками-погодками. Мало ли кем могли быть любители молча прохлаждаться в подъезде! Кабельщиками, например. Или уборщиками, которых послали чистить чердак. Под крышей наверняка огромное пространство.

Саша все таращилась в пролет, напрягая слух, и подпрыгнула от неожиданности, услышав голос Ромы:

— Заходи! Дедушка хочет познакомиться.

Она оставила велосипед в тамбуре. Переступила порог.

— Смелее.

Апартаменты краеведа Вещука были зеркальной копией ее квартиры. Саше не доводилось раньше видеть такой домашней библиотеки. Черт, ни в их школе, ни в магазинах «Литера» и «Изба-читальня» не было столько книг. Самодельные полки опоясывали коридор, занимали стену от пола до потолка. Добрых восемь рядов, под завязку заставленных томами. Энциклопедии, учебники, собрания сочинений, старинные манускрипты. При мысли о пыли защекотало в ноздрях.

— Он все это прочел? — шепотом спросила Саша.

— Не удивлюсь.

Саша двинулась по туннелю из книг. Вход в гостиную прикрывала занавеска, нанизанные на нити деревянные кругляши. Бусины защелкали, пропуская.

За письменным столом сидел пожилой мужчина в брюках и клетчатой рубашке. Он скрестил руки на тросточке и улыбался гостье. Стеллажи плавно перетекали из коридора в гостиную. Потрепанные корешки, куда ни глянь. В углу громоздилось инвалидное кресло. Был и компьютер с плоским монитором, и лазерный принтер. Бабушка Зоя называла ноутбук «контютером». Дед Ромы оказался куда просвещеннее.

— Проходите, проходите, — сказал мужчина приятным мягким баритоном. Саша подумала, что в молодости у него не было отбоя от поклонниц. Рослый, плечистый, с насмешливыми живыми глазами на узком лице. Белоснежные волосы лишь впереди подточила лысина, сделала лоб еще выше. Если бы портрет Ромы «состарили» в фотошопе, получился бы вылитый дед.

— Я и забыл, как выглядят прелестные юные леди. Вы даже симпатичнее, чем описывал Роман.

— Спасибо, — смутилась Саша.

— Немедленно присаживайтесь. Внук!

Рома освободил стул от кипы журналов. Саша послушно села.

— Георгий Анатольевич, — представился сосед. — К вашим услугам. Чай? Кофе?

— Мы выпили столько чая на пляже! Больше не влезет.

Мужчина покивал, рассматривая ее с явным удовольствием.

— Живете на втором этаже?

— Да. В квартире вашей знакомой…

— Галины. Чудесная женщина. Мы крепко сдружились. Очень не хватает ее. — Пожилой историк указал тростью на инвалидное кресло. — С моим конем особо не разгуляешься, а гости у меня бывают нечасто. Ну, кроме внука, детей…

— Давно вы?..

— Оседлал его? Третий год. Раньше и простудой-то не болел, а теперь… — Он махнул рукой. — Не будем о хворях. Рома говорит, вас интересует биография дома?

Природа пробудившегося интереса к истории была загадкой для самой Саши. Она и краеведческий музей посещала лишь со школьной экскурсией и даты основания города никак не могла запомнить.

— Очень. Я прочла вашу статью.

— Мою изувеченную статью! — вставил Георгий Анатольевич.

— Вы знали, что художник, Гродт, жил в четвертой квартире?

— Понятия не имел! — изумился старик. — Откуда такие данные?

— Я нашла на стене рисунок. Вот.

Саша протянула Георгию Анатольевичу мобильник.

— Ух ты, — сказал он, — какое знание энтомологии.

— Его почерк. Я сравнила с картинами в Интернете.

— В Интернете есть все, — сказал Георгий Анатольевич, — раньше приходилось перерывать архивы, собирать по крупицам. А сейчас — вбил в поиск, и готово. Жаль, что Гродт так закончил свою жизнь. Прославься он, и вы бы разбогатели на этой мухе. Впрочем, журналисты и так заинтересовались бы, сняли сюжетец. Не хотите позвонить на «ТВ-Голд»? Неизвестный шедевр неизвестного гения…

— Я не жажду славы, — призналась Саша, — да и рисунок мы заклеили.

— И то верно. Мрачноватый он.

Рома листал журнал. Подмигнул Саше.

— Вашу статью опубликовали не полностью?

— Покромсали на лоскуты! Выпуск был юбилейным, они хотели поменьше минора. Выкинули практически все о Махонине.

— Рома говорит, был скандал.

— Так точно. Статью я написал в две тысячи десятом. С тех пор заполнил некоторые пробелы, нащупал кое-что в старой периодике. Не много. Собственно, туман стал только гуще. Был материал в пропагандистском вестнике двадцатого года. «Мракобесие прошлого». Борьба с суевериями… атеизм… там упоминался и наш дом.

— Вот как? — Саша слушала с ненаигранным любопытством.

— Судачили, что Махонин… ну, что ему одинаково нравились представители обоих полов.

— Бисексуал, — подсказал Рома.

— Внук! Не при дамах!

Рома хмыкнул.

— Ну вот, — продолжал Георгий Анатольевич, поощренный вниманием гостьи, — из статьи это убрали, но ходили слухи, что он использовал дом как личный гарем. Что он поселил здесь не просто друзей, а своих любовников и любовниц.

— Обыденное дело для пресытившихся буржуев, — прокомментировал Рома.

— Мой внук слегка марксист, — сказал Георгий Анатольевич. — Но это не все. Первые жильцы, их было шестеро, по одному в каждой квартире… Они внушали настоящий страх прислуге и сельскому люду.

— Почему?

— Минутку. — Старик подергал компьютерную мышку. Зажегся монитор. Курсор прытко забегал по папкам. — В статье должно было быть два раздела о знаменитостях. Так-так-так, Махонин… ага!

На экране возникла фотография, или, вернее, дагеротип, он запечатлел женщину в глухом платье с воротником-стойкой. Лицо женщины скрывало объемное пятно, похожее на облачко сладкой ваты. Оно выползало изо рта и окуривало голову. Субстанция вздымалась над черными волосами, как дымчатая корона.

— Знакомьтесь, Цвира Минц, также известная как Ирма Войнович. Вот это вещество, удачно снятое фотографом, — эктоплазма. Материя, якобы доказывающая существование потусторонних сил. Цвира была спиритом, вы знаете, кто такие спириты, Александра?

— Конечно, — как на уроке, ответила Саша, — они общались с призраками.

— Вот именно. И пользовались чрезвычайной популярностью на стыке веков. Столоверчение, автоматическое письмо, беседы с фантомами… Цвира Минц была локальной звездой Шестина, к тому же концертировала по стране и пару лет провела в столице, дурача петербуржскую элиту, пока ее не уличили в мошенничестве. Цвира и ее сообщники использовали пружины под столом, кальян и обыкновенный коктейль из взбитых яиц. Ну и невежество публики. Ведь даже такой ум эпохи, как сэр Артур Конан Дойл, искренне верил спиритам. — Георгию Анатольевичу было явно неловко за великого писателя. — Он написал объемный труд о контактах с привидениями и коллекционировал фотографии фей.

— Да ну. — Саша никогда бы не заподозрила автора «Шерлока Холмса» в подобных глупостях.

— Увы и ах. Могущественную и инфернальную Ирму Войнович раскусили, ее карьере пришел конец. Она вернулась в Шестин, но тут ей угрожали обманутые соседи, чьих мертвых родственников она призывала. Тогда и возник Махонин. Он предложил Цвире Минц квартиру в только что построенном доходном доме. Об этом должна была рассказывать вставка «Знаменитый жилец 2».

— А Махонин верил в ее таланты? — спросил Рома, откладывая журнал.

— Кто знает? Но он собрал весьма пеструю тусовку, как вы, молодежь, выражаетесь. Например, Адам Садивский. Он входил в спиритический кружок Аксакова, племянника того Аксакова, что написал «Аленький цветочек». О Садивском негативно отзывался Менделеев, да-да, Дмитрий Иванович Менделеев. Садивский и Аксаков создали «еженедельный загадочный журнал „Ребус“», желтую газетенку со статьями о спиритизме. Ее остроумно высмеял Чехов в рассказе «Беседа пьяного с трезвым чертом». А Достоевский под впечатлением от встречи с Садивским написал очерк «Чрезвычайная хитрость чертей, если только это черти».

«Осилить Достоевского», — отметила про себя Саша.

— Садивский рассорился с Аксаковым и по приглашению промышленника Махонина приехал в наш город.

— Он жил здесь?

— И он, и некто «черный карлик Леонард Крокс», и другие. Первыми жильцами дома были шарлатаны, собранные Махониным со всех уголков Российской империи. Медиумы.

— Может, он хотел установить связь с призраками? — предположил Рома.

— Но призраки водятся в старых зданиях, — сказала Саша и поправилась: — Если в них верить. А доходный дом был новым.

— Тайна за семью печатями, — произнес историк. — Но это в крупных городах Садивский, Цвира и прочие считались жуликами. Местный люд побаивался их. Представьте Садивского, который красил волосы и накладывал грим, прогуливающегося по окрестным селам. Он казался демоном, не меньше. И когда в девяносто восьмом в Пырьевке пропали дети, подозрение пало на странных соседей.

— Дети? — переспросила Саша. Пульс ее почему-то участился, она подалась вперед, к пожилому историку.

— Брат и сестра. Может, сбежали в Шестин или утонули — Змийка была гораздо глубже, опаснее. Но деревенские требовали от жандармов обыскать доходный дом. Они обыскали и ничего не нашли. А через полгода исчезли уже медиумы. Да-да, Александра. Здание опустело в одночасье. Все шесть жильцов как сквозь землю провалились.

Саша нервно поерзала на стуле.

— Их разыскивали?

— Они были не самыми приятными соседями, и никто особо не жаждал их возвращения. Уехали так же, как появились. Перекатная голь. Бродячий цирк.

— А Махонин?

— Скандалы и слухи нелучшим образом сказались на его репутации. Разорился завод, который он практически забросил. Управление перешло к его пасынку, злоупотреблявшему алкоголем. С Махониным не хотели иметь дел, чтобы он там ни обустроил у себя: клуб спиритизма или гнездо разврата. А потом его труп выловили из реки.

— Действительно, минорная история, — проговорила Саша.

— Александра, — перестал улыбаться Георгий Анатольевич, — я не напугал вас своими россказнями? Вы бледны.

Саша заверила, что все нормально. Она думала о пустом, совершенно пустом доме посреди поля, как к нему с опаской приближаются люди, освещают факелами слепые окна, ризалит и фруктовый орнамент, а на кухнях, как на камбузе покинутого корабля «Мария Целеста», остывший кофе и нетронутый ужин.

Жильцы ушли, бесшумно ступая по бетонной лестнице.

Саша поблагодарила соседа и клятвенно заверила, что зайдет к нему еще, поболтать о былом, продегустировать какой-то особенный сорт чая.

— Прекрасный у тебя дедушка, — не кривя душой, сказала она.

Рома помогал ей поднять велосипед на второй этаж. В подъезде было тихо и сумрачно.

— Я же говорил! Главное, чтобы после его баек тебе снова не снились кошмары.

— Не забывай, я фанатка Эдгара По и Лавкрафта.

— Непознаваемый ужас! — прогудел Рома.

Они встали у Сашиного тамбура.

— А что стряслось с Георгием Анатольевичем? Авария?

— Нет. Все очень нелепо. Он полез за книгой на верхнюю полку и упал с табуретки.

— И сломал позвоночник?

— Блин, — задумчиво сказал Рома, — мы с родителями по сей день не знаем, что именно произошло. Он лежал без сознания в прихожей, в пяти метрах от табуретки. Такое чувство, что было землетрясение и деда швырнуло в сторону, как куклу.

13

Секреты и сны

В ту неделю Саше не снились кошмары. Наоборот, сновидения были приятными, про Рому, про его сильные и нежные руки. Они с мамой закончили ремонт в спальне, гостиной, на кухне, выдраили содой ванную комнату. Если раньше они ограничивались душем, теперь можно было поваляться в горячей водице вдоволь. И пускай ванная была далека от совершенства, как и коридор с отслоившимися обоями, остальная квартира производила хорошее впечатление. А до коридора они дойдут, дело времени.

По вечерам Саша гуляла с Ромой, они исследовали поля за станцией и противоположный берег Змийки. Наткнулись на цыганский самострой; целая слободка из фанерных хибар без окон. В накалившихся за день домишках сновала чумазая детвора, молодой цыган спросил, сверкнув золотым зубом, не надо ли чего пришлым.

«Боже, как же нам повезло с жильем», — думала Саша, с горечью разглядывая цыганский поселок.

Рома учил ее играть в шахматы. Еще они ездили на раскаленной как сковорода электричке в центр, и дорога не показалась ей такой уж длинной. Вечерний Шестин звенел колоколами, ездили трамваи, в бетонном чехле пенилась река, мутный от торфа приток Волги. Они катались на коньках и ели сэндвичи и картошку в «Биг-Бургере». Это Саше тоже приснилось потом: как Рома кормит ее соломинками фри.

Шестинцы, медленные, расслабленные, блуждали по проспекту вокруг памятника Ленину, наслаждались июльскими сумерками. Из десятков тысяч горожан одиннадцать человек проживало в степи, в доходном доме позапрошлого века. По дороге домой Саша задремала, опустив голову на Ромино плечо. За окнами электрички проносились поля, посадки и высоковольтные столбы, паслись коровы.

Мама повадилась ходить в гости к тете Свете, соседке. Они пили вино и говорили «о бабском». Саша представляла, что они поют под Стаса Михайлова или Челентано. Возвращаясь, мама пританцовывала. Саша давно не видела ее такой веселой и умиротворенной.

Она успела познакомиться (так или иначе) со всеми соседями. Во второй квартире обитала супружеская пара средних лет. Женщина работала парикмахером в салоне Речного микрорайона, а ее супруг — на комбинате. На третьем этаже, помимо симпатичной официантки Инны, проживали Абрамовы со своими детьми. Настя Абрамова была склочной и крикливой теткой за тридцать, оплывшей как свеча, в бесформенном сарафане. Периодически она вопила на детей, на своего мужа-военного или ругалась по телефону. Муж, типичный прапорщик, из тех, что смеются лишь над собственными шутками, уединялся за столиком, чтобы выпить пива.

Дети либо бегали к Речному, либо возились у турника, может быть, хоронили мух в морковных гробах или жуков в картофельных мавзолеях.

Самые обычные люди, которых не заботит история зданий, их архитекторы, владельцы, художники, рисующие мертвецов вместо героев Гюго.

Пожалуй, Саше нравился дом.

Потому что он познакомил их с Ромой.

Потому что нашел маме подругу.

Потому что в нем имелся уголок для книг и плюшевых игрушек.

А что до маленьких тайн — у кого их нет?

Даже у Сашиной мамы была тайна.

Во втором классе Саша Алексина и ее сосед по парте Стас изрисовали себе руки фломастером. Намалевали сердечки, звезды и пауков. На вопрос учительницы, что это за дикари завелись в их школе, Саша пояснила: они сделали татуировки.

— Татуировки наносят себе бандиты! — сказала учительница.

И только тут Саша поняла, что у ее мамы есть татуировка. Бледно-синий браслет на предплечье. Она видела чернильный узор сотни раз, — хотя мама его прятала под рукавом, не афишировала особо, но прежде Саша не осознавала, что это именно тату, краска, загнанная под кожу иглой.

Что ее «не ковыряйся в носу»-мама, ее «не говори с набитым ртом»-мама, ее «держи спину ровно и прекрати сутулиться»-мама имеет секреты, что у нее была жизнь до рождения дочери.

Восьмилетняя Саша попыталась смоделировать мамину жизнь до появления себя, и у нее заболела голова. Мысль не умещалась в черепной коробке.

На руках дяди Коли красовались наколки, дяде Коле позволительно было изображать бандита. Но мама…

— А почему ты сделала это? — спросила Саша, придя с уроков.

— Сделала что?

— Татуировку.

— Я была молодой и глупой, — сказала мама, и фраза стала для Саши откровением. Мама была глупой! Мама совершала ошибки!

Взрослея, Саша свыклась с этим, она узнала маму лучше, и ей было лестно, что мама чуть-чуть бандит. Вдруг мама не расписалась с дядей Альбертом, потому что бандитский кодекс запрещает регистрировать браки?

Второклашка Саша огласила, что, достигнув совершеннолетия, отправится к тату-мастеру и набьет себе что-нибудь небольшое и женственное.

(Что-нибудь небольшое и женственное на лбу, — хохмил папа.)

В семнадцать она решила попридержать коней. Ее вкусы менялись слишком часто.

У доходного дома были замаскированные татуировки и свои секреты. В сто двадцать один год это вполне нормально.

Завершение маминого отпуска Алексины отпраздновали ванильными коктейлями. Было лень тащиться в город, и они выбрали «Водопой». Стемнело, небо усыпали звезды. Завели свою нудную песню комары. Саша закинула ноги на ограду, окружающую террасу, и воображала, что вселенная обрывается за ее кедами, что там нет ничего, кроме мрака. Глупец, рискнувший удалиться от «Водопоя», будет вечно блуждать в потемках, питаясь мошками.

— Я читала, что в Африке готовят котлеты из комаров, — сказала она.

— Сплошная польза, — отозвалась мама, посасывая коктейль, — белок!

Кафе было пятном света посреди гудящей темноты. Под тентом болтались лампочки, приманивали мотыльков.

Вышла официантка, спросила у единственных посетителей:

— Ну что, четвертая квартира? Добавки?

— Почему нет?

Официантка ушла в закусочную, и мама сказала, понижая тон:

— Несчастная девочка. Света говорит, у нее дважды прерывалась беременность. Муж бросил ее из-за этого.

— Вы там со Светой кости соседям перемываете?

— Ну что ты!

Мама хлопнула себя по бедру:

— Нужно запастись пластинками, иначе комары сделают котлеты из нас.

Они шли домой, наслаждаясь погожим вечером. Под мостом ворчала Змийка, как недовольный тролль.

Телевизор транслировал мультфильм для детей-полуночников, Саша слышала писклявые голоса персонажей:

— Иногда, чтобы что-то получить, надо это что-то попросить!

— Попросить, и все? — Саша, лежа в спальне, подумала, что это могли переговариваться сова и слоненок, так в ее представлении и звучали мультяшные зверьки.

— Дааа! — отвечала мудрая сова, ну или кому принадлежал голос. — Попроси и забирай!

«Если бы это было реально», — вздохнула Саша.

Да, ее не беспокоили дурные сны. Но в десяти минутах ходьбы от доходного дома ее приятель ворочался на влажных простынях под постерами Оззи Осборна и Мэрилина Мэнсона.

Под боком хрустел песок, покалывал кожу.

Рома распахнул глаза и уставился на шлейф сухих водорослей, тянущийся от него к воде. Встал резко. Песчинки прилипли к локтю, запачкали скулу. Он заморгал в такт с колотящимся сердцем.

На нем были плавки и майка, одежда, в которой он засыпал. Но засыпал-то он в кровати, а очутился…

За усеянным ракушками пирсом чернел остов сгоревшего лодочного ангара. Деревья шевелили ветвями над парапетом, словно перешептывались. Река подернулась седой дымкой.

«Сон! — сообразил Рома, и груз свалился с плеч. — Яркий, реалистичный сон».

Он вспомнил кинозал при шестинском «Ашане», где крутили короткометражки, якобы в 4D-формате. Опрыскивали зрителей водичкой, обдували вентилятором, создавая эффект погружения в происходящее на экране.

Сон был не просто четкой объемной картинкой, но и запахом (тина, сырая рыба, песок), звуком (шелест волн, пение цикад и перекличка ночных птиц), сон остужал тело ветерком с речной моросью, и камушки впивались в пятки.

Строго говоря, это ни капли не походило на сны. Рома перенесся в яхт-клуб.

На губах затеплилась идиотская улыбка. Он, словно мальчишка, обнаруживший за скучными серыми дверями аттракцион, вертел головой. Туман клубился, сворачивался петлями. Река была белой, молочной. Листья каштанов прихватил лунный иней. Ошеломляющих размеров луна, щербатый щит, висела на небе. Или, кто знает, стояла стоймя в болоте — он видел две ее трети, возвышающиеся над старым парком.

Рома собирался крикнуть, чтобы послушать эхо, но его опередили: дальняя часть пляжа взорвалась гортанным хохотом. Около ржавых стендов припарковался зеленый «запорожец», возле него стояли четверо подростков. Они смеялись и толкали друг друга, падали на песок. В сиянии луны Рома различил их спортивные кофты. Капюшоны скрывали лица.

Сон превратился в кошмар.

Это они. Те отморозки. Они держат биты в машине…

Рома царапнул свое запястье, стукнул ногой о парапет и поморщился. Боль обожгла пальцы. Но не разбудила.

Бежать!

Парни не замечали его. Прячась в тени бетонного барьера, он двинулся к лестнице, взлетел по ступенькам. Хохот затих.

«Они смотрят на тебя, — простонал внутренний голос. — У них узкие морды под капюшонами, волчьи морды, густо поросшие шерстью».

Не оборачиваясь, Рома потрусил по аллее. Ветви поскрипывали. Плотный туман увяз между деревьев, как тополиный пух в майской траве. Серебристая мгла застревала в чреве зданий. Асфальт из сна ничем не уступал настоящему.

Тук! — раздалось сзади. — Тук-тук-тук.

Бит-квартет ублюдков, тех, из монастырского леса, идет за ним. Идет, хихикая, и биты волочатся, ударяясь о ступени.

«Нет! — воспротивился он панике. — Это капает вода!»

Он много раз бывал в яхт-клубе. Купался, загорал, фотографировался. Просто гулял. Ни малолетки Речного, ни захудалые бродяги не представляют угрозы для него, здорового лба. Здесь устраивают велосипедные квесты, пьют пиво, трахаются. Играют в пейнтбол — руины усыпаны желатиновыми пульками.

В прошлом году он приводил сюда Олю Старыгину, одногруппницу. Набрался смелости, пригласил:

— Ты в таком месте не бывала…

— Ну, идем, — сказала Оля, на которую он засматривался со вступительных экзаменов.

Старыгиной отдых не понравился совершенно. Уже на походе к яхт-клубу стало понятно, что зря он рассчитывал поцеловать самую красивую студентку потока. Оля натерла мозоль, ее ужалила оса. При виде пляжа (без кабинок и прочих удобств) она спросила: «В какую дыру ты затащил меня, Вещук?» И потребовала вызвать такси. Успокоившись, все же посидела с ним на берегу, насупившись и демонстративно зажав ноздри.

Старыгина в подметки не годилась Сашеньке.

Он сосредоточился на Саше, умной, чудесной, длинноногой. Попробовал скорректировать жанр сна.

Кто-то проскочил за деревьями. Постаменты опустели — статуи выкорчевали себя из тумб и теперь рыскали в темноте. Осталась только женщина с веслом в устье аллеи.

Рома покосился через плечо.

Квартет не торопился, забавляясь в тумане, стуча битами по земле.

Желтые клыки и красные глаза. И слюна на подбородках.

Женская статуя рассматривала Рому с возвышения. Под голой округлившейся грудью выпирал живот. Гипсовая дама находилась «в положении», и лицо ее изменилось. Прототипом этой новой статуи явно была соседка Саши, официантка из «Водопоя».

Тук! — шарахнуло справа, Рома побежал по аллее. Боковое зрение сообщало, что за постаментами, за деревьями, за фонтаном прячутся оборотни с битами.

У ворот, в тени, стоял человек, Рома сбавил шаг.

— Выпустите меня! — взмолился он.

Человек захрапел, оторвался от решетки. Тьма соскользнула с него, как черная вуаль, и Рома в ужасе попятился.

К нему шаркал крупный мужчина, голый, не считая атласного халата. На халате были изображены павлины, под тканью вздрагивало толстое волосатое брюхо. Опухшие ноги едва волочились, с атласа текла вода. У мужчины была тяжелая челюсть без губ. Торчащие зубы окантовывали неровные гребешки плоти. Нос провалился, веки отсутствовали, отчего глаза казались мячиками в лунках. Лицо разбухло, приобрело оттенок сырой говядины с душком. Лопнувшие щеки были гнилостно-зелеными.

— Раки, — сказал мужчина. В его горле булькало, в брюхе — урчало.

«Раки обглодали мой труп» — вот что он имел в виду.

— Не приближайтесь! — взмолился Рома.

Его накрыло вонью канализации, скисшей ухи, мертвечины.

— Зна-ешь, — отрывисто проговорил живой труп. — Зна-ешь, как в старину называли раков?

— Нет! — закричал Рома. — Пожалуйста!

Из кустов выходили, поигрывая битами, люди. Мертвец напирал всей смрадной тушей.

— Как называли раков?

Холодная рука легла Роме на затылок. Он проснулся за мгновение до того, как биты размозжили ему голову.

14

Наследство

Саша распахнула окна и включила группу «КИНО». Цой пел про пачку сигарет, а она танцевала на кухне, кружила вокруг швабры, как вокруг микрофонной стойки. Сверчок прекратил вылизывать брюшко и удивленно наблюдал за хозяйкой. Он по-прежнему игнорировал лоток, предпочитая ходить за кухонный шкаф. Саша сказала, что, если так будет продолжаться, мама выставит на улицу их обоих.

— Не так уж плохо на сегодняшний день! — басила девушка.

Дом подставлял солнышку свои бока, квартиру насыщал свет.

Саша подбросила и поймала яблоко, грызнула его.

— Ну что? Возьмемся за кладовку?

Сверчок махнул хвостом.

Саша придирчиво осмотрела чулан. Он был гадким утенком, паршивой овцой на фоне облагороженных комнат. Выцветшие лиловые обои украшали бурые кляксы. Паутина. Потолок шелушился, а вертикальная труба в углу облупилась и почернела. Пятно на задней стене напоминало очертаниями человека. Женщину. Ведьму. Вон растрепанные патлы, вон длинная, до потолочного карниза, лапа. И выпученное око — им притворилась сухая моль в сетях паука. Того и гляди силуэт отпочкуется от обоев, лапа полоснет нестрижеными ногтями.

При мысли о ведьме, Гильдеревой, настроение резко испортилось, даже солнечный свет померк.

Чулан — единственная жилплощадь, которую заслужила тетка. Неужели в ее венах течет та же кровь, что текла в венах Альберта и бабушки Зои?

Перед глазами Саши возникла Валерия Вячеславовна Гильдерева. Волосы завязаны в такой тугой узел, что скальп оттянулся и брови отползли на лоб. Неизменные брючные костюмы, неизменный муж, блеющий что-то на своем. Как называются эти слуги колдуний, черные коты на побегушках? Фамильяры? Палестинец (где она его откопала в Шестине?) был фамильяром ведьмы.

Саша осознавала, что демонизирует Гильдереву, но злость превалировала над здравым смыслом. Дядя Коля намеревался намылить палестинцу рожу, а мама упросила не делать этого. И зря. Гильдеревы заслужили хорошую взбучку.

Саша мотнула головой, вытряхивая оттуда образ врага. Снова взглянула на пятно.

«А ведь за кирпичной кладкой не подъезд», — подумала она. Мысленно набросала план здания, убедилась, что на этажах есть дополнительные пространства. Помещения между боковыми стенами тамбуров и фасадом.

«Прямо как в твоих книгах», — сказала Александра Вадимовна.

Тайные залы — обязательный атрибут готической прозы. Винтовые лестницы вьются в подземелья. Летучие мыши гроздьями свисают со сводов…

Архитектор — Элле — мог удвоить количество квартир, но предпочел оставить замурованные, нефункциональные комнатки. Абсолютно темные, пригодные лишь для жирных слизней и крыс, которым ведомы секретные проходы.

Саша прикинула, хотела бы она побывать в этих застенках.

«Ни в коем случае», — ужаснулась Александра Вадимовна.

«Одним глазком», — сказала Шура.

Саша перевела взор на картонные короба. Чужое имущество. Она пообещала маме перебрать наследство предыдущего жильца и очистить чулан. Почему не приступить немедленно, до маминого возращения?

Саша подхватила первую коробку.

Цой сажал алюминиевые огурцы тише, чем секунду назад. Дверь чулана затворилась сама по себе. Изнутри дверное полотно расчертили кривые царапины.

Саша подумала: «Если погаснет лампочка, я закричу».

Она пнула коленом дверь. Подперла ее. Вынесла в коридор коробки, одну за другой. Теперь чулан станет вместилищем для их барахла.

«Эх, забабахать бы там гардеробную, как у Кэрри Брэдшоу из «Секса в большом городе». Полки с сотней пар модных туфель»…

С недавних пор ей, поклоннице «Конверсов», стала нравиться и классическая обувь.

Саша уселась на паркет, вздохнула, озирая коробки. Распечатала ближайшую. Заинтригованный Сверчок встал на задние лапки, оперся передними о картон.

Как она и подозревала, пожилая учительница хранила сущий хлам. После смерти бабушки Зои в ее запасниках обнаружилось нечто подобное. Старикам больно расставаться с вещами, отжившими свой срок.

В коробке были пожелтевшие и слипшиеся газеты, разгаданные кроссворды, копировальная бумага, стопки фольги. Телепрограммы за двенадцатый год, в которых поплывшие фломастерные закорючки отмечали передачи и фильмы. Учительница любила сериал про детектива Коломбо. Саша улыбнулась грустно.

Макулатура покойницы навевала философские мысли о недолговечности, тщетности бытия. Все, что тебе дорого, однажды станет неактуальным, как телепрограммы шестилетней выдержки.

Во втором ящике лежали гайки, болты, железки, задубевшие кисти, банка столярного клея, связки ключей. Саша приготовила пакеты и сортировала находки. В маленький — то, что может пригодиться, например молоток, пила. В большой — мусор.

Третья коробка содержала учебники по алгебре и геометрии. Четвертая — граммофонные пластинки. Имена исполнителей ничего не говорили Саше, даже певец Лещенко был совсем не тем, которого она знала. Поколебавшись, она отправила в мусорный пакет и эту коробку. Перебралась к битым елочным игрушкам.

Как и пожитки бабушки Зои, учительские вещи напоминали сокровища постаревшего Тома Сойера. Через руки Саши прошли: утюг, работающий на угле; чайник, черный от накипи; жестяные банки из-под какао; запаянный в пленку телевизионный пульт; телескопическая антенна; квитанции; собрание сочинений Сталина; колокольчик без языка и пупс без ног; просроченные лекарства, церковный календарь и многое другое.

Она спасла от забвения, среди прочего: керосиновую лампу («будет стильно смотреться в спальне»), фотоаппарат «Киев-2» («выставлю на Интернет-барахолке, а вдруг»), набор ложек, фарфоровую Снегурочку… и ящик соли. Дюжина упаковок, подарок от запасливой старушки.

Не выбросила Саша и коробку фотоальбомов. Протерла от пыли, перенесла в гостиную. Порывшись в памяти, извлекла имя учительницы: Галина.

Любопытство распирало. Она раскрыла альбом и погрузилась в жизнь незнакомой женщины.

Титульное фото изображало студентку на фоне Шестинского педагогического университета. Через полтора месяца Саша приедет на лекции в этот же корпус. Студентка широко улыбалась, ветер развевал ее светлые волосы. Она убирала локон от губ и держала конспекты под мышкой.

— Хорошенькая, — сказала Саша.

Фото датировалось шестьдесят вторым годом. За ним пошли более ранние фотографии. Та же блондинка под яблоней, с родителями, на пляже в смешном купальнике. Тут ей тринадцать, а тут десять. И комментарии рядом, красивым почерком: дача, Гурзуф, Новый год. Юной Гале доставляло удовольствие позировать на камеру.

Следующий альбом был скучнее. Родня, тщательно подписанная, кто где. Иволгины, Кунаевы, кузины, дядья. И почти нет хозяйки. Быстро пролистав до конца, Саша догадалась, что Галина сама фотографировала родственников. Возможно, на найденный серебристый «Киев».

Галина вернулась в альбоме с бархатной обшивкой. Она вела уроки, писала мелом на доске, объясняла пионерам задачи. У школьниц были белые банты, кружевные воротнички и манжеты. У школьников — эмблемы на рукавах темных пиджаков.

Мальчики, наверное, частенько втрескивались в привлекательную учительницу.

Саша подумала, что этим детишкам сейчас под шестьдесят. А Галя сгнила в гробу.

Ученики, друзья, коллеги сопровождали Галину. В семидесятом появился муж, усатый, представительный. В восьмидесятом он пропал из альбомов. Женщина красиво старела.

— Ты боготворила детей, — прошептала Саша, — но не имела своих.

Она листала десятилетия, проводила на пенсию поседевшую Галину Дмитриевну.

Героиня альбомов продолжала фотографировать. Улицы Шестина, птиц, природу. Сменила черно-белую пленку на цветную, купила модный в девяностые полароид, затем — мыльницу.

Саша рассмеялась, наткнувшись на селфи. Пожилая Галина улыбалась в объектив.

«Жаль, что они с Роминым дедом не встретились раньше».

Саша решила отдать фотографии Георгию Анатольевичу.

— Следи за собой, будь осторожен! — пел Цой.

Из последнего альбома выпал толстый конверт. Саша высыпала на кровать очередную порцию фоток. Повертела в руках.

— Зачем было проявлять такое? — спросила Сверчка удивленно.

Фотографии были бракованные: просто черные глянцевые прямоугольники. Будто делали их в темноте, или палец закупорил глазок камеры.

В уголке одной проступало что-то зеленое, вроде трубы. А на этой…

Саша перевернула снимок. Распознала фигурные балясины, ступеньки. Пролет между лестницами. Судя по глубине, их второй этаж. И мрак на дне, куда прыгнул художник, рисовавший мух.

Галина фотографировала, свесившись с перил.

Было невозможно разобрать, что заинтересовало ее внизу.

Изо всей стопки только два фото были четкими и светлыми. И маркированными ровным почерком Гали.

Номер раз: носовой платок, расстеленный на полу. По его полю голубые буквы: «Зало». И красное пятнышко, отпечаток, под овалом «О». Будто прокололи иглой палец и кровью испачкали ткань.

— Зало? — пробормотала Саша.

Пояснительная надпись походила на бред.

«Вышила во сне. Проснулась, сожгла».

«Вышила во сне? — встревоженно подумала Саша. — Белиберда»…

Минуту она изучала фотографию. Она не слышала, чтобы лунатики вышивали что-то. Либо Галя неясно изъяснилась, либо забыла, как села за шитье.

Саша пододвинула к себе фотографию номер два. Огляделась вокруг и снова посмотрела на снимок. Без сомнений, он запечатлел их гостиную. Обои, содранные мамой. Потолок до побелки, люстра, сейчас висящая над Сашиной головой. Фотографировали со стороны спальни. Гостиная практически целиком попала в кадр. По левому краю тянулся сервант советского образца. Лобастый телевизор в нише. Вазы, сервиз. Справа находилась этажерка с комнатными растениями, софа. Типичное жилье пенсионерки.

Саша собиралась отложить снимок, но ее внимание приковала деталь…

Балконная дверь. Снаружи было темно, в гостиной горел свет, и стекло отражало то, что не вместил объектив. А именно кресло у входа в спальню и самого фотографа.

Галина прикрыла лицо черной мыльницей, ее нечесаные седые волосы сбились набок. Женщина снимала, стоя на коленях за креслом, словно защищалась от кого-то хлипкой мебелью.

Снимала балкон и окно. Ночью, сорвавшись с постели.

На изнанке фото стояла маркировка.

«Кучер».

В гостиной было тепло, но Саша ощутила озноб. Ее посетила нелепая мысль: то, что испугало Галю

(а Галя на снимке была испугана, о да)

могло стоять за стеклом.

Оно

(Кучер)

вполне могло стоять в темноте на балконе.

15

Лошади

Планировалось, что мама составит им компанию, но она отказалась в последний момент.

— Прости, доча, лучше я отосплюсь перед ночной сменой.

«Как всегда», — вздохнула Саша.

Рома обнял и чмокнул в щеку. Он забыл побриться или отращивал мужественную щетину. Щетина, впрочем, была мягкой и светлой, эдакий пушок.

В продуктовом Речного они купили колбасы — подкормить волков. Побрели на юг вдоль раскаленной трассы. Впереди них бежали, бодая сорняк, тени, соприкасались контурами. Изредка по объездной пролетали фуры, обдавали выхлопами и пылью. На дне балки журчал ручей. Склоны поросли благоухающими полевыми цветами.

«Какой здесь воздух!» — Саша вдохнула его полной грудью, продегустировала.

От жары пейзаж подергивался маревом, двоился. Над Шестином ползли барашки облаков.

— На днях обещают грозу, — сказал Рома.

— Летняя гроза — это очень уютно, — проговорила Саша, — особенно когда ты дома, в сухой постельке. Лежишь себе, слушаешь гром. Читаешь ужастики.

— Я сыт ужастиками по горло. Ты заразила меня.

— Чем?

— Кошмарами. Мне снился жуткий сон.

«Про дом?» — чуть не спросила она. Но осеклась: одинаковые сны видят лишь жертвы Фредди в франшизе.

— Что там было?

— Яхт-клуб. Туман, и разные звуки в тумане. И утопленник, просто омерзительный.

Рома выставил перед собой руки, закатил глаза, захромал, урча: «Мозги, мозги!» Саша хихикнула.

— Не смешно! Никаких больше «Ходячих мертвецов» на ночь.

— Первые три сезона были неплохими, а дальше они скатились.

Саша вытерла пот со лба.

— И что делал этот утопленник?

— Ничего. Лез на меня и задавал идиотские вопросы. Я… прости, я чуть не обмочился. Еще была статуя в виде твоей соседки.

— Тети Светы?

— Нет. Блондинки. Официантки.

— Инны.

— Вот-вот.

— Хм, ты запал на Инну? — Саша насупилась. — Нравятся пышные формы?

— Нет. — Рома растерялся.

— Скажешь, она не красивая?

— Не знаю. Наверное, миленькая. Но мне нравишься ты.

Саша отвернулась, прикусила нижнюю губу.

— Врун, — буркнула она, скрывая довольство.

— А тебе не снились больше гадости?

— Не-а, — легкомысленно ответила она, — я вспомнила один способ.

— Способ против кошмаров? Ловец снов?

— Ты будешь издеваться надо мной.

— Не буду. Клянусь.

— Ладно. — Саша порылась в телефоне. Загрузила цветастую картинку. — Вот. Это Баку.

— Слон?

Картинка изображала спящую на футоне девочку. В изголовье, сторожа ее покой, возвышалось существо с хоботом и ушами спаниеля. Голова диковинного зверя была голубой, а туловище и лапы белыми, в синюю полоску. Хвост, грива и брови пылали оранжевым пламенем. Несмотря на загнутые бивни, когти крупной кошки и пышущие огнем глаза, существо казалось положительным персонажем.

— Чепрачный тапир, — краснея, сказала Саша. — Я говорила, что раньше увлекалась Японией. Их культурой, традициями…

— Мультиками, — вставил Рома.

— Да, но в рамках приличия. Без фанатизма. И историями о японских призраках.

— Это призрак?

— Добрый дух. Баку пожирает плохие сны.

— Плохие сны питательны. Гляди, какое брюшко он себе отрастил.

— Не оскорбляй Баку! В древности японцы считали, что злые призраки проникают в сновидения и безобразничают, высасывая из человека силы. А Баку выслеживает их. Крестьяне писали его имя на подушке и на стенах спален и просили истребить вредных призраков.

— Ты тоже воспользовалась его помощью?

— Распечатала картинку с Баку и спрятала под подушкой.

Откровенничать на такую бредовую тему оказалось удивительно просто, и это был очередной плюсик собеседнику. Когда у Саши появятся внуки, она поведает им, чавкая вставной челюстью: «Выбирайте себе в пару того, с кем можно обсуждать привидений».

— Скинь мне эту картинку, — попросил Рома. — Перестрахуюсь.

Саша засмеялась, а сама подумала мрачно, что Баку побеждает забавных японских духов: ожившие зонтики, призрачных лис и поросят, летающую постель. Но что будет, столкнись азиатское непарнокопытное с обожженным парнем в шляпе? Мохнатый полосатый зверь против полосатого свитера детоубийцы Фредди? Не вспорют ли железные когти брюхо Баку, не отрежут ли хобот?

Размышления прервал Рома. Он взял ее за руку и улыбнулся. Саша благодарно стиснула пальцами теплую кисть. Ромино прикосновение выветрило тревогу не хуже амулетов.

Конно-прогулочный комплекс располагался у трассы: обширная территория за резным бревенчатым забором. Они прошли под эллинскими воротами, приобрели в кассе билеты. Запахло конским навозом, деревней.

У Саши ферма вызвала ассоциации с цирком, где вместо купола — безмятежный небосвод.

По правую сторону стояли беседки, по левую, подковой, — мини-зоопарк. У входа торговали сладостями и газировкой. Оседланный ослик щипал травку, ожидал юных наездников. Молодожены фотографировались с лошадьми.

Саша и Рома обзавелись сладкой ватой, пошли на птичий клекот. Павлин приветствовал их своим дивным оперением. Расправил веером насыщенное сине-зеленое надхвостье, гордо выпятил грудь.

Саша защелкала камерой.

За павлинами обитали куропатки, и фазаны, и печальный страус, у которого воровали еду наглые воробьи.

Гости умилились семейству енотов, попрошайничающей обезьянке.

Поодаль в загоне отдыхали волки.

— Никогда не видела их вживую, — сказала Саша.

— Такие красавчики.

Самка приблизилась к сетке, посмотрела на девушку умными желтыми глазами. Саша разорвала упаковку и просунула между прутьями колбасу. На подарок волчица прореагировала своеобразно. Обнюхала кругляш, завалилась на бок и принялась забавно кататься по земле. Вскочила, снова ткнулась носом в колбасу и снова опрокинулась, высунув язык и болтая лапами.

— Малышка играется! — рассмеялась Саша.

Потом они оседлали вороных лошадей и скакали по территории фермы, а ветер трепал волосы и окрылял. Саша влюбилась в свою лошадку, Розу. И отомстила Роме, который плавал лучше нее: по части верховой езды Саше не было равных. Спасибо дяде Альберту. Даже конюх похвалил, сказав, что в седле она держится, как амазонка.

Сидя под тентом, наблюдая за лошадьми, Саша проговорила:

— Вчера я перебрала вещи тети Гали. В чулане остались коробки.

— Хлам небось?

— Именно. Но там были фотоальбомы. Я хочу отдать их твоему дедушке.

— Ему будет приятно. Думаю, у них с тетей Галей было что-то вроде старческой любви. Такой, знаешь, когда не нужны поцелуи и романтика.

— Ты вроде общался с ней.

— Постольку-поскольку.

— Как считаешь, что это?

Саша вынула из рюкзачка стопку фотографий.

— Они лежали в отдельном конверте.

Рома стал перекладывать снимки.

— Не пойму, — озабоченно сказал он, — подъезд, что ли?

— Ага. А вот это?

— Ее квартира. Теперь — ваша. И… о. — Он заметил отражение в стекле балкона.

— Она напугана, — произнесла Саша. — Она фоткает окно или комнату. А на обороте.

— Кучер, — прочитал Рома. — Это чья-то фамилия?

— Ты мне скажи.

— Ума не приложу. — Рома дошел до фотографии платка. — Зало.

— Пишет, что вышила во сне.

— Бред какой-то.

Рома повторно пролистал снимки и вернул их подруге.

— Я точно знал ее не настолько хорошо.

— А она… — Саша замялась.

— Что? Не страдала ли она старческим слабоумием?

— Типа того.

— Она казалась адекватной. Вежливой и радушной. Но после этих записей… я сомневаюсь.

— Наверняка у нее были провалы в памяти. И амнезия вызывала панику.

— Грустно, если такое случится с дедом.

«Какой занятный дом, — подумала Саша, — пропавшие дети, медиумы, тоже, кстати, пропавшие, художник-самоубийца и вот еще старушка, вышивающая абракадабру во сне».

По подворью проскакала пегая лошадь. Загорелый работник фермы ехал верхом. Взгляд Саши зацепился за поводья в его руках. Смутная мысль вспыхнула и погасла, не успев зафиксироваться. Но эта же мысль вновь пришла Саше по пути домой.

Мертвые дети в ее кошмаре. Мальчик и девочка с пересаженными головами. Их позы. Они вовсе не предлагали ей выбрать нечто, спрятанное в кулачках. Они подражали наездникам. Они управляли невидимыми лошадьми.

И повторяли совсем не «куча, куча».

Саша замешкалась в дыму пролетевшего по трассе грузовика.

Дети из сна говорили «Кучер».

16

Одна

— Готово, — сказала мама, откладывая молоток. — Принеси веник, солнышко.

Саша смела в совок щепки. Мама воплотила угрозу, демонтировала пороги при входе в гостиную и спальню. Отныне Алексины могут свободно передвигаться, не боясь сломать себе кости. В память о порогах остались светлые полосы. По паркету рассыпались белые крупицы.

— Опять соль.

— Дочь, обещай, что, когда я стану старой, ты запретишь мне хранить сахар в ножках стульев и перец за унитазом.

Сашу мамина шутка ни капли не развеселила.

— Ты не будешь такой.

— Я помню твою прабабушку, — сказала мама. — Она была замечательной. Мудрой и доброй. И прадед, Савва. Катал на плечах, угощал блинами. Они всегда радовались моим приездам. А потом бабушку парализовало, и у нее помутился разум. Она говорила, что грабители залезают в форточку и воруют ее зубы. Три года была прикована к постели, устала и покончила с собой. Умудрилась удавиться поясом халата.

— Ты не рассказывала, — пробормотала Саша.

— А дедушка Савва, — продолжила мама спокойно, — я его так любила, и он меня. Я к нему в больницу пришла, он умирал уже. Мне пятнадцать было. Говорю: дед, чем тебе помочь? А он говорит: внучка, юбку задери и покажи мне…

— Ой, — вырвалось у Саши.

— И взгляд у него был безумный. Потому что он одной ногой в могиле стоял.

— Ты… обиделась на него?

— Нет, что ты. Я его в лоб поцеловала, а он заплакал. Так что старческий маразм — страшная штука. И хранить специи в подполе — сущие мелочи.

Саша вспомнила прадеда и прабабку, улыбающихся с фотографии.

— Ма, а ты правда в рай веришь и в ад?

— Верю. В Библии все описано.

Саша прочла иллюстрированное изложение Евангелия для подростков, ну и знала об основных персонажах Ветхого Завета: Ное, Адаме, Моисее. Ей эти святые с горящими глазами и длинными бородами представлялись не самыми приятными ребятами. Вести сына на заклание. Укокошить брата палкой. Посадить на корабль живность, а не соседей. И прочее, прочее, прочее.

Не то чтобы она отрицала существование Бога, но имела определенные сомнения по поводу его вовлеченности в дела людей.

— Дядя Альберт в раю?

— Да, — не задумываясь, ответила мама. — В аду он побывал при жизни. И получил за это медаль.

Сашу подмывало спросить про некрещеную бабушку Зою, которая на Пасху, услышав «Христос воскресе», склочно интересовалась, кем это доказано и отчего Гагарин не увидел в космосе Бога. Атеистка бабушка Зоя в райском саду? А прадедушка Савва, просивший драгоценную внучку оголиться? А Эдгар По и Курт Кобейн?

— Не забивай себе голову чушью. — Мама погладила дочь по голове. — Чем займешься без меня?

— Почитаю Достоевского.

— Волшебный ребенок.

В пять мама ушла, пожелав хорошего вечера и ночи. «Волшебный ребенок» вооружился книгой, сел на балкончике, вольготно свесив ноги между перил. Солнце спускалось за горизонт, пудрило розовым цветом двор, болотце и то, что здесь считалось игровой площадкой. Абрамовы с третьего этажа купили своим детям самокат. Дребезжащий звук огибал дом, сестра носилась за братцем, а он издавал боевой клич индейцев. У мусорного контейнера ссорились голуби. Саша постоянно отвлекалась: на свой маникюр, на мошек и соседей. Папаша шумной двойни отправился за столик пить пиво, прошли тетя Света с парикмахершей. Сгустились сумерки, и Саша использовала их как оправдание, чтобы захлопнуть книгу. Дистанцироваться от Степана Трофимовича и Варвары Петровны.

Александра Вадимовна неодобрительно вздохнула.

Выходя в коридор, Саша по привычке подняла ногу. Но порога больше не было.

«Соль», — вспомнила она.

С чем ассоциируется соль?

Она перебирала образы: гриновская Ассоль (великолепная повесть!), море, арахис. Помидоры, слезы. Еще обожаемые папой ржаной хлеб, сырое яйцо, подсолнечное масло. В детстве, если рядом жужжала пчела, они с подружками повторяли заклинание: «соль-вода, соль-вода, не укусишь никогда». Соль бывает натриевая, а бывает музыкальная. Ее сыплют на рану. Саша слизывала кристаллики с ладони и запивала текилой, как учил Леша.

Так какого хрена, глядя на паркет, Саша думала о гробах? Что связывает соль и чертовы гробы? Белая смерть?

«Что творится у тебя в мозгах!» — пожурила Александра Вадимовна.

Квартира наполнилась тенями. Тени взгромоздились на кухонные ящики. Спрятались за вешалку. Целым семейством оккупировали чулан. «Так, — сказала Шура, — ты дошкольницей перестала бояться темноты. В этом деле не бывает рецидивов».

— Я не боюсь, — буркнула Саша. И подскочила на месте: — Ой, черт!

Это подкравшийся Сверчок потерся о щиколотку.

— Дуралей.

Она плеснула котенку молока. У Сверчка появилась своя миска, игрушки, лоток. Он привык к новому жилью, и Саша скоро обвыкнется окончательно.

Стоя у холодильника, она слопала тарелку творога, запила ледяной пепси-колой. Громко рыгнула. В ванной шумела вода, струя разгоняла пену. Саша потянулась сладко.

Перед зеркалом она скинула футболку и шорты, расстегнула бюстгальтер. Повертелась, осматривая себя. Кожа успела приобрести оттенок разбавленного какао. Легкий пушок золотился на плоском животе, переходя в светло-каштановую бородку. Пожалуй, Сашу устраивали ее ноги, стройные и крепкие, с высокими икрами. И задница — она шлепнула себя по ягодице, хмыкнула. Талию бы у́же, но и эта сойдет, после сброшенных за больничный кило. Слабым местом была грудь. Ну что за бугорки, два холмика среди долины?

Обезьянничая, она взялась за груди и попыталась (естественно, без малейшего результата) достать до сосков языком. Скривила гримасу. Ничего, к двадцати накоплю на пластическую операцию, Ксеня ахнет.

Она переступила бортик ванны, застыла, морщась в горячей воде. Привыкла к температуре, встала пятками на шершавое дно. Пена колыхалась под коленками. Ванна была старомодной, глубокой, ей не хватало только львиных ножек. Алексины вычистили стыки от грибка, продезинфицировали, отскребли ржу. С одной стороны чугунный бок маскировала деревянная решетка. За ней мама складировала тазы и стиральный порошок.

Саша медленно села на корточки, на попку. Заурчала, откидываясь.

— Кайф…

Ступни почти не упирались в стенку. Борта нависали. Вода покачивалась у ключиц. Саша выгнулась, пальцами ноги прикрутила кран. Расслабилась.

В такой посудине можно и утонуть.

«Или заняться любовью», — сказала Шура.

Саша развела бедра, проверяя, вместился бы в ванну партнер. Еще как бы вместился!

Ей захотелось позвонить Роме, позвать в гости. Выйти к нему в банном халате, под которым ничего нет. Но Рома уехал с родителями на дачу. Дурачок.

Она представила его плечи, вздувающиеся бицепсы, узлы мышц на спине. Его руки, без толку снующие в воздухе. Горбик на плавках — она посмотрела, пока он отворачивался. И его…

Палец задумчиво прошелся к пупку и дальше. Саша блаженно зажмурилась. Поелозила по шершавой эмали.

«Интересно, у него больше, чем у Леши?»

Лешин, как он это называл, прибор Саша только чувствовала, но не видела. Чувствовала дважды, и в первый раз он причинил ей сильную боль. В прошлом году, в ночь на Ивана Купала, они с Лешиными друзьями отправились за город. Там проходил традиционный фестиваль этнической музыки. Молодежь купалась в реке, сигала через костер. Сжигали соломенную куклу. Звезды были крупными, а Лешины ласки нежными. Он целовал ее за ушком и подливал вино.

Друзья предусмотрительно удалились искать цвет папоротника. Она лишилась девственности на гермомешке, в водонепроницаемой палатке Jaguar1. И запомнила лишь боль, словно ее пырнули скальпелем. Леша сразу забрался в спальник и захрапел, а она пошла на берег и смыла кровь речной водицей. У нее было видение тогда, странное, полузабытое. Что-то про яму…

Звезды гасли, небо серело. Пьяные окрики пульсировали в полутьме.

Она позвонила дяде Альберту и попросила забрать ее. Тогда он еще не продал автомобиль. Отчим примчал к семи.

— Ты в порядке? — спросил он, напряженно вглядываясь в ее лицо.

— Да. Простите меня. Мама в курсе, что я?..

— Конечно, нет. Она думает, я поехал к однополчанину. Ненавижу врать твоей матери.

— Простите. — Она захныкала, как ребенок. И дядя Альберт, кажется, все понял. — Ну-ну. — Он вынул платок, осторожно вытер ее щеки. — Если никому тут не надо бить рожу, поехали выпьем по коктейлю. На въезде есть шикарная кофейня.

Второй (и последний) раз она отдалась Леше у него в гостях. За стеной спала Лешина мама. Саша ждала, что будет, как в книгах. Фейерверки и вулканические извержения. Леша закрыл ей рот рукой во избежание стонов. Но она и так не стонала, лежала молча, осмысливая процесс. Ей было щекотно и тепло. В согревающей темноте замаячило что-то незримое, желанное, и она опустила руки на ритмично двигающийся таз Леши, потянула на себя. Но жар не достиг требуемой точки; Леша заухал филином и обмяк. И решил, что эту территорию он исследовал досконально, пора идти дальше.

— Придурок. — Саша зло раскидала пену.

«А я говорила, — произнесла Александра Вадимовна, — подожди годик».

Саша заинтересовалась, что сказала бы мама, узнай, что дочь потеряла невинность в шестнадцать. Вряд ли корила бы, мама была продвинутой женщиной. С прошлым, с татуировкой, с поцелуями в видеосалоне…

Саша вынырнула из воды, намылилась. Водя по телу мочалкой, она рассеянно озирала ванную. Стиральную машинку, корзину белья, унитаз. Приоткрытую дверь и темный коридор за ней. Она мысленно отметила, что красные стринги придутся Роме по душе.

Из раструба хлынул тугой поток. Балансируя под душем, Саша побрила ноги и зону бикини. Укоротила ножницами кустик. Задрала руку, поднесла станок к подмышке. Мимо ванной комнаты кто-то прошел.

Она дернулась, лезвие порезало кожу. Изумленная, вжалась в кафель. Она видела это периферическим зрением, за завесой мокрых волос. Тень, прошедшую снаружи, от кухни к гостиной.

Желудок скрутило. Саша сползла по стене, села в остывшую воду с островками пены. Схватилась за бортик, словно он защитил бы ее от

(Фредди)

вора, вторгшегося в квартиру.

Она таращилась на дверь, и глаза запекло. Не замечая, не меняя позы, она пописала в ванну. Сердце билось громко. Отмеряло секунды, минуты.

Но если бы взломщик отпирал замок, она бы услышала, даже сквозь журчание душа! И если бы какой-нибудь карлик пролез в прихожую через долбаную дыру над дверью, он выдал бы себя!

«Тебе почудилось», — сказала Александра Вадимовна.

Капала вода. Грохало сердце. В вентиляции гудел ветер.

Саша наклонилась вперед, подцепила полотенце.

«Вот сейчас, — подумала она, — лапа в перчатке вылетит из-за косяка, когти пригвоздят меня к кафелю».

Но ничего не произошло. За порогом, недодемонтированным высоким порогом проглядывался коридор с миролюбивыми вещицами. Тумба, кеды, одежка на вешалке. Никаких полосатых свитеров. Разве что сама темнота в углублениях напоминает крапинками и прожилками сожженное лицо.

— Меня напугали мои же волосы, — вслух сказала Саша.

Она извлекла пробку из стока, замоталась вафельным полотенцем. Сошла на плитку. Шаг. Бедро ударилось о раковину.

— Соль-вода, соль-вода, — брякнула она просто потому, что собственный голос бодрил. — Не укусишь никогда.

Она переступила порог

(порог соли)

и выглянула на кухню. Тюль занавесок плавно струился в окне. Ночной дом поскрипывал, охал, кряхтел. Саша не посмотрела на проем вверху входной двери. На тот шлюз, что соединял черный подъезд и ее уютную квартирку.

Босые пятки шлепали о настил. Гостиная была пуста.

— Ох я и дура! — рассмеялась Саша. Прошла к телевизору и включила его, чтобы заглушить монотонное бурчание старого здания.

Передача о призраке Лаврентия Берии, что в поисках жертв ездит по Москве на черной машине, была ею забракована. Девушка выбрала местный канал. Диктор рассказывал о Гражданской войне и крестьянских восстаниях. Об уничтоженной часовне Тита Чудотворца.

Саша вошла в спальню, стряхнула полотенце. Взор забегал из угла в угол. От распахнутых дверок гардероба к коврику у кровати. На коврике лежал листок бумаги. Оберег, чепрачный тапир Баку. Его разорвали в клочья.

Из шкафа вывалился дневник. Раскрылся на испещренной прилежным ученическим почерком странице. Там пятнадцатилетняя Саша рассуждала о мальчиках, силиконовых бюстах и завистливых подругах.

Саша подобрала кусочки картинки, запихнула дневник обратно под свитера.

— Ну, Сверчок! — сказала она. — Ну, хулиган!

17

Новые друзья

— Они вернулись, — проговорила Саша между заплывами. Вода омывала ее бедра. Она смотрела, как по поверхности реки, против течения, скользит прыткая водомерка.

Рома обернулся.

— Кто?

Саша повела плечами, словно жарким утром ей стало зябко.

— Кошмары.

Вязы шелестели ветвями за парапетом. Листва скукожилась под палящим солнцем. Тень облака протащилась аллеями яхт-клуба, бесцеремонно, по гипсовым статуям, по сломанным шпалерам.

— Тапир не сработал? — без намека на сарказм спросил Рома.

— Ага. Разрядился. — Саша зажала нос и нырнула.

В мутной зелени едва проглядывалось песчаное дно. Рома поплыл за ней, норовя пощекотать пятку. Он угрожающе напевал мелодию из фильма «Челюсти».

— Что тебе снилось? — спросил он на берегу.

Саша загорала, подставив лучам живот. Капельки влаги сверкали драгоценными камушками.

— Художник. Виктор Гродт.

Морфей посчитал, что недели без кошмаров ей вполне достаточно. Подождал, пока она останется одна в квартире. И выписал по полной программе.

Ей снова снилась луна-переросток. Но в этом эпизоде сериала она освещала дом не снаружи, а изнутри. Заткнула окно серебристой пробкой, испещренной кавернами и язвами. Саша выпрямилась на кровати. Смятое одеяло забилось в изножье. Ночная сорочка съехала набок. Девушка часто моргала и вертела головой.

Мебель исчезла. Пропали компьютер и книжные полки, опустел подоконник. Осталась кровать посреди зловеще мерцающей комнаты и съежившаяся на ней Саша. Казалось, луна сейчас станет жидкой, вольется в окно молочным киселем, слижет ее, проглотит, и она будет жить в утробе холодного спутника.

«Проснись!» — приказала она себе.

Кто-то содрал со стен обои. Яростно скреб их ногтями, отрывал лоскутья. Обнажилась известка в пятнах клея. И черные рисунки. Они покрывали стены от пола до потолочного карниза. Тощие фигуры, скелеты в лохмотьях, простирающие вверх веточки рук. И мухи, сонм мух, роящийся над человечками. Если люди были намалеваны небрежно и больше походили на сгоревшие спички, то насекомых выписали детализированно. Каждый волосок, каждый сегмент на веретенообразных личинках, что налипли в углах.

«Некрофаги, — вздрогнула Саша. — Они питаются падалью. Размножаются в ранах».

Эта популяция размножалась во впадинах и неровностях известки. Стоило Саше отвлечься, как участок стены обрастал еще большим количеством насекомых.

— Не позволяй!

Саша завопила. Справа от нее сидел на корточках голый мужчина. Лицом к стене, сгорбившись. Хребет топорщился под кожей, как спинные пластины доисторического ящера. Сальные космы падали на лопатки.

— Не позволяй ему играть, — произнес человек.

— Ты уверена, что это был Гродт? — спросил, хмурясь, Рома.

Саша вытащила из пакета золотистый кукурузный початок, растерла по зернышкам соль. Впилась зубами в ароматный бок.

— Угу, — сказала она, прожевывая. — Во сне я знала это.

За волнорезом раздался смех. Значит, не послышалось, и там действительно припарковалась машина. На пляж метрах в тридцати от их одеяла вылетели двое парней. Тот, что повыше, подбрасывал футбольный мяч. Второй, блондин, прихлебывал пиво из двухлитровой пластиковой бутылки. Кивнул на соседей. Парни рассмеялись гортанно и, не снимая маек и шорт, пошли в воду.

Рома натянуто улыбнулся.

— Не позволяй ему играть? — переспросил он.

— Самое жуткое в этом сне была его четкость. Обычные сны не вспомнишь с такими подробностями. У него, ну, у художника, были черные ногти, и он царапал ими стену. Рисовал муху.

Саша нервно почесала локоть, словно отгоняла насекомое.

Перед глазами встала комната, залитая светом и исчерченная наскальной живописью. Тонкая, снующая по извести кисть.

— Он перехитрит тебя, — сказал вкрадчиво художник. — Мы мухи, а дом — его мухоловка. Он придет за тобой сразу или чуть позже. В зависимости от того, насколько он голоден.

— Кто? — выдавила из себя Саша.

Спина Гродта не пошевелилась, но голова начала поворачиваться, нарушая законы физики. Захрустел позвоночник, являя скуластый мефистофельский профиль. Узловатый палец ткнул вверх:

— ОН!

«Не смотри!» — дунул в ухо панический шепот. Но Саша уже поднимала голову.

На потолке распростерлась туша Баал-Зебуба. Мушиные лапки уперлись в переднюю стенку, а витые рога — в заднюю. Монголоидные глаза прожигали насквозь, и пасть изогнулась, похожая на пещеру с клыками-сталактитами. Рисунки ожили, замельтешили пугающей анимацией. Мухи поползли по стенам к своему повелителю. В теле демона распахивались створки, и из них струились языки черного нарисованного пламени. В огне корчились младенцы.

— Кто он? — спросила Саша, сгребая трясущимися руками простыню.

— Кучер! — пророкотал Гродт.

Мяч ударил в край покрывала, опрокинул бутылку с чаем. Осыпал ноги песком.

Саша от неожиданности съежилась.

Рома подхватил мяч.

— Подай, — крикнул блондин. Он избавился от майки, шорты в пальмах болтались так низко, что из-под резинки выбились рыжеватые лобковые волосы.

Рома пасовал мяч.

— Быдло, — тихо сказал он.

— Вэлкам ту Раша.

Он сел обратно на одеяло.

— Как ты сказала? Зебуб?

— Баал-Зебуб, финикийский бог или демон. Ему приносили в жертву детей. Сжигали их. У Гродта был рисунок Баал-Зебуба.

— Все сходится, — подытожил Рома. — Ты нашла в Интернете страшный рисунок, и он перекочевал в твой сон. Как и слово «кучер», которое ты прочла на фотографии тети Гали. Из-за того, что снимок был достаточно странным, твое подсознание наделило безвредное слово мрачным смыслом.

Саша намеревалась сказать, что про кучера услышала впервые во сне, задолго до того, как ей попались фотографии учительницы. Но побоялась, что Рома примет ее за сумасшедшую.

— Я знаю, — вздохнула она. — Все равно сон был гнусным.

— Представляю.

Они захрустели кукурузой. В отдалении парни пинали мяч и перебрасывались нецензурными выражениями.

— Где бы ты мечтала жить? — спросил Рома.

— Раньше — в Токио. А сейчас предпочту менее людный город.

— Ты стареешь.

Он пропустил сквозь пальцы песок.

— Финляндия, — сказала она, жмурясь, — Норвегия… где фьорды и такие домики, как у хоббитов. Печной дымок вьется…. Мой крестный бывал в Норвегии.

— Хочу с ним познакомиться.

— Он классный. А ты где жить хотел бы?

— В Америке.

— Калифорния?

— Ты что! Попса какая. В каком-нибудь северном штате с соснами.

— Штат Мэн?

— Город Дерри.

Они дали друг другу «пять».

Гогот «футболистов» затих, Саша оглянулась. Парни приближались вразвалочку. Бритый под ноль детина жонглировал бутылкой. Блондин ковырялся в зубах.

На лбу Ромы пролегла вертикальная морщинка. Саша подтянула под себя ноги.

— Здорова, челики! — сказал блондин. Говорил и двигался он лениво, как разомлевший в саванне леопард. На голом торсе красовалась татуировка: скалящийся волчий череп.

— Отдыхаете?

— Да, — подтвердил Рома, щурясь от солнца.

Лысый харкнул и растер шлепанцем плевок. У Саши засвербело под ложечкой.

— Студенты?

— Да.

— Изи. — Блондин прошелся сальным взглядом по Саше. Она пожалела, что надела такой фривольный купальник. Села, сгруппировавшись, защитила коленями грудь.

— Это, студенты. Мы сами не местные, из Варшавцева проездом. Слышали про такую дыру?

— Конечно, — сказала Саша. Шахтерский городишко на севере, зимой в новостях только о нем и говорили. Сектанты убили там до чертиков народу.

— Ну вот. Отпуск у нас, путешествуем с братаном.

— Мы сталкеры, — сказал лысый, и оба заржали. Саша ощущала ногой, как напрягся Рома.

— Студенты, короче, где тут травку надыбать?

По дороге на пляж Рома показывал Саше дикую коноплю, растущую в зазорах тротуара.

— Мы сами не отсюда, — сказала Рома извиняющимся тоном. — Из центра аж.

— Как звать? — спросил лысый, вперившись в девушку. Глаза похотливо искрились под выгоревшими бровями.

— Саша. А это Рома. Мы не знаем, где продают траву, простите.

Уходить они не намеревались. Лысый откупорил бутылку и полоскал пивом рот.

«Это плохо, — подумала Саша, — это хуже, чем безвредные сны».

— Твоя невеста?

Рома мешкал, и она ответила, оплетая руками затвердевшее плечо друга:

— Да.

Он бегло посмотрел на нее и снова повернулся к парням.

— Ребят, у нас разговор серьезный.

Лысый едва не подавился пивом.

— Серьезный разговор, — передразнил, отплевываясь.

— Так и мы не шутки шутим, — заметил блондин. Бесцеремонно плюхнулся на одеяло. — Давай к нам, Тошик.

Лысый сел возле Саши.

— Пиво будешь? Холодное.

— Нет.

— Ребята, — сказал Рома, — ну правда, мы обсуждаем важное…

— А мы не помешаем, женишок. — Блондин не сводил с Саши глаз.

— Пошли, Ром. — Она собиралась встать, но блондин преградил путь.

— Куда? Мы познакомились только. Я, кстати, Святозар.

«Ну и имя для гопника», — понуро отметила Саша.

— Короче, план такой. Мы с Тошиком пацаны нормальные, тебя не обидим. Попьем пива, покуролесим, — он подмигнул лысому, — ну а без женского пола что за праздник?

— Скука, — сказал Тошик.

— Так что ты, студент, гуляй, наверное, а телка твоя позже придет.

— Вы о чем вообще? — взорвался Рома.

— Задрал ты меня!

Блондин сделал выпад, грудью, по-петушиному, боднул Рому, оттолкнул к вскрикнувшей Саше.

— Ноги в руки, и чтоб духу твоего не было, студент. Пискнешь, завтра водолазы будут за тобой нырять. Усек?

Рома молчал, стиснув зубы. На виске пульсировала жилка.

— Те сто раз повторять? Девка — с нами, а ты идешь лесом.

— Та не ссы, — сказал Тошик. — Целкой вернется.

— Отвечаешь? — ухмыльнулся отморозок по имени Святозар.

— Не-а.

Рома встал, склонился к Саше и прошептал на ухо:

— Три минуты. Я через три минуты вернусь.

— Скорее, — шепотом взмолилась она.

— Пока, студент, — сказал Святозар.

Они наблюдали, как Рома уныло бредет к парапету, забирает велосипед, волочит его, озираясь, по ступенькам.

— На хрена тебе этот слюнтяй? — спросил блондин, располагаясь поудобнее. — У вас в Шестине мужиков толковых нет?

Она не ответила. Тем временем Рома воротился на пляж, но не за ней, а за ее велосипедом. Унес его и пропал за частоколом балясин.

— Пей, — приказал Тошик.

Она дистанцировалась от улыбчивых парней, сползла ягодицами с ткани. Нащупала футболку, надела. Потянула за джинсовую юбку, но на ней восседал Святозар.

— Ты не спеши, — сказал блондин, — все равно потом раздеваться.

— Наши друзья сейчас подойдут, — проговорила Саша. — И родители.

— И бабушки с дедушками, — закончил Тошик.

Святозар покрутил кукурузный початок, соединил большой и указательный пальцы и потыкал в колечко кукурузой.

— Те годиков сколько, малая?

— Пятнадцать.

— Трындишь.

Тошик нагло положил пятерню ей на ляжку, помассировал.

— Тепленькая.

— Рома уже полицию вызвал.

— И че? Они пока приедут, мы двести палок кинуть успеем.

— Да не трусись, — смягчился Святозар, — мы ж исключительно по любви. Без твоего согласия ни-ни.

Он погладил в паху.

«Ромочка, где же ты?» — проскулила Саша. От Тошика пахло, как от бочки несвежего пива.

«Он смотался, — сказала Шура, — он уже на подъезде к Речному».

— Дыбай, — указал Тошик в сторону лестницы. — Тугодум чапает.

18

Побег

Сосредоточенный Рома шел, засунув руки в карманы.

— Саш, обуйся.

Она кивнула, просунула ступни в сандалии. Громилы похмыкивали.

— Забыл чего?

— Забыл! — улыбнулся Рома, вынимая из шортов кулаки. Горсть песка полетела в лицо Тошика.

— Ай, сука…

Лысый согнулся в три погибели, костяшками протирая глаза. Связотар начал распрямляться, но Ромина нога угодила в челюсть. Громко клацнули зубы. Ослепленный Тошик ползал по подстилке.

— К воротам! — крикнул Рома.

Саша, подхватив юбку, побежала по насыпи.

— Сволочь! — прорычал Святозар. — Хана тебе!

Кулак рубанул воздух. Рома увернулся и впечатал нападающему в скулу. Слюна брызнула изо рта. Рома саданул Святозару под дых, под волчий череп. Блондин зацепился за своего подельника, растянулся на подстилке, судорожно втягивая кислород. Не давая опомниться, Рома метнул новую горсть песка в глаза лысого.

— Ты дурак совсем? — обиженно воскликнул тот.

— Приятного отдыха, — процедил Рома.

Сашу он нагнал у фонтана.

— Не тормози!

Она мчалась изо всех сил. Перескакивала упавшие деревья. По бокам мелькали статуи пионеров, увитые плющом руины. Велосипеды ждали за воротами. Саша протиснулась между ржавых створок. Запрыгнула в седло. За решеткой слышалась ругань.

— Ты в порядке?

— Да, — сказала она, а в глубине яхт-клуба, рыкнув, завелся двигатель.

— Гони!

И она погнала, бешено вращая педали. Колеса подпрыгивали на ухабах, тропинка змеилась, велосипед пробовал сбросить седока в сорняк. Ветер бил в грудь, дыхание сперло. За спиной, сокращая расстояние, фыркала машина преследователей.

«Они убьют нас!» — сигналил мозг, и ноги совершили невозможное: стали еще быстрее крутить педали. Глаза заволокла влага, Саша ориентировалась по размытым точкам впереди.

Рядом, привстав, впившись в руль, летел во весь опор Рома.

Велосипеды пронеслись мимо источника. Саша оглянулась, и сердце сжалось от ужаса. На хвосте висел грязно-белый «рено». Минута, и капот подцепит задние колеса, протаранит, выкинет тела в овраг.

За поросшим ромашками бугром показалось болото. Стена аира и узкий проход. Затеплилась надежда.

Саша вырулила на мостки из старых дверных полотен. Шины прочертили по филенке полосы. Чавкнул разбухший дерматин. Велосипед дернулся под девушкой, но она выровняла его и спикировала на берег. Подскочила, седло больно врезалось в промежность.

Рома поравнялся с ней, он хохотал.

«Рено» встал у мостков. Проход был тесен для автомобиля. А на поиски объезда понадобилось бы минут пятнадцать. Святозар орал вслед беглецам благим матом. Рома продемонстрировал ему средний палец. Велосипеды удалялись по полю.

— Ничего не потеряла?

Она помяла юбку, убедилась, что телефон не выпал. Потери составили пляжное одеяло, кепку и очки.

— Нет.

Рома вытер пот. Свирепая улыбка сделала его взрослее, мужественнее. Теперь ветер подталкивал в спину, уводил прочь от преследователей.

На самодельных пирсах рыбачили пенсионеры. Семья жарила шашлыки под ивой. Порхали капустницы.

— Все, — пробормотала Саша. — Я — все.

Слезла, шатаясь, с седла. Земля покачивалась под подошвами. Мышцы ныли. Наутро они будут гореть огнем.

Обеспокоенный Рома поддержал за руку.

— Ух ты, — только и сказала она, — ух ты.

— Прости меня, — сказал он. — Я должен был вытащить наши велики.

— Ты что! Ты спас нас! — Она приложила ладони к горячим щекам и вдруг рассмеялась. — Боже, как ты врезал этому упырю! На! По мордасам!

— Пустяки, — скромно проговорил он.

— У него будет синяк?

— Не сомневайся. Были бы на мне походные берцы, он бы челюсть по кусочкам собирал.

— О да!

Рома посмотрел по сторонам:

— Пойдем. Мало ли.

Саша застегнула юбку, и они покатили велосипеды по тропинке. Пляжные знакомцы вернулись в яхт-клуб зализывать ссадины. Или убрались в шахтерское Варшавцево несолоно хлебавши.

— Какие мерзкие, — прошептала Саша.

— Папа называет их «отрыжкой девяностых».

— Ты где научился так драться, историк?

— Не умею я драться. Дал бы им шанс, они бы из меня котлету слепили.

— Но ты не дал.

— Длинные грабли. — Он махнул рукой. Пошевелил пальцами.

— Не вывихнул?

— Вроде нет.

— Ты что им сказал, убегая?

— «Приятного отдыха».

— Вот черт! — Саша до сих пор не верила, что им удалось выйти без потерь из передряги. — Возомнил себя Брюсом Уиллисом?

— Арнольдом Шварценеггером вообще-то. Аста ла виста, бэби.

Они шли, изображая боевые приемы, смеясь. Адреналин бушевал в крови.

— Не обижайся, в яхт-клуб ты меня теперь не заманишь.

— Есть общественный пляж за вокзалом. Ты не очень испугалась?

— Издеваешься? Я дрожала как осиновый лист. А ты? Как тебе не было страшно?

— Было. За тебя. Да и за себя. — Он шмыгнул носом. — Помнишь, я рассказывал про отморозков с битами? Из монастырского леса?

— Погоня по центру Шестина?

— Так вот, они снились мне несколько лет. Да совсем недавно снились, шли за мной по яхт-клубу в тумане. Шесть лет прошло, и я часто о них думаю. Что будь я взрослый тогда, защитил бы родителей. Отмудохал бы гадов.

— И ты отыгрался на Тошике и Святозаре? — догадалась Саша.

— Фу, — скривился Рома, — не произноси их имена. Собственно, да. Я представил, что это они, те весельчаки. Мысль… она была как кастет в кулаке.

— Хотела бы я пересмотреть на видео этот момент. Как ты лупишь придурка в зубы.

— А я никогда больше не хочу их видеть.

Дом промышленника Махонина мирно пасся в степи. Выставлял на солнышко свои богатства: скукожившиеся ягоды, обветшалые гипсовые плоды. В подъезде было привычно пасмурно и прохладно. Рома транспортировал Сашин велосипед на второй этаж.

«Они уберегли меня от изнасилования, — подумала Саша, — студент-историк и черно-синий дорожный байк».

— Завтра я устраиваю вечеринку, — сказала она. — На всю ночь. Пригласила подружку, будет ее бойфренд. И тебя жду.

— Ни за что не пропущу такое.

— Ты рыцарь, Ром.

— Не. Рыцари мылись раз в квартал. У них были вши и кариес, и гадили они порой, не снимая лат. Никакой романтики.

— Ты милый.

— Маме расскажешь о?..

— Чтобы она заперла меня дома?

Они обменялись благопристойными поцелуями. Рома пошел на первый этаж, а Саша прислонилась к стене.

«Я бы на твоем месте догнала его», — сказала Шура.

«Несомненно», — поддакнула Александра Вадимовна.

— Ром! — Саша сбежала вниз по ступенькам. Парень стоял у почтовых ящиков. Вскинул брови.

Она шагнула вперед. Приподнялась на цыпочки. Взялась руками за его плечи, закрыла глаза.

Сердце затрепетало. Сухие губы коснулись ее губ. Слились, и стало мягко и тепло. Она скользнула ноготками в кучерявые волосы. Теснее прильнула к вздымающейся груди. Сердца прыгали, как радостные собачки, встретившиеся после долгого расставания. Рома пах летом, полевыми цветами, рекой и чем-то очень мужским.

Она разрешила его языку проникнуть в ее рот, покружить в жадном танце с ее языком.

На втором этаже щелкнул замок, кто-то вышел в коридор.

— Это мама. — Саша с неохотой оторвалась от Ромы. Он смотрел на нее зачарованно. Счастливый, как щенок. — Иди.

Он притянул ее к себе, нежно поцеловал на прощанье.

Саша поплелась по ступенькам, улыбаясь, рассеянно трогая губы.

«Вот это денек», — пробормотала она, не зная еще, что за углом подстерегает очередной сюрприз. Она свернула в тамбур и налетела на родителей. Мама отпрянула от папы, словно ее ужалила пчела. Стушевалась.

— Привет, — сказала Саша и пошла к квартире, прямая как столб.

Она села на кровать и уставилась в темный экран телефона. Мысли путались.

«Что? — спросила она себя, представляя облака, как в комиксе выскакивающие из головы. — Что, блин?!»

Пока дочь спасалась от насильников, ее предки лобызались, как долбаные подростки. Мамочка-вдова и женатый папочка. Чувства нахлынули, бляха-муха. И родители сосались, лизались, долбились в десны.

Она пыталась решить, плохо ли это, когда твои родители целуются. В ее случае — точно нехорошо. По отношению к покойному дяде Альберту. Еще больше — по отношению к бедной красивой Нике, папиной жене. И малышке Кристине.

«Все мужики одинаковые, — сказала Шура, — предлагают помощь, а потом тискают бывших жен».

Мамочка со всей вероятностью рискует попасть в ад.

Саша включила на телефоне игру. Шинковала фрукты.

Скрипнул пол, мама вкатила в прихожую забытый Сашей велосипед. Встала в дверях, затравленно посмотрела на дочь.

«Явление Христа апостолам», — прокомментировала мысленно Саша.

— Чего папа приходил? — спросила вслух безразлично.

— Принес новые смесители.

— Ну, ясно.

Она разрубила пополам банан.

— Солнышко. Я не понимаю, как так вышло.

— Вышло что?

— Я его поцеловала. Хотела просто чмокнуть, а получилось…

«А получилась легкая эротика», — закончила Саша, откладывая телефон.

— Ты его любишь?

— Нет, — сказала мама, устало улыбаясь, — то есть люблю как твоего отца, как человека. Но не как мужчину. Это была ошибка. Глупость. Я знаю его так давно. Он мне словно брат.

— Не нужно оправдываться. Правда.

Мама помолчала, глядя в пустоту.

— Угости сигаретой.

Просьба ошарашила.

— Я не…

— По-твоему, я совсем дура или твои жвачки перебивают запах табака? — в мамином голосе не было ни капли негодования.

Саша достала из шкафа пачку «Винстона», отдала маме.

— Забирай все.

Мама повертела сигареты в руках.

— Не надо курить, доча. Легкие себе испортишь. И зубы пожелтеют.

— Я… я и так собиралась бросить.

Мама удалилась на балкон, оставив изумленную Сашу думать о разном.

19

Желание

Гости нагрянули к девяти. Прошли по двору — грудной хохот Ксени Саша бы ни с чем не спутала. В жерло тамбура влились смех и гомон. Хозяйка опередила звонок, распахнула дверь.

— Привет, старушенция!

Ксеня не стеснялась своей полноты и носила обтягивающие ультракороткие платья. Вечерний макияж и укладка контрастировали с домашним нарядом Саши.

— Привет, стервочка!

Девушки обнялись. Позади топтался парень, веснушчатый и замечательно лопоухий.

— Это моя Санька! — объявила Ксеня. — А этот красавчик — Эдик. Я про него рассказывала.

— Эд, — поправил парень.

Ксеня говорила: он был на три года старше девушек, читал рэп и танцевал брейк-данс.

— Как добрались? — спросила Саша, впуская гостей в квартиру.

— Нормально, — сказал Эд. — Заблудились немного.

— У Эдика топографический кретинизм. Он потащил меня в сторону вокзала.

— Я первый раз в твоих краях.

— Все тут в первый раз.

Ксеня повертелась, рассматривая коридор:

— Ну и хоромы! Да ты, Санька, княжна с дворцом. Привидения водятся?

— Водятся, — без улыбки сказала Саша. — Иногда мне бывает здесь жутковато.

— Так всегда в старых домах, — сказал Эд, — я живу в сталинке на Гагарина. У нас там появляется призрак. Мой батя видел его, когда малым был. Молодая женщина возле мусоропровода. Заплаканная и в одежде сороковых годов. Говорят, ее мужа репрессировали, а она повесилась.

— Санька любит страшилки. Ты одна?

— Да. Мама уехала уже. Квартира в нашем распоряжении до семи утра.

— Вечеринка века!

Из ванной выбежал Сверчок. Ксеня рассыпалась в комплиментах, подхватила котенка на руки:

— Какой классный!

— Скрашивает мое одиночество, когда мама на смене.

— А как же твой персональный учитель истории?

— Опаздывает. Он вчера спас мне жизнь. К нам на пляже придолбались уроды…

Саша рассказала в красках о героическом поступке Ромы. Гости были впечатлены.

— Мотай на ус, Эдик. Вдруг меня кто изнасиловать решит.

— Я Эд. И ты без меня насильника вырубишь.

— Я не поняла, Эдик, это что за намеки?

Саша перенесла кухонный стол в гостиную, сервировала.

— Ой, роллы! Сама готовила? — Ксеня отправила в рот рисовый комочек, заурчала: — Вкуснотища!

— Спасибо. Полдня на них потратила.

Эд водрузил на стол шампанское и, не теряя времени, две бутылки полусладкого вина.

— Я думала, мы пиво пить будем.

— И пиво тоже, — сказала Ксеня, уплетая роллы.

— А вот и Ромка, — услышала Саша шаги в подъезде.

— Показывай скорее!

Рома держал под мышкой бутылку «Каберне Совиньон».

— Мы сопьемся, — вздохнула Саша.

— Спасибо, что не бросил мою старушенцию в беде, — сказала Ксеня, обмениваясь с Ромой рукопожатиями.

— Мужик! — похвалил Эд.

— Пустяки, — поскромничал Рома.

Ксеня велела откупоривать алкоголь. В бокалах запенилось шампанское. Они выпили за знакомство. Саша, которая быстро пьянела, лишь пригубила напиток. Гости нахваливали ее стряпню. Ксеня тараторила, описывала поездку на море. Одарила магнитиками, куриным богом, браслетом из ракушек.

Парни заспорили о комиксах. Рома был горячим поклонникам «DC», а Эд предпочитал «Марвел».

— «Отряд самоубийц» — дичь полная!

— Соглашусь, но «Чудо-женщина» — триумф студии.

— Ты «Логан» вообще смотрел?

Налопавшись роллов, они переместились на пол. Играли в настольные игры. Выкладывали рубашками вверх карточки с сюрреалистичными рисунками и называли ассоциации.

— Менгир, — загадал Рома.

— Это что, сорт вина?

— Это такой мегалит.

— Мегалит? — переспросил Эд. — Похоже на имя десептикона из «Трансформеров».

— Эй, — сказала Ксеня, — смилуйся над простыми смертными, бойцовский Эйнштейн.

— Ну, продолговатый камень.

— Ага, — она зашуршала своими карточками, — у меня было что-то типа каменного члена.

Все ассоциации Ксени имели сексуальный подтекст. Эд казался милым мальчиком, но Саша подозревала, что рано или поздно его постигнет участь предшественников, позабытых и позаброшенных. Кавалеров Ксени она давно перестала считать.

Подруга капризно требовала поцелуев за каждый выигрыш, и Эдик, как послушный болванчик, склонялся над карточками. Саше захотелось, чтобы Рома тоже поцеловал ее, как вчера, но он не проявлял инициативу, может быть, тушевался перед шумной Ксеней. И во вчерашней переписке не обмолвился о поцелуе. Вдруг ему не понравилось? Вдруг она совала язык слишком глубоко?

— Демон, — сказал Эд, опуская карточку.

«Баал-Зебуб», — подумала Саша. И достала из колоды картинку с мрачным всадником, скачущим по лесу.

Победила Ксеня, ее фишка обогнала остальных игроков.

— До дна за тетю Ксению! Не халтурь, Санька!

Саша допила вино и почувствовала, что хмелеет. Кровь прилила к щекам.

— Боишься, что наклюкаешься и совратишь бедного Романа?

Рома потупился, смущенно улыбаясь.

«Как же он красиво отмудохал тех засранцев», — Саша залюбовалась руками друга, его запястьями. Она подумала, что, если Рома поцелует ее в шею, это будет приятно, очень жарко и приятно.

— Не разрешай мне больше пить, — шепнула она. И случайно коснулась плечом его плеча. Он накрыл ее ладонь своей, пальцы переплелись.

— Полусладкая парочка, — сказала Ксеня. — Эдик, иди меня тискать!

После они играли в крокодила. Саша показала Фрейда, харизму и миелофон. От смеха ныл живот. Из динамиков грохотала музыка, но в одиннадцать Саша убавила громкость, чтобы не беспокоить соседей. Дом был тихим, Саше подумалось, что дом еле выдерживает визг детей Насти Абрамовой. Что для него, для дома, раскатистый голос Ксени нестерпим, и, когда его терпение лопнет, он отрастит лапу, клешню с зазубренными лезвиями, и заткнет Ксене рот…

«Ох, мать, ты напилась», — сказала Шура и придвинулась к Роме.

— Все, надоел крокодил. — Ксеня подбросила пустую бутылку. — Давайте в правду или действие.

— Только не это! — воскликнул Эд. — Она прошлый раз меня чуть не съела за эту игру.

— А нефиг было про своих бывших трепаться.

— Так ты ж расспрашивала.

— Короче, Эдик. Правда или действие?

— Действие.

— Массаж стоп!

Ксеня положила ноги на колени Эдда, и он, драматично закатив глаза, принялся массировать их.

Рома обнял Сашу, уткнулся в ее темечко подбородком. Она замлела, счастливая и капельку пьяная. Кожу освежал сквозняк с речным ароматом. Тлела на телевизоре спиралька от комаров. Четверо сидели в кругу, очерченном настольной лампой, и любой поход на кухню казался путешествием в далекую страну, покрытую мраком. Только смелый Сверчок безнаказанно шастал через границу, шуршал в темноте, гоняя винную пробку.

— Правда или действие? — повернулся Эд к Саше.

— Правда.

— Ты никогда не мечтала убить Ксеню?

— Эй, что за провокации, Эдик? — Ксеня отдернула ступню. — Ты на сутки лишен моих ножек.

— Мечтала! — рассмеялась Саша. — Но не решаюсь пока. Я бы слишком скучала по ней.

— Мой зайчик! — Девушки обнялись. — Мужики нас совсем не ценят.

Парни переглянулись, скорчили кислые гримасы.

— Твоя очередь, — сказала Ксеня.

— Рома. Правда или действие?

Он выбрал правду.

«Спроси, будет ли он нежен, целуя тебя, или груб и напорист».

Саша заглушила советы Шуры.

— Если бы существовала такая шкатулка… с кнопкой. Назвал имя, клацнул, и человек, которого ты заказал, умер бы. Своей смертью, внезапно. Ты бы воспользовался ею? Чтобы убить тех, с битами?

— С какими битами? — оживилась Ксеня.

— Подонки из моего прошлого, — сказал Рома, рассеянно поглаживая Сашу по волосам.

— Так воспользовался бы?

— Нет, — выдержав паузу, сказал он, — если внезапно и своей смертью, то нет. Я бы предпочел, чтобы они мучились.

Саша кивнула.

— А ты? — спросил Рома. — Ты бы воспользовалась?

Она вспомнила ведьму. Паразитку, влезшую в их с мамой дом.

— Не знаю, — честно сказала она.

— Ладно, что мы о грустном, — улыбнулся Рома, — Ксеня, ты что выбираешь?

— Я всегда за действие.

— Ну… выпей это залпом! — Он передал Ксене бутылку с плещущимся на донышке вином.

— Детская порция, — фыркнула та, осушая бутылку.

— Боже, детка, ты пугаешь меня, — округлил глаза Эд.

— Действие или правда, Санька?

— Действие, — рискнула Саша.

— Иди на улицу и квакни что есть сил.

— Что?! Ну уж нет. Чтобы соседи позвонили в психушку?

— Трусиха, — подначивала Ксеня.

— Придумай другое действие.

— Запросто. Иди на улицу голой и квакни что есть сил.

— О, боги.

— Мы ждем.

— Скажи им, — пихнула Саша Рому.

— Сама выбрала действие, — усмехнулся он.

— Ты с ней заодно! Это заговор.

— Так голой или нет? — поинтересовалась Ксеня.

— Обломишься.

Саша встала, хрустнула пальцами.

— Такие желания загадывают в яслях.

— Не слышу кваканья. — Ксеня приложила ладонь к уху.

Саша поковыляла из гостиной, ворча. Надела сандалии. Друзья похихикивали под защитой желтого светильника.

— Это должно быть такое «ква», чтобы люди в Речном проснулись, — напутствовала Ксеня.

Саша выскочила в тамбур. Чем быстрее она справится с заданием, тем лучше. На часах была четверть первого. Жильцы спали, в подъезде царила тишина, не считая гудящего ветра и жужжания этажом выше. Там билась о стекло муха или пчела. Тускло горела лампочка. Длинная тень скользила впереди по плитке.

Саша покосилась в пролет между перилами. Что привлекло внимание тети Гали внизу? Что она фотографировала?

Заслонка печи мелко дребезжала. Ночное небо было щедро инкрустировано звездами. Саша спустилась в вестибюль, стараясь не думать о темноте, что клубилась у черной лестницы. Открыла дверь. Ночной ветерок принес густой запах стоячей воды и полыни. Саша вспомнила свои сны, гигантскую луну и мертвых детей, вспомнила лезущие из-под земли кости и позвоночники, труп с расквашенным черепом. Но ничего такого на улице, конечно, не было. Она скользнула взором по лавочкам и турникету, по цветнику.

— Мы все внимание! — сказала вполголоса Ксеня. Она свесилась через балконное ограждение. Рядом улыбались Рома и Эд.

Страх сразу испарился. Луна была самой обычной, и окна не мельтешили, как неисправные телевизоры. Свет горел лишь в гостиной Саши. Девять ее соседей мирно спали в кроватях.

— Ква, — сказала Саша.

— Язык проглотила?

— Ква!

— До утра проторчишь во дворе.

— Я чувствую себя дурой.

— А должна чувствовать себя лягушкой.

В аире заквакали жабы, подали пример.

— Черт с вами. Ква!!!

Балкон прыснул смехом, а Саша бросилась в подъезд, сгорая от стыда и хихикая. Вернулась на свой этаж. Она размышляла о том, что сегодня будет спать с Ромой в одной комнате, пускай даже она — на кровати, а Рома — на полу, поделив матрас с Эдом. Может, перед сном они встретятся где-нибудь на кухне, и он ее поцелует?

За спиной раздался шепот. Или просто сквозняк шелестел в пустотах. В замурованных комнатах за кирпичными стенами. Саша заторопилась к квартире, взялась за дверную ручку. И оглянулась.

В тупике противоположного тамбура кто-то стоял. Сердце екнуло, Саша нахмурилась, напрягла зрение.

«Нет, это игра света и тени».

В подъездном полумраке отчетливо виднелась фигура. Человек, замерший у дверей соседки. Высокий человек — по хребту пробежал холодок — голова достигала забитого фанерой проема над дверью.

«Шутник заглядывал в дыру по ночам», — вспомнились слова тети Светы. Хмель выветрился мгновенно.

Она дернула за ручку. Переступила порог, все еще всматриваясь в кишку тамбура. В тощий и длинный силуэт.

(Кучер)

Он не носил шляпу и перчатку с лезвиями, но когда тонкая рука поднялась, а тень ее протянулась по стене к Саше, девушка вскрикнула и хлопнула дверьми. Мокрые пальцы щелкнули замком, взгляд остановился на пустом проеме.

— Не психуй, — зевнула Ксеня, проходя в туалет.

Рома и Эд обсуждали «Людей Икс». Саша села возле них и выпила, глядя в коридор поверх бокала.

20

Под землей

Она никому ничего не рассказала: ни маме, ни друзьям. Она не без причин полагала, что люди, болтающие о тонконогих и тонкоруких тенях, рано или поздно оказываются в заведениях, так здорово описанных Кеном Кизи. И потом, что такое тени? Что она смыслит в свойствах подъездных лампочек обманывать пьяненьких девиц?

Утренний свет, кофе, душ и шуточки Ксени задвинули иррациональное на дальнюю полку. Пришла мама, приятели ушли. Начался новый отличный день, его сменил второй, и в промежутках не было страшных снов о доме и луне.

В пятницу прибежал Рома.

— Мы как раз обедаем, — сказала мама, — заходи, составишь компанию.

— Я ел, теть Тань.

Он ерзал в коридоре, взглядом подгонял Сашу.

— Мы погуляем, — сказала она, допивая чай. Обулась, и Рома увлек ее в тамбур.

— Что стряслось? Где Кортни?

Парень намотал на руку поводок. За его плечом темнел туннель, ведущий к квартире тети Светы. Вечером мама с соседкой собирались идти в маникюрный салон.

— Удрала куда-то. Ничего, найдется. Наверное, у подъезда меня ждет. Хочешь небольшое приключение?

— Спрашиваешь.

— Я покажу тебе изнанку этого дома.

Заинтригованная, она побежала вниз по ступенькам. В вестибюле Рома свернул за парадную лестницу. Здесь почти две недели назад Саша подобрала Сверчка.

— Я дедушке продукты нес, — говорил Рома возбужденно, — а Кортни сюда кинулась и стала лаять. Я окликаю ее, а она — как даст деру! Чуть с ног не сбила. Из дома и наутек. Я не видел ее такой испуганной.

— Что ее испугало?

Дальняя часть вестибюля хоронилась во мраке. Громко хлопали сандалии, эхо дробило звук.

— Ты сюда заходил прежде?

— Конечно. Я весь подъезд излазил. Интересно же, такой домина!

Он включил фонарик на телефоне. Черная лестница стекала во тьму, как нефтяной водопад по горным порогам. Поперечный коридор делил вестибюль пополам. Лестница была бюджетной, из металла, с чугунными балясинами. Рома наклонился, осветил ступеньки и вытравленную надпись «Чугунолитейный завод Я. Махонина». Луч юркнул по маршу и ткнулся в распахнутую дверь. Железная створка была толстой, проклепанной. Темнота за ней словно противилась фонарю.

— Она всегда была заперта, — сказал Рома. — Я проверял неоднократно.

— А ключ у кого? Должен же быть доступ в подвал. Вдруг трубы прорвет.

— Я видел, как слесари залезают в канализацию через люк. Он около мусорного бака. А сюда, дедушка говорил, никто не заходил много лет.

— Разве это не противоречит правилам пожарной безопасности?

— Лучше уж так, чем если бы в вашем подвале поселились бомжи со всего Водопоя.

— И кто отпер замок сейчас?

— Призрачный сантехник? Мистические силы?

Саша шагнула на бетон.

— Не трусишь?

— Нет. Чувствую себя первопроходцем.

Она тоже зажгла фонарик. Переступила порог. Два луча схлестнулись, пошарили по кирпичным стенам. Внутри было сыро, как в подземелье, и душно.

— Нас опередили, — огорчилась Саша, указывая под ноги. Пол усеяли следы, извивающиеся полосы. Саша подумала об улитках размером с ротвейлеров. Она читала, что в тайных закоулках метро, в замурованных туннелях и бомбоубежищах, плодятся гигантские слизни и тараканы-переростки.

— Кто-то волок мешки, — развеял Рома загадочный флер. — Наверное, подвал не такой недоступный, как мне казалось. Может, у уборщицы есть ключи…

Бабулька-уборщица из Речного приходила драить подъезд раз в неделю.

Саша чихнула.

— Там еще проход…

Она пошла по бетону, щупая лучом голые стены в плесени. Распалившееся воображение подбрасывало яркие картинки: слизни, падающие за шиворот с влажных сводов. Летучая мышь, бьющая по лицу перепончатыми крыльями…

Следующее помещение было длинным — луч едва достигал дальней стены с еще одним дверным проемом. По периметру тянулись желоба и допотопные кадки, окольцованные ржавыми обручами. На дне ползали какие-то белые жуки. Саша поморщилась. Рома нашел ее руку, стиснул.

— Что тут было? — спросила она.

— Склад. Или прачечная.

Она представила девушек, сгорбившихся над бадьями с бельем, артритные суставы, пар от кипятка. Адская работа. Над головой Саши мама листала журнал или болтала по телефону. Прямо там, вверху, Сашина спальня, книги и плюшевые мишки.

По кладке вихлясто пробежал паук. Засеребрились в углах его сети. Подвал не пугал, но погружал в некий унылый транс. Отстраненный взгляд следовал за лучом.

— Кухня, — сказала Саша. В стену смежного зала была вмонтирована печь с кирпичным дымоходом. Рыжая заслонка отвалилась, окно шестка напоминало голодный зев. Стены покрывала зола и сажа. Но и здесь кто-то был до них, таскал мешки, метил пыльный бетон полосами. Кто-то предприимчивый, приспособивший бесхозную территорию под свои нужды.

Новое помещение было теснее, а печь в нем занимала треть пространства.

— Котельная, — определил Рома, — отсюда зимой отапливали здание.

— Какой же все-таки странный дом, — промолвила Саша.

— Пойдем обратно?

— Мы не все посмотрели.

Они пересекли еще несколько одинаковых каморок, где не было ничего примечательного, кроме отсыревшей гидравлической извести, паутины и хлюпающих луж. Саше приходилось напоминать себе, что снаружи лето две тысячи восемнадцатого, а не промозглая осень той эпохи, когда в моде были спириты, и прачки кашляли над бадьями с кипятящимся бельем.

Ее посетила нелепая мысль:

«Это дурное место. Котельная убийцы Фредди. Он притаился во тьме и наблюдает из узких скважин под потолком. Мама-кошка отказалась от котенка, который слишком близко подошел к подвалу».

Проем в конце грязной комнатушки был зарешечен. Рома толкнул преграду, петли заскрежетали. Решетка поддалась.

— Ого! — поразился парень.

Винтовая лестница спускалась в черную пропасть. Почему-то Сашу не особо удивило ее наличие. Оно было логичным. Железные ступени на вбитых в опоры петлях.

— Махонин мог бы перенести сюда свой завод, — сказала Саша.

Она уже не сомневалась: в таком доме обязаны жить призраки.

— Разведаем? — спросил Рома взволнованно. В нем проснулся историк.

Саша сглотнула. Лестница манила, предлагала им секреты прошлого по бросовым ценам.

— Ты первый, — сказала Саша.

Железо заскрипело тонко.

Саша подумала: «А вдруг те, кто отпер подвал — слесарь или тетя-уборщица, — вернутся и закроют нас здесь?» Разрядятся телефоны, они будут питаться пауками и улитками и стенать под фундаментом.

Саша ссутулилась, чтобы не травмироваться о шершавые своды. Лестница сделала виток и уперлась в очередную дверь, тоже распахнутую.

— Ты полюбуйся на это! — прошептал Рома впереди.

Луч, который стал тусклее, трогал рассыпающийся кирпич, вогнутые стены. Комната походила на колодец. Воздух был спертым, Саша вспомнила, как дошкольницей забралась в цементную трубу и аукала, дразня маму. Из кладки торчали медные крючья, обросшие мхом.

— Подсвечники, — восторженно сказал Рома.

Да, они попали в истинное подземелье. Пыточную средневекового садиста. Не хватало дыбы и «железной девы», забрызганной кровью плахи и шипастого кресла для допросов. Но единственное, чем выделялось помещение, было метровое углубление в центре. Вроде мелкого бассейна, довольно широкое, отороченное бетоном. Ребята встали на краю идеального круга.

— Что это? — спросила Саша тихо.

— Черт его знает. — Рома сфотографировал искусственный провал. — Сток для воды?

Дно бассейна было выпуклым. Не бетон, как предполагала Саша, а позеленевшая бронза. Бронзовый щит, разрезанный скважиной. Она чернела вертикальным зрачком.

— Не на…

Поздно. Саша уже спрыгнула в бассейн. Металл звякнул, как тарелка барабанщика. Сандалии поехали на скользкой поверхности, она оперлась о бортик, удержала равновесие. Взор был прикован к скважине. Саша присела, изучая контуры.

— Больше так не делай, — сказал Рома, спрыгивая на щит.

Саша не ответила. Она вклинила луч между замшелых створок. В щель едва ли пролезла бы девичья рука. Под днищем была пустота, но девушка различила почву. Кто-то закупорил бронзовым люком пятачок земли на полутораметровой глубине. Из дыры сквозило.

— Подсвети мне, — попросила Саша.

И в зале вспыхнул свет, оранжевый и дрожащий. Тьма спорхнула с ободков бассейна, как стая черных бабочек. По сводам закачались отсветы свечного пламени. Саша резко обернулась. Рома пропал.

Вместо него появились другие люди. Они стояли на краю бетонной впадины, как истуканы, по кругу. Саша крутила головой, тяжелой-претяжелой головой на веточке шеи. Парализованная ужасом, съежившаяся на дне бассейна.

Шесть фигур в богом забытом подвале. Тени их подрагивали, словно длинные бесплотные языки, ищущие, кого бы слизать. В оранжевом свете Саша видела людей абсолютно четко. Они были голыми — челюсть девушки безвольно отвисла, и во рту стало кисло, точно она пососала батарейку. На уровне глаз болтались сморщенные гениталии мужчин. Бежать было некуда. Молчаливая стража нахохлилась со всех сторон.

Сашин взгляд метался по фигурам, по их наготе. Разум подверг сомнению происходящее.

Бах! — ударялось сердце. — Бах!

Вот коротышка с козлиной бородкой.

Бах! Вот напомаженный брюнет, его лицо в слое белил, фиолетовая помада на губах, и по плечам разбросаны блестки.

Бах! Худой как скелет старик и — Бах! Бах! — отвратительная старуха, ее дряблые груди болтаются у пупка, седые патлы облепили череп, кривые ноги покрывают черные жесткие волосы.

Саша вращалась по часовой стрелке, онемевшая.

Изящный мулат, чей скульптурный торс поблескивает от пота или масел. И последняя — смуглая молодая женщина.

«Знакомьтесь, — прозвучал в памяти голос Роминого деда, — Цвира Минц, также известная как Ирма Войнович».

Скорчившаяся на бронзовом щите Саша не сомневалась, что видит именно Цвиру, исчезнувшего более столетия назад медиума.

21

Махонин

Смоляные волосы Цвиры ниспадали до широких бедер. Налитые груди венчали шоколадного цвета соски. Треугольник лобка укутали блестящие и жесткие как проволока волоски.

Она выглядела величественно и устрашающе, будто ожившая статуя.

— Простите, — выдавила Саша.

Она невпопад вспомнила давнее происшествие, когда их с Ксеней, гуляющих по парку, заприметил эксгибиционист. Он вылетел из кустов и принялся, по выражению Ксени, «наяривать колбаску». Саша была изумлена, а подруга спросила весело:

— Ты не шутишь, чувак? Двенадцать сантиметров — все, чего мы достойны?

Пристыженный извращенец смотался, пряча увядшее хозяйство, и Ксеня смеялась вслед.

Кто теперь спасет ее от пожирающего страха, надает по щекам, разбудит?

Шестеро вверху

(шесть призраков, шесть мертвых спиритов)

не обращали на нее никакого внимания и смотрели мимо, в скважину. Словно находились не здесь, не в этом времени.

Саша поняла, как если бы мысль внушили: попытайся они схватить ее, руки пройдут сквозь тело, не навредив.

Не это время.

Она ощутила себя зрителем в амфитеатре, но, удивительно, паралич прошел, воздух хлынул в легкие.

Шестеро сжимали перед собой скрученные трубочками листы бумаги. Коротышка проговорил писклявым бабьим голоском:

— Арфаксат, Гонзаг, Асмодей, Фаэтон!

Бумага спланировала в яму, точно в скважину, будто ее втянул пылесос.

— Кальконикс, — сказал женоподобный брюнет.

(Адам Садивский, — шепнул голос, — человек, о котором писал Достоевский.)

— Бальберит, Грессил, Веррен!

Полетела в скважину бумажка.

— Мерихим, — подхватил старик, — Пифон, Велиал, Соннелон!

Белая трубка пролетела мимо Саши.

— Карро, — вторила уродливая старуха, — Карниван, Розье, Левиафан!

— Оливий, — сказал с акцентом мулат, — Антисиф, Потифар, Абаддонна!

Саша перевела взгляд на Цвиру, красивую и кошмарную. Та подняла руку над бассейном. В карих глазах отражались язычки огня.

— Уробах! — провозгласила Цвира. — Бельфегор! Маммона! Астарот!

Бумажка упала вниз, но Саша поймала ее на лету.

Брюнетка не заметила, удовлетворенная, отошла от края.

Непослушными пальцами Саша распрямила листок. На нем было начертано чернилами:

«Заложные, дайте мне власть и силу».

«Заложные? — мысленно переспросила Саша. — Зало…»

Записка выпала из рук и юркнула в скважину. Свечи начали гаснуть. Темнота заливала комнату. Растворялись в ней гротескные фигуры. Карлик, старуха, мулат…

Саша посмотрела через плечо.

У бортика внутри бассейна, в метре от нее, сидел на корточках мужчина. И таращился в упор. И видел ее. И… и мог потрогать.

Он был массивным, с шарообразным брюхом, с лысой головой, плавно перетекающей в покатые плечи. С плеч струился атласный халат. Синие похотливые глаза вперились в девушку, ноздри раздулись.

За пределами куцего Сашиного опыта была тьма, и тьма кишела мертвецами.

— Ты знаешь? — просипел человек. — Знаешь, как в старину называли раков?

Его лицо стало сереть, оплывать, разваливаться, словно речная кувшинка. Мясистые губы стекли по подбородку, обнажая пеньки зубов, нос истлел, глазные яблоки вылезли из орбит. Лопнули щеки, по рыхлому мясу побежала вода.

— Чертова вошь! — прорычал утопленник. — Их называли чертовыми вшами!

Саша заорала. Рома отвесил ей пощечину, приводя в чувство, вырывая из дьявольских пучин, из лап чавкающего зловонного ужаса. Она закашляла на щите, вскочила, брезгливо отерла предплечья. Обхватила себя ледяными ладонями. Она моргала и вертелась в темноте, которую пронзал лишь слабый лучик фонаря, и вскрикнула, когда Рома дотронулся до нее.

Никто много лет не вставлял огарки в подсвечники. Вообще не спускался в этот погреб.

Как ей засыпать теперь, в квартире над замшелым бассейном?

— Где ты был? — простонала она, цепляясь за футболку Ромы.

— Здесь… я был здесь постоянно. Ты на секунду вырубилась. Я звал тебя, а ты смотрела в дыру. Что на тебя нашло?

— Давай уйдем! Сейчас же!

— Да, конечно! — Он, обеспокоенный, повел ее к ступенькам. Лестница вибрировала.

«Дверь будет закрыта», — подумала она, цепенея.

И почти побежала по сырым залам под вестибюлем, из комнаты в комнату, отмахиваясь от паутины и темноты, гаснущим лучом указывая дорогу. Телефон пискнул. Аккумулятор садился. В печах и нишах прятались тени.

Рома спешил рядом.

Проклепанная створка, как прежде, была отворена. Саша поблагодарила бога и тапира Баку. Вырвалась из оков подвальной мглы, спотыкаясь, помчалась к солнечному свету. Через латинскую надпись. В ясный летний день.

Кошка лениво чистила мех среди цветника. Катались на самокатах дети, самокат грохотал. Этот грохот вкупе с запахом шкварок из соседского окна возымел живительный эффект. Саша уперла кулаки в бедра, фыркала и отплевывалась.

— Что там было? — спросил Рома.

— Идем за сигаретами, — буркнула она. — Я должна собраться с мыслями и не дать крыше съехать.

Он — десять плюсиков в книгу! — молчал по дороге. Саша смотрела на резвящуюся детвору Речного, пьющих пиво мужиков, молодежь, играющую в бадминтон. Воланчик порхал над двориком. Где-то пел Элвис Пресли.

С сигаретами и пепси они расположились на плитах. Саша роняла зажигалку, Рома помог ей прикурить.

— Ты дрожишь.

— Да. — Она глубоко затянулась. — Так бывает с теми, кто видит призраков.

— Ты… видела призраков в подвале?

По ее лодыжке, щекоча, карабкалась божья коровка.

— Я видела людей вокруг бассейна. Так же, как вижу сейчас тебя. Я уверена, это были те первые жильцы дома, про которых рассказывал Георгий Анатольевич.

— Медиумы?

— Да. Они проводили какой-то ритуал. Голые. Четверо мужчин, старуха и молодая, Цвира Минц. Они говорили непонятные слова и кидали в скважину записки.

— Какие слова? — Рома крепко держал за руку, от него веяло исцеляющим теплом.

— Может быть, латынь. Или имена демонов. Да, это был какой-то сатанизм. Пифон, Левиафан. Был ведь демон — Левиафан?

— Есть такое кино. Про водку.

— При чем тут водка? — разозлилась она. — В среду я заметила что-то. Когда выбегала квакать во двор. У квартиры тети Светы стояла высокая тень. Но я решила, что меня глючит от вина. А только что я видела не тени, а реальных людей. Каждую мелочь… там горели свечи…

— Саш, — вкрадчиво сказал Рома, — ты отключилась. Это был сон.

— Я знаю, как выглядят сны. Они снились мне и до переезда. Нормальные сны, которые хрен вспомнишь потом. — Саша затрясла головой. — Это не было похоже на сон или галлюцинацию. Мне будто фильм показывали. Проекция того, что произошло в доме раньше. Они вызвали что-то. Минц и ее коллеги.

— Вызвали? Как в «Зловещих мертвецах»?

Саша пропустила шутку мимо ушей.

— Я поймала одну из записок. Ощущала ее пальцами. Там было одно предложение: «Заложные, дайте мне власть и силу».

— Заложные? Не заложники?

— Нет. На фотографии тети Гали, вспомни. Платок с вышитыми буквами «Зало». И пометка: «Вышила во сне. Проснулась, сожгла». Вдруг она действительно вышивала это, не контролируя себя? То же слово — «заложные»?

— Саш…

Он тщательно подыскивал объяснения.

— Тебе запало в мозг это самое «зало». И подсознание досочинило его.

— Они что-то просили, — твердила Саша, прикуривая сигарету от бычка. — Существует связь. Между медиумами, Гродтом, тетей Галей, между ночными кошмарами. Перед тем как ты разбудил меня…

— Все-таки разбудил? — вскинул Рома бровь.

— Неважно! В бассейне появился седьмой. По-моему, это был сам Махонин.

При мысли о фантоме по коже побежали мурашки. Она продемонстрировала пупырышки на плече, словно доказательство правоты.

— Он разлагался. Он же утонул, и рыбы попортили его труп.

Что-то промелькнуло в глазах Ромы, мгновенная перемена, как тень от облака.

— От него воняло. Другие меня не видели, но он видел. — Саша прикусила большой палец. — Он спросил: «Знаешь, как в старину называли раков?»

Рома отпрянул. Словно его ударили наотмашь.

— Нет! — пробормотал он. — Да нет же.

— Что? — Она оглянулась.

— Я не рассказывал тебе.

— О чем?

— О моем сне. Про яхт-клуб. Мне снились силуэты в тумане и статуя официантки Инны. А у ворот за мной погнался утопленник. Он… бред какой-то…

— Говори! — потребовала Саша.

— Он задал мне тот же вопрос. Я никому не говорил. «Знаешь, как называли раков?»

— Ты подкалываешь меня? — с обидой произнесла Саша. Встала, готовая уйти.

— Он сам ответил, да?

— Да, — растерялась она.

— Чертовы вши, такой ответ?

— Да… — Саша пошатнулась. Рома поддержал ее, усадил на плиты. И рухнул возле. — Потому что на Руси раки считались нечистыми.

— Опиши его, — сказала Саша.

— Он здоровый и лысый. Без шеи. С челюстью, как у Марлона Брандо в «Апокалипсисе».

— С огромным пузом и порванными щеками, — продолжила Саша. — Раки съели мягкие ткани.

— Во что он был одет? — тихо спросил Рома. Он ухватился за плиту, словно боялся улететь.

— В атласный халат. Такой восточный…

— С изображениями павлинов, — закончил Рома. По его лбу катился пот. Он посмотрел на Сашу обескураженно. — Ты понимаешь? Нам приснился один и тот же сон.

— Не сон, — проговорила она. — Видение. Все дело в доме. Он рассказывает нам свою историю. Я живу в нем и получаю эти послания. И тебя дом облучил. Тот утопленник — Махонин. Он поселил в квартирах медиумов. И присутствовал во время ритуала. Они загадывали желания. Ты мне веришь?

— Да, — помолчав, сказал Рома, — потому что мой кошмар… он и правда не был похож на сон. Я тебе верю, хотя это безумие.

— Как в фильмах про Крюгера, — сказала Саша. Она была благодарна ему, хотя и видела: он не поверил на все сто. Черт, она сама сомневалась.

— И что теперь? — спросила она.

— Я притащу замок из папиного гаража и нацеплю на подвальную дверь. Пусть она будет закрыта.

«Этого мало», — подумала Саша, но кивнула. В телефоне оставалось три процента зарядки. Она загрузила браузер и набрала слово «заложные». Поисковик не медлил с ответом. Сашу бросило в жар.

«Заложные мертвецы», — прочла она. «Древнерусский культ заложных покойников». «Заложные упыри и неправильная смерть».

Саша уронила телефон на камень.

— Ром, — сказала она. — Можешь организовать мне встречу с твоим дедушкой?

Рядом залаяло, и оба подскочили от неожиданности. По пустырю, радостно виляя хвостом, мчалась соскучившаяся Кортни.

22

Заложные

Она надеялась, что шок от встречи с потусторонним пройдет через несколько часов, но к вечеру стало только хуже. Из болота потянуло гнильцой, сумерки зашторили окна. Квартиру наполнили тени, а голову — невеселые мысли.

— Ты не заболела?

— Нет, ма. Устала просто.

— Так куда ты собралась, уставшая ты моя?

— Проветрюсь. Не переживай.

Мама стояла в коридоре, любовалась новеньким маникюром.

— Давай заделаем эту гадость. — Саша показала на бойницу, темный проем над дверью. — Достал постоянный шум.

— Обязательно. Когда папа будет свободен.

«Папа сейчас частенько свободен, — насупилась Саша, — от семейных обязанностей».

Она имела в виду вторую семью отца. Милую и глупую Нику и свою бедную сводную сестричку.

По подъезду Саша пронеслась не озираясь. Мерещились голые старухи и утопленники, облепленные раками. Ринутся на нее, выкрикивая тарабарские заклятия.

Этажом ниже по пустым закоулкам подвала бродил сквозняк. Печь в котельной разевала пасть. Со сводов прачечной капала вода. И лестница поскрипывала.

Как это было? Нанятый архитектор Элле расстилал перед заказчиком чертеж, водил пальцем:

— Тут у нас будет ягодно-фруктовый барельеф, а тут — фронтон. Широкие пролеты, чтобы в них удобно было сигать художникам. Большая часть комнат замурована, как вы и просили.

— Превосходно, — говорил Махонин, — но где будет бассейн с бронзовым дном и скважиной неясного предназначения? Эдакий почтовый ящик с отверстием для писем под землю?

— О, я приберег для него адское местечко…

Дом, в котором снятся одинаковые сны. Рома попытался ей поверить, и она была ему благодарна, но Рома не мог нокаутировать призраков, как обычных хулиганов. Даже дядя Альберт, будь он жив, не знал бы, что делать.

— Привет. — Рома открыл дверь, поцеловал в щеку — почти в уголок губ. Обнял, погладил по плечам.

— Как там Кортни?

Днем собака радовалась вернувшемуся из подземелий хозяину, но обнюхивала его подозрительно и не давалась в руки.

— Я принял душ, и она успокоилась.

«Животные чуют, — подумала Саша. — И это не смыть мылом».

— Ну, где же вы? — раздался голос Георгия Анатольевича.

Саша прошла за другом на кухню. Здесь было светло от стоваттных лампочек. Соленья на полке, аккуратно развешенные по крючкам доски, скалки и молотки, нарядная скатерть. Пахло ванилью и корицей. Ничуть не похоже на холостяцкий закуток.

Дедушка Ромы сидел в инвалидном кресле. Неизменная фланелевая рубашка, фирменная улыбка Вещуков. На столе перед ним благоухали румяные булочки.

— Только из духовки! — объявил пожилой историк. — Решил молодость вспомнить. Я когда-то был приличным кондитером.

— Гениальным, — подтвердил Рома, хрустя печеньем.

Саша надкусила аппетитный кругляш. Песочное тесто таяло на языке.

— Очень вкусно!

Георгий Анатольевич, довольный, разливал чай.

— Спасибо за фотографии, Александра. Они очень важны для меня. Словно весточка от Галины с того света. Она была прекрасной, сильной женщиной. Жаль, что такой одинокой.

— У вас не сложилось впечатление, что она боялась чего-то?

— Смерти?

— Нет. Возможно, у нее были какие-то странные фантазии?

— Почему вы спрашиваете? — Высокий лоб прочертила морщинка, такая же, как у Ромы, но глубже.

— Ну, мне показалось. Я…

«Рылась в чужих вещах», — подсказала Александра Вадимовна.

— Я не все фотки вам передала. Там были совсем темные. Она снимала этаж и балконную дверь ночью.

— Что ж, — вздохнул Георгий Анатольевич, — перед инфарктом у нее были… как вы выразились, фантазии. Паранойя. Ее мучили дурные сны. Она думала, ее преследует кто-то… кто давно умер.

— Она рассказывала, кто?

— Галя особо не распространялась. Чем старше становишься, тем чаще появляются в твоих снах люди, которых уже нет в живых.

Георгий Анатольевич подул в чашку.

— Рома сказал, вы пишете новеллу?

Саша почувствовала, что краснеет. Банальный, примитивный обман, но ничего лучше они придумать не сумели. Хотя… в девятом классе она написала две главы повести о японских девочках, и единственный читатель, дядя Альберт, похвалил ее и рекомендовал продолжать…

— Подбираюсь к новелле, — соврала Саша. Рома, как ни в чем не бывало, грыз печенье. — Фэнтези на основе местного фольклора. Вы столько знаете о прошлом.

— А говорят, это поколение ни на что не способно! — засиял историк. — Надо же, писательница в нашем доме! Прославите Шестин на всю страну.

— Да какой там! — Саша потупилась.

— Но почему такая мрачная тема? Заложные мертвецы?

— Нужна мистика, а от зомби и ведьм читатели утомились. Я бы поискала в Интернете, но вдруг вы расскажете что-то, что не лежит на поверхности.

Он похмыкал.

— Сперва доешьте. И, умоляю, не говорите маме, о чем мы тут судачим.

— Это будет наш секрет! — Саша вытерла губы салфеткой, приготовилась.

— Я включу диктофон?

— Конечно.

Телефон лег между блюдцами.

— Я полистал перед вашим приходом пару книжек. Право, меня озадачило, когда внук сказал о заложных. Ведь именно в наших краях этот культ оказался особенно живучим. Но — по порядку. — Он сцепил длинные пальцы на груди. — Культ заложных покойников был широко распространен среди славян во времена язычества. Наши предки связывали любые беды с происками нечистой силы. Лютые зимы, неурожай, мор… а эпидемии тогда случались на каждом шагу. Говорили, земля гневается, потому что закопали в нее худое.

— Худое? — повторила Саша.

— Плохого покойника. Землю наделяли человеческими чертами. Она и доброй была, и сердитой. Раз сердится — значит, надо установить, почему. Собирали тогда вече, обмозговывали, кого хоронили недавно. Допустим, пьяницу. Или убийцу. Или, упаси бог, колдуна. И шли всем селом на кладбище. Выкапывали подозреваемого и выбрасывали в поле.

— Сурово, — сказал Рома.

Саша отставила чашку. Фарфор дребезжал в дрожащих руках. Она вспомнила свой сон: кости, которые отторгает почва. Мертвецы, выплюнутые из могил.

— Эти люди, по мнению суеверных славян, пребывали в аду, а их трупы несли в мир холод и болезни. Вы слышали про нетленные мощи святых? Однако и тела грешников, бывало, не гнили — из-за климата, сфагнума, природной мумификации. Но для предков, конечно, по причинам магическим. Вот их и эксгумировали, и закладывали — вбивали вокруг колья, чтобы волков не кормить. Отсюда термин «заложные». И вообразите, на околицах деревень валяются мертвые, разносят трупный яд и инфекции, приманивают птиц… а их родные ничего не в силах предпринять. Ходят мимо…

— Это ужасно! — сказала Саша.

Она подумала о дяде Альберте, о траурных лентах, что змеями оплели гроб.

— Отказ в погребении — тяжкое наказание. Сохранились сведения о том, как одного почившего крестьянина обвинили в порче посевов. Вышвырнули на пересечение дорог. И, что характерно, культ заложных благополучно пережил смену религий и перетек в христианскую Русь, позаимствовав черты православия. Пастыри и иерархи всячески боролись с кощунством, но надругательства над трупами были, кажется, неискоренимы.

— У тебя выйдет не фэнтези, а хоррор, — сказал Рома.

— Или черная комедия про приключения трупа, — усмехнулся его дедушка, — как «Уикенд у Берни» или «Никаких проблем» с Миу-Миу.

Молодежь не видела таких фильмов.

— И что произошло потом? — Саша не отрывала глаз от Георгия Анатольевича.

— Церковь составляла поучения о вреде культа. В десятом веке… и в шестнадцатом.

— В шестнадцатом? — поразился Рома.

— Да. Максим Грек писал о заложных, а до него — епископ Владимирский Серапион. Но язычество было неистребимо. Ну, вы в курсе: пасхальные куличи, масленичные гулянья, Ивана Купала — все оттуда, из дохристианских веков. Иерархи устали бороться с ересью и согласились на компромисс. Если люди отказываются хоронить некоторых соседей, нужно ограничить территорию, где они будут лежать. Так появились гноища.

Слово Саше не понравилось. Совершенно.

— Звучит как ругательство, — сказала она.

— Гноища, или буйвища, или скудельницы. Их придумал в тринадцатом веке Новгородский епископ Спиридон. Это погреба для заложных. По типу братских могил: их сваливали туда кучей, без гробов, без благословения, замотанных в рогожу. А над ямником мастерили сарайчик, «убогий дом». И получалось, с одной стороны, мать сыра земля не гневается, ведь заложных не зарыли в нее, а с другой — трупы как-никак изолированы.

— Выходит, — сказал Рома, — православная церковь узаконила языческий культ?

— Да. Пошла навстречу народу. То, что Максим Грек клеймил позором, стало легальным.

— И много было… — Она не захотела произносить «гноище». — Скудельниц?

— Очень. И в селах, и в городах. Но церковь пошла дальше. На Семик — то есть на седьмой четверг после Пасхи — устраивались тризны. Процессии верующих двигались от города к «убогим домам». Во главе шагали священники, а в Москве — аж патриарх. Москвичи зачастую бросали в гноище не столько преступников, сколько умерших от тифа и холеры, моровых поветрий. И сараи возводили из камня. Такие скудельницы были стационарными. Совершалась панихида. Трупы укрывали саваном, как бы прощая их грехи. Семик — это поздняя весна, и нет угроз заморозков или неурожая. Заложных отпевали скопом и закапывали — было можно.

— Когда же это прекратилось? — спросил Рома.

— Царица Анна Иоанновна издала указ, запрещающий гноища, но его не привели в исполнение. В тысяча семьсот семьдесят первом Екатерина II обустроила кладбища для жертв московской чумы, а «убогие дома» снесла.

— Ну и ну, — сказал Рома. — Они отказывались хоронить мертвецов до конца восемнадцатого века?

— Не совсем, — мягко ответил Георгий Анатольевич. — Трупы выкапывали и в веке девятнадцатом. Выкапывали, чтобы бросить за кладбищем. Но в девятнадцатом упертых культистов уже отправляли в тюрьмы. И то, с чего я начал. Шестин. Здесь судили мельника, который украл из могилы скелет. На суде он сказал, что покойник был заложным, и по его вине обмельчала Змийка. — Историк выдержал театральную паузу. — Это случилось в тысяча девятьсот пятнадцатом году.

Саша прополоскала рот остывшим чаем, смыла горечь.

— В Шестине были «убогие дома»?

— Кто знает? Вполне допускаю. Но точных сведений нет.

— Я что-то такое слышала, — Саша замялась, — про традицию просить о чем-то у заложных.

Рома взглянул на нее удивленно.

— Так и есть. Я говорил, трупы, по убеждению предков, соединяли мир живых с миром загробным. Такой себе мостик. Через умерших передавали привет родне. А у заложных просили о разном, хотя это считалось ведовством. Разговором с бесами. Рядовые грешники горят в аду. Смола, котлы, весь спектр услуг. Но те, кто выслужился перед дьяволом на земле, самые гнусные, они якобы имеют особые привилегии. Некую власть. Возьмите пословицу «на обиженных воду возят». Обида, гордыня — грехи, и за них расплачиваются вечностью в пекле. Где души возят бочки с водой, как ломовые лошади.

— Как лошади, — эхом отозвалась Саша.

— А привилегированные мерзавцы — те, к кому как раз и обращались с просьбами колдуны, — они и в аду неплохо устраивались. Служили погонщиками. Я видел икону шестнадцатого века в одном шестинском монастыре. Души-водовозы тащат бочонки с кипятком, а ими погоняет…

«Кучер», — подумала Саша, и основание шеи лизнул холодный воздух.

— Заложный наездник, — сказал историк.

23

Версии

Ветер, треплющий зеленые волосы могил, утих, и поник флаг на заправке у микрорайона. Замерла осока. Вечер принес духоту, как в преддверии ливня, но небо было безоблачным и звездным. Снова ошиблись синоптики, неделю пророчившие грозу.

Над Водопоем, из которого когда-то вырос город Шестин, светила прибывающая луна. В одноименном кафе посетители отмечали долгожданную пятницу. Семейная пара, уминающая картошку фри. Шумная компания, запивающая водку пивом. И Саша с Ромой.

— Привет, мальчики и девочки! — сказала Инна, протирая столик. — Как настроение?

— Хорошее, — ответила Саша и спросила себя, снились ли официантке странные сны в их странном доме? А тете Свете? А детишкам? Мама уверяла, что вообще не видит здесь снов. Вот кому переезд пошел лишь на пользу. Мама за две недели помолодела, щеки румянились, она больше внимания уделяла внешности. Ходила, напевая под нос, все реже вспоминала дядю Альберта.

— Мороженое? Сок? Колу?

— Кофе, — попросила Саша. — Покрепче.

— А мне бокал нефильтрованного.

Инна упорхнула. Хмельные мужики провожали ее похотливыми взглядами. Джинсы соблазнительно обтянули пышные ягодицы. И Рома невзначай посмотрел вслед.

— Глаза сломаешь.

— Да я орешков заказать хотел.

— Ага, неплохой у нее орешек.

Саша оперлась на локти, жестом велела Роме молчать.

— Я размышляла о том, что сказал твой дедушка. Сопоставила с этими снами. Или видениями. С историей дома. Каждая деталь взаимосвязана. Каждая!

— Языческий культ и твои сны?

— Наши сны. Давай предположим — только предположим, что дом построен на могильнике. На гноище.

— Какое мерзкое слово.

— Разве такая редкость — дома на бывших кладбищах?

— Совсем не редкость, — признал Рома, — весь район шерстопрядильной фабрики — кладбище позапрошлого века, которое укатали в асфальт. А там, где сейчас «Ашан», маленькое кладбище было еще в нулевых. Дед даже участвовал в эксгумации могил.

— Но у нас — не кладбище. У нас склад непогребенных мертвецов. И это мне снилось: кости, которые выталкивает земля. Скулящие скелеты во дворе.

— Ваше пиво. — Инна поставила на подстаканник бокал. Золотистый напиток венчала шапка пены. — И лекарство от сна.

— Инночка, по сто нам плесни, — крикнули из-за соседнего столика. Официантка ушла, а Саша пригубила горячий кофе.

— Махонин знал о гноище. Оно было вынесено за черту деревень. Вот почему дом стоит на окраине.

— Ты не можешь знать об этом. Ты оперируешь снами.

— Тогда я свихнулась. Пускай. Но выслушай меня сначала. Махонин верил, что заложные исполняют просьбы. Допустим, увлекался некромантией. Он заказал для заложных дом. Как памятник или храм.

Уходя от Георгия Анатольевича, она спросила о пустотах по бокам тамбуров.

— Ты тоже заметила? Да, проектировка удивляет. Знакомый архитектор говорил, что Элле таким образом пытался согреть дом. Зимой в подъезде действительно тепло. Или Махонин готовил убежища на случай бедствий или войны.

— Разве были двери в эти помещения?

— Нет. Глухой кирпич везде. Но это не значит, что в них нельзя было попасть снизу или сверху по какой-нибудь тайной лестнице. Всегда есть варианты.

— Понятно, почему он разорился, — сказал Рома, отпивая пиво. — Вкладывать деньги в сумасшедшие проекты.

— Он искал медиумов, — сказала Саша. — И это факт. Собрал шесть человек. Цвиру Минц, Адама Садивского и остальных. Они жили в доме, бог весть чем занимались. Устанавливали контакты с загробным миром. А в деревне тем временем пропадали дети.

— Жертвоприношения? — Лицо Ромы выражало скепсис.

Саша напомнила:

— Вещук! Нам снился один и тот же человек! Это причина как минимум не перебивать меня.

— Прости.

— Медиумы пропали. Доигрались в свои игры. Махонин утонул или утопился. Но дом-то никуда не девался. И в нем поселился Виктор Гродт.

— И Виктор Гродт попросил у заложных талант и славу, — сказал Рома.

Саша восприняла его реплику всерьез.

— Хм, я об этом не думала.

— Да откуда Гродту знать о медиумах и мертвецах? Пятнадцать лет прошло, как Махонин умер.

У Саши был ответ. Безумный, как и все в их диалоге.

— Дом внушает нам образы через сны. Как внушил тете Гале. В кошмаре Гродт сказал мне, что дом — это ловушка. И что рано или поздно Кучер придет за мной.

— Кто такой Кучер? Махонин?

— Я думаю, он — мертвец из гноища. Разбуженный ритуалом Цвиры Минц. Гродт нарисовал его в виде ассирийского божества Баал-Зебуба. Он повелевал мухами, ему приносили в жертву детей. Муха на стене — это сам Гродт, угодивший в мухоловку.

Фантазия оказала медвежью услугу: воссоздала по рассказам пожилого соседа ад. Несчастных людей, превращенных в скот. Запряженные, они тащат сквозь испарения и миазмы бочки, а погонщик щелкает хлыстом, и клубится жирный дым над кострами.

— Скажи мне, что в этом нет никакого смысла?

— Говори до конца.

— Гродт покончил с собой. А много лет спустя в его квартире тете Гале стало мерещиться всякое. Она фотографировала кого-то в подъезде и на балконе. Она боялась своих снов. Не контролируя себя, вышила на платке слово «Зало». «Заложные» — это обращение писали на бумажках спириты, совершая ритуал. Ей снились те же сны, что и нам.

— Мне дом не снился, — сказал Рома, — как и Кучер. Мне снился яхт-клуб и парни с битами из моего детства. И вон Инна снилась.

Официантка маневрировала между столиками, на радость мужской половине аудитории.

У ламп роилась мошкара. Духота сдавливала виски.

Саша посмотрела в чашку. Кофейная гуща походила на всадника, оседлавшего лошадь. Рогатая башка на длинной шее и просветы в груди — ячейки для младенцев…

Саша помассировала веки.

Когда долго зацикливаешься на чем-то, начинаешь видеть это везде. Как после второго секса с Лешей, когда она панически испугалась, что залетела, и потом везде встречала беременных женщин.

— Ты не живешь на Первомайской-один.

— Извини, я даже рад этому.

Саша скорчила гримасу.

— Неужели тебе мало? Или ты не улавливаешь ничего необычного в этих историях? Фотографии тети Гали и бассейн. Муха на стене и исчезнувшие жильцы. Мало?

Он взял ее руку в свою.

— Попробуй выбросить сны из своей теории. Смоделируй версию без снов. Просто шутки ради. Махонин построил на болоте чудное здание — да все здания Элле чудные. Чего стоит наш краеведческий музей. Да, построил на отшибе, но с другой стороны — недалеко от яхт-клуба, сел, дач, своего завода. И город разрастался на запад, и Змийка была шире. Бассейн под фундаментом? Обычный сток, чтобы подземные воды не подтопили подвал. Махонин не дружил с головой и, кстати, вполне мог верить в черную магию. Он заселил в квартиры жуликов, которых до чертиков боялись слуги и сельчане. И вешали на них всех собак. Авантюристы съехали, никого не предупредив, — мистификация? Или бежали от долгов? Виктор Гродт — морфинист и алкоголик, дитя Серебряного века. Тетя Галя…

— Выжившая из ума старуха, — Саша убрала ладонь со стола, — а я — семнадцатилетняя дура, начитавшаяся Эдгара По. Ты это хотел сказать?

— Извини меня, но доходному дому сто двадцать три года. В нем проживало множество людей. Откинь художника, тетю Галю, себя. Другие не подозревали ни о какой мистике.

— Ты не знаешь, — перечила она.

— Да ладно! Дядьке с третьего этажа снится Цвира Минц? А мой дед видит призрак Гродта, но утаивает от меня?

— Они — нет. Но кто-то точно испытывал эти чувства. Люди разные. Есть более восприимчивые, сильнее подверженные влиянию. Как я и ты. Кто-то обладает зачаточными способностями устанавливать контакт с потусторонним.

Рома опустошил бокал, поморщился.

— Ты не помогаешь мне, — произнесла Саша печально.

— Сказать честно? Я защищаюсь. От этого ужаса. От того, чтобы поверить в монстров. Художник в них верил, и что? Тетя Галя верила. Махонин. Прекрасные примеры, а? Собираешься финишировать, как они? — в его голосе зазвенела сталь. — Допустим, я чувствую. Да, у дома есть аура, и она плохая. Он вызывает тревогу. Черт с ним — он иногда пугает. Допустим, под ним лежат кости, что дальше? Что тебе говорил Гродт во сне? Не играй в игры Кучера. Но ты играешь.

— Нет!

— Да, Саша. Вместо того чтобы плюнуть на бредни, жить своей жизнью, а не чужим прошлым, ты зачем-то изучаешь его, консультируешься с дедом. Что ты можешь? Переехать?

Она пододвинула к нему руку, разрешила баюкать ее в сухих мужских ладонях.

— Что ты предлагаешь?

— А ты? Вызовешь экзорциста? Или священника? Мы не в кино, священники нас поднимут на смех. Но ты сама сказала, люди живут в доме, не общаясь с духами, не вникая в истории давно минувших лет. И я ужасно жалею, что поволок тебя в подвал.

— Ты ни при чем.

— Посмотри на все иначе. Десятки жильцов были счастливы в доме. И, если бы не он, мы бы не познакомились.

— Я ему признательна, — сказала Саша задумчиво.

Посетители расходились, Инна убирала пустую посуду. Мерцал огнями микрорайон за холмом.

— Правда или действие? — прищурилась Саша.

— Правда.

— Ты расстроился бы, если бы я переехала?

— Клянусь, я был бы совершенно разбит.

Они побрели по обочине к светящимся точкам.

— Правда или действие? — спросил он.

— Действие.

Он остановил ее под кустом бузины, обнял и страстно прижал к себе, к колотящемуся сердцу. Поцелуй вышел неловким, с конфузливым столкновением зубами, но она обвила его шею и помогла исправиться. Стоя в пыльной темноте, они целовались нежно и притворялись, что под вестибюлем нет котельной, а под котельной нет замшелого бассейна.

Придя домой, Саша забила в «Гугле»:

«Освятить квартиру. Священник. Шестин. Цена».

24

Исчезновение

— Еще! Еще! — охала она, перекрикивая пение Кайли Миноуг из колонок.

Припадала разгоряченным телом к скомканной постели, которую специально для него достала из ящика. Свежие простыни с огромными бутонами роз. Ноготки царапали боковину дивана. Сильные широкие ладони тискали ее ягодицы. Как она скучала по этим ощущениям, по мужской власти над ней.

— Постой, малышка, — прохрипел Коля, — дай отдышаться.

Инна перевернулась на спину. Коля улыбался ей, запыхавшийся немолодой мужчина. Инна была рада, что приняла приглашение. И что позвала Колю на чай. Она устала от одиночества.

Вчера ей снова снился этот кошмар. Еще ярче, выпуклее предыдущих. Она стояла на безлюдной террасе. Была ночь, и она переживала, что заблудится в беззвездной тьме, свалится в реку ненароком, не найдет дом. Мрак окружал кафе. Непроницаемый, физически ощутимый. Иногда в нем проносились, лязгая металлом, гладкие туши, но она сомневалась, что это фуры дальнобойщиков. Разве могут грузовики мчаться с незажженными фарами в такой мгле?

Она хотела уйти, спрятаться на кухне. Все равно посетителей не будет, никто не дойдет до «Водопоя» сегодня. Но что-то остановило ее. Она повернулась, посмотрела туда, где минуту назад пустовали стулья. За столиками сидели клиенты. За каждым столом, и это были не люди. Манекены.

Белые кисти со спаянными пальцами чинно оперлись о столешницы. Оранжевые лампы освещали плоские невыразительные овалы. Пластиковые губы усмехались. Пластиковые волосы разделяли аккуратные проборы. Нарисованные глаза буравили официантку. Болтались бирки на неношеной одежде.

— Нет, — прошептала она, — пожалуйста.

Инна моргнула испуганно, и манекены рывком приблизились. Поменялись местами. Только что тот, в «Армани», был у ограды, и вот он рядом, и полусогнутые руки словно манят ее: давай потанцуем…

«Я умру, если они прикоснутся ко мне».

Куклы становились ближе, стоило ей отвлечься. Теснили во мрак. Она ненавидела манекены. Эти обитатели витрин внушали ей ужас. Големы, подделки. В детстве она втемяшила себе, что встречала живого манекена. Лет до десяти верила и рассказывала бабушке, но бабушка вряд ли слушала ее бредни.

Манекен, одетый с иголочки, в начищенных до блеска туфлях. Незапоминающаяся внешность, зализанные волосы…

— Залазь ко мне в машину, звездочка, я друг твоей мамы, она ищет тебя.

Инна забыла, что случилось потом. Вероятно, манекен отвез ее на игрушечном автомобиле в манекенью страну, а потом высадил около парка, заплаканную.

Проходя мимо витрин, Инна опускала взор. Вы замечали, что манекены немного меняют позы, пока вы не смотрите на них?

В последнем сне манекены напирали и тянули к ней протезы. Она проснулась, захлебываясь слезами. Позвонила напарнице и хозяину «Водопоя». Выбила три отгула. Как там зовут весельчака, что назначал ей свидания и приходил в кафе пару раз? Коля. Крестный папа ее милой соседки.

— Ты чудо, — сказал любовник, поглаживая полные девичьи бедра.

Она приподняла руками свою пышную грудь, чтобы он хотел, чтобы изнывал от желания.

— Поцелуй меня.

Губы страстно впились в мякоть.

Инне исполнилось двадцать восемь. Ее жизнь была чередой разочарований. Она похоронила обоих родителей. И двух детей, пусть и не было гробиков и крестов над могилами. Кровотечение, алые сгустки, чистка в гинекологии. Двадцатая неделя и двадцать шестая. Врачи говорили: недостаток прогестерона. Прописали гормональную терапию. Муж бросил ее. Ребенок был слабым шансом сохранить треснувший по швам брак. Она мечтала о материнстве, о большой счастливой семье.

Осенью Инна начала все с нуля. Устроилась в кафе на окраине города. Сняла шикарную квартиру. Однокомнатная в Речном обошлась бы дешевле, но теснота вызывала у нее панику. Хозяева квартиры обитали за границей, она могла жить в их двушке хоть до старости. Обустроить детскую.

Дореволюционные хоромы вместили бы ораву детей.

Впервые переступив порог, она поняла, что здесь сумеет построить будущее, которое заслужила. Стены нашептывали о счастье.

Однако с переездом ей стали сниться странные сны. Про старые кости. Про манекены. Про Урфина Джюса. Так она нарекла главное чудище из повторяющихся кошмаров. Во сне она знала, что Урфин Джюс прячется под фундаментом, всегда скрытый темнотой. Он управлял манекенами, как герой волковской сказки — деревянными солдатами. Натравливал их на Инну. Он был очень плохим. Очень голодным.

— Да, вот так, вот так, — шептала она. Белые локоны разметались по подушке. Груди подпрыгивали в такт толчкам.

— Погоди! — взмолился любовник. — Не сдержусь.

Он был таким смешным, развлекал ее байками о кругосветном плавании, о немыслимо далеких странах. О вещах вне Шестина, города, в котором она застряла навеки. Они гуляли по центру и целовались под вязами, и она не думала о дурных снах. Коля напоминал пирата.

— Я пью таблетки, — сказала она, прикусила мочку его уха.

Он застонал, забился на ней. Отдал частичку себя.

В минувший понедельник Инна отдыхала от работы перед телевизором. Листала журнал и клацала пультом, подыскивая мелодраму на ночь. Она застопорилась на канале «ТВ-Голд». Местное телевидение показывало передачу о ее доме. Коптер парил над полем, снимая здания сверху. Нефункционирующие дымоходы. Двускатная крыша. А вон окно, то самое, за которым она сейчас сидит. И заболоченная река, и поле…

Она добавила звук.

— …Шедевр архитектуры, — говорил диктор. — Несомненно, лучшее творение архитектора Элле.

Камера плавно вклинилась в подъездный портал, демонстрируя этажи и лестницу, по которой Инна спускалась и поднималась ежедневно. Диктор рассказывал об истории здания. В кадре появился худощавый мужчина с черными подрисованными бровями и темно-карими глазами. Инна подумала, что гримеры переборщили, пудря его. Титр сообщал, что это жилец дома, Адам Садивский.

— Он живой, — сказал Садивский. — Дом — живой, он мой друг. Он друг всех, кого приютил.

Инна решила, что передача давнишняя. Никаких Адамов среди ее соседей не было.

На футболке мужчины краснел принт. Толстые буквы складывались в слова «БААЛ-ЗЕБУБ».

— А это правда, — спросил ведущий — тень за камерой, — что дом исполняет желания?

— Если в это верить, — хитро улыбнулся Садивский.

Теперь канал транслировал мультфильм, стилизованный под обучающие материалы. Художник нарисовал на компьютере Иннин дом. Рожки дымоходов и гипсовые фрукты. Играла навязчивая мелодия, навевающая воспоминания о восьмибитных приставках. Тот же диктор вещал на фоне:

— Знакомьтесь, Лиля!

Мультяшная девочка была чем-то расстроена. Она наблюдала из окна, как сверстницы гоняют по двору на великах, рассекают от турникета до заросшей аиром Змийки.

— Лиля хочет велосипед, но у мамы совсем нет денег!

Показали крупным планом дом, и дом произнес, используя входную дверь, как рот:

— Попроси у меня!

Говорил дом с окающим акцентом, как вологодский крестьянин или Дед Мороз.

Осененная девочка написала на бумажке:

— Подарите мне велосепед!

Раздалось предупреждающее бибиканье. Красные полосы крест-накрест перечеркнули записку. Ее, под одобрительные аплодисменты, заменила другая, правильная.

«Заложные, подарите мне велосИпед».

Зазвенело, девочка побежала к дверям. На пороге стояли мужчины в элегантных костюмах.

— Ура! — сказал диктор. — Заложные не заставили себя ждать!

Мужчины вручили смеющейся девочке велосипед и похлопали по макушке.

— Дом — золотая рыбка! — восхитился диктор. — Ну где вы такой найдете?

Локоть Инны съехал с подлокотника, журнал упал, шелестя, на ковер. Инна очнулась перед телевизором. Перепутавшая сон и явь. На экране отплясывали какие-то морячки. Передача приснилась ей от и до.

«Это приятнее, чем манекены», — буркнула Инна. Лежа в постели, она снова и снова прокручивала сон, дурацкий мультик про желания. Навязчивый, как та мелодия. Ту-ту-ру-ру-ту-ту.

Во вторник она обслужила сразу двух беременных клиенток. Погруженная в мысли, скучающая за прилавком, она вывела контурным карандашом на салфетке: «Заложные, я хочу забеременеть».

Копаясь в сумке, ища ключи, она обнаружила эту записку и обругала себя.

«Мало тебе бабок-шептуний и прочих аферистов? Дожилась! Теперь ты выполняешь ритуалы, которые сама же и придумала».

Салфетка отправилась в старую подъездную печь.

— Куда ты? — Инна перекатилась на край дивана, голая и счастливая.

Коля чмокнул ее в колено.

— Воды попить.

— Я принесу.

— Отдыхай, я сам.

— Кувшин возле микроволновки.

Коля встал, обмотался одеялом, как мушкетерским плащом.

— Слушай, — сказал он, — я у крестницы спросить побоялся. Тебе в этом доме нормально?

— Нормально, а что?

— Ну, какой-то он мрачный.

— Привыкнуть нужно. Мне все дома мрачные. Если я в них одна.

Коля запахнул полы импровизированного плаща и оглядел Инну, ее аппетитную фигуру, мягкие и нежные груди. Нагнулся и поцеловал в губы.

— Повторим попозже?

Она замурчала.

— Я в твоем распоряжении.

Коля пошел за водой, напевая частушку:

— Мы с Ваньком в Эмитивилле занимались шпили-вили…

Инна улыбнулась. Бывал он на Кубе и Мадагаскаре или соврал — не столь важно. Она не противилась бы, останься он на завтра. И на послезавтра.

— Мне вампир проел кишки, а у Ванюши нет башки…

Инна легла на живот, нашарила пачку сигарет. Балкон был открыт, распаленное тело остужал ночной воздух. Она подкурила ментоловую сигарету, замлела, смакуя дым.

За стеной грохнуло.

— Ты не споткнулся? — спросила она.

Ответом было какое-то бульканье.

— Там высокие пороги. Спилила бы их, но квартира съемная.

Она стряхнула пепел в бокал. Задумчиво пососала палец. Скрипнули половицы. Коля возвращался, чтобы обнять ее, примостить голову ей на грудь. Может быть, она расщедрится и сделает кое-что, чего никогда не делала на первом свидании? О, ему точно понравится. Она хмыкнула.

Загасила окурок, разогнала рукой дым.

— Ты не заблудился?

Опять это бульканье.

— Коль?

Инна поднялась. В ту же секунду сквозняк затворил балконную дверь.

«Паршивая дыра над входом».

Она на цыпочках пошла в коридор.

— Как насчет…

Коля полз по паркету. Пытался ползти. Накидка спала, бледные ягодицы выделялись в полутьме. Пальцы цеплялись за доски.

— Ты что? — Она бросилась навстречу, а мужчина булькнул и задрал подбородок. Одной рукой он держался за горло. Из-под пятерни хлестала кровь. В ноздри ударил запах мясного рынка. Красный ручей лился из вспоротой шеи. Глаза Коли выпучились, он замычал. Надулся и лопнул багровый пузырь.

— Бе…

Длинная тень накрыла коридор. Кто-то хихикнул за углом.

— ги…

«Убийца! — промелькнуло в сознании. — Убийца на кухне».

Мужчина, три минуты назад ласкавший ее, рухнул лицом в пол, в липкую лужу.

Инна побежала. Пятки шлепали по доскам. Грудь колыхалась, сердце бешено стучало. Она провернула замок, ожидая, что нож маньяка вонзится в спину. Зарежет, как зарезал Колю.

Дверь распахнулась, Инна вывалилась в подъезд. Понеслась по тамбуру. Ей было абсолютно наплевать, что кто-то увидит ее голой. Смерть шла по пятам, она слышала мерзкий смех в темноте. Лампочка тускло мигала под потолком. Инна выскочила на этаж. Десять метров, и она у соседской квартиры. Абрамовы дома, они вызовут полицию…

Как же так? Как же так получилось?

Инна шагнула по бетону, и что-то боднуло ее в плечо изо всех сил. Ступни потеряли опору. Она вскрикнула и полетела в пустоту. Невесомая, как перышко. Приземлилась Инна на лестнице. Ноги подвернулись, кости сосчитали ступеньки. Она услышала сухой хруст. Скатилась на площадку между этажами и осталась лежать, вывернув конечности.

«Господи, только бы не позвоночник», — подумала она, таращась на кафельную плитку.

Она не почувствовала холодные руки, что окольцевали щиколотки. Но кафель дернулся, ступенька пнула в скулу. Ее потащили обратно, грубо, словно куклу. Слезы застилали кругозор. Она тщетно пробовала кричать. Голова отскакивала от ступенек, мозг трясся в своей скорлупе.

Дверь квартиры захлопнулась, и замок щелкнул. В пустом коридоре красные лужи уменьшались, кровь всасывалась в щели паркета. Дом наводил порядок. Замолчала, не допев куплет, Кайли Миноуг. Коля совершал свое последнее путешествие в стенах здания.

Мир опрокинулся, щека Инны отлепилась от бетона. Ее тащили вверх. Живот царапался о железную лестницу, груди свисали к окровавленному лицу. Она скосила глаза и посмотрела на отверстый люк чердака. Из темноты на нее глядел тот, кого одни называли Баал-Зебубом, иные величали Кучером, а она знала под именем Урфина Джюса.

Заскрежетали петли, и чердак поглотил Инну.

25

Храм

Помилуй мя, Боже, помилуй мя.

О, горе мне грешному! Паче всех человек окаянен есмь, покаяния несть во мне; даждь ми, Господи, слезы, да плачуся дел моих горько.

Отец Владимир был коренным москвичом в шестом поколении и третьим священником в роду. Его прадед умер на Соловках, а дед восемь лет добывал норильский никель. И Владимира сослали, хоть и в тепло. Настали другие времена, травоядные: Горбачев у власти, и церковь осторожно выходила из подполья. В восемьдесят шестом благословением архиерея он был фактически выдворен в провинцию. Тридцатилетний иеромонах высадился на вокзале Шестина. Котомка с книгами, вера в сердце. Ему сразу полюбились тихие улочки, не мощенная камнем набережная, бескрайняя степь. А какие соборы сияли на солнышке, какие купола! И прохожие оборачивались, будто в надежде, что лучшее грядет.

В епархиальном управлении секретарь спросил, высморкавшись:

— За что вас так? Чем владыке не угодили?

— Не тайга ведь. — Иеромонах смотрел на лобастый бюст Ленина. Ветерок бомбил оконную сетку жменями тополиного пуха.

— Хуже, — прогнусавил простуженно секретарь, — болото. Карьеры тут не построите.

«Я так-то храм строить приехал», — подумалось молодому священнику, но вслух он этого не сказал. Не возгордись в деяниях, сказано.

Секретарь выдал документ о назначении. Епархиальный водитель доставил к уполномоченному по делам религии («Как зовут? Какой ты отец мне? Фамилию называй!»), а после повез мимо резных изб и обшарпанных пятиэтажек, мимо возводящихся спальных районов. Шоссе рассекало степные луга.

«Уповаю на милость Твою»…

Машина затормозила в поле.

— Добро пожаловать, — сказал водитель. Вытащил чемодан из багажника. Иеромонах, задрав голову, прикрыв глаза ладонью, глядел на обитель, в которой отныне служил настоятелем.

Церковь не функционировала с хрущевской поры. Деревянная маковка зияла прорехами. Тес прохудился. В притворе колосилась трава. И все равно постройка впечатляла, иеромонах вспомнил наставления зодчим одного митрополита: возводите, как тому полагает мера и красота.

— Двадцать лет снести собирались, — сказал водитель, — колокольню спилили на дрова.

Из ближайшей деревни прибежал приходской староста.

Вида церкви он стеснялся, как чумазого родственника.

— Что ж мы сами-то? Без финансирования, без поддержки? На сторожа епархия копейки не дала. И на казначея, и на регента с хором. Мол, храмов много, а это — рухлядь.

Зажглось паникадило. Отцу Владимиру стало дурно. Пол заливали лужи. Иконостас облюбовали пауки. Престольную икону испоганили матерными словами, пририсовали святым усы. Но с потолка, как и три века назад, взирали строгие и величественные апостолы.

— Здесь клуб был, — виновато промолвил староста, — под фресками танцевали. И я танцевал.

На севере видел отец Владимир деревянные молельни, по венчики вросшие в землю. Старухам приходилось на животах вползать внутрь.

— Вот так вот, — сказал староста.

За дверями загудел двигатель, умчал автомобиль. Священник склонился у Царских врат, поцеловал престол. Ощутил: не вытоптали плясуны Божий дух из церквушки.

— Где мне ночевать?

— Есть келья наверху.

Староста показал ему каморку с лежанкой и закопченным письменным столом. Бойница почти не пропускала свет.

— Мне к жене пора, — сказал староста. — На сносях она. Вы… вы окрестите ляльку?

— Окрещу.

Староста ушел. Отец Владимир поискал на улице колодец, а нашел целую колонку. Набрал ведро, совершил омовение кельи. Поужинал просфорами. И, облачившись в епитрахиль, перепоясавшись, со служебником под мышкой, спустился к алтарю.

— Миром Господу помолимся! О избавитися нам от всякия скорби, гнева и нужды Господу помолимся!

Он служил всенощную в разрушенном храме, провозглашал слова ектеньи, а снаружи шелестела степь, парили летучие мыши, пиликали сверчки. И умолкли будто, когда он сильным и чистым голосом запел Великое славословие.

К утру появился хромой мужичок в кепке. Вручил тарелку горячей картошки, пучок лука.

— Благословите, батюшка. Я за регента могу.

«И сирые и убогие», — вздохнул про себя отец Владимир. Он пригласил гостя в келью. От будущего регента пахло сивухой.

— Далеко ли отсюда действующие храмы?

— Далече. В Шестине уж, у стадиона.

— Туда ездите?

— Туды. Раньше на клиросе там пел, но турнули, — он приставил палец к адамову яблоку, — знамо за что.

— Музыкальной грамоте, литургике обучен?

— Не посрамлю. И за чтеца могу.

— Стихарь есть?

— Женка пошьет.

— Пьяный придешь — выгоню в шею, — сказал иеромонах и добавил: — Как пса.

— Не извольте беспокоиться. Я опосля.

Отец Владимир ел картошку, а мужичок смотрел на него беззастенчиво.

— Вы, батюшка, говорят, плотничали?

«Откуда узнал? — удивился священник. — Небось из секретариата слушок просочился».

— Немного.

— Отремонтируем церковку? Паства будет, обещаю. Люди ждут.

— Даст Бог.

Мужичок улыбнулся, показал желтые зубы.

«А будут ли средства? — подумал отец Владимир, в очередной раз исследуя протекающий потолок, настил поруганного храма. — А на что расщедрится епархия, горисполком? Где брать кровельное железо, краску, олифу, материал для звонницы, не говоря уж о колоколах?»

Церковь не должна быть безъязыкой, — считал священник.

За заботами застал его стриженный ежиком гражданин средних лет. Вбежал, запыхавшийся.

— Отче! Мать умирает. Соборуйте ее.

Словно самолет заказали, и он пролетел над Шестином, волоча транспарант: новый батюшка в разрушенной церкви.

— Идем, — без промедлений сказал отец Владимир. Захватил псалтырь, святые дары, бутылочки со святой водой и елеем.

На обочине была припаркована грязная «нива».

— Юрий, — представился мужчина, заводя мотор. — А мама моя — Мария.

— Верует?

— Верует, отче. Всегда иконы в доме были.

«Нива» мчалась по трассе. Параллельно ей в синем небе пикировал кукурузник, но без транспарантов.

— Как узнали про меня?

— Так мы вас который год ждем в Водопое! Как не узнать.

Отец Владимир кивнул.

Автомобиль проехал по мосту над неглубокой речушкой. Свернул на тропинку. Справа сгрудились бараки рабочих. «Нива» проигнорировала их, понеслась в степь. Кусты задевали ветками бока, щебень стрелял из-под колес.

Батюшка нахмурил брови, увидев в лобовом стекле пункт назначения.

Трехэтажный дом, стоящий посреди луга.

Он выбрался из салона за Юрием. Взор скользнул по красно-бурому, как запекшаяся кровь, фасаду, по ризалиту с порталом, по высоким окнам. Орнамент из ягод и фруктов показался ему безвкусным и излишним, и само здание, его дымоходы, его круглая линза под скатом крыши — совсем не понравились священнику.

Как-то в Красноярске он посетил божницу и видел старинную икону Богоматери, которой краской замалевали лицо. Пятно чернело на фоне богатого убранства одежд Девы, лазури и яхонта. Дом вызвал у него ассоциации с кляксой, грубым мазком, калечащим картину.

Еще он подумал о проказе.

«Приветствую!» — говорила надпись на латыни.

Батюшка пошел, косясь в полумрак. Ему приходилось бывать в нехороших местах. На лесных тропах, где не щебетали птицы. В покинутых скитах, от которых волосы вставали дыбом. Однажды он посетил странную сибирскую деревню, пробегом, околицей. Он предпочел бы ночевать в медвежьей берлоге, чем встретить закат средь ее асимметричных срубов.

И в красно-буром доме он не желал бы задерживаться сверх надобности. Гнетущая атмосфера властвовала здесь.

— Ваша мама в сознании?

— Да, но бредит. Постоянно говорит про сестру покойную, Нюру. Они ненавидели друг друга. Сюда. — Юрий повел по длинному тамбуру, по скрипящим половицам коридора.

— Осторожно, порог…

На постели лежала крошечная старушка. Не надо было быть доктором, чтобы определить: до утра она не дотянет. Водянистые глаза смотрели из-под морщинистых век. Впалый рот шевелился, хрупкие ручки ползали вяло по пледу.

Отец Владимир перекрестился.

— Здравствуй, Мария.

— Митенька, — сказала старушка, — где ж ты пропадал?

Он преклонил колени. Нужно было успеть. Прочел сокращенную утреню, псалмы.

— Митенька, — произнесла старушка. — Проверь, голубчик, Нюра перевернулась в гробу?

— Не перевернулась, матушка.

— А я просила, чтоб перевернулась.

Над ухом жужжала муха. Отец Владимир ненавидел мух.

— Господи, услыши молитву мою, внуши моление мое во истине Твоей, услыши мя в правде Твоей.

Артритные лапки замерли на покрывале. Глаза под белесым пушком ресниц сфокусировались.

— И не вниди в суд с рабой Твоей Марией, яко не оправдится пред Тобою всяк живый.

— Батюшка, — сказала женщина, — у стены, где картинка, страшилище стоит.

— Нет там никого, Мария.

— Есть! — тоном напуганного ребенка сказала она.

— А ты шепни ему: чур, и он сгинет.

— Как бы не так…

Отец Владимир запел покаянный канон. Старушка больше не перебивала, лежала смирно и смотрела за его плечо. Завершая таинство, иеромонах склонился над больной, в очередной раз помазал елеем чело, ноздри, уста. Взор задержался на окне. В нем отражалась комната, священник в своей рясе и клобуке и тень позади: высокая, тонкая. Молитва оборвалась на полуслове. Он оглянулся, убеждаясь, что зрение обмануло.

«Устал, — подумал священник, — спал два часа».

Он повернулся к постели. Мария умерла.

Безумне, окаянне человече, в лености время губиши; помысли житие твое и обратися ко Господу Богу…

Отец Владимир шагал по отстроенному храму, вдыхая запах ладана и сосновой смолы. Годы понадобились, чтобы восстановить церковь, зато результат превзошел все надежды. Сверкающей позолотой высилась в небо стройная деревянная красавица, мелодично звенели ее колокола, собирая люд. В киотах приютились спасенные от забвения иконы, туристический автобус привозил к церкви зевак.

Священнику исполнилось шестьдесят. Поседела его борода, поредели космы. Но взгляд не потерял цепкости, баритон — уверенности и мощи. Он отслужил утреню и намеревался трапезничать в келье. У отца Владимира был просторный дом, но питаться он предпочитал наверху, любуясь из бойницы колокольней.

— Батюшка, — окликнул алтарник, — вас спрашивают.

«Поесть не дадут», — насупился отец Владимир.

У солеи переминалась с ноги на ногу девушка в длинном платье и косынке. Опытный священник определил, что в церкви она не частая гостья. Девушка явно испытывала неловкость и сомнения.

— Про цену не заикайся, — наущала ее алтарница, — сколько не жалко заплати.

— Вы ко мне?

У девушки было прехорошенькое личико и необыкновенные васильковые глаза. Из-под косынки выбились короткие каштановые кудри. Виднелся рисунок на изнанке платка: логотип группы «Нирвана». Отец Владимир улыбнулся в усы.

— Слушаю вас.

— Святой отец, — начала девушка, — меня Сашей зовут. Я хотела вас попросить…

— Смелее.

— Возможно ли освятить дом?

— Нет ничего невозможного.

— Не совсем дом. Подвал многоквартирного здания.

— Подвал? — озадачился отец Владимир. Подвалы он еще не крестил. Что-то во взгляде Саши насторожило его. Чтобы современная девушка сама пришла просить о требе?

— В этом доме… случалось всякое. Самоубийства. И жильцы пропадали без вести. Под подвалом есть комната. Я знаю, что в ней в конце девятнадцатого века медиумы проводили ритуалы.

— Любопытно, — священник огладил бороду. — Я могу приехать завтра.

Лицо Саши просветлело.

«Напугана ты, бедняжка», — подумал отец Владимир.

— Чистую скатерть приготовьте и маленький столик. Хотя стул тоже подойдет. На улице лавка стоит. Купите наклейки с крестами и елей. Адрес у вас какой?

— Первомайская, один. Это от Речного…

— Я по навигатору отыщу.

Она продиктовала номер телефона, и он вбил его в свой мобильник.

— Святой отец…

— Отец Владимир.

— Отец Владимир, — она густо покраснела, — а вы так приедете?

Она смотрела на священническую епитрахиль, фелонь.

«И впрямь сама ко мне пришла, втайне от близких».

— Я переоденусь на месте. Подходит?

— Да! — засияла она. И словно намеревалась расцеловать настоятеля. Но, опомнившись, посеменила к выходу.

Отец Владимир зашагал в келью и вскоре полностью сосредоточился на свиных биточках и гречневой каше.

26

Обряд

— Ты в Бога веришь?

— Не особо, — сказал Рома. Они сидели на балконе четвертой квартиры, созерцая двор и убегающую к Речному тропинку. Детишки затеяли пикник, сербали понарошку из кукольных чашек и сахарили песком. Сашина мама ушла на работу.

Рома смирился с тем, что подруга пригласила батюшку, хоть и раз десять назвал ее сумасшедшей.

— Ну как, — рассудил он вслух, — мы привыкли, что Бог нам должен. Люди ходят в церковь и просят, просят, просят. Здоровья им подавай, счастья, благополучия. А Богу что? Раньше ради него на смерть шли, за Гробом Господним. Вон те малые уже вполне могли участвовать в детских крестовых походах. Приснится сон — человек продает все свое имущество и бродит по миру, проповедует слово Божье. Святой Игнатий требовал, чтобы римляне скормили его львам в Колизее. Средневековые христиане специально плыли в Японию, чтобы принять мученическую смерть. Вот тогда верили. А сейчас — освятил кулич, нацепил иконку в автомобиле, и хорош, уже православный до мозга костей.

— Это прямое оскорбление чувств верующих, — улыбнулась Саша. — Уголовная статья.

Из-за зарослей шиповника выехала машина. Солнечные блики играли на лобовом стекле. Скромный провинциальный священник управлял «пежо».

Саша привстала.

— Обещай, что после ты забудешь про привидений.

«Про мертвецов», — мысленно поправила она. Ей понравился деревянный храм в километре от конно-прогулочного комплекса. И отец Владимир понравился. Его сильная обволакивающая энергетика.

— Даю слово.

— Рискнешь опять спуститься в подвал?

— Ради безмятежного сна.

«Пежо» припарковался под сенью рогоза. Священник вылез из салона. Вместо церковного наряда — хлопковые штаны и футболка. Без торжественного облачения он походил на дровосека. Или на тяжеловеса пенсионного возраста. Покатые плечи. Широкая грудь. Привыкшие к работе руки.

Он рассматривал дом, хмурясь, почесывая бороду пятерней.

— Мы вас видим, — крикнула Саша.

С отцом Владимиром они пересеклись на первом этаже. Священник изучал пилястры, кафельную облицовку.

— Это Рома, мой друг. Не заблудились?

— Я уже был в этом доме, — медленно сказал священник. — Тридцать один год назад я соборовал здесь женщину.

— Что делали? — не понял Рома.

— Молился над умирающей.

«Снова смерть», — отметила Саша.

Они ввели визитера в квартиру. Опешивший поначалу, батюшка быстро сосредоточился. Одобрил табурет и скатерть. Надел поверх мирского одеяния подрясник, перепоясался. У него были огромные кулаки — такими хоть гвозди вколачивай.

— Отец Владимир, — сказала Саша, — дома бывают плохими? Ну… с дурной энергетикой?

— Да, — ответил священник, — дома, оставленные ангелом-хранителем.

— А в полтергейстов вы верите? — спросил Рома. Он взгромоздил стул себе на плечи, взял пакет и мощный «Люминтоп», фонарь, который принес из папиного гаража.

— И в него, и в другие проделки нечистых духов, — спокойно проговорил отец Владимир. — Материалистическая наука способна объяснить далеко не все.

— И церковь с ними борется?

— Не так, как демонстрируют в фильмах. У православной церкви нет специальных отрядов супербатюшек с бластерами.

Они вежливо засмеялись.

— Для сопротивления шумливым духам читается чин «Последование молитвенное над домом или местом очародеянным и оползнаяемым от злых духов».

— Вы прочтете его?

— А у вас водится барабашка? — Голубые глаза священника сканировали Сашу.

— Нет, — сказал за нее Рома, — но Сашке снятся плохие сны о доме. Вы поможете?

— Не я. «Если не Господь построит дом, напрасно трудятся строящие его», — так говорится в Библии. Я готов.

Они двинулись в вестибюль. Подъезд был пуст и как-то особенно тих. Тамбуры коптились едкой темнотой. На улице, далеко-далеко, галдели дети. Заскрипели железные ступеньки. Казалось, они спускаются в катакомбы.

— Есть места, внушающие дискомфорт, — сказал отец Владимир, входя в подвал. — Беспричинную тоску и уныние.

— Это про наш дом, — вклинилась Саша.

По стенам ползли капли влаги, черные под ярким светодиодным лучом. Темнота отскакивала, как от меча джедаев, но, перегруппировавшись, смыкалась за спиной. Они ступали по испещренному следами бетону. Прачечная, котельная…

Саша посветила в печь. Воображение подбросило картину: из дымохода высовывается голова на змеиной шее, спекшаяся морда Фредди. Он скалит гнилые зубы, корчит гримасы. С полей шляпы осыпается зола. Лезвия чертят борозды по горнилу.

Она зажмурилась. Впереди Рома спрашивал священника про ад.

— Апостол Лука говорит, что души грешников попадают в лапы демонов. Бог любит каждого человека, но иногда люди добровольно отказываются от Его милосердия.

— Их жарят на кострах?

— Костры и смола — это лишь символы. Чувство отлученности от благодати страшнее огня. На земле грешники отвлекаются от него телесными наслаждениями, но в аду, говорит преподобный Симеон, их ожидает скорбь.

Рома отворил перед священником решетку. Пропустил Сашу, стиснул ее плечо. Троица сошла по дребезжащей лестнице. Саше хотелось знать, ощущает ли батюшка то же, что она? Густую ауру разложения, липнущую к коже невесомой паутиной.

Он ощущал — это было написано на худом бородатом лице.

— Что за место такое? — пробормотал отец Владимир.

Фонарь озарил подсвечники, зеленоватую бронзу щита.

— Промышленник заселил в квартиры медиумов. Они проводили тут спиритические сеансы.

Священник раздал указания. Рома поставил стул у стены, застелил скатертью. На ней расположились церковные принадлежности, блюдце, икона. Батюшка зажигалкой «Крикет» подпалил свечу. От свечного пламени у Саши закружилась голова, она оперлась о лестницу. Ржавчина испачкала ладонь. Взмок лоб под банданой.

Отец Владимир налил в блюдце святую воду — свои действия он комментировал для Ромы. Полчаса назад философствовавший на тему религии, теперь парень заинтересованно слушал настоятеля, ходил за ним с фонарем, как оруженосец.

— Начнем, — сказал торжественно священник.

По телу Саши побежали мурашки.

Отец Владимир окунул кропило в воду и запел тропарь. Его приняли бы вокалистом в группу, исполняющую хеви-метал. Голос наполнил колодец, воспарил к сводам. Казалось, он просочился и в вестибюль, потек по комнатам, по тайным закоулкам дома, сотряс здание от фундамента до кровли. Зимой в общежитии мама дихлофосом обрызгала кухню, и из духовки полезли рыжие тараканы. Саша подумала, что пение дезинфицирует подвал.

Священник ходил вокруг бассейна, крестообразными жестами окропляя помещение. Пел и читал молитвы наизусть.

Старославянский звучал, повторяемый эхом.

— Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится. Речет Господеви: Заступник мой еси и Прибежище мое…

Саша оцепенела, будто под гипнозом, но это был хороший, исцеляющий транс.

— Господи Боже, Владыко Вседержителю, благослови, молим Ти ся, жилище сие и вся рабы Твои, живущие в нем…

Роса золотилась на дне бассейна. Не сузился ли зрачок в бронзовом щите? Словно присматривался к попу.

Отец Владимир украсил стены четырьмя наклейками с распятием, со всех сторон от впадины. Помазал елеем. Зажег кадило. Церковный аромат распространился по комнате. Кивком приказал ребятам следовать за ним. Они вернулись в подвал, и священник совершил каждение, окропил все каморы, кадки и печи, темные углы. Рома подсвечивал путь. За процессией струился благоуханный шлейф.

В завершение чина отец Владимир помолился за всех, живущих в доме.

— Аминь, — сказал он.

Саша едва не спросила: «Получилось?» Вместо этого она искренне поблагодарила священника. Рома забрал из круглой комнаты табуретку. Плотно прикрыл клепаную дверь. В вестибюле стало светлее.

Отец Владимир стащил подрясник. Упаковал в сумку. Он не скрывал удовлетворения. Боже, он практически ликовал.

— Дом положено содержать в чистоте, — сказал священник, — и в духовной тоже. Не ссорьтесь по пустякам, не сквернословьте, не гневите Господа, и благодать никогда не покинет ваших стен.

— Спасибо. — Саша протянула конверт. Тысяча рублей. Кто намекнул бы ей в мае, что деньги она отдаст батюшке за освящение подвала?

Отец Владимир молча положил конверт в сумку.

— Приходите на службу.

Он ушел, и только сейчас до Саши дошло, что обряд длился без малого час. Целый час они пробыли внизу, а показалось, не больше двадцати минут.

Они встали на балконе, провожая взглядом «пежо». Машина подняла облако пыли и исчезла между кустов.

— Крутой мужик, — оценил Рома. — Хотя денежками не побрезговал.

— Ты чувствовал что-то? Одухотворенность?

— У меня покалывал затылок, — признался Рома.

— Я словно на крыльях за вами летала.

— Считаешь, помогло?

— Да, — брякнула она и прикусила язык: не сглазить бы. Лучи солнца грели лицо, рисовали веснушки. Дети смеялись, щебетали воробьи. Лето было в разгаре.

— Какие молитвы красивые.

— Есмь, еже, еси, — улыбнулся Рома.

Она погладила его по плечу.

— А из тебя получился бы отличный дьякон. Ты никогда не думал о духовной семинарии?

27

Награда

Это был прекрасный день, лучший день лета. Все вокруг, прохожие и сама природа, подавали тайные знаки: ее ждет головокружительное будущее.

Завтра маме исполнялось сорок три. Саша и Рома съездили в центр и купили имениннице подарки. Мама забронировала столик в ресторане. Рома тоже был приглашен.

Саша предложила прогуляться к яхт-клубу.

— Ты серьезно? — удивился парень.

— Тех придурков давно там нет, — рассудила она, — не сторожат же они нас! Яхт-клуб был нашим местом. Хочу вернуть его.

Они запаслись едой из кулинарии и соками и покатили по лугу возвращать пляж. Она подумала, что любит Рому. И от осознания этого велосипед ускорился, норовя взмыть в небо, к перламутровым облакам.

Поплескавшись студеной водой из источника, они снова оседлали железных коней.

— Но! — кричала Саша, сцепив руки за спиной, гарцуя по пыльной тропинке.

Может быть, призрак промышленника Махонина когда-то увяз в речной тине и был вынужден бродить тенистыми аллеями, шугая голубей. Но теперь яхт-клуб казался самым обычным запущенным санаторием, каких сотни у рек и на морских побережьях. Ничего мистического в разваленных корпусах и погорелых сараях, в покалеченных статуях.

— Ты что-то ощущаешь? — спросила Саша.

— Ничего такого.

— И я.

У парапета загорала семья с двумя маленькими детьми и звонким терьером. Саша, не дожидаясь, пока Рома расстелет новое покрывало, скинула шорты и футболку и ринулась в волны. Он нагнал ее у ветвистой коряги. Саша зацепилась за сучья, балансировала, любуясь пустынным яхт-клубом. В кронах деревьев щебетали птицы.

Рома обнял сзади и поцеловал. Пальцы скользнули по талии. На миг что-то твердое коснулась ее бедра. Длинное, твердое, буравящее ткань Роминых плавок. Парень стушевался и отплыл. Саша улыбнулась.

— Я к амбару! — объявил Рома, кролем рассекая изумрудную гладь.

На берегу они жевали блины и запивали морсом. Рома заботливо убирал с ее тела песчинки и настырных мурашек. Она положила мокрую голову на его колени. Травинкой щекотала его и смеялась.

«Вечером, — решила она. — Этим вечером, да».

— О чем ты думаешь? — спросил он.

— Ни о чем. — Она дотянулась травинкой до его ноздрей. Рома поморщился и чихнул.

— Алексина! Не хулиганьте.

— Мама в ночь уходит, — сказала Саша невзначай, — останешься у меня?

— Конечно, — сказал он, и глаза забегали от радости и волнения, а руки так просто рехнулись.

— Пожарим поп-корн… — Саша потянулась лениво. Выгнулась, чтобы купальник облегал грудки. Показалось, или Ромка облизнулся?

Где-то далеко загрохотало. Саша повернулась. Тучи сгрудились на западе. Они висели там и вчера, но не подтвердили синоптические прогнозы. Дождь поливал верховье Волги.

— Будет гроза, — сказал Рома, — наконец-то.

— Тем более, придется тебе меня защищать, — заметила Саша.

— Буду твоим личным дьяконом.

Семья ушла, опасаясь ливня, и они тоже снялись с места. Но небо не проронило ни капли. Тени велосипедистов вязли в душном воздухе. Не спеша, они доехали до одинокого махонинского дома.

Около подъезда, в окружении сумок, стояли Абрамовы с малышами.

— А мы на море едем, — похвастался мальчик, нахлобучивший моряцкую бескозырку.

— Круто! — сказала Саша. — Нас возьмете?

Мальчик поискал в носу зеленый клад, взвесил за и против.

— Да нет, вы нам не надо.

— Зато честно, — хохотнул Рома.

Они расстались до восьми. Саша проводила маму на работу и приняла душ. Опустошила баночку персикового геля, натерлась кремами и скрабами. Примерила у зеркала черные кружевные трусики. Спереди они были прозрачными и не скрывали подбритый кустик волос. Эффектно, но не слишком ли развратно для первого раза?

Подумав, Саша остановила выбор на белье поскромнее, белом, с красными рюшками. Надела бежевое платье. Повторно прошлась бритвой по голени. Интересно, а Рома переживает, собираясь к ней на ночевку?

По тамбуру прошлепали шаги. Саша кинулась к дверям.

— О, это вы, тетя Света.

— Извини, что разочаровала, — соседка отдала горячую тарелку с вишневым пирогом, — по кусочку тебе и маме. Но ты можешь съесть все с Романом, я утром принесу еще.

— С чего вы взяли, что Роман…

— Здравствуйте, теть Свет. — Рома вынырнул из-за спины.

— Веселитесь, детки. — Соседка подмигнула Саше и ретировалась, весьма довольная чем-то.

— Маме все разболтает, — вздохнула Саша.

— Что такого, просто гость забежал.

— Ага, — она кивнула на бутылку в руках Ромы, — мама — на смену, он — с шампанским, а я тут в платье.

— Изумительное платье, кстати.

— Спасибо, старалась. Главное, гость, уйди до половины седьмого.

— И духу моего не будет!

Запахло жареной кукурузой. Они клевали зернышки из миски, ели пирог и смаковали холодное шампанское. Посмотрели две несмешных, зато романтичных комедии. Переместились на кровать. Напряженная улыбка прилипла к Роминой физиономии.

— А что ты сказал родителям?

— Что иду к своей девушке.

— Так ты говорил им про меня?

— Они жаждут тебя увидеть.

Саша положила ногу на ногу, платье сползло по бедру. Она притворилась, что не замечает. Рома нервно дернул кадыком.

— Ксеня звонила, — вспомнила Саша.

— Как она? Как Эд?

— Эд объелся котлет. Кажется, Ксеня втюрилась в тренера по фитнесу. Прощай, Эдька, не поминай лихом.

— Жаль его.

Рома затих и вдруг резко прижался к ней и стал осыпать поцелуями щеки и ключицы. Обескураженная напором, она замерла. Поцелуи, как мотыльки, трогали кожу. Сладко. Хорошо. Руки накрыли грудь, Рома проверял, что ему дозволено, а что нет. И выяснилось, что дозволено почти все.

Прерывисто дыша, он заглянул ей в глаза.

— А ты уже?..

— А… — Она улыбнулась. — Да. А ты?

— Конечно. Ты хочешь, я… мы… не обязательно спешить…

Она отодвинулась и сняла платье, явив его ошеломленному взору гладкое обнаженное тело. Он набросился, пробуя на вкус и на ощупь. Жадно и нежно одновременно.

— У тебя есть? — спросила она, заставляя его прерваться.

— Да… папа мне… то есть я купил.

Он встал к ней спиной, голый в мерцании компьютерного монитора. Сгорбился, фыркая. Зубами вскрыл упаковку, завозился.

— Вот так! — сказал он.

Лег на нее, ждущую. Забормотал себе под нос. Она прислушивалась к голосу и к ощущениям. Рома не попадал, забавно сопя и ворча.

— Дай я. — Она взяла его у корня, повертела, как игрушку, приподнялась, рассматривая.

— Что-то не так? — насторожился он.

— Все хорошо, — заверила она, — более чем.

И направила, указала путь.

Он охнул. Конвульсивно сжался. И кончил почти сразу.

— Господи, — прошептал он расстроенно. — Прости меня. Прости.

— Глупенький. — Она поцеловала его в плечо, свернулась калачиком и поерзала, чтобы он обнял ее сзади. — Мне очень хорошо.

Она лежала на боку, разглядывая обои. Он спросил несмело:

— У тебя было много парней?

— Один. И с ним всего два раза.

— Ага, — сказал он, видимо, удовлетворенный ответом.

— А у тебя?

— Не очень. Ты первая.

Саша сжала его бицепс.

— Брехло.

Ромины губы нашли ее шею и сделали что-то приятное.

— Одевайся, — сказала она.

— Конечно. — Он намеревался встать.

— Дурак, что ли? Резинку надень.

— О! — облегченно выдохнул он.

Она закинула за спину руку и притянула его к себе. Он вошел плавно. Надавливая на его бедро, она диктовала ритм, и через пять или десять минут или через час, Саша вскрикнула и прикусила наволочку подушки. Забилась, как выброшенная на берег рыба, и Рома ахнул в унисон.

— Я люблю тебя, Саш, — сказал он.

— И я тебя тоже люблю, — отозвалась она блаженно. Его сердце пульсировало у ее уха, убаюкивало. Он еще что-то шептал, но она уже соскальзывала в сон.

Ей приснилось, что она сидит за столом в ярко освещенной комнате. Она узнала обстановку и мебель, пусть и никогда прежде не была здесь. Комнату она придумала, валяясь на больничной койке, проектируя мысленно идеальное жилье для мамы и себя. Имея в избытке время, она нарисовала стены, обшитые дубовыми панелями, и хрустальную люстру, медвежью шкуру и массивный стол с мраморной столешницей (чрезвычайно пафосный, как видела она сейчас). Во сне фантазия воплотилась до мельчайших деталей. Гостиная сверкала чистотой, уютно шелестело, хрустело головешками пламя в камине, и поблескивали шерстинки бедолаги-медведя. Даже пейзаж за окном был, как она заказывала: горы, наверное Альпы, пики, укутанные снежными шапками, словно сахарной глазурью. Голубые мачты сосен.

«Рай», — подумалось ей.

— Рай, — вторил голос.

Она не испугалась, слишком идиллична была атмосфера. За столом напротив сидела тетя Галя, которую она никогда не встречала при жизни, но безошибочно идентифицировала по фотографиям. Учительница помолодела, ей нельзя было дать больше пятидесяти пяти. В белом хлопке, с благородной проседью в уложенных косах.

— Ой, — сказала Саша, — теть Галя.

Словно они были родственниками или старыми знакомыми.

— Привет, милая. — На шее женщины застучали деревянные бусы из крупных красных шаров.

— Ты сделала большое дело, — сказала тетя Галя. Ее лицо лучилось, подсвеченное изнутри волшебным огнем.

— Мелочи, — ответила Саша.

— О нет. Целые столетия они страдали и заставляли страдать других.

— Они?

— Те, кого называли заложными.

— Так это все правда? Они были внизу?

— Слишком долго, чтобы не обозлиться на живых.

— А теперь?

— Ты отпустила их. Цепь порвана. Они свободны. Они вольны уйти.

Тепло, источаемое учительницей, согревало Сашу. Кожу пощипывало. Душа пела.

— Это отец Владимир помог.

— Это твоя доброта спасла их. Они просили передать тебе, что дом чист. И они хотят тебя отблагодарить.

— Не нужно, — улыбнулась Саша.

— Нужно, — мягко сказала тетя Галя. — Не отказывай им. Разреши им покинуть дом со спокойной совестью.

— Я не знаю, — растерялась девушка.

— Проси что угодно. Любое твое желание.

— Но у меня все есть…

— У такой юной красавицы должно быть море желаний. — Тетя Галя хитро посмотрела по сторонам. Саша заметила бумажки на стенах, которых не было минуту назад. Листы, исписанные ее собственным почерком, страницы из ее секретного дневника, пришпиленные к панелям.

— Магия, — сказала тетя Галя и мелодично засмеялась. Она протянула руку и, хотя до стены было метра три, сняла один из листов. Вчиталась, засияла. — Домик в Норвегии? Они могут устроить! Раз плюнуть — норка хоббитов под Осло, — женщина смерила замолчавшую Сашу испытующим взглядом, — или…

Рука сорвала новую страницу. Тетя Галя прикрыла рот ладонью и хихикнула.

— Силиконовая грудь? Любого размера и от ведущих европейских хирургов. О, Ромочка изойдет слюной!

Хихиканье стало грубее. Резкое и лающее. Левое запястье оставило на белоснежной столешнице грязный след. За горной грядой вышла огромная луна.

Саша вжалась в кресло, она вертелась и мычала испуганно. Ноги не слушались, утонули в колючей медвежьей шерсти. Камин превратился в печь из подвала. По запискам сновали мухи, они отковыривали буковки и улетали с ними в лапках. Жужжали под перекосившейся люстрой.

Тетя Галя отцепляла записки, комкала их.

— Как насчет путевки в прошлое? Повидать дядю Альберта? Двадцать четыре часа любого дня из любого года? Они и такое устроят.

Саша не понимала, как она могла принять эту старуху за тетю Галю. Ведьма из числа медиумов хохотала и кривлялась. Ее бельма налились кровью, вспучились, округлились. Будто крашеные деревянные бусины под желтыми веками.

— Вот оно, — воскликнула старуха, — вот чего ты хочешь сильнее всего! Проси у них, и воздастся! Повторяй за мной: заложные…

«Не смей!» — закричала Шура.

Саша трепыхалась в размякшем, воняющем псиной кресле. По липкой обивке прыгали вши. Насекомые кишели в седых патлах старухи.

— Хочешь! Хочешь! Хочешь! Я вижу тебя насквозь!

И тогда в голове отчетливый голос Александры Вадимовны сказал:

«Заложные, я хочу»…

— Саш…

Она распахнула глаза. Уставилась на Рому. Сердце стучало быстро и сбивчиво. Во рту стоял отвратительный привкус. Из-за тусклого утреннего света лицо Ромы казалось мертвенно-серым. И спальня была серой, словно присыпанной пеплом сгоревших иллюзий.

— Шесть утра, — пояснил Рома, ласково гладя ее по лбу, — я пойду.

В ушах до сих пор лаял старушечий смех. Саша вытерла губы, встала.

— Все хорошо?

— Да, конечно.

Она увильнула от поцелуя.

— М-м, зубы нечищеные.

Пока она спала, он убрал со стола. Лучше бы разбудил ее пораньше, вытащил из лап кошмара. Нового — черт побери — кошмара.

Саша поплелась за Ромой в коридор.

— Что тебе снилось? — спросил он, обуваясь.

— Не помню. А тебе?

— Вчерашний вечер. — Он положил руку ей на грудь.

— Иди. Мама вот-вот вернется.

— Тогда до сегодня.

Он потопал по тамбуру. Саша прислонилась к стене. Стояла в полутемной прихожей, гадая: во сне она сформулировала просьбу или Рома прервал ее на полуслове?

28

Праздник

Мама надела синее струящееся платье и сразу помолодела лет на пять. Сборы немного отрезвили Сашу: все утро она бродила по квартире, как пришибленная, с трудом понимала, что ей говорят. Мысленно она возвращалась в псевдоуютную комнату, к безобразной старухе, чьи глаза-шарики видели потаенное. Но душ и домашние хлопоты постепенно помогли прийти в себя. Мама заразила праздничным настроением. Саша вычеркнула из памяти досадный рецидив. То, что было у них с Ромой, просто обязано затмить какие-то там сны.

Она выбрала сарафан, оставляющий открытыми плечи. Навестила салон красоты. Соседка с первого этажа сделала ей укладку.

— Берите зонтики, — напутствовала парикмахерша, — будет ливень.

Ветер носил по дворам обрывки бумаг. Как страницы из разворованного девичьего дневника. Кукольные новостройки Речного словно бы опустели, лишь у батута скучал паренек да за рабицей детского садика прохаживался сторож. Загудела электричка. Тучи сомкнулись над вокзалом.

В город они ехали дружной компанией: мама, тетя Света, Рома. Стекла автобуса забрызгала морось, редкие деревья гнулись к земле. На террасе «Водопоя» хозяйничала напарница Инны, заносила в помещение стулья и сворачивала тент. В шесть было темно, как осенним вечером.

Рома приобнял Сашу и погладил по руке. От него приятно пахло. Запах мужчины, которым Рома стал вчера.

— Мне такое снилось, — сказал он.

— И что же?

— Намекну: там были мы с тобой.

«Вчера он признался мне в любви, — подумала Саша и потерлась носом о его рубашку. — И я ему тоже призналась»…

«Так будь счастлива и не вари воду», — сказала Шура. А Александра Вадимовна, чопорная, правильная, промолчала.

У ресторана уже ждали гости: две докторши из маминой больницы и папа в импозантном костюме. Билась на ветру жестяная вывеска. Кроны тополей теряли листья.

Официантка провела галдящую братию к забронированному столу. Заведение было комфортным, с обилием дерева в интерьере и журчащим фонтаном посреди зала. В световом фонаре виднелось насупившееся небо. Здесь три года назад Алексины отмечали день рождения дяди Альберта. Саша сочинила для отчима стишок и прочла его, стоя вон там, возле фонтана.

Официантка водружала на стол горшочки с жарким. Папа разливал шампанское. Сам он был за рулем.

— Нет-нет, — тетя Света прикрыла ладонью бокал, — мне водочку, я христианка. Что, никто водку не пьет? За Танины восемнадцать? Роман, вино — бабский напиток. Хоть ты меня поддержи.

Рома согласился на одну рюмку. Гости перешучивались, знакомились. Засыпали Сашу вопросами и комплиментами.

— Ну, ты вымахала, принцесса, — сказала терапевт Лия. — Замуж пора!

— Не смущай жениха, — вставила офтальмолог Наташа.

— Ты, жених, не обижай нашу Александру. А то мы тебя съедим.

Рома краснел, но с честью отражал атаки врачих.

Папа провозгласил тост:

— Я Таню встретил, когда нам было по двадцать лет. Представляете? Я ее полгода добивался. Она ни в какую. Заносчивая! Кавалеров у нее было пруд пруди. Ну и я не лыком шит, — он подмигнул Саше. — Короче, жизнь — она складывается не всегда так, как мы планируем. Разное было, да, Тань? Главное, что у нас дочурка любимая есть. И ты с годами только хорошеешь.

— Ну конечно, — фыркнула мама.

— Клянусь! За самую красивую девочку медицинского училища.

— За самую красивую девочку Шестина! — поправила тетя Света.

Гости набросились на яства. После третьего тоста пошли воспоминания.

— Тебе не скучно? — спросила Саша.

— Наоборот! — воодушевленно ответил Рома. И под скатертью помассировал ее бедро.

— Придешь ко мне послезавтра? — шепнула Саша.

— Послезавтра? — ужаснулся он. — Я до послезавтра умру.

— Умрешь — не увидишь мое кружевное белье.

— Ох, черт. — Пальцы заскользили по бедру нетерпеливо.

— Тише, рехнулся?

— Вадик, — сказала мама, — а где наш кругосветный Николай?

— Дядь Коля-то? — Папа развел руками. — Пропал без вести. Второй день трубку не берет. А он тебя не поздравлял? Странно.

— Может, случилось что? — встревожилась Саша.

— Ага, случилось, — сказала мама, — запой у Колюни опять.

— Отыщется, — произнес папа, — он, когда влюбляется, про все забывает. Хорошо, что длится его влюбленность максимум неделю.

Вскоре начались танцы, и пять женщин принялись делить мужчин. Рома по очереди станцевал с докторами и тетей Светой и позвал вальсировать Сашу. Ее родители кружились рядом, беззаботно болтая. Дядя Коля не явился — на него это похоже. Но почему папа один, без жены и младшей дочери? Чем бы они помешали?

По стеклам барабанил дождь. Официантка меняла блюда, гости шастали от стола к танцполу. Саша улучила момент и вышла на улицу. Погода разбушевалась по-настоящему. Под натиском ветра гнулись деревья. Ливень стелился почти горизонтально. Водители спешили очутиться дома.

Саша обогнула кирпичные будки туалетов и спряталась под защитой дикого виноградника. Прикурила сигарету. Она выпила всего бокал, ум был ясным. Яснее, чем утром.

«Какая глупость, — подумала она, — жизнь только стала налаживаться, у меня есть крыша над головой, учеба и любящий человек, а я зачем-то придумываю проблемы, шугаюсь каких-то снов…»

По тротуару зачастили ледышки. Градины отскакивали к ее ногам. Запищали сигнализациями припаркованные автомобили.

«Нужно отпустить прошлое, — сказала Саша себе, — расстаться с дядей Альбертом. И простить его кузину, как бы ни было сложно. Бог ей судья».

За увитой лозами шпалерой раздались голоса. Саша заглянула в щель. Заметила родителей на аллее. Папа потянулся, пробуя обнять маму, но она увернулась.

— Зачем, Вадик? К чему это все?

— Мне не хватает тебя.

— Чепуха. — Мама засмеялась. Она действительно казалась девочкой, свободной, как ветер, неприступной. — Ты женат. И между нами ничего не может быть. Кроме Саши.

— Тань…

— Иди в зал, Вадик. Пока дочь не увидела.

Папа ушел, осунувшийся. Саша, потушив окурок, побежала в ресторан.

«Чудные существа все-таки мужчины».

— Скажи тост, Сашенька, — крикнула тетя Света.

Саша подняла бокал.

— Мамуль! Родная! Я желаю…

Заложные, я желаю…

Она тряхнула волосами, будто отгоняя муху.

— Я желаю тебе…

Шестеро взирали на нее. И померещилось, что за столом не родня, не мамины подруги, не Рома… что это мертвые спириты заняли стулья. Карлик, ковыряющийся в лошадиных зубах. Старуха, сосущая мозг из говяжьей кости. Старик и напомаженный брюнет, они держат рюмки в когтистых пальцах. Цвира Минц повисла на мулате, гладит его промежность и усмехается.

Саша поморгала. Мираж исчез.

— Долголетия, мам, — проговорила Саша, падая на свое место. Ничего не подозревающий Рома поцеловал ее запястье.

Вечеринка завершилась в десять. Сытые и натанцевавшиеся, гости прощались. Удалились мамины коллеги.

— Речной и Первомайская, не расходимся, — объявил папа, — подвезу вас.

— Мы вызовем такси, — заспорила мама.

— Не перечь, именинница!

Мама сдалась. Нагруженная подарками, заняла переднее сиденье. Саша втиснулась на заднее, между Ромой и хмельной, говорливой тетей Светой. Соседка прихватила початую бутылку вина.

— Вот это праздник! — одобрила она. — Предлагаю отмечать твой день рождения ежемесячно.

Фары буравили влажную мглу. Елозили по ветровому стеклу дворники. В полях пузырились лужи.

Саша смотрела сонно, как двигаются щетки. Туда-сюда. Туда-сюда.

— Доча, — окликнул папа, — ты меня слышишь?

— Тише, — сказала мама, — она задремала.

— Нет! — взвилась Саша. — Разбудите! Пожалуйста!

Но было поздно. Родители испарились и смешная тетя Света. И Рома бросил ее. Машина мчалась сама по себе, никем не управляемая. Плавно вращалось рулевое колесо.

Саша шарахнулась в сторону. Слева, на месте Ромы, сидел Виктор Гродт. Волосы цвета вороньего крыла по-гоголевски маскировали носатый профиль.

— Ты попросила, — грустно сказал художник.

«Мазда» рассекала плотную стену ливня. На горизонте вспыхивали ветвистые молнии, но запотевшие стекла не пропускали треск грома.

— Я ничего не просила у них, — жалобно прошептала Саша.

— Ты не понимаешь. — Гродт уронил подбородок на грудь. — Мы делаем их сильнее. Мы позволяем им выйти на время из гноища. И чем больше в тебе света, тем больше им разрешено. Тем сытее они будут.

— Тебя не существует, — процедила Саша. — И их тоже! Ты умер сто лет назад, так и веди себя как мертвый!

— Их уже не остановить, — сказал Гродт.

Автомобиль подскочил на ухабе. Поехал по мосту. Саша разлепила веки.

— Доброе утро, — ласково сказал Рома. Фары высвечивали высотки микрорайона. Она проспала полчаса.

«Если это продолжится, — подумала она угрюмо, — я вообще перестану спать. Накуплю таблетки кофеина. В конце концов перейду на какие-нибудь бодрящие наркотики. Буду рисовать осьминогов и брошусь в пролет однажды».

Рома высадился у Речного. Еще раз поздравил именинницу.

— Не промокни! — сказал папа.

— Постараюсь! — ответил Рома, уже мокрый до нитки. — До завтра, Саш.

Он растворился в дожде.

«Мазда» поехала по степи. Окна бурого дома отражали молнии. Бурлила Змийка. Каблуки вязли в грязи. Воздух остро пах магнием.

Саша подхватила подол сарафана. Перепрыгнула лужу. Папа проследил, чтобы дамы не запачкали наряды. Они впорхнули в подъезд, фыркая и отряхиваясь.

— Буря на день рождения — хороший знак, — заявила тетя Света.

Лампочка то загоралась, то гасла в плафоне, реагируя на небесное электричество. Соседка вспомнила, что у нее в баре завалялось бренди.

— Я пас, — сказала мама, — в душ и отдыхать.

— Скучные люди!

Саша свернула за угол. И встала как вкопанная. В тамбуре кто-то был. Тень, сгорбившаяся у их квартиры. Поджидающая во мраке фигура.

Саша ущипнула себя. Сзади налетел папа.

— Что такое, солнышко?

— Па. Ты видишь? Там…

— Вижу, — удивленно сказал папа. Саша восславила гремящие небеса. Пока что она не сошла с ума.

— Эй. — Папа заслонил собой дочь. — Что вы там делаете?

Мама и соседка замерли по бокам.

В водосточных желобах ревел поток, но сквозь его монотонный гул Саша разобрала негромкое мычание. Мама достала телефон и включила фонарик. Тьма отступила, из нее, как из черного омута, вынырнул человек. Женщина.

Мама вскрикнула, а тетя Света выругалась.

— Боже, — вымолвил папа.

Женщина была изуродована. Одежда свисала на ней лохмотьями, но хуже того — лохмотьями свисала кожа на руках и тощих ногах. В волосах запутался репейник. Лицо было красным и деформированным, оно вспухло, будто несчастную кусали осы.

«Нет, — пронеслось в Сашиной голове, — не осы, а комары».

Она заранее знала, что обнаружит, когда дрогнувший луч коснется верхней половины лица. Но все равно ахнула.

Запекшиеся полосы крови багровели на оплывших щеках. Из глазниц торчали зеленые пучки. Кто-то вонзил в глаза женщины стебли рогоза. Растение не позволяло векам закрыться.

Калека шагнула вперед, из ее рта вырвался жуткий клекот. Она споткнулась, сползла по стене, и папа кинулся к ней.

— Это же Гильдерева, — проговорила потрясенная мама.

Кузина дяди Альберта, ведьма, из-за которой они лишились крыши над головой, сидела на бетоне и скулила.

29

Суд

В тысяча восемьсот сорок четвертом году газета «Губернские вести» обвинила группу шестинских хасидов в совершении религиозного убийства. Дескать, мученическую смерть принял от их рук пятилетний сын гувернантки Прокловой. Младенцу искололи иголками тело, сбрили волосы, удалили крайнюю плоть. Кожу испещрили ссадины, но главное, что и указывало на евреев, — в трупе не осталось ни капли крови.

Талмудисты еще в восемьсот семнадцатом исходатайствовали у блаженной памяти Государя Императора Высочайшее царское повеление, которым запрещались слухи об употреблении евреями христианской крови. Что, конечно, мало повлияло на общественность. «Вести» искали козла отпущения и в подробностях смаковали зверскую смерть ребенка. Вопрошалось, не следует ли еврейская диаспора наставлениям Ветхого Завета буквально, ведь сказано в Книге Чисел: «Яко левичища восстанут… и кровь посеченных испиют». Газета упоминала, что на Пейсах хасиды традиционно едят яйца и опресноки, вместо соли посыпанные пеплом из сгоревшей ткани, которую пропитывают младенческой кровью. Не были забыты и недавние резонансные преступления — отрезание хлеборобу кончика языка на Волыни и насильственное кровопускание луцкой девочке.

Результатом статьи стало избиение шестинцами евреев. Троих толпа заколотила до смерти. Цирюльник Мордохей после нескольких часов истязаний признался, что община убила ребенка на праздник Амана, а кровь добавила в медовые пряники.

Впрочем, никакой гувернантки Прокловой и никакого замученного младенца не существовало в природе, а все детали кощунства были плодом фантазии газетчика. Историк Георгий Вещук посвятил погрому сорок четвертого года брошюру «Антисемитизм: наказание без преступления».

Единственное ритуальное убийство произошло в Шестине полвека спустя и не вызвало особого резонанса. В районе Водопоя пропало двое подростков. Живучая газета «Губернские вести» разродилась возмущенной заметкой. Намекнула, что к их исчезновению могут быть причастны пресловутые хасиды, и процитировала книгу Сулхан Оруха: «Кровь скота и зверя употреблять в снедь нельзя, а кровь человеческую, для пользы нашей, употребляйте».

Хасиды Шестина на всякий случай массово уехали из города и тем самым спасли себя от новых нападок. Подростков так и не нашли. Их прикончили в подвале махонинского дома, и сам промышленник из тени наблюдал за казнью. Адам Садивский, изрядно накачавшийся коньяком, трижды поднимал топор и трижды падал на колени, чтобы сблевать. Дрожало свечное пламя. В итоге Цвира Минц вырвала у него оружие, закатала рукава и рубанула по шее связанной девочке. Красное оросило дно бассейна, испачкало красивое и безумное лицо Цвиры. Будто багровые веснушки рассыпались по щекам. Лезвие взмывало и опускалось, перегрызая позвоночник. Рядом завывал в кляп братик убитой.

Хасиды, как видите, оказались ни при чем.

Во мраке за спиной Махонина стоял еще кто-то, он взирал на кровь, он помнил…

Весна тысяча семьсот двадцатого года выдалась холодной, морозы погубили урожай. Поля покрыл иней.

— Скорбит земля, — сказал староста, — негодует.

И ночью собрал на околице дюжину сельчан. Тем временем жены их и матери крестились в избах иконам, солью с маком посыпали пороги. Под круглой луной, под пронзительным ветром, воющим, словно стая волков, мужчины вершили суд, а подсудимый сидел на липовом стуле. Его руки привязали к подлокотникам, накинули хомут на шею и примотали к высокой спинке.

— Ты, — сказал староста, кутаясь в полушубок, — ты душегуб, мы знаем. Ты кощунствовал и ворожил. Ты пользовался вдовьей хотью, крал сребро, пьянствовал. Тебя земля не берет.

Сельчане хмуро смотрели на подсудимого, а он таращился в ответ. Вынув из гроба, из грунтовой могилы, ему сызнова открыли глаза. Лампадка бросала блики на желтое, тронутое тленом лицо. Кривые зубы вылезли из-под задранной губы, он будто ухмылялся презрительно. Что-то белое копошилось в глубине рта, за рябым языком. Соседи воротили носы от запаха, затыкали рукавами. Мертвец сидел на стуле и слушал приговор.

— Тебе не лежалось во гробе, — мрачно говорил староста. — Ты насылал вьюги, плакучую сухоту, худобище на скот, уполошницу, прикомницу, полуношницу и прочия немощи. Тебе не будет покоя, не будет землицы, не будет похорон.

— Не будет, — хором отозвались крестьяне. Самый молодой, рыжий, подошел, как велено было, к старосте и дал ему блины:

— Помяни покойника.

— Не помяну! — Староста швырнул блины на промерзлую землю и растоптал.

— Не помянем! — повторили соседи.

Мертвец впитывал каждое слово, и огонь лампады зажигал его лютые глаза. Его и при жизни обходили стороной. Родители согрешили, зачав его в Великий пост, оттого получился он уродцем.

Ветер развевал волосы трупа. Пороша оседала на осклизлой плоти.

Староста вытащил прутик, приблизился и ударил наотмашь по скалящейся морде.

— Не я бью! Господь бьет!

Один за другим соседи прошли мимо подсудимого и хлестали ветками.

— Убирайся в Лелей-гору, окаянный!

Рыжий мазнул смолой по лбу мертвеца и отпрянул, испугавшись содеянного и того, как пуще прежнего загорелись внимательные зрачки. Потом с подсудимого содрали погребальные одежи, обнажив стыд, облачили в женскую рубаху и бросили за плетень. Так он и лежал среди чахлой травы.

Соседи покинули судилище. Долго рыжий не мог смыть деготь с пальцев. А на следующий день снег прекратился и облака развеялись.

Кабаре «Бродячая собака» плавало, как в тумане, в табачном дыму. Под подошвами половых хрустели опилки. На сцене выступал знаменитый футурист Давид Бурлюк. Была суббота, полуподвал заполнили чудаковатые набриолиненные господа в цилиндрах и регатах и томные дамы в коленкоровых платьях, посасывающие мундштуки. Прошел и скрылся за дымовой завесой Осип Мандельштам. Одноглазый Бурлюк с намалеванной на щеке кошкой декламировал до хрипа:

— О, ночь! О, бездна лун! Дрожащий плоский лгун! Над мостовой — зимы больной колдун. Свистун, вещун, плясун… Угрюмый, хитрый, злой…

Публика жидко аплодировала. Дамы высматривали Маяковского. За дальним столиком сидели двое: художник и девушка, которая именовала себя «Незнакомкой».

— Я проклят, — сказал Виктор Гродт. Он опустошил стакан и снова нацедил из штофа. — Я говорил тебе?

— Пятый раз за полчаса, — ответила спутница. Она смутно знала, что Гродт иллюстратор, рисует чертей и морских гадов.

— Я дьяволу душу продал, — пьяно оповестил художник. Черная прядь упала на бровь.

— Люциферу?

— Баал-Зебубу. — Он закашлял, и девушка отодвинулась от стола. — Если я в дом ворочусь, он меня кокнет.

— Так не возвращайся, — безразлично сказала девушка.

Гродт хохотнул горько. Дернул за накрахмаленный ворот.

— Он заставит! У него все на счету! Все на карандаше! Дьявол — это солнце. А мы планеты. Носимся по орбитам круг за кругом. И орбиты — это наш ад.

Художник встал, разливая водку, поплелся к выходу. Официанты пихали его, девицы косились брезгливо. Гродт хромал по улочкам, мимо смердящих помойных ям, экипажей, фонарей, по брусчатке, по набережной и не смахивал жирную муху, гнездящуюся на переносице. Он думал, что все это уже было, что он тысячи раз шел вот так, снова и снова возвращаясь домой.

В годы Гражданской войны в Водопое часто пропадали люди. Как трое беглых повстанцев, что нашли за бурыми кирпичными стенами вечное убежище. Григорий Ганин, его сестра Лариса и дезертир Маклок. Пришедшие наутро красноармейцы никого не обнаружили среди мусора и разломанной мебели. Лишь комиссару почудился смех. Смеялось, щелкая клювом, чучело вальдшнепа. Кавалеристский сапог топнул, расплющивая хохочущую дрянь из перьев и ваты. Комиссар перекрестился и приказал идти на север, а дом провожал всадников окуляром чердачной линзы.

Бух! — хлопнула форточка. Дождь воришкой пробрался в окно. Забили крыльями занавески. Капли рикошетили от подоконника.

После разговора с Сашей в голову Георгия Анатольевича вклинилась странная идея. Он отдавал себе отчет в том, что идея ничем не подтверждена. Бездоказательные догадки. Ненаучные. Сродни беллетристике. И все же…

Что, если Махонин, веривший в колдовство и прочую белиберду, не случайно выбрал место под строительство дома? Что, если он владел информацией, согласно которой здесь когда-то находилось гноище? Могильник для заложных покойников?

Саша, сама того не подозревая, напомнила историку о странных рассказах Галины. Бедной Галины с ее повторяющимися кошмарами. Соседка проговорилась однажды, что видит во сне, как земля отторгает кости и черепа. Видит подвал, кишащий мертвецами. Чем не жертвы языческого культа? Костница под убогим домом. Вот вам и «Salve».

Галина боялась их предводителя, Кучера. Он всегда оставался в тени. Он был шепотом на периферии снов.

«Кучер, — размышлял Георгий Анатольевич, — тот, кто погоняет грешниками?»

Дом заскрипел под натиском урагана.

— Хватит! — приказал себе пожилой историк. — Так я и до вампиров с оборотнями доберусь.

Галина была прекрасным собеседником, встреться они раньше, и Георгий Анатольевич почел бы за честь пригласить ее под венец. Но возраст играет с нашим разумом невеселые шутки. Кому как не прикованному к коляске старику знать об этом?

Под батареей уже натекла лужа. Георгий Анатольевич въехал на кухню, зацокал языком. Форточка моталась в петлях. Он подкатил к окну. Двор превратился в болото, продолжение Змийки. Ливень разъедал почву, она пузырилась, змеилась ручейками. У турника, едва различимого сейчас, была припаркована «мазда».

Историк взялся за свою клюку, полированную, из ореха, и волнистой рукоятью поддел форточку. Запыхтел от усердия. Молния вонзилась в холм за рекой.

Окно распахнулось неожиданно. Рама ударила по плечу. Старик чертыхнулся. Створка моталась, как взбесившаяся, окропляя моросью. В квартиру влетел ветер, сдул салфетку со стола.

Георгий Анатольевич, ощущая себя матросом, застигнутым штормом, подъехал ближе к окну. Створка замедлилась, будто ей было интересно, рискнет ли он дотронуться до ручки. Он ткнул палкой в раму и закрыл окно.

Хмыкнул, потирая ушиб.

В стекле отразилась кухня. Георгий Анатольевич. И столпотворение за его спиной.

Душа ушла в пятки. Он выронил трость. Потянул рычаг, разворачиваясь. Ему помогли. Раскрутили коляску так, что колеса оставили на паркете запятую. Мир закружился. Кресло покатилось к холодильнику, но кто-то толкнул его, и резина нарисовала след до дверей. Новый толчок. Перед взором калейдоскопом мелькали мойка, плита, стол. Его перебрасывали, как мячик, и хихикали при этом. Смех отвратительных невоспитанных детишек, прицепивших к хвосту щенка консервную банку. Георгий Анатольевич тщетно пытался нащупать тормоз. Коляску остановили резко. Зубные протезы старика клацнули.

Задыхаясь, он поднял голову. Над ним возвышалось то, чего не должно было существовать. То, что давно умерло и разложилось.

Он закричал. Руки схватили со всех сторон. Одни, вторые, третьи. Переплетение конечностей. За кресло, за дряблую шею. Смяли щеки. Влажные пальцы разлепили губы, проникли внутрь. На вкус они были как воск.

Клюка взметнулась к потолку. Пальцы оттянули нижнюю челюсть. Язык затрепетал. По щеке побежала слеза.

Клюка обрушилась, прорезиненный конец угодил в рот. Губы обагрила кровь. Чудовище зарычало, довольное, надавило. Другие хихикали и ластились к коляске, облизывали лицо и волосы старика, заползали шершавыми отростками в ушные раковины. По кафелю ползали гротескные тени. Трость, как зонд, уходила в глотку, глубже и глубже. Травмируя слизистую. Вызывая чудовищную боль. Георгий Анатольевич булькал и трясся на своем троне. Шпагоглотатель. Сам почти мертвец. Но смерть никак не наступала. Клюка разорвала желудок, кишечник. Кровавый маринад выплескивался, тек по подбородку, а убийцы лакали его и урчали. Что-то треснуло, чрево порвалось. Историк обмяк. Лицо задрано, и рукоять торчит над вывихнутой набок челюстью, как деревянное жало.

В углу задвигалось, пять голов повернулись туда.

— Идите за девочкой, — сказал повелительно женский голос.

30

Буря

Все происходило, как в бреду, как в фильме ужасов. За лиловой дымкой, застилающей глаза. Уши закупорили пробки — откуда-то издалека кричал папа. Молнии полыхали, расцвечивая подъезд. Саше казалось, что она — марионетка на нитях кукловода, перемещается со ступеньки на ступеньку по чужой прихоти. В сиквелах «Кошмара на улице Вязов» была ведь такая сцена?

И вдруг слух прорезался, схлынула мгла, мир приобрел прежнюю четкость, наполнился звуками: шумом дождя, гомоном, биением сердца. Она обнаружила себя во дворе, под проливным дождем. Папа, поскальзываясь и отплевываясь, вел к автомобилю Гильдереву. Свалившаяся на них с неба, она беспомощно висела на папином локте. Босые ступни волочились по грязи.

Где она была? Откуда эти раны и укусы?

Саша повернулась к болоту, покачивающемуся на ветру камышу. Гром лупил в барабан. Земля сотрясалась. Высотки Речного исчезли за пеленой ливня. Вселенная уменьшилась, в ней остался доходный дом и горстка напуганных людей.

В портале стояла протрезвевшая тетя Света. Мама, быстро сориентировавшись, побежала за аптечкой.

Папа откинул спинки кресел и осторожно уложил ослепшую женщину в салон. Она была послушна, как зомби. Лишь бессмысленно причитала и норовила потрогать свое лицо, но папа убирал ее руки. Под ногти Гильдеревой вонзилась зеленая кора.

Папа был прав. Пока скорая помощь доедет к ним сквозь ураган, женщина отдаст концы. Как глубоко сидят стебли в ее глазницах? Касаются ли они агонизирующего мозга?

Саша вздрогнула. Мама не разрешила вынимать рогоз. Словно кто-то из них собирался копаться в черепе Гильдеревой.

Папин пиджак пропитался кровью. По волосам струилась вода. Саша не видела его таким: бледным, загнанным, сбитым с толку.

— Это она? — спросил он у дочери. — Это родственница Альберта?

Из салона донеслось мычание. Ничто в искалеченной бродяжке не напоминало высокомерную Валерию Гильдереву, поклонницу брючных костюмов. Но это, несомненно, была она.

— Да, — подтвердила Саша.

— Она знает ваш адрес?

— Нет.

Папа открыл и закрыл рот. И снова открыл.

— Какого черта? — поинтересовался он.

Из подъезда выбежала мама.

— Она умрет? — спросила Саша.

— Надеюсь, нет.

«Действительно надеется? — проговорила Александра Вадимовна. — Желает ей добра? Или увечий вполне достаточно для сатисфакции?»

— У тебя есть телефон ее мужа? — спросил папа.

— Откуда? — удивилась мама.

Молния прорезала темноту. От удара грома задребезжали стекла.

— Сколько ехать до больницы, Вадик?

— По такой погоде? Сорок минут — минимум.

— Я поеду с тобой. — Мама сдвинула ноги Гильдеревой и залезла в машину.

Папа нерешительно молчал.

«Что, если тот, кто изуродовал женщину, еще в доме?» — вот о чем он думал.

— Света, — крикнула мама, — ты побудешь с Санькой?

— Конечно! — Соседка обняла Сашу за холодные плечи. — Мы будем в порядке, да?

— Да, — сказала Саша. — Езжайте.

Папа стукнул кулаком по крыше «мазды».

— Запритесь, — велел он.

За стеклом мама протирала ваткой раны своего заклятого врага. Баюкала истерзанные руки.

Мотор заревел, автомобиль брызнул черной жижей из-под колес.

— Пойдем, милая, — сказала тетя Света.

Саша подумала, что Гильдереву ждут муж и двое детей. Что ей больно сейчас — адски больно. Что зрение она уже не вернет.

«Ведь именно такое я и хотела с ней сотворить, — цепенея, поняла Саша, — вырвать зенки пучеглазой ведьмы».

В квартире она упала на диван и схватилась за голову. Тетя Света мерила гостиную нервными шагами.

— Наверное, сука заслуживала страданий. Но не таких же.

Соседка была в курсе семейной драмы Алексиных.

— Думаешь, она сама это сделала?

— Сама? — Саша уставилась на тетю Свету.

— Из-за чувства вины. Она спятила. Избила себя и… — Мамина подруга осеклась. Вспомнила рогоз в кровоточащих дырах. — Шиза какая-то. Но тогда ее наказали. За вас.

«Горячо, — устало подумала Саша. — Наказали и принесли под порог, словно кошка — пойманную крысу».

От посетившей мысли бросило в пот. Полиция может обвинить родителей. Преступный сговор. Самосуд. Наняли бандитов, чтобы те выкрали Гильдереву…

«Не сходится, — одернула себя Саша. — Никто не станет похищать своего недруга и оставлять его под собственной дверью».

— Переоденься, — сказала тетя Света, — замерзнешь, милая.

На негнущихся ногах Саша пошла в спальню. Сняла мокрый сарафан и бюстгальтер. Руки ходили ходуном. Она посмотрела на свое отражение в окне. Хрупкая беззащитная девочка. Вчерашняя школьница против таящихся во тьме демонов. Никакая не Баффи.

Она надела джинсы и майку. Села на край кровати. Тетя Света включила телевизор. Транслировали вечернее ток-шоу. Кто-то кому-то изменил.

«Никакие не демоны, — сказала себе Саша, — мертвецы не причиняют живым вреда. Даже если их сотни в норе под домом. Ее искалечил психопат. Это долбаное совпадение».

Она набрала номер Ромы и минуту внимала гудкам. Молния разрисовывала небо, озаряла каждый сантиметр комнаты. Бурчал гром, словно рассерженный великан. Скрежетала карнизная жесть. Дождь дергал водостоки, проверяя их крепления.

Сверчок потерся о голень. Саша улыбнулась, посадила его на колени. Расчесала шерстку. Котенок смотрел снизу зелеными глазками.

— Где ж ты, Ромка…

Настольные часы отмеряли время. Десять пятьдесят. Одиннадцать. Одиннадцать десять.

Телефон завибрировал.

— Да! — воскликнула Саша.

— Ты в порядке? — спросила мама.

— Да, все нормально. Вы доехали?

— В приемном покое сейчас.

— Что говорят врачи?

Мама вздохнула утомленно.

— Гильдерева умерла.

Новость сопроводила пушечная канонада грома. Ведьмы больше нет. Как она и просила. Ведьма расплатилась за их слезы.

— Когда вы приедете?

— Мы ждем полицию, — сказала мама. — Ложись спать.

«Прости меня, — едва не вырвалось у Саши, — прости за свой день рождения».

Она представила родителей в больнице. На маме праздничное платье, испачканный пиджак на папе. Они держатся за руки и пытаются смастерить из разрозненных деталей логическую конструкцию.

Тетя Света убавила громкость.

— Что сказала мама?

— Гильдерева скончалась. Они дают показания.

— Вот хрень. — Соседка подыскивала нужные слова, а не найдя их, предложила: — Выпьем бренди? По-моему, не помешает глоточек.

— Да, — кивнула Саша, — давайте.

— Я мигом.

Соседка упорхнула, и сразу зазвонил мобильник.

— Привет, — весело проговорил Рома, — я в душе был.

Она рассказала ему все. Он слушал, пораженный.

— Твой дедушка сказал, что заложные исполняли просьбы. Я попросила вчера во сне. Чтобы они отомстили Гильдеревой за нас. Они вынудили меня попросить.

— Я…

— Неважно, что ты мне не веришь. Я попросила, а теперь она мертва и в подъезде потеки крови. Это мне не привиделось. Тут тетя Света, родители общаются с полицией…

— Я сейчас приду, — сказал Рома.

Она вознесла хвалу рокочущему небу.

— Тебя смоет, — сказала она.

— Не сахарный. Дождись меня.

— Уснуть у меня все равно не получится. Но тебе придется выпить бренди с тетей Светой.

— Уф!

Саша уронила телефон на постель. Соседку можно отослать. Впрочем, та и без намеков догадается. И они останутся с Ромой вдвоем. Насколько этично трахаться через пять минут после смерти врага семьи?

«Что же, — спросила Шура, — обряд отца Владимира вообще никак не помог?»

У Саши не было ответа на этот вопрос.

Она побрела в ванную — привести себя в порядок перед приходом парня. Плеснула холодной водой, избавилась от косметики. Кошмары отпечатались серыми тенями у глаз. Не хватало заполучить в семнадцать лет мешки.

Сверчок тоненько мяукал под порогом. Саша закрутила кран, вышла в коридор.

— Тоже хочешь бренди?

В подъезде что-то шлепнуло, будто уронили пакет с мукой. Саша открыла дверь.

— Теть Свет, вы где?

Этаж был погружен во мрак. Она не дала панике взять верх.

«Я не одна здесь. Рядом Ромин дедушка, и жильцы из второй квартиры, и официантка Инна. Стоит закричать, и…»

Подъездные окна пропускали всполохи молний, площадка пульсировала желтым почти дискотечным светом. В тамбуре было темно, будто на дне угольной шахты. Дядя Альберт говорил: темно, как в неполиткорректной пословице.

В плафоне ожила лампочка, затлела слабой свечой, сражаясь с мраком.

«Когда она зажжется, — подумала Саша, — я увижу перед собой чудовище».

Сандалии сами понесли ее назад к квартире, к льющемуся из нее свечению.

Рома спешит на выручку, просто запрись, как велел отец, и не шастай по подъездам.

Лампочка загорелась. Никаких чудовищ в тамбуре не было.

Чудовище сидело возле лестницы.

Саша истошно завопила.

31

Вторжение

Существо взгромоздилось на тетю Свету, сгорбилось, напоминая доисторического ящера. В мерцании молний и блеклом подъездном освещении Саша различала треугольные плечи, острые лопатки, рога, торчащие по бокам головы. Соседка распростерлась на бетоне. Саша узнала золотистую блузку. Красные капли вязко стекали по узорчатой плитке. Мозг Саши мгновенно впитал подробности зловещей картины.

Рогатый монстр оседлал бездыханную женщину, намотал волосы на кулаки. Он двигался, как персонаж в пластилиновом мультфильме… Саша не смогла бы описать точнее. Тощие руки подняли голову соседки. С мокрым шлепком отклеилось от площадки лицо… то, что раньше было лицом. Растоптанный вишневый пирог, сочащаяся масса, и в этом варенье застрявшие фрагменты костей. Густая багровая юшка соединяла подбородок тети Светы и бетон.

Шмяк! — заложный ударил головой женщины об площадку. На стене вздымалась его рогатая тень. Кафель стал краснее.

Саша побежала. Бетон, казалось, всасывал подошвы. Магнитил. Затруднял бег. Она скользнула в квартиру и захлопнула дверь. Ноги путались. От мощного толчка стержни ригеля отскочили в замок. Обливаясь холодным потом, Саша крутнула ручку-набалдашник, загоняя запор в проемы планки. Дождь хлестал по окнам. Молнии напоминали вспышки фотоаппарата. Скажите «сыр». Сейчас вылетит птичка.

Саша прилипла к стене.

«Не стой! — крикнула Шура. — Убирайся из дома, идиотка!»

Она заставила себя шевелиться. Выход наружу был один — прыгнуть с балкона. Там мягкая грязь и сорняк. В худшем случае она вывихнет ступню. Зато не разделит участь соседки. Он… оно…

Оно размозжило череп тети Светы. А прежде разобралось с Гильдеревой. Это не призрак. Не какой-то там фантом. Его клешни сильные и способны причинять страдания.

Саша повисла на ручке балконной двери. Дернула. Ручка не поддалась. Дверь накрепко засела в раме, хотя утром открывалась от легкого нажатия. Полотно разбухло. За стеклом водопад переливался через ограждение балкончика.

— Нет, прошу!

Заложные, прошу, — поправил шепоток.

Она всем телом надавила на ручку. Бесполезно. Дверь словно приварили. Ловушка. Мухоловка.

Саша попятилась. Электрические вилы ткнули в крышу далекой новостройки, осветили микрорайон.

— Помогите! — заорала девушка. Топнула ногой. Гром торопливо заглушил ее крик. — Полиция! Полиция!

Она ринулась назад, в коридор, и словно врезалась в незримую преграду. От ужаса свело скулы. Онемел язык.

По входной двери шуровала рука мертвеца. Она проникла в проем над полотном. Гладкая и сучковатая, как ветка, с длинными растопыренными пальцами. Зазубренные ногти полоснули по железу. Вторая рука влезла в отверстие. Зацепилась за край. Локти выгнулись распорками, отодвинули марлю.

Саша опомнилась, скользнула мимо двери. Под пробирающейся в квартиру нежитью. Споткнулась о груду маминых подарков. В пакете звякнул хрусталь. Она оказалась смелее, чем предполагала.

«Ромочка, любимый, где же ты?»

На кухне по-хозяйски жужжал холодильник. Подмывало обернуться. Или забиться в тумбу и оттуда наблюдать за происходящим. Вдруг это очередной сон? Рома вот-вот разбудит ее, поцелует нежно…

Саша уперлась в оконную раму, дернула ручку, помогая себе грудным криком. Никакой реакции. Шкатулка закрылась. Путь отрезан. Возможно, заблокирован и подъезд.

Табуретка грохнула по окну, отскочила. Саша увернулась от снаряда. Проверить спальню? Не успеет!

Она посмотрела в коридор. Над дверями всплыло лицо мертвеца. Как из черной ледяной полыньи, вынырнуло из фрамуги между собственных раскоряченных лап. Круглые прожорливые глаза уставились на добычу.

Саша осознала, что, если еще раз пройдет под дверью, чудище свалится ей на шею.

Мертвец медленно, поддразнивая, залезал в коридор. Втянулась заплесневелая грудная клетка. Она была начинена разложившимися органами, как дырявая корзина — гнилыми овощами. Страшный гость уже сползал по полотну, пачкая металл.

Саша использовала последний жалкий шанс: забаррикадироваться. Кухонная дверь была наполовину стеклянной, а чулан свел бы с ума за минуту. Она пролетела в метре от заложного, устояла на кафеле. Закрыла рывком ванную и щелкнула задвижкой.

Бой сердца был громче рева стихии.

«Шпингалет? — спросила Александра Вадимовна. — Серьезно?»

«Заткнись!» — прошипела Саша.

Она запрыгнула в ванну. Чертово дежавю. Недавно она так же пряталась тут, но тогда дом недостаточно проголодался.

Саша вросла в стену. Назойливо тикал кран. Шумел поток.

Раз, два, три, Фредди идет за тобой.

Или нет. Кучер идет за тобой. Баал-Зебуб, в чьем торсе жарятся детишки. Она уже взрослая, но демон сделает исключение. Пойдет на уступки.

Помещение сжалось до размеров каморки. За бортиком ванны, за хлипкой преградой скрипнули половицы. На другом конце вселенной зазвонил телефон.

Она загнала себя в тупик. Ни оружия, ни связи. Одна, и ходячий труп снаружи.

Когда в комнатушке погас свет, Саша всхлипнула. Кромешная темнота заволокла. Клац — лампочка загорелась. Клац — выключилась и снова включилась. Он забавлялся. Играл с глупенькой мышкой. Или мушкой.

Саша повертелась, соображая, чем можно отразить нападение. Стиральный порошок, мочалка, скраб. Шампунь без слез — щиплют ли у покойников глаза? Гель. Синенькие «Джиллетты». На полочке дяди Альберта была настоящая бритва, раскладная, как в мюзикле про Суинни Тодда. Она бы пригодилась ей теперь. Саша схватила вантуз, занесла его, готовая драться за жизнь.

Но ногти поскребли по деревяшке, и она безвольно опустила руки. Захныкала.

Мертвец царапал краску на уровне пола.

— Рома…

Дверь распахнулась. Сплющился шпингалет, выкорчевывая планку. Саша взвизгнула.

Барьер был уничтожен. В коридоре, окутанный тенями, стоял на четвереньках заложный. Глаза сверкнули из глубоких скважин посреди продолговатой серой морды. Словно стеклышки, отразившие лунный свет. Десны мертвеца усохли, и желтые резцы выпятились, все в каких-то наростах. Худой как скелет, заложный, собственно, и был скелетом. Ожившей мумией, затянутой в пергамент кожи.

Его одежды давно истлели, облысел череп, осыпался грим. Но Саша знала, кто перед ней. Откуда-то знала.

Адам Садивский, медиум девятнадцатого века. Исчезнувший в этом доме. Первый жилец.

Заложный изогнул дряблую шею и понюхал воздух. Он наслаждался ароматом кислого страха. Запахом девичьего пота и мочи. Длинные проворные пальцы ногтями прочертили линии по паркету.

То, что Саша приняла за рога, было обломками берцовой кости, вставленной в череп подобием дикарского украшения. Они топорщились из трещин на висках спирита. Крошечный шажок. Второй.

— Убирайся прочь! — закричала Саша и швырнула в рожу мертвеца вантуз. Он даже не шевельнулся. — Не трогай меня!

Она забыла молитвы. И чем помогут они, если целый священник не справился со злом доходного дома?

Садивский опустил голову, рога нацелились на жертву. В животе Саши пекло, будто там переваривались угли. Как же повезло тете Гале, умершей от инфаркта! Саша скорчилась на дне обшарпанного эмалированного гроба.

Мертвец оперся о косяк. И внезапно отпрыгнул. Зашипел. Нити слюны болтались с отвислой губы. У него и желудка-то не было: за распоротой шкурой на брюхе виднелся позвоночник. Но слюна обильно сочилась из пасти.

— Сука, — проскрежетал он, — вонючая сука. Тупая гнида.

Лапы скользнули по полу и остановились возле крашеной в зеленый цвет перемычки, отмечающей черту между паркетом и плиткой. Пальцы сжались, ногти вонзились в ладони.

— Шваль, — прорычал Садивский. Его утробный голос вибрировал от ненависти. Рога кололи пустоту. — Потаскуха!

Сашу осенило. Соль в пороге! Киношные вампиры нуждаются в приглашении. Хома Брут защищался от нечисти меловым кругом. А заложному мешала войти в ванную полоска хлористого натрия. Обыкновенная поваренная соль.

— Ты не можешь, — прошептала Саша, — не можешь ее переступить.

С обиженным рыком Садивский начал отползать. Ногти цокали по настилу. Ужасные черты скрыла полутьма. Он превратился в рогатый силуэт и исчез за поворотом. Ушел в гостиную.

«Мама убрала пороги, — подумала Саша, — раскупорила комнаты».

Тетя Галя знала о магическом свойстве соли. Наверное, ей подсказали сны. В снах, даже здесь, не все желают твоей смерти. Она засыпала порошок под высокие порожные бруски.

Надежда дала новые силы. Саша выпрямилась. За стеной в чулане килограммы соли. Хватит, чтобы выбраться, разбрасывая ее, как хлебороб — зерно. И у кладовки тоже есть порог. Достаточно рывка.

Она спустилась на пол. За дверями было тихо и пусто. Выл ветер, дождь стучал по крыше. Что он делает в маминой гостиной, этот дохлый медиум?

Саша смахнула слезу. Три секунды, и она — обладательница ящика соли. Занесла ногу над перемычкой.

Садивский вылетел из мрака и понесся к девушке. Она чудом не грохнулась на пол. Отпрянула в угол. Показалось, что он протаранит защиту, снесет нашпигованный солью брусок. Но заложный затормозил у порога. В его протянутой лапе извивался маленький шерстяной комочек. Саша услышала писк. Сердце сжалось от боли.

— Не прикасайся к нему, тварь!

Мертвец ехидно ухмыльнулся. Взвесил Сверчка в кулаке. Пасть открылась, слюнявая и смрадная. Саша вспомнила журнальную иллюстрацию, которая испугала ее в детстве. Репродукция картины — она запамятовала автора. Босх или Гойя. Сатурн, пожирающий детей. Римский бог с огромным ртом и глазами умалишенного.

Сверчок мяукал. Рука тащила его к частоколу зубов.

Саша зажмурилась. Заткнула ладонями уши, чтобы не слышать хруст. Насмешливое мурлыканье кормящейся гадины. Мертвец ел, перемалывая челюстями косточки. Саша задрала голову и закричала во все горло. Вопль понравился доходному дому.

Саша сидела, вглядываясь в алую тьму за изнанкой век, пока на кухне не зазвенела посуда. Тарахтел подвесной ящик с тарелками. Саша открыла глаза. Садивского не было в проеме. Судя по звукам, он вскарабкался на ящики. Саша провела взором по кафелю и потолку, проследила за источником шороха. Мертвец заполз в стену через вентиляционное отверстие. И уходил влево по тайным туннелям.

Едва шуршание умолкло, в подъезде раздались шаги. Взволнованный голос Ромы позвал ее по имени.

32

Мертвые

Рома сунул в карман дождевика фонарик, мощный, с ребристым стальным корпусом. Вынул из шкафа калоши, обулся. Мозг сверлили мрачные мысли. Саша в беде. Ей угрожает смертельная опасность.

Кортни забилась под стол и наблюдала за хозяином жалостливыми глазами. Уши поджаты. Хвост трепыхается робко. Собака была встревожена не на шутку. Раньше она не боялась грозы.

— Сынок, ты сдурел? — поинтересовалась мама.

— Я к Саше иду, — быстро ответил он. — Все нормально, мам.

— Какой нормально? Ты видел, что за окнами? Не подождет твоя Саша до утра?

— Не подождет, — теряя терпение, огрызнулся он.

— Такие вещи не ждут, — сказал папа, обнимая маму за талию. — Забыла, как я к тебе в буран добирался?

— Ох, мужчины…

Рома выскочил за дверь. Лифт загудел внизу. К черту. Он побежал по ступенькам. На улицу, где ветер выковыривал корни деревьев. Водостоки изрыгали упругие струи. В детском садике обвалилась ель. Ее ствол смял прутья ограды, а крона угодила на провода. Столбы накренились. Ливень перешел с галопа на рысцу.

Рома поднял капюшон. Заторопился напрямик по лужам безлюдными дворами. Кулинария, парикмахерская, сбербанк…. Треснуло, будто ударили кнутом, небо за вокзалом полыхнуло. Рома инстинктивно втянул голову. Прошмыгнул под фонарями и очутился за пределами микрорайона.

Ливень взрыхлял почву. Змийка расширилась. В темноте очертания рогоза напоминали выстроившееся перед боем войско, солдат, потрясающих копьями. Артиллерия обстреливала линию фронта. Твердь пульсировала. Подростком Рома читал о неудачниках, ставших жертвами молний. Видел ролики на ю-тубе. Моментальная вспышка, и человек валяется на асфальте возле черной подпалины, метки тока. Судороги, гибель.

Небо плело электрические веревки в десятки миллионов вольт. Рома бежал по полю. Калоши разъезжались. Луч ощупывал дорогу, вернее бездорожье. Дождь лупил по щекам, приходилось протирать глаза и отплевываться.

Кто-то ослепил Сашину родственницу. Жестоко наказал за Сашку. Но кто этот таинственный каратель?

Ветер отпихивал в болото. Срывал капюшон. Брызги орошали плащ. Молнии расцветали над яхт-клубом. Он представил, как они озаряют статуи и руины.

«Ты знаешь, кто, — сказал внутренний голос, — ты отказываешься верить, но в глубине души знаешь. Одинаковые сны. Объеденный раками мертвец. Тебе мало? А аура той комнаты под подвалом? Ты же почувствовал. Тебе было так же страшно, как Саше».

Луч высветил фигуру в кустах. Волчья морда. Оскаленная пасть с красным языком. Нога соскользнула в топь. Рома упал на колено, встал, отряхиваясь. Направил луч в темноту. Просто ветви сплелись причудливо, и на сучке шебаршился пакет.

Он поковылял через кустарник.

Дом возвышался великанским надгробием. Да, могильной плитой над гноищем. Над грудой неотпетых покойников. Кости в черноземе, словно занозы. И земля тщится отторгнуть их. Вытолкнуть.

Вода струилась по кровле, по орнаменту и ризалиту. Свет горел в двух квартирах, первой и четвертой. Дедушка почему-то не спал. Впрочем, как уснуть под такую канонаду?

Рома пошел к порталу. Облегченно вздохнул, когда подъезд спрятал его от ливня. Вода бурлила в трубах. За парадной лестницей скрипело. Это подвальная дверь качалась от сквозняка. Он убедил себя, что шлепанье в глубине вестибюля — звук разбивающихся капель, а не стук бит по ладоням отморозков. А послышавшийся крик — только рев ветра.

Парень взбежал по ступенькам, каждой клеточкой кожи ощущая чье-то присутствие. Тени кружились в туннелях. Эхо сообщало мраку о приходе нового гостя.

«Так не бывает, — подумал Рома. — Мертвые не вылезают из гробов. Привидений не существует!»

Взор упал на бетон. Бордовое пятно посредине площадки. Потеки на плитке. Будто свинью резали. В одиннадцать лет Рома с родителями посещал Москву, и самым ярким впечатлением была кровь, льющаяся по тротуару Бутырской улицы. Дагестанцы отмечали Курбан-байрам, отрубая головы барашкам. Москвичи шарахались, милиция бездействовала. Кровь пузырилась на обочине магистрали.

«Что-то не так», — сигналила интуиция.

Борясь с навязчивыми мыслями, он пошел по тамбуру.

— Саш? Саш, это я.

Дверь распахнулась, Саша втащила его в коридор. Повисла на шее. Ее трясло. Она трогала мокрый дождевик, словно опасалась, что Рома — призрак, развеется без следа и она снова останется одна.

— Он убил тетю Свету! Он съел Сверчка!

Рома заглянул в зареванное лицо, в шокированные Сашины глаза. Страх девушки передался ему, как инфекция. Казалось, за прошедший с их расставания час она прошла через пекло. И был еще запах. Чуть слышный гнилостный запашок.

— Кто? О чем ты? Где тетя Света?

— Ты не видел? — С ресницы сорвалась слеза. — Труп на этаже. Он расколотил ее голову о бетон.

— Да кто же?

— Монстр. Мертвец. — Саша разрыдалась.

— Успокойся, девочка, тише. — Рома гладил по голове, целовал горячий лоб. — Объясни мне.

— Родители уехали, — сипло сказала Саша. — Тетя Света пошла за бренди. В подъезде на нее напал мертвец. Он убил ее и залез в квартиру, — она показала на полукруглую фрамугу над входом, — я спряталась в ванной.

Рома покосился на белую дверь справа. По окрашенным доскам протянулись неровные борозды. Будто полотно скоблили граблями. Или когтями.

— Он не мог войти. Из-за соли в пороге. Он съел моего Сверчка! — Саша сморгнула слезы обиды. — Я не сошла с ума! Он сидел вот здесь! Я видела его, как вижу тебя!

— Мертвец? — переспросил Рома.

— Да! Мертвый спирит! Адам Садивский.

— Хорошо, — сказал он осторожно, — давай уйдем отсюда. Переночуешь у меня.

— Нужно вызвать полицию…

— Да, конечно. Позже.

Он потянул ее к дверям. Зрачки Саши загорелись:

— Погоди! Я возьму соль!

Она побежала к чулану.

«Да что же это, черт подери?» — вздрогнул Рома. Он все смотрел на расцарапанную дверь. За углом всхлипывала Саша. По ногам подуло сквозняком. В квартиру проникло болотное амбре.

«Не бывает. Нет!»

Рома повернулся. В конце коридора стояло тощее существо с прямыми, как антенны, рогами. Лапы-ветки уперлись в стены. Меж оголившихся ребер зеленела плесень.

У Ромы перехватило дыхание.

Чудовище оскалило длинные зубы и метнулось вперед, словно спринтер. В мгновение ока оказалось возле ошарашенного парня. Сбило на паркет и накрыло собой.

Воздух вышел из легких. Рома захрипел под мертвецом. Казалось, на него упала груда хвороста или ветошь. Но руки заложного были невероятно сильны. Кисти, как пауки, скользнули к горлу. Ноздри закупорила вонь. Рома трепыхался, захваченный врасплох, а пальцы уже сдавливали шею. Ногти впились в кадык.

Мертвец ликовал. Нижняя челюсть, скрепленная с черепом волокнами, сочилась белесой, будто сперма, слюной. Глаза источали ненависть. Рома чувствовал, как лопается кожа. Правое запястье было блокировано костлявым коленом, но левым, свободным, он пытался отпихнуть от себя мертвеца. Ладонь тыкалась в грудину, в тлен, плесень и мох. Он ослабевал под натиском врага.

Взор заволокло туманом. Сквозь него Рома увидел Сашу. Она всплыла за плечом упыря, за торжествующей мордой. Губы плотно сжаты, руки воздеты к потолку, и в них — бумажный мешок. Упаковка пищевой соли.

Саша обрушила ее на затылок заложного. Мешок порвался, белый поток хлынул по серой шкуре. Мертвец завопил. Рома глотал кислород и лихорадочно тер спасенную шею. Адам Садивский брыкался на полу, среди искрящихся крупинок, выгибал спину дугой. Лапы ударяли о настил.

— Сука! — рычал он. — Вшивая мерзавка! Гнида!

Рома встал, таращась на извивающийся скелет.

Саша решительно шагнула к заложному и вытряхнула остатки из пакета. На глазах Ромы соль, словно серная кислота, проедала трухлявые кости. Уничтожала тлен.

— Гнида! — выкрикнул Садивский. Его челюсть расщепилась, как жвала насекомого. На месте носа образовалась воронка. Она увеличивалась, поглощая глазницы, подобно яме, в которую ссыпается песок. Череп ввалился. Лапа конвульсивно дернулась и застыла на паркете. Рог отпал, растаял в соляной куче.

— Это тебе за Сверчка, — процедила Саша.

— Спасибо, — промолвил Рома, покачиваясь на неустойчивых ногах. — Ты была права. Права во всем.

— К сожалению. — Саша вытерла слезы. — Давай уйдем на улицу скорее. Пока не появились его дружки.

Рома трогал поцарапанный кадык. Его не отпускало ощущение, что мертвые пальцы до сих пор окольцовывают горло.

— А соль?

— Да. Само собой.

Они взяли по две упаковки. Саша насыпала соль в карманы джинсов. Покосилась на Садивского. В белых кристаллах растворялись кости и хрящи.

— Почему соль? — спросила она. — Не крест, не осиновый кол?

— Символ вечности, — вспомнил Рома. Значит, мозг опять заработал, одолел паралич. — Не портится со временем. Солью инквизиция пытала колдунов. Древний талисман от зла.

Он бубнил и заслонял собой останки медиума. Чтобы Саша не заметила трупик котенка в прахе.

— Готова?

— Да.

Он поцеловал ее в губы, первым вышел за дверь. Подъезд урчал, как голодное чрево. Саша шагала по пятам.

«Дедушка, — подумал Рома. — Боже мой, дедушка в этом взбесившемся доме!»

Он посмотрел на тамбур, ведущий к первой квартире. Беззащитный дед в своем инвалидном кресле. Не дом ли обездвижил его? А как насчет других жильцов? Где сейчас Инна? Мертва, как тетя Света? Или спит, ни о чем не подозревая?

Гром шарахнул, молнии полоснули за подъездным окном.

Они спустились в вестибюль. Фиолетовая дверь была открыта. Дождинки прыгали по мозаике «Salve». Рома снял дождевик и передал спутнице.

— Надень.

Она повиновалась, но, когда посмотрела на Рому из-под капюшона, ее глаза расширились:

— Что такое? Ты что замыслил?

Рома топтался у выхода в омытый дождем мир.

— Убегай, — сказал он, — беги до Речного.

— А ты?

— Я проверю, как там дедушка.

— Нет! — Она замотала головой. — Ты не сумеешь его вывезти!

— Мне надо убедиться, что он в порядке. Гляну одним глазком и догоню тебя.

— Не бросай меня, — взмолилась она.

— Нет, солнышко, нет. Я тебя никогда не брошу. — Он улыбнулся и обнял ее. Хрупкую, прекрасную. Самую любимую. — Встретимся у гаражей. Под навесом.

— Только попробуй опоздать, — пригрозила она.

Ветер выл из подвала, из щелей, из квартир. Рома мягко отстранился. Вручил Саше фонарик.

— Беги со всех ног.

— Не забудь про соль, — кивнула она на пакеты.

И выбежала из портика. Ветер боднул в плечо. Она пошатнулась и двинулась по топи. Маленькая фигурка в дожде.

Рома скрипнул зубами. И бросился в обратную сторону. Нашарил ключи. Тамбур был обманчиво спокоен.

Он отворил дверь. Свет горел в коридоре и на кухне. Рома двинулся мимо книжных стеллажей.

— Деда! Это я, деда.

За углом он напоролся на коляску.

Дурные предчувствия кольнули сердце.

Он быстро зашагал в гостиную, в спальню.

— Де…

Дед спал, укрывшись с головой одеялом. Безмятежный холмик на кровати. Молнии освещали комнату, бесчисленные тома и стопки распечаток.

«Слава богу», — выдохнул внук. Развернулся, чтобы уйти.

«Стоп! — в душу закралось подозрение. — Но как кресло очутилось на кухне?»

Он медленно подошел к кровати. Нагнулся. Перестал дышать. Он подцепил плотно натянутое одеяло. Осторожно потянул, оголяя седые патлы и желтый профиль. Мертвая старуха вперила в него черный зрачок с красной радужкой. Противно хихикнула. Ледяные руки схватили сзади. Рома закричал.

33

Внутри (2)

Крик Саша услышала на условной границе двора. Она спряталась там за деревьями, вопреки наставлениям Ромы. Наблюдала издалека. Дом хотел, чтобы она слышала, и гром с ветром не стали помехой. Вопль ее любимого человека, полный ужаса и страданий.

Пакеты соли намокали под ливнем. Капли барабанили по дождевику. Молнии вспыхивали, но ничего не освещали вне территории вокруг трехэтажного бурого здания. Словно все исчезло. И Речной, и Шестин, и шоссе. Во вселенной хищных электрических разрядов был только «убогий дом» над гноищем.

Он приглашал ее вернуться. Разделить участь многих несчастных, пропавших под его крышей.

Саша старалась думать о чем-то нормальном. О вещах из прошлой жизни. О Ксене, роллах «Филадельфия», Илье Лагутенко, как он мяукает со сцены. О бархатных сиденьях в кинотеатре, о байдарках, еще о новогодних салютах, о днях рождения, об учебе. Но дом вытеснял мысли. В голове кишели тени, копошились мертвецы.

Рома кричал истошно.

— Уходи оттуда, — прошептала Саша.

Ей в голову пришла странная догадка. Сродни озарению:

«Все это уже было! Дом с ризалитом, заштрихованный дождем, темная квартира Георгия Анатольевича, мозги на салатового цвета обоях».

Она смахнула влагу и ужасные образы. Посмотрела на пакеты в руке. Соль поможет ей. Крупицы достаточно, чтобы прогнать тварей. Ускоряясь, Саша зашагала назад к приветливо распахнутым дверям портика.

«Я сейчас, Ромочка!»

Окна вспыхнули. Сперва это были отсветы молний, после — отражение луны, громадной луны, хотя небо было черным от туч. Ночное светило будто донесло свое потустороннее сияние из другого измерения. Из измерения болот, бочагов и гниющих на перекрестках трупов. Пустых яхт-клубов с уродливыми статуями и шевелящимся плющом. Набережные заволокло туманом, от них отплывают по красным водам корабли из костей. Мачты — позвоночники великанов. Седые волосы развеваются на них.

Саша опешила. Это была сцена из ее первого сна. Но тогда она была одета иначе, и дождь не лил. И у подъезда караулили дети с перешитыми головами. Окна квартир заполняло мельтешение. В ослепительно-белом свечении роились черные точки и завитки. Как телевизионные помехи. Рябь бежала по стеклам. Сонм электрических мух в окнах, излучающих свет и внушающих трепет.

Тут нужен был бульдозер, чтобы сровнять дом с землей. Карьерный самосвал, чтобы засыпать фундамент тоннами соли.

Окна минуту отражали несуществующую планету, а потом погасли плавно. Прекратилось мельтешение. Утих вопль. Может быть, сила, обитающая там, угомонилась? На время — Саша не тешила себя надеждами, что это покинет дом навсегда. Но вдруг оно наелось? Соседкой, котенком. Их пенящимся страхом?

Дом замолчал, темный и величественный. И гром не грохотал, тучи не пытали степь током.

Саша загородилась упаковками с солью и вошла в подъезд. Она выведет Рому наружу. И больше не приблизится к Первомайской улице и к Водопою вообще. Даже под дулом ружья.

Она двигалась вдоль облицованной стены, чтобы не видеть жерло вестибюля, таящее железную лестницу с фамилией безумца, построившего дом в поле. Миновала пятачок, на котором умер художник Виктор Гродт. Поднялась по ступенькам. Мышцы одеревенели, она с трудом волочила ноги. Каждая клеточка противилась тому, чтобы идти в тамбур. Этаж многоглазо следил за ней. Тени напоминали горбатых старух.

Дверь была приоткрыта, свет клином падал на бетон.

— Рома, ты здесь? Георгий Анатольевич? Рома?

Она скользнула в коридор. Кто-то, походя, запачкал книжные корешки, мазнул по ним грязной пятерней. Следы пальцев тянулись по собранию сочинений Достоевского.

«Не прочла», — тоскливо подумала Саша.

Она умудрилась затолкнуть пузатый пакет в карман дождевика, к фонарику. Распечатала второй пакет и взяла двумя руками за края. Словно взвела курок и сняла пистолет с предохранителя.

— Рома?

Будто сверло вонзилось в переносицу. Прошило костяные пласты. Ад не был плантацией, по которой грешники тащили бочки с водой. Он был спальней старичка-историка. Комнатой, забрызганной багровым. Точно липкий гейзер бил в потолок. Едко пахло скотобойней, парным молоком и сырой говядиной. По́том и испражнениями. На постели, на ночнике, на гардинах и прикроватной тумбочке — повсюду кровь.

Саша не закричала. Стояла, пошатываясь, в проходе и глотала горький ком, но не справилась с тошнотой. Выблевала ресторанную еду на ковер. Картина вплавилась в сетчатку. Она видела, удирая по коридору и тамбуру, что они сделали с Ромой. Парень, целовавший ее, гладивший, проникавший в нее, был вывернут наизнанку. Голова как выпотрошенная тыква, и содержимое лежит между бедер. Розово-красная мякоть в рытвинах извилин. Кровяные сгустки стекают по обоям салатового цвета. Им понадобились минуты, чтобы разворотить его череп, покопаться в клейкой трясине мозгов.

Они забрали Ромину улыбку.

Саша вылетела на лестничную площадку, задыхаясь.

«Главное, не потеряй сознание», — увещевала Шура.

Внизу, в вестибюле, Саша различила неясные фигуры. Застыла, убеждая себя, что это тень от почтового ящика. Темнота хихикнула. Мертвецы выползли на свет.

Полуистлевший лилипут и старик. Вдоль их позвоночников в лохмотьях кожи торчали пластины из плотно подогнанных человеческих ребер. Лилипут нацепил под горло дополнительную челюсть. Он стучал по балясинам костью. Саша отпрянула. Старик ухмыльнулся. Вместо клыков он вставил в щербатый рот фаланги пальцев.

Саша тряхнула пакетом, и соль нарисовала черту поперек марша.

Заложные остановились. Они не войдут. Она не выйдет. Саша в ярости замахнулась упаковкой. Она хотела ошпарить тварей кристалликами, но пальцы упустили мешок. Он упал на лестницу, не навредив мертвецам.

Саша пошла вверх по ступенькам. Единственный маршрут для нее. Вцепилась в перила, затягивая себя на площадку.

Ее стерегли. Со звоном открылась затворка. Из подъездной печи высунулась гнилая лапа. Сухая, мумифицированная, похожая на труху в расползающейся желтой пленке. Сквозь мясо цвета испорченной солонины желтели гладкие кости. Лапа щелкнула ими, как кастаньетами. В оконце печи маячила морда старухи. Вращались красные зенки.

Когда-то дом похитил незадачливых медиумов, чтобы они служили ему. Обратил в упырей.

Саша отпрыгнула и ударила фонариком наотмашь. Тяжелый металлический корпус отбил атаку. Кости хрустнули, старуха гнусаво заверещала, закаркала в своей норе. Саша протиснулась на лестницу, успев щедро посолить ступеньки.

Лапа-из-печи хлопала по плитке. Саша подумала об аттракционах, где ты блуждаешь темными туннелями, а актеры в страшных костюмах выскакивают из-за углов. Но тут все было взаправду. И враг, и смерть.

Саша поднялась на свой этаж. Сюда они вселились в начале месяца, окрыленные.

Мама с папой в больнице. Там врачи и полиция, там они в безопасности. А дом убил как минимум четверых и жаждет продолжения.

Труп тети Светы пропал. Зато был другой труп. Он преграждал дорогу к квартире. Здоровенный метис, теперь побелевший до пепельного оттенка. Он стоял, поигрывая дубинкой из берцовой кости. Рыло источено червями, а из пасти топорщатся, как бивни, детские ребрышки.

Саша беззвучно всхлипнула и отгородилась солью. На дне пакета образовалась дыра, соль просыпалась. Саша побежала на последний этаж, прочь от смешка из тамбура.

Она осознавала, что бессмысленно стучать к соседям, звать на помощь. В доме из живых она одна. Нет резона и карабкаться по металлической лестнице, но что-то толкнуло в спину. Так было нужно. Таковы здешние правила.

Саша зажала в зубах пакет и взобралась на чердак.

Тут было жарко, как в парилке. Люк подсвечивал желтым, но вокруг его квадрата царила тьма. В этой черноте мерцало недоброе око чердачной линзы. Полыхало разрядами молний и гасло. По кровле маршировал дождь.

Саша включила фонарь. Луч, как рапира, прошил темень. Она сидела под скатом крыши. Вытянутое помещение заканчивалось пыльным оконцем. По сторонам высились деревянные опоры. Отмеренные ими закутки походили на стойла для лошадей. Пол был мягким, как дерн, усеян прелой соломой, зерном и колосками трав.

Саша нарисовала солью рамку вокруг люка и затворила его.

Спрятаться во мгле — вот шанс. Через несколько часов рассветет. Мама вернется из больницы. Позвонит в полицию. Мертвецы схоронятся под домом. А они съедут. Хоть в общежитие, хоть на вокзал. Лучше попрошайничать, чем сосуществовать с этими истлевшими медиумами…

Саша посветила в противоположную часть подвала. Луч прошелся по кладке пирамидального выступа. И провалился в черную скважину. Стена была разобрана. Кирпичи аккуратно вынуты, и за ними таилось не грозовое небо, а зияющая ниша. Девочка в дождевике, с фонарем и пакетом соли, побрела, загребая сандалиями сено. На откосах крыши набухала влага. По пятнам лишайника сновали жуки. Глянцевые панцири блестели.

Гипнотизируя, барабанил ливень.

«Соль-вода, соль-вода, не укусишь никогда».

Солома зашуршала. Саша крутнулась на носочках. Луч заскакал по подвалу. Конечно, оно скрывалось на чердаке. В тепле и мраке, среди мха и жуков. Запел одинокий сверчок. Саша, прошедшая за вечер через пустоши страны кошмаров, узнала, что это были цветочки по сравнению с истинным урожаем ужаса.

Оцепеневшая, она смотрела, как по лучу, по млечной тропинке, идет к ней новый фантом. Он перемещался на четвереньках. Лапы, опоясанные складками сала, неповоротливо отталкивались от пола. Брюхо волочилось в сене. Жир перекачивался на боках. По подбородку и щетинистому зобу струился гной.

Саша не понимала, как она до сих пор стоит на ногах. Почему не воет, выдирая волосы, царапая веки? Сколько понадобится страха, чтобы задуть свечу ее рассудка?

Заплывшие глазки борова лизнули девичью фигурку.

Яков Махонин собственной персоной, промышленник и покровитель спиритов. Но настоящим хозяином дома был не толстый Махонин. Хозяин ехал на нем, оседлав, как пони. Дохлого распухшего пони.

Ни полосатого свитера, ни шляпы, ни перчатки с лезвиями.

Кучер был сгустком мрака, его худющая тень отторгала свет. Тощие ноги обхватили круп Махонина. Они заканчивались на уровне голеней культями, острыми костяными ходулями. И ладони отсутствовали. Из предплечий росли пучками пальцы, отчего руки напоминали корневища коряг. Пальцы шевелились, словно крабы. Они держали поводья — бурые кишки Махонина. Внутренности соединяли тонкие руки и живот мертвеца.

Кучер гарцевал на живом трупе. И ехал, ехал, ехал к Саше. На темном и узком лице запылали глаза. Два маяка, они были то синими, то, мгновение спустя, оранжевыми. Как пламя газовой плиты.

Паралич продлил минуты Сашиной жизни. Швырни она пакет раньше и наверняка бы промахнулась. Но она совершила бросок, когда до всадника было метра три. Бумажный мешок угодил в лоб Махонина и взорвался белым облаком. Соль осыпала рыло. Промышленник взвизгнул, дернулся, как раненная лошадь. Кучер затанцевал в седле.

Саша пятью прыжками одолела чердак и ринулась в нишу. Ноги ощутили пустоту, но она, не задумываясь, съехала с кирпичного бортика. Полет в трехэтажную пропасть, и она избавлена от страданий.

Девушка приземлилась на бетон этажом ниже. Ушибла локоть, но не обратила на это внимания. Луч озарил комнатушку, душный склеп за тамбуром и чуланом. Он вытягивался влево коленчатой аркой. Вертикальный туннель уходил в темноту. Саша уже напружинилась, чтобы прыгнуть туда, но луч скользнул по металлу. В кирпич были вделаны скобы. Саша покрепче схватила фонарь, свесила ногу с пола. Перенесла на железку. Скоба заскрипела. Луч светил наискось. Саша сходила во мрак. Мимо еще одной пары арок с комнатами за ними. Мимо наслоений грязи и колючих ракушек. Скобы были липкими от грибка. Саша молилась Баку, чепрачному тапиру.

Лесенка закончилась. Девушка оказалась в стенах. Луч, как ни пытался, не различал конца коридора. Она побежала, надеясь, что звук в темноте — эхо, передразнивающее ее шаги. Коридор то расширялся, то почти схлопывался, вынуждая протискиваться боком. Зубец в стене содрал с нее дождевик. Померещился шепот, она обернулась. Нога споткнулась о кирпич. Саша плюхнулась на задницу. Что-то острое впилось в промежность. Пробило ткань джинсов. Она знала, что нельзя кричать. Но вскрикнула от боли и обиды. Это была кость. Чертова кость клюнула ее в пах.

Она потрогала себя и обнаружила кровь на подушечках пальцев. Посмотрела вокруг.

Фонарик выпал и светил теперь прямо на нее. Она сидела возле груды костей. Ребра, кости и черепа — целый затор на пути. Предметы под слоем пыли. Осколки бутылок, старомодный школьный портфель, Георгиевский крест, штык от винтовки. Скелеты прислонились к стенам. Таращились, ухмылялись. Все те, кого дом похищал. Кого заманивал в свою паутину. Крестьянские дети, не вернувшаяся домой прачка, повстанцы. Коллекция дома и его сокровища.

— Нет, — прошептала Саша, зажимая рот, — нет, нет, нет!

На одеяле из черепков лежали два свежих трупа. Обнаженная официантка Инна и Сашин крестный. Они обнимались, как найденные археологами помпейские любовники. На горле дяди Коли алела полумесяцем рваная рана.

Саша зажмурилась. Застонала сквозь зубы.

Голос раздался в ее голове. Уверенный и сильный:

«Слушай внимательно. У тебя есть две минуты. Возьми штык».

Голос не принадлежал ни Шуре, ни Александре Вадимовне, но это тоже был ее собственный голос. Знавший чуть больше, чем она.

Саша кивнула. Она подобрала шершавый железный кол. Смочила его своей кровью. Вынула горсть соли из кармана и покрыла сталь белыми крупицами. Она торопилась. Застрявший в останках фонарь светил диагонально, луч выхватывал из темноты рыжий кирпич.

Саша приняла устойчивую позу и обеими руками сжала штык.

«Приготовься, девочка!»

Цвира Минц вползла в круг света. Она цеплялась за потолок кривыми ногтями. Запыленные патлы болтались. Время пожрало красивое тело. Сгнила грудь, усохли конечности. Лицо мумии скалило длинные зубы. Глазные яблоки вращались в гнездах. Паучья тень колебалась на стене.

Цвира закаркала и бросилась вниз. Ногти метили в шею жертвы. Саша встретила врага криком и поднятым штыком. Сталь пропорола ребра. Вошла в плоть, как в мешок с песком. Нанизанная на четырехгранный штык, Цвира зарычала удивленно.

Саша выдернула подсоленное оружие из дымящейся грудины. Занесла его и вонзила в истлевшую морду. Штык пробил череп насквозь. Жуткое лицо развалилось пополам. Цвира Минц осыпалась килограммами пыли и праха. Штык звякнул о кирпич.

Саша подняла фонарик. Не глядя под ноги, пошла вперед. Прощай, дядя Коля, прощай, Ромочка. Я люблю вас очень.

В ушах звучал беззаботный смех крестного, его рассказы о далеких странах.

— Наперегонки! — восклицал Рома и крутил педали велосипеда.

Слезы застили петляющий туннель.

Очередной поворот, и коридор закончился. Под подошвами шуршала рыхлая земля. Своды касались макушки, приходилось пригибаться. Потолок был бронзовым. Вдоль него тянулась скважина. Узкая — и руки не просунешь.

«Я под бассейном, — догадалась Саша. — Я стою на гноище, на могильнике заложных мертвецов».

Страх опустошил.

Саша прислушалась. Не ползут ли к ней снизу? Не скачет ли по туннелю Кучер?

Было тихо. И голос сказал ей, что существует два варианта. Либо за бронзовым щитом будет комната спиритов, либо река и предутренний лес, и коряга у воды, похожая на крокодила. Кто знает, какой из вариантов лучше?

Саша взялась за края скважины. Поразилась: бронза на ощупь была, как брезент, такая же мягкая и податливая. Пахнуло хвоей. Ветерок заиграл в волосах. Верх и низ поменялись местами. Теперь Саша смотрела прямо перед собой. Руки без усилий развели бронзовые створки, как занавес.

Саша затаила дыхание и шагнула навстречу ветру.

Эпилог

Лето близилось к завершению, поздний август развесил на ветках серебристую паутину. Ночи становились прохладнее. Из степи веяло дымком. Шестин звенел колоколами, провожая жаркие дни. Скоро дети отправятся в школы, засядут за учебники студенты. Жизнь продолжится, пойдет своим чередом.

Отец Владимир пересек мост над Змийкой. Миновал новостройки микрорайона. Он брел, любуясь бабочками и стрекозами. Лягушки квакали в болотце, но ничего не могли объяснить. Дом выплыл из-за кустов, одновременно облако спрятало солнце.

Священник не знал, зачем пришел сюда, к старому доходному дому. Будто рассчитывал отыскать ответы. Но ответов не было ни в траве, ни в запущенном цветнике, ни в осоке. Здание бросало к туфлям настоятеля угрюмую тень.

В доме по-прежнему обитали люди. Те, кто спасся в ночь бури. Супружеская пара из второй квартиры — они застряли у родственников, побоялись ехать по затопленной трассе. Жильцы шестой квартиры, которые отдыхали на море. И убитая горем мать Саши. Пять человек будто сквозь землю провалились.

Отец Владимир читал путаные газетные статьи, видел новости и короткую передачу по областному каналу. Дом опустел за одну ночь. Через месяц — ни весточки о пропавших, никаких объяснений и вменяемых предположений. Все сводится к бульварной мистике, к инопланетянам. Кто-то из Речного наблюдал белые вспышки со стороны дома, яркий мигающий свет. Уж не приземлилась ли летающая тарелка в Водопое?

Священник не верил в пришельцев.

Он смотрел на дом, на фиолетовую дверь портала, на орнамент с фруктами и ягодами, на скаты крыши. А дом взирал в ответ подъездными оконцами, глубоко посаженными окнами квартир, чердачной линзой. Дом был древним. Не какие-то там сто двадцать лет. Века и века. Когда еще не существовало Шестина, сельчане сносили к нему своих мертвецов. Плохих мертвецов, из-за которых долго не начиналась весна, мельчала река, болел скот…

Отцу Владимиру однажды приснился сарайчик в поле и похоронная процессия, тянущаяся к нему. И вороны. И мухи.

Следователи ломали головы, проклинали дом по улице Первомайской. Загадка на загадке. Возьмите, например, Валерию Гильдереву. Вечером она вышла с работы, но домой так и не добралась. Ее обнаружили Алексины в подъезде злосчастного дома. Кто-то поиздевался над женщиной. Избитая, с выколотыми глазами, она умерла по дороге в больницу. Вскрытие показало, что желудок несчастной набит тиной и комарами. Да-да, утверждали журналисты «ТВ-Голд», огромная лепешка из комаров. Татьяна Алексина знала Гильдереву. Мало того, судилась с ней за жилплощадь. У Алексиной и ее бывшего мужа было надежное алиби, но полиция до сих пор не могла найти друга их семьи, Николая Веснянского. Его пропажа — еще одна тайна, покрытая мраком.

Татьяна Алексина провела ночь в больнице и спаслась.

Без вести исчезли: Георгий Вещук, первая квартира. Светлана Брусилова, третья квартира. Александра Алексина, четвертая квартира. Инна Лещенко, пятая квартира. И житель Речного Роман Вещук, который пошел к своей подруге А. Алексиной. Пятеро, а с Веснянским — шестеро пропавших. Даже котенок Алексиных сгинул.

Священник хмурил брови, наблюдая за домом. Он вспоминал красавицу Сашу и ее улыбчивого друга. Они чувствовали, что с домом что-то не так. А он не защитил их.

История здорово смахивала на классические байки про остров Роанок. Ни следов взлома, ни перевернутой мебели. Запертые изнутри двери. Безмолвные квартиры. Словно жильцы растворились в воздухе, просочились сквозь пол… или похитители вызвали чертову клининговую службу. Соль, рассыпанная в коридоре Алексиных и немного соли в подъезде, вот и весь беспорядок. Не было даже крови Гильдеревой, хотя Татьяна Алексина утверждала, что накануне кровью были забрызганы лестничная площадка и ступеньки.

Люди забыли свои телефоны, а пенсионер Вещук — инвалидную коляску. Его уносили на руках?

Поисковики прочесали Водопой от комбината до яхт-клуба. Водолазы спускались на дно Змийки. Уфологи били в набат.

Отцу Владимиру снился кошмар: худая черная тварь оседлала Рому и едет на нем по полю. Рома умер и успел разложиться, но руки и ноги его передвигаются, послушные власти наездника. Глаза чудовища вспыхивают синими и оранжевыми отсветами, а в небе сияет неправдоподобно гигантская луна, плоская и растрескавшаяся. Всадник скачет по степи, среди редкого кустарника проступают кости и черепа тех, кого отвергла земля. Горячий ветер бросает в лицо горсти мух.

Из портала выскочили двое детей, мальчик и девочка. Побежали по двору, смеясь. Дом снисходительно следил за ними. Что-то мелькнуло и погасло в окуляре чердака.

Отец Владимир отмахнулся от сонной изумрудной мухи.

Он думал о Саше. О подвале, в который они спускались. Длинные сырые помещения, печи, сумрак и безысходность. За решеткой — лестница, ведущая в странную комнату с бассейном. Дурное место. Гораздо хуже тех сибирских деревень с обветшалыми срубами и погружающихся в почву скитов.

Шестеро пропавших.

Был августовский день, но казалось, из дома дует пронзительный октябрьский ветер. Назойливая муха лезла священнику в рот. Он подумал, что за приоткрытыми подъездными дверьми кто-то стоит. Тощий и черный хозяин чердаков и подвалов. Страшилище, так назвала его умирающая старуха.

Квартиры готовились принять новых жильцов.

Отец Владимир осенил себя крестом и пошел прочь, ускоряя шаг. А дом смотрел ему вслед и обещал наведываться в кошмарах. Скрипнув, сама по себе закрылась дверь. Муха ударилась изнутри в стекло, зажужжала, будто умоляя о помощи.

Священник шел стремительно, и тень ползла впереди него по полыни.

…Саша раздвинула створки. Шагнула наружу, навстречу серому предрассветному миру. В голове клубился туман, а в тумане рыскали мертвецы. Она заморгала, не понимая, откуда взялись эти мысли, и кто такой Кучер, и кто такие зало…

Слово ускользнуло. Солнце, всходившее над рекой, испепеляло образы, ветер очищал разум. Туман развеялся, с ним сгинули жуткие тени. Так, пробудившись, забываешь приснившийся кошмар.

Она видела излучину реки, сизую дымку над ней. Стройные сосны. Бревно у воды, похожее на крокодила. Она поежилась от утренней свежести, стоя в одних шортиках и футболке.

«Соль? При чем тут соль? И лошади?»

Прошлое двоилось. Она испугалась, что не помнит даже, какое сегодня число. Но сосредоточилась, подсчитала: седьмое июля семнадцатого года. Мы праздновали Ивана Купала и…

Внизу живота болело. Она взглянула на свои пальцы и вздрогнула. Кровь.

«Немудрено, — сказала Александра Вадимовна, — ты потеряла девственность, дорогуша».

Где-то захохотали припозднившиеся гуляки. Тренькнула гитара.

Она повернулась и посмотрела на водонепроницаемую палатку. Померещилось, что она смотрит не за матерчатые створки, а в скважину посреди какого-то замшело-бронзового щита. Смотрит не вперед, а вниз, и видит земляной пол, темную яму. Но через миг наваждение спало. В полумраке Леша засопел, устроился поудобнее на гермомешке.

Саша разглядывала своего парня и ощущала только гадливость и стыд.

Мозг пытался вспомнить кого-то, вытащить из бездны чье-то имя, чью-то улыбку, но не справился.

«Да что это со мной?»

Она вошла в холодную воду и смыла кровь. Но не чувство потерянности, будто с девственной плевой она лишилась чего-то гораздо более важного.

Она плеснула в лицо водицей, промочила пылающие щеки.

Вернулась к палатке и забрала свой телефон. Леша спал как убитый.

Саша села на бревно. Набрала номер.

— Дядя Альберт… нет, нет, все хорошо. Вы можете забрать меня? Да. Спасибо. Я буду ждать.

Она снова посмотрела на реку и лес, на палатку. Память окончательно похоронила те рваные образы, явившиеся из ниоткуда.

«Я не первая, кто делает это в шестнадцать, — сказала себе Саша. — Не случилось ничего катастрофического. По крайней мере мама жива, и бабушка Зоя, и дядя Альберт».

Волны плескались у ног. Обжигали ступни. В голове возникла картинка, наверное, перекочевавшая из какого-то фильма: заброшенный парк у другой реки, пляж и статуи в зарослях. И двое влюбленных бегут по пляжу к воде, красивая девочка и красивый мальчик, и он кричит: «Догоняй!»

11 мая 2017 — 25 июня 2017

Об авторе

Максим Кабир

Украинский русскоязычный писатель и поэт, один из самых плодовитых современных авторов хоррора. Лауреат премий «Рукопись года» и «Мастера ужасов», многократный финалист и дважды единоличный победитель престижного конкурса страшных рассказов «Чертова дюжина». Автор книг «Скелеты», «Призраки», «Пиковая дама», «Клювы» (издана в Чехии), «Голоса из подвала» (в соавторстве с Парфеновым М. С.). Закончены и ожидают публикации еще три крупных произведения.

Женат. Ведет передачу «КнижКино» об экранизациях литературной классики, много путешествует.

Content

Максим Кабир
Мухи

Пролог

1 Водопой

2 Снаружи

3 Внутри

4 Сосед

5 Сумерки

6 Под обоями

7 Прогулка

8 Пират и Сверчок

9 Бамбук и соль

10 Художник

11 Яхт-клуб

12 Историк

13 Секреты и сны

14 Наследство

15 Лошади

16 Одна

17 Новые друзья

18 Побег

19 Желание

20 Под землей

21 Махонин

22 Заложные

23 Версии

24 Исчезновение

25 Храм

26 Обряд

27 Награда

28 Праздник

29 Суд

30 Буря

31 Вторжение

32 Мертвые

33 Внутри (2)

Эпилог

Об авторе