Сергей Александрович Васильев

Император из стали

© Сергей Васильев, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Император и Сталин

Удивляешься, как быстро проходит день. А потом понимаешь, что это был не день, а жизнь.

Март 1953 года

На мягком ковре, глушащем шаги, в просторной, слабо освещённой, а потому зловещей на вид комнате умирал Великий Человек. Умирал медленно и мучительно. Яд, всасываясь в стенки желудка, куда он попал вместе с лёгким вином маджари, не спеша проникал в каждую клеточку головного мозга и, бесследно разлагаясь, неторопливо блокировал центры жизнедеятельности – обоняние, зрение, движение – и сейчас подбирался к дыханию.

Человеку было страшно и тоскливо. Страшно от подступающего к горлу удушья и тоскливо от собственной беспомощности. Бренность земного величия острее всего ощущается при наличии оного… И тогда что толку от неограниченной власти над другими людьми, если отказывается подчиняться собственное тело, от твоего слова, повинуясь которому идут на смерть, если не можешь это слово ни произнести, ни написать?

Но, кроме тоски и страха, была ещё дикая досада. Он проиграл! Он опять проиграл! Третий раз подряд! ОНИ опять оказались сильнее, хитрее и предусмотрительнее. Это была его третья попытка отстранить от власти партноменклатуру, а в результате партноменклатура отстранила его самого. Отстранила старым, как мир, византийским способом.

Его первое сражение с соратниками по революции 1917-го состоялось через два года после смерти Ленина, когда окончательно стало ясно – профессиональные революционеры, всю жизнь свою положившие на разрушение самодержавия, ни на что другое не способны. Во всяком случае, учиться и строить они не желали категорически. Зато их способностей хватало для того, чтобы собачиться по любому поводу и обеспечивать собственное аристократическое существование. В конце своей жизни Ленин сам это заметил, ругал свою же «гвардию», обзывая её советской буржуазией – совбурами – и упрекая в комчванстве.

Тогда он договорился с партией о размене. Они отдают ему «на съедение» главных революционных вождей, ставших тормозом мирной жизни – Троцкого, Каменева, Зиновьева, и обещают поправить остальных, включив наконец их в работу по восстановлению страны, разрушенной гражданской войной и смелыми социальными экспериментами. Он поверил товарищам по партии и не угадал. И хотя всю «святую троицу» выперли из руководства, а Троцкого – вообще из страны, товарищи-революционеры занялись не борьбой с разрухой и бедностью, а тем, что они умели делать лучше всего – начали готовить новый государственный переворот.

Всю мощь хорошо законспирированного подполья он ощутил в 1936-м, когда провёл через Верховный Совет новую Конституцию – самую демократичную на тот момент во всём мире: всеобщее избирательное право, прямые равные тайные и обязательно альтернативные выборы. Партийные вельможи ответили на это покушение на их власть физическим уничтожением потенциальных конкурентов, за которых мог проголосовать народ. Он потерял тогда преданных ему Я.А. Яковлева, А.И. Стецкого, Б.М. Таля и тысячи простых честных людей, вся вина которых была только в том, что они могли составить конкуренцию на выборах партийным баронам или просто могли неправильно проголосовать. Ответными репрессиями по штабам, как ему казалось, он сломал хребет заговорщикам. К сожалению, это только казалось…

С 1939 года – со времени официального перемирия – ни он партию, ни партия его больше не трогали. Никакие съезды и конференции не проводились, и он думал, что партия уже окончательно превратилась в общественную мемориально-историческую контору. Поэтому решил в 1952 году вывести её из власти окончательно, упразднив Политбюро и ликвидировав единоначалие. Оставался последний шаг – созвать партконференцию и официально подать на ней в отставку, после чего партия лишится главного символа, а вместе с ним – главного рычага власти.

Он всё точно рассчитал. До мелочей. Даже сел на конференции отдельно от всех остальных партийных функционеров, надев свой старый полувоенный френч, который выглядел на фоне их цивильных костюмов абсолютно чужеродным элементом… Не учёл одного: теперь у партийных аристократов оставался единственный выход из положения – он обязан был умереть на посту Вождя партии. В случае такой смерти его преемник на посту секретаря ЦК в глазах людей автоматически становился Вождём страны… Не просчитав этого, он проиграл…

И это чувство проигрыша было особенно невыносимо. Он не додавил самую малость и пропустил встречный контрудар, думая, что игра уже сделана. А сегодня ночью, когда стало плохо, когда он не дошёл всего два шага до рабочего стола, не дотянулся какой-то пяди до тревожного звонка вызова охраны, предпринимать что-либо было уже слишком поздно. И вот теперь он вынужден лежать в луже собственной мочи и медленно задыхаться… Как же это всё неправильно и несправедливо…

– А зачем? – вдруг неимоверно ярко вспыхнула в воспалённом мозгу мысль. Она была настолько ясная и отчётливая, а главное – не его собственная, будто кто-то чужой занёс её прямо в голову, минуя уши. Вспыхнула и рассыпалась на мельчайшие искорки-пояснения: – Зачем тебе всё это? Ты и так уже сделал больше, чем все правители этой земли, вместе взятые. Может быть, стоит хоть один раз не плыть против течения, а заняться более интересными и глобальными делами?

Человек застыл, прислушиваясь… Нет, в комнате никого. Он бы почувствовал это своим особым, звериным, чутьём привыкшего к постоянной опасности хищника. Бред! Бред больного воображения, точнее, отравленного… Какими такими интересными и глобальными делами он может ещё заняться? Червяков кормить?..

– Кстати о червяках, – будто шрапнелью взорвался мозг в следующую секунду. – Почему такое пренебрежение? Они – незаменимая составляющая часть биоценоза. Лучше бы оценил красоту мироздания, где нет ни единой лишней и бесполезной детали!.. Всё имеет смысл и всё находит своё уникальное применение… Даже смерть…

– Кто здесь?! – попытался закричать человек, однако изо рта вырвался еле слышный хрип…

– Спокойно, только спокойно… – эти слова уже не взорвали мозг, как граната, а стремительно выросли, как цветы из семян, будто заполнив собой всю черепную коробку. – Не пытайся что-то говорить, просто думай, наш разговор происходит на других физических принципах, нежели примитивное колебание воздушного пространства… Вот сейчас тебе станет легче… Чувствуешь?..

– Чувствую… Что ты сделал? Кто ты?

– Я не делал ничего. Ты просто впал в кому и стал чуть-чуть ближе ко мне… Поэтому нейронные связи твоего мозга не так активно сопротивляются моему воздействию, и ты не испытываешь такого дискомфорта… Сейчас я просто твой внутренний голос, но если тебе больше нравится персонификация, зови меня Айтон.

– Какой Айтон? Здесь не может быть… не должно быть никаких Айтонов! Три кольца оцепления. Охрана. Сигнализация. Бред! Это всё горячечный бред… Кислородное голодание… Мозг хулиганит… Надо успокоиться… Вздохнуть поглубже… Ближе я стал к нему… Я стал ближе к полу! Вот это факт… Ничего, сейчас передохну и поднимусь…

– А вот это вряд ли. То есть я, конечно, не против, но подняться и вздохнуть сейчас уже не получится.

– Ах ты засранец! Да как ты смеешь! Ты понимаешь, что тебе отсюда точно не выбраться! Тебя, дурака, нафаршируют свинцом, как любительскую колбасу – жиром. Давай, включай свет и тихо медленно подходи, чтобы я видел твои руки…

– Ну, положим, чтобы «отсюда» выбраться, надо сначала «сюда» забраться. А я нахожусь на предельно безопасном расстоянии, если вообще термин «расстояние» здесь уместен.

– Так, понятно, они решили свести меня с ума! Где-то работает динамик… Куда они его встроили? Когда успели? Не слушать. Главное – не слушать. Надо заткнуть уши…

– Да я и так могу помолчать…

Человеку показалось, что он уловил в голосе иронию.

– Но легче тебе от этого не станет, время твоё уходит, а оно сегодня как никогда главный невосполнимый ресурс… Может, ты и прав… Давай помолчим. А чтобы не звенело от тишины в ушах, давай послушаем что-нибудь из того, что ты всегда любил… Например, «Фигаро». Исполняет Эмиль Гилельс… Помнишь его?

Человек услышал… нет, скорее почувствовал, как всё окружающее заполняют аккорды Моцарта. Только сейчас они не текли через уши, а будто обволакивали и укутывали в невидимое, но мягкое и тёплое одеяло, вибрирующее в такт музыке… Сразу стало спокойно, весь мир и все переживания стали восприниматься как-то отрешённо… Через несколько минут человек сам решил нарушить молчание.

– Хорошо, я принимаю твои правила, но с одним условием: я спрашиваю – ты отвечаешь.

– Я именно это и хотел предложить. Ты меня опередил. Спрашивай!

– Как ты попал ко мне в голову?

– Это спорный вопрос, кто к кому попал, и главное – это совсем не то, что ты действительно хочешь узнать. Спрашивай смелее.

Музыка прекратила мягко и нежно обволакивать, и как только это произошло, на человека накатила дикая, ни с чем не сравнимая тоска. Страшная мысль, которую он постоянно гнал от себя, огромным раскалённым гвоздём прошла через всё его естество, оставляя после себя дымящуюся открытую рану…

– Я умираю?

Голос ответил не сразу. Такое впечатление, что он тщательно подбирал слова…

– Смотря какой смысл ты вкладываешь в это слово. Если ты имеешь в виду «исчезаю», то нет, а вот переход уже неизбежен. Собственно, я тут именно по этому поводу.

– Ты ангел?

– Для ортодоксального материалиста у тебя слишком патриархальные представления о высших силах. Позволь, я тебе объясню, тем более что время у нас ещё есть. Ты лично можешь наблюдать три устойчивых состояния природы. Первое и самое примитивное – минеральное. Например, камни. Находящийся в этом состоянии предмет не способен трансформировать себя в зависимости от изменения окружающей среды. Более высокая ступень развития – растительная – предполагает возможность самотрансформации и реагирования на изменение условий существования. Например, цветок реагирует на восход солнца, раскрывается, даже поворачивается вслед за ним… Следующая ступень – биологическая, на которой находятся практически все известные тебе живые организмы. Так вот, представь себе обычную капусту, которая раскрывает листочки, радуясь солнцу… И тут подбегает кролик и отрывает капустный лист… Для капусты это принципиально непознаваемая высшая сила, имеющая возможность казнить и миловать. Но мы-то знаем, что это просто кролик… И ты как человек по отношению к кролику – такая же принципиально непознаваемая высшая сила…

– Да-да, я, кажется, читал шутку про спор рыбок: «Ну, хорошо, предположим, Бога нет, но кто тогда воду в аквариуме меняет?»

– Тоже подходит. Так вот, если перейти в другое измерение, то окажется, что человек…

– …Тоже «капуста» для какого-нибудь «кролика», которого человек считает высшей силой?

– Ну… как аллегория подойдёт…

– Стало быть, ты и есть тот самый кролик?

– Наверно, да… для обитателей следующего по сложности – пятимерного пространства. Даже микроб, но я предлагаю не злоупотреблять аллегориями. Как любые приближения, они таят в себе риск системных ошибок. Достаточно понять, что всё мироздание – это сложная иерархическая система, куда ваш трёхмерный мир вложен, как в матрёшку, в наш четырёхмерный, а он, в свою очередь, разворачивается в пятимерный и так далее…

– А почему я не вижу ни тебя, ни твоего мира?

– Я тоже тебя не вижу. Если я для тебя – это «голос в голове», то ты для меня – сплетение биологических и электрических импульсов. Твой мир для моего и мой для твоего – это разные поля и излучения, пронизывающие друг друга, но не пересекающиеся. Их можно измерить, но невозможно увидеть… А когда при определённых условиях это всё-таки удаётся, история пополняется ещё одной легендой про призраков, чертей или неопознанные летающие объекты.

– Тогда просто расскажи о нём, чтобы я мог представить…

– Я уже говорил, что более сложный, более многомерный мир принципиально непознаваем… Аллегории грубы, определения неточны. Как можно рассказать от природы слепому, что такое зелёный цвет, если он его никогда не видел?

– И что я никогда не видел?

– Например, ты не видишь электромагнитное излучение, хотя для меня оно не только видимо, но и осязаемо… Я даже могу его скатать и швырнуть, как снежок… правда, тогда ты его тоже увидишь. У вас даже название есть – шаровая молния.

– Так ты Зевс-громовержец? С тобой таким трудно общаться – мешает комплекс неполноценности…

– Пусть он тебя не мучает. Что-то не можешь ты, чего-то не могу я.

– Например?

– Например, нам в нашем измерении недоступна ваша способность конструировать реальность… У нас нет такого широкого права выбора. Кстати, вы, такие прожжённые материалисты, почему-то не осознаёте или не верите, что мысль материальна…

– Наш личный опыт это не подтверждает.

– Наоборот, подтверждает постоянно, только делает это нелинейно…

– И в чём же заключается материальность мысли в случае смерти?

– В законе сохранения энергии: ничто не появляется из ниоткуда и не исчезает в никуда. Накопившие достаточный потенциал переходят в более сложный, многомерный мир, растерявшие его спускаются в более примитивный…

– То есть если по-простому – в рай или в ад…

– Эти слова имеют стереотипы, не отражающие действительность, но за неимением лучшего можно согласиться и с такой формулировкой…

– Ты пришёл, чтобы помочь мне умереть здесь и родиться в вашем мире?

– Для того чтобы помочь тебе умереть, мне пришлось бы записываться в очередь, а вот насчёт нашего мира… Дело в том, что твой потенциал позволяет тебе перейти сразу в вышестоящий мир, минуя наш. И для нас это, не скрою, огромная потеря. Человек с такой энергетикой – большая редкость, и я хотел просить тебя выбрать нас…

– У меня даже есть такое право – выбирать? Неожиданно… А что я ещё могу выбрать?

– Я уже говорил, что люди обладают необычайно широкими возможностями.

– В таком случае, мой выбор тебе не понравится… У меня здесь неоконченные дела…

– Этого я и опасался… Послушай… Подумай… Зачем ковыряться в молекуле одного отдельно взятого кирпича, если твой потенциал позволяет складывать сразу стены Мироздания? У тебя есть возможность пользоваться принципиально иными инструментами! Ты думаешь, что материальный мир – это то, что ты видишь? Да это меньше одной миллионной процента! Чайная ложка вещества нейтринной звезды весит миллиарды тонн, вспышка сверхновой ярче света целой галактики, до края видимой Вселенной лететь тринадцать миллиардов световых лет… И возможность прикоснуться ко всему этому променять на возню с отстранением от власти какой-то партии?.. Оно того стоит?

– Не знаю, но по-другому я не смогу…

– Ну что ж, будет всё, как ты захочешь, но совсем не так, как ты себе это представляешь…

* * *

Из воспоминаний дочери Сталина – Светланы Аллилуевой:

«Отец умирал страшно и трудно. И это была первая – и единственная пока что – смерть, которую я видела. Бог даёт лёгкую смерть праведникам…

Последние двенадцать часов уже было ясно, что кислородное голодание увеличивается. Лицо потемнело и изменилось, постепенно его черты становились неузнаваемыми, губы почернели. Последние час или два он просто медленно задыхался. Агония была страшной. Она душила его у всех на глазах. В какой-то момент – не знаю, так ли на самом деле, но так казалось, – очевидно, в последнюю уже минуту, он вдруг открыл глаза и обвёл ими всех, кто стоял вокруг. Это был ужасный взгляд, то ли безумный, то ли гневный, и полный ужаса перед смертью и перед незнакомыми лицами врачей, склонившихся над ним. Взгляд этот обошёл всех в какую-то долю минуты. И тут – это было непонятно и страшно, я до сих пор не понимаю, но не могу забыть – тут он поднял вдруг кверху левую руку (которая двигалась) и не то указал ею куда-то наверх, не то погрозил всем нам. Жест был непонятен, но угрожающ, и неизвестно, к кому и к чему он относился… В следующий момент душа, сделав последнее усилие, вырвалась из тела».

Утром 6 марта из правительственного сообщения для народа СССР и всего мира стало известно, что 5 марта 1953 года в 21 час 50 минут вечера после тяжёлой болезни скончался Председатель Совета Министров СССР и Секретарь Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза Иосиф Виссарионович Сталин.

Октябрь 1900-го

Осень 1900 года для самодержца Российской империи Николая II могла вполне стать последней.

24 октября домашний врач императора Г.И. Гирш записал, что ещё 22 октября у Николая II началось «небольшое расстройство пищеварения».

26 октября в дневнике царя появилась запись: «Вчерашнее недомогание не прошло, и я принуждён был остаться в постели. Сначала думали, что у меня инфлуэнца, но через несколько дней доктора решили, что у меня брюшной тиф…» Затем записи в дневнике прерываются вплоть до 30 ноября 1900 года, поскольку температура у Николая II была уже под сорок градусов.

Это было неожиданное и во всех смыслах странное заболевание, которое сопровождалось целым списком чисто детективных событий. Начнём с того, что во всей Ливадии так и не смогли выявить ни одного переносчика этой заразы. Непонятно откуда взявшаяся «инфекция» долбанула конкретно по одному человеку, из-за чего возникли и рассматривались самые экзотические варианты источника болезни.

Накануне всех событий посланник турецкого султана Турхан-паша преподнёс в подарок Николаю Второму турецкий альбом с фотографиями (запись в дневнике Николая II от 23 октября 1900 года). Врачи сразу уцепились за это событие, предположив, что именно через альбом император мог якобы заразиться тифом – других источников просто не выявили, хоть и усердно рыли носом. Подозрения усугубились, когда этот пресловутый альбом при таинственных обстоятельствах 26 октября бесследно исчез из Ливадийского дворца.

Таинственной и подозрительной, как свист в ночи, была постановка диагноза, точнее, её стремительность. Большая медицинская энциклопедия указывает, что в кровяной сыворотке следы тифозных бактерий могут быть обнаружены ТОЛЬКО на 8-й, в лучшем случае – на 4-й день, когда и становится возможным поставить точный диагноз.

В случае же болезни Николая Второго диагноз был поставлен в течение суток – нереальная для этой болезни оперативность! В эту же копилку ложится отсутствие у царя одного из важных и отличительных симптомов брюшного тифа – так называемой розеолёзной сыпи.

Однако все эти медицинские нестыковки затмило поведение находящейся в положении императрицы Александры Фёдоровны, ставшее главным сюрпризом для окружения императора. С первых дней болезни Александра решительно взяла ситуацию под контроль и установила режим тотальной изоляции царя, исключающий любое общение Николая с кем бы то ни было из придворных и родственников.

Генерал А.Н. Куропаткин отмечал:

«Вот уже шестой день Государыня никого, кроме врачей, не видит сама и не допускает к Государю. Сама спит с ним в одной комнате и ухаживает за ним, дежуря посменно со своей няней. Никаких предосторожностей ни за себя, ни за детей не принимает. Тесно – и не дезинфицируют».

Между тем брюшной тиф – весьма заразная болезнь. Императрица этого не могла не знать, как и то, что она рискует не только своей жизнью, но и жизнью своего будущего ребёнка.

Изоляция царя не ограничивалась только общением. Другим значимым и шокирующим известием стало прямое указание царицы, в котором она объявила всем министрам, что ни одного документа не допустит до Николая Второго. По её приказу все бумаги должны быть адресованы на её имя, а после этого она сама будет разбираться, «что и когда показать императору».

А вот эта заявка уже выходила далеко за рамки чисто семейных отношений. Александра Фёдоровна на глазах изумлённой публики де-факто перехватывала управление империей.

Полностью изолированы от императора оказались не только министры. Во время болезни сына вдовствующая императрица так и не смогла достучаться до сердца своей невестки: она общалась с Александрой Фёдоровной через телеграммы, и все её советы и просьбы были проигнорированы. Сведения о протекании болезни Николая царице-матери отправляла её дочь – великая княжна Ксения Александровна, которая в это время проживала рядом в своём имении Ай-Тодор.

В письме к царице-матери Александра Фёдоровна не только запретила ей приезжать к больному сыну, но и предупредила, что никому не уступит своего места у постели больного.

Отказывая в предоставлении какой-либо информации матери Николая Второго, Александра Фёдоровна повелела, чтобы с 3 ноября подробные бюллетени о течении болезни царя отсылались английской королеве в Виндзор, что вообще выходило за рамки элементарных приличий и генерировало слово, произносимое пока шёпотом, становившимся, однако, всё более отчётливым. И это слово было «заговор!».

Даже у далёких от политики чиновников поведение Александры вызывало стойкое недоумение: если государь был болен брюшным тифом, то почему царица, ожидавшая долгожданного наследника, не тревожилась о своём состоянии и находилась рядом с мужем, не боясь заразиться тифом. Этот факт для окружающих оставался загадкой, но из Крыма уже обильным потоком в столицу шли слухи, что царь вовсе не болен, а то ли сам отравился, то ли его отравили. Никто точно не знал истинного положения дел. Впрочем, не это было главным – интриговало таинственное, на грани мистики, поведение императрицы.

Она даже встала на пути министра императорского двора, отказав барону В.Б. Фредериксу в выполнении его обязанностей по службе. Он не мог приходить во время болезни в опочивальню к государю с того же момента, когда Александра отменила все посещения министров с докладами. Ошарашенный таким е́tat de choses[1], барон забил тревогу, ибо по основным российским законам связь державного главы с правительством не могла прерываться ни на минуту. Если связь нарушалась ввиду тяжёлой болезни государя, то закон обязывал назначить регента по управлению страной.

Пожелание барона было исполнено самым неожиданным для него образом. Шестого ноября, когда состояние Николая Второго стало критическим и он уже практически не приходил в сознание, императрица Александра Фёдоровна выдвинула от имени императора свежую инициативу – в случае смерти мужа посадить на престол пятилетнюю дочь Ольгу с назначением себя регентшей при ней до совершеннолетия.

Двор встал на дыбы. Министр финансов Сергей Юльевич Витте срочно собрал внеочередное совещание министров. Цель совещания – в необходимости согласовать действия министров, убедить их не признавать узурпацию власти Александрой Фёдоровной и напомнить о неоспоримости прав на престол брата Николая Второго – великого князя Михаила Александровича.

Министры, находящиеся в Ливадии, осознав, что на пороге нарисовался династический кризис, разделились на два противоположных лагеря – условно их можно рассматривать как «проимператорский» и «виттевский». Первую группу, чуть ли не с криком «Виват, императрица!», возглавил военный министр А.Н. Куропаткин, вторую – «всемогущий министр финансов».

Как в любых династических спорах, прав оказывался тот, на чьей стороне было больше штыков, и вроде как наличие в лагере неистовой Аликс военного министра Куропаткина должно было склонить чашу весов в её пользу. Однако, как отметил историк Александр Широкорад:

«Следует обратить внимание на то, что Ливадия – не Санкт-Петербург, где династические споры в XVIII веке решала исключительно гвардия. Спору нет, рядом с Ливадией дислоцировались гвардейские части силою не более полка. Но сухим путём в Ливадию тогда попадали только через Севастополь (троллейбусного сообщения Симферополь – Ялта тогда, увы, не было, а горные тропы не в счёт). Ливадийский дворец и все окрестные постройки расположены приблизительно в версте от моря и великолепно просматриваются даже с борта прогулочного катера – сам смотрел. А в хорошую оптику с марса броненосца видны и различия на погонах.

Таким образом, ситуация в Ливадии в случае смерти Николая полностью попадала под контроль Черноморского флота, чью позицию определял не столько командующий вице-адмирал С.П. Тыртов, сколько командир броненосца “Ростислав” капитан первого ранга великий князь А.М. Романов».

Так как Александр Михайлович занял резко отрицательную позицию по отношению к попытке государственного переворота, Александра Фёдоровна была вынуждена смириться и отступить, умерив свои амбиции и затаив кровную обиду и на Витте, и на великого князя.

Этой же ночью в состоянии больного наступил кризис. Николай Второй как будто впал в оцепенение, настолько глубокое, что Аликс даже испугалась, что он умер, однако в полночь оцепенение сменилось судорогами. Они волнами перекатывались по всему телу, заставляя его выгибаться дугой. Медицинские манипуляции спешно вызванных докторов никакого облегчения не приносили. Император стонал, метался в бреду, звал какого-то Айтона, требовал искать большого мингрела, а затем неожиданно обмяк и начал что-то бегло бормотать…

Испуганная Аликс придвинулась ближе, пытаясь разобрать слова, как вдруг больной открыл глаза и, схватив руку супруги, сжал её, как тисками, посмотрел на неё обезумевшими глазами и буквально проскрипел абсолютно незнакомым глухим голосом:

– Кто ты?.. Где я?..

Императрица инстинктивно несколько раз дёрнула руку, попыталась оторвать сжимающие её пальцы императора, всхлипнула, закатила глаза и сползла без чувств на руки профессора Попова, заставив его переключиться с основного пациента на её величество.

Из-за спины Попова к императору с уксусными салфетками наперевес бросился добрейший Густав Иванович Гирш, стремясь смахнуть пот, выступивший на лбу монарха, и по-стариковски слезливо приговаривая:

– Какое счастье, ваше величество, какое счастье! Вы наконец-то пришли в себя! Мы так за вас испугались! Вы в Ливадийском дворце. Это – ваша сиятельная супруга Александра Фёдоровна и профессор военно-медицинской академии Лев Васильевич Попов, вызванный из Петербурга Сергеем Юльевичем Витте…

Император упёрся взглядом в суетящегося Гирша, как будто пытался осознать им сказанное. Постепенно его лицо залила мертвенная бледность, а глаза словно остекленели…

– Айтон! Вириш скуа[2], Айтон… – сквозь зубы промычал император и, отвернувшись, потерял сознание…

Через полчаса, когда императрица Александра Фёдоровна пришла в себя, Гирш стоял у постели Николая Второго и считал пульс, а Попов заботливо обмахивал женщину платком.

– Поздравляю, государыня, – торжественным шёпотом произнёс профессор. – Кажется, кризис миновал, ваш муж крепко спит, сердечный ритм и дыхание в норме. Очень надеюсь, что никаких осложнений не будет и ему уже ничего не угрожает. Надеюсь, и вам теперь будет полегче…

– Да уж… – сомкнутыми губами буркнула императрица, бросив короткий взгляд на постель Николая Второго. – Жить стало легче, жить стало веселее…

– Что, простите, ваше величество?

– Ах, Лев Васильевич, не обращайте внимания, глупости какие-то в голову лезут…

– Да, ваше величество, все устали, всем нужно отдохнуть…

Ноябрь 1900-го.

Ливадия. Пробуждение

Барон Фредерикс аккуратно прикрыл за собой дверь и, окинув взглядом собравшихся в зале министров, отрицательно покачал головой.

– Его величество извиняется, но принять вас сегодня не сможет…

Когда шушукающиеся чиновники покинули приёмную, к барону подошёл Витте и, нервно терзая цепочку от часов, зашипел ему в ухо:

– Владимир Борисович! Четвёртый раз подряд приём отменяется! Скандал! Что будем делать?

– Сергей Юльевич, – протирая платком взмокшую шею, пожал плечами министр двора, – а что я могу? Вы видели его глаза? Это же тигр перед прыжком! Если уж он так бесцеремонно спровадил свою дражайшую супругу, то нас с вами отправит в отставку без мундира.

Выдворение императрицы из покоев императора произошло на следующее утро после кризиса и было достаточно бурным и красноречивым для подобных опасений министра двора.

После той ужасной ночи император пришёл в себя только к полудню. Александра, впорхнув в опочивальню государя после прогулки, обнаружила его проснувшимся и о чём-то бодро препирающимся с лейб-лекарем Гиршем. Императрица привычно беспардонно оттёрла старого доктора и бросилась к мужу, однако, как в стену, упёрлась в его непривычный, стального цвета взгляд и ледяные слова:

– Сударыня, подождите, пожалуйста, за дверью, пока вас не пригласят, и не мешайте мне беседовать с врачом!

– Никки! – буквально взвилась Александра Фёдоровна, не привыкшая к такому обращению. – Как ты смеешь меня выставлять, словно я челядь?!

– Густав Иванович! – не обращая внимания на покрывшуюся пунцовыми пятнами жену, глухим, но твёрдым голосом обратился император к доктору. – Тиф – это заразная болезнь, не так ли?

– Да, ваше величество! Однако…

– В таком случае приказываю немедленно прекратить подвергать риску заражения моих родственников и удалить их на безопасное расстояние. Александру Фёдоровну с детьми отправить в Царское Село немедленно.

– Но, ваше величество…

– Густав Иванович, вы выполните моё распоряжение, или мне найти для этого кого-нибудь порасторопнее? И вот ещё что, попросите тов… барона Фредерикса собрать и принести всю доступную прессу за последнюю неделю. Приёмы отменить. Все доклады в письменной форме. Здоровье наших министров тоже стоит поберечь, не так ли?..

С того дня прошла уже неделя, в течение которой к императору заходили только доктора, да министр двора барон Фредерикс летал шмелём, добывая и доставляя по шесть раз в сутки прессу, справочники, своды законов и уложений, списки рескриптов, донесений, реляций и справок самых различных служб и ведомств, причём количество их постоянно увеличивалось почти в арифметической прогрессии.

Создавалось впечатление, что Николай Второй спешно пытался наверстать упущенное за первые пять лет царствования и прочитать все те скучнейшие бумаги, которыми он откровенно пренебрегал ранее. При этом император напрочь игнорировал протесты лечащих врачей, категорически требующих ограничить время работы с документами ввиду далеко не блестящего состояния здоровья.

После долгих и ожесточённых споров все три присутствующих медика – Гирш, Попов и Тихомиров – констатировали, что кризис миновал и болезнь отступает, оставляя после себя осложнения в виде очаговой амнезии и частичной дисфункции двигательного аппарата и голосовых связок, в результате чего у императора значительно изменился тембр голоса, почерк и даже цвет глаз…

При этом общее самочувствие и работоспособность восстанавливаются медленно, поэтому больному предписываются покой и прогулки по горизонтальной поверхности, но ни в коем случае не круглосуточная работа за столом. Однако, если выбирать между бесконечными приёмами министров или чтением их докладов, медики однозначно отдавали предпочтение последнему варианту.

Совсем другие настроения были у чиновников, которые буквально осаждали Фредерикса требованиями личной аудиенции. Следует понимать нетерпение министров, придерживающихся определённых правил при дворе. Их всеподданнейшие доклады государю являлись частью государственной политики, её официальной процедурой и представляли собой не только анализ конкретных проблем, стоящих перед министерством, но и возможность подчеркнуть свой личный статус приближённого лица.

Как было заведено, личные доклады министров начинались в один и тот же день и час. Например, для Сергея Юльевича Витте они проходили в пятницу около 11 часов, но не реже одного раза в неделю. Первым с докладом шёл министр финансов, а затем министр путей сообщения. Сергей Юльевич в своей службе был очарован этим церемониалом: министр один на один общался с монархом, что позволяло ему влиять на принятие не только тех вопросов, которые он представлял в своём докладе, но и вообще любых других, интерес к которым он мог вызвать у императора.

Всё зависело от профессиональных и ораторских качеств министра, его умения обернуть изложенный материал в свою пользу. Всеподданнейшие доклады представляли некую церемониальную форму общения с его величеством по тем делам, на первоочередность решения которых указывал министр. Для Витте доклады являлись важной частью его министерской деятельности. Он не допускал и мысли, что когда-нибудь сможет потерять этот способ влияния на императора.

Отсутствие длительного личного контакта с монархом вселяло неуверенность и ощущение опасности, которое никогда и никого не покидало при дворе. А уловить, насколько она реальна и есть ли вообще, можно было только при личном общении. Пока же приходилось со слов Фредерикса и эскулапов пытаться угадать, что государь думает и что планирует…

* * *

Если бы министры могли действительно понять, о чём сейчас думает и что планирует их император, у них бы волосы встали дыбом, как это произошло с ним самим, когда он осознал, какой замысловатый «финт ушами» сделала его душа и в чьё бренное тело занесло её после диалога с прохвостом Айтоном.

– Значит, вот так ты решил! Значит, вот так? – беззвучно кричал в стену новоиспечённый император, мысленно обращаясь к своему ночному гостю. – Ты решил, что в этом обличье мне будет проще? Проще победить жуликов и воров? Проще задавить комчванство? Партийных бюрократов проще в подпол загнать? А что мне делать с буржуями и царскими чиновниками? Их куда деть? Или они лучше?

Хотя в глубине души рос ужас осознания – они не лучше и не хуже, они – такие же. И эта самая простая и самая логичная догадка угнетала сильнее ядов и микробов: как же он со своим революционным опытом не догадался раньше, что бюрократы, профессиональные управленцы – это ещё один, отдельный класс, не менее хищный, чем капиталисты, и гораздо более циничный, чем монархи, ибо, реально управляя государством, бюрократы не несут никакой ответственности перед управляемым объектом и весьма относительную – перед вышестоящим начальством. Ну, хорошо, он это понял… Теперь понял. И что?

И что теперь делать ему, профессиональному революционеру, секретарю ЦК КПСС и Председателю Совета министров СССР в облике человека, свержение которого было делом его жизни? Монарх-коммунист – это вещество и антивещество в одном флаконе с неминуемым взрывом мозга. Поэтому первой мыслью было… бежать. Дождаться, когда перестанет кружиться голова и будут держать ноги, и бежать! Но куда? К кому? И главное – зачем?

В любом случае спасительная изоляция и естественная слабость давали возможность не торопиться и сосредоточиться, хорошо подумать и наметить план действий с учётом сложившихся обстоятельств. А чтобы план был качественный, его надо составлять аккуратно и не спеша, включив весь свой опыт пребывания в правящей элите. С самого-самого начала…

А начать надо с того, чтобы никто не заметил резких изменений в поведении, в мимике, жестах и риторике, в общем, как раз в тех мелочах, которые так трудно контролировать и которые являются невидимыми маркёрами личности, её родимыми пятнами. Кто в первую очередь может заподозрить что-то неладное, не найти старых знакомых привычек или, наоборот, обнаружить новые, незнакомые? Семья. Значит, женщин и детей отослать срочно! Не встречаясь и не прощаясь!

Второе – в столицу пока ни ногой. Слишком много глаз. Слишком много пытливых любопытных глаз. Здорово было бы, сославшись на пережитое, запереться где-нибудь в монастыре… Нет, опасно. Зайти туда легко, а вот выйти может и не получиться – претенденты на трон не дремлют. Кстати, надо составить списочек кандидатов…

Теперь – придворные. Их много, и они разные. Кто есть кто – непонятно. Все в масках раболепия и смирения. Как вести себя с ними? Можно просто молчать и кивать… Нет, так не получится. Молчащий человек привлекает особое внимание. Молчать нельзя, придётся говорить, причём что-то такое, чтобы на разглядывание самодержца ни времени, ни желания уже не оставалось. Надо придумать что-то, что позволит раскрыть их, не раскрывая себя. Нужен эпатаж, причём такой, чтобы аннулировать привычный политес.

У американцев это называется «бросить на стол дохлую кошку». И тогда, вне зависимости от важности ранее обсуждаемых вопросов, все будут обсуждать только дохлую кошку. И таких дохлых кошек должно быть много, и кидать на стол их придётся постоянно, пока окружающие не привыкнут к новым манерам монарха и не начнут считать их естественными и благоприобретёнными…

Император покачал головой и недовольно хмыкнул. Такой стиль поведения был совсем не его. Но что тут поделать – придётся заимствовать некоторые приёмчики из арсенала товарища Троцкого, которые одинаково хороши как для привлечения внимания, так и для его отвлечения. Главное – не перестараться и не нарваться на заочное объявление самодуром и очное признание недееспособным… И то, и другое, опять же, привлечёт лишнее ненужное внимание. И вопросы… Надо постоянно задавать вопросы, на которые им придётся отвечать. Тогда всё внимание будет сосредоточено на том, как правильно сформулировать ответ, и на личность говорящего сил уже не останется…

Император оглянулся, не видит ли его кто, украдкой встал, попробовал, как держат ноги, сделал несколько шагов, размял руки, с удовлетворением отметив, что его «сухая» левая вполне подвижна и дееспособна. Сделал шаг пошире и вынужден был опереться о стол – голова ещё кружилась…

Стол внушал уважение своей основательностью и габаритами. Собственно, даже не стол, а фундаментальное сооружение с мощными и одновременно изящно инкрустированными тумбами – функциональное произведение искусства. Чем-то оно напоминало здания послереволюционной Москвы, носящие его имя – сталинский ампир.

Император провёл рукой по зелёному сукну и улыбнулся, вспомнив свой первый рабочий стол после попадания во власть…

1917. Петроград. Смольный. Начало

– Товарищ Сталин! Товарищ Сталин! Товарищ народный комиссар по национальностям!

– Зачем же так орать? – Сталин поморщился, однако остановился и обернулся на голос. Популярная бородка клинышком, аккуратные усы и загибистая чёлка зовущего никак не вязались с его крестьянской косовороткой и безразмерными извозчичьими штанами, заправленными в стоптанные сапоги. Прямые, как стрелы, брови. Глубоко утопленные глаза с прищуром. Смотрит внимательно, но не сердито. Это хорошо. Значит, послан не за тем, чтобы вызвать на ковёр.

– Простите, чем обязан?

– Пестковский, – отрекомендовался, отдуваясь, «извозчик». – Станислав Пестковский, назначен к вам заместителем.

– Вот оно как? Ну, раз назначены, тогда приступайте к исполнению обязанностей…

– Готов. А где находится моё рабочее место?

– Вот, – поднял Сталин указательный палец, – найти рабочее место для себя и для меня – это и будет ваша первая обязанность…

– А вообще комиссариат у вас есть?

– Нет.

– Ну, так я вам его сделаю.

– Хорошо. А что вам для этого нужно?

– Пока только мандат…

Сталин, не любивший тратить лишних слов, удалился в управление делами Совнаркома и через несколько минут вернулся с мандатом. В одном из уже занятых помещений Смольного Пестковский нашёл свободный столик и поставил его у стены, укрепив над ним лист бумаги с надписью: «Народный комиссариат по делам национальностей». Ко всему этому прибавили два стула. Можно было начинать работать.

Да-а-а-а, два скрипучих стула и ободранный стол в проходной комнате. Печать из резиновой подмётки, пачка бланков, изготовленных за собственные деньги, и неутомимый «извозчик» Пестковский – вот и весь наркомат. Но зато совершенно дикий энтузиазм: «Вот сейчас мы покажем, как надо! Даёшь диктатуру пролетариата! Вся власть Советам! Мир – хижинам, война – дворцам!»

Ноябрь 1900-го. Ливадийский дворец

Император встряхнул головой, отгоняя навязчивые воспоминания… В 1917-м задачу номер один они выполнили – зажравшихся аристократов из тёплых мест выкинули, скользких дельцов от кормушек отодвинули, чиновников, потерявших от безнаказанности берега, наказали… Однако с разбегу, как на столб, налетели на то, о чём предупреждал старик Иммануил Иоганнович Кант:«Посредством революции можно, пожалуй, добиться устранения личного деспотизма и угнетения со стороны корыстолюбцев или властолюбцев, но никогда нельзя посредством революции осуществить истинную реформу образа мыслей; новые предрассудки так же, как и старые, будут служить помочами для бездумной толпы».

Всё именно так и вышло. Революционеры решительно отстранили от власти тех, кто с ослиным упрямством вёл страну к катастрофе, но проморгали момент, когда свои же товарищи превратились в таких же зажравшихся аристократов, скользких дельцов и потерявших берега чиновников. Надо постараться не повторить ошибки.

Император сел за стол и решительно придвинул к себе блокнот в кожаной обложке. Работы предстоит много. И, как всегда, кадры решают всё. Только вот кто они, эти кадры? С пролетариатом в 1917-м получилось не совсем хорошо, точнее, совсем нехорошо, хотя большевики были уверены, что именно они – самые сознательные, совестливые, передовые, и только на них нужно опираться, если хочешь что-то изменить… Стоит только им позволить контролировать и руководить – всё наладится… Какая наивность!..

1918. Петроград.

Кто был ничем, тот станет всем!

– Иосиф Виссарионович! Нам дали большую сибирскую гостиницу, но её самочинно захватил ВСНХ. Мы, однако, не отступим. Велите Аллилуевой написать на машинке несколько бумажек следующего содержания: «Это помещение занято Наркомнацем». Да захватите с собой кнопки!

Надя Аллилуева, будущая жена Сталина, а пока просто машинистка в комиссариате национальностей, собрала запрошенное в один миг, за что была вознаграждена благодарным взглядом и лёгким кивком головы. Вооруженные магическими бумажками и кнопками, Сталин и Пестковский отправились на автомобиле в Златоустинский переулок.

Ещё недавно шли городские бои, артиллерия била прямой наводкой по Владимирскому юнкерскому училищу на Петроградской стороне. Теперь спокойнее, но сильно холоднее. Городские службы тогда почти не работали, некому было убирать снег, а его было так много, что можно было залезть на сугроб и прикурить от газового фонаря. Нечасто выбирающийся на свежий воздух Сталин удивлённо вертел головой.

– Послушай, – толкнул он в бок свою «тень» по наркомату, Пестковского, – одни рабочие на улицах. А где остальные? Где чиновники? Гимназисты? Где буржуи, в конце концов?

– Маскируются, – вздохнул заместитель. – На улице может серьёзно перепасть тем, кто ходит, например, в пенсне. Это считается чем-то вроде отличительного знака буржуя. Могут ограбить, отнять одежду, а то и просто убить. С одеждой в городе особенно тяжело, на прогулке запросто можно лишиться шубы или пальто. Поэтому горожане стараются не выделяться среди прохожих своим внешним видом. Вот и маскируются под среднего жителя Петрограда, желательно – под рабочего. Это безопаснее.

– А красногвардейцы? – изумился Сталин. – Они же должны поддерживать порядок и пресекать…

– Так они и грабят, – передернул плечами Пестковский. – Напьются и идут патрулировать… Увидят что-то ценное – снимут, поменяют на самогон…

– А как же сухой закон?

Пестковский посмотрел на Сталина, как учитель на нерадивого ученика, махнул рукой и отвернулся, уставившись в однообразный грязно-серый пейзаж хмурого города. Какой «сухой закон», если буквально вчера на рабочем месте был обнаружен пьяный вдрызг комендант Шатов. И это если не считать кокаина и морфия, потребление которого возросло кратно…

– Ничего, – больше себе, чем заместителю, произнёс Сталин с ярко выраженным грузинским акцентом, который всегда проявлялся, когда он был раздражён и взволнован, – ничего-ничего. Это всё мы поправим. Это ненадолго. Сейчас, конечно, плохо, но наступит мировая революция, мы всех победим и заживём. Нужно только чуть-чуть потерпеть. Мы – первое государство рабочих и крестьян. Раньше нас все эксплуатировали, а теперь мы сами принимаем решения…

А душу в это время грыз маленький неприятный червячок. И возникали вопросы… Много недоумённых вопросов… Почему тоска и разруха? Мы же скинули буржуев! Порушили самодержавие! Свобода, братцы! Теперь открыты все двери! Кто был ничем, теперь может стать всем! Всем, кем захочет! Зачем же с кистенём, да на большую дорогу?

* * *

– Нет, вы это читали?! Вы читали?! – Ленин, как шашкой, рубанул по письменному столу газетой «Новая жизнь». – Каковы мерзавцы!..

На Ильича было больно смотреть. На глазах рушилась его модель пролетарского государства. Жизнь убедительно демонстрировала несостоятельность собственных дореволюционных теорий. Сталин и сам прекрасно помнил дооктябрьские представления Ленина о государственном управлении: «Какая милиция нужна нам, пролетариату, всем трудящимся? Действительно народная, то есть состоящая из всего поголовно населения, из всех взрослых граждан обоего пола», – писал Ленин соратникам в своих «Письмах издалека».

«Сам вооружённый поголовно народ, объединённый Советами – вот кто должен управлять государством», – говорил он солдатам на митинге в измайловском полку 10 (23) апреля 1917 года.

И пролетариат вооружали. Самозабвенно и безоглядно. В октябре – ноябре 1917 года Красная гвардия насчитывала около двухсот тысяч человек, из них тридцать тысяч только в Петрограде.

Боец «гвардии» получал в месяц от 50 до 100 рублей. В то же самое время 50 рублей зарабатывали учитель гимназии и хороший рабочий, 70 рублей – рабочий высокой квалификации, 100 рублей – младший офицер на фронте.

«Красногвардеец» имел красную повязку, огнестрельное оружие, юридическую неприкосновенность и владел безграничным правом, ограниченным только его личным революционным правосознанием, то есть ничем.

И вот совершенно неожиданно для молодой власти большевиков революционное правосознание вооружённого пролетариата капитулировало перед криминальными соблазнами. Именно про этих «красногвардейцев» писал Блок: «…на спину б надо бубновый туз», «…запирайте етажи, нынче будут грабежи».

И Горький в своей газете «Новая жизнь» приводил свидетельства, как банды «красногвардейцев» численностью до нескольких сотен человек грабят сёла в Петербуржской губернии, убивают, пытают, обкладывают крестьян контрибуцией.

– Что будем делать, товарищ Сталин? – резко, как выплюнул, бросил Ленин в собеседника вопрос-возмущение, не отрывая глаза от размочаленной газеты и грассируя сильнее обычного. – Что делать с этими мерзавцами?..

Впрочем, план действий был уже сформирован и передан на исполнение Дзержинскому.

В мае 1918-го отряд «Красной гвардии» под командованием вчерашнего штабс-капитана Наумова захватил и начал грабить Царское Село. За него была изрядная битва, и части «особого назначения» ВЧК перебили «наумовцев», как собак. В течение лета полки «особого назначения» уничтожали «красногвардейцев» в Луге, Гатчине, Новой Ладоге, Тихвине. Официально это звалось «подавлением кулацких восстаний», но какие же могли быть «кулацкие восстания» в городах?

К сентябрю 1918 года «Красная гвардия» была истреблена, а Сталин впервые каждой клеточкой ощутил, как тает его вера в безусловную классовую сознательность пролетариата, а вместе с ней рушится миф о гениальности Ильича, считавшего пролетариат универсальной отмычкой к любым политическим и экономическим головоломкам…

Ноябрь 1900-го. Ливадийский дворец

– Владимир Борисович, – император скользнул по заспанному лицу барона Фредерикса взглядом, ставшим таким непривычно стальным после болезни, – простите, что я поднял вас с постели, однако ваша служба, как и моя, не предусматривает нормированный рабочий день, не так ли? Впрочем, если вы считаете, что этот режим для вас тяжёл…

– Нет, что вы, ваше величество! Я хорошо помню, служба – понятие круглосуточное. Что от меня требуется?

– Список всех наших подданных, воюющих сегодня в Трансваале, а также тех, кто воевал, но по каким-то причинам уже вернулся на Родину. Затем список всех военных агентов, работающих на территории Европы, Азии, Африки. И главное – передайте графу Канкрину Александру Георгиевичу, что я хотел бы его видеть…

– Будет сделано, ваше величество. Надо ли понимать это так, что вы прерываете свой карантин и возобновляете высочайший приём?

Император поморщился, словно от лимона.

– Просто приём, Владимир Борисович. Давайте говорить проще и скромнее. Каким он будет – пусть решат потомки. Приём – да, частично возобновляем, но принимаем пока не всех… Вот кто, например, записан у нас на завтра?

Барон Фредерикс положил папку на стол и широким жестом распахнул её, выудив оттуда внушительный «манускрипт», усыпанный бисером фамилий, одновременно скосив глаз на записную книжку императора, где на открытой странице в пол-листа красовалось всего одно слово: «опричники», а ниже него – короткое, как выстрел, трижды подчёркнутое «кто» и три вопросительных знака.

Император пробежал глазами список и ткнул мундштуком трубки в первую же, украшенную самым длинным и пафосным титулом, фамилию…

– Вот с родственников и начнём…

Ноябрь 1900-го. Ливадия. Сандро

– Никки! Как я рад! Как я чертовски рад видеть тебя в добром здравии! – Великий князь Александр Михайлович излучал добродушие и оптимизм. – Мне тут про тебя наговорили чёрт-те что… даже то, что ты сошёл с ума… Честно говоря, я и сам так подумал, когда узнал, что ты выставил свою ненаглядную Аликс. Какая муха тебя укусила, Никки?..

Император с интересом рассматривал бравого молодца в военно-морской форме. Как ни крути, а смотрелось чёрное обмундирование эффектно. Всё-таки правильно он сделал, что вернул тогда, в той жизни, в 1943 году погоны, с ними форма смотрится гораздо солиднее.

Впрочем, форма сегодня интересовала императора гораздо меньше содержимого, которым был один из великих князей – Александр Михайлович, представитель самого шебутного и самого неприкаянного, в смысле должностей и влияния, «тифлисского клана» дома Романовых.

В Петербурге Михайловичей успешно и неизменно оттирал от власти и бюджета клан Александровичей, состоящий из трёх братьев императора Александра II – Алексея, Владимира и Сергея. Первый – генерал-адмирал, второй – командующий гвардией, третий – московский генерал-губернатор. На совести этого триумвирата было множество «славных» дел, начиная с ходынской трагедии, доведения русского флота до абсолютно небоеспособного состояния и заканчивая Кровавым воскресеньем.

А ведь есть ещё кланы Николаевичей и Константиновичей. И у Николая II, в силу его характера, не было ни единого шанса справиться со всей этой разномастной великокняжеской вольницей, сытно жрущей, сладко спящей и полностью уверенной, что солнце восходит исключительно для удовлетворения их потребностей.

Морально-волевых качеств монарха Николай II не имел от природы, поэтому, пока он сидел на троне, страной рулили не самые талантливые или хотя бы самые преданные, а самые наглые и циничные – тот же клан Александровичей, компания Витте, клика Безобразова и прочие, и прочие, за которыми маячили, особо не стесняясь, банковские дома Ротшильдов и Шиффов, разведки Франции и Британии, и даже «ветхозаветные» масоны, к началу ХХ века растерявшие большую часть своего влияния, но сохранившие апломб и веру в собственную значимость.

Впрочем, нахрапистых и циничных, подпёртых банковским капиталом, «обогащённых» связями с различными разведслужбами хватало и в революционном ленинском Совнаркоме. Интриги там плелись круглосуточно. Кровушка лилась рекой. Сталину, ещё совсем малоизвестному партийному клерку, пришлось учиться выживать и лавировать между такими мастодонтами подковёрной борьбы, как Свердлов, Троцкий, Красин, Зиновьев, Каменев. Было страшно. Азартно. Почти безнадёжно. Но он не просто выжил. Он победил, виртуозно сталкивая их лбами и вынуждая пожирать друг друга, в то время пока сам Сталин скрупулёзно, по кирпичикам, собирал собственную структуру власти.

Победил тогда – победит и сейчас. Поэтому к первой встрече с первым «родственником» у императора был уже готов план действий, написанный накануне под бормотание пришедших на ум стихов Есенина:

…Мне противны и те, и эти,

Все они – класс грабительских банд,

Но должен же, друг мой, на свете

Жить как-то Рассветов Никандр…

Великий князь Александр Михайлович совсем недавно вернулся на флот из отставки, куда его «по-родственному» вышвырнул генерал-адмирал великий князь Алексей Александрович. Поводом для отставки была якобы некачественная программа усиления Российского флота на Тихом океане, в которой Сандро предсказывал неизбежность войны с Японией.

Причина отставки была другая, насквозь меркантильная и циничная. Если бы программу одобрили, то выполнять, скорее всего, поручили бы её автору. А значит, через Сандро потекли бы бюджетные деньги, которые генерал-адмирал давно считал своей собственностью. Николай II, кстати, повёл себя в этом конфликте как последний малодушный негодяй. Это ведь он попросил Александра Михайловича написать злосчастную программу. А потом сдал его на растерзание дяде при первых же признаках генерал-адмиральского гнева.

Вернулся Сандро на флот через три года на крайне скромную для великого князя должность старшего офицера броненосца береговой обороны «Генерал-адмирал Апраксин» (с мая 1900-го – командир броненосца «Ростислав») и сидел тихо вплоть до ливадийского комплота, где только его решительное «нет» остановило отстранение Николая II от власти (а может, и от жизни) «в связи с тяжелой и скоропостижной болезнью».

На личном деле великого князя, которое представляло пока только листок в блокноте императора, красным карандашом были дважды подчёркнуты слова: «фаталист и мистик, увлекается эзотерикой и спиритизмом».

– Сандро… – медленно произнёс император, как будто пробуя на вкус домашнее прозвище великого князя. – Сандро, как всё-таки красиво звучит твоё семейное имя, не находишь?

– Никки, раньше тебя оно вообще не трогало, что случилось?

– Понимаешь, Сандро, иногда для того, чтобы взлететь, требуется получить приличный пинок под зад, не так ли? Тогда неожиданно для себя самого ты начинаешь обращать внимание на такие мелочи, которые до этого вообще не замечал.

– Ты хочешь сказать, что твоя se quereller[3] с Аликс…

– Я хочу сказать, что мы с тобой вообще не о том разговариваем, – император, кряхтя, поднялся с кресла и, чуть подволакивая ногу, подошёл к князю. Только сейчас Сандро заметил, как изменила болезнь взгляд самодержца. Вместо голубых беспечных глаз Никки на него смотрела холодная сталь, в которой растворялось без остатка скупое осеннее солнце.

– Ты спас мне жизнь, не так ли, Сандро? – глухим голосом то ли спросил, то ли утвердительно произнёс император.

– Ты преувеличиваешь, Никки…

– Не перебивай…

– Ого, – ёкнуло сердце у Александра Михайловича. Такого резкого тона он от Николая не слышал никогда.

– Мы же оба знаем, что это был заговор, не так ли? – остановившись прямо напротив князя и испытующе глядя ему в глаза, продолжил император. – И тебе было достаточно просто не мешать, чтобы корона слетела с моей головы. Но ты вмешался, зная, что ни Аликс, ни те, кто стоят за ней, тебя не простят. Почему? Я же предал тебя, Сандро… Я предал, когда тебе пришлось уйти в отставку…

– Никки, мне кажется, ты слишком строг к себе, к Аликс… да, она… – князь покрутил рукой, подбирая нужное слово, – ambitieux[4], но не настолько, чтобы… и, в конце концов, разумный компромисс…

– Сандро, давай говорить только то, во что веришь, а не то, к чему тебя обязывает придворный этикет, – усмехнулся в усы император, очередной раз удивив князя непривычной реакцией. – Компромисс – это мягкая форма предательства. В то же время предательство – одна из форм компромисса. Что же касается Аликс… Человек, выросший при английском дворе, никогда не сможет быть абсолютно самостоятельным…

Великий князь застыл с открытым ртом, в котором застряли все слова, которые он хотел сказать своему ровеснику-племяннику. С такой стороны он никогда не оценивал Аликс и её поступки. Впрочем, князь мог поклясться, что так никогда не смотрел на нее и её муж, во всяком случае, до болезни…

– Никки, умоляю, объясни, – наконец выдавил из себя князь, – что тут произошло пока меня не было?

Император отвернулся от князя и подошёл к окну, набивая трубку и наблюдая за печальным осенним пейзажем.

– Я почти умер… да нет, не почти, а совсем, – глухо произнёс он, когда пауза стала уже неприличной, – но мне каким-то чудом удалось уговорить их вернуть меня обратно…

В кабинете повисла такая тишина, что стало слышно, как под абажуром лампы возится запоздалая муха.

– Никки, ты про кого сейчас? – почти шёпотом произнёс князь.

– Они недовольны мной… Мне очень много придётся исправить, – будто не слыша его, продолжал император.

– А я, а мной? – автоматически вырвалось у Сандро, после чего он прикусил губу, не переставая смотреть на императора расширенными от ужаса и удивления глазами.

– А тобой… – самодержец раскурил трубку и, наконец, повернулся к Александру Михайловичу, опять упёршись в него своим стальным взглядом. – А тобой, Сандро, они довольны… Особенно твоим демаршем после Ходынской трагедии… Они сказали, что именно так и должны себя вести ответственные товарищи…

Сказав последнее слово, император закашлялся и, прищурившись от дыма, щедро валившего из трубки, посмотрел на Сандро впервые с ироничной, но совсем не страшной, усмешкой.

– Кто они? – князь больше обозначил губами, чем проговорил вопрос, застрявший у него в горле. – Что они знают обо мне? Что они тебе рассказали?

– Они просто дали мне прочитать твою «Книгу воспоминаний», – император уже смотрел на князя испытующе, как на подопытного кролика. – Мне понравилось… – и, закрыв глаза, он процитировал на память:

«Ни один правитель, будь он императором, президентом, левым министром или же диктатором, не может себе позволить роскоши пренебречь своими ближайшими сподвижниками в распределении ответственных государственных постов. Невозможно вообразить себе Сталина, который отдавал бы предпочтение посторонним людям неопределённых политических взглядов и отстранял от власти старых вождей своей партии.

Взирая на толпу двуличных дворян, изнеженных придворных и плохих бюрократов, царь должен был понять, что он мог рассчитывать только лишь на преданность своих ближайших родственников для выполнения его предначертаний и передачи приказаний своим верноподданным, которые, потеряв веру в министров, ещё сохраняли веру в крепость императорского трона. Конечно, нельзя было требовать, чтобы Государь образовал бы совет министров из великих князей; я далёк от этой мысли. Мы просто хотели, чтобы нам позволили занимать должности в различных казённых учреждениях и преимущественно в провинции, где мы могли бы быть полезны тем, что служили бы связующим звеном между царём и русским народом».

– Но я не писал этого… – растерянно прошелестел великий князь.

– Но ведь думал! – засмеялся император и ткнул Сандро мундштуком трубки.

– И кто такой Сталин?

Император хмыкнул и вернулся к окну.

– Может быть, тот, на которого ты хочешь, чтобы я был похож?

– Никки, у меня голова идёт кругом, я не понимаю, что ты говоришь, что происходит… но в любом случае всегда можешь рассчитывать на меня. И как твой настоящий друг…

Князю показалось, что император вздрогнул, как будто его ударило током.

– Друг – это хорошо, – глухим голосом, растягивая слова, произнёс он, глядя в глаза князю. – Друг – это очень хорошо… Плохо, что друг может оказаться ненастоящим… А вот среди врагов фальшивок не бывает…

Наступила долгая, тягучая пауза, в течение которой великий князь пытался собрать в кучку разбитые вдребезги стереотипы и заранее заготовленные слова, а император, прищурившись сквозь облако табачного дыма, оценивающе разглядывал великого князя и как будто размышлял, сказать ему что-нибудь ещё или удовлетвориться уже произведённым эффектом. Театральная пауза завершилась погаснувшей трубкой, с сожалением посмотрев на которую император в очередной раз смешал в кучу мысли и эмоции собеседника:

– Кстати, насчёт врагов… Сандро, ты провёл в Японии три года, но я не нашёл в твоих докладах ничего про революцию Мэйдзи Исин, а это ведь главное, что произошло там за последние двадцать лет. Разве тебе самому не интересен этот комплекс политических, военных и социально-экономических реформ, превративших отсталую аграрную страну в одно из ведущих государств мира?

Сандро раскрывал рот, как рыба, а звука не было. Если бы царь заговорил по-японски, он удивился бы меньше. При дворе, на флоте и в армии про Японию и японцев было принято говорить исключительно в уничижительном тоне, как о цивилизационном недоразумении, которое силится, но, конечно же, никогда не будет ровней Великим державам. И тут такие слова: «ведущее государство мира»… А император продолжал, будто не замечая смятения великого князя:

– Тебе придётся написать ещё один доклад, весьма обстоятельный, где перечислить всех чиновников при императоре Муцухито, которые влияют или могут влиять на принятие государственных решений. Их подробные характеристики, их сильные стороны и слабости. Принадлежность к придворным партиям и группировкам. Кто с кем дружит и кто кого ненавидит. И это надо сделать срочно… Ещё вчера…

Теперь по твоей специальности: как работает система подготовки морских офицеров? Как готовят команды боевых кораблей? Что входит в программу обучения? Кто отвечает за строительство флота? Какие отношения у него с императором и генеральным штабом? Отношения с армией? Если есть конфликты, то у кого и с кем?

Ты писал про японскую программу судостроения и не упомянул про главное – про верфи: их пропускная способность? производительность? оснащение? Как и где идёт подготовка инженеров? Сколько их вообще и на каждой верфи в частности? Фамилии и описание ведущих специалистов? Квалификация и условия содержания рабочих?..

– Никки! – обрёл наконец дар речи великий князь. – Я готов приступить к работе немедленно, однако…

– Однако, – перебил его император – это не единственное поручение, которое надо выполнить, причем выполнить срочно. Передай своему командиру адмиралу Тыртову, что мы тихо, без помпы и без лишней огласки завтра идём в Поти… Нанесём визит вежливости Николаю Михайловичу и посмотрим своими глазами на его Кавказскую дивизию… Только, Сандро, – император ещё раз резанул великого князя стальным взглядом, – тихо, без помпы и без лишней огласки, договорились?

Они проговорили ещё почти два часа, тепло попрощались, и потом император долго смотрел в окно на удаляющуюся ладную фигуру Сандро, выстукивая мундштуком по раме ритм марша и бормоча про себя:

– Мальчишка… капризный, избалованный мальчишка… Впрочем, за неимением гербовой, придётся писать на простой…

Совершенно другие мысли и эмоции бушевали в голове великого князя, наслаиваясь друг на друга, перекрещиваясь и превращаясь, в конце концов, в дикую боль в висках и затылке:

– Никки! Наш простодушный и наивный Никки! Как же его изменила эта болезнь! Какой он стал… твёрдый, как камень, и какой-то далёкий. Вроде стоит рядом, а впечатление, будто на другом берегу… Да-да, люди, постоявшие на краю, меняются, но чтобы так сильно… Этот колючий взгляд и эти его слова, резкие, как выстрел… Однако… Однако он сказал, что наш демарш после Ходынки был единственно правильным решением… и его благодарность, что спас его от заговора… дорогого стоит. Хотя какой заговор? Аликс и заговор – какая чушь! Но ведь если Никки думает, что комплот существовал, и я – спаситель, значит… значит, не надо его в этом разубеждать…

Что ещё… Мой «Проект обновления русского флота»… Никки сказал, что мы обязательно вернёмся к нему… Но вот только зачем он сунул под нос мою фотографию на мостике подводной лодки и попросил собрать всю информацию про эти несерьёзные лоханки? Да, всё-таки не моряк Никки, совсем не моряк… Ну, хоть согласился, что Либаву надо обязательно разменять на Мурман… Ох, и визгу будет в салоне генерал-адмирала!..

Историческая справка

После ходынской трагедии великие князья Александр и Николай Михайловичи требовали у Николая II отменить коронационные торжества, а когда он отказался – демонстративно покинули их. Вот что об этом писал сам Александр Михайлович:

«Пять тысяч человек было убито, ещё больше ранено и искалечено. В три часа дня мы поехали на Ходынку. По дороге нас встречали возы, нагруженные трупами. Трусливый градоначальник старался отвлечь внимание царя приветствиями толпы. Но каждое “ура!” звучало в моих глазах как оскорбление. Мои братья не могли сдержать своего негодования, и все мы единодушно требовали немедленной отставки великого князя Сергея Александровича и прекращения коронационных торжеств. Произошла тяжёлая сцена. Старшее поколение великих князей всецело поддерживало московского генерал-губернатора.

Мой брат великий князь Николай Михайлович ответил дельной и ясной речью. Он объяснил весь ужас создавшегося положения. Он вызвал образы французских королей, которые танцевали в Версальском парке, не обращая внимания на приближающуюся бурю. Он взывал к доброму сердцу молодого императора.

– Помни, Никки, – закончил он, глядя Николаю II прямо в глаза, – кровь этих пяти тысяч мужчин, женщин и детей останется неизгладимым пятном на твоём царствовании. Ты не в состоянии воскресить мёртвых, но ты можешь проявить заботу об их семьях. Не давай повода твоим врагам говорить, что молодой царь пляшет, когда его погибших верноподданных везут в мертвецкую.

Вечером Император Николай II присутствовал на большом балу, данном французским посланником. Сияющая улыбка на лице великого князя Сергея заставляла иностранцев высказывать предположения, что Романовы лишились рассудка. Мы, четверо, покинули бальную залу в тот момент, когда начались танцы, и этим тяжко нарушили правила придворного этикета».

Ноябрь 1900-го. Ливадийский дворец.

Генерал Ширинкин

Император не спеша обходил и закономерно не узнавал Ливадийский дворец, в котором в феврале 1945 года он вместе с премьером Британии сэром Уинстоном Черчиллем и президентом США Франклином Делано Рузвельтом подписал «Декларацию об освобождённой Европе» и «Соглашение о вступлении СССР в войну с Японией». В 1900 году Белый дворец ещё не был построен, и вместо него окружающую природу сомнительно украшала квадратно-гнездовая конструкция с нелепейшей баллюстрадой и цветочными вазами на крыше.

Хотя больше, чем ностальгические воспоминания о прошлом-будущем, императора занимала служба безопасности, которая ему понадобится очень скоро, если он доведёт свои революционные планы до стадии реализации.

Охраны, на первый взгляд, было много: казачий конвой, рота дворцовых гренадеров, железнодорожный полк, дворцовая полиция, Особый отряд охраны, а также чуть ли не рота агентов в штатском. Мышь не проскочит!

Однако…

«Аккурат во время нарастающего революционного террора крестьянин Архипов, 21 года, без определённого места жительства, около двух часов июльской белой ночи, подошёл со стороны Дворцовой площади к ограде сада Зимнего дворца, выждал, когда городовой удалится в сторону Дворцового моста, и лихо перемахнул двухметровую решётку сада. В охраняемом саду он незамеченным провёл два дня и две ночи. Днём он отлёживался в кустах, ночью гулял по дорожкам царского сада, а затем, оголодав, пролез через открытую форточку во дворец, в квартиру княгини Голицыной, пробыл там около часа и, взяв “по мелочи” из вещей, вылез обратно в сад. Архипов дождался, когда городовой отойдёт от ограды, и тем же путём благополучно удалился с охраняемой территории.

Самое удивительное то, что через три дня он добровольно явился обратно и сдался Дворцовой охране. Когда Архипов дал свои показания, все были в шоке и сначала не поверили ему, считая, что “трудно допустить возможность укрыться в сравнительно негустых кустах при таком большом числе работавших в саду людей”.

Однако Архипов показал место, где он перелез через ограду, и место, где отлёживался, пока садовники работали в саду. Мотивировал он своё проникновение в царский дворец тем, что собирался якобы лично просить царя “об отправлении его добровольцем в действующую армию”. Случай был из ряда вон, но дело замяли и ограничились тем, что добавили ещё один пост охраны около Иорданского подъезда» (из книги «Царская работа»).

Обойдя ещё раз здание, император поморщился, оценив, насколько примитивно была организована охрана первых лиц государства в царское время. Нелепые окопчики для постовых, служащие исключительно одной цели – меньше попадаться на глаза охраняемому лицу, не давали хорошего обзора прилегающей территории и не создавали преимуществ в случае реального боя, ибо были мелки и располагались не так, чтобы было удобно отражать нападение, а так, чтобы создавать как можно меньше неудобств обитателям резиденции. Каждый из постов, имеющий крайне узкий и неудобный обзор, нёс службу без всякого визуального контакта с соседями и не мог рассчитывать на их помощь в экстренной ситуации.

Император остановился и внимательно оглядел окрестности. Гора Могаби, на склоне которой разместился дворец, давала шикарные возможности для самых разнообразных вариантов нападения, что стало головной болью для охраны при встрече с Черчиллем и Рузвельтом в 1945-м, и потребовало привлечения аж семи полков войск НКВД, усиленных двумя бронепоездами и флотилией из шести кораблей. А сейчас… Оставаться здесь надолго просто опасно. В движении – жизнь! Надо не забывать об этом и вспомнить, кроме прочего, старые навыки подпольщика. Тренировки начнём немедленно…

Находящийся на номерном посту жандарм, удивлённый таким долгим созерцанием государем безжизненного склона, внимательно осмотрел гору, попытавшись найти хоть что-нибудь, заслуживающее внимания, а когда, устав от этого бесполезного занятия, перевёл взгляд обратно, дорожка перед дворцом была пуста, как будто никакого царя там вообще и не было, и только панически метались по саду агенты в штатском, потерявшие визуальный контакт с охраняемым лицом…

* * *

Руководитель личной охраны царя Евгений Николаевич Ширинкин был довольно состоятельным человеком. Он располагал доходами, которые ему приносило его имение Берёзовка, находившееся в Богучарском уезде Воронежской губернии, и вполне мог жить припеваючи без этой нервной работы, требующей полного самоотречения и постоянной концентрации внимания.

Но Евгений Николаевич был человеком идейным и относился к службе как к некоей миссии, доверенной свыше, и потому отдавал себя ей целиком и без остатка. Хотя годы брали своё – всё же почти шесть десятков лет, из них – сорок в строю: первое офицерское звание генерал получил в далёком 1862-м. Николай II был третьим императором, которому он служил верой и правдой. «Слуга – царю, отец – солдатам» – это было как раз про него.

Именно он вместе с П.А. Черевиным и И.И. Воронцовым-Дашковым превратил Дворцовую полицию в настоящую спецслужбу. Общительный, энергичный и проницательный, к подчинённым он относился с той несколько покровительственной любезностью, которая свойственна лицам, твёрдо стоящим на высоком посту. Часто приглашал сослуживцев к себе на обед или поиграть в карты и был хлебосольным и радушным хозяином. Угощая офицеров армейской охраны, Ширинкин не забывал о своих обязанностях и не оставлял попытки вербовать армейские чины, которых привлекали к охране императорских резиденций.

Но сейчас он хотел не вербовать, а карать, и любезность его испарилась, высохла, как роса на траве в жаркий день. За время болезни императора сотрудники несколько расслабились и даже не заметили, как охраняемое лицо выскользнуло из своих покоев и отправилось гулять в неизвестном направлении, пройдя незамеченным мимо всех постов.

Подняв дворцовую охрану «в ружьё» и раздав «всем сёстрам по серьгам», генерал стоял на открытом балконе и ждал доклады от поисковых групп, созерцая ливадийские красоты и пытаясь оценить ситуацию. Успокоиться не получалось. «Похитили? Социалисты? Турецкие агенты?» – эти мысли крутились в голове и причиняли генералу почти физические страдания.

Ширинкин даже не заметил, как одна его рука с силой обхватила эфес сабли, а другая выбивала нервную чечётку по балюстраде. «Чёрт, чёрт, чёрт! Да где же он?» – не выдержал генерал, с силой бросив клинок в ножны.

– Зря вы так волнуетесь, Евгений Николаевич, – откуда-то снизу раздался глухой голос. Ширинкин перегнулся через перила. Император стоял у кустов чайных роз, защищённый ими от посторонних глаз, и, вооружённый садовыми инструментами, с явным удовольствием орудовал ими, приводя в порядок растение.

Птицей слетев по крутой лестнице, запыхавшийся Ширинкин чуть не сбил входящего в холл императора, буквально повиснув на массивной дверной ручке и погасив скорость движения только за счёт попытки сорвать дверь с петель.

– Евгений Николаевич, – послышался над головой смеющийся голос самодержца, – знаете, почему генералам надо строжайше запретить бегать?

Сам тон царя, как и вопрос, был настолько неожиданным, что Ширинкин проглотил все слова, непонимающе покрутив головой.

– Генералы не должны бегать, потому что в мирное время это вызывает смех, а в военное – панику… – протянув руку и помогая Ширинкину вернуться в устойчиво-вертикальное положение, доверительно сообщил ему император. – Не ругайте подчинённых, Евгений Николаевич, они просто действовали по шаблону, реагируя исключительно на мои передвижения, хотя реагировать надо совсем на другое. Да и что толку от них всех в пяти шагах вокруг меня, если не взяты под контроль склоны горы, откуда дворец просматривается как на ладони.

– Но позвольте, ваше величество, – к генералу, наконец, вернулась речь, – злоумышленникам нет смысла располагаться так далеко, они же должны подойти на расстояние прямого выстрела.

– Так это и есть расстояние прямого выстрела, – усмехнулся император, – если, конечно, стрелять не из револьвера, а из чего-то более солидного. Какова, например, прицельная дальность боя винтовки Мосина? – прищурившись, огорошил он вопросом мгновенно побледневшего генерала и, не давая ему опомниться, продолжил: – А ведь есть ещё пулемёты, горные орудия…

– Ваше величество, но ведь бомбисты…

– Генерал! – недовольно поморщился царь. – Времена «Народной воли» стремительно уходят в прошлое. Сейчас уже другие возможности и совсем другие нравы. Изготавливать бомбу, ежесекундно рискуя взорваться, делать подкопы и бить шурфы, прорываться с револьвером сквозь кордоны ваших людей… Зачем, если все «проблемы» может решить один бекасник с хорошим «маузером» и оптическим прицелом Августа Фидлера. Не знаете? Очень рекомендую. Если в войнах за объединение Германии дальность действительного винтовочного огня составляла триста-четыреста шагов, то сейчас она уже составляет полторы-две версты.

– Ваше величество, я сильно сомневаюсь, что наши малограмотные террористы имеют столь значительные познания в технических новинках и навыки применения их на практике.

– А почему вы решили, что опасаться надо в первую очередь экзальтированных фанатиков? От кого вы меня охраняете? Кто является главным врагом, способным нанести удар исподтишка?.. Не отвечайте сразу, подумайте… А чтобы вам не скучно было думать, соберите людей из жандармских по списку, который я для вас составил. Пусть каждый из них подготовит свой доклад основных угроз престолу и Отечеству. Совещание мы проведём в Баку, а сейчас приготовьтесь сами и возьмите пару самых неразговорчивых сотрудников – мы отправляемся в небольшую морскую прогулку, о которой не требуется знать всему свету. Вы меня хорошо поняли?

Ширинкин, козырнув, ещё долго стоял в фойе, провожая императора взглядом и пытаясь понять, что от него и от других жандармов хочет самодержец и какие изменения предстоят в его службе после ревизии злодеев?

Ноябрь 1900-го. Яхта «Штандарт». Витте

Ноябрь на Чёрном море – не самое лучшее время для морских прогулок даже в хорошей компании и под коньячок. Даже если у тебя под ногами яхта водоизмещением 5000 тонн, изготовленная на верфи Burmeister & Wain. Из-за повышенной влажности и резких порывов ветра на открытой палубе находиться холодновато, а вследствие резких, высоких и непривычно частых волн в закрытом помещении моментально развивается морская болезнь.

Может быть, из-за качки, а может быть, после разговора с императором, Сергея Юльевича Витте конкретно мутило. Яхта «Штандарт», на которую сгребли и сгрузили всех министров, рвавшихся с докладом к самодержцу, держала курс на Поти. Император непривычно долго уделял внимание каждому, попавшему к нему в приёмную. Хотя Сергей Юльевич сейчас уже думал, что правильнее было сказать «в лапы».

Традиционный доклад Николаю II, включающий обычно двадцатиминутный трёп с последующим подписанием заранее подготовленных бумаг, превратился сегодня в четырёхчасовой ад, в ходе которого Витте пришлось отвечать на такие вопросы, о существовании которых ранее он даже не подозревал.

– Как думаете, господин министр, – прервал его император на третьей минуте, глядя с прищуром на Сергея Юльевича сквозь табачный дым, – золотой рубль помогает нашим экспортёрам или мешает им? У вас есть данные о динамике экспорта и, главное, о развитии производства экспортной продукции в зависимости от внедрения золотого стандарта?

– Ваше величество, – медленно, после паузы, ответил сбитый с толку Витте, – золотой рубль укрепляет престиж государства. Курс рубля стабилен, как никогда, и составляет…

– Мы знаем текущий курс рубля, – махнул рукой с зажатой в ней трубкой император, – но интереснее было бы знать, зачем нашей экономике стабильность национальной валюты вообще? Какую проблему она решает? Как помогает отечественным производительным силам?

Пока мозг министра переваривал слова «отечественные производительные силы», император перешёл к вопросам, после которых удивление и тревожность Сергея Юльевича начали стремительно трансформироваться в панику.

– Правильное, управляемое изменение курса валюты позволяет принять на себя удары рынка и не допустить пагубного влияния этих ударов на остальную экономику, – в такт словам покачивая трубкой, как будто диктуя школьный урок, говорил император, – а если искусственно зафиксировать курс, то вместо валюты начнёт колебаться сама экономика, а разве это правильно? Вы не согласны? У вас есть соответствующие расчёты и статистика? – и, не дожидаясь ответа на поставленный вопрос, добавил с нажимом: – У вас должны быть такие расчёты и такая статистика… Хорошо, – продолжал император, присев на краешек кресла, – вы говорите, что золотой рубль укрепил нашу денежную систему и способствует экономическому росту. Давайте рассуждать по-простому. Что требовалось для вывоза капитала за границу, если рубль нельзя конвертировать и он не имеет свободного хождения за границей? Требовалось закупить на территории России какой-то товар, вывезти и там продать.

Император опять встал и начал мерить каюту короткими кошачьими шагами в такт своим словам:

– Приобретение товара, произведённого у нас, поддерживает нашего, отечественного, производителя, позволяет создавать и содержать рабочие места, получать прибыль. А что теперь? Чтобы вывезти капитал, достаточно получить в банке наш золотой рубль и положить его в карман. А где же производитель наших товаров? Где учёт его интересов, господин министр? И не ваш ли это всеподданнейший доклад? – император раскрыл кожаную папку с замысловатым вензелем: – «Постепенный рост обрабатывающей промышленности в стране, всегда сопровождающийся удешевлением её продуктов, даст возможность и торговле пользоваться для экспорта не преимущественно сырьём, как теперь, а и промышленными изделиями, и наши нынешние потери в европейской торговле могут замениться выигрышами в азиатской. Народное благосостояние и государственные финансы, найдя себе сверх земледелия твердую опору в промышленности, приобретут значительно большую устойчивость и силу».

Ну, и как же народное благосостояние? Как мы собираемся обеспечить рост обрабатывающей, да и любой другой промышленности, если в приведённом мной примере они вообще никак не задействованы?

– Да… но… Ваше величество, – уже просто отбивался Витте, – взрывной рост экономики и благосостояния должны обеспечить иностранные инвестиции, которые находят наш золотой рубль крайне привлекательным и перспективным…

– На какой экономический рост вы рассчитываете? – уже сердито спросил император, упёршись взглядом в Витте. – Как этот рост спрягается с нашими возможностями наращивать золотой запас? Откуда будем брать золото для обеспечения эмиссии, господин министр, при вашем взрывном росте? У нас ежегодно добывается этого драгоценного металла на сумму от сорока до сорока шести миллионов рублей. И это при миллиардном бюджете! Этого недостаточно даже для обеспечения существующей денежной массы, куда уж тут до взрывной… Или опять кредиты?

Сергей Юльевич почувствовал, как по спине сползает мерзкий холодный пот. Если император заговорил про кредиты, это уже совсем горячо… А цифры, неприятные, гадкие цифры продолжали сыпаться на министра, как из рога изобилия.

– Есть, конечно, другой источник пополнения золотого запаса – внешняя торговля. За 1897–1900 годы Россия имела положительный торговый баланс, за исключением лишь 1899-го. Но за счёт уплаты процентов по заграничным займам, процентов на иностранные капиталы и с учётом сумм, расходуемых нашими подданными, а также военным и морским ведомствами за границей, общий баланс составил миллиард с четвертью рублей не в пользу России. Этот, уже неполный, миллиард мы и увидим потом в иностранных инвестициях, не так ли?

Витте сглотнул несуществующую слюну и закашлялся. Император улыбнулся, налил воды из графина и, заботливо протянув министру, продолжил, слушая, как стучат о стекло зубы Сергея Юльевича:

– За всё время реформ Россия уплатила процентов и срочных погашений по государственным и частно-промышленным бумагам 4,4 миллиарда рублей. Если к этому добавить расходы русских за границей – 1,37 миллиарда рублей, то окажется, что Россия за период с 1882-го по 1900 год перевела на Запад без малого 6 миллиардов рублей, и не абы в чём, а в золоте! А сколько получила в обмен инвестиций? Аж 788 миллионов рублей – 590 в акциях и 198 – в облигациях! Вам не кажется, что такой обмен сложно назвать равноценным?.. Таким образом, – вздохнул император, доставая последний листок с цифрами, – за неполные десять лет экономика России потеряла пять миллиардов двести двенадцать миллионов золотых рублей – больше, чем Франция заплатила Германии репараций за поражение в войне 1870 года, на которые Германия с успехом провела у себя индустриализацию… Вы не хотите никак прокомментировать баланс этих цифр, господин министр, а заодно назвать основных выгодополучателей, которые так прибыльно инвестируют в нас наши же деньги?

Витте почувствовал, как стены кабинета теряют свои очертания и расплываются. А ведь день так хорошо начинался…

– Сергей Юльевич, – откуда-то издалека донёсся голос самодержца, и этот голос был отчётливо ироничен.

«Чёрт, да он издевается! – птицей в клетке метались в голове Витте сумбурные мысли. – Надо собраться! Собраться и дать отпор! Не молчать! Только не молчать! Говорить всё, что угодно, лишь бы отвлечь… Хотя нет, отвлечь не удастся… А может быть, тогда упасть без чувств и сослаться на качку?»

– Сергей Юльевич, господин министр, – прозвучало ещё раз уже в непосредственной близости. Витте усилием воли сфокусировал зрение и отпрянул – на него смотрели глаза, чьи угодно, но только не хорошо знакомые глаза Николая II – голубые, скучающе-рассеянные глаза великовозрастного гедониста. Сейчас об этот взгляд можно было порезаться.

– Я не давал команды падать без чувств, господин министр, – глухим голосом продолжил император. – Я скажу, когда это можно будет делать, когда это будет правильно и даже необходимо, а пока не соблаговолите ли прояснить, чья была идея – приравнять долг в серебре к эквиваленту в золоте, да ещё по такому курсу, что наши обязательства увеличились сразу на пятьдесят процентов?

Сердце Витте ухнуло в преисподнюю. Эта «идея» материализовалась, когда при переходе на золото Россия перевела на новый золотой рубль и все свои прежние долговые обязательства, заключенные в серебряных рублях. Один только государственный долг по внутренним займам, перешедший большей частью в руки Ротшильдов, составлял в 1897 году три миллиарда рублей – в весе слитков серебра это 70 312 тонн. Переводя же этот трехмиллиардный долг на новый золотой рубль без оговорки, его вес в серебре увеличили на 25 304 тонны. Именно после этой операции Витте стал рукопожатным лицом среди банкиров, а вот теперь имеет риск стать своим среди каторжников.

Остаток разговора Сергей Юльевич помнил смутно. Встряхнулся он только в конце, когда император, насмешливо глядя ему в переносицу, попросил никуда не отлучаться и зайти ещё раз – вместе с министром путей сообщения для доклада, почему первоначальная смета Транссиба в 300 миллионов рублей уже сейчас превышена более чем в два раза?

Теперь министр финансов Российской империи Сергей Юльевич Витте сидел в приёмной, и ему было дурно. Точно так же дурно было и сидящему рядом с ним управляющему министерством на Певческом мосту – Владимиру Николаевичу Ламздорфу. Вопросы «Что делает МИД для урегулирования отношений с Китаем после восстания ихэтуаней и какую выгоду извлечёт Россия из участия в коалиции?» поставили дипломата в тупик, а контрольным выстрелом в голову оказался вопрос: «Что делает МИД для сбора информации о зверствах британцев в Южной Африке и каким образом он планирует использовать данные о тактике выжженной земли, концлагерях и прочих нецивилизованных методах войны против буров?»

А император в это время сидел за рабочим столом и в сотый раз обводил карандашом написанное во весь лист слово «тезаврация» – накопление золота частными лицами в качестве сокровища. Он уже проходил эту историю, причём два раза. Первый – с николаевскими золотыми червонцами, второй – с советскими. И оба раза вместо того, чтобы быть инвестированными в экономику, золотые деньги переходили в карманы частных лиц и там благополучно оседали. До самого тридцать шестого года носили наши граждане в торгсин припрятанные в начале XX века николаевские золотые десятки. Кроме того, тезаврированное золото тоннами уходило за границу в карманах представителей вырождающегося дворянства и нарождающейся буржуазии – и те, и другие, как известно, любили прожигать жизнь в Париже или в Ницце. Да и простой мещанин не гнушался тем, чтобы смастерить из червонца зубные протезы или оправу для пенсне. Крестьяне же и заводские сплошь и рядом делали из червонцев обручальные кольца.

А в это время экономика задыхалась от недостатка оборотных средств. На 1 января 1901 года денежных знаков в России было всего по 37 франков (в пересчёте с рубля) на каждого жителя. В том же году в остальных государствах денежных знаков на каждого жителя приходилось (в пересчёте на франки): в Австрии – 50 франков; в Италии – 51 франк; в Германии – 112 франков; в США – 115 франков; в Англии – 136 франков; во Франции – 218 франков.

Простое население России, включая мелких чиновников и младших офицеров, отнюдь не жировало и накоплений не делало. На одного жителя приходилось 9 рублей 84 копейки вкладов, а во Франции (в пересчёте) – 45 рублей, в Австрии – 67 рублей, в Германии – 87 рублей, в Дании – 158 рублей.

Просто рядом с этим очень небогатым населением существовала группа жирных котов, которые держали в своих руках три четверти всей денежной массы, вкладывая в экономику хорошо если десятую часть, да и то только в те отрасли, которые сулили быструю и, главное, максимальную прибыль. В 1900 году их доход, полученный от биржевых сделок, превысил доходы от производства товаров. И это на фоне катящегося по России кризиса, в ходе которого до 1903 года закроется больше 3000 предприятий, и армия безработных станет главной мобилизационной силой для революции 1905 года. Но «котов» ни разу не волновали долгосрочные интересы империи, дисбалансы в экономике, транспортная и климатическая ловушки, рушащееся под тяжестью долгов сельское хозяйство и катастрофическое положение с промышленностью, вследствие чего Россия вынуждена была импортировать даже такую мелочь, как спички.

Министр внутренних дел Н.П. Игнатьев ещё в 1881 году следующим образом охарактеризовал экономическое положение страны: «Промышленность находится в плачевном состоянии, ремесленные знания не совершенствуются, фабричное дело поставлено в неправильные условия и много страдает от господства теории свободной торговли и случайного покровительства отдельных предприятий».

Задача стоит нетривиальная – изъять у жирных котов омертвлённый капитал и вложить в промышленность, причём сделать это надо так, чтобы они не успели встревожиться и перепрятать. Будут сопротивляться – оторвать вместе с руками! Иначе шанса у России в предстоящей битве за выживание нет ни одного. ХХ век, в Европе начинается гонка моторов, и на крестьянской худой лошадёнке её не выиграешь.

Он уже проходил это во время индустриализации. Тогда со скрипом, на жилах, но всё получилось. Должно получиться и сейчас.

Жаль только, что в политике кратчайший путь между двумя точками отнюдь не всегда прямая. Опять придётся начинать с формирования целой системы сдержек и противовесов – дружить с тем, кто слабее, против того, кто сильнее, двигаясь к своей цели замысловатыми зигзагами, продумывая каждый шаг и ступая как по минному полю, где над всеми взрывоопасными сюрпризами небоскрёбами возвышаются две царь-мины – сословно-кастовое общество, за которое цепляются и отчаянно тормозят социальные лифты, и огромная масса разорившихся и голодающих крестьян, которых просто некуда приткнуть и нечем занять – земли не хватает, целину поднимать нечем, дороги отсутствуют, сельхозтехники почти нет. Заводов, куда можно было бы перенаправить эту голодную армию, не существует даже в проекте. И революционный лозунг «Земля – крестьянам!» проблемы не решает, а совсем наоборот… Как тогда, в 1918-м…

1918. Петроград.

Земля – крестьянам!

Споры с первым народным комиссаром по земле эсером Андреем Колегаевым всегда были жаркими, шумными, с моментальным переходом на личности, как и полагается наиболее близким по духу революционным партиям.

Ленин для Андрея Лукича авторитетом никогда не являлся. Его партию эсеров на селе поддерживало три четверти населения, поэтому на большевиков он смотрел свысока, считая их выскочками-интеллигентишками. Сам Колегаев был боец, крови не боялся, в недалёком дореволюционном прошлом охотно участвовал в терактах и эксах. Был далеко не робкого десятка.

И вот этот однозначно сильный человек сидел на продавленном диване, раскачиваясь, как китайский болванчик, и, остекленело глядя в одну точку, бормотал: «Какой провал! Какие разрушения!..»

Колегаев, уйдя в отставку в знак протеста против заключения Брестского мира, уехал в «свою вотчину» – Казанскую губернию – с высоко поднятым «забралом» делать «правильную революцию». И вот, насмотревшись на результаты реализации эсеровской программы по социализации земли, полюбовавшись на претворение вековой мечты крестьян о помещичьей земле, появился весной 1918 года в Кремле в полностью разобранном и деморализованном состоянии.

– Поместья разграбили, инвентарь растащили по домам, машины и технику, что не увезли – раскрутили, поломали… Понимаете? – Колегаев поднял на собеседников полные слёз глаза. – Эти машины могли бы всё село прокормить, а они их в огонь! Дикость! Варварство! Ни себе, ни людям! Разрушены и разграблены самые крупные и самые работоспособные латифундии, которые в хороший год давали четыре пятых зерна в губернии. Сначала отобрали и поделили землю у помещиков, потом дошли до зажиточных и даже до середняков. И всё равно крестьянские наделы увеличились лишь на понюшку – где на две, а где и на две десятых десятины…

Колегаев взял протянутый ему стакан с чаем, благодарно кивнул, жадно хлебнул горячий напиток и продолжил голосом человека, за один день похоронившего всех родственников:

– И вот весна. Пахать нечем и не на чем. Семенной фонд отсутствует… Товарищи! Уже осенью будет голод!!! Что делать?!!

Нарком продовольствия Цюрупа тяжело поднялся со стула, подошёл к окну и начал выбивать барабанную дробь по стеклу…

– Н-да… и ведь предупреждали – легче на поворотах, иначе все седоки могут вылететь из телеги!!!

– А что вы, батенька, хотели? – со своим фирменным прищуром перегнулся через стол Ленин. – Передел земли начался явочным порядком ещё при «временных». Наших людей и пулемёты не остановили бы. Крестьянин – он ведь максималист по своей натуре. Сама природа, с которой он единое целое, веками учила его этому, чередуя урожайные годы с обычными и неурожайными. Урожай – всё замечательно, неурожай – ложись и помирай. Формула максимализма: всё или ничего, пан или пропал. А что скажет наркомат по делам торговли и промышленности? Будет на что выменять осенью хлеб?

– Владимир Ильич, – прокашлявшись, встал из-за стола Мечислав Бронский, второй поляк после Дзержинского в составе Совнаркома, – точно так же, как крестьяне вместе с поместьями уничтожили аграрное производство, рабочее самоуправление развалило и разворовало отобранные у буржуев заводы и фабрики. Промышленность не работает. Самый ходовой товар сегодня – кустарные зажигалки из патронных гильз. Вот их и собирают, меняя на самогон и муку.

– «Вострые» мужички, разграбив усадьбы помещиков и разделив между собой землю, отнюдь не горят желанием немедленно накормить город, – вставил слово недавно прибывший из Рязанской губернии новый нарком земледелия Семён Середа. – Наоборот – хлеб придержат до лучших времён.

– Ну, что ж, – задумчиво произнёс Цурюпа, возвращаясь за стол – если хлеб нельзя ни купить, ни обменять, если деньги ничего не значат, а обменный фонд промышленных товаров отличается крайней скудостью… Хлеб можно будет только отнять. Объявим продовольственную диктатуру, мобилизуем пролетариат и армию на изъятие хлебных излишков.

– Пусть так, – Ленин хлопнул ладонью по столу. – Товарищ Цурюпа, приготовьте, пожалуйста, текст постановления – я завизирую. В основе нашей «тактики» должен лежать тот принцип, как вернее и надёжнее можно обеспечить социалистической революции возможность укрепиться или хотя бы продержаться в одной стране до тех пор, пока присоединятся другие страны…

Сталин был единственным советским министром, кто не подписал воззвание Совета народных комиссаров «Все на борьбу с голодом!». Вчера дать землю, а сегодня отнять скудный урожай, который крестьянам удалось вырастить, он считал делом вредным и смертельным для самой революции.

Обошлись и без него. Ленин, Троцкий, Цурюпа, Луначарский, Чичерин, Шляпников, Ландер, Гуковский, Винокуров, Петровский были уже мыслями в мировой революции, откуда предстоящий конфликт с деревней казался ничтожным и не заслуживающим внимания. Лидеры большевиков не уточняли, как определять принадлежность крестьян к кулачеству. В результате продотряды, столкнувшись с зажиточными хозяйствами, поголовно причисляли крестьян к кулакам со всеми вытекающими последствиями.

«Правда» опубликовала воззвание 1 июня 1918 года, и крестьяне бросились прятать урожай. Началась битва за хлеб. Опять появились мародёры и садисты, набившиеся в продотряды, как раньше в Красную гвардию. Тревожные письма с мест о расправах и злоупотреблениях. Распоротые и набитые зерном животы продотрядовцев, расстрелянные семьи «кулаков и подкулачников». Сгнившие схроны пшеницы. Тонны продовольствия, бездарно загубленного при перевозке и хранении. И много крови. Кровь на мандатах, на пшеничных зёрнах и на руках трудового пролетариата, воюющего с трудовым крестьянством…

…В этот раз надо учесть ошибки и не допустить. Раскулачивать всё равно кого-то придётся, список жирных котов уже готов, и надо решить, кто будет в этом списке первым? Хотя с чего это царь должен заниматься такими вопросами? Пусть думают министры-капиталисты. Пусть сами выбирают среди своих жертвенную овцу, которую мы принесём на алтарь борьбы с голодом. Главное – уцелеть на первом, самом опасном этапе. Поэтому как на войне – максимум тумана и минимум информации о направлении главного удара.

Лондон. Ноябрь 1900 года

Мухаммад Абдул Карим, или просто Мунши, секретарь стареющей и уже очень больной Виктории, только что вернувшийся из Индии, вошёл в покои королевы Британии и аккуратно кашлянул.

Задремавшая прямо в инвалидном кресле-коляске, «женщина-эпоха» чуть вздрогнула и устало подняла глаза на своего фаворита. Она уже знала, что он – последний. Да и вообще, всё вокруг было уже безвозвратно уходящим. Однако королевский долг и масса незаконченных дел заставляли «бабушку Вику» нечеловеческим усилием воли возвращаться к государственным делам, которые, как она считала, невозможно было поручить никому другому.

– Ну? – метнула в секретаря короткий вопрос Виктория и слабым движением руки пригласила Мунши к разговору.

– Срочная депеша из России, ваше величество! Ваша внучка Аликс просит помощи. Царь бесцеремонно выставил её из дворца и заставил вернуться в Санкт-Петербург после неудавшегося комплота, а сам, ещё не оправившись от… – Мунши задумался, как правильнее сформулировать «болезнь» царя, но не нашёл нужных слов и решил пропустить неудобную фразу, – сам отправился на яхте с инспекцией войск на Кавказ. Аликс спрашивает, что ей делать?

Королева Виктория сжала подлокотник кресла так, что побелели костяшки пальцев, а лицо, наоборот, приобрело цвет спелого помидора.

– Какая же она дура! – с чувством выдохнула королева, моментально забыв о своём плохом самочувствии и полной апатии. – Мунши! Так и напиши ей! Не умеешь – не берись, а раз взялась – не останавливайся! Этот инфантильный полумонарх – её муж – нам нужен именно в таком состоянии, в каком он был всегда с момента знакомства с ней! Варёный овощ на троне России – что может быть большим подарком? Он нам не нужен больным, низложенным и тем более – мёртвым! Нам нужно, чтобы он вернулся в своё привычное созерцательно-отстранённое состояние и ни во что не лез! Санни надо снова заставить его смотреть только на неё и не замечать вообще ничего вокруг… Ну что ей не хватало, Мунши? Чего ей недоставало? Живи, восхищай собой и радуйся, что рядом с тобой этот влюблённый варвар на поводке…

– Причём конец этого поводка находится в ваших руках, – автоматически добавил Мунши и прикусил губу.

Королева смерила секретаря долгим ледяным взглядом и, усмехнувшись только кончиками губ, продолжила:

– А эта дура полезла напролом к трону! Передай идиотке, что она должна исправить всё сама – пусть едет обратно к нему, пусть клянётся в верности, валяется в ногах, пусть хоть в рубище идёт за ним пешком, но вернёт его расположение и внимание. А если она этого не сделает, то пусть на мою благосклонность не рассчитывает – отправлю на историческую родину в Гессен коровам хвосты крутить!

– Ваше величество, но Аликс, в её положении… вряд ли это было бы разумно…

В следующие пять минут королева Великобритании продемонстрировала секретарю, что она недаром правит морской державой и её знания лексикона высшего аристократического общества вполне органично дополняют крепкие словечки и солёные выражения из расширенного словаря боцманов Роял Флит и грузчиков Ливерпуля. Не дождавшись окончания монаршего монолога и пятясь задом, Мунши предусмотрительно покинул помещение, а королева обессиленно откинулась на спинку кресла и, закрыв глаза, скрипнула зубами…

…Её горячая, глубокая и такая искренняя ненависть к России началась совсем с других чувств, которые вызвал наследник императорского престола Александр Николаевич – будущий император Александр II.

Боже мой, как давно это было! За 62 года до начала ХХ века. Виктория с любопытством ждала встречи с этим «диким русским медведем», который наверняка не способен и двух слов сказать без переводчика, и заранее высмеивала с подругой – баронессой Лезен – неуклюжие аляповатые манеры, ибо других просто и быть не могло у представителя «северной варварской страны».

Бедная маленькая неискушённая Вика! Бедные придворные британской короны! Им бы не хихикать, а вопить что-нибудь паническое, как в Великую Отечественную вопили немцы: «Ахтунг, ахтунг! В воздухе Покрышкин!!!»

На счету старшего сына Николая Первого, этого сексуального истребителя, побед на амурном фронте было никак не меньше, чем у прославленного советского лётчика – сбитых асов люфтваффе.

Скучный монотонный быт Букингемского дворца оказался явно не готов к встрече с высшим петербуржским обществом, по своей куртуазности и игривости не уступавшим парижскому. Когнитивный диссонанс, который случился с королевой Британии при встрече с русским принцем, был многократно усилен его вышколенной блестящей свитой, а также «скромными подарками» стоимостью в годовой бюджет Букингемского и Виндзорского замков, вместе взятых, преподнесёнными наследником русского престола с лёгкой небрежностью.

Итоги встречи британской бледной немочи с русским кавалергардским натиском материализовались после первого же бала, устроенного английским двором в честь высокого русского гостя. Адъютант Александра Николаевича полковник С.А. Юрьевич записал в дневнике: «На следующий день после бала наследник говорил лишь о королеве… и я уверен, что и она находила удовольствие в его обществе». В дневнике королевы слова были более романтичными: «У него красивые синие глаза, короткий нос и изящный рот с очаровательной улыбкой. Я нашла Великого Князя чрезвычайно привлекательным, с располагающим приятным характером, таким естественным, таким весёлым».

Встречи продолжились, время увеличилось, география расширилась. Королева ради них изменила свой рабочий график, откладывая на потом важные дела или перепоручая их премьеру. А в её дневнике появились откровенные признания: «Мне страшно нравится Великий Князь, он такой естественный и весёлый, и мне так легко с ним».

Александр Николаевич, надо сказать, вполне поддерживал такое отношение Виктории и стремился его всячески углублять. Однажды королева пригласила Александра в итальянскую оперу – и вместо того, чтобы сидеть в разных ложах, в какой-то момент молодые люди оказались в одной – цесаревич ужом проскользнул к Виктории, чтобы поболтать с ней наедине за задернутой занавеской.

Визит давно вышел за рамки официального, причём в такую область, из-за которой в придворных кругах Британии началась запоздалая паника: «Они всё чаще остаются наедине! Какой ужас! Может случиться непоправимое!..»

В шальных мыслях будущего императора действительно бродили нескромные мысли насчёт «непоправимого» с последующим присоединением к империи «этого прикольного островка в Северном море», но кто-то наябедничал папе Коле, и из Петербурга в Лондон прилетела грозная депеша: «Интрижку свернуть! Королеву забыть! Хватит гулять, марш домой!» Александр вздохнул и с сожалением прекратил осаду уже практически сдавшейся крепости, оставив молодую королеву в растрёпанных и явно неудовлетворённых чувствах.

Для того чтобы стать одновременно трусом и наглецом, импотентом и развратником, козлом плешивым и волком позорным, достаточно всего один раз сказать женщине «нет». Сейчас уже никто не сможет взвесить, сколько было геополитики, а сколько оскорблённой женской природы в английском экспедиционном корпусе, штурмующем Севастополь во время Крымской войны, но о том, что в викторианской эпохе по отношению к России было много личного, говорят хотя бы игрушки, которые королева Виктория обожала дарить своим детям и внукам – тигр, который, если его подёргать за хвост, раскрывает зубастую пасть и глотает солдата в русской форме.

Виктория лично провожала английскую эскадру, отправляющуюся воевать с русскими в 1853-м, а в 1878 году писала премьеру Дизраэли: «Если русские возьмут Константинополь, королева будет так оскорблена, что, наверно, сразу отречётся от престола». Личная русофобия королевы Виктории настолько удачно наложилась на экономические интересы британской элиты, что стала знаменем, под которым Британия прожила вcю вторую половину ХIХ века и бережно перенесла его в ХХ.

«Как тяжело жить, когда с Россией никто не воюет», – озвучил маниакальные мысли своей госпожи лорд Пальмерстон в парламенте. Причём воевать неистовая королева собиралась не только пушками и штыками. Это значило гадить непрерывно, повсеместно и изобретательно.

В правление королевы Виктории Лондон превратился в центр политической эмиграции, где любой плевок в сторону России становился одновременно индульгенцией и основанием для материальной поддержки плюющего. Настоящей находкой и первым пробным шаром в информационной войне с Россией стал русский эмигрант Герцен, которого на свою голову разбудили декабристы.

«Россия налегла, как вампир, на судьбы Европы», – заявил Александр Иванович и сразу получил политическое убежище, двухэтажный особняк Orsett House в престижном районе Bayswater с видом на Гайд-парк и вспомоществование, позволяющее содержать политический салон, издавать альманах «Полярная звезда», газету «Колокол», право использовать адрес банка Ротшильдов для своей корреспонденции.

Почуяв дармовое корыто, в Британию хлынули самые разномастные проходимцы, ставшие в момент политическими изгнанниками, коллективный портрет которых запечатлел Фёдор Михайлович Достоевский в образе отцеубийцы Павла Смердякова:

«Я всю Россию ненавижу, Марья Кондратьевна… В двенадцатом году было на Россию великое нашествие императора Наполеона французского первого, и хорошо, кабы нас тогда покорили эти самые французы, умная нация покорила бы весьма глупую-с и присоединила к себе. Совсем даже были бы другие порядки».

В Лондоне планировали свои теракты народовольцы и эсеры, там же они отсиживались, скрываясь от российского правосудия. Безбедно и вполне комфортно в Лондоне творили Маркс с Энгельсом, объявившие русских реакционной нацией. Именно в Лондоне, в конце концов, проходили три из пяти съездов РСДРП.

Кроме Герцена и самых разнообразных революционеров, у королевы Виктории был ещё целый шкаф русофобских погремушек, которые она доставала по мере надобности. Но вся эта околореволюционная возня не отменяла, а, наоборот, органично дополняла постоянные интриги против российского престола, организуемые с улыбкой на лице и с кинжалом за спиной.

Подложить под русский престол генетическую мину, сплавив носителя гемофилии – «Солнце Аликс» – наследнику, влюблённому в неё до зелёных соплей, было солидной геополитической удачей, требующей, тем не менее, дальнейшего развития, над которым английская монархия работала вдумчиво и настойчиво. И вот это глупое и несвоевременное покушение, коряво задуманное и бездарно осуществлённое!.. Теперь придётся что-то переигрывать и как-то исправлять… И это на фоне ухудшающегося здоровья. Как всё не вовремя!..

Через полчаса депеша в Россию была готова, и Мунши с поклоном передал королеве листок с лаконичным и кратким, как залп главного калибра британского флота, текстом:

«Дорогая моя девочка Санни!

С огромным прискорбием узнала о досадном недоразумении, которое произошло в твоих отношениях с нашим нежно любимым Никки. Не сомневаюсь, однако, что ты, обладая поистине царственной мудростью и ангельским смирением, сможешь разрешить его быстро, изящно, элегантно, как ты умеешь это делать, к всеобщему удовольствию сторон. Буду молиться за тебя, здоровье твоих детей и твоего дражайшего супруга. Твоя бабушка Вика».

– Да-да, – ознакомившись с текстом, кивнула головой королева, – это именно то, что я хотела сказать. Спасибо, Мунши! Ты делаешь то, что мне надо, а не то, что я хочу. Я ценю это. Отправить немедленно. И вот ещё что… Найдите того умника, кто убедил Аликс, что она может повторить судьбу Екатерины Второй…

Ноябрь 1900-го. Яхта «Штандарт».

Совет с министрами

Император стоял в самом углу салона и, набивая трубку, исподлобья внимательно наблюдал за министрами. Лица разной степени помятости отражали как непрестанную изматывающую качку, так и результат вчерашних докладов, плавно переходящих в задушевные разговоры, в ходе которых вопросы императора заставляли бледнеть, краснеть и тоскливо посматривать на дверь в ожидании окончания «дружеской непринуждённой беседы».

Министр просвещения Боголепов так и не смог сказать, что делать с непрекращающимися с 1899 года студенческими беспорядками. Также не смог сформулировать, сколько и каких специалистов его ведомству требуется подготовить, чтобы удовлетворить потребности страны в инженерах, агрономах, врачах, учителях. Обещал уточнить, посовещавшись с коллегами. Однако, судя по поникшей голове и взгляду строго в пол, уточнений сегодня не будет. В руках папка. Скорее всего, прошение об отставке… «Нет, ты нам ещё пригодишься. Тебя очень не любит Витте, а значит, пока буду любить я…»

Куропаткин – ну, эта мышь давно ищет веник, под который можно спрятаться после неудавшегося комплота Александры Фёдоровны. Глаза не поднимает, вину чувствует. Это хорошо. Самый правильный чиновник – виноватый. Будем использовать по мере необходимости.

А вот Хилков Михаил Иванович, министр путей сообщения, впечатлил и порадовал. Всё у него чётко, информативно и по делу. Этот князь, пожалуй, даст сто очков вперёд и товарищу Кагановичу – недаром корреспондент английской газеты «Таймс» подчёркивал, что князь Хилков оказался для Японии более опасным противником, чем военный министр Куропаткин…

Ну, а вот и Витте. «Так, с этим товарищем надо повнимательнее. Даже не с ним, а с теми, кто за ним стоит. Смотрит исподлобья, затаился… Ничего, это мы поправим. Подморозили – отогреем. Отпускать опасно, особенно в таком состоянии. Тем более что на его счёт имеются особые планы…»

– Итак, – подал голос император, заметив, что все собрались и ждут команды, – я рад, что побороть морскую болезнь и собраться нашли силы не только министры, но и их товарищи. Кстати, у каждого министра есть товарищи, и только высшее должностное лицо державы вынуждено работать в одиночку. Это нехорошо. Несправедливо. Есть мнение, что эту несправедливость надо исправить. У царя тоже должны быть товарищи, хорошие, достойные, надёжные…

Закончив такое краткое и неожиданное для присутствующих вступление, император повернулся спиной к аудитории и сделал несколько шагов к иллюминатору, чутко улавливая гул и шелест в салоне.

Осмотрев унылый осенний морской пейзаж, дождавшись, когда министры успокоятся и притихнут, огорошил:

– Поднимите руку, кто читал «Капитал» Маркса? Что, даже министр просвещения Боголепов не читал? А почему? Книга не запрещённая, впервые напечатана в России аж тридцать лет назад. В прошлом, 1899 году вышла новая редакция Струве. Вы в курсе роста популярности социалистов? Тогда вдвойне непонятно такое пренебрежение к новым знаниям… Новая информация – это всегда новая возможность посмотреть на привычные вещи свежим взглядом. Там ведь написаны интересные мысли, например, теория прибавочной стоимости, которую производят рабочие и крестьяне, а присваиваем мы с вами – феодалы и капиталисты…

Монарх обвёл взглядом окаменевшую аудиторию, никак не ожидавшую таких бесед на борту императорской яхты, и лукаво улыбнулся в усы.

– По мнению Маркса и Энгельса, рабочие и крестьяне производят необходимый продукт, который идёт на воспроизводство труда и капитала, и прибавочный продукт, который присваивают эксплуататоры и используют в своих целях, например, на постройку и содержание этой яхты. Все мы, здесь присутствующие, существуем благодаря прибавочному продукту, который произвели подданные империи и который мы изъяли тем или иным способом. Надеюсь, возражений нет?

Возражений не было. Вместо них в салоне роились эмоции, описываемые словами «ни в какие ворота не лезет». Все министры, как люди вполне образованные, конечно же, читали Маркса, Плеханова и ещё множество других книг и авторов, упоминание которых при дворе было неслыханным вольнодумством. Но слышать про них от царя… это сбивало всю шкалу дворцовой настройки «что такое хорошо и что такое плохо». Крамольные идеи конституционалистов, народников и социалистов, которыми уже давно было инфицировано общество, в высшем свете полагалось не замечать, как будто их вообще не существовало. Но самое главное – министры не могли понять, для чего император начал этот разговор, к чему он их подталкивает и какой результат хочет получить?

Не обращая внимания на коктейль эмоций, плещущийся в глазах чиновников, император тем временем продолжал:

– Если есть прибавочный продукт, мы, эксплуататоры… – последнее слово император выделил и произнёс нарочито медленно, обводя взглядом присутствующих, – хорошо кушаем, строим яхты и планы на будущее. Нет прибавочного продукта – нас медленно и тихо везут на кладбище, умирающих от голода. Я сейчас не говорю о личной способности выжить, а о системе, которая способна существовать, когда есть, что отнимать и делить. И этого не надо стесняться. Отнимает и делит любое государство, даже самое справедливое. Сейчас не об этом. Сейчас о том, что первичным источником прибавочного продукта всегда являются чьи-то рабочие руки. И чем больше рабочих рук, тем лучше. Ведь десять человек всегда смогут произвести больше, чем один, не так ли?

Император движением фокусника извлёк записную книжку:

– Согласно переписи населения 1897 года численность подданных Российской империи составила почти 126 миллионов человек. Из них три четверти – крестьяне, и десятая часть – рабочие и мещане, чьими руками создаются все ценности государства. Почти 100 миллионов одних только крестьян! Неплохо для страны, торгующей продукцией сельского хозяйства. По данным «Комиссии Центра», за последние тридцать лет земледельческое население увеличилось больше чем на половину. Однако если в 1860 году на одну душу приходилось чуть более двух десятин пашни, то в 1900-м уже не больше одной.

Император поднял глаза на министров, для которых продолжался день очевидного-невероятного: Николай II, оперирующий статистикой, – событие как раз из этого ряда.

– Ещё раз повторю, – как школьный учитель нерадивым ученикам, отчеканил император, – крестьянское население растёт, а количество земли на душу уменьшается. Но сокращаются не только земельные наделы. Сокращается урожайность. Сколько зерна собирают в хозяйствах? У зажиточного – 70 пудов с десятины, у середняка – 45, а у бедняка, у которого не было коровы, – 20… А что такое 20 пудов на семью, если, как подсчитал Лев Николаевич Маресс, «18 пудов растительной пищи – это минимум, безусловно необходимый одному человеку на год»[5].

А в это время за границей урожайность 120 пудов, 150 пудов, 180 пудов. Знаете, почему такая разница? Нет скота, потому что не хватает выпаса. А нет скота – нет удобрений. Земля истощена до предела. И дальше будет только хуже. Хотя куда уж хуже, если про голод как про обыденное явление открыто пишут даже в энциклопедиях: «В 1891–1892-м голодало свыше 30 миллионов человек. В открытых Красным Крестом столовых кормилось до 1,5 миллиона человек. По официальным данным тогда погибло 400 тысяч человек. После голода 1891 года, охватившего громадный район в 29 губерниях, Самарская губерния голодала 8 раз, Саратовская – 9. Вслед за голодом 1891-го наступил голод 1892-го в центральных и юго-восточных губерниях, голодовки в 1897-м и 1898-м годах…»

При слове «голод», на котором монарх делал намеренный акцент, министры, уже начавшие терять концентрацию, вздрогнули, оживились и снова уставились на царя со смешанным выражением мистического изумления и страха, как при виде ожившей статуи. Из пяти последовательных реакций нормального человека на трагические новости – отрицание, гнев, торг, депрессия и принятие – русские цари категорически застревали на первой стадии.

Александра III раздражали упоминания о «голоде» как слове, «выдуманном теми, кому жрать нечего». Он высочайше повелел заменить слово «голод» словом «недород». Главное управление по делам печати разослало незамедлительно строгий циркуляр, за нарушение коего можно было совершенно не в шутку сесть в тюрьму.

При его царственном сыне Николае II запрет смягчили, но когда ему говорили про голод в России, он сильно возмущался и требовал ни в коем случае не слышать «про это, когда оне изволили обедать». И вот на глазах министров запреты снимались, и императорское отрицание превращалось в нечто другое – незнакомое и пугающее.

– Вот вам пример доходности крестьянского хозяйства в натуральных и денежных величинах… – в руках императора материализовалась ещё одна бумага. – В Темниковском уезде Тамбовской губернии сбор крестьянского хлеба колебался от 11,5 пудов ржи на наличную душу в нынешний урожайный 1900 год до 4,6 пудов в неурожайный, при среднем сборе в десять пудов. Исходя из того, что средней минимально необходимой нормой было четырнадцать пудов, возникал дефицит зерна, который надо было докупать. И это при том, что на каждый двор в среднем ложилась денежная налоговая повинность в размере десяти рублей, которая покрывается только подсобными промыслами и занятиями.

Император закрыл блокнот и ещё раз обвёл глазами министров.

– Вы поняли, что происходит? Нет ещё? Крестьяне покупают хлеб! Не производят и продают, а покупают! Те, кому на роду написано выращивать зерно и торговать им с городом и другими странами, вынуждены его приобретать, в том числе и за границей! И таких у нас пятьдесят миллионов, покупающих основной и прибавочный продукт, который, производись он в достаточном количестве, можно было бы обменять на промышленные изделия или экспортировать. Можно ли представить себе более абсурдную ситуацию? Они из-за безденежья ничего не могут купить и ничего не способны предложить на продажу кроме своих малограмотных и неквалифицированных рук… Это я министру Боголепову, который никак не поймёт, сколько нужно школ…

И вот итог, с которым мы вползаем в двадцатый век: хлеб, точнее тот прибавочный продукт, который мы хотим экспортировать, мы вынуждены тратить на наших же крестьян, которые его произвести не в состоянии. И мы не можем обменять его на те промышленные европейские товары, которые сами делать не умеем или не хотим.

При словах «не умеем или не хотим», произнесённых царём наиболее чётко и с расстановкой, министр путей сообщения князь Хилков наклонил голову и сжал губы. Это были его мысли. В 1860-х годах, когда появилось большое либеральное течение по освобождению крестьян, он раздал большую часть своих земель крестьянам и, будучи крайне либеральных воззрений, уехал в Америку почти без всяких средств. Поступил на службу в англо-американскую компанию по сооружению Трансатлантической железной дороги сначала простым рабочим, спустя четыре года стал заведующим службой подвижного состава и тяги. Потом, оставив Америку, он около года прослужил слесарем на паровозном заводе в Ливерпуле.

И это после Пажеского корпуса и службы в лейб-гвардии! Он был одним из тех немногих князей, которые не чурались самого пролетарского труда и готовы были отвечать за свои решения. Известен такой случай. Незавершённость Кругобайкальской железной дороги серьёзно осложняла снабжение войск. Чтобы решить эту проблему, Хилков приказал проложить рельсы прямо по льду Байкала и сам повёл поезд, так как машинисты испугались смелого решения…

Князь посмотрел Европу и Америку со всех сторон и был полностью согласен с царскими словами про нежелание и неумение выпускать промышленную продукцию. Это было то, что его самого возмущало и огорчало как настоящего патриота Отечества. А император тем временем продолжал:

– И вот сейчас, в начале двадцатого века, мы имеем пятнадцать миллионов крестьянских хозяйств, не производящих, а потребляющих добавленный продукт, и совершенно безумную экономическую реальность – восемьдесят миллионов человек для экономики не существуют. Причём для двадцати пяти миллионов из них уже сейчас нет ни работы, ни хлеба, и количество полностью обездоленных с каждым годом только увеличивается. «Эта убыль в хлебе, – читаем мы в Трудах Особого совещания, – не пополнена избытком потребления мяса, овощей и т. п., а составляет действительную убыль, которая была разложена между населением в виде сокращённого питания и между хозяйственным скотом, частью тоже ухудшением его корма (замена хлебного корма соломой), частью же просто распродажей скота».

Я представляю, как хохотал бы Маркс, если бы узнал, что русский царь и его министры позволяют себе, имея двадцать пять миллионов свободных рабочих рук, добровольно отказываться от прибавочного продукта, который могут произвести эти руки. Мало того, они вынуждены тратить прибавочный продукт, чтобы хоть как-то прокормить эту преступно и халатно не используемую рабочую силу…

Министры пока ещё не могли переварить всю вываленную на них информацию, зато они хорошо знали, что означают слова «преступно» и «халатно», произнесённые самодержцем таким тоном, каким обычно произносят речь на суде обвинители. Панические мысли «отставка без мундира, ссылка, тюрьма» настолько явственно читались на их лицах, что император остановился, мягкой кошачьей походкой подошёл к столу и начал не спеша набивать трубку, любуясь результатами своей речи, разрушительной для психики чиновников.

– Хочу вас повеселить, – усмехнулся он в усы, когда министры преодолели оцепенение и начали понемногу приходить в себя. – Когда внезапно упали цены на хлеб на международной бирже, вот что написали «Петербуржские ведомости»: «Натуральное хозяйство оказало России великую услугу, оно служит причиной того, почему земледельческий кризис, охвативший всю Европу, нами переносится сравнительно легче. У нас есть огромное количество хозяйств, стоящих вне влияния низких хлебных цен».

Вы понимаете, какую выгоду нашли газетчики? Цены на хлеб упали – упали прибыли, а у нас огромное количество хозяйств, на которых это никак не отразилось, потому что они хлеб растят только для себя. А некоторым стало даже лучше – у нас добрая половина крестьянских хозяйств хлеб покупает. Получается, что наше сельское хозяйство демонстрирует полную невосприимчивость к колебаниям биржевых цен. Ну, разве это не успех?

Чиновники опять загрустили. Они уже поняли, что это совсем не успех, и прекрасно уловили царский сарказм. Император тоже понял, что поняли его министры, но, очевидно, решил довести их до какой-то, известной только ему, кондиции. Посему взял со стола ещё одну заготовленную бумагу и с выражением прочёл:

– Комментируя такие катастрофические результаты хозяйственной деятельности, помещик М.С. Балабанов пишет: «Надо просто удивляться, как может наш крестьянин выносить подобные налоги (в среднем до пятидесяти рублей на двор…), не обладая достаточным количеством земли, совершенно не зная рациональной техники земледелия, не зная даже простой грамотности, почти не обучаясь никаким ремёслам и не занимаясь никакими кустарными промыслами, которые позволяли бы ему с большой пользой утилизировать продолжительный зимний досуг…»

«Поставленный такой жалкой обстановкой в самое крайнее положение, – пишет уже Н. Флеровский, – работник решается на последнее средство – он бросает свой дом и свою семью и идёт за тысячи вёрст отыскивать средства уплатить свои подати и оброки».

Вопрос о налогах и недоимках – это был удар под дых. Обсуждением «как вытряхнуть недоимки, какие бы новые налоги ввести и как бы повысить имеющиеся?» заканчивалось практически каждое заседание кабинета, когда речь заходила о необходимости где-то изыскать постоянно не хватающие инвестиции. Вот теперь министры были полностью готовы для заключительного резюме, которое император оставил «на сладкое».

– Есть мнение, – ещё одна пауза и стальной взгляд, как каток, катящийся по сидящим за столом министрам, – что герои нужны там, где не хватает профессионалов. Я надеюсь, что присутствующие здесь являются профессионалами… К сожалению, в России медленно запрягают одни, а вскачь должны нестись другие. Это неправильно. Есть те, кто создаёт проблемы, и те, кто их решает. Нам же нужны люди, которые делают так, чтобы проблем не было. Особенно когда это уже угрожает существованию самого государства.

Тишина в салоне стала звенящей. В ней глухой голос императора казался эхом волн, перекатывающихся за бортом яхты.

– Как писал мне военный министр, – при этих словах все посмотрели на генерала Куропаткина, вздрогнувшего и попытавшегося стать ниже ростом, – когда земля стала плохо кормить население, это отразилось на физических качествах рекрутов – уменьшение роста, замедление физического развития, большая восприимчивостью к заболеваниям. Одним словом, ещё немного времени, и в нашем государстве некого будет не только эксплуатировать, но и некому будет воевать… Как думаете, господин военный министр, генерал Куропаткин, мы заслужили, чтобы крестьяне за нас воевали? Молчите? Вот и я считаю, что не заслужили.

Если мы ещё не заслужили, чтобы наши подданные за нас воевали, надо сделать это срочно, отложив все остальные дела на потом, потому что, когда начнётся война, делать это будет поздно. Прошу всех присутствующих считать себя мобилизованными вплоть до выработки детального плана преодоления кризиса в сельском хозяйстве и отнестись с пониманием к некоторому ограничению вашей свободы. Лучше это сделать самим, чем это сделают те двадцать пять миллионов обездоленных. Когда низы сильно не хотят жить по-старому, то и у верхов жизни не будет…

Яхта «Штандарт». У побережья Поти.

4 часа пополуночи

Когда в шторм над самым морем пролетают мрачные чёрные тучи и рассеянный солнечный свет еле просачивается сквозь них, среди дня наступают глубокие сумерки, и море может показаться совсем чёрным, хотя большую часть черноты к его цвету добавляет страх перед непогодой.

Вот так, вероятнее всего, и появилось название Чёрное море. Ведь тюркские или персидские путешественники, давшие морю это имя, пришли сюда с берегов более солнечного Средиземного, где и зимы-то настоящей не бывает. Увидели переселенцы первый зимний шторм, и сказали – чёрное море! Ашхаена – по-древнеирански, Кара Дениз – по-тюркски.

Однако сейчас море было отнюдь не чёрным. Его вообще не было. Вместо него за бортом – туман с сажей от постоянно работающих котлов. Аккурат под срез собачьей вахты он упал на яхту грязно-серым одеялом, как снег с крыши, устлав её собой и спрятав под тоннами мельчайшей водяной взвеси. Иллюминаторы, надраенные бронзовые поручни, корабельная рында и полированная обшивка надстроек моментально вспотели, как стайер на сложной дистанции. Видимость нулевая.

Только что заступивший на вахту офицер вздохнул и, поёжившись, поднял воротник. Сырость безжалостно заползала под одежду. Новая, с иголочки, флотская шинель не грела. Ему всегда нравилось это атмосферное явление, хотя он не помнил, почему именно. Возможно, какой-то особой тишиной. Или, может быть, безветрием. Штиль – штука нечастая, и туманы сейчас бывают крайне редко. Почему? Во всём, наверное, виноват Гольфстрим…

Все-таки надо пройтись и хоть как-то согреться. Шесть шагов по мостику туда-обратно не спасают. Пять ступенек вниз. Смена поддерживает пары, и палуба чуть подрагивает под ногами, как живая. Такое впечатление, что идёшь по спине громадного кита. Около талей какая-то возня и смутные тени. Кто-то из пассажиров страдает бессонницей? Пройти мимо неудобно. А вдруг нужна помощь?

– Простите, чем могу служить?

– А, это вы, мичман… очень обяжете, если поможете найти… Безделушка, конечно, но больно уж памятная… Вот тут обронил, прямо под ногами и не могу найти в этой мгле…

– Что? Где?..

Это были последние слова, которые, наклонившись, успел произнести молодой офицер, после чего затылок взорвался тупой болью, отдавшейся солёной волной в нос, а в глазах рассыпались, как искры костра, оранжевые звёзды. Уже проваливаясь в небытие, слух уловил последнюю фразу, произнесённую с яростным шипением:

– Куда?! Назад! Ялик на воду, осёл! Послал же дьявол идиота на мою голову…

* * *

От штаб-офицера Специальной охранительной команды

III Отделения Собственной Е.И.В. канцелярии

Поздеева А.А.

Начальнику Секретной части охраны Е.И.В. генерал-майору Е.Н. Ширинкину

Рапорт

30 ноября 1900 года

Весьма секретно

В исполнение предписания начальника 1-го округа Корпуса жандармов от 18 ноября сего года № 175 приемлю честь Вашему сиятельству почтительнейше донести о результатах расследования происшествия на борту яхты «Штандарт», произошедшего минувшей ночью между 4 и 6 часами пополуночи.

В указанное время, а именно, в 6 часов дежурная смена караула, следовавшая по левому борту яхты, обнаружила мичмана Головина, находившегося в бессознательном состоянии на палубе с обширной раной на затылке. Тогда же была обнаружена пропажа лёгкого прогулочного ялика.

Срочная перекличка экипажа и опрос пассажиров яхты отсутствующих и пропавших не выявил. Какие-либо следы, позволяющие сделать предположения о личности нападавшего и об орудии преступления, отсутствуют.

Мичман Головин помещён в лазарет и взят под охрану. В себя не приходил. По бортам и на баке яхты выставлены усиленные караулы. Пассажиры ведут себя спокойно. Среди экипажа волнений нет.

Штабс-ротмистр Поздеев А.А.

Резолюция на рапорте

Всем пассажирам, кроме Е.И.В и указанных им лиц, до особого распоряжения корабль не покидать. Запросить помощь у III отделения в Тифлисе для осмотра берега.

Генерал-майор Ширинкин

Декабрь 1900.

Британия. Белфаст. Freemassons’ Hall

В 1899 году в клокочущей и дымящейся сепаратизмом Ирландии прошли первые выборы в советы графств. Они ожидаемо принесли победу тем же непримиримым ирландским националистам, которые уже господствовали в представительстве от Ирландии в палате общин и вообще являлись главными заводилами ирландской ирреденты. Эти суровые ребята никогда не отличались склонностью к вегетарианству. Человеческая жизнь стоила в Ирландии всегда недорого, а жизнь англичанина на этой мятежной территории вообще измерялась пенсами.

Джентльменам, а особенно высокопоставленным, путешествовать по Ирландии без надёжной охраны категорически не рекомендовалось. Однако было во всём этом океане религиозной и национальной ненависти одно хорошее обстоятельство – количество чутких глаз и ушей, способных увидеть и услышать что-либо для передачи в Виндзорский замок, было кратно меньше, чем в любом городе Англии, Шотландии или Уэльса.

Поэтому двое собеседников, назначив встречу в Белфасте в здании с оригинальной архитектурой Freemassons’ Hall, чувствовали себя спокойно и раскованно. Тем более что сейчас они были отнюдь не британскими вельможами, а простыми вольными каменщиками, братьями ложи Великой Англии, и даже одеты были соответствующе, хотя куртки мастеровых смотрелись на раздобревших фигурах, как на корове седло.

Приглашённый, имеющий степень марк-мастера капитула королевской арки, вообще не горел желанием встречаться с кем-либо на подмандатной территории, но приглашение исходило от великого магистра ложи, поэтому отказаться было невозможно сразу по двум причинам, причём первой был не градус посвящения приглашающего, а специальный пароль на приглашении – вервие – сигнал о том, что брату по ложе срочно требуется помощь.

Братья-масоны так долго смаковали индийский чай, который марк-мастер привёз из Бомбея, что со стороны могло показаться, что именно ради этого они и встретились в этом загадочном мрачном доме. Наконец, молчание нарушил великий магистр.

– Я недавно понял закономерность, – негромко и размеренно проговорил он, разглядывая чаинки на дне чашки из китайского фарфора. – Жизнь делится на три части: когда ты веришь в высшие силы, когда ты не веришь в высшие силы и когда ты уже сам готов перейти к высшим силам.

Марк-мастер поставил чашечку на серебряный поднос, поняв, что начинается серьёзный разговор и любой предмет в руках будет его отвлекать.

– Да, – осторожно согласился он с начальством, – каждый вздрагивает, когда его впервые называют стариком.

– Согласен, мой друг, согласен. Возраст – мерзкая вещь, и с каждым днём она становится все хуже, – с нажимом произнёс великий магистр, не сводя глаз с собеседника.

– Она? – приподнял бровь марк-мастер, заметно напрягшись и подавшись вперёд.

– Да, мой друг, она, – кивнул Великий магистр. – Она – старость – это дурная привычка, которую успевают приобрести даже очень знатные люди.

– В Индии мне удалось прочитать «Дхаммападу», – марк-мастер не выдержал и в очередной раз принялся наполнять чашечки ароматным, почти чёрным напитком, кося глазом на собеседника. – Там сказано: «Изнашиваются даже разукрашенные царские колесницы, так же и тело приближается к старости».

– И с этим я полностью согласен, – уголками губ улыбнулся магистр, видя, что брат-масон всё прекрасно понял. – Но Сенека сказал лучше: «Старость – это неизлечимая болезнь».

Марк-мастер буквально подпрыгнул на стуле и впился глазами в начальство, непослушными пальцами расстёгивая ставший вдруг тесным стоячий воротник куртки.

– Сенека – известный мудрец, – проскрипел он внезапно севшим голосом, – жаль только, что он ни слова не сказал про лекарство…

– Жаль, – кивнул магистр, – но жизнь вообще жестока, наверно, поэтому Генри Уодсуорт Лонгфелло в «Песне о Гайавате» писал: «Молодые могут умереть, старые – должны».

– Всё это излишне мрачно, – качая головой, возразил марк-мастер. – Я бы лично не хотел умереть скоропостижно. Это всё равно что уйти из таверны, не расплатившись.

Магистр аккуратно поставил свою чашечку на поднос, с шумным вздохом поднялся и встал за стул, опершись на его спинку.

– Я научился смотреть на смерть как на старый долг, который рано или поздно придётся вернуть… – чётко, буквально по слогам, произнёс он. – А время… Никто не знает, когда человек должен умереть. Тогда почему все говорят: «Его постигла преждевременная смерть»?

Мастер не ответил. Его остекленевший взгляд прилип к китайской посуде с индийским чаем, а голова бешено перерабатывала полученную информацию. Заметив то напряжение, в котором пребывал его брат по ложе, магистр подошёл к нему сзади, дружески положил руки на плечи и, нагнувшись к уху, прошептал:

– Ещё Маргарита Наваррская писала в своих дневниках: «Старики привыкли думать, что они всегда умнее, чем поколение, которое идёт им на смену».

– Она, вероятно, просто не знала слов Эразма Роттердамского: «То, чем мы грешим в молодости, приходится искупать в старости», – пробормотал в ответ марк-мастер, не отводя глаз от посуды.

Магистр похлопал марк-мастера по плечу и, возвращаясь на своё место, произнёс уже другим, расслабленным и слегка небрежным, тоном:

– Не переживайте так из-за давно ушедших от нас классиков. Они были хороши в своё время. Однако «Излишняя забота – такое же проклятье стариков, как беззаботность – горе молодёжи». И это уже сказал Уильям Шекспир.

– Да, – попытался приподняться со своего стула марк-мастер, – но старость…

– Старость, – жёстко перебил его Магистр, – это когда знаешь все ответы, но никто тебя не спрашивает…

Марк-мастер рухнул обратно на стул, а Магистр натянул на голову простецкий картуз мастерового и, уже направляясь к выходу, бросил через плечо:

– Я устал от рутинных забот и хочу предложить братьям вас на моё место. Закончите свои дела здесь – подумайте об этом предложении…

* * *

Марк-мастеру действительно необходимо было спокойно посидеть, подумать и разложить по полочкам полученную информацию, переформатировать её в план действий, где любой просчёт мог стоить карьеры, положения, а то и самой жизни.

Марк-мастер капитула королевской арки Объединённой великой масонской ложи Англии, он же Артур Уильям Патрик, герцог Коннаутский[6], был профессиональным военным, хотя его специализация была весьма специфична. Именно из-за неё, несмотря на громкие должности – Главнокомандующий бомбейской армией, Главнокомандующий войсками в Ирландии, – в реальных сражениях он не участвовал. В частности, от англо-бурского театра военных действий главнокомандующего держали подальше.

В терминах ХХI столетия его бы назвали специалистом по тайным операциям, вкус к которым он почувствовал во время службы в Канаде, до совершенства отточил в Индии и теперь вовсю применял в Ирландии, в результате чего на самых непримиримых и оголтелых местных сепаратистов напал мор, косивший их ряды гораздо эффективнее британской армии и судов.

Только что он получил задание, которое его смутило, но не смогло остановить. Как человек военный и дисциплинированный, он привык выполнять приказы, а не обсуждать их. Тем более что отдавший приказ был не только его прямым масонским начальником. Великий магистр Объединённой великой масонской ложи Англии был не кто иной, как Эдуард Альберт, принц Уэльский, престолонаследник, старший сын королевы Виктории, и приказал он не что иное, как помочь утихомирить свою маман, развившую некстати недюжинную активность в чрезвычайно чувствительных для принца вопросах.

Весь разговор высокородных вольных каменщиков, выглядящий со стороны как отвлечённый философский диспут, был на самом деле краткой и информационно насыщенной постановкой очередной задачи на очередную ликвидацию, но на этот раз совсем не ирландских сепаратистов…

* * *

У будущего короля Великобритании Эдуарда VII, а в декабре 1900-го – принца Уэльского, известного под своим первым крестильным именем Альберт (уменьшительно – Берти), был воз и маленькая тележка причин не любить свою мать – «женщину-эпоху». Второй ребёнок, старший сын королевы Виктории и принца-консорта Альберта, практически не допускался к государственным делам. Более того, Виктория испытывала к нему тихую ненависть, абсолютно необоснованно считая виновным в смерти отца. Но главная трагедия Эдуарда была в несоответствии его амбиций статусу. Быть до шестидесяти лет наследником – это испытание не для слабых.

Альберт-Эдуард был вовсе не дурак и имел достаточно обширное академическое образование. В Эдинбурге прослушал курс промышленной химии, в Оксфорде изучал юридические науки, а в Кембридже совершенствовался в языках, истории и литературе. Но самыми развитыми у Эдуарда оказались хорошие от природы дипломатические способности: он в совершенстве владел наукой полуслов, намёков, хитростей и туманных обещаний. В мужском обществе принц всегда становился душой компании, увлекал всех своим оживлением и шутками.

Как мог, великовозрастный наследник мстил за пренебрежение к нему своей великодержавной маман. Заявлял о поддержке Дании и её претензий на Шлезвиг-Гольштейн в пику прогерманской политике королевы. Прилагал публичные усилия, чтобы встретиться с Джузеппе Гарибальди как раз в то время, когда Виктория уверяла Рим в своей безусловной поддержке и отсутствии каких-либо связей с повстанцами.

Особенно любил принц совмещать приятное с полезным, демонстративно попирая пуританские нравы своими многочисленными амурными приключениями, которых ничуть не стеснялся и не скрывал ни от матери, ни от своей супруги Александры. Он делал всё, чтобы продемонстрировать оппозиционность и независимость.

Но всё это было мелко и несерьёзно. Душа просила настоящего большого дела. Тем более что в руках у принца было весьма изящное и достаточно мощное, хотя и обоюдоострое, оружие – Объединённая великая ложа Англии (United Grand Lodge of England).

Большим делом Альберту-Эдуарду казалась великолепная возможность перехватить у мамы Вики управление тупой тщеславной куклой Алисой Дармштадтской, а вместе с ней – и всей огромной территорией Российской империи, которая может быть вполне самостоятельным инструментом глобальной политики и тотального обогащения. И когда из Санкт-Петербурга поступило предложение, больше напоминавшее детально разработанный, изящно продуманный план, он согласился, практически не раздумывая.

Для выполнения первого пункта этого плана требовалось что-то, объединявшее лучше родственных уз и связывающее крепче договорных отношений. Нужен был компромат, которым будет владеть только он и никто другой. И если таковой нельзя найти, его нужно организовать.

В 1894 году, после смерти императора Александра III, принц посетил Петербургский двор, желая приглядеться к своей будущей вассальной территории. К этому времени братья-масоны уже изрядно поработали в Зимнем дворце, и Берти чувствовал себя в Северной Пальмире вполне уверенно.

Будучи дядей бывшей принцессы Алисы Дармштадтской, нынешней императрицы Александры Фёдоровны, Альберт-Эдуард за первым же завтраком фамильярно и с солдатской прямотой заявил: «Как профиль твоего мужа похож на профиль императора Павла!»[7] Сказал, сослался на неотложные дела и отправился ждать, будет ли поклёвка?

Ждать пришлось недолго – уже на следующий день свой человек в Зимнем передал информацию о живом интересе, который проявляет императрица к судьбе несчастного пращура своего супруга и особенно – к участию Британской короны в досрочной смене императоров в доме Романовых. Рыбка сожрала приманку, оставалось только аккуратно подсечь и тащить.

Проиграть в такой партии было невозможно. При удачной реализации он получает новую правительницу России, абсолютно управляемую, связанную с ним убойным компроматом. Если что-то пойдёт не так, он всегда может сделать удивлённое лицо и даже помочь найти заговорщиков – кому нужны эти варвары в случае некачественно сделанной работы?

Однако всё пошло не так, совсем не туда, где у принца Уэльского был заготовлен план «Б», и совсем не по тем тропинкам, которые он заботливо устлал соломкой. Сначала Николай II никак не находил времени полистать подаренный ему альбом, хотя его регулярно подкладывали на самое видное место в кабинете. А когда полистал, время было потеряно – для получения гарантированного результата концентрации яда уже не хватало.

Телеграммы Аликс бабушке, копии которых к Альберту Эдуарду по масонским каналам тайно отправлял премьер и глава МИД Солсбери, вскрывались его личным шифром и представляли собой китайскую шкатулку, где под Алисиной паникой, с требованием сделать хоть что-то, прятались сухие отчёты с перечислением необходимого, чтобы закончить начатое.

Появилась спешка, а с ней – ошибки и накладки. Гонец с дополнительной дозой сам отравился, не доехав до Ливадии. Свою собственную игру «Угадай наследника» начали придворные. Тихо бунтовали врачи, отказываясь ставить нужный диагноз. Все эти угрозы пришлось купировать, задействовав практически всю свою агентуру, включая ненадёжных и жадных турецкоподданных.

Потом царь, только оклемавшись, отправил супругу с глаз долой, чем резко затруднил окончательное решение вопроса. И наконец, последней каплей в этой череде неудач было распоряжение королевы Виктории «найти того умника, который подсказал Аликс, что она похожа на Екатерину II»… Вот чего-чего, а расследования у себя дома принц Уэльский совсем не ожидал и запаниковал.

Что такое маман с попавшей ей под мантию шлеёй, Альберт-Эдуард прекрасно знал, а потому решил действовать на опережение. Секретарь королевы Мунши, которому Виктория доверяла, но почему-то отказалась дать дворянство[8], был прекрасным объектом для вербовки, чем герцог Коннаутский и воспользовался в один из его приездов на историческую Родину. Секретарь, получив личное заверение принца, что все его мечты сбудутся «как только, так сразу», подвести не должен. Ну, а после разберёмся и с ним. Исполнители обычно долго не живут…

Декабрь 1900-го.

Яхта «Штандарт». У берегов Поти

Древнегреческий географ Страбон писал: «На реке Фасис стоит город, он тоже Фасис, и окружает его озеро, море и река… Стремительна она и бурлива. Несётся, бежит по Колхиде, извилиста очень, а потому перекинуто через неё в разных местах 120 мостов – полноводная и судоходная, она соединяется с Понтом». В переводе с греческого Фасис означает «фаза». Отсюда и название красивейшей птицы фазан, по преданию похищенной греками вместе с золотым руном. У себя на родине греки развели её, и с той древнейшей поры обитает она по всей Европе.

Мифологический город Фасис в Колхиде по многим данным совпадает с Поти.

Морская вода у побережья Кавказа – самая тёплая и приветливая. И не только вода.

В конце XIX столетия в Поти побывал Александр Дюма. В произведении «Кавказ» французского писателя остались такие строки: «Мегрельские женщины, особенно блондинки с чёрными глазами и брюнетки с голубыми, – самые прекрасные творения на земном шаре».

И всё же ни тёплая вода, ни красивые женщины не занимали сейчас головы обитателей императорской яхты, болтающейся на зимних волнах в миле от берега.

– Нет, это чёрт знает что! – возмущался Сергей Юльевич Витте, маршируя вдоль борта и хмуро поглядывая на каменистое побережье со стоящими на нём в пределах прямой видимости жандармскими постами, за спинами которых маячили казачьи разъезды.

– Сергей Юльевич, ну что вы так нервничаете, – недовольно поморщился председатель комитета министров Иван Николаевич Дурново, комфортно расположившийся в шезлонге с бокалом императорского коньяка, доступ к которому был открыт высочайшим повелением в качестве компенсации за вынужденное заключение. – Вы же сами говорили, что устали как собака и мечтаете о трёх днях где-нибудь на море или на водах. Вот и пользуйтесь моментом!

– Дражайший Иван Николаевич, – под насмешливым взглядом председателя комитета Витте закипал, как чайник, – в Пекине начались переговоры представителя китайского правительства с послами европейских держав, в Америке сменилось правительство, и всё это самым непосредственным образом влияет на финансы империи! И мой долг…

– Ваш долг, – перебил Витте подошедший министр путей сообщения Хилков, – выполнять распоряжения императора. И он, уезжая, задал вам домашнее задание. Вы его уже выполнили?

– Не мне одному, а нам, дражайший князь, – бурлил Витте. – Нам всем было приказано решить проблему непроизводительного населения. Но…

– Но биржевые индексы падают, а без вашего присутствия в Петербурге никто не посмеет снимать с торгов ваши инвестиции и изымать деньги ваших клиентов, – закончил за него Хилков под общий хохот присутствующих. – Полноте, Сергей Юльевич, мы прекрасно знаем все ваши скромные – и тут я не ёрничаю – гешефты.

– Князь! Вы бываете невыносимы! – в сердцах бросил Витте и резко сменил тему. – Это его императорское величество может позволить себе такую роскошь, как свободные фантазии на экономические темы и даже увлечения марксистскими идеями. А нам требуется прочно стоять на ногах, а не витать в высших сферах.

Витте подпрыгнул и с силой ударил каблуками по палубе, демонстрируя, как прочно надо стоять на ногах.

– Социалистические идеи сильны лишь отрицанием и крайне слабы своими альтернативными предложениями. Уважение к Марксу как к крупному теоретику – это одно, использование марксизма на практике – совершенное другое. Главная проблема социалистических идей – это нестыковка между врождённым чувством справедливости и желанием наживы в самом человеке. Причём если человек из низов, то его погоня за деньгами обычно продиктована лишь желанием выжить или не дать умереть семье, а жажда наживы верхов – просто жадность и распущенность, продиктованная желанием получать всё больше удовольствий. И что прикажете делать с этим первородным грехом?

– Вот Маркс и предлагает всё отнять и поделить по справедливости, – подыграл Витте министр образования Боголепов.

Витте с раздражением посмотрел на «этого книжного червя» и махнул рукой:

– А что, мало отнимали и делили? Да всю историю только этим и занимались и всегда исключительно с благородными побуждениями. В душу человека вложена идея справедливости, которая не мирится с неравенством – с бедствием одних в пользу других, от каких бы причин это ни происходило. В сущности, это корень всех исторических эволюций.

Но почему тогда воз и ныне там? Почему после каждого передела «по справедливости» всё очень быстро возвращалось на круги своя? Нет, не в этом дело. Дело в нашей темноте! С развитием образования народных масс – образования не только книжного, но и общественного – сказанное чувство справедливости будет всё более и более расти в своих проявлениях и, в конце концов, станет постоянным состоянием всего общества.

– И когда у вас запланировано хождение в народ? – не скрывая своей иронии, полюбопытствовал Боголепов.

– Да, голубчик, что-то вы погорячились, – подал голос Дурново. – Как вы собираетесь усадить за парты крестьян, которые, как сказал государь, с голоду пухнут? Да они поменяют ваши «аз-буки-веди» на краюху хлеба или на штоф водки – на том дело и кончится…

Сергей Юльевич закрыл глаза и про себя грязно выругался. К петербуржской знати он не испытывал ни малейшей любви: «Они отличаются от обыкновенных людей не столько большими положительными качествами, как большими качествами отрицательными» – писал он в своём всеподданнейшем докладе императору. Как-то и вовсе обозвав немалую часть дворянства «дегенератами», Витте предложил Николаю II лишить их права занимать высокие государственные посты, если только они никак не проявили себя в конкретном деле. Идея, разумеется, не прошла[9].

Придворные, конечно же, знали о таком отношении к ним министра финансов и щедро отвечали взаимностью.

– И всё же, любопытно узнать именно ваше мнение, – не унимался министр путей сообщения. – Что вы думаете, каким образом можно создать условия и какими должны быть эти условия, при которых ныне немощное, непроизводительное крестьянское население, не способное даже прокормить себя, вдруг станет полноценным участником товарного обмена?

– Я не только думаю, я настойчиво пишу об этом, в том числе и в самые высокие инстанции. Ещё два года назад я изложил своё мнение его императорскому величеству… – и, закрыв глаза, закинув голову, как будто читая невидимый документ, наизусть продекламировал: «Юридическая и экономическая неустроенность крестьянского населения является главнейшим препятствием культурного и хозяйственного прогресса в России. Крестьянство освобождено от рабовладения, но находится в рабстве произвола, беззакония и невежества. В таком положении оно теряет стимул закономерно добиваться улучшения своего благосостояния. У него парализуется жизненный нерв прогресса. Оно обескураживается, делается апатичным, бездеятельным, что порождает всякие пороки. Поэтому нельзя помочь горю одиночными, хотя и крупными, мерами материального характера. Нужно, прежде всего, поднять дух крестьянства, сделать из него действительно свободных верноподданных сынов ваших. Государство при настоящем положении крестьянства не может идти вперёд, не может в будущем иметь то мировое значение, которое ему предуказано природою вещей, а может быть, и судьбою».

– Хорошо сказано! – аплодируя, кивнул головой князь Хилков. – Чертовски хорошо! Но как поднятие духа крестьян поможет увеличить их земельные наделы и насытить хозяйства машинами и механизмами?

– Земли в России более чем достаточно, – отмахнулся Витте. – Плотность населения уральских, сибирских и дальневосточных губерний – по одному человеку на версту, надо только активнее зазывать крестьян туда.

– Не получится, Сергей Юльевич, – возразил Боголепов, – крестьян крепче крепостного ярма держит и не пускает община, и пока она не будет разрушена, ничего не выйдет. Не поедут!

– Да-с, господа, – согласно кивнул Дурново, – главный тормоз и основная причина экономического ржавения крестьянства – средневековая община, не допускающая совершенствования. Именно она воспитывает хищнические приёмы обработки земли и, кроме того, является скрытой пропагандой социалистических понятий. С другой стороны, за счёт общины живут лентяи и алкоголики, с которыми по правилам общины приходится делиться урожаем и другими продуктами труда. И пока этот зверь держит крестьянина за армяк, ничего из вашей затеи не выйдет, да-с…

– Иван Николаевич! – хитро прищурившись, съязвил Боголепов. – Как же вы с вашей осторожностью, да против Победоносцева? Община – это ведь его любимый конёк, и он скачет на нём чаще, чем ходит в церковь.

Дурново в момент стал пунцовым, и только мочки ушей, наоборот, побелели, сделав всё лицо неестественно контрастным.

– Помилуйте! Как можно! – заговорил он так быстро, будто боялся, что его перебьют. – Я очень уважаю Константина Петровича. Я с его статьями, можно сказать, ложусь и просыпаюсь – вот, например, «Болезни нашего времени» как «Отче наш» выучил: «Все недовольны в наше время, и от постоянного, хронического недовольства многие переходят в состояние хронического раздражения. Против чего они раздражены? – против судьбы своей, против правительства, против общественных порядков, против других людей, против всех и всего, кроме самих себя. Мы все бываем недовольны, когда обманываемся в ожиданиях: это недовольство разочарования, приносимое жизнью на поворотах, сглаживается обыкновенно на других поворотах той же жизнью. Это временная, преходящая болезнь, не то что нынешнее недовольство – болезнь повальная, эпидемическая, которой заражено все новое поколение. Люди вырастают в чрезмерных ожиданиях, происходящих от чрезмерного самолюбия и чрезмерных, искусственно образовавшихся, потребностей».

– Требуется дать населению гражданские свободы: совести, слова, собраний и союзов, наконец, свободу личности. И создать учреждения, которые бы всё это гарантировали, – буркнул Сергей Юльевич вслух.

– А вот тут, голубчик, попрошу вас быть аккуратнее в своих мыслях и желаниях, – встревожился председатель комитета министров. – За такие слова можно и пострадать, ибо устои, знаете ли…

– Ну, конечно, – криво усмехнулся министр финансов. – В истории России очень часто оказывалось проще выбить скамейку из-под ног очередных бунтарей и революционеров, заткнуть рот любой оппозиции, чем устранить саму почву для критики, недовольства и революций последовательными и своевременными преобразованиями, от которых народу хотя бы немного становилось легче.

– Да вы, голубчик, карбонарий! – вытаращил глаза Дурново. – Прошу вас прекратить подобные разговоры, или я буду вынужден…

Не дожидаясь окончания сентенции старика Дурново, Витте резко развернулся на каблуках и стремительно отправился к себе в каюту, не попрощавшись с присутствующими и не говоря более ни единого слова.

– Полноте, господин председатель, – усмехнулся князь Хилков. – Если государь на встречах со своими подданными обсуждает теории герра Маркса, министр финансов может позволить себе побыть немного гражданином Эгалите.

– Какая муха укусила главного финансиста империи? – удивлённо спросил генерал Куропаткин, до этого хранивший молчание. – Неужто всё дело в том разносе от императора, после которого Сергей Юльевич выскочил красный, как рак, и выпил всю воду в буфете?

– Предполагаю, – включился в беседу граф Фредерикс, – что дело отнюдь не в этом. В первый день, когда я был у государя после кризиса, я видел в его записной книжке трижды подчеркнутое слово «опричники» и вопрос «кто?» на пол-листа.

– Ну, и зачем его величеству понадобились опричники? Кого он ищет?

– Предполагаю, – произнёс Фредерикс, понизив голос почти до шёпота – что государь расследует обстоятельства своей престранной болезни, связывая её с безвременной кончиной своего державного батюшки, в частности – весьма странной катастрофы на «чугунке», и подозревает виновность членов Священной дружины, одним из которых был и Сергей Юльевич. К тому же Витте был последним, кто видел государя, когда он заболел в Ливадии, и он же отвечал за ту самую дорогу, на которой произошла катастрофа. Вот он и нервничает, ибо быть подозреваемым в покушении или даже в халатности, сделавшей возможной покушение на монарха, такого и врагу не пожелаешь.

– Свят-свят-свят, – перекрестился Дурново и уже раскрыл рот для вопроса, как дверь, ведущая внутрь яхты, открылась, и мимо пассажиров прорысил вахтенный офицер, на бегу поделившись с собравшимися:

– Мичман Головин пришёл в себя! Доктор послал за его высокопревосходительством!

* * *

Генерал Ширинкин полулежал на неудобном кожаном диване и страдал от клаустрофобии, от недостатка информации, от ограниченности оперативных возможностей, от непонимания мотивов злоумышленника и невозможности вычислить его личность. Страдал, в конце концов, от головной боли, которая являлась следствием всего вышеперечисленного.

Самым духоподъёмным результатом было бы признание мичмана, что он поскользнулся и неудачно упал, а ялик был плохо принайтован и потому во время качки сорвался с креплений. Все остальные варианты чреваты серьёзнейшими расследованиями с непредсказуемыми последствиями. Шутка ли – кто-то проникает на яхту, где находятся монарх и почти все министры, бьёт вахтенного офицера по голове, крадёт лодку… А зачем он вообще здесь был? С какой целью прибыл? Что делал? А вдруг где-то уже заложена бомба, которая дожидается своего часа?

Генерал даже застонал от нарисованного его воображением ужаса, чувства собственного бессилия и ощущения, будто в затылок вогнали раскалённый гвоздь. «Нет, всё, пора!.. Возвращаемся в столицу – прошу отставку!»

Хорошо ещё, что государь отреагировал на загадочные события достаточно спокойно. Как-то странно улыбнулся, хмыкнул, произнёс непонятно: «Однако они быстро сообразили…» Покивал, соглашаясь с предпринятыми мерами, и объявил о немедленном отъезде в Тифлис. Конвой и даже адъютантов приказал оставить на яхте, как возможных свидетелей, заменив их морячками с эсминцев сопровождения. Приказал отправлять по телеграфу любую новую информацию и не предпринимать никаких действий к ослаблению режима оставшихся на яхте…

Топот в коридоре… Кого ещё там чёрт принёс.

– Ваше высокопревосходительство! Головин очнулся…

Через пять минут споро приведший себя в порядок генерал Ширинкин, протолкавшись сквозь толпу министров, уже получал перед дверью лазарета инструкции от врача, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, как норовистый рысак перед забегом.

– Он очень слаб, поэтому пару минут, не больше, – напутствовал жандарма доктор, когда генерал торопливо входил в лазарет, предвкушая решение загадочного происшествия, превратившегося в головную боль.

Ну, вот и мичман. Под глазами – синие круги. Веки прикрыты. Вид у него, конечно, не товарный, выжил чудом – били его так, чтобы наверняка, почему, интересно, за борт не выкинули? – отметил про себя генерал и аккуратно тронул руку раненого.

Головин медленно открыл глаза, обвёл взглядом стоящих перед ним жандармов, задержался на генерале, после чего губы его искривились, как у обиженного ребёнка, по лицу пробежала судорога, и с коротким выдохом юный офицер опять потерял сознание.

– А, чёрт! – вскричал генерал. – Доктор! Быстро! Сделайте что-нибудь…

Оставив у лазарета штаб-ротмистра, генерал отправился обратно, проклиная неведомых злоумышленников, докторов и свою собственную торопливость, из-за которой, быть может, он невольно напугал раненого.

Ротмистр нарисовался в каюте генерала только через два часа. Вид у него был такой, будто он только что поймал водяного и теперь не представляет, что с этим чудом-юдом делать.

– Ну, что? – нетерпеливо бросился к нему Ширинкин. – Пришёл в себя? Ты говорил с ним?

– Так точно, ваше высокопревосходительство! Пришёл! Говорил!

– Ну? Ну?! Что он сказал? Что он помнит? Может опознать нападавшего?

Ротмистр замялся и, отступив на шаг, уже не так уверенно кивнул головой.

– Так точно, ваше высокопревосходительство! Может… вернее, это… уже опознал…

– Ротмистр, чёрт вас побери! Ну, что вы мнётесь, как гимназист на первом свидании? Что он помнит? Кого он опознал?

– Раненый… Он сказал… Одним словом, мичман Головин утверждает, что злоумышленник, напавший на него – это вы, ваше высокопревосходительство!

Люди не замечают, что мы делаем для них, зато они замечают, чего мы не делаем.

Декабрь 1900-го. Тифлис. У монастыря Джвари

– Красиво идут! – вполголоса, с какой-то удивительной, вопросительно-восхищённой смесью интонаций произнёс великий князь Александр Михайлович, не отрывая глаз от густых цепей Кавказской гренадерской дивизии, поднимающихся по пологому склону.

Император посмотрел через плечо на моряка, вздохнул и вернулся к обозрению манёвров, в ходе которых лейб-гренадерский Эриванский полк оборонял высоту с возвышающимся над ней монастырём Джвари, а остальные три полка дивизии шли на штурм под заливистый лай дивизионной артиллерии, регулярно выплёвывающей облачка холостых зарядов в синее небо над слиянием Арагвы и Куры.

Официальная часть была императором самым беспардонным образом скомкана, торжественный обед в доме губернатора отменён, впрочем, как и богослужение и парад. Вместо всего этого император изволил устроить на весь день полевые манёвры с последующим ужином в походно-полевых условиях.

Сейчас он не столько наблюдал за ходом учебного боя, где ему и так всё было ясно, сколько с любопытством разглядывал цепи 16-го гренадерского Мингрельского его императорского высочества великого князя Дмитрия Константиновича полка. Его последним командиром в сентябре – декабре 1917 года был полковник Шапошников – будущий маршал Советского Союза, начальник штаба Рабоче-крестьянской Красной Армии, единственный военный, к которому Сталин обращался уважительно по имени-отчеству – Борис Михайлович.

Император поймал себя на мысли, что невольно среди рядов гренадеров ищет знакомую чуть сутуловатую фигуру, и коротко вздохнул. Борис Михайлович сейчас только сдавал вступительные экзамены в Алексеевское училище, и вместо него перед глазами маячила фигура командира дивизии великого князя Николая Михайловича, который сегодня был удивительно неразговорчив и регулярно бросал на императора настороженные взгляды.

«Кажется, Сандро уже провёл необходимую подготовительную работу», – с удовольствием подумал император и уверенно направился к держащим оборону лейб-гренадерам, жестом пригласив князя составить ему компанию…

– Никки, я уже хотел писать тебе, – начал явно заготовленную речь генерал, когда они удалились на достаточное расстояние, чтобы свита их не слышала. – Ты же понимаешь, что заговор с участием Аликс – это l’absurditе́…[10]

– Николай Михайлович, – перебил князя император, остановившись и повернувшись к собеседнику всем телом. – А покажешь мне свою коллекцию бабочек? Говорят, что ты не расстаёшься с ней даже в путешествиях и походах.

Все заготовленные слова застряли у Николая Михайловича в горле и рассыпались в мелкий прах. Бабочки были тем увлечением и той страстью, которую князь лелеял с детского возраста и отдавал ей всё своё время, остающееся от службы и изучения истории – ещё одного увлечения, на глазах превращающегося в серьезную работу.

– Никки, ты никогда о них даже не вспоминал, – с удивлением глядя на царя, пробормотал князь. И, уже оправившись от удивления, по-военному чётко отрапортовал: – Тридцать шкафов с коллекцией в этом году подарено Зоологическому музею Императорской Академии наук в Санкт-Петербурге. Ещё один шкаф с коллекционными материалами был передан Кавказскому музею в Тифлисе. Но кое-какие экземпляры, – генерал заговорщики улыбнулся, – мне приносят и присылают постоянно. Вот смотри, – и вытащил небольшой плоский кожаный пенал с каким-то засушенным коричневым листочком.

Император туда заглянул, пожал плечами и вопросительно посмотрел на князя.

– Коконопряд дуболистный, – прошептал князь, как будто боясь разбудить насекомое, – подражает сухому листу… Посмотри, какая потрясающая мимикрия! Какой восхитительный покровительственный окрас!..

– Правильная окраска помогает защититься от врагов и сохранить жизнь? – прищурившись и нагнув голову, спросил император.

– Да-да, – радостно закивал генерал, – и обрати внимание, какого совершенства они достигли в этом деле…

– Великолепно, – резюмировал император, – просто великолепно! А теперь посмотри сюда, – и он развернул князя лицом к поднимающимся по склонам батальонам дивизии. – Мне интересно знать, Николай Михайлович, так хорошо изучив возможности маскировки насекомых, как ты собираешься применить эти знания для пользы державы?

Генерал упёрся взглядом в ровные ряды синих мундиров, ярко и сочно смотрящихся на фоне серо-коричневой пожухлой травы, и шестерёнки его мозга яростно заскрипели, пытаясь осознать заданный вопрос.

– Никки, – после отчаянной борьбы со своими извилинами жалобно простонал генерал, – что ты от меня хочешь? Что я должен сделать?

– Думать, Николай Михайлович! Это твоя главная обязанность! Как знания, которыми ты обладаешь, могут помочь Отечеству. А делают пусть другие… – и, недовольно покачав головой, император быстрым шагом направился к первому ложементу, где уже выстроился полувзвод под командой вытянувшегося во фрунт усача-унтера.

– Вольно, богатыри! – по-неуставному ответил император на краткий доклад и, глядя снизу вверх на рослого лейб-гренадера, задал неожиданный вопрос:

– Какого цвета мишени, по которым ведутся учебные стрельбы?

– Черные, ваше императорское величество, – слегка замешкавшись, тем не менее выпалил солдат, поедая глазами начальство.

– На какой дальности стреляете на меткость?

– Стреляли на двести шагов – в поясные, на триста или четыреста – в головные, и на пятьсот и далее, до тысячи четыреста – в рост.

– Ну и как, попадаешь?

– Более трёх не попадал, и то только один раз, но и более трёх промахов не давал. За них ставят под ружьё, а я не люблю стоять…

– А вот тут мы с тобой похожи, – рассмеялся император, – я тоже не люблю стоять… Благодарю за службу, бойцы! Николай Михайлович, отойдёмте на два слова…

Отсчитав быстрым шагом тридцать шагов, император резко развернулся, так, что столкнулся нос к носу с поспешающим за ним князем, и, зацепившись за генеральский мундир, сварливо зашипел, буравя генерала своим стальным исподлобья взглядом:

– Генерал, про тебя врут! Говорят, что Николай Михайлович – вольнодумец, революционер и ниспровергатель основ…

Князю показалось, что при этих словах в глазах императора заплясали смешливые чёртики.

– Ая вижу сплошной домострой. Он мне тут маскировкой бабочек восхищается, а у самого дивизия что в обороне, что в наступлении – как комар на голой заднице: бей – не хочу… Открой глаза шире, командир! Твои гренадеры в этой форме видны лучше, чем мишени. Винтовка бьёт на полторы версты десять выстрелов в минуту. Пока полк доберётся до позиций врага, опытный меткий стрелок успеет уложить целую роту…

– Никки, – пролепетал смущённо-возмущённо князь, – но устав… наставления… генерал Драгомиров…

– Ну да, ну да, Драгомиров, конечно, авторитет, – усмехнулся император. – По его почину в русской армии так много и усердно твердили о «духе», что в значительной степени проглядели «материю». Николай Михайлович, весь свет восхищается бурами, их ловкостью и героизмом, но мы-то люди военные и обязаны анализировать боевые действия, не поддаваясь эмоциям. Почему крохотная армия Трансвааля так успешно сопротивляется вдесятеро превосходящим силам противника? Что нового они привнесли в тактику современной войны? Что полезного мы можем извлечь для себя из их опыта? Почему молчите, князь? Не нашлось времени? Не было информации? Руки не дошли? Ну, хорошо, информация об англо-бурской войне пока отрывочная и эмоциональная. Но вы увлекаетесь французской историей, преклоняетесь перед талантами Бонапарта. В чём секрет его успехов на поле боя и что стало причиной его краха в России? А что стало причиной поражения французов в последней войне с Германией? Почему Бисмарк сказал, что эту войну выиграл школьный учитель?

Генерал молчал. Император устало опустился на придорожный камень.

– Я даже не спрашиваю, читали ли вы книгу Блиоха «Будущая война и её экономические последствия», поэтому даже не вспоминаю про бездымный порох, скорострельные винтовки, пулемёты и многое другое… Жить и воевать нам придётся уже в двадцатом веке, а не в девятнадцатом… А он про Драгомирова… Ещё бы наставления Александра Невского вспомнил!

– Ваше императорское величество, – великий князь дрогнувшим голосом первый раз назвал царя полным титулом, – я готов подать в отставку немедленно…

– Значит, так, господин генерал, – прервал его император, вставая. – Если мы будем вести себя как впечатлительные курсистки, развалим державу за две пятилетки и даже быстрее. Поэтому про отставку забыть, слушать боевой приказ: первое – самое позднее через месяц представить образцы полевой формы, в которой солдат будет выглядеть как… этот…

– Коконопряд дуболистный? – упавшим голосом спросил князь.

– Вот-вот, он самый! Чтобы я его с трёх шагов разглядеть не мог, если он затаится!.. Я имею в виду солдата, а не бабочку. Второе – собрать команду из толковых, грамотных, усидчивых офицеров со знанием английского-немецкого-французского, посадить в библиотеку. Пусть штудируют все периодические издания, собирают всю доступную информацию про технические новинки и исследования, касающиеся вооружения и обеспечения армии, а также всё, что таковым официально не является, но может быть использовано в этих целях. Доклады собирать, систематизировать, готовить к закрытой публикации.

– Ваше императорской величество, но ведь специально подготовленные специалисты Главного штаба…

– Николай Михайлович, если бы я решил задействовать штаб, я бы так и сделал. Но мне надо, чтобы это сделал ты. Причём сделал обязательно по своей инициативе, без всякого высочайшего повеления. И третье – опять же по твоей личной инициативе, о которой я даже не догадываюсь, – надо собрать всех, кто воевал и воюет сейчас в Трансваале. Пригласить к себе в гости… на воды, например. Твоё имение «Боржоми» – идеальный вариант. От приглашения великого князя они не откажутся, надеюсь? Создать условия для работы, предоставить бумагу. Много бумаги! И пусть пишут.

– Пишут что, ваше императорское величество? – откровенно тормозил полностью дезориентированный князь. – Всеподданнейшие доклады?

Император подошёл ближе, долго смотрел в глаза великого князя, вытянувшегося, словно новобранец перед унтером, после чего неожиданно засмеялся, взял генерала под руку и заговорщицки зашептал на ухо:

– Если бы ты взял томик Гая Светония, описавшего деспотизм Тиберия, то мог бы вычитать такие строки: «Угодливость была ему так противна, что он не подпускал к своим носилкам никого из сенаторов ни для приветствия, ни по делам. Когда один консулер, прося у него прощения, хотел броситься к его ногам, он так от него отшатнулся, что упал навзничь. Даже когда в разговоре или в пространной речи он слышал лесть, то немедленно обрывал говорящего, бранил и тут же поправлял. Когда кто-то обратился к нему – “государь”, он тотчас объявил, чтобы более так его не оскорбляли. Кто-то другой назвал его дела “священными” и говорил, что обращается к сенату по его воле; он поправил его и заставил сказать вместо “по его воле” – “по его совету” и вместо ”священные” – “важные”».

Император отпустил локоть князя и уже обычным голосом добавил:

– Николай Михайлович, если ты окончательно перешёл на официальный язык, называй меня в соответствии со своими республиканскими убеждениями – citoyen, то есть гражданин. Звучит вполне прилично, не обидно и очень даже революционно. Участники англо-бурской войны должны вспомнить и детально описать всё, что они видели нового и необычного из тактики, вооружения и снаряжения, как у буров, так и у британской армии. Было бы идеально, если бы они на основании полученного опыта составили собственные предложения по внесению изменений в отечественные уставы и наставления. Впрочем, на этом не настаиваю. Ну, и четвёртое… – император остановился и посмотрел на князя уже абсолютно весело и беспечно. – А не попить ли нам чаю? Только по-семейному. Ты, я и Сандро. А заодно обсудить некоторые государственные назначения. Например… Мне нужен твой совет… – С этими словами император аккуратно взял под руку великого князя, превратившегося в одно большое ухо, и повлёк к штабной палатке. – Я хотел бы вернуть должность товарища военного министра, соединённую со званием начальника военной походной канцелярии, и предложить этот пост тебе…

Короткая остановка, быстрый взгляд в лицо князя, выражавшего уже не эмоции, а чёрт знает что! Пауза…

– А Сандро – с его революционным проектом броненосца и предложениями по развитию Тихоокеанского побережья – хочу предложить руководство Главным управлением кораблестроения и снабжения… Надо помочь руководить флотом нашему почтеннейшему Алексею Александровичу… на правах его первого заместителя, ну и, естественно, в ранге контр-адмирала… Что посоветуешь, Николай Михайлович? Нет, ничего сразу не отвечай. Сначала чай, а потом всё остальное – государственные дела на голодный желудок – это, я считаю, неправильно[11].

Декабрь 1900-го. Поти. Яхта «Штандарт»

Зимнее солнце под вечер не спускается, а стремительно ныряет в море, как будто хочет искупаться в изрядно прохладной черноморской волне. Строго на юге у самого горизонта кучкуются тучи, и там тяжёлое серое свинцовое небо сливается с морем такого же цвета. Свинец, подсвеченный падающим солнцем, приобретает жуткие апокалиптические цвета – от густо-фиолетового до стального. Дует сырой, холодный и промозглый ветер. Пульсирует короткими порциями красный свет огня Потийского маяка, отчего усиливается какое-то неприятное чувство безысходности.

В это время года и в такую погоду хочется сидеть дома у камина или у печки. Но городской причал все-таки не пустынен. Возле одной его стороны притулилась изящная яхта с атлантическим форштевнем, вокруг которого кипит какая-то необычная жизнь. У трапа – часовой. Еще один – у ворот. Между ними прогуливается пара жандармов. По трапу туда-сюда снуют матросы, выполняющие сейчас, кроме собственных обязанностей, роль курьеров и денщиков для заточённых на яхте пассажиров, министров и светских, двое из которых, уединившись на юте в тени Андреевского флага, ведут неспешную, хотя и крайне нервную беседу, полностью заглушаемую плещущейся за бортом водой.

– И что теперь?

– Теперь ничего. Ждать. Этот идиот Ширинкин приказал арестовать себя и вызвал из столицы помощников, запретив кому-либо покидать борт, кроме нижних чинов, да и то по делам снабжения и связи.

– Да я не про Ширинкина, хотя и про него тоже. Что нам делать с этим багажом, которым снабдил нас наш дражайший монарх?

– Бросьте! Очередная забава скучающего мизантропа. Мало ли их уже было? Сначала балерины, потом богоискание, теперь вот на марксизм потянуло. А вы сразу всё так серьёзно. Право, это того не стоит!

– Перестаньте ёрничать! Вы действительно думаете, что можно, полежав месяц больным, встать с постели другим человеком?

– Вы тоже это заметили?

– Это даже слепой заметит!

– Значит, вы считаете…

– Я считаю, что невозможно войти в спальню домашним котиком и через месяц выйти из неё диким тигром…

– Но болезнь, душевные переживания, близость смерти, наконец, меняют человека…

– Меняют так, что он начал конспектировать и наизусть цитировать документы, которые никогда не читал? Не верю…

Собеседники замолчали… Слышно было, как за бортом плещется неспокойная вода, да по сходням стучат матросские ботинки, подгоняемые окриками боцмана.

– Что вы намерены сказать Фальку?

– Только правду, мой друг, исключительно и только правду. С ним вообще лучше молчать, но если начал говорить, то только то, что есть на самом деле…

– И как вы с ним свяжетесь в таких условиях?

– Думаю…

Опять пауза, плеск воды, грохот ботинок о сходни, короткие лающие команды, сдобренные солёным морским словцом.

– Замолаживает…

– Да, становится сыро. И уже совсем темно… Вы идите, чтобы не простудиться. Я докурю и тоже пойду отдыхать…

Неторопливо дойдя до своей каюты, один из собеседников, налив полный бокал шустовского, долго стоял перед иллюминатором, вглядываясь во тьму, мгновенно накрывшую гавань. Затем не спеша сел за стол, достал пачку свежей бумаги, золотое перо и, решительно придвинув чернильницу, написал красивым каллиграфическим почерком:

Его императорскому величеству…

Всеподданнейший доклад

В соответствии с Вашим Высочайшим повелением и принятыми мной на себя обязательствами во время нашей последней встречи имею честь всеподданнейше сообщить о состоявшейся встрече на борту яхты «Штандарт» с военным министром Куропаткиным, в ходе которой мне удалось узнать следующее…

Тем же вечером.

Тифлис

Чем ближе кортеж приближался к Тифлису, тем мрачнее и задумчивее становился император. Причиной накатывающей на него меланхолии были два человека, за один только взгляд которых он готов был отдать полжизни. Первой была мама, его строгая добрая мама.

Он питал глубокую привязанность к матери, которая, как он сам считал, серьёзно повлияла на формирование его личности. Суть такого влияния раскрыл Фрейд, заметивший, что «мужчина, который был безусловным фаворитом своей матери, на всю жизнь сохраняет чувство победителя, ту самую уверенность в успехе, которая часто и приносит настоящий успех».

Она не колебалась ни минуты, чтобы сказать своему сыну, ставшему главой государства, с чисто материнской бестактностью и безапелляционностью: «А жаль все-таки, что ты не стал священником!» То, чем он стал, её не интересовало. Он не стал служить Богу, как она этого хотела. И сын был восхищён её непреклонностью. Беззлобно вспоминал: «Как она меня била! Ай-яй-яй, как она меня била!» И даже в этом был для него знак её любви.

Она так и не захотела покинуть Грузию и переехать жить в Москву, хотя он звал её. Ей был не нужен столичный уклад, она продолжала свою тихую, скромную жизнь простой набожной старухи.

В его архиве остался присланный ему из Тифлиса жалкий список вещей, оставшихся после ухода матери владыки полумира. Она прожила жизнь нищей и одинокой. Такой и умерла.

«Здравствуй, мама моя!

Как живёшь, как твоё самочувствие? Давно от тебя нет писем, – видимо, обижена на меня, но что делать, ей-богу, очень занят.

Посылаю тебе сто пятьдесят рублей, – больше не сумел. Если нужны будут деньги, сообщи мне, сколько сумею, пришлю. Привет знакомым. Твой Сосо», – писал он 25 апреля 1929 года.

Следующее письмо – только через пять лет:

«Здравствуй, мама моя!

Письмо твое получил. Получил также варенье, чурчхели, инжир. Дети очень обрадовались и шлют тебе благодарность и привет. Иосиф».

И последнее:

«Маме моей привет!

Посылаю тебе шаль, жакетку и лекарства. Лекарства сперва покажи врачу, а потом прими их, потому что дозировку лекарства должен определять врач».

В том же году мама умерла. А он не смог даже приехать на похороны… Обстановка в столице не позволяла. В любой момент можно было отправиться вслед за мамой. Требовалось всё держать в своих руках, не теряя бдительность ни на минуту…

Сколько раз после этого он мысленно разговаривал с ней, просил прощения, объяснял, почему он так непростительно мало уделял ей времени. А она в его мыслях просто стояла и смотрела куда-то вдаль, строго поджав губы…

И вот теперь у него есть возможность лично сказать всё, что не смог и не успел сказать тогда… До Гори – рукой подать… Но как он явится и что скажет в таком обличье?

Однако не меньше, чем думы о маме, голову императора занимали мысли о ещё одной женщине, живущей в Тифлисе на изящной Фрейлинской улице, как раз рядом с военным штабом, куда они сейчас и направлялись… Какое всё-таки хорошее слово – «живущей», то есть живой… Она сейчас жива, его Като. Первая и единственная любовь, мать его первенца – Яши.

Они повенчались в 1907-м, что для революционера-марксиста-атеиста было немыслимо. Какая церковь? Но она настояла, и он сдался. Она умела говорить мягко, нежно, но так, что Сосо всегда соглашался… Они повенчались, и он почти сразу уехал делать свою революцию. Вернулся только на похороны и, не раздумывая, прыгнул в могилу, желая остаться с ней навсегда. Когда вытаскивали, отчаянно брыкался, плакал и даже кусался, но уже ничего этого не помнил.

И вот теперь он может её увидеть, обнять… Но как? Пойти самому? На каком основании? Послать кого-то? Он представил себе, как на Фрейлинскую приходит раздутый от важности жандарм и громогласно заявляет: «Като Сванидзе? Вас желает видеть его императорское величество!» А чего это вдруг он её желает видеть, если он вообще не должен знать о её существовании?

Император с силой грохнул о пол кареты ножнами нелепой сабли, на наличии которой настоял Фредерикс, и кортеж замер как вкопанный. Поспешно подскочивший ротмистр-кавалерист открыл дверцу и вытянулся во фрунт, вопросительно заглядывая в глаза начальству. Где-то он уже попадался на глаза… В Ливадии? На манёврах?…

– Где мы? Что за здание? – вслух непривычно глухим голосом задал вопрос император.

– Тифлисский кадетский корпус, ваше величество! Желаете посетить?

– Нет, не будем. Уже поздно. Переполошим всех. Кадетам завтра на занятия. А вон там что? – стараясь, чтобы не дрогнул голос, аккуратно спросил монарх.

– Магнито-метеорологическая обсерватория, – менее уверенно отрапортовал ротмистр, удивлённый вниманием самодержца к такому невзрачному домику.

– Отлично, – неожиданно обрадовался царь, – там работа должна вестись круглосуточно, не так ли? Давайте разомнём ноги!..

Решение пришло неожиданно, но показалось императору простым и логичным. Конечно же, ему не требуется сейчас ехать в Гори или идти на Фрейлинскую. Для этого у него есть он сам – никому еще неизвестный Сосо Джугашвили, и магнито-метеорологическая обсерватория, где он дежурил по двенадцать часов и, вполне возможно, прямо сейчас находился там.

Император не представлял, как он встретит сам себя и что скажет, но уже уверенно шагал к обсерватории по пыльному Михайловскому проспекту, сопровождаемый сбитой с толку и ничего не понимающей свитой.

Да-да, вот эта знакомая башенка и стоящий рядом с ней на высоких ножках метеорологический шкаф, которые он сам красил в ослепительно белый цвет. Обсерватория – это первое рабочее место, где он получил бесценный опыт, так пригодившийся потом в жизни. Наблюдать, запоминать, фиксировать, накапливать полученную информацию и на основании её делать безошибочные выводы.

Ему нравилось записывать в журнал длинные столбцы цифр, а потом, ведя карандашом по ним, ловить закономерности и тенденции, предсказывать показатели на завтра, на послезавтра, на следующую неделю. У него почему-то всегда это получалось лучше, чем у других. Может быть, от природы, или он просто был более внимательным и замечал те мелочи, которые другим казались несущественными.

«Обращать внимание на мелочи… Обращать внимание… Стоп! Что я делаю? Куда я иду? Зачем? Вот я сейчас войду, увижу себя самого и что скажу? Гамарджоба, бичо, я – это ты?.. Представляю фейерверк эмоций… Или что-то другое? – лавиной с горы катились мысли императора. – Царь вдруг проявляет интерес к незнакомому грузинскому юноше. Что это за юноша? Давайте покопаем… Нет-нет… этого точно нельзя допустить». Обсерватория сейчас – это штаб, место, где укрываются революционеры, хранилище нелегальной литературы. И всё это почти на виду, руку протяни – и вот она, антигосударственная деятельность. Арестуют всех… А как свою активность он объяснит придворным?

Родные люди, близкие люди… Хорошо, когда они есть. Прекрасно, когда они рядом. Но именно те, кто тебе действительно дорог, делают тебя крайне уязвимым. А ему сейчас никак нельзя быть слабым…

Император сбавил шаг и остановился, посмотрел под ноги, как будто искал забытую тут вещь. Он вздохнул, оглядел окна обсерватории, улыбнулся, увидев, как дёрнулась занавеска, выдав прячущегося за ней человека, тяжело обернулся к спешившей за ним свите. Ещё раз усмехнувшись, покачал головой:

– Нет, всё-таки для визитов, тем более таких неожиданных, время слишком позднее. Не будем мешать работать. Ротмистр, побеспокойтесь, чтобы разместить людей на отдых.

«Определённо, где-то я его видел», – подумал он.

– А вы… – начал вопрос офицер.

– А мы – в штаб, – решительно сказал, как отрубил, император и твёрдым шагом направился к экипажу, больше не оглядываясь на знакомое здание.

* * *

– Ну что там? – сдавленным голосом спросил Виктор Курнатовский, профессиональный революционер со стажем, совсем недавно вернувшийся из ссылки и только осенью появившийся в Тифлисе для налаживания подпольной работы марксистских кружков.

Молодой парень, наблюдатель-метеоролог из местных, пожал плечами и задёрнул плотнее занавеску.

– Начальство какое-то заблудились. Может, хотели дорогу узнать. Но они уже уезжают, наверно, сами разобрались.

– Фуу-у-у-у-у… – Курнатовский тяжело опустился на стул и вытянул ноги. Меньше всего ему хотелось светиться перед посторонними лицами. По всем документам он сейчас должен быть в Харькове. Жандармы на него злы, не простят – опять упекут в ссылку, найдут, за что зацепиться. На этот раз пронесло. Впредь надо быть осторожнее. И вообще Михайловский проспект – не самое спокойное место в городе. Надо подумать о смене явки.

Переведя дух, Курнатовский выглянул в окно, долго смотрел, сузив глаза, на проезжающие экипажи, затем хмыкнул, мазнул внимательным взглядом по лицу молодого грузина, присвистнул:

– Да знаешь ли ты, кто к нам чуть не пожаловал на огонёк? Хотя откуда тебе знать, деревня! Нет, явку надо будет менять непременно!..

* * *

– Ваше величество, вы просили чай, – доложил ротмистр – прикажете подать?

Император кивнул, не спуская глаз с офицера и усиленно пытаясь вспомнить, где он его мог видеть… Вот он повернулся боком, посторонившись и пропуская в кабинет полового с самоваром. Откуда только он выкопал его в два часа ночи? Кого же он напоминает, этот бравый драгун? Традиционные кавалерийские усы, точёный нос, волевой подбородок, внимательные, почти чёрные глаза, жёсткие чёрные волосы. Устал, но держится молодцом…

– Простите, ротмистр, как вас зовут?

– Иван Ратиев, к вашим услугам…

– А по батюшке, стало быть, Дмитриевич, не так ли?

– Так точно, ваше императорское величество, но откуда…

– Вольно, Иван Дмитриевич, не тянитесь, а ещё лучше – составьте мне компанию. Присаживайтесь. Я вижу, что вам тоже требуется подкрепиться. Сегодня вы за мной весь день ухаживали, теперь моя очередь… Только давайте договоримся без чинов, чай, не на приёме и не на плацу. А не то я начну вас называть «товарищ князь»…

Ратиев удивлённо поднял брови, а император в это время уже повернулся к самовару, аккуратно наливая кружки и улыбаясь себе в усы. Если бы Сталин смотрел фильм «Семнадцать мгновений весны», то наверняка бы вспомнил крылатую фразу – «Ещё никогда Штирлиц не был так близок к провалу». Однако сидевший напротив человек того стоил. Это был тот самый знаменитый спаситель сокровищ Эрмитажа, которому титул «товарищ князь» присвоил сам Ленин.

1917. Октябрь.

Петроград

Редакторская колонка «Известий ЦИК и Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов» от 5 ноября 1917 года неприятно кольнула Сталина и показалась ему дикой и нелогичной:

«…Выражаю искреннюю благодарность помощнику начальника дворцового управления полковнику лейб-гвардии, товарищу князю Ивану Дмитриевичу Ратиеву за самоотверженную защиту и охранение народных сокровищ в ночь с 25 на 26 октября… Присвоить ему как лицу, отвечающему за целость дворца, имущества и всех художественно-исторических ценностей, полномочия главного коменданта Зимнего дворца и всех государственных дворцов и музеев Петроградского района…» Подпись под документом – Владимир Ульянов (Ленин).

Сталин бросил газету на стол и смачно выругался. Сергей Яковлевич Аллилуев – хозяин квартиры и отец будущей жены Сталина – удивлённо воздел брови и через плечо постояльца и соратника по революции заглянул в газету.

– Вах! Что случилось, генацвале? – шутливо произнес он, пародируя грузинский акцент.

– С какого это времени мы стали привечать золотопогонников, да ещё и князей, – кипел, как чайник, Сталин, нервно барабаня пальцами по обеденному столу. – Дичь какая-то – товарищ князь!..

– А какая разница, какого цвета кошка, если она ловит мышей? – пожал плечами Аллилуев. – Что ты взъелся на этого полковника? Если судить по газете, он просто выполнял свой долг… Хорошо выполнял… Или революции не нужны хорошие грамотные полицмейстеры и коменданты?

Сталин тогда ничего не ответил старому другу. Он абсолютно искренне считал, что не нужны. Всё дворянское, а заодно и духовное, и купеческое сословия в те годы всеобщей революционной эйфории он абсолютно искренне воспринимал как балласт, от которого надо избавляться любыми возможными способами, и, уж точно, никогда не назначать «вчерашних угнетателей» на ответственные должности в советские учреждения.

Особо ярко его недоброжелательность проявлялась в отношении так называемых военспецов. Сталин не считал нужным прятать своё презрение к царским офицерам, полагая недопустимым их присутствие в Рабоче-крестьянской Красной Армии. Дотошные историки потом посчитают, что за пять послереволюционных лет Ленин положительно отозвался о военспецах пять раз, Троцкий – больше двадцати, а он – Сталин – ни одного.

Это была ошибка, осознавать которую он будет мучительно тяжело, больно и долго. Уже в конце тридцатых, став полновластным хозяином Кремля и познакомившись с бывшим полковником царского генерального штаба Шапошниковым, он с удивлением для себя открыл целый мир, осколком которого называл себя Борис Михайлович, причём далеко не самым талантливым и не самым эрудированным…

Он потом, особенно в первые годы Великой Отечественной войны, тысячу раз вспомнит каждую фамилию каждого военачальника, которых не уберёг в предыдущие дикие и кровавые двадцать лет. Возвращение золотых погон и офицерского достоинства в 1943-м, кроме прочего, будет его личным «Простите» всем невинно сгоревшим во всепожирающем революционном пламени. Но даже из всей среды бескорыстных служак князь Иван Дмитриевич Ратиев выделялся особо.

В ночь штурма Зимнего дворца он остался единственным служащим министерства двора, кто не бросил свой пост, твёрдо намереваясь сохранить в целости вверенные ему сокровища – бесценные произведения искусства и атрибуты царской власти – скипетр со знаменитым бриллиантом Орлова в 185 карат, императорскую корону и державу.

Поставив охранять вход в сокровищницу своего 16-летнего сына, выпускника Пажеского корпуса, Иван Дмитриевич направился прямиком к командиру штурмовиков Антонову-Овсеенко с требованием немедленно прекратить мародёрство и обеспечить сохранность национальных реликвий.

Расхристанные революционные солдаты и матросы, уже хлебнувшие вседозволенности и почувствовавшие запах страха, который они внушали золотопогонникам, с удивлением взирали на статного полковника, ничуть их не боящегося и уверенно отдающего команды их командиру, стремительно теряющему в присутствии Ратиева свой революционный задор и решительность.

То, что в числе штурмующих Зимний дворец присутствовали хорошо организованные группы профессиональных грабителей, позже признавали Ленин и Луначарский, и многозначительно молчал Троцкий, лично отвечавший за «правильное» занятие государственных зданий.

В 1919-м, когда было объявлено об эвакуации правительства в Москву, Ратиев организовал и лично возглавил инкассацию всех сокровищ из Зимнего дворца в Кремль. Ему и его семье угрожали – требовали сдать груз или хотя бы ненадолго отвернуться. Князь был непреклонен. По пути следования предотвратил несколько диверсий, отбил несколько нападений, причём нападавшие не были уголовниками – уж очень грамотно были выставлены засады, слишком профессионально действовали грабители.

Сталин специально не интересовался судьбой князя, но знал, что в самом начале тридцатых он вышел на пенсию и вернулся в Тбилиси. Здесь же выросла его внучка Эка (Катя) Львова – дважды княжна по рождению, но ставшая самой обычной пионеркой, затем комсомолкой, как все в послевоенное время. Единственным отличием от большинства были, пожалуй, отменные оценки по всем предметам да бессчётное количество разбитых мальчишеских сердец.

1900. Декабрь. Тифлис.

Штаб Кавказской дивизии

И вот теперь этот легендарный человек, «товарищ князь», сидел перед императором со слипающимися от усталости глазами и, кажется, являлся готовым решением той непростой задачи, которую решал император всё последнее время.

– Иван Дмитриевич, – окликнул он клюющего носом ротмистра, – приказываю вам немедленно идти домой и выспаться. А завтра к полудню извольте явиться на службу, известив своё непосредственное начальство о том, что отбываете в моё распоряжение на неопределённое время. И ещё… Передайте мои искренние поздравления вашей очаровательной супруге в связи с рождением первенца и мои извинения в связи с тем, что вынужден буду на какое-то время разлучить вас. Надеюсь на её понимание. И последняя просьба – отправьте, пожалуйста, по пути самой обычной почтой вот эти два письма. Конечно же, завтра, точнее, уже сегодня, когда выспитесь.

Ротмистр автоматически кивнул, встал и, поклонившись, вышел из кабинета, лихорадочно соображая, откуда императору известно имя его отца, его семейное положение и какое такое специальное задание будет ему поручено. Император проводил взглядом бравого кавалериста, вздохнул, поставил на поднос недопитый чай, вернулся за рабочий стол и, занеся руку с пером над чистым листом бумаги, крепко и надолго задумался, окунувшись с головой в только что произошедшее с ним сумасшествие.

«Что я успел за это время и всё ли я сделал правильно? – сотый раз мучал император себя этим вопросом, прокручивая в голове калейдоскоп лиц и событий. – Александра Фёдоровна с детьми отослана в Питер, и риск провала с этой стороны пока нулевой. Какое-то время весь двор будет пережёвывать это происшествие, не отвлекаясь на всё остальное. К тому времени, как он его переварит, надо придумать что-то свеженькое. Хотя зачем придумывать? Скандал уже готов, и его только надо правильно преподнести. Новые назначения – Сандро на должность товарища генерал-адмирала и Бимбо на должность товарища военного министра – гарантированно ввергнут высший свет в состояние каталепсии… Ну, а мы подыграем – продемонстрируем попадание в полную зависимость от этих “диванных революционеров”. Кстати, сами “революционеры” в состоянии эйфории на странности Никки, кажется, никакого внимания не обратили – не до того-с…

Сандро и Бимбо, великие князья Александр и Николай Михайловичи – феноменальные лентяи и гедонисты, особенно генерал… Тамада в яхт-клубе – вот его политический максимум. Понятно, почему их оттеснил от казны клан Александровичей. Ну, ничего. И дурак, и тупые ножницы могут пригодиться, надо только уметь ими пользоваться. Они числятся у нас вольтерианцами и карбонариями? Вот их и бросим под паровоз консерватизма имени товарища Победоносцева. Как там в песне поётся:

Смело, товарищи, в ногу!

Духом окрепнем в борьбе,

В царство свободы дорогу

Грудью проложим себе…

Вот их грудью и другими частями тела, в общем, их тушками мы и будем прокладывать себе дорогу. Все неудобоваримые инициативы пойдут в народ именно от лица этих великосветских вольнодумцев. Надо только обязательно встретиться с главой клана – великим князем Михаилом Николаевичем – нынешним председателем Госсовета – и максимально его мотивировать на поддержку сыновних инициатив. Без этой тяжёлой артиллерии новоиспечённых фаворитов затопчут уже на подступах к столице.

Так, теперь министры, кубло единомышленников… Хорошо, что удалось запереть их на яхте, но надо понимать – ненадолго. Эти доморощенные тритоны[12] скоро начнут свою партию, и тогда уже ничем не заткнёшь министерский фонтан красноречия. Хотя, если нельзя заткнуть, надо поставить рядом с фонтаном водяное колесо слухов и сплетен, воспользоваться их бурной энергией в мирных целях. Опять же, индивидуальная работа с товарищами проведена. Посмотрим, кто и как из них запоёт. Ещё бы посмотреть, кто к кому побежит, но эта услуга пока недоступна. Будем работать…

Так, дальше… Кого же всё-таки я так сильно потревожил? Кто решил так шумно посетить яхту и, главное, так стремительно с неё сбежать? И зачем? Что за ценная горячая информация жгла руки беглеца-пришельца? Я что-то не то сказал? Как-то выдал себя? Ещё одно белое пятно на карте военных действий. И кого прикажете ставить в центр этих пятен? Витте? Ротшильдов? Королеву Викторию? Или есть ещё какой-то игрок, о существовании которого я даже не подозреваю? – размышлял император. – Подождать, пока незнакомец проявит себя? Нет. Ждать нельзя. Ожидание смерти подобно. Будем играть на опережение, тем более что пока есть куда ходить, и пока никто даже не догадывается – зачем?»

* * *

Великие князья Александр и Николай Михайловичи, заявившись в штаб ни свет ни заря, обнаружили императора в сизой пелене от дымящей, как паровоз, трубки, со стаканом давно остывшего чая в одной руке и с письмом – в другой. На столе уже лежало изрядное количество писем, прочитанных и разложенных на три неравные стопки.

– А, Сандро! – приветливо помахал рукой император, разгоняя клубы табачного дыма. – Это было очень любезно с твоей стороны, премного благодарен!

– Да, конечно, Никки, но я не совсем…

– Скажите, генерал, кто отвечает за учёт и систематизацию корреспонденции? – не дав договорить моряку, без предисловий переключился император на генерала, не отрывая глаз от листа бумаги.

– Эти письма, хоть и содержат всеподданнейшее обращение к Е.И.В, предназначены для Красного Креста и военного министра, сплошь состоят из просьб отправиться в Африку помогать бурам, – взяв конверт со стола и пнув пустой мешок из-под писем, резюмировал Николай Михайлович. – Их вообще никто не учитывает и не систематизирует. Собираем, маркируем, пересылаем по инстанции.

– Собирали и пересылали! – уточнил император, пряча очередное письмо в конверт. – А теперь вы будете отвечать за то, чтобы ни одна из этих просьб не была предана забвению.

И, увидев недоумённый взгляд генерала, охотно пояснил:

– Люди, пишущие эти письма, жаждущие быть там, где, по их мнению, зло побеждает добро, готовые без всякого вознаграждения ехать за тридевять земель воевать за справедливость – это золотой фонд любой нации. Это патриоты самой высокой пробы. Если мы не дадим возможность им удовлетворить их желание встать на сторону добра, они могут решить, что их собственное Отечество встало на сторону зла. Ограничивая их порывы, мы сами толкаем их в объятия нигилистов-террористов, которые быстро объяснят, что незачем ехать так далеко, чтобы воевать за справедливость. Это можно сделать прямо в России, бросив бомбу в одного великого князя… – при этих словах император ткнул мундштуком трубки в Сандро, – или разрядив револьвер в другого… – теперь мундштук упёрся в живот генерала.

– Но, Никки, патриотизм – это не только готовность сорваться с места и бежать на другой конец света. Умение терпеть и подчиняться установленному порядку – разве это не добродетель? Кропотливо и усердно работать у себя дома – разве это не патриотизм? – вставил свои «пять копеек» Сандро. – И не получится ли так, что мы, отправляя в Африку неограниченное количество добровольцев, именно таким образом и выращиваем себе ребеленов?

– Согласен, – проронил император, возвращаясь к письмам. – Патриотизм – это не обязательно готовность ехать за тридевять земель, но и не чинопослушание и маршировка строем. Это чувство ответственности, упрямство и дерзость. Умение исполнять свой долг и требовать исполнения с других. И всё это не отменяет желание восстановить справедливость как базовую потребность сразу после необходимости иметь кусок хлеба и крышу над головой.

Мы договорились, что Николай Михайлович возьмёт под свою опеку добровольцев, возвращающихся из Трансвааля. Будет правильно, если и желающие туда попасть будут проходить через его руки. Тем более, посмотрите, какие у нас замечательные люди! Вот послушайте:

От повивальной бабки

Елены Александровны Дмитриевой

Прошение[13]

Ввиду множества акушерок в Петербурге практика редка в данное время, я совершенно свободна и потому хотела бы употребить оное с пользой не для одной себя. Между прочим, соревную к общественным симпатиям к угнетённому населению Трансвааля, имею искреннее желание отправиться туда, дабы оказать посильную помощь воюющим бурам. Узнав из органов печати, что Красным Крестом формируется отряд для отправки в Трансвааль на помощь раненым и их семействам, имею честь усерднейше просить Главное управление Российского Общества Красного Креста об отправлении меня в Трансвааль с отрядом сестёр милосердия.

Елена Дмитриева

А вот следующее прошение:

От лейб-гвардии Егерского полка штабс-капитана Александра Владимировича Геруа I

1. Желая отправиться на театр англо-трансваальской войны и не располагая личными средствами, хотел бы получить назначение санитаром в состав ныне формирующихся отрядов Российского общества Красного Креста, состоящего под Августейшим покровительством Её Императорского Величества государыни императрицы Марии Фёдоровны.

2. Окончил курс в Пажеском Его Императорского Величества корпусе, откуда в 1891 г. из камер-пажей выпущен в лейб-гвардии Егерский полк подпоручиком, в поручики произведён в 1895 г.

3. В 1898 г. за успешное окончание полного трёхгодичного курса Николаевской академии Генерального штаба по 1-му разряду произведён в штабс-капитаны с отношением в свой полк и с прикомандированием к штабу войск гвардии и Санкт-Петербургского военного округа, откуда был командирован в штаб Гвардейского корпуса, а затем в штаб 1-й Гвардейской пехотной дивизии.

– Ну, Николай Михайлович! Разве это не воспеваемые вами Liberté, Égalité, Fraternité[14], когда и повивальная бабка, и сиятельный граф готовы выполнять обязанности санитара, лишь бы приобщиться к благородному делу? Беречь это стремление надо, как зеницу ока, беречь и преумножать! Всех, изъявивших желание отправиться помогать бурам, следует взять на заметку и предупредить, что их желание будет удовлетворено по способности. А удовлетворять придётся нам с вами, Николай Михайлович, поэтому стиль работы придётся менять…

– Я так понял, Никки, что менять придётся не только стиль? Что ещё подлежит реформированию?

– Всё, что мешает нормально существовать, и всё, что выглядит противоестественно. Вот, например, это непотребство под названием «недопущение морганатических браков». Я знаю брак по любви и брак по расчёту. Но и в первом, и во втором случае – это соглашение двух взрослых людей, в выбор которых вмешиваться просто неприлично. Не так ли?

Император намеренно бил под дых. Весь дом Романовых был кладбищем несчастной любви, павшей в схватках с высочайшими предписаниями, а Николай Михайлович был одним из дважды потерпевших. В молодости он влюбился в дочь великого герцога Баденского Викторию, а её за него не отдали, хотя она и была согласна. Папенька не велел. Прямо сейчас князь опять был влюблён, и снова скандально. Речь шла о замужней даме, Елене Михайловне Барятинской, с которой у князя к этому времени довольно долго тянулась любовная связь. С мужем, между прочим, адъютантом Николая Михайловича, Барятинская давно разъехалась и при желании могла развестись. О её сыне и так давно уже заботился не супруг, а Николай. Но брак все равно получился бы морганатическим, поэтому князь тянул с предложением… И тут такие речи!..

– Я вот не пойму, – тем временем продолжал император, – почему Алексей Михайлович и Пётр Алексеевич двести лет назад могли себе позволить жениться на ком хотели, а сейчас, в эпоху тотального технического прогресса и расцвета науки, брак по любви может быть осуждаем и запрещаем. Что за непонятные предрассудки?

– И у тебя, Никки, есть желание… – осторожно попытался продолжить мысль Николай Михайлович…

– Да, таковое имеется, но для его обоснования необходим хороший кропотливый специалист, который любит историю не как профессию, а как непреодолимую потребность к истине. Кто бы мог непредвзято, честно, спокойно и без излишней подобострастности написать историю дома Романовых от самых-самых истоков – от Адама и Евы, не обращая внимания на всю верноподданническую чушь, которая лезет в глаза сегодня?[15]

– Считай, Никки, что такого ты уже нашёл, – подал голос Сандро. – Мой брат будет работать не за страх, а за совесть, тем более что в этом деле у него имеется личный интерес, не так ли? А я готов всемерно помогать и способствовать…

– Боюсь, Сандро, что на это у тебя точно не хватит времени, потому что именно тебе придётся организовать непрерывное морское сообщение с бурскими республиками для переброски наших специальных команд добровольцев туда и эвакуации их оттуда. Они теперь будут отправляться в Африку не для абстрактной помощи, а строго с определёнными заданиями.

– Я тоже боюсь, Никки, – вмешался Николай Михайлович, – боюсь, что ты свалишься в обморок или тебя хватит удар от переутомления и недосыпания. И я на правах хозяина этого дома и как твой дядя настоятельно прошу… нет, даже требую немедленно отправиться отдохнуть хотя бы несколько часов…

Император с сожалением оглядел внушительную кипу непрочитанных писем, вываленных в кресло, и согласно кивнул.

– Да, отдохнуть надо обязательно. Подберите, пожалуйста, парочку толковых писарей, пусть классифицируют прошения. Я составлю соответствующие инструкции. А вот эти, – император собрал крайнюю стопку распечатанных писем, – я забираю с собой сразу и отвечу на них сам…

* * *

– Ну, и за что государь тебя поблагодарил? – ревниво пихнул брата в бок Николай Михайлович, когда все необходимые распоряжения были отданы, император убыл в отведённые ему апартаменты и они остались одни.

Сандро пожал плечами:

– Не представляю. Может быть, речь шла о конвойной службе, которую с честью несли мои матросы. Кстати, у них это получилось ничуть не хуже, чем у этих расфуфыренных дворцовых arrogant[16].

– Однако мы совсем перестали его понимать. Если разговаривать с закрытыми глазами, я бы был уверен, что говорю с абсолютно чужим человеком. Ты сказал, что он изменился после того, как во время болезни… – тут Николай Михайлович показал глазами наверх и пристально уставился на брата.

– Может быть, – пожал плечами Александр Михайлович. – Мы же во время магических сеансов[17] вызываем духов умерших, почему же ещё живой душе не совершить путешествие туда, где её вразумят предки?

– В данном случае я бы больше говорил не о вразумлении, а о замене, – хмыкнул генерал. – Когда я стою перед ним, у меня создаётся впечатление, что со мной говорит не Николай Александрович, а Пётр Алексеевич…

Братья переглянулись и синхронно перекрестились. В кабинете повисла тишина.

– Знаешь, – тряхнув головой, нарушил паузу Сандро, – даже если оно и так, меня это нисколько не пугает. Сегодняшний Никки мне нравится определённо больше. Так что, пожалуй, я пойду поставлю свечку, чтобы таким он оставался и далее…

* * *

– И всё-таки, ваше императорское величество, – Ратиев упрямо наклонил голову, – я пока не совсем понимаю круг моих задач и обязанностей. К тому же я – строевой офицер и канцелярской работе не обучен, впрочем, как и дворцовому этикету.

– Уважаемый Иван Дмитриевич, – поморщился император, – давайте будем скромней и дадим возможность потомкам определять «величество» или «ничтожество». Повторно предлагаю обращаться друг к другу без громких титулов. А круг ваших обязанностей я и сам сейчас точно определить не смогу. Скажите, каков был круг обязанностей светлейшего князя Меншикова?.. Что же касается бумаготворчества, боюсь, что живём мы в очень беспокойное время. Как бы не пришлось вам пускать в ход саблю чаще, чем перо…

– Вам что-то или кто-то угрожает? – встрепенулся Ратиев.

– Вместо скучного прямого ответа на этот вопрос, – с полуулыбкой ответил император, – предлагаю полистать учебник истории и подсчитать, какому проценту Романовых удалось умереть от старости. Обещаю – сухая статистика вас взбодрит. Больше всего мне угрожает отсутствие людей, не отравленных ядом бюрократизма и не заражённых бациллой дворцового политеса, приторного по форме и фальшивого по содержанию. Кадры решают всё, Иван Дмитриевич. Вы согласны?

Грохот сапог и отрывистые команды в коридоре не дали Ратиеву ответить. После короткого стука в дверь в кабинет просунулась взъерошенная голова адъютанта Николая Михайловича, который, запыхавшись и раскрасневшись, с паузами после каждого слова выдавил из себя:

– Ваше императорское величество, прошу вас не покидать помещение, в здании, возможно, находится злоумышленник – погибли два вольноопределяющихся. Его высокопревосходительство повелели удвоить караулы, проверить все помещения и близлежащие постройки…

– Ну вот, Иван Дмитриевич, и ответ на ваш вопрос… – усмехнувшись, сказал император, набивая трубку. – Кстати, я не успел поинтересоваться, а как хорошо вы стреляете? Очень, знаете ли, не лишний навык при дворе…

* * *

Доктор сложил в чемоданчик свои инструменты, вздохнул и, сняв пенсне, начал его протирать так ожесточённо, словно решил добыть огонь.

– То, что это яд – абсолютно точно, но вот от названия оного пока воздержусь. Вероятнее всего, он находился в виде порошка в письме, которое несчастный вскрыл и попытался очистить, приняв за муку или мел. Яд обнаружен на руках, лацканах, обшлагах, на рабочем столе… Коллега потерпевшего, увидев, что товарищ задыхается, очевидно, бросился к нему, попытался поддержать, помочь, в результате невольно сам прикоснулся к порошку или вдохнул его… Да-с… доза, конечно, была лошадиная – тут роту положить можно…

– Скажите, уважаемый, – перебил доктора император, – а сколько писем ещё осталось не вскрыто и не рассортировано? Не было ли это письмо одним из последних?

– Хороший вопрос, ваше императорское величество. И как любой хороший вопрос, он сразу содержит ответ. Вы как в воду глядели – это письмо действительно было последним, все остальные были уже прочитаны…

– Ну, что ж, всё правильно, всё правильно… – покивал император и остановился перед Сандро. – Александр Михайлович, а как можно увидеть вашего адъютанта?

– Какого адъютанта, Ник… ваше величество? Все мои адъютанты остались вместе с вашими на яхте…

– Я так и думал, – поиграл мундштуком император. – Тогда у меня будет вопрос ко всем присутствующим: кто ещё видел статного, высокого лейтенанта с адъютантским аксельбантом и чрезвычайно выразительными, почти чёрными глазами?

– Я видел, ваше величество, – сделал шаг вперед Ратиев. – Я встретил его у дверей вашего кабинета, когда доставил полового с самоваром. У него в руках был поднос со стаканом, но я сказал, что самовар солиднее. Он согласился… Больше я его не встречал…

– Досмотровая группа, случайно, не обнаружила где-либо морской формы? – задал император следующий вопрос, не отрывая глаз от великих князей, бледнеющих всё больше и больше. И, не дожидаясь ответа, махнул рукой: – Хотя и без этого всё ясно. Вы, Иван Дмитриевич, перехватили террориста, который уже собирался проникнуть в кабинет, воспользовавшись тем, что караул не знает в лицо всех гостей. Какое оружие он попытался бы использовать, сейчас неизвестно, но нужно постараться найти чай, который он нёс. Как минимум – убережём чью-то жизнь, если ещё не поздно… Поняв, что проникнуть в помещение или хотя бы передать с чаем отраву не получилось, злоумышленник начал импровизировать. Наткнулся в коридоре на неразобранную корреспонденцию, нашпиговал верхний конверт адским порошком и принёс мне от вашего, Александр Михайлович, имени. Его план, несмотря на авантюрность, имел все шансы на успех, но вместе с ним в кабинет зашёл караульный, затащил весь мешок – дескать, превосходительство забыло… а позже я не стал вынимать письма из мешка по одному, а вывалил все в кресло, в результате чего указанный конверт остался в самом низу… Корреспонденцию мне не дал разобрать до конца наш уважаемый Николай Михайлович. Получается, что он спас мне жизнь. Как там на флоте правильно говорят, Александр Михайлович? Флагман выражает удовольствие!

Лица подданных российского самодержца удовольствия не выражали. Палитра чувств отражала середину между ужасом и недоумением. Количество происшествий на единицу времени явно превышало стандартную норму для тихой провинции, коей был в начале ХХ века Тифлис.

– Надеюсь, мне не надо никому объяснять, – опять взял в свои руки инициативу император, – что всё, произошедшее здесь, ни в коем случае не подлежит огласке?

Тишину после этих слов императора прервал аккуратный стук в дверь. В кабинет проник уже знакомый адъютант великого князя Николая Михайловича и, стараясь не дышать, шепнул несколько слов на ухо своему командиру.

– Ну, что там ещё? – раздражённо бросил император.

Генерал поправил ставший вдруг тесным воротник мундира, кашлянул и произнёс внезапно просевшим голосом:

– Не уберегли… поздно…

– Что не уберегли? Почему поздно?

– Чай в стакане… вестовой… тело только что обнаружили…

* * *

Императорский поезд уходил с вокзала Тифлиса тихо и без лишней помпы, под покровом стремительно спустившейся на город зимней ночи. Ротмистр 44-го Нижегородского драгунского полка, князь Ратиев стоял на подножке персонального вагона и провожал взглядом уходящие в прошлое до боли знакомые очертания родного города. Крутое изменение траектории своей карьеры как человек военный он воспринимал спокойно и с изрядной долей фатализма. На удивление отсутствовала эйфория от неожиданного приближения к государю, хотя здоровый карьеризм князю был абсолютно не чужд. Зато где-то в районе желудка свербил червячок предчувствия грандиозных приключений, которые обещали непременно последовать сразу за новым, таким неожиданным, назначением.

Среди провожающих мелькнуло знакомое лицо… Неужто тот самый «адъютант»? Да нет, показалось. Тот был моряк, а этот в форме мингрельских гренадеров. Всё, перрон закончился, поехали!

* * *

Статный, высокий, с чрезвычайно выразительными, почти чёрными глазами, поручик 16-го гренадерского Мингрельского полка проводил горящим взглядом уходящий поезд, огляделся вокруг, убедился, что на него никто не смотрит, и зло сплюнул.

Затем он быстрым шагом добрался до стоящей плотной стеной привокзальной застройки и нырнул в едва заметный проход между домами, такой узкий, что приходилось идти боком, чтобы не цеплять плечами стены. Полсотни шагов, кособокая деревянная калитка, ещё десять шагов по еле заметной в полутьме дорожке. Ещё одна дверь, на этот раз массивная и основательная. Стукнуть два раза кольцом. Досчитать до трех и стукнуть еще три раза.

Дверь неслышно открылась на хорошо смазанных петлях и тут же захлопнулась, когда поручик вошёл внутрь.

– Ну, как? – коротко спросил хозяин дома. Его лицо было невозможно разглядеть из-за тени от стоящего на дубовом столе огромного саквояжа.

Поручик молча покачал головой, подвинул стул и с размаху упал на него, бросив на стол форменную фуражку и расстегнув китель.

– Виктор, вы понимаете, в какое положение вы нас ставите? – проскрипел хозяин дома, ещё глубже проваливаясь в кресло. – Что мне теперь писать в отчёте? Мы не готовили никакого запасного варианта, всецело полагаясь на вас! И вы нас уверяли, что у вас всё продумано!

Поручик пожал плечами и подвинул к себе стоящий на столе кувшин.

– Непредвиденное стечение обстоятельств, несчастный случай, – лениво через губу переплюнул он, наливая до верха приличного размера стакан. – Кстати, насчёт «писать» – можете присовокупить к своему отчёту вот это, – он достал из-за обшлага и бросил на стол несколько сложенных вместе листков. – Это копии утренней почты, отправленной ротмистром. За сохранность самих писем не переживайте. Мой человек на почте – опытный, знает, что и как делать…

Обладатель скрипучего голоса зашелестел бумагой, кряхтя и время от времени поднося ее ближе к чадящей свече.

– Но это же скандал! – медленно проговорил он, не отрывая глаз от писем.

– Ну что вы, милейший, – презрительно усмехнулся поручик. – Какой же это скандал? Это пока только увертюра к скандалу, который обязательно разразится, если сидеть сложа руки.

– Ну, это я могу вам обещать со всей решительностью, – передразнил тон поручика хозяин дома. – Сидеть сложа руки мы точно не собираемся. А вам, Виктор, придётся схорониться.

– Надолго? – поинтересовался поручик, опять потянувшись за кувшином.

– Боюсь, что навсегда, – уже без всякой иронии ответил хозяин дома и чуть сдвинул саквояж, после чего еле слышно тренькнула тетива, встроенный в сумку арбалет выплюнул железный болт, легко разорвавший обшивку и с хрустом впечатавшийся прямо в рот поручика, превратив в крошево зубы и пробив свод гортани.

Хозяин дома посидел ещё несколько минут в кресле, слушая, как постепенно затихает агония. Неторопливо встал, брезгливо перевернул ногой тело, аккуратно подобрал арбалетный болт, опрокинул свечку в разлитую по деревянному столу чачу, подождал, пока огонь займётся и начнёт нежно потрескивать. Пробормотал, выходя на улицу и кинув последний взгляд на распростёртый на полу труп: «Все мы, конечно, твари божьи. Но некоторые – совсем уж твари…»

Декабрь 1900-го.

Баку. Красин

Леонид Борисович Красин, талантливый инженер-электрик, руководитель строительства электростанции на Баиловом мысу, успешно сочетающий официальную службу с нелегальной революционной работой, зябко передёрнул плечами и в очередной раз надолго задумался. Что-то его неуловимо смущало в этом госте, хотя все конспиративные формальности были скрупулёзно соблюдены и все меры предосторожности активированы.

Никитич – это была не единственная партийная кличка Красина – только что объединил разрозненные социал-демократические группы Баку в единую организацию, наладил постоянную связь между ними, достал и доставил в город оборудование для типографии и теперь нетерпеливо ждал начала серьёзной работы – распространения первой революционной газеты «Искра», гранки которой должны были прийти из-за границы от Ленина.

Днями инженер Красин управлял строительством электростанции, а по ночам там же происходили встречи с подпольщиками. Пользуясь своим служебным положением, он добывал паспорта, столь необходимые для революционеров. На складах стройки в тайниках уже хранились кое-какая нелегальная литература и совсем уж законспирированные оружие и взрывчатка.

Действовал Леонид Борисович крайне осторожно. Даже тень подозрения не пала на него ни разу с того дня, когда он приехал в Баку по приглашению своего старого друга, энергетика с мировым именем Роберта Эдуардовича Классона. И гость, прибывший сегодня на стройку Биби-Эйбатской электростанции с соблюдением всех конспиративных правил, не должен был вызывать никаких подозрений и не провоцировать беспокойства. Но это произошло.

Слушая новости про условия, в которых сейчас живут и работают политические эмигранты, про их междусобойчики и бытовые казусы с такими подробностями и деталями, о которых могли знать очень немногие, и отдавая дань поразительной осведомлённости, Красин смотрел на гостя своими пронзительными глазами строго и непроницаемо, из-за чего был похож на сфинкса. Леонид Борисович привык, что его непоколебимо прямой взгляд, чувственно раздувающиеся ноздри, решительная жёсткая складка губ, тронутая ироничной улыбкой, действуют на собеседников как удав на кролика, заставляют сбиваться, смущаться и менять тему разговора. Всегда, но только не в этот раз. Гость будто не замечал гипнотической мимики руководителя бакинского подполья, рассказывая про очередную свару Ленина с Плехановым, про хозяйку немку, у которой Ильич вынужден столоваться, экономя пфенниги, про мучительное рождение первого номера «Искры»…

– «Старик» подписывает свои записки как Тулин?[18] – вроде как рассеянно переспросил Красин.

– Вы отстали от жизни, – ещё шире расплылся в улыбке гость, – сейчас он подписывается как Петров, иногда даже с двумя «ff» на конце… Но, думаю, в следующем году он придумает что-то пооригинальнее.

– Ваша осведомлённость вызывает восхищение, – кончиками губ улыбнулся Красин, не спуская с гостя пронзительного взгляда.

– Отнюдь, уважаемый Леонид Борисович, – картинно развёл руками гость, – отнюдь. Например, я так и не смог узнать в Тифлисе, кто готовил покушение на царя и из-за чего оно сорвалось. Не поделитесь информацией?

Красин также развёл руками, явно передразнивая гостя.

– Увы, товарищ. Вы первый, от кого мы услышали эту новость, и сами весьма заинтересованы в дополнительной информации. Врагов у нашего монарха, конечно, хватает, но чтобы в такой глуши… весьма диковинно…

– Да? Жаль, очень жаль… Ну, тогда предлагаю договориться. Первый, кто узнает что-то новое, сразу даёт знать другому. Я ваш адрес знаю. Мне можете писать – Herrn Georg Rittmeyer, Кайзерштрассе, 53, Мюнхен, для Мейера[19]. Да-да, не удивляйтесь, у нас со «Стариком» адреса совпадают, так что смело можете ставить в адресаты и его – поверьте, он будет крайне заинтересован…

Дверь неслышно открылась, и в помещение аппаратной, служащее также гостиной, проскользнул ещё один подпольщик – Авель Енукидзе, командированный Красиным следить, не притащил ли гость за собой «хвост». Авель отрицательно покачал головой и тихо присел в углу, старательно демонстрируя полное отсутствие интереса к происходящему, а Леонид Борисович обратил внимание, с каким интересом посмотрел на Авеля гость… Так смотрят на давно и хорошо знакомого человека… И эта полуулыбка и чуть заметное движение глаз, в которых вспыхнул и сразу же погас дьявольский огонёк… Очень любопытно…

– В любом случае, – уже вслух произнёс Красин, – оборудование для…

– Для Нины, – перебил его гость, – всё оборудование, предназначенное для подпольной печати, предлагаю называть «Нина» – так будет проще. «Заказ для Нины», «Работа Нины», «Нине требуется обновка».

– Хорошо, – согласился Красин, – пусть будет Нина… Итак, всё оборудование смонтировано, проверено и готово к работе.

– Прекрасно, – обрадовался гость. – Старик будет доволен. Думаю, – он перешёл на полушёпот, – уже в следующем году вы будете кооптированы в ЦК, так что готовьтесь для более масштабных дел…

Красин в очередной раз удивлённо вскинул брови – такой информацией точно могли владеть только три человека, и всех он знал лично. Но поскольку правила конспирации не предполагали праздного любопытства, назревший вопрос так и застрял на устах, не вырвавшись наружу.

– Где остановились?

– Пока нигде. А что посоветуете? Хотя нет, давайте я лучше не буду вас обременять. Найду сам. Люблю, знаете ли, нестандартные решения. И не ищите меня. Я сам вас найду. Если к вам придёт человек и попросит передать записку или посылку «Нине от Кобы», то знайте – это от меня.

– И кто такой Коба?

– Простой крестьянин… охотник. Герой повести Александра Казбеги. Не читали? Рекомендую! – и, закрыв глаза, гость нараспев продекламировал: – «Коба слыл хорошим охотником, и немало оленей пало от его мажары, но не было случая, чтобы он не жалел убитого зверя или убил бы его просто ради скуки. И теперь он угрюмо чистил свое ружьё, в то время как его товарищ, весело напевая, свежевал оленя. Бывало и так, что Коба целыми часами сидел с нацеленным ружьём и, забывшись, любовался резвящимся перед ним зверем».

– Странный охотник…

– Да, странный… но один из немногих, кто хотя бы старается быть объективным и справедливым… Проводите?

Красин повёл бровью:

– Ладо!

Грузин с совсем не грузинской окладистой бородой вскочил на ноги и жестом указал гостю путь на выход, располагавшийся совсем не там, где вход. Как только они оба покинули помещение станции, Красин подозвал Авеля:

– Проследишь. Обратишь внимание на багаж. Узнаешь, где остановился, организуешь постоянное наблюдение. Записывать всех, с кем перемолвился хотя бы парой слов… Отчёт мне ежедневно. Выполнять!

– Да тут у вас ноги можно переломать, – чертыхнулся гость, перебираясь через залежи строительных материалов.

«Ладо», или как было написано в его паспорте – Владимир Захарьевич Кецховели, не отвечал, напряжённо думая, как ему правильно вести себя с этим загадочным посетителем. Он заметил настороженность Никитича и, полностью доверяя своему шефу, тоже сделал охотничью стойку на незваного гостя.

– В центре обеспокоены неудачным покушением на царя? – с деланым равнодушием спросил он.

Гость остановился, обернулся, внимательно посмотрел на провожатого, улыбнулся, причём совсем не так, как улыбался только что на станции, и вдруг на чистом грузинском ответил:

– Обеспокоен я, батоно Ладо, и этого вполне достаточно… И не только этим. Поэтому дам тебе всего один маленький, но очень полезный совет, который поможет сохранить тебе жизнь. Как только в Баку появится английский предприниматель Джон Лесли Уркарт и Никитич встретится с ним – беги, генацвале. Беги подальше от Баку, а если сможешь, то и вообще от Кавказа… Хотя… как минимум месяц у тебя есть, так что пока можно не торопиться… Всё, дальше провожать меня не надо. Тем более что мне дополнительно выделили такой почётный конвой…

– Где? – удивлённо обернулся Кецховели, внимательно оглядев придорожные кусты и штабели строительного бруса. Не увидев ни единой души, он пожал плечами и уже открыл рот, желая уточнить, с чем связан столь необычный совет, как заметил, что он стоит посреди строительной площадки абсолютно один, и рядом с ним нет никого и ничего, что бы хоть как-то намекало на присутствие человека всего несколько секунд назад.

Запыхавшийся Авель появился, когда Ладо уже надоело озираться и прислушиваться.

– Ну? Куда он пошёл?

Ладо неопределённо махнул рукой в сторону города и медленно побрёл назад, отчётливо ощущая, как по животу разливается судорогами волна непривычного страха.

Декабрь 1900-го. Баку. Вилла Петролеа

Окраины Баку производили впечатление обыкновенного провинциального города. Те же одноэтажные и двухэтажные дома, отвратительно мощённые улицы и тротуары, редкое керосиновое освещение, из-за которого ночью по пригороду страшно ходить.

Ещё непригляднее смотрелся так называемый Чёрный город, лежащий на пути к промыслам, в котором сосредотачивалась вся обрабатывающая нефтепромышленность. Вдоль широких пустынных улиц тянулись высокие каменные заборы, огораживающие многочисленные керосиновые, масляные, химические заводы, резервуары, мастерские. На улицах не было ни мостовых, ни тротуаров, зато по разным направлениям их прорезали глубокие узкие канавы, по которым текла зеленоватая вонючая жидкость, составляющая отбросы разных производств, спускаемые по этим канавам в море.

Но чем ближе к центру, тем чаще рядом с невысокими домами возвышались грандиозные дворцы и пассажи, устроенные со всем комфортом и роскошью новейшей архитектуры, а рядом с жалкими керосиновыми лампами – большие электрические фонари, освещающие магазины и фешенебельные кварталы.

Центральные улицы города нефти удивляли архитектурными странностями. Здесь были перемешаны все стили. По соседству с мавританскими дворцами возвышались готические здания. Над одним из них была сооружена башня в венецианском стиле, а над другим – в стиле рококо. Строительство дворцов было слабостью нефтяных королей.

К примеру, один из них, Иса-бей, любящий всякого рода декоративность, построил свой трёхэтажный особняк в виде карточного домика. На фасаде золотистыми буквами было начертано: «Здесь живу я, Иса-бей из Гянджи!» Зависть к славе Иса-бея лишила сна его соседа. Взяв за основу изображение, увиденное в одной из книг, он построил себе дворец в виде дракона. Вход в дом напоминал пасть сказочного существа. В неё и входили гости владельца. Из ноздрей дракона свисали два фонаря. Они освещали весь экстерьер со стороны фасада, являя в ночное время страшное зрелище.

При этом в Баку ни один из нефтяных магнатов не разорился ввиду расточительства. Зарабатываемое владельцами скважин просто невозможно было израсходовать полностью. Жидкого чёрного золота хватало с лихвой на любые причуды. К сожалению, в их число редко входило обеспечение нормальных условий для тех, чьими руками создавались несметные состояния. Из византийских и готических башен не были видны жилища-казармы, в которых ютилось до восьмидесяти человек, и не слышен ропот из-за произвола администрации, двенадцатичасового рабочего дня и нищенских – 60 копеек в день – зарплат.

Но была среди бакинских обитателей своя «белая ворона», и звали её «Товарищество Нобелей», построившее невиданную не только в «нефтянке», но и крайне редкую вообще в России в начале ХХ века, социальную империю. Рабочий день – восемь-девять часов, жилые посёлки с квартирами для семейных рабочих и холостяков, бесплатные школы, детсады, больница, благоустроенный городок «Вилла Петролеа» для служащих компании, в домах горели электрические лампочки, вечерние курсы для рабочих-нефтяников, «Общество нравственного, умственного и физического развития молодых людей» и многое, многое другое.

Управляющий «Виллы Петролеа» после того, как понял, кого просит принять на постой драгунский ротмистр, долго по-рыбьи беззвучно открывал рот, пучил глаза, краснел, бледнел и потел так, что Ратиев уже начал опасаться за здоровье ответственного администратора Нобелей. К счастью, всё обошлось, до обморока дело не дошло.

И после по-восточному долгого извержения всеподданнейших чувств стороны перешли к конструктивному диалогу, в ходе которого управляющий узнал, что император настаивает на минимуме официоза, категорически просит никого никуда даже временно не отселять, дать возможность сутки отдохнуть, ибо ещё не совсем восстановился после болезни, после чего хотел бы увидеться с присутствующими в городе предпринимателями, согласно прилагаемому списку.

Ещё ранее главноначальствующему Кавказской администрации князю Голицыну было отправлено письмо, подслащённое высочайшей просьбой не обижаться и с обещанием обязательно заглянуть «на огонёк», как только будет покончено с неотложными делами, с настойчивой просьбой не беспокоить и не беспокоиться.

Первым и главным неотложным делом было озвучено совещание с участием жандармских чинов, уже прибывающих в Баку по распоряжению Ширинкина. Но не менее важной и тоже безотлагательной была встреча с купеческим сословием, а точнее – с нефтепромышленниками, которая должна была состояться уже этим вечером.

Важных поручений хватало и у ротмистра, успевшего посетить местный театр и о чём-то посекретничать с его директором. Князь теперь спешил обратно, нещадно трясясь в открытой коляске.

– Ваше высокоблагородие! – козырнул дежурный вахмистр на въезде на территорию посёлка. – Тут к вам проситель! Говорит, что по важному делу.

Ратиев коротко оглядел стоящую на обочине у шлагбаума фигуру в бурке и папахе, из-за которой виднелись только щёлочки глаз над иссиня-чёрными бородой и усами, кивнул постовым и неожиданно предложил «этому дикарю» место в своей пролётке.

– Вот видишь! – назидательно приподняв палец, довольно обратился к своему напарнику вахмистр, когда пролётка скрылась за поворотом. – Я же тебе говорил, что не простой человек, пусть стоит себе, ждёт, а ты: «В шею, в шею!» А как он тоже на службе, может быть, даже на тайной? Вот тогда бы нам обоим шею намылили…

* * *

Попетляв по хитросплетениям улочек «царства Нобелей», пролётка остановилась у служебного входа главной резиденции, охраняемой морским караулом.

– Со мной, – коротко скомандовал постовым Ратиев, пропуская вперёд пассажира.

Ещё немного ступеней, коридор, несколько томительных секунд, пока ротмистр торопливо отпирал дверь в свои апартаменты, имеющие отдельный анфиладный проход в покои государя.

– Николай Александрович! Вы меня с ума сведёте! – с упрёком прошептал он, глядя на довольного, как пряник, императора, скидывающего с себя одежду бродячего горца. – Почти сутки никаких известий! Неужели нельзя было никому поручить? Я вас одного больше никуда не отпущу!

– Иван Дмитриевич! Дорогой! – как можно мягче возражал император, стирая платком примитивный грим. – Есть дела, которые нельзя никому поручить, и есть места, где уж точно нельзя появляться с эскортом. Ну, вот представьте, что в деле замешана дама. А я тут с эскадроном казаков! Не комильфо, знаете ли. Вы лучше скажите, в театре всё получилось?

– Так точно! Сослался на Рождество, на готовящийся сюрприз, на домашний спектакль. Одним словом, вот полный набор, – говоря это, Ратиев водрузил на стол объёмистый саквояж с аккуратно упакованными накладными бородами, усами, париками и прочими театральными аксессуарами, необходимыми для перевоплощения на сцене и маскировки – за её пределами.

– Прекрасно, Иван Дмитриевич, просто прекрасно! – прищёлкнул пальцами император. – Обещаю вам в нашем театре исключительно главные роли. Кстати, знайте, что у вас уже появились поклонники. Регулярно в посёлок будут прибегать и спрашивать вас местные мальчишки. Вы уж привечайте их, не брезгуйте. Информация, которую они принесут, стоит донесений всего жандармского управления[20].

Декабрь. 1900-го.

Бакинское отделение Императорского

Русского технического общества

Бакинское отделение Императорского Русского технического общества, привыкшее к академическим докладам и диспутам на научно-технические темы, никогда за всё время своего существования не видело такого скопления помпезных экипажей и такой концентрации капитала на один квадратный метр. Впрочем, хватало и тех, кто никаким боком не относился ни к науке, ни к технике, но всё равно рвался послушать доклад, анонсированный крайне скупым объявлением в именных приглашениях: «Нефть в ХХ веке. Проблемы и решения». Докладчик – «Божиею поспешествующею милостию, Самодержец Всероссийский…»

Привычно набивая трубку, император не спеша оглядывал собирающихся магнатов.

«Бакинское нефтяное общество», «Московско-Кавказское общество», «Товарищество на вере Мирзоева», «Торговый дом Асадуллаева». Кланы Лианозовых и Гукасовых, за которыми стоял практически весь серьёзный промышленный и банковский капитал. Председателем правления товарищества «Г. В. Лианозов и сыновья», например, был российский «финансовый гений» Алексей Путилов. Павел Гукасов занимал руководящие должности в тринадцати российских компаниях и банках.

Но главным творцом нефтепромыслов было, конечно, могучее и непримиримое трио – Нобели, Ротшильды, Манташевы. Особенно колоритно выглядел среди них Александр Иванович Манташев – тифлисский армянин, потомственный купец первой гильдии и голова городской думы, как и положено в его положении – отчаянный филантроп и строитель множества храмов как в России, так и за рубежом.

Император знал его до этого дня с совершенно некоммерческой стороны. Семейным учителем у этого нувориша работал Степан Шаумян – революционер-подпольщик, будущий бакинский комиссар, который не раз и не два использовал своего работодателя для печати и распространения революционной литературы, на что Манташев откровенно закрывал глаза, явно симпатизируя молодому социал-демократу.

Год назад Манташев от имени съезда нефтепромышленников передал в департамент неокладных сборов Министерства финансов Российской империи докладную записку, изложив в ней перечень мер, благодаря которым Россия может доминировать на мировом рынке нефти. Как и полагалось в Российской империи, предложения какого-то купца были проигнорированы и чиновниками, и царём. Сегодня император решил исправить эту досадную оплошность.

Как всё-таки по-разному смотрят на самодержца министры и промышленники. И те, и другие – зубры подковёрной борьбы. И те, и другие не краснеют от слова «мздоимство». И все они – циники до мозга костей… Но взгляд чиновника – это всегда взгляд собаки. Породистой или беспородной, паркетной или цепной. А у предпринимателя-миллионщика глаза дикого зверя. Волка, медведя, лисицы, барсука, но именно лесного жителя. Маркс, Ленин, а потом и сам Сталин писали, что этих людей ничего не волнует и ничего не может волновать, кроме прибыли. Весь смысл их существования – это деньги – товар – деньги… Но что же тогда заставляет этих «хозяев джунглей» строить бессчётное количество храмов и неустанно жертвовать на благотворительность? Страх? Непохоже… Совесть? Не смешите меня…

Император исподволь, но очень внимательно вглядывался в лица собирающихся заводчиков и с прискорбием признавался себе, что не знает и не понимает этих загадочных людей, полностью стёртых с лица Отечества в 1917 году, причём не всегда как классово чуждых. Огромное их количество было уничтожено или изгнано по заказу «наших западных партнёров» потому, что представляли собой угрозу как конкуренты.

Уже в тридцатые годы, когда был вскрыт забытый сейф Яши Свердлова, на стол Сталина лёг список подлежащих ликвидации организаторов производства, изобретателей, учёных, инженеров, большая часть которого была аккуратно обозначена траурным крестом – «заказ выполнен». Среди многих неизвестных в глаза тогда бросилась фамилия купца Второва, прозванного за деловую хватку «русским Морганом», решившего во время Первой мировой войны проблему снарядного голода и построившего в чистом поле город Электросталь… «Нашим западным партнёрам», наживающим миллионы на военных поставках «проклятому царизму», это импортозамещение очень не понравилось, и Второва приговорили, а подручные Яши Свердлова исполнили. Как же не хватало таких Второвых во время индустриализации!..

– У меня для вас две новости. Одна хорошая, а другая плохая… – медленно начал свою речь император, заметив, что все собрались и уже устали играть в гляделки. – Хорошая: Баку на пороге двадцатого века превратился в мировую нефтяную столицу. Плохая новость, к сожалению, звучит точно так же…

«Два шага в сторону. Внимательно посмотреть на реакцию… Да-а-а-а, на этих зубров такие дешёвые приёмчики не действуют, даже не моргнули. Хорошо, кавалерийский наскок не удался, переходим к планомерной осаде».

– В целом по России в этом году добыча нефти достигла семисот миллионов пудов и составила больше половины всей мировой добычи. США пока за нами не угнаться, там добыто пятьсот пятьдесят пять миллионов пудов. Заглядывая вперёд, сразу предположу, что это далеко не предел.

Потребление нефти обязательно будет расти, а вместе с ним и прибыли. Инвестиции в отрасли окупаются стремительно. Я тут специально подготовил справочку…

Император вроде как замешкался, перекладывая листки в своей папке, внимательно сканируя атмосферу аудитории. О! Цифры пошли – заинтересовались. Да и видно, что слегка удивлены. Самодержец, использующий статистику, – это для них ново и непривычно. Ну, что ж, тогда так и продолжим.

– Вот, к примеру, британские предприниматели Мур – Джонсон – Вернер сумели выкупить за пять миллионов рублей принадлежавшие компании Тагиева нефтепромыслы, заводы по производству керосинового масла и серной кислоты, нефтяной трубопровод, нефтетранспортный флот, парк железнодорожных цистерн, а также нефте-керосиновые склады. В полном согласии, с участием и с соизволения британского двора в Лондоне было создано «Общество добычи жидкого нефтяного топлива в России» – «Олеум». Только за первые четыре месяца работы «Олеум» принёс своим учредителям чистую прибыль на сумму свыше трёх миллионов рублей. А менее чем за год англичане получили уже семь миллионов чистогана. Знаете, что это значит? Давайте я зачитаю слова другого англичанина – публициста Томаса Джозефа Даннинга: «Обеспечьте 10 процентов, и капитал согласен на всякое применение. При 20 процентах он становится оживлённым, при 50 процентах положительно готов сломать себе голову, при 100 процентах он попирает все человеческие законы, при 300 процентах нет такого преступления, на которое он не рискнул бы, хотя бы под страхом виселицы!»

«О! Маска бесстрастности пробита. Да, царь, бросающий цитаты из Даннинга вслед за Марксом, причём такие скандально известные, – это необычно. А как вам, господа-промышленники, вот такая провокация?»

– Баку – прекрасный город. Бакинские промыслы – это бриллиант в короне империи. Неудивительно, что на это сокровище обратил внимание такой капитал, рядом с которым состояния подданных Российской империи, как бы велики они здесь ни казались, смотрятся крайне скромно… – император скользнул взглядом по аудитории и добавил вполголоса, сделав вид, будто нечаянно вырвалось: – Как чаевые в трактире…

Поднявшийся шум в зале император приглушил поднятой рукой, не отрывая глаз от человека с забавной прической на прямой пробор, карими, почти чёрными глазами над орлиным носом и несуразно всклокоченной бородой, смотрящейся крайне нелепо на ухоженном лице. Человек заметил взгляд императора и опустил голову, покусывая губу и скрывая улыбку. Всем своим видом барон Эдмон Джеймс Ротшильд показал, что оценил шутку императора и прекрасно понял, что последние слова были адресованы именно ему.

– Это совсем не стыдно и не должно быть обидно, – продолжил император, прекратив гипнотизировать взглядом барона. – Но это факт, который надо признавать и с которым надо считаться. Образно говоря, вековым трудом нашего народа в России построена красивая, прочная повозка. «Птица-тройка» – как сказал великий Гоголь. И вот теперь навстречу нашей тройке на полном ходу летит грохочущий паровоз. Что будет при лобовом столкновении, кому-то надо объяснять?

Купцы, привыкшие к сложным расчётам, и не только финансовым, обладали достаточным воображением, чтобы представить себе в красках результат встречи гужевого транспорта с грубой машиной. Шум затих. На императоратора уставилось множество вопросительных взглядов, не понимающих, зачем он рассказывает им эти страсти.

– Я пригласил вас не для того, чтобы пугать, – коротко махнул рукой император с зажатой в ней трубкой. – Я прекрасно знаю, что все вы не из робкого десятка и можете за себя постоять. И, уж точно, я не стал бы вас собирать, чтобы стращать присутствующим здесь бароном Ротшильдом. Я пригласил вас, чтобы поговорить о том, как выжить самому и помочь выжить другим. Как это сделать вместе?

Проблема в том, что нефть из инструмента обогащения стремительно превращается в инструмент политики, и её роль в этом качестве будет только возрастать. Конечно, если сейчас прогуляться по отечественным полям и весям, это утверждение покажется слишком смелым. Даже здесь, в Баку, нефть является не главным источником тягловой силы. Но это только сегодня. Изменения нарастают стремительно. Что будет завтра, хорошо видно тем, кто побывал в наиболее технически передовой стране мира – в Северной Америке.

Уже сейчас всё чаще и чаще нефтепродукты используются в качестве топлива, демонстрируя своё неоспоримое преимущество перед традиционным углём и дровами.

Вот отчёт морского ведомства. Расход нефтяного топлива в два раза меньше, чем английского угля кардиф самого высокого качества. Для закачки в трюмы судна насосами двухсот тысяч пудов нефти требуется всего час, тогда как для загрузки такого же количества угля – двенадцать часов. С одинаковым запасом топлива судно на нефти может покрывать расстояние вдвое большее, чем на угле. Тепловой эффект при сгорании нефтяного топлива в полтора раза выше, чем угля. Процесс подачи нефти почти исключает ручной труд, а это означает сокращение численности команды машинного отделения и снижение уровня грязи и пыли.

А теперь посчитайте, сколько потребуется нефти для перевода на неё только одного военного флота. А ведь есть ещё флот гражданский. Нефть обозначает свою победную поступь не только на море, но и на суше. И я говорю не про осветительный керосин. Двигатель внутреннего сгорания уже сейчас по всем параметрам превосходит паровой и гарантированно вытеснит его в ближайшие двадцать-тридцать лет. Самобеглые коляски, не сомневаюсь, скоро полностью заменят конную тягу. Американцы Харт и Парр разработали двухцилиндровый бензиновый двигатель для трактора, а значит, крестьянскую лошадку тоже придётся отправлять на пенсию. И всё это нефть, нефть и ещё раз нефть. Она стремительно превращается в кровь экономики ХХ века…

«А теперь можно выдохнуть, сделать паузу, достать трубку, не спеша раскурить… Загудели. Громко и басовито. Такое впечатление, что по залу носится огромный шмель. Надо закрепить полученный эффект и перевести, наконец, разговор в практическую плоскость».

– Наверно, это даже интересно – чувствовать, что твоя работа влияет на политику, – вслух продолжил император, лукаво склонив голову и обводя глазами купеческое собрание. – Но есть одна неприятность – политика тоже заинтересовалась вашей работой и будет влиять на неё всеми имеющимися средствами. Этого не надо бояться. Это просто надо учитывать как один из факторов риска.

Недружественное поглощение, соблазнительные кредиты с внезапным требованием срочного погашения, биржевые скандалы – все эти привычные для вас способы конкурентной борьбы политики дополнят свежими и непривычными: бунтами и стачками, диверсиями и вредительством, арестами грузов и людей, и, наконец, войнами, которые тоже есть продолжение политики, только другими средствами.

Но, в первую очередь, нас будут направленно и настойчиво ссорить. Работников и работодателей, предпринимателей и власть, христиан и мусульман, евреев и русских, татар и армян… Причём тут не надо много стараться. Мы и так друг друга не очень любим, не так ли? Но одно дело – тихо не любить. А нас будут пытаться заставить друг друга убивать. И всё ради того, чтобы занять ваше место на рынке и ваши промыслы на земле, а может, и вместе с землёй.

Я сразу хочу предупредить, что схватки за нефть не избежать. И как на любой войне, тут будут свои безвозвратные потери. Так что желающие мирной жизни ещё могут поменять род деятельности на что-то более спокойное. Ну, а всем остальным я хотел бы предложить договориться о совместных действиях, которые, надеюсь, позволят выжить в агрессивной среде. Готовы выслушать?

Зал, превратившийся в одно большое ухо, был готов. Очнулись даже те, кто накануне «нарушал безобразия и пьянствовал водку».

– Несмотря на торжество нефти в будущем, следующие три года будет не до смеха. Начавшееся в 1900 году падение цен продолжится, объёмы заказов будут падать. Я предлагаю заместить выпадающие заказы казёнными закупками, причём готов законтрактовать вашу добычу сразу на длительный срок. Но у меня есть встречные условия. Меня не устраивает качество работы и глубина переработки нефти, из-за чего потенциальная прибыль выливается в море. Я не буду учить вас, как добывать и перерабатывать нефть. Всё должны делать специалисты. А специалистов надо учить. Поэтому я предлагаю учредить университет нефти и газа, где будут готовиться и повышать свою квалификацию инженеры нефтехимической индустрии, вестись научные исследования, формироваться братство единомышленников, имеющих общие цели и одинаковый образовательный тезаурус… Честно говоря, я бы тоже с удовольствием в таком учреждении поучился, чтобы не чувствовать себя полным дилетантом в вашем окружении.

Шевеление. Короткие смешки. Благодарные взгляды. Грубая лесть действует безотказно. Это хорошо. Тогда продолжим.

– Но одного университета мало. Поэтому я предлагаю под эгидой учебного заведения создать целую сеть средних учреждений для подготовки техников и мастеров, которые непосредственно руководят работами на промыслах и в цехах… Назовём их техникумы. Однако и техникумов тоже недостаточно. Низкая квалификация и неграмотность рядовых рабочих не даст внедрить ни новые технологии, ни новое оборудование. Поэтому необходимы ремесленные школы.

Есть мнение, что трёхуровневая система подготовки специалистов, работающая по единым стандартам, по единым методикам, сможет насытить нефтяную промышленность грамотными специалистами, которым будут по плечу самые смелые проекты. Таких людей будет труднее рассорить и подкупить. Они будут знать себе цену, но её придётся учитывать и вам, и нам.

Вы вывели Россию на первое место в мире по добыче нефти. Я считаю своей обязанностью, пользуясь сложившимися обстоятельствами, поднять на первое место академическую науку и образование, без которых сохранить лидерство не представляется возможным… Сейчас за счёт императорской помощи содержится целая сеть театров… Думаю, будет правильным перенаправить эти средства на организацию и содержание образовательных учреждений. Но один я все равно не справлюсь и прошу… Нет, я даже настаиваю, чтобы ведущие компании по добыче и переработке нефти приняли самое активное участие в формировании передовой системы образования, где не будет никаких сословных привилегий и никаких других глупых ограничений для желающих его получить.

У вас тут много товариществ. Я предлагаю вам организовать вместе со мной ещё одно, которое будет заниматься всем вышесказанным… И не только этим… Чтобы помочь руководителям предприятий, я хочу предложить освобождать от налогов и податей те средства, которые идут на новые технологии и новое оборудование, но при условии, что всё это должно быть отечественным…

Как видите, я готов потесниться сам и потеснить бюджет ради развития нужной всем промышленности. Прошу и вас сделать то же самое. Предлагаю пересмотреть ваши личные планы по финансированию разнообразных культовых сооружений и изящных искусств в пользу развития отечественной промышленности и науки…

Император краем глаза заметил, как бешено строчат что-то в своих блокнотах присутствующие инженеры с повадками журналистов, окинул взглядом округлившиеся глаза большей части гостей, вздохнул, покачал головой и продолжил:

– Вторая проблема – качество жизни. И это не менее важно. Мы гостим в прекрасной «Вилле Петролеа», где созданы изумительные условия для работников. Сердце радуется, когда видишь эти аккуратные домики, искусственные зелёные оранжереи. Я прекрасно знаю, что вся эта красота и все удобства имеют чёткое экономическое обоснование. Хороший инженер не поедет работать туда, где не создано ничего для жизни и отдыха. А остальные? Или вам не нужны высококвалифицированные специалисты? Или вы считаете, что сможете конкурировать на равных, не создавая благоприятную среду обитания?

«А вот этого они от царя точно не ожидали, – подумал император, глядя на реакцию присутствующих. – Ну, что ж, сейчас предоставим им понятное для них пояснение».

– В другое время я бы ограничился удивлением, но, как уже было сказано выше, ваша работа и деятельность предприятий сегодня – это вопрос политический. И именно исходя из интересов всей империи я крайне заинтересован в распространении передового опыта товарищества Нобелей на всю отрасль. Вы скажете, что вы умеете считать деньги и этот опыт приведёт к дополнительным затратам. Согласен! Это действительно дополнительные затраты. Однако…

Ещё одна пауза…

«Пусть зреют. Да, вижу в глазах целый список причин, почему это делать не надо… Сейчас-сейчас… Сначала выскажу свои аргументы…» – пришпорил свои мысли император.

– Однако я тоже умею считать деньги, и мне гораздо дешевле… – он специально выделил последнее слово, – государству гораздо дешевле создать нормальные условия для рабочих сегодня, чем подавлять их бунты и стачки завтра. Если кто-то захочет заняться подсчётами, чтобы опровергнуть моё мнение, прошу в безвозвратные потери от конфликтов с рабочими включить репутационные потери всего государства и мои лично.

«Так, поникли. Понимают, что в ущерб репутации монарха можно вписать практически любую цифру. Снова потянуло холодком. Ладно, сейчас отогреем».

– Предлагая вам заниматься повышением качества жизни ваших работников, я ни в коем случае не хочу оставлять вас наедине с этой проблемой. Она общая для каждого отдельного предприятия и государства в целом. Скажу даже больше – уверен, что только частными силами глобальную проблему повышения качества жизни населения не решить. Поэтому мы прямо здесь и сейчас учредим специальный фонд и назовём его Фонд народного благосостояния, чтобы он координировал и софинансировал социальные проекты, а в будущем – полностью выкупил у вас жилой фонд и объекты социального обеспечения, чтобы не нагружать предприятия не свойственными им функциями. Чтобы не плодить лишнюю бюрократию, я сам займусь формированием этого фонда и сам буду его курировать. Надеюсь, возражений не будет?

Возражений не было. Был полный слом шаблонов и масса вопросов. Высшая власть, которую предприниматели воспринимали в лучшем случае как один из инструментов в конкурентной борьбе, причём не самый дешёвый и не самый поворотливый, ассоциировалась исключительно с затратами, всевозможными благообразными пожеланиями и духоподъёмными декларациями, которыми положено было восхищаться, но им абсолютно не обязательно было следовать.

Тёртые калачи, для которых мздоимство было не пороком и не грехом, а просто одной из статей накладных расходов, прекрасно чувствующие разницу между намерениями и делами, испытывали естественное недоверие к каждому произнесённому императором слову и неестественное любопытство к такому оригинальному общению монарха с не самыми знатными подданными.

– Ваше императорское величество, – первым пришёл в себя и решил воспользоваться случаем словоохотливый Александр Манташев. – Думаю, я выражу общее мнение, если скажу, что все присутствующие здесь честные промышленники-миллионеры согласятся поддержать ваши предложения…

– Это очень хорошо, уважаемый Александр Иванович, – остановившись напротив коммерсанта, удивил присутствующих император знанием его отчества, – что вы не боитесь открыто заявлять свою позицию, хотя на вашем лице написана изрядная доля недоверия… Это неплохо. Здоровый скепсис не мешает делу… Среди определённых кругов, например, есть мнение, – император наклонил голову, и взгляд его стал иронично-лукавым, – что промышленники сначала становятся миллионерами, а только потом – честными. Но мы же не будем в своих делах руководствоваться сплетнями и слухами, не так ли? Давайте встретимся тет-а-тет и подискутируем на эту тему…

– Уважаемые господа! – повысив голос, обратился уже ко всем присутствующим император. – Мне было очень приятно познакомиться с вашим обществом. Но столь краткое знакомство считаю абсолютно недостаточным. Пользуясь случаем, прошу разрешения посетить ваши предприятия… и, на сколько хватит сил, пообщаться поподробнее с каждым из вас. Сообщите, пожалуйста, Ивану Дмитриевичу наиболее удобное для вас время, когда сможете принять меня. А сейчас – давайте поблагодарим хозяев Бакинского отделения Русского технического общества, предоставивших такое уютное место для сегодняшней встречи…

* * *

– Его императорское величество ждёт вас! – чётко, по-военному отрапортовал драгунский ротмистр и распахнул дверь кабинета.

Барон Эдмон Ротшильд сделал несколько шагов и застыл в нерешительности. Он был чрезвычайно скептически настроен по отношению к русскому монарху. Царю недавно исполнилось тридцать лет, и его репутация в глазах банкиров была очень далека от позитивной. Избалованный, взбалмошный, недалёкий денди, увлечённый охотой, парадами и своей молодой женой. Что с таким обсуждать? Вдохновенная речь царя на встрече с нефтяниками ни в чём не убедила и ничем не тронула Ротшильда. Её вполне мог написать Витте и убедить произнести перед подданными. Рисовка. Игра в демократа. Речь лейбориста перед выборами в парламент слушается не менее увлекательно…

Нет, с русским монархом, закоснелым в своей державности и замшелых пустых догмах про народность и православие, договариваться точно не о чем. Такого можно и нужно использовать в своих целях, что и собирался сделать Эдмон, вполне тонкий психолог, отличный переговорщик и дотошный физиономист.

Но сейчас, стоя перед императором и глядя ему в глаза, барон чувствовал, как теряет привычное спокойствие и самообладание. Строгий, но скромный военный френч, без каких-либо властных регалий он ещё мог бы отнести на попытку произвести эффект демонстративным аскетизмом. Но глаза! На Эдмона смотрели глаза не молодого великосветского любителя лёгкой жизни – они больше напоминали взгляд отца, такой же холодный, жёсткий, пронизывающий до пяток, как у хищника, много повидавшего и давно живущего по законам джунглей, где выживает сильнейший, а любая ошибка неминуемо ведёт к гибели.

Никогда не служивший в армии, барон почему-то поймал себя на мысли, что ему хочется вытянуть руки по швам, встать по стойке смирно и, задрав подбородок, выкрикнуть что-нибудь всеподданнейшее, вроде «Рад стараться, ваше императорское величество!» или «Как прикажете, ваше императорское величество!». Уставившись в пол и стряхнув с себя наваждение, Ротшильд, коря себя за минутную слабость, попытался произнести заготовленную речь про всецелое одобрение и полную поддержку, но был мягко остановлен императорским прикосновением к своему плечу.

– Уважаемый барон, полноте, – как расшалившемуся ребёнку произнёс Николай и, взяв Ротшильда под руку, повлёк к столу, где лежали какие-то бумаги, стояли ваза с фруктами и запотевшая бутылка с вином. – Мы ещё успеем наговорить друг другу банальностей во время официальных приёмов. Вы очень занятой человек. Я тоже не совсем располагаю собой. Так, может, потратим это скромное время на гораздо более важные вопросы, чем дежурные и не совсем искренние комплименты?

Произнося последние слова, император развернулся и снова впился своими стальными глазами в Эдмона, который с ужасом почувствовал, как от этого взгляда из глубины живота поднимаются и растекаются по всему телу необъяснимые волны страха.

– И о чём со мной желает говорить ваше величество? – выдавил из себя барон, полностью забывший и заготовленную речь, и свои шикарные приёмы перехвата инициативы во время беседы.

– Я хотел бы поговорить с вами, дорогой барон, про еврейское поселенческое движение в Палестине[21] и про необходимость восстановить справедливость, возродив, наконец, государство Израиль…

* * *

Князь Ратиев, начавший уже через два часа беспокоиться и заглянувший объявить о следующем посетителе, застал императора и его гостя ползающими по разложенной на полу карте Ближнего Востока, один конец которой был придавлен пустой бутылкой, а другой – блюдом для фруктов. Посередине карты, прямо поверх надписей Британской и Османской империй, краснел небрежно обведенный овал с надписью Эрец-Исраэль, а «высокие договаривающиеся стороны» активно спорили, является ли зона Суэцкого канала историческими землями, завещанными ещё Иакову, и что об этом может подумать королева Виктория…

Декабрь 1900-го.

Германия. Мюнхен

Обычно элегантный и величественный, как круизный лайнер, отец русской демократии Плеханов сегодня был похож на кипящий самовар.

Шумные собрания с привлечением всех окружающих были обычной реакцией Плеханова на внешние раздражители. В ходе этих комнатных митингов попавшие под горячую руку мэтра должны были выслушивать длинные выспренные речи, покорно кивать и соглашаться, потому что возражения только удлиняли экзекуцию. Но Плеханову прощалось всё. В 1900 году он был в апогее своей силы и славы, Громовержец-олимпиец на партийном горизонте. «Это человек, пред которым приходится съёживаться», – говорил о нём Ленин. Поэтому все терпеливо ждали, когда шеф-редактор закончит с «официальной частью» и можно будет перейти к конструктивному обсуждению вопроса.

Владимир Ильич пришёл в редакцию «Искры», когда вся редколлегия была в полном сборе и наслаждалась извержением вулкана красноречия Георгия Валентиновича.

– Нет, это просто немыслимо! – метал громы и молнии «полубог русского марксизма», размахивая каким-то письмом. – Этот малолетний тиран будет указывать мне, как правильно понимать Энгельса!

– По какому поводу сегодня митингуем? – полушёпотом спросил Владимир Ильич у притулившейся возле двери Засулич.

– У нас большой праздник, – с какой-то странной улыбкой, больше похожей на гримасу, вполголоса ответила ему Вера Засулич, террористка, переквалифицировавшаяся за границей России в литератора. – Георгия Валентиновича и всех нас поздравил с выходом первого номера «Искры» его императорское величество. Пожелал удачи, посоветовал не тянуть с изданием журнала и прошёлся по всему номеру, предложив в конце свою статью в качестве дискуссионного материала…

– Ну и что он пишет? Предлагает разоружиться и помириться? – хмыкнул Ленин, грассируя чуть больше обычного.

– Как раз наоборот, – вздохнул стоящий рядом Аксельрод. – Обвиняет в беззубости, нерешительности и высказывает сомнение в готовности нашей партии нести ответственность даже за свои действия и действия рабочих, не говоря уже про государство в целом.

– Какие аргументы?

– Сомневается в наших полномочиях говорить от имени всего пролетариата, – прошептала Засулич. – Ехидно интересуется нашим рабочим стажем на заводах и фабриках…[22]

– Смеётся над лозунгом газеты «Из искры возгорится пламя». Спрашивает, стоит ли поджигать дом, если хочешь вывести тараканов? – хихикнул Аксельрод. – Хорошо, кстати, сказано, надо будет запомнить…

– Пишет, что кричать «Долой!» и «Мы против!» самое простое, и что много ума для этого не надо, – включился в разговор Александр Потресов. – Подвигает нас к созидательным инициативам и иронично так спрашивает: «разве марксизм не предполагает строительства нового общества светлого будущего? А если да, почему бы социал-демократам не создать мини-модель такого общества и доказать на практике его привлекательность и жизнеспособность? Готов выделить соответствующую территорию для эксперимента… Представляю себе эту территорию…

– И как он предполагает это сделать в условиях репрессий и гонений? – возмутилась горячая Засулич. – Что можно создать, находясь в тюрьме или эмиграции?

– А вот тут начинается самое интересное, – поднял указательный палец Потресов. – Он предлагает встретиться и обговорить вопрос легализации нашей деятельности для всех, чьи руки не запятнаны кровью.

На последних словах Засулич фыркнула, сжала губы и демонстративно отвернулась[23].

– Да, задачка, – протянул Аксельрод, присаживаясь на свободный стул рядом с Лениным. – Получается, если мы примем приглашение, на нас якорем повиснет чёрная метка сотрудничества с самодержавием. Если проигнорируем – получится, что мы испугались…

– Провокация! – громко хлопнул ладонью по коленке Ленин. – Гнусная, примитивная провокация, имеющая цель поманить, задурить голову и одним ударом обезглавить всё революционное рабочее движение!

– Молодые люди, я вам не мешаю? – раздался раздражённый фальцет Плеханова, прервавшего свою высокоинтеллектуальную речь и уже несколько минут слушающего «диалог в прихожей».

– Меня не интересуют никакие предложения и никакие посулы кровавого самодержавия, – гордо вскинув подбородок, уже громко и отчётливо произнёс Ленин. – Верить ему – себя не уважать. Вступать с ним в дискуссию – значит опускаться до его уровня! А вот что меня действительно интересует, это как он узнал о содержании нашего номера, если «Искра» ещё даже не доехала до России? Где, когда и как он мог её прочитать?

В редколлегии наступила звенящая тишина. Подпольщики, дезориентированные самим фактом царского послания и увлечённые обсуждением его содержания, только сейчас осознали, насколько они прозрачны для «тёмных сил», которые «злобно гнетут»…

– Куда и каким образом доставлено письмо? – перешёл в наступление Ленин. – Кому адресовано? Когда отправлено?

Краткое энергичное расследование, проведённое на месте, продемонстрировало неудобоваримо жуткие обстоятельства: в день, когда письмо императора было отправлено, газета была ещё не напечатана, даже не набрана, и содержание её правилось и дополнялось в рукописной форме. А это значило, что царская охранка здесь, в Германии, имеет доступ к личной переписке членов редколлегии, знает адрес редакции и адреса подпольщиков.

– Это провал! – констатировал Ленин. – Думаю, что отправленный тираж до России не доедет[24]. Жаль… Надо срочно менять явки и предупредить товарищей… Но самое главное и самое печальное – среди нас провокатор…

Плеханов открыл рот, чтобы что-то возразить, но последние слова Ленина придушили его реплику в зародыше, и, чувственно прокашлявшись, гуру сел за письменный стол, мрачно и величественно задумавшись. Перед ним на столе лежало письмо императора, и взгляд Георгия Валентиновича непроизвольно упёрся в цитату Энгельса: «Нельзя уйти от своей судьбы… от неизбежных последствий своих собственных действий».

Редколлегия расходилась по одному, со всеми конспиративными предосторожностями, петляя, как зайцы, по уютным улочкам столицы Баварии, стряхивая потенциальные «хвосты» и заходя для проверки во встречающиеся учреждения, лавочки и магазинчики.

Один из революционеров-подпольщиков, солидный импозантный лысеющий мужчина, с огромными, чуть навыкате, глазами и аккуратной растительностью на лице, по стилю чем-то напоминающей бороду и усы императора России, выполняя дежурную заячью петлю, быстро заскочил в местное почтовое отделение, профессионально проверился, убедился, что слежка как своих, так и чужих отсутствует, и уже спокойно и вальяжно подошёл к стойке приёма телеграфных сообщений, быстро начеркав и передав солидному почтовому служащему краткое сообщение: «Парвус-Фальку. Тётушка заболела. Просит приехать. Срочно».

Декабрь 1900-го.

Баку. Вилла Петролеа

Император, ступая по-кошачьи, прошёл вдоль короткого строя стоявших навытяжку флигель-адъютантов, прибывших в Баку вместе с полицейскими чинами, и коротко вздохнул.

– Благодарю вас, господа, за проделанный долгий путь от Балтики до Каспия и прошу прощения за некоторые неудобства в общении со мной… Вас, наверно, уже предупреждали про мои осложнения после болезни, в том числе частичную потерю памяти… Помню лица, но не помню события, с ними связанные, и путаюсь в именах… Поэтому не обессудьте, я каждого из вас назову, а вы поправьте, если ошибусь.

– Князь Василий Александрович Долгоруков, в кругу семьи – Валя. Так?

– К вашим услугам, – коротко кивнул и прищёлкнул каблуками ротмистр, обладатель щеголеватых гусарских усов.

– Нарышкин Кирилл Анатольевич, если не ошибаюсь?

– Точно так, ваше величество, – на полшага вышел из строя, слегка поклонился и шагнул на место штабс-капитан, не отводя от императора внимательного, с прищуром, взгляда.

– Граф Дмитрий Сергеевич Шереметев?

– Я!

– Князь Владимир Николаевич Оболенский?

– К вашим услугам!

– И наконец, граф Андрей Петрович Шувалов…

– Ну что ж, кое-что помню, – усмехнулся император, возвращаясь на своё место перед строем. – Переходя к делам, предлагаю поменять привычный для вас порядок работы. Адъютанты во время битвы обычно передавали приказы штаба в батальные линии. Вот я и прошу вас быть готовым именно к такой службе в ближайшее время. Для каждого из вас приготовлен пакет с заданием, вы можете с ним ознакомиться, но обсуждать его ни с кем не стоит. Почти всё связано с дальними поездками; сообщите, если для этого имеются препятствия. Все поручения… – император сделал паузу и ещё раз оглядел короткий строй офицеров, – абсолютно все связаны с обороноспособностью государства, поэтому выполнение каждого из них увеличивает наши шансы в предстоящих схватках на поле боя. Прочитайте, подумайте, и, если возникнут вопросы, буду рад ответить на них после совещания. Вольно! Все свободны!

Декабрь 1900-го.

Баку. В здании городской думы

Жандармы, рассаживающиеся в кресла Большой залы, были напряжены и взволнованы. Их не часто баловали вниманием высшие государственные сановники, и к ним с плохо скрываемым презрением относились военные. Про разночинную интеллигенцию и рабоче-крестьянскую среду и говорить нечего – там они считались существами инфернальными.

Шизофрения российского «прогрессивного» общества того времени, считавшего убийство государственных служащих ненаказуемым и даже героическим поступком, но одновременно требовавшего от государства поддержания образцового порядка и законности, цвела и процветала. Главное, чтобы тушки протестующих и манифестирующих ни в коем случае не пострадали.

Все эти волны любви к террористам и ненависти к властям докатывались даже до судов, в результате чего, например, была оправдана Вера Засулич, стрелявшая в градоначальника Трепова. Одним словом, жандармское управление начала ХХ века было осаждённой крепостью, вынужденной жить и работать в условиях чрезвычайно агрессивной внешней среды.

И вдруг император делает такой демонстративный шаг – приглашает жандармов собраться и поговорить за чаем. Ново. Необычно. Чертовски приятно, но очень тревожно. Что же стряслось такого, что самодержец снизошёл? Этот немой вопрос читался на лицах собирающихся полицейских и требовал ответа.

Император занял свою обычную позицию, чуть в углу, откуда хорошо был виден весь зал и где можно было, делая вид, что занят набиванием трубки, исподволь наблюдать за собирающимися и решать в уме уже привычную проблему: как построить разговор и куда его развернуть, чтобы избавить себя от пристального внимания подчинённых и выявления массы несоответствий между тем, каким он был до и каким стал после болезни.

Самым интересным и загадочным среди всех присутствующих был, несомненно, министр внутренних дел Дмитрий Сергеевич Сипягин, который будет убит в апреле 1902 года эсером Балмашевым.

Чиновник особых поручений Крыжановский, служивший при Сипягине в МВД, в своих воспоминаниях отмечал: «Вопреки ходившим рассказам и анекдотам, рисовавшим его лентяем, кутилой, пустым и бездельным, и даже глупым человеком, Сипягин был, по крайней мере за время своего министерства, на редкость усердным и внимательным работником».

Перебирая в Ливадии докладные записки, император с удивлением обнаружил неизвестные ему доселе доклады и сообщения министра, которые вполне могли бы сойти за социалистические: Сипягин поддерживал идею кооперативного владения рабочих предприятиями, он предлагал завести для рабочих страхование и кредитные кассы, построить комфортабельные жилые дома при фабриках, устроить школы, издавать газеты, в общем – сделать из рабочих сознательных собственников, не испытывающих нужды.

Министр писал: «Масса беспорядков, волнений и вообще проявлений дикой необузданности рабочих исчезли бы или, по крайней мере, значительно сократились бы, если бы обращено было достаточное внимание на характер развлечений и отдыха рабочих образованием при фабриках столовых, чайных, читален, помещений для зрелищ и пр. Наряду с этим необходимо озаботиться устройством фабричных школ для подрастающего поколения рабочих».

Проблему составляло то, что владельцы предприятий плевали на рекомендации властей, вспоминая про них, только когда дело доходило до стачек и бунтов. Но зато тогда требования прислать войска и навести порядок были громкими, решительными и безапелляционными.

«Кому же ты перешёл дорогу, Дмитрий Сергеевич? – напряжённо думал император. – За что же тебя убрали?» Во все эти эсеровские «во имя революции» он не верил ни единой секунды, ибо изучил гнилое нутро социал-революционеров ещё в прошлой жизни, когда не раз и не два убеждался – из каждой шумной акции эсеров во все стороны торчали уши состоятельных и влиятельных заказчиков. Одно только убийство великого князя Сергея Александровича чего стоит! Лепет, что это была месть за Кровавое воскресенье, при ознакомлении с хронологией событий не выдерживает никакой критики – подготовка к теракту началась, когда до этой печальной даты было ещё больше двух месяцев.

Так, может, и Сипягин пал жертвой политических интриг и подкопов, когда он просто оказался не в то время и не в том месте?

Лейб-лекарь Вельяминов, у которого Сипягин умер на руках, писал потом: «Революционеры хорошо знали, кого они убивают, избирая свою жертву из числа приближённых императора Николая II. Россия потеряла в Сипягине мало, но Государь потерял в нём очень много – истинного, верного и действительно преданного слугу. Сипягин принадлежал к тому типу людей, кои были так нужны Государю Николаю Александровичу и коих вокруг него почти не было».

После краткого приветствия и благодарности императора за проделанный путь, собрание пошло совсем не по тому сценарию, к которому привыкли бывалые, искушённые в дворцовом этикете офицеры.

– Мы разобьём нашу работу на две части, – в такт своим шагам сухо и чётко начал монарх. – Сегодня я просто буду задавать вопросы, а вы их будете записывать. После этого у меня состоится встреча с инженерами, а вы за это время в письменной… – император поднял указательный палец, – форме на них ответите, насколько можно, откровенно и развёрнуто… Затем я ознакомлюсь с вашими ответами, и далее мы продолжим работу в форме индивидуального общения. Тема всей нашей… – император задумался на минуту, потом улыбнулся и продолжил: – Тема нашей конференции «Мнимые и реальные угрозы для Отечества», в рамках которой я предлагаю рассмотреть следующее. Кто и что является главной опасностью для государства Российского? Престол и Отечество подвергаются одним и тем же рискам или разным? Будут ли крестьяне бунтовать, если голод уйдёт в историю? Голод – это единственный источник волнений на селе или есть ещё что-то или кто-то? Представляют ли сейчас опасность рабочие стачки, крестьянские волнения, забастовки студентов?.. Или реальная опасность – это то, что провоцирует их на протест? Должно ли государство вмешиваться в трудовые споры работников и работодателей, если мы декларировали свободу заключения сделок, в том числе соглашений о продаже труда? Правильно ли это – всей силой государства принуждать одну из сторон договора к соблюдению его условий, если она считает их неприемлемыми? Если да, то что власть может требовать взамен?

Последний вопрос, на который я разрешаю не отвечать, если вы чувствуете неловкость или затруднения: может ли безопасность Отечества входить в противоречие с безопасностью первого лица государства? Если да, то что должны делать в таком случае правоохранительные органы?

И в завершении – сообщение, а не вопрос. На границе задержана партия нелегальной газеты «Искра». Есть мнение, что надо дать возможность населению ознакомиться с содержанием этой газеты, которую я хочу снабдить своим личным комментарием. Думаю, не будет особой сложности поместить и то, и другое в ежедневные газеты. Черновик комментария я набросал и тоже хочу отдать вам для ознакомления. Прошу не стесняться – высказывать свои мнения и замечания. Вопросы есть?

– Ваше императорское величество, – удивлённо прошелестел Сипягин. – Вы намерены лично реагировать на каждую выходку этих политических бандитов?

– Нет, уважаемый Дмитрий Сергеевич, – бодро ответил император, – я намерен только показать, как это надо делать. А реагировать – это уже ваша работа и всех остальных, здесь присутствующих…

Не задерживаясь ни на минуту и не давая обалдевшим жандармам прийти в себя, император быстрым шагом вышел из зала. Его ждала самая интересная для него аудитория – инженеры.

Декабрь 1900-го.

Баку. Здание Императорского

Русского технического общества

Роберт Эдуардович Классон[25] прибыл в Баку в марте 1900 года вместе с инженером Александром Львовичем Буриновым и трудился в этом городе для того, чтобы заменить паровую энергию, применявшуюся на промыслах, на электрическую. По его расчётам полная электрификация местных нефтяных промыслов могла бы сократить жуткую цифру расхода топлива в 800 тысяч тонн нефти ежегодно. Но этот простой факт упирался в первобытную психологию нефтяников. С ней приходилось стоически бороться, убеждая, что им выгоднее переходить на электричество, а не сжигать нефть в своих допотопных кочегарках. Все доводы Классона наталкивались на возражение, мол, нефть «своя» и вода «своя» ничего не стоят, а за электричество надо платить. Необходимо было доказывать, что и то, и другое тоже стоит денег.

Кроме того, буквально накануне завод Фицнера и Гампера поставил котёл, который дал течь при первом же испытании – бракоделы вставили в сварной шов латку, которую затем аккуратно замазали. При работе котла её обмазка выгорела и латка выпала. Ко всему прочему, обнаружились дефекты литья, тщательно зашпаклёванные и закрашенные…

По дороге его ещё накрутил Буринов, побывавший на промыслах и в мастерских Бакинского нефтяного общества и возмущающийся поразительным техническим невежеством.

– Вы только послушайте, что делают, стервецы! – не стеснялся в выражениях обычно интеллигентный и тихий Александр Львович. – Заклёпок расходуют, по словам заведующего, до сорока пудов в день, а изготавливают их вручную. Эти инженеры даже не знают, что существуют заклёпочные машины… Даже хвалёные немецкие спецы проявляют инженерное убожество… Вечером получили три чертежа от строительной конторы «Сименса и Гальске». О боги, что это за чертежи! Как будто чертили гимназисты, а не инженеры: двери в трансформаторной будке меньше, чем диаметр трансформатора, так что последний нельзя внести. И Ридер – новый и очень глупый немецкий инженер от «Сименса и Гальске» – говорит, что трансформатор ведь можно разобрать!!! Концевые муфты поставлены друг против друга, и между ними расстояние всего в восемь сантиметров! Интересно, кто может пройти через такой проход, моя рука даже не пролезает! Лампы накаливания соединены на схеме последовательно, а не параллельно. Потребую от Вольшке, чтобы он выставил Ридера. За что мы будем платить двести рублей такому дураку, не ведающему, как подсоединяются лампы накаливания?! А называется электротехником!!![26]

Одним словом, на встречу с императором Роберт Эдуардович прикатил в препоганейшем настроении, желая или выпить водки, или убить кого-нибудь.

– И что, опоздали? – выходя из пролётки и озираясь, проворчал инженер, не видя ни единого намёка на какие-либо признаки августейшего пребывания в виде многочисленных важных, как павианы, свитских. Здание технического общества казалось вообще безлюдным, если бы не скучающий караул у входных дверей да чей-то возбуждённый голос из приоткрытых окон второго этажа.

– Роберт Эдуардович, Александр Львович! В ногах правды нет! Поднимайтесь немедленно – чай стынет! – раздался смеющийся голос сверху.

Задрав головы, инженеры изволили лицезреть его величество, основательно перемазанного мелом, который он держал в правой руке. Почему-то самодержец, выглядевший как школяр, настолько успокоил и развеселил Классона, что он мигом вспомнил, что, забегавшись, так и не успел пообедать, и теперь организм настойчиво требовал хоть что-то для пополнения жизненных сил.

В три прыжка, вспомнив студенческую молодость, инженеры преодолели небольшую лестницу на второй этаж и уже через минуту входили в аудиторию, где у доски стояли три человека, двое из которых, кроме царя, были хорошо им знакомы – партнёры-изобретатели Шухов и Бари. Они, тоже запачканные мелом, по очереди с императором что-то ожесточённо чертили на доске, то ли возбужденно споря, то ли восторгаясь…

– Наливайте чай, берите… что там у нас… пироги, кстати, восхитительные… – махнул рукой в сторону сервированного стола император, – и присоединяйтесь. Как раз не хватает грамотных энергетиков…

– И что сие есть такое? – нагнувшись к доске, пробормотал Классон, мгновенно забыв и про голод, и про усталость.

– Универсальный паровой электрогенератор, – гордо ответствовал Бари, аккуратно вычерчивая очередную деталь. – Котёл работает на мазуте или сырой нефти…

– Спасибо за удачную форсунку, изобретенную Владимиром Григорьевичем[27], – кивнул на Шухова император.

– Никаких кривошипно-шатунных механизмов! Пар подаётся в турбину…

– …похожую на турбину Парсонса[28]. Но у нас уже имеются собственные идеи, позволяющие кратно увеличить её производительность, – уточнил уже Шухов.

– Турбина крутит генератор, ток подаётся напрямую в сеть или накапливается в аккумуляторных батареях…

– И, самое главное, – опять загорелся Шухов, – что этот же двигатель можно эксплуатировать и на железной дороге, и на корабле…

– Причём крутить вал будет не сама турбина, а электромотор. Значит, можно будет начинать движение, не дожидаясь разведения паров, за счёт накопленной в аккумуляторах энергии!!! – финишировал Бари, сияющий, как серебряный рубль.

– Есть мнение, что надо помочь котельному заводу Бари и Шухова, – резюмировал император. – Нужно строить опытное производство по изготовлению турбин и форсунок, модернизировать котёл, так как теплота сгорания мазута выше, чем угля. Надо стыковать механическую часть с электрической. На неё у нас особые надежды, Роберт Эдуардович. Нам нужна электрификация. И срочно!

– Вы предлагаете мне электрифицировать завод Бари, ваше величество?

– Нет, Роберт Эдуардович, я предлагаю вам электрифицировать Россию. Котельный завод – это только одно производство. Он один ничего не сможет сделать, даже с такими светлыми головами. Чтобы выпускать качественные турбины, ему понадобятся… ну, например, подшипники качения, это вообще универсальный продукт, потребный повсеместно. Для их производства нужна хорошая сталь, а для производства хорошей стали…

– Требуется Чернов![29] – автоматически дополнил Классон.

– И он тоже, – улыбнулся император, – но ещё необходимы домны, мартены, рудники и много-много электричества. Так что ваш выход, товарищи энергетики!..

* * *

Главноначальствующий кавказской администрации, князь Григорий Сергеевич Голицын, был заботлив, радушен и предупредителен. Его гость – князь Накашидзе, обретающийся ныне в статусе эриванского вице-губернатора, был не только его главным протеже, но и единомышленником. С ним можно было поболтать на самые разные темы, в том числе о том, по поводу чего в высшем свете старались вообще не общаться во избежание… Впрочем, было ещё кое-что, заставляющее старшего по должности и возрасту Голицына смотреть на молодого коллегу снизу вверх.

– Старею, наверно, – жалобно глядя на вице-губернатора, вздохнул Голицын. – Не понимаю нынешние нравы и порядки…

Накашидзе, качая головой в такт то ли своим мыслям, то ли услышанным словам, не отрываясь, рассматривал пейзаж за окном, наслаждаясь янтарной крымской массандрой.

– Наш молодой государь после болезни ведёт себя престранно, – осторожно продолжил Голицын, приняв молчание собеседника за одобрение. – При его батюшке, царство ему небесное, это было бы неслыханно – приехать в губернию и за пять дней не найти времени встретиться с местным дворянством… Сначала он два дня возился с купчишками, потом с жандармами, а теперь уже вторые сутки проводит среди разночинных инженеров и техников, в этом рассаднике вольнодумства – техническом обществе…

– Уважаемый Григорий Сергеевич, – по-восточному нетерпеливо дёрнув бровью, наконец, вступил в диалог вице-губернатор. – Мне известно и это, и ещё многое другое. Но я хотел бы услышать от вас не только причитания, но выводы и конкретные предложения. Если государь решил поиграть в Петра Первого, что должны делать те, кто не хотел бы оказаться в положении Хованских и Милославских?

Главноначальствующий кавказской администрации заметно вздрогнул.

Третьей фамилией в партии, первоначально составившей оппозицию Петру Первому во главе с Софьей, были как раз Голицыны…

– Дражайший Михаил Александрович, – впервые по имени-отчеству назвал гостя Голицын, – уверяю вас, что целиком и полностью на вашей стороне, но посмотрите, какой из меня comploteur?[30] Стар, простите, я для этих забав…

Князь Накашидзе поставил недопитый бокал, вплотную подошёл к сановнику и, заложив руки за спину, буквально пронзил его своими чёрными глазами.

– Фальк меня предупреждал, что вы так и ответите, – с плохо скрываемой насмешкой произнёс он, растягивая слова. – Да, впрочем, я и сам не сомневался… Ну что ж, дело ваше. В таком случае от вас требуется только одно – всеподданнейше рекомендовать и добиться назначения моей персоны на должность губернатора Баку. И можете быть свободны![31]

– В каком смысле, голубчик? – встревожился Голицын.

– В самом прямом, ваше сиятельство, – криво усмехнувшись, бросил Накашидзе, направляясь к выходу. – Освобождайте кресло – отправляйтесь в имение, в столицу, одним словом, туда, где более мягкий климат. Тут скоро изменится погода и будет слишком жарко для таких нежных чувствительных натур, как ваша…[32]

Остановившись в дверях, Накашидзе ещё раз взглянул в глаза Голицыну с какой-то жалостью и, мгновенно став серьёзным, произнёс с ярко выраженным кавказским акцентом:

– Надо же кому-то выполнять ваши обещания, чтобы никто не подумал, будто мы можем только языками молоть![33]

1900.

Декабрь. Биби-Эйбат

Руководитель подпольной социал-демократической организации Баку инженер Красин уже второй день откровенно манкировал своими прямыми обязанностями руководителя строительства Биби-Эйбатской электростанции. Не до этого. Требовалось срочно собрать мозаику из различных кусочков информации, лавиной обрушившейся на него за последнюю неделю. Последней каплей, переполнившей чашу непонимания происходящего, был обычно хмурый и раздражённый друг и начальник Классон, вернувшийся со встречи с царём в состоянии детской эйфории.

И вот теперь Леонид Борисович в который раз перебирал и раскладывал, как пасьянс, карточки с описанием последних событий. Картинка категорически не складывалась.

Итак, ещё раз.

Первая карточка – на собрании с промышленниками царь объявляет о поддержке предприятий – государственных закупках, кредитах и даже личных инвестициях.

Вторая – монарх будет поддерживать не всех, а только тех, кто создаст условия труда наёмным работникам… Та-а-ак, продолжительность рабочего дня… жильё… отдых… Да это же просто списано с программы Плеханова!

Третья – самодержец грозит лишением монаршей милости тем, кто откажется играть по его правилам. Обосновывает нежеланием в будущем гасить стачки и бунты… Прямо указал заводчикам, что они своей жадностью гробят репутацию престола. Ну, что ж, здоровый инстинкт самосохранения проснулся… Однако, если так пойдёт и дальше, его самого от капиталистов спасать придётся… Стоп!

Карточка № 4 – покушение. Кто? Зачем? Не связано ли оно со всеми этими неожиданными новостями? Царь едет в Баку с революционными реформами, и его кто-то хочет остановить… Кто-то, кто от этих реформ пострадает в первую очередь. А что? Это версия! И кто же это может быть?

Пятая – встреча с жандармами. Присутствующий на собрании капитан Ресслер, завербованный Красиным, приволок список монарших вопросов с таким лицом, будто поймал ископаемого ящера. А вопросики-то интересные… И задавал он их не просто так. Да и не вопросы это даже, а готовый план действий и приглашение включаться в работу… Особенно этот кунштюк с «Искрой»! Это уже вызов! Эх, не тем ты это говорил, Николаша, не тем… Там одна извилина, да и та от фуражки. Они тебя даже не поняли, в отличие от меня. Хотя нет… Ну, не может же он… Одним словом, надо проверить!

– Роберт Эдуардович! Когда у вас назначена аудиенция? У меня есть интересное предложение, и я им охотно поделюсь, но с одним условием – вы возьмёте меня с собой…

1900. Декабрь.

Бакинское жандармское управление

Двубортный мундир жандармов повторял мундир армейских драгун, был традиционного темно-синего цвета, разве что на воротнике отсутствовали цветные клапаны. Обшлаги и воротники офицерских мундиров украшали серебряные петлицы из кованого галуна. Алая выпушка придавала вполне строгий и вместе с тем нарядный внешний вид, дополняемый погонами образца гражданских чиновников военного ведомства – серебряным с алым подбоем.

Такого скопления носителей этих франтоватых мундиров Бакинское жандармское управление не видело со дня основания. И это вместе с тем, что в Поти и Тифлис были отправлены многочисленные оперативные группы, в задачи которых входило расследование покушения, освобождение кабинета министров и свиты его императорского величества из вынужденного заключения на императорской яхте, выяснение деталей происшествия на яхте и связей между ним и тифлисским инцидентом.

Оставшиеся в Баку бурно обсуждали последние новости и итоги внепланового совещания с монархом, а удостоенные аудиенции делились своими впечатлениями от личной беседы с ним, просто отдыхали и сплетничали, освобождённые на время командировки от повседневной рутинной текучки в собственных управлениях и участках.

– Эко вас проняло, любезнейший, – щеголеватый, с классическими гусарскими усами, полковник в новом, с иголочки, мундире небрежно облокотился на край стола, за которым притулился худой, тщедушный, невзрачного вида брюнет в форменном поношенном сюртуке и в чёрных очках, – второй день уже пишете, не отрываясь. Никак собираетесь потягаться в плодовитости с его сиятельством графом Толстым?

– С какой целью интересуетесь, любезнейший? – передразнивая полковника, как из-под земли рядом со столом выросла ещё одна фигура, уже в генеральском мундире. – Сергей Васильевич Зубатов работает с моего ведома и по поручению его императорского величества.

– Прошу прощения, не имел чести знать, – театрально вскочил по стойке смирно полковник. – Князь Луговкин, к вашим услугам, Варшавское управление.

– Вольно, полковник, не тянитесь, – поморщился генерал, заметив нарочитую наигранность в действиях князя. – Вы же не просто так подошли к Сергею Васильевичу. Я уже давно заметил, с каким интересом вы поглядываете в его сторону.

– Любопытство – моя природная слабость, – наклонил голову Луговкин, скрывая улыбку непонятного происхождения. – Она, собственно, и привела меня в жандармы. Ну, а сейчас, когда появилась возможность лично лицезреть знаменитых утопистов в мундирах охранителей, разве я мог пройти мимо такого редкого явления?

– Вы хотите меня уязвить, князь? – сдвинул брови генерал.

– Никак нет, Дмитрий Фёдорович, – картинно поднял руки полковник. – Лично я, как антиутопист, заявляю о вполне серьёзной философской подоплёке употребляемых мной терминов и, главное, об исходной близости наших воззрений, которые расходятся в сущей мелочи. Общая идея утопии: исходно люди – аморальные, эгоистичные, жадные, ленивые животные. Их следует перевоспитать в «новых людей» – моральных, альтруистичных, трудолюбивых. Исчезнут социальные пороки – и будет всем счастье. Собственно, марксисты говорят о том же. Только приплетают сюда ещё классы, рассказывая, что только из пролетариата можно воспитать правильных людей будущего. Но у любого явления обязательно есть его противоположность. И если существует утопия, значит, должна быть и антиутопия. Так вот, я, господа, и есть верный адепт именно этой дамы. Общая идея антиутопий: люди – неисправимо гадкие животные, их удел жить в гадком обществе. Любая попытка исправить это ведёт лишь к ещё более гадкому обществу.

В одном утопия и антиутопия совпадают в оценке человека: люди – аморальные, эгоистичные, жадные, ленивые животные. Утопия и антиутопия едины в одном: вследствие человеческой порочности благополучное общество не может быть построено из них. Утопия и антиутопия спорят лишь по вопросу возможности выдрессировать людей до ангелоподобного состояния, при котором настанет социальное счастье. Утопия отвечает: да, можно воспитать нового человека. Антиутопия отвечает: нет.

– Мрачноватую картинку вы нарисовали, князь, – отложив перо, вступил в разговор Зубатов. – Хоть прямо сейчас ложись и помирай.

– Ну, зачем же так пессимистично, дражайший Сергей Васильевич? – моментально среагировал Луговкин, не отводя тем не менее глаз от генерала и как будто обращаясь только к нему. – Господь терпел и нам велел. Не надо было рвать запретный плод в эдемском саду. А после грехопадения, чего уж тут… пользуемся тем, что имеем. Просто реально надо смотреть на жизнь… Вот тогда и окажется, что пессимист – это информированный оптимист, не так ли, господин Трепов?

Обер-полицмейстер Москвы, генерал-майор Дмитрий Фёдорович Трепов опять поморщился. Тон полковника, высокомерно-снисходительный, ему решительно не нравился. Но логика в его словах была, поэтому он решил не прерывать разговор, тем более что отпускать такого начитанного собеседника было неправильно без понимания – зачем такая словоохотливость и откуда такая информированность?

– Система, которую строит Зубатов вместе со мной и, в сущности, по моей инициативе – это не утопия, потому что результаты её можно ощутить и даже потрогать, – испытующе глядя на Луговкина, начал генерал, тщательно подбирая слова. – Это реальная попытка поднять социальное положение рабочего класса в Москве. Мы идём к нашей цели тремя путями: поощряем устройство рабочими профессиональных союзов для самозащиты и отстаивания их экономических интересов; организуем лекции по экономическим вопросам с привлечением знающих лекторов; распространяем дешёвую и здоровую литературу. Стараемся поощрять самостоятельность, умственное развитие и стремление к бережливости. Результаты – самые хорошие. До введения системы Зубатова Москва клокотала от возмущений; при моём режиме рабочий увидел, что симпатии правительства на его стороне и что он может рассчитывать на нашу помощь против притеснений предпринимателей. Раньше Москва была рассадником недовольства, теперь там – мир и благоденствие[34].

– Браво, Дмитрий Фёдорович! – уже без всякой иронии, глядя в глаза Трепову, произнёс Луговкин. – «Мир, благоденствие и довольство» – это достойный результат для любого государственного деятеля. И все же я, наверно, совершенно испорчен пребыванием в западных уездах, поэтому позволю себе усомниться в прочности этих трёх составляющих в нашем богоспасаемом Отечестве, где большинство благих намерений заканчивается благим матом. Вы никогда не замечали, что России не так страшна проблема, как меры по её устранению?

– Мы вполне можем ошибаться, – опять подал голос Зубатов. – Но ничего не делать – это тоже не выход. Пытаться исключить из метода проб и ошибок вторую часть – тоже большая ошибка. Мы пытаемся упростить отношения народа и власти…

Луговкин, наконец, удостоил Зубатова взглядом и грустно улыбнулся:

– Да-да, понимаю, но как-то так получается, что сложности обычно начинаются там, где пытаются что-нибудь упростить…

– Вы, князь, представляете собой чрезвычайно интересный образец консерватизма, – покачал головой Трепов, – можно сказать, воинствующий ретроград.

– Если бывают пламенные революционеры, то почему бы не быть пламенным консерваторам? – пожал плечами Луговкин. – Смыслы теряются при нахождении истины. Я же хотел только с грустью отметить, что, если правда сладкая, значит, скорее всего, её подсластили ложью…

– Князь! Перестаньте раскачивать лодку, нашу крысу уже тошнит, – бесцеремонно вмешался в разговор молодой поручик с зачёсанными назад чёрными, как смоль, волосами и усиками, едва прикрывающими по-детски припухлую верхнюю губу. Он с двумя такими же, как сам, молоденькими офицерами подошёл к увлечённым дискуссией. Полковник, таким образом, оказался в кольце жандармов с отличительными знаками московского управления.

– О! – почему-то не оскорбился, а даже обрадовался Луговкин. – Смелость, с которой вы влезаете в разговор, выдаёт в вас настоящего энтузиаста своего дела… Если не ошибаюсь, господин Спиридович в сопровождении господ Ратко и Герарди? То есть звёзды московского управления, переведённые его императорским величеством в особое управление лейб-жандармерии, все в сборе?

– А что вам известно про управление? – прищурился бдительный Ратко. – Ваша фамилия разве есть в списках?

– Нет-нет, – замахал руками полковник, – меня там нет, и, честно говоря, не стремлюсь, ибо, простите, не верю в тушение пожара керосином. И знаю я ровно столько, сколько об этом говорят в нашем клубе, – князь картинно обвёл рукой помещение управления. – И я буквально вынужден просить вас, господа, за своего племянника, человека в высшей степени душевного и порядочного, но горячего до невозможности и радикального до неприличия. Он определился корнетом в Павлоградский лейб-гусарский полк, но, боюсь, гвардейская жизнь несовместима с его характером, а протежировать в своё управление не могу по причине полного мировоззренческого несовпадения… Молодой человек считает меня, своего дядю, держимордой и душителем свободы, а вот либеральные методы наверняка сделают его вашим горячим поклонником…

Трепов оттаял. Господи, сколько танцевальных па ради обычной протекции. Нет, всё-таки профессиональная деформация – страшная вещь. Сам себя подозревать начнёшь.

– Конечно, полковник, конечно. Сегодня мы возвращаемся в Москву и до конца года каждый день расписан буквально по минутам. А вот сразу после Рождества – милости просим…

Там же, накануне

Поручений для только что сформированного управления лейб-жандармерии, начальником которого был назначен генерал Трепов, на самом деле было гораздо больше, чем до конца года. Если по-честному, новоиспечённые лейб-жандармы даже не могли предположить, когда у них вообще появится свободное время. Офицеров слегка подташнивало от обилия многоэтажных задач, поставленных императором, как мутит неподготовленного путешественника, неожиданно оказавшегося у кромки отвесной скалы и неосторожно глянувшего в пропасть.

Ракурс, с которого предложил им взглянуть на дела в империи государь, и само содержание разговора оставляли послевкусие приобщения к действительно большому и нужному делу, ради которого стоило потерпеть и поработать.

– Каждый из собранных мной здесь офицеров, – начал император, уже привычно прохаживаясь по мягкому ковру кабинета, – в своих ответах на мои вопросы указал на внутренние угрозы и глубинные причины неустройства империи, только используемые революционерами, но не инспирированные ими. Все собравшиеся здесь уверены, что без кардинальных и даже революционных перемен государство обречено… Нет-нет, таких слов никто не написал, но именно такие настроения я почувствовал, читая ваши отчёты… И главное – я с вами полностью согласен. Только вы это почувствовали, работая с простыми людьми, а я – общаясь с высшими сановниками. Вы правильно обратили внимание, – император остановился напротив Спиридовича, – что главными проповедниками революции, её интеллектом являются не самые бедные и не самые глупые люди. Не умученный пролетариат и не обездоленное крестьянство переворачивают вверх дном общества, рушат режимы и взрывают империи. Застрельщики и организаторы массовых волнений и бунтов – сплошь и рядом выходцы из правящих и не бедствующих сословий. Помещик-миллионер Герцен, капиталист Энгельс, сын зажиточного адвоката Маркс, сын губернского предводителя дворянства Бакунин… Парвеню – представители привилегированных и правящих сословий, которым, как они считают, не хватило места под солнцем и которые считают себя обделёнными. Но… – император остановился и поднял указательный палец, – это не значит, что таких людей надо обязательно изничтожать. Они выполняют крайне полезную социальную функцию – указывают государству, в каком месте прохудилась крыша и приходят в негодность крепостные стены.

– Ваше величество, вы предлагаете нам сотрудничать с ниспровергателями основ? – удивлённо воздел брови кверху Герарди.

– Ровно в той мере, в какой вы сотрудничаете с градусником, измеряя температуру, – мгновенно отреагировал император. – Вы охраняете здание государства, а ниспровергатели – ваши незаменимые бесплатные диагностические приборы для определения, в каком месте и что в этом здании пришло в негодность. Я бы сравнил вашу работу с работой часовщика. Конечно, существует несомненное отличие. Государственный механизм – это часы, которые нельзя остановить, починить и запустить снова. Все ремонтные работы приходится делать на ходу. Вы представляете себе уровень сложности этих работ, предстоящих любому, затеявшему реформы?

Жандармы достаточно живо себе представили результат исправления часового механизма без его остановки и теперь смотрели на монарха с грустью, замешанной на жадном любопытстве, ведь если государь говорит об этом, значит, у него есть какой-то план…

– Революционерам проще… – император махнул рукой с зажатой в ней трубкой куда-то в сторону окна. – Они предлагают всё снести до основания и потом строить заново, но никто из них пока не сказал, сколько будет длиться строительство, что будут кушать и где будут жить всё это время сами строители и те, кому «повезло» оказаться с ними в одной лодке.

Смешок, прошедший по аудитории, государь остановил поднятием руки.

– Государство как лодка – это тоже полезная аллегория. Если её экипаж дружно сопротивляется – перевернуть лодку извне крайне сложно… А если не дружно? А если кто-то внутри исподтишка раскачивает её? А что, если он делает это, даже не понимая, чем это грозит? Вот эти люди и будут объектом неустанной заботы создаваемой лейб-жандармерии. Работа эта крайне опасная, потому что внутренний враг или не считает себя таковым или неустанно рядится в тоги лояльности, являя собой образец преданности престолу. При этом он влиятелен и обладает серьёзными ресурсами для сопротивления, в том числе вооруженного. Причём внешне все его действия будут абсолютно легальны и вроде бы направлены на благое дело, только вот результат почему-то получается прямо противоположным… Борьбу с такими явлениями и таким противником нельзя вести теми же методами, которыми вы боретесь с вольнодумцами и бомбистами. Нужно учиться работать по-новому. И мы обязательно научимся…

– Ваше величество, вы сейчас говорите о внедрённых к нам идейных врагах империи? – осторожно уточнил аккуратист Ратко.

– Не только об идейных, поручик, и совсем не обязательно о внедрённых. У человека могут быть самые различные мотивы жаждать ослабления государства. Скажу больше, – император улыбнулся, – огромное количество людей, называющих себя патриотами, искренне считает, что самое устойчивое положение государственной лодки – вверх тормашками. О каждой группе мы поговорим отдельно, но первым, самым опасным и сильным зверем, с которым вам придётся работать, является имперская бюрократия… Если брать модный сегодня марксизм, я бы назвал её отдельным самодостаточным классом, потому что бюрократия имеет своё место в исторически определённой системе общественных отношений, отдельную, очень специфическую роль в организации труда и отличающиеся от других классов способы получения своей доли общественного богатства.

Жандармы – люди, привычные ко всему, но только не к лекции на тему классового строения общества на аудиенции у государя. Тем не менее накатывающее удивление балансировалось жадным любопытством, ибо император приоткрывал корни тех проблем, которые они чувствовали, но не способны были осознать и сформулировать. Поэтому внимали жадно каждому слову, забыв про блокноты для пометок, заботливо положенные перед каждым.

– Ещё Николай Первый говорил, что «на самом деле моей империей управляют двадцать пять тысяч столоначальников». Маркиз де Кюстин в своих знаменитых и одиозных записках о России был категоричнее… – император достал мелко исписанный лист бумаги и с выражением продекламировал: – «Из своих канцелярий эти незаметные тираны, эти деспотичные пигмеи безнаказанно угнетают страну, даже императора, стесняя его в действиях; тот хоть и понимает, что не столь всемогущ, как о нём говорят, но, к удивлению своему (которое желал бы сам от себя скрыть), порой не вполне знает, насколько ограничена его власть. Болезненно ощущая этот предел, он даже не осмеливается сетовать, а ставит ему этот предел бюрократия, страшная всюду, ибо злоупотребление ею именуют любовью к порядку, но в России более страшная, чем где-либо. Видя, как тирания чиновников подменяет собою деспотизм императора, содрогаешься от страха за эту страну».

Знаменитый вольтерианец той эпохи, политический эмигрант князь П. Долгоруков изъяснялся ещё резче: «Император… лишён права… выбирать себе чиновников. Чтобы занять в России некую должность, надобно обладать соответствующим чином… Это учреждение являет собою крепчайшую гарантию ничтожества, низкопоклонства и продажности, посему изо всех реформ эта более всего ненавистна всесильной бюрократии. В России достоинство человека есть великое препятствие в его служебном продвижении… Тогда как негодяй или полукретин, который ни разу не покинет службы, в конце концов, достигнет в ней чинов высочайших».

Неспособность российской бюрократии к деятельному участию в общественном обновлении в силу её кастовой отчуждённости от общества отмечает один из самых глубоких наших аналитиков Борис Николаевич Чичерин: «Бюрократия может дать сведущих людей и хорошие орудия власти; но в этой узкой среде, где неизбежно господствуют формализм и рутина, редко развивается истинно государственный смысл… Новые силы и новые орудия, необходимые для обновления государственного строя, правительство может найти лишь в глубине общества».

Александр Третий учредил в начале своего царствования Особое совещание, которое признало необходимым отменить чины, поскольку они стали явной архаикой, утратившей всякое положительное значение, и лишь стимулируют уродливое чинопочитание и не стесняющийся в средствах карьеризм, приводят в госслужбу людей беспринципных, обладающих вместо необходимых деловых и моральных качеств только неукротимым желанием любым путём выбиться наверх. Главным выводом Совещания стало предложение о слиянии чинов с должностями. Но когда заключение Совещания было разослано на отзыв главам министерств и ведомств, всё повернулось иначе. Подавляющее большинство министров высказалось против отмены чинов. Чин-де возвышает его обладателя над прочими подданными, а поскольку он даётся за службу государеву, то тем самым он укрепляет власть и поднимает её престиж.

Кроме того, в отзывах министров говорилось об опасностях «потрясения в умах» чиновников при отмене традиционного порядка. Решение найдено не было. Император оказался бессилен изменить систему, и вопрос опять заморозили до следующего царствования. Сопротивление бюрократической корпорации оказалось сильнее царской воли. Но мы попробуем ещё раз, я обещаю, – император обвёл офицеров пылающим взглядом. – Мы заставим это привилегированное стадо сделать правильный выбор, и вы, – каждому из присутствующих показалось, что в этот миг он смотрит прямо в глаза именно ему, – вы мне в этом поможете… Ну, или не поможете, – цвет глаз императора превратился в цвет воронёной стали, – и тогда я буду крайне огорчён и разочарован…

Небольшая пауза, в течение которой император не торопясь раскуривал трубку, а жандармы набирали в лёгкие внезапно закончившийся воздух, была прервана совершенно неожиданным продолжением:

– Заходить на господ чиновников мы будем с совершенно неожиданной для них стороны, – глуховатый голос императора рокотал, как армейский барабан, отбивающий ритм идущего в атаку батальона. – В России существует не просто развитая, но изощрённая культура взяточничества, как по способам вымогательства и дачи взяток, так и по кругу решаемых за взятку дел. При этом и масштабы дел, и размеры взяток растут прямо пропорционально чину взяточника вплоть до очень высоких степеней.

Император внимательно оглядел опять затаивших дыхание офицеров и коротко добавил:

– Учтите, что в вашей работе я вас не буду ограничивать какими-либо уровнями. В качестве примера высокой культуры взяточничества приведу косвенные взятки в форме подарков, пожертвований или приобретения по явно завышенной цене имущества лиц, каким-то образом связанных с нужным чиновником. При этом возникают устойчивые связи, система посредников и гарантий выполнения обещанного. Сложились определённые традиции и даже своего рода этика отношений в данной сфере. Именно существование таких неписаных правил поведения имел в виду Салтыков-Щедрин, когда говорил, что вкладывать капитал во взятки выгоднее, чем в банк, ибо это даёт гарантии от неизбежных притеснений со стороны властей. Вот вам, господа, и придётся выявлять традиции и вскрывать эти связи. И начать надо со специальной картотеки, где на каждого чиновника будет заведён формуляр, указывающий на его легальные доходы, а с другой стороны – описывающий его имущественное состояние и текущие расходы. Разница между ними – повод для особого производства… – император остановился напротив Зубатова. – Не страшно, Сергей Васильевич? Или, может, ну его и вернётесь к легальным организациям рабочих?

Зубатов опустил голову. Было не просто страшно. Было жутко. В животе бултыхалась огромная холодная жаба, задевая своими скользкими лапками то печень, то селезёнку…

– Знаю-знаю, страшно, – коротко кивнул император, – мне тоже страшно… Но кто-то же должен заниматься очисткой этих авгиевых конюшен?.. И если мы это не сделаем, – он наклонился к Зубатову и прошептал так, что слышно было всем присутствующим, – то всё остальное зря, и лучше сразу начинать осваивать новую профессию… что-то вроде управляющего совковой лопатой или смотрителя за карасями в пруду… Но если вы не передумали, – император вернулся к нормальной речи, – тогда Сергея Васильевича Зубатова я попрошу составить план оперативных мероприятий для установления полного, тотального контроля над неспокойным чиновничьим племенем, а вас, генерал, – император кивнул на Трепова, – попрошу подумать над необходимым для такой работы штатом и бюджетом…

В тот же день,

Русское императорское техническое общество

– Мы отстали от других европейских держав и Североамериканских Соединённых Штатов как минимум на сто лет, – попыхивая трубкой, неторопливо произнёс император, глядя на инженеров-энергетиков, увлечённо разглядывающих карту с размашистой надписью «ГОЭЛРО». – Мы должны пробежать это расстояние за пять, максимум – за десять лет, иначе нас сомнут.

Классон с Красиным оторвались от магических цифр киловатт-часов, километров линии электропередачи, тонн стройматериалов и посмотрели на императора с каким-то смешанным чувством восхищения и сожаления.

– Да вы знаете, с какими чудовищными трудностями мы сталкиваемся при строительстве совсем крошечной, по меркам этого плана, электростанции в Биби-Эйбате?! – с болью и отчаянием в голосе вскричал Классон, прижав карту всей пятернёй, будто желая взять и спрятать в карман рубиновую россыпь электростанций, условные обозначения которых были щедро разбросаны по губерниям. – А вы предлагаете строить станцию на 360 мегаватт? – с этими словами палец Классона упёрся в то место, где красовалась надпись «Рыбинская ГЭС». – Мы не смогли найти пятнадцать чертёжников! А вы собираетесь за десять лет построить тридцать электростанций и среди них – пять! – это сложнейшие гидротехнические сооружения. Чем строить? Кому? Как?

– Да, ваше величество! – согласно вздохнул Красин, не отрывая глаз от множества красных точек на карте. – Маниловщиной попахивает или, точнее, кампанелловщиной. Честно говоря, я пока не вижу, каким образом можно реализовать столь смелый план…

– Кампанелла, – усмехнулся император, прохаживаясь вдоль стола, – считал абсолютно необходимым условием существования своей утопии отмену частной собственности. Вы с этим не согласны, Леонид Борисович?

Красин прикусил губу. Он мог поклясться, что этот насмешливый взгляд и этот голос он уже где-то видел и слышал, однако развёрзшиеся перед ним грандиозные перспективы электрификации России сбивали с привычного холодно-расчётливого течения мыслей, которые путались, наслаивались и поглощали без остатка весь аналитический ресурс, не давая сосредоточиться.

Вот эта ироничная фраза про частную собственность встряхнула инженера, заставила оторваться от карты и взглянуть на государя, после чего ему показалось, что прямо в зрачки вонзились два стальных кинжала, а мысли опять завертелись в беспорядочной бешеной карусели.

«Странно, – успел подумать Красин, – а на портретах его глаза выглядят совсем по-другому…»

– Да-а-а-а, – задумчиво протянул император, поворачиваясь спиной к инженеру и направляясь к письменному столу. – Если вас так смутил достаточно скромный план самой первичной промышленной модернизации, даже не знаю, стоит ли показывать что-то ещё?

– Ваше величество, – твёрдо произнёс Классон, – наше поведение продиктовано исключительно растерянностью от масштаба преобразований, которые вы задумали. Воспринимайте наши слова не более чем здоровый пессимизм практиков, которые прекрасно понимают, с какими трудностями столкнётся реализация столь смелых проектов.

– Да разве это масштаб? Разве это преобразования? – усмехнулся император, возвращаясь к рабочему столу. – Это только минимальные условия для действительно серьёзных трансформаций всей нашей жизни, в результате чего будет полностью побеждён голод, создано более двадцати миллионов рабочих мест и внутренний продукт, достаточный для обеспечения товарной независимости…

И с этими словами император аккуратно положил поверх карты ГОЭЛРО внушительную папку с более чем вызывающим названием: «План преобразования природы»[35].

Несколько минут полной тишины, нарушаемой только сосредоточенным сопением и шелестом переворачиваемых страниц, были прерваны тихим голосом Красина:

– Ваше величество, материал настолько внушителен по объёму и по содержанию, что я просил бы вашего разрешения ознакомиться с ним более обстоятельно. Разрешите забрать это с собой?

– Да, конечно, – живо отозвался император. – В настоящее время он не представляет собой какого-либо секрета, как любые фантазии на свободную тему. Давайте я только подпишу ваш экземпляр, чтобы не возникло недоразумений с жандармами, которые помнят, что входили вы с пустыми руками, а выходите с документами.

Чиркнув несколько слов, император закрыл папку, вручил инженерам и церемонно откланялся, любезно разрешив являться без доклада, если возникнут вопросы или предложения.

Выйдя из приёмной и рассеянно пройдя несколько шагов, Красин автоматически открыл папку и вдруг остановился как вкопанный, из-за чего следующий за ним Классон чуть на него не налетел.

– Что случилось, голубчик, – всполошился Роберт Эдуардович, – вам нехорошо, вы так бледны!

– Нет-нет, ничего, всё в порядке… – вымученно улыбнулся Красин, – не обращайте внимания, просто немного устал… Да вот ещё и перчатки забыл в кабинете у государя… Вы это, езжайте обратно без меня, а я вернусь, заберу их и потом пройдусь – подышу свежим воздухом…

Адъютант в приёмной, ни слова не говоря, встал и распахнул перед инженером двери. Император стоял у окна и задумчиво смотрел на причудливый бакинский ландшафт, стремительно тонущий в зимнем вечере.

– Удивляешься, как быстро проходит день, – глухим голосом произнёс он, не оборачиваясь, – а потом понимаешь, что это был не день, а жизнь… Вы что-то забыли, Леонид Борисович?

– Нет, – покачал головой Красин и, раскрыв папку, положил её на подоконник рядом с императором. – Скорее, нашёл, – и осторожно, как будто боясь обжечься, коснулся кончиками пальцев небрежной надписи по диагонали первого листа: «Нине от Кобы».

В это же время. Поти. Яхта «Штандарт»

Аркадий Францевич Кошко[36], совсем недавно назначенный начальником сыскного отделения Рижской полиции и срочно командированный на Кавказ, с любопытством разглядывал легенду жандармерии – начальника секретной части Дворцовой полиции генерала Ширинкина.

«Легенда» явно пребывал не в лучшем состоянии. Мешковатые синяки под красными от недосыпа глазами эффектно венчались короной из седых всклокоченных волос, которые генерал периодически приглаживал дрожащими пальцами.

– Мне вас рекомендовали как лучшего сыщика, – неуверенно начал Ширинкин, застёгивая уже изрядно засаленный мундир и приглаживая непослушные волосы. – Ваши коллеги говорят, что вы умудряетесь раскрыть даже те преступления, которые все остальные считали безнадёжными. Мне кажется, что у нас как раз такой случай.

– Вы переволновались, – как можно мягче улыбнулся сыщик, – хотя я прекрасно вас понимаю: быть публично обвинённым в нападении на офицера при таких… кхм, пикантных обстоятельствах – это крайне неприятно. Но могу вас успокоить – пока нет ничего страшного. Зато есть много странного. Первое – мичман Головин путается в показаниях, рассказывая про детали нападения. Можно, конечно, отнести это на частичную амнезию вследствие травмы, но уверенно опознать именно вас он точно не может. Помнит генеральские погоны, аксельбант, фуражку, надвинутую на глаза, и голос, который, простите, подделать можно даже шутейно, – и Кошко, картинно выставив вперёд ногу и приглаживая волосы, произнёс голосом Ширинкина его первую фразу: «Мне вас рекомендовали как лучшего сыщика». – Поэтому мне нужно, чтобы вы вспомнили, как вы хранили верхнюю одежду, кто имел к ней доступ, пропадало ли что-нибудь из обмундирования за последнее время? Не скрою, вопросы эти странные, как, впрочем, и предположения, что кто-то мог вообще разгуливать в вашей шинели в пять утра по палубе. Но странности тут только начинаются. Кто-то вырвал лист судового журнала за этот день. Это вряд ли был предыдущий вахтенный офицер – Головин был обязан обратить на это внимание. Это мог быть сам Головин или следующие за ним вахтенные офицеры…

– Но зачем? Что могло произойти на яхте?..

– Выясняем, ваше высокопревосходительство…

– Ах, оставьте эти чины!

– Хорошо, Евгений Николаевич, но это не самое странное. Вы информировали нас, что опасаетесь теракта, намекали на возможную бомбу, доставленную в ту ночь неизвестным… Так вот, ваши опасения оказались небеспочвенными, мы действительно обнаружили нечто, напоминающее бомбу, если так можно назвать ящик со взрывчаткой, расположенный в достаточно укромном месте, чтобы быть необнаруженным долгое время даже экипажем. Но и тут есть странности… Понимаете, этот ящик установлен в яхте не вчера и даже не месяц назад, а гораздо раньше, как бы не во время строительства судна. Винты, которыми он прикручен, коррозированы в такой же степени, как и остальные железные детали, укладка взрывчатки позволяет уверенно сказать, что её не трогали, может быть, даже с завода… Более того, ящик со взрывчаткой пытались демонтировать, на креплениях обнаружены ещё не успевшие окислиться свежие следы инструмента, сбитые шлицы…

– Как обнаружили закладку?

– По свежим следам вскрытия обшивки. Если бы не это, данный сюрприз так и покоился бы под ней до нужного часа.

– Продолжайте!

– Ящик начинён весьма редкой взрывчаткой – тринитротолуолом, производство которого началось совсем недавно.

– Англия?..

Кошко покачал головой:

– Германия, Евгений Николаевич. Промышленное производство этой взрывчатки идёт только там. Удобство её в том, что она крайне неприхотлива к хранению и внешнему воздействию – трению, ударам, нагреванию, – даже если её поджечь, она горит, а не взрывается. Подрыв обеспечивается только детонатором, которого, кстати, в закладке не было…

– Час от часу не легче! Ящик установили ещё на датских верфях, начинив взрывчаткой, которую привезли из Германии… Вы что-нибудь понимаете?

– Вопросов больше, чем ответов. Но это уже хоть что-то. В вашей власти запросить информацию по германскому следу. А я предлагаю разрешить покидать яхту всем желающим и прошу вашей санкции на организацию слежки за всеми пассажирами и членами команды без исключения. Государь распорядился выделить столько сотрудников, сколько нужно, и уже сформирован достаточный штат филёров. Из Москвы прибыл Особый отряд наблюдательных агентов, во главе с Евстратием Медниковым…

– Государь санкционировал слежку за министрами?.. Неслыханно!

Кошко пожал плечами.

– Три покушения подряд – это тоже неслыханно. Так что его можно понять…

– Хорошо, что ещё вам нужно для работы?

– Специалисты-кораблестроители, которые смогут определить, какая часть яхты пострадала бы более всего, если бы эта взрывчатка была приведена в действие, находясь именно в том месте, где она была обнаружена.

– А это как может помочь следствию?

– Кто-то пытался её демонтировать. Причём этот кто-то прекрасно знал, где и что надо искать. Почему? Может, он неожиданно для себя оказался на яхте и боялся за свою жизнь? Знал, что в случае подрыва он пострадает в первую очередь? Нужно отработать и эту версию. Надеюсь, она будет иметь перспективу.

– Аркадий Францевич, вы уж простите… у меня было достаточно времени поразмышлять… Последний месяц события вокруг государя разворачиваются так стремительно и принимают настолько ожесточённые формы, что, боюсь, версий вам придётся отрабатывать ещё много, и все они будут на удивление продуктивными…

Товарищ царь

– Ну и зачем вам это всё надо? – спросил Красин, когда пауза стала совсем уж неприличной, а пейзаж за окном полностью утонул в вечерних сумерках.

– Хочу надеяться, что для того же, для чего и вам, – глухо ответил император, делая шаг от окна. – Хочу спасти Отечество от неминуемого превращения в колонию для сильных и зубастых соседей… Кстати, хозяин этого заведения заваривает изумительный колониальный индийский чай. Раз вы вернулись, я вас не отпущу, пока не попробуете.

– Я считаю, что без революции страна обречена! – отчеканил Красин, с вызовом глядя на царя, колдующего у самовара.

– Я тоже так считаю, – спокойно и как-то буднично пожал плечами император, наполняя стакан напитком цвета спелой вишни. – И весь вопрос в том, что каждый из нас считает революцией…

– Революция – это смена правящего режима, слом старой, реакционной государственной машины и переход к истинно народному самоуправлению, – произнёс инженер голосом человека, поднимающегося на эшафот.

Император, взяв в руки дымящийся стакан, подошёл к революционеру и заглянул ему в глаза, как показалось Красину, с какой-то грустью и жалостью…

– Да-да, конечно, и это тоже, – кивая в такт словам, подтвердил монарх. – Однако товарищ Красин… – в глазах его мелькнула ироничная искорка, – называясь марксистом, очевидно, вследствие своей занятости, не до конца изучил работы Маркса и Энгельса о роли базиса и надстройки, поэтому идеалистически пытается поменять их местами. Да вы пейте чай, Леонид Борисович, пейте – он особенно ароматный, пока горячий…

– Итак, – продолжил император, возвращаясь к самовару и наполняя второй стакан, – вы считаете, что революция – это в первую очередь, свержение самодержавия, забывая, что это только политическая надстройка, которая диктуется существующим базисом, то есть уровнем развития отечественных производительных сил – отсталых, примитивно-кустарных, с катастрофически низкой энерговооружённостью и производительностью труда, с базисом, застрявшим в феодализме. И как вы собираетесь перепрыгнуть из него прямо в коммунизм, товарищ Красин?

– Мы не собираемся никуда перепрыгивать, – упрямо наклонив голову, пробурчал инженер, – с чего вы взяли?

– Да из вашей газеты и взял, – пожал плечами император, отхлёбывая из стакана. – Вот, полюбопытствуйте – прямо в первых строках «Искры» чёрным по белому: «Ближайшей целью рабочей партии должно быть ниспровержение самодержавия и завоевание политической свободы», – император отставил чай и упёрся взглядом в газету. – И вот здесь… и вот опять… «И подымется мускулистая рука миллионов рабочего люда, и ярмо деспотизма, ограждённое солдатскими штыками, разлетится в прах!» Вся газета посвящена преобразованию надстройки. А кто и когда будет заниматься базисом?

– Вот освободимся от старых оков, и начнём. Или вы считаете, что без самодержавия и его адептов при строительстве нового базиса не обойтись? – язвительно спросил Красин, сам удивляясь собственному нахальству.

– Не говорите чепухи, Леонид Борисович, – махнул рукой император с удивительным образом материализовавшейся в ней трубкой. – Любое кладбище полно тех, кто думал, что миру без них не обойтись. Всё имеющее начало имеет и конец, в том числе и самодержавие. Но мы же сейчас не про ваше или моё субъективное отношение к нему, не так ли? Мы говорим про объективные условия прогресса, делающие его необратимым, как восход солнца.

Слова, произносимые абсолютно серьёзным тоном, сопровождались смеющимся взглядом, от которого Красин ещё больше сатанел и терял остатки самообладания.

– Для начала было бы достаточно парламентаризма французского или американского образца, – стараясь взять себя в руки и сжав стакан так, что побелели костяшки пальцев, отчеканил Красин.

– Достаточно для чего? – перебил его император. – Для кратного промышленного роста? Для создания новых производственных отношений? Для кардинального изменения парадигмы существования деревни? Или, может, французский и американский парламентаризм ставит надёжный заслон кумовству и мздоимству? Вы, товарищ Красин, как будто не слышите, что я вам говорю. Марксизм учит, что базис первичен, а надстройка вторична, и, пока не изменится, базис будет неумолимо возвращать надстройку в исходное состояние.

– Вы хотите сказать, что у нас ничего не получится, кроме смены династии? – фыркнул Красин. – Думаете, что в результате всех наших усилий Романовых сменят Плехановы или Ульяновы, и им так же будут петь «Боже, царя храни», и на этом всё закончится? Мы мечтаем совершенно о другом…

– Вы можете мечтать о чём угодно, – как строгий учитель, припечатал император, – но мечтательность – это проявление идеализма, который, опять же, противоречит марксистской теории, базирующейся на принципах материализма. Вместо «Боже, царя храни» вы можете петь «Интернационал» и называть первое лицо не монархом, а председателем или секретарём, но суть его самодержавной власти от этого не изменится, и опираться она будет на насилие, сиречь на штыки, как бы революционно они ни назывались…

– У нас другие намерения…

– Есть логика намерений и логика обстоятельств, и логика обстоятельств всегда сильнее логики намерений, товарищ Красин! Французские революционеры – якобинцы и санкюлоты, Робеспьер и Дантон – тоже не имели намерения мостить своими телами дорогу на трон Наполеону Бонапарту, однако произошло именно это, что было насквозь объективно и закономерно.

– Революция высвободит огромную энергию живого творчества масс и позволит воспитать человека нового типа, которому будут чужды насилие и культ личности… – упрямо насупившись, бубнил инженер, в душе кляня себя за очевидную слабость позиции.

– Ещё раз: базис первичен, надстройка вторична, Леонид Борисович, или вы не марксист, – остановившись прямо напротив Красина, отрезал император. – Система образования и воспитания – это тоже элемент надстройки, конфигурацию которой диктует базис, то есть уровень развития производительных сил. А у нас эти силы сейчас на три четверти состоят из неграмотных крестьян с сохой и мотыгой… Высвободят они энергию. Этим словосочетанием в физике называют взрыв, между прочим. В обществе это будет взрыв насилия. И кого он, по-вашему, сможет воспитать?

– А что вы предлагаете? – запальчиво воскликнул Красин. – Оставить всё как есть?

– Вы несправедливы, товарищ Красин, – уже направляясь к столу, вдруг мягко, по-кошачьи развернулся к инженеру император. – Вы держите в руках как раз план конкретных действий. Я предлагаю не подменять теорию Маркса революционными фантазиями, а вместо этого заняться главным – начать менять базис. Действительно, революционной работы неподъёмно много. Нужно заменять архаичные полуголодные средневековые крестьянские общины на промышленные агрокомплексы, превращающие крестьян в рабочих, а их тощие наделы – в фабрики по совместному высокотехнологичному производству продуктов питания. Требуется создать новые отрасли промышленности, которых у нас вообще никогда не было. Необходимо модернизировать старые и строить новые заводы. Уменьшать долю неквалифицированного труда. Внедрять технологии, требующие от рабочих инженерных навыков. Нужно постоянно поддерживать плотное взаимодействие прикладных наук и производства таким образом, чтобы сами производственные потребности, сами индустриальные требования стирали различие и выравнивали образовательный тезаурус учёных и инженеров, интеллигенции и пролетариата. И вот тогда… – император поднял вверх указательный палец, – новые производительные силы будут настойчиво подталкивать к новым производственным отношениям, требовать образования и воспитания трудящихся нового типа…

Император тяжело опустился на стул и покачал головой:

– Хотя и это тоже не гарантия… Цепляясь за власть, они любой плюс могут превратить в минус… Если посчитают для себя выгодным – откажутся и от промышленности, и от образования… Подлая каста!.. Проклятое семя!..

Красин, боясь дышать, пристроился на соседний стул. Император сидел, понурив голову, полностью погружённый в свои мысли, и инженер с удивлением обнаружил раннюю седину, словно инеем обсыпавшую аккуратную причёску монарха.

– Кто они? – тихо спросил Красин.

Император поднял голову и буквально обжёг собеседника сталью, только что извлечённой из горна и начинающей подёргиваться синеватой окалиной.

– Вы – счастливый человек, товарищ Красин, – совершенно глухим голосом, не вяжущимся с пронзительным взглядом, медленно произнёс он. – Вы пока не знаете, что это такое – деградация соратников, предающих ваши общие идеалы, разменивая их даже не на власть, а на внешние её атрибуты… Когда на ваших глазах мелкий бес тщеславия превращает их в больших предателей… И всё, что вы можете для них сделать – это уничтожить, как заражённых смертельным вирусом, пока они не уничтожили ваше общее дело – дело всей вашей жизни!

1924. Москва. Кремль

Авель Енукидзе, работавший в 1900 году в Баку с Красиным, был другом семьи Сталина. Дети называли его дядя Авель. Обычно прямой, как оглобля, и громоподобный, как колесница Зевса, дядя на этот раз был тих, как мышь. 5 августа 1924 года секретарь ВЦИК Енукидзе молча вошёл в кабинет «племянника» и молча положил на стол справку о расходовании средств на отдых «особо ответственных товарищей».

Из документа с грифом «Совершенно секретно. Лично» и примечанием «Без номера и без копии» следовало, что в предыдущем, 1923 году на отдых и лечение главы Коминтерна и ленинградской парторганизации Григория Зиновьева было потрачено 10 990 рублей, председателя Реввоенсовета Льва Троцкого – 12 930 рублей.

«Червонный» нэповский рубль в 1924 году равнялся 2,2 тогдашним или примерно 33 современным долларам. Рабочие получали в среднем полсотни рублей в месяц.

– Это не полные сведения, – добавил, вздохнув, Енукидзе. – Кроме того, деньги выдаются и Рыковым (главой правительства СССР) из сумм СНК (Совета народных комиссаров).

Помимо кавказских и крымских курортов вожди регулярно отдыхали за границей, особенно в дружественной веймарской Германии и Латвии. В 1924 году Рыков получил на эти цели 3000[37] долларов, секретарь ЦК Вячеслав Молотов – 1213 долларов, председатель Госплана Александр Цюрупа, который в фильме «Ленин в восемнадцатом году» падал на заседании Совнаркома в голодный обморок, – 977 долларов.

В 1922 году зампред Высшего Совета народного хозяйства Ивар Смилга израсходовал во время лечения за границей около двух тысяч золотых рублей, на которые не смог предоставить подтверждающих документов. В объяснительной записке в ЦК он признал, что часть денег ушла на одежду, «а также мелкие расходы в виде ресторанов, такси, театров и так далее».

– Что будем делать? – осторожно спросил дядя Авель, испытующе глядя на «племянника».

Сталин тяжело вздохнул и отвернулся.

Минуту посидели молча.

– Ты понимаешь, что происходит, – нарушил тишину Енукидзе. – Об этом надо говорить, ставить вопрос на пленуме и в ЦК.

Сталин невидящим взглядом посмотрел на дядю Авеля и криво усмехнулся:

– Об этом не надо говорить, – он зло выругался по-грузински и кинул докладную в ящик стола. – За это надо карать! Только кому это делать, если даже ГПУ…

ГПУ – бывшее ЧК – зажигало в это же время со всем рабоче-крестьянским энтузиазмом и чисто русским размахом. Разгромив превратившихся в бандитов красногвардейцев, чекисты сами оказались инфицированы вирусом вседозволенности, разрешающим самые пикантные злоупотребления. «Шалости» сотрудников «карающего меча революции» достигли такого размаха, что сам Дзержинский попросил организовать отдельную тюрьму для потерявших всякие берега чекистов. Впрочем, наводить порядок в хозяйстве Железного Феликса пришлось уже самому Сталину.

– Не на кого мне опереться, Авель, пока не на кого… – резюмировал Сталин, раскурив трубку и печально взирая на затихающее московское лето за окном. А потом добавил, глядя на закрывающуюся за Енукидзе дверь: – Даже на тебя не могу, Авель…[38]

Указывая на грехи других товарищей, дядя Авель сам был далеко не аскет, и это очень мягко сказано. Вместе со своим шефом Михаилом Калининым он почти не вылезал из Большого театра. Только интересовали двух седовласых функционеров отнюдь не постановки, а исполнительницы.

«Оба партийца нередко наведывались в театр, захаживали на репетиции, заглядывали за кулисы, не считая для себя зазорным общаться с простыми танцовщицами. А затем приглянувшуюся девушку вызывали для беседы к председателю ЦИК. За понятливость и сговорчивость всесоюзный староста и его секретарь одаривали юных прелестниц подарками», – писал историк спецслужб Геннадий Соколов.

Всю эту весёлую разнузданную вольницу, никак не соответствующую лозунгам, под которыми большевики шли к власти, Сталин видел и ощущал кожей её пагубность, но тогда – в 1924-м – ещё ничего сделать не мог. Кто он тогда был для товарищей – профессиональных революционеров? Секретарь с аксельбантом «генеральный». Писарь. Канцелярская душа. А за каждым партийным аристократом стояла толпа поклонников, причём вооружённых и влиятельных. За Зиновьевым – Коминтерн. За Троцким – армия. За Каменевым – Питерский комитет. И противопоставить им было нечего и некого – собственная, преданная только ему, сталинская лейб-гвардия будет создана позже.

* * *

– Ваше величество! – из небытия императора выдернула рука, энергично трясущая его за плечо.

Открыв глаза, император увидел прямо перед собой испуганные глаза Красина.

– Фу-у-у-у, – облегчённо выдохнул инженер, отступая на один шаг, но продолжая внимательно всматриваться в лицо самодержца. – Я испугался, что вам стало плохо.

– Да, – император с силой прижал ладони к вискам, пытаясь унять пульсирующую боль, – надо отдохнуть. Но мы не закончили…

– Согласен, – кивнул инженер, – вы так и не сказали, зачем я вам нужен и что вы хотите, чтобы я сделал?

– Пока, – поморщившись от головной боли, император сделал акцент на это слово, – я хочу, чтобы вы и дальше делали именно то, что делаете сейчас, и о чём договаривались с Ульяновым и Богдановым…

При этих словах Красин вздрогнул и побледнел. Если уж царь знает об этих сверхсекретных переговорах, о которых не было осведомлено даже ЦК, значит…

– Всё то, что задумали, – продолжал император, полузакрыв глаза, – формирование боевых групп, подпольную типографию, фальшивые деньги, мастерские по производству взрывчатки – всё это пригодится для борьбы, – император странно ухмыльнулся, – для войны с сопротивляющейся переменам надстройкой… Я только подскажу, когда и какие именно… Не беспокойтесь, партийная касса не пострадает, но даже выиграет. «Старик» будет доволен. Ведь Германия и Швейцария – страны не дешёвые, товарищам средств на жизнь постоянно не хватает, – опять странная тень пробежала по лицу императора. – Следующее: в январе – феврале, сразу после смерти королевы Виктории, в Баку приедет и будет искать вас весьма влиятельный английский предприниматель – Лесли Уркварт. Будет говорить о сотрудничестве. Пообещает деньги и покровительство британской короны. Предложит Лондон в качестве штаб-квартиры и места проведения съездов партии. Что вы на меня так смотрите?

– Вы сказали про смерть королевы Виктории как про уже случившийся факт!..

Император недовольно поморщился:

– Не отвлекайтесь на мелочи, Леонид Борисович, сосредоточьтесь на главном. Деньги Уркварта берите – у него их много – тем более что его расходы есть кому покрывать… И невзначай, между делом, скажите, что были удостоены высочайшей аудиенции, произвели благоприятное впечатление и были приглашены ко двору… И вот с этого момента очень внимательно запоминайте всё. Эмоции. Слова. Вопросы… Хотя нет, вопросов сразу не последует. Он возьмёт паузу и объявится дней через десять-двенадцать… Думаю, вас заинтересуют его предложения… Вот тогда и созреет историческая необходимость нашей с вами следующей встречи. Впрочем, я уверен, товарищ Ленин этим тоже заинтересуется.

– Простите, кто заинтересуется?

– Владимир Ильич Ульянов, – император не сводил внимательного взгляда с Красина. – С января он начнёт подписывать свою корреспонденцию псевдонимом «Ленин»[39]. Но это тоже несущественно. Важно то, что он уже начал составлять программу партии и собирается обсуждать её с другими членами ЦК. Вы должны обязательно попасть в этот круг… Мне необходимо принять участие в этом деле. Не делайте большие глаза – не лично. Мои предложения будут вашими предложениями… если, конечно, я смогу вас убедить в их обоснованности и логичности.

* * *

Математический и трезвый ум инженера Красина категорически отказывался верить в предсказания, ясновидение и прочую чертовщину. Поэтому, прогулявшись по ночному городу, подышав свежим воздухом, он решил отделить мух от котлет и составить по горячим следам список только что услышанной от императора информации, попытавшись определить, откуда ветер дует, и в первую очередь – источник утечки из ЦК партии.

«Итак, его величество почему-то уверен, что вслед за революцией и захватом власти обязательно последует гражданская война и это будет жуткое кровавое месиво, после чего практически весь экономический потенциал России будет уничтожен. Она и так не очень развита по сравнению с европейскими странами. Промышленность, фигурально выражаясь, существует в двух с половиной городах, но и от этого экономического потенциала останется всего три процента. Иными словами – пустыня. Ну что ж, учитывая опыт Парижской коммуны, вполне возможный сценарий.

“Единственное, что вы можете сделать для соратников-предателей – это уничтожить их, как зараженных смертельным вирусом, пока они не уничтожили ваше общее дело…” И кто же был вашим соратником, кого вы ликвидировали, ваше величество? Надо покопаться в последних некрологах… Или это королева Виктория – приговорённый соратник? Крайне любопытно…

Что ещё интересного сообщил самодержец? Чем, по его мнению, плох капитализм? А плох он, главным образом, хаосом отдельных производств. Принцип действия капиталистов – кто во что горазд. Никто не согласовывает свои действия и производство со своими конкурентами и партнёрами. И на рынок выбрасывается то больше, то меньше, то одних товаров, то других. В результате какая-то часть из них остаётся непроданной, другая становится, наоборот, сверхприбыльной. Одни разоряются, их рабочие выбрасываются на улицу. Другие – богатеют. Различия между полюсами богатства и бедности всё время усиливаются… Ну, что ж, вполне марксистский подход, не подкопаешься…

А вот лекарство от этой болезни император предлагает оригинальное и, судя по всему, собственного приготовления. Для эффективного противодействия кризисам перепроизводства необходимо все предприятия объединить в единый хозяйственный механизм и замкнуть на две управляющие структуры – Госплан и Госснаб, работающие на основании Плана развития Народного хозяйства.

Лекарство предлагает марксистское, а от идеи Маркса о безденежном обществе камня на камне не оставил. Итак, на какие проблемы он тут указывает?

В теории обмен без денег выглядит, конечно, красиво, однако, если в “единой народно-хозяйственной системе” заводов будет несколько десятков или даже сотен, пересчитать и учесть все их потребности и потенциал в натуральных показателях практически невозможно. А если переместиться в товары для людей…

Чтобы произвести миллион шляпок для наших женщин, посчитаем, сколько нужно произвести овец. А для этого требуется вычислить необходимое количество пастухов. А для пастухов определить потребность хлеба, тулупов и всего остального. Запланировать, сколько металла выплавить, чтобы изготовить из него чашки, в которые пастухи будут разливать похлебку… И так далее, и тому подобное… Когда начинаешь доходить до каждого пастуха и его потребностей… Получается абсурд, поскольку это всё начинает ветвиться и размножаться волнами, которые уходят в запределье.

Вторая проблема возникает, когда каждому по норме распределяют два костюма, три косынки. Одному две буханки хлеба, другому – одну… Очень быстро выяснится, что некоторым двух булок мало, а иным и одной много. И так со всеми распределяемыми вещами. И пойдёт неконтролируемый обмен, причём в самых разных местах: в подворотнях, в соседских избах…

А Ильич ведь об этом много говорил. Он уверен: если мы допустим этот неконтролируемый обмен, он, как за хвост, потащит за собой весь капитализм. Поскольку капитализм – это, прежде всего, рыночный обмен. Если наши люди по мере развития социализма будут получать через распределители всё больше и больше материальных ценностей, то эти неконтролируемые обмен и рынок будут развиваться также всё больше и больше. И никакие посадки, никакие расстрелы “чуждых элементов” эту проблему не решат. Поэтому надо было придумать что-то такое, что могло бы эту тенденцию сгладить, а лучше бы – вообще ликвидировать эту пагубную тягу “старорежимных людей” к обмену, этот “нарыв капитализма”…

Император предлагает вместо отказа от денег – трёхконтурное обращение, и самая бомба – особый порядок эмиссии: Госбанк не кредитует коммерческие банки, а выкупает производимую продукцию. Таким образом полностью исключается необеспеченная эмиссия… Н-да, такое предложение надо легендировать. Никто не поверит, что её автор – инженер-электрик с дипломом химика. Кто же тебе всё это писал, товарищ царь? Кто такой головастый у тебя в команде?.. Так, что там ещё… Госкомцен, Государственная монополия на внешнюю торговлю… Всеобщие бесплатные медицина и образование, национализация недр… Ну, что ж, логично, что такие предложения от своего имени ты озвучивать не можешь. Свои же придушат. А так – заход через никому не известную подпольную партию. Ход логичный и беспроигрышный…

Хотя и сам заход на партию тоже оригинальный, это же надо придумать – обвинить марксистов в незнании марксизма. Свежо, непривычно, впечатляюще…

А теперь главный вопрос, остающийся пока без ответа: откуда такая осведомлённость? Получается, что самодержец знает про действия партии, свергающей его, больше, чем любой из руководства ЦК. Неудивительно, что он даже не пытался сделать его, Красина, осведомителем по одной простой причине – он и так знает больше…»

Красин даже зарычал от тоски и досады. Господи, какой наивной теперь казалась его продуманная безупречная конспирация! Отвратительно чувствовать себя в тридцать лет шалунишкой, ковыряющимся в песочнице под неусыпным наблюдением строгого родителя, который прекрасно видит все шалости, но почему-то не наказывает…

«Что он там говорил про своего крестьянина-охотника? “Бывало и так, что Коба целыми часами сидел с нацеленным ружьём и, забывшись, любовался резвящимся перед ним зверем”. Хотя, впрочем, известно почему – зачем ломать инструмент, если его можно использовать в своих целях. РСДРП – карманная партия самодержца! Докатились…»

В это же время в Поти

Евстратий Павлович Медников – простой и малограмотный старообрядец, служивший раньше полицейским надзирателем, ещё десять лет назад был прикомандирован к охранному московскому отделению в качестве агента наружного наблюдения, да так и остался им навсегда. Обладая потрясающей природной интуицией и организаторскими способностями, под командой Зубатова создал лучшую в России школу филёров, которая получила название «медниковской».

Ум, сметка, хитрость, трудоспособность и настойчивость сделали Евстратия незаменимым специалистом и классическим «слугой царю, отцом солдатам». Свой для филёров, которые в большинстве были из солдат и крестьян, он знал и понимал их, умел разговаривать, ладить и управляться с ними.

Его сотрудники верили в него, как в Бога. Лучше его филёров не было, хотя выпивали они здорово и для всякого постороннего взгляда казались недисциплинированными и неприятными. Они признавали только своего начальника. Медниковский филёр, выслеживая «объект», мог пролежать целый вечер в выгребной яме, долгими часами выжидать на жутком морозе, без багажа вскочить в поезд за наблюдаемым и уехать внезапно, часто без денег, за сотни вёрст…

Искусство перевоплощения в школе Медникова было поставлено на высокий театральный уровень. Его филёр стоял извозчиком так, что самый опытный профессиональный революционер не мог бы признать в нём агента. Умел изображать из себя и торговца спичками, и вообще лоточника. При надобности мог прикинуться дурачком и поговорить с наблюдаемым, якобы проваливая себя и свое начальство. Когда же служба требовала, с полным самоотвержением продолжал наблюдение даже за боевиком, зная, что рискует при провале получить на окраине города пулю из браунинга или удар ножом, что нередко и случалось.

Сегодня, впрочем, никаких неожиданностей служба не предвещала. Следить за сановниками всяко приятнее, комфортнее и безопаснее, чем преследовать боевиков-революционеров. Поэтому пара внешних агентов, где один работал извозчиком, а второй изображал загулявшего купца, спокойно и расслабленно следовала за коляской министра финансов, предвкушая сытный ужин за казённый счёт и ненапряжное времяпровождение близ какой-нибудь гостиницы, клуба или ресторана, где их должна сменить следующая оперативная пара.

Пока всё шло предсказуемо. Никуда не сворачивая, министр доехал до отеля, рассчитался с извозчиком и скрылся в апартаментах. «Пассажир», пошатавшись по фойе и убедившись, что «клиент» не проявляет активности, уже направился с запиской к городовому, как вдруг объект наблюдения продефилировал мимо него, взмахом руки подозвал свободный экипаж и вальяжно восшествовал в коляску, которая споро покатилась в сторону Воронцовского моста.

– Ах, Прохор, ах же сукин сын, ну, молодец – сообразил! – порадовался «пассажир», увидев, что его напарник мгновенно отреагировал на изменившуюся ситуацию и изловчился первым подать извоз барину.

– А ну-ка, милейший, – филёр щёлкнул пальцами следующему в очереди извозчику, – плачу двойной – быстро за той коляской, только смотри, не прижимайся, чтобы не заметили…

Быстро промелькнули центральные кварталы, за спиной остался величественный собор Андрея Первозванного…

– Да куда ж он намылился? – раздражённо буркнул «пассажир», с тревогой осматриваясь вокруг. Чёртиком из табакерки дорога выскочила из города и покатила вдоль моря, забираясь всё выше по скалистому берегу, змеёй извиваясь между огромными валунами, оставленными здесь тысячи лет назад доисторическими ледниками.

– Давай-давай! – торопил филёр извозчика, чувствуя азарт погони. Очередной поворот закончился быстрее, чем возница успел поправить вожжи. Лошадь, увидев впереди обрыв, испугалась, отпрянула в сторону и, поставив коляску на два колеса, почти сразу уткнулась мордой в стоящий экипаж сыскарей с неподвижно и безучастно сидящим на облучке Прохором.

Оглянувшись вокруг и не увидев никаких признаков хоть какой-то жизни, филёр пожал плечами и бросился к напарнику, ругая себя за неосторожность, из-за которой он наверняка раскрыл себя и его.

– Прохор, эй! Куда седока подевал? – тронул он коллегу за рукав, после чего тот начал неловко заваливаться прямо на руки товарища, пальцы которого, подхватившие падающую голову, мгновенно сделались влажными и липкими.

* * *

Евстратий Медников и Аркадий Кошко разбудили Ширинкина, когда уже светало. Привыкший по роду службы к неурочным подъёмам, генерал по лицам сыщика и «отца филёров» понял, что произошло нечто неординарное.

– Раненый агент в больнице без сознания, состояние тяжёлое, характер ранения похож на ранение мичмана Головина, – торопливо докладывал Аркадий Францевич, размещаясь рядом с генералом в коляске. – Его напарник быстро сообразил, отправив извозчика с раненым и запиской в город. А вот дальше началось самое интересное. Оставшись один, филёр обследовал дорогу на полверсты до и после злосчастного поворота и не нашёл никаких видимых причин, заставивших пассажира именно в этом месте напасть на агента. Агент, вынужденный прекратить осмотр ввиду изрядных сумерек, уже собрался возвращаться в город, как услышал шум ещё одного экипажа. Спрятавшись за придорожные камни, филёр наблюдал подъехавшего на двуколке морского офицера, который остановился на том же месте, аккуратно и детально обследовал оставленную бричку и затем исчез в придорожных зарослях вереска, как под землю провалился…

– Дайте я угадаю, – нетерпеливо перебил сыщика Ширинкин. – Этот морской офицер был в форме мичмана?

– Так точно, ваше высокопревосходительство! Судя по описаниям, это и есть наш первый раненый – мичман Головин, который сейчас должен лежать в больнице…

– Вы проверили?

– Так точно, отсутствует!

– Продолжайте.

– После того как на место прибыла ещё одна группа, было проведено повторное тщательное исследование местности и найдена потайная тропинка, скрытая придорожными зарослями, ведущая к старой рыбацкой хибаре, прилепившейся прямо к скале в двадцати аршинах от моря. Там они и находятся в настоящее время.

– Кто находится?

– Мичман Головин и господин Витте. У дороги выставлен двойной пост. Кроме тропинки, другой дороги из дома не обнаружено.

Ширинкин уставился на Кошко, потом на Медникова глазами человека, лицезреющего загробный мир.

– Когда всё случилось? Когда выставлен пост?

– Между шестью и восемью вечера…

– Так вот, дражайшие… Сергей Юльевич в яхт-клубе с шести и до трёх пополуночи изволили штосс подрезать, чему я, ваш покорный слуга, свидетель.

Теперь уже в каменные изваяния превратились сыщики.

– А кого же тогда стерегут ваши люди? – обращаясь к Медникову, задумчиво произнес Кошко.

– Очевидно, того, кто уже один раз устроил маскарад на яхте, – усмехнулся Ширинкин. – Впрочем, скоро сами всё узнаем… Хибару обследовали?

– Как можно? Даже близко не подходили! Там же министр… Ну, то есть агенты думали, что министр… Взяли под контроль тропинку от дороги к домику. Она одна туда только и ведёт. Другой нет. Не свернёшь, не обойдёшь. С одной стороны скала, с другой – обрыв. Хибарка в тупике. Так что наш пост у дороги, как пробка в бутылке – перекрыл выход намертво, мышь не проскочит!

– Ну-ну, посмотрим на вашу пробку…

* * *

– Аркадий Францевич! А ведь это привет лично вам! – с издевательской улыбкой прокомментировал начальник Дворцовой полиции найденные в хибаре накладные усы и парик, точь-в-точь повторяющие усы и прическу сыщика. Рядом с ними на давно неиспользуемых по назначению деревянных полатях, аккуратно сложенные, покоились генеральская шинель Ширинкина и мичманский морской мундир. Из-за неплотно сбитых досок слышался тихий, но выразительный мат Евстратия Медникова.

Лучший филёр империи стоял у второго выхода из хибары, полностью скрытого со стороны тропинки, а у ног его начиналась крутая, вырубленная в скале лестница, упирающаяся в волны Чёрного моря.

Декабрь 1900-го.

Париж. Латинский квартал

Она сегодня опять шла домой пешком, несмотря на протесты мужа, настоятельно требующего пользоваться конкой или извозчиком. Милый Пьер, так же пылко влюблённый, как и в первые годы знакомства. Он готов был снять с себя последнюю рубашку, чтобы облегчить её долю. Сам работал за троих – и в их бедной, больше похожей на сарай лаборатории на улице Ломон, и на кафедре в Сорбонне, которую он получил по протекции Анри Пуанкаре.

Денег всё равно катастрофически не хватало. Ни на подрастающую дочь, ни на нормальный быт[40]. Но самое главное – их не хватало на исследования радиоактивных элементов. Супруги Кюри считали это делом всей своей жизни и отдавались ему упоённо и без остатка.

Из-за постоянной нужды Мари начала преподавать физику в Севрской высшей женской школе. Экономила на всём и в первую очередь на своём здоровье. Семь километров туда, семь километров обратно… От недоедания и недосыпания постоянно кружилась голова. Сегодня что-то стало совсем худо.

Молодая женщина присела на парковую скамейку и тяжело опустила голову на руки. Господи! Дай силы дойти! Осталось-то всего триста шагов, не более.

– Мадам Кюри-Склодовска? Вам плохо? Требуется помощь? – раздался над ухом бодрый, слегка вальяжный голос.

Мари с трудом разлепила кажущиеся свинцовыми веки и с удивлением уставилась на франтовато одетого кавалера, сквозь цивильный костюм которого явно проступали военные эполеты и аксельбанты.

«Какого чёрта?!» – хотела уже произнести она, будучи не расположена к уличным знакомствам. Но молодой человек упредил её, подняв руки и умоляюще сложив их перед собой.

– Прошу прощения, мадам, мы не представлены. Граф Шереметев, к вашим услугам. Флигель-адъютант его императорского величества. Нахожусь здесь по высочайшему повелению и уполномочен вам вручить личное послание его величества, а также оказать всемерную помощь, если таковая понадобится. Я не думал знакомиться на улице, направлялся к вам домой и совершенно случайно увидел вас в сквере…

В этот день Мари Кюри явилась в свою семью позже обычного. Точнее, явилась не она, а внушительная гора самых различных коробок и упаковок, а также записка мужу с просьбой срочно приехать в ресторан «La Tour d’Argent».

– Пьер! Дорогой, – Мари буквально прыгнула на шею супруга, как только он поднялся на второй этаж, с которого открывался дивный вид на собор Нотр-Дам, – познакомься, вот это – посланник русского императора, а вот это, – Мари сунула в руки мужа пухлый конверт, – приглашение организовать в России и возглавить Радиевый институт под его личным патронажем и с начальным бюджетом… Ты только посчитай, сколько там нулей!..[41]

Декабрь 1900-го. Киев. Дом генерал-губернатора

– Я полностью разделяю ваш скептицизм насчёт этих скорострельных винтовок, Михаил Иванович. Но приказ есть приказ, и я не могу просто взять и выбросить в мусорник высочайшее повеление. Поэтому мне придётся воленс-ноленс отправиться к полковнику Мадсену с предложением, от которого я лично не в восторге и которое, уверен, не принесёт никакой пользы нашей армии. Я уже и так изрядно подзадержался у вас в гостях, и дальнейшее промедление, боюсь, приведёт к неприятностям.

– Спасибо, голубчик, спасибо, утешили старика, разбавили своим визитом мою тоску по столице, – генерал Драгомиров промакнул краешки глаз белоснежной салфеткой и, тяжело вздохнув, приступил к трапезе. – Вы знаете, я совсем покрылся мхом в этой дыре. Киевское генерал-губернаторство – это, по существу, такая ссылка, такая ссылка… Ну, а как вообще государь? Знаете ли, тут у нас такие слухи ходят…

Флигель-адъютант князь Оболенский кивнул лакею, держащему наготове запотевшую бутылку шампанского, и благодушно вытянулся в кресле. «Мне бы такую ссылку, старый пень!» – подумал он, с презрением поглядывая на престарелого генерала.

– К моему сожалению, – сказал он уже вслух, – я видел государя крайне мало, мельком. Представился – получил предписание – отбыл. Могу засвидетельствовать – после болезни он крайне резко поменялся. Будто это совсем другой человек… Вы меня понимаете? – и князь красноречиво покрутил пальцами в воздухе, едва касаясь головы. – Понимаете?

– Бедный мальчик, – генерал покачал головой и со вздохом упёрся глазами в тарелку, чтобы не выдать свои эмоции. – А какой удар для Марии Фёдоровны… Такое несчастье… Слава богу, его батюшка до этого не дожил…

Собеседники истово перекрестились, глядя в потолок, украшенный затейливой лепниной. Несколько минут прошло в полной тишине, нарушаемой только звяканьем приборов о посуду.

– Полагаю, уважаемый Николай Дмитриевич, – прервал длинную паузу Драгомиров, – ваше поручение настолько сложно, что государь проявил истинную мудрость, поручив сие дело именно вам. Эти иностранные изобретатели народ очень капризный и очень не любят иметь дело с нашими казенными ведомствами. Ежели не получится договориться с этим полковником, – генерал сделал акцент на слове «не получится» и выразительно посмотрел на Оболенского, – не огорчайтесь… Я напишу верноподданейшую записку его императорскому величеству о вредности сих инвенций. Даже если не послушает – не будет же он казнить старика. Всё же для общего блага пекусь, а не живота своего ради… А может, он уже и забыл этот свой каприз, а вас ждут гораздо более неотложные дела. Вы ведь знаете, кому надо доставить ту прискорбную информацию о состоянии императора, которой вы только что со мной поделились?

– Даже не сомневайтесь, Михаил Иванович, всё будет исполнено в точности…

– Ах, Владимир Николаевич, я вообще не колебался, когда был поручиком, а теперь вот делаю это постоянно. Например, я совсем не уверен, надо ли вам немедленно отправляться в дорогу или можно повременить с отъездом до Новогоднего бала?

– Змей вы искуситель, Михаил Иванович. Благодарю, мне пора.

– Ну, как знаете, голубчик, как знаете. Пойду – приготовлю для вас сопроводительное письмо, а вы спокойно заканчивайте трапезу – сегодня уж точно на ночь глядя никуда не тронетесь. Утро вечера мудренее.

Крупнейший военный теоретик Российской империи, один из ведущих военных педагогов своего времени, генерал-адъютант, а ныне киевский, подольский и волынский генерал-губернатор Драгомиров не спеша поднялся из-за стола, по-старчески шаркая ногами, вышел из столовой, плотно закрыл за собой двери, после чего распрямился, расправил плечи и уже упругим шагом профессионального военного направился к письменному столу. Не садясь в кресло, набросал несколько торопливых строк. Запечатал конверт. Подумал. Отложил перо. Расплавил на свече сургуч и приложил собственный перстень. Щелчком пальцев подозвал бесшумного, как тень, адъютанта. Вручил конверт.

– Кому доставить, знаешь. Выйдешь через чёрный ход, чтобы гости не видели, и поспешай, братец. Чтобы мухой!

Декабрь 1900-го. Лонг-Айленд

Начало строительства башни – центрального сооружения проекта «Уандерклиф» – откладывалось, наверно, уже в десятый раз. Подрядчиков пугал нестандартный проект с огромным «набалдашником» на высоте 130 футов, гарантированно делающим башню опасно неустойчивой.

Автор архитектурного проекта Стэнфорд Уайт уже откровенно грустил, исподволь предлагая амбициозному заказчику «урезать осетра», ибо знакомые строители уже закончились, а желающие создавать «грандиозу» так и не начались. Хотя шансы договориться с ними были. Подрядчики готовы были приступить к работе при условии снижения проектной высоты башни до 100 футов и уменьшении в два раза размера и веса верхней площадки. Но заказчик – «сумасшедший серб» – не уступал ни на йоту и требовал вообще невозможного. Переговоры срывались одни за другими.

– Мистер Уайт! К вам посетитель! – секретарь посторонился, пропуская плотно сбитого мужчину, с лобастой головой, украшенной гусарскими усами и низко посаженной на короткую шею. Весь этот явно армейский внешний вид и выправка слабо вязались с модным котелком, суконной тёмно-синей курткой и широкими, не стесняющими движения, брюками.

– Чем обязан? – архитектор напрягся, подозревая визит федерального налогового агента, которые весьма пристально наблюдали за любой активностью в прибрежной зоне, подозревая контрабандистов в каждом новом собственнике[42].

– Слышал, что ваш заказчик испытывает некоторые проблемы с поиском подрядчика на сооружение весьма специфического строения? – в беглом английском посетителя явно присутствовал акцент, и Уайт выдохнул. Налоговиков-иностранцев, слава богу, не бывает.

– Позвольте полюбопытствовать, а какое вы отношение имеете к строительству? – разглядывая гостя, уже спокойно спросил архитектор. – Простите, но я прекрасно знаком со строительной публикой и даю руку на отсечение – вы за свою жизнь не построили даже собачьей конуры…

Гость оказался не обидчивым. Коротко хохотнув, он подошёл к архитектору, внимательно осмотрел его с головы до ног и с лёгким превосходством раздельно произнес:

– Мистер! Вам что-нибудь говорит словосочетание «стальной сетчатый гиперболоид вращения инженера Шухова»?

– Мистеру Уайту, может, ничего не говорит, а вот я определённо что-то читал, – послышался голос откуда-то сверху. И по лестнице, ведущей на второй этаж, буквально скатился моложавый высокий человек с чёрными густыми волосами на прямой пробор, светлыми глазами, чуть прикрытыми длинными ресницами, из-за чего они приобретали мечтательный вид. Элегантная, стильная внешность его явно диссонировала с большими руками и просто громадными пальцами разнорабочего, привыкшего перемещать тяжести посредством мускульной силы.

– Мистер Тесла, – вскинулся Уайт, – я как автор проекта не могу позволить всяким проходимцам…

– Спокойно, Стэнфорд, – заложив руки за спину Тесла подошёл вплотную к гостю, бесцеремонно изучая его американский цивильный костюм, так не вяжущийся с манерами европейского профессионального военного. – Мистер…

– Нарышкин, к вашим услугам… – прищёлкнув каблуками модельных туфель, представился гость.

– Мистер Нарышкин вряд ли проделал путь через океан, чтобы разорить меня, – хохотнул Тесла. – И мне крайне любопытно, чем я так заинтересовал Старый Свет, что его представители собираются помочь мне построить мой «Уандерклиф»?

– Извольте, – коротко кивнул гость и протянул инженеру тубус. – Здесь описание гиперболоида инженера Шухова на Нижегородской выставке, а также некоторые расчёты, учитывающие ваши требования. Пославшее меня лицо предполагает, что с помощью этой конструкции вашу башню, мистер Тесла, можно поднять не только на проектные сто тридцать футов, но и на двести и даже на четыреста…

Вздёрнутые брови инженера не только убрали с его глаз заслон из пушистых ресниц, но и округлили их, сделав выражение лица по-детски удивлённым и беззащитным. Ни слова не говоря, Тесла схватил чертежи и начал жадно их изучать, периодически прищёлкивая своими громадными пальцами и делая какие-то пометки на полях.

Четверть часа прошли в напряжённом сопении. Визитёр уже успел изучить небогатый интерьер офиса архитектора, а Стэнфорд Уайт безуспешно пытался угадать марку и калибр оружия, явно выпирающего из-под синей суконной куртки гостя.

– Мистер… э-э-э…

– Нарышкин, к вашим услугам…

– Да-а… – разочарованно протянул Тесла. – Где же вы были, мистер Нарышкин, хотя бы полгода назад? Боюсь, что представленный вами вариант потребует полного изменения проекта и согласования его с инвесторами, на что у меня, к сожалению, уже не будет ни времени, ни денег…

– Это говорит только о том, – по-военному чётко артикулировал гость, – что ваш проект нужно реализовывать не здесь, а в России. У персоны, которую я представляю, найдутся средства, чтобы уладить дела с вашими кредиторами здесь и построить вашу лабораторию там. Конечно, Россия гораздо холоднее Лонг-Айленда, но зато наши инвесторы не менее щедрые, а наши инженеры – не такие беспринципные воришки чужих идей, как господа из «Вестингауз» и «Дженерал электрик».

При последних словах Тесла вздрогнул и побледнел. Досада от конфликта с Эдисоном была слишком свежа…

– Что вам известно о нашей ссоре? – спросил он максимально равнодушным голосом, не отрывая глаз от чертежей.

– Я не знаю, какую конкретно ссору вы имеете в виду, но в России прекрасно известно, что всю современную электротехнику изобрели серб Тесла и русский с польскими корнями Доливо-Добровольский, а местные дельцы примитивно обманули их при покупке патентов. В России также прекрасно известно, что электрическое освещение – лампочку – изобрели Яблочков и Лодыгин, а Эдисон был вынужден купить патенты Лодыгина – его «пальма» перегорала слишком быстро. Это касается не только электротехники. Почти всё американское либо куплено, либо украдено. Все основы современной нефтяной промышленности, способ вытеснения нефти из скважин, нефтепровод, нефтеперегонный завод Рокфеллер украл у Шухова, несмотря на имеющиеся патенты. Можно продолжать до бесконечности. Так что, мистер Тесла, я снимаю шляпу перед вашим мужеством, но не понимаю, как можно надеяться на благополучный исход абсолютно бесприбыльных научных изысканий, опираясь на таких проходимцев?

Тесла горько усмехнулся, обратив внимание на красного, как варёный рак, Уайта, которому пришлось явно не по нраву такое пренебрежительное отношение гостя к деловому миру САСШ, и, отложив бумаги, обратился к гостю, постаравшись вложить в свои слова всю учтивость, на которую он только был способен:

– Мистер Нарышкин, я готов полностью признать вашу правоту, но что делать, если деньги в нашем мире имеются только у жуликов? Поверьте, если бы ваш поручитель имел хотя бы четверть влияния и финансовых возможностей, как, например, Джон Пирпонт Морган…

– Когда мой поручитель входит, – перебил учёного Нарышкин – Джон Пирпонт Морган встаёт и стоит до тех пор, пока ему не разрешат присесть…

Офис архитектора погрузился в полную тишину. Слышно было, как тикают часы в соседней комнате да во дворе распекает нерадивого курьера ответственный секретарь.

– Вы хотите сказать, что вы… – начал медленно Тесла.

– Флигель-адъютант его императорского величества, по личному повелению и с наказом без вас не возвращаться, мистер Тесла!

– Варварский царь, у которого медведи ходят по улицам, захотел приобщиться к цивилизации, – хохотнул архитектор, которому давно хотелось как-то уязвить нахала, посмевшего окунуть в дерьмо нравы и моральный облик обитателей Уолл-стрита.

– Мистер Уайт! – не глядя на американца, отчеканил Нарышкин. – Не имея возможности вызвать вас на дуэль, предупреждаю – ещё одно уничижительное выражение о моём Отечестве и императоре, и я вас просто пристрелю…

– Прошу извинить моего друга, – посчитал нужным вмешаться Тесла, – но для Стэна начало строительства – это сегодня единственный способ получить оплату, которую я ему задолжал за полгода…

– Все расчёты с вашими кредиторами будут закрыты в случае вашего согласия, о чём есть специальная оговорка в контракте. Мой поручитель предлагает заключить его между вами без посредников, что резко ограничит возможность третьих лиц вмешиваться в ход ваших работ…

Тесла опять углубился в бумаги, изучая параграфы и пункты договора, решительно отодвинув заглядывающего через плечо архитектора.

– Я никогда не думал, что мои исследования в области высокочастотного тока у кого-то могут вызвать такой интерес, – пробормотал учёный, водя пальцами по бумаге. – Трёхфазный ток… асинхронный двигатель… Передача сигнала на дальние расстояния… Вы хотите сказать, что ваш суверен обладает такими знаниями в электротехнике, мистер Нарышкин?

Флигель-адъютант пожал плечами. Лично для него всё написанное в техническом разделе контракта представлялось набором непонятных слов и абракадаброй…[43]

Тесла понимающе хмыкнул и опять погрузился в чтение.

– Однако… – произнёс он, отложив в сторону очередную страницу. Что-то посчитал про себя, шевеля губами, опять взял в руки отложенный листок и ещё раз изучил ряды цифр. – Знаете, мистер Нарышкин, меня тут все зовут фантазёром, но прочитав о том, какое количество электроэнергии собирается добывать и на какие расстояния перемещать ваш заказчик, я думаю, мне придётся расстаться с этим титулом…

– Мистер Тесла, – сухо ответил офицер, которого начало утомлять это постоянное жонглирование непонятными для него словами, – лично мне непонятно, что такого можете сделать вы, чего не могут сделать российские или французские инженеры. Но приказы не обсуждают, а выполняют, и только поэтому я здесь, а не где-нибудь в другом, более интересном для меня месте…

– Простите, мистер Нарышкин, – с сожалением проговорил учёный, откладывая бумаги, – но этот контракт недействителен, так как не содержит существенных условий, а именно, суммы моего вознаграждения в случае выполнения…

– Для этого в документе оставлено место, мистер Тесла. Его императорское величество сказал, что вы сами можете заполнить его, вписав любую устраивающую вас цифру…[44]

Декабрь 1900-го. Дом Манташева

в тифлисском районе Сололаки

– Отец! Для человека, удостоенного высочайшей аудиенции, вы выглядите чересчур озабоченно и напряжённо, – Левон, старший сын нефтепромышленника Александра Манташева, вольготно разместился за обеденным столом, остальные гости расселись по креслам, расставленным вдоль стен гостиной.

Глава семейства в полной тишине облокотился о высокую спинку стула и с прищуром упёрся в глаза старшего сына, как будто хотел там найти ответ на какой-то свой вопрос.

– Наши планы поменялись, Левон-джан. Мы не поедем в Париж на Рождество, – тихо произнёс Манташев. – Я вообще не знаю, когда мы с тобой туда теперь поедем.

– Мы едем в Петербург? Ты приглашён ко двору? – продолжал веселиться наследник.

– Левон, мальчик мой, – проигнорировал последние слова сына глава семейства, – не мог бы ты представить меня своим друзьям из окружения Микаэляна[45]?

Младший Манташев мгновенно стал серьёзным. Его ровесники из окружения Христофора Микаеляна, ныне обретающегося в Швейцарии, хотя и были заводными малыми, с которыми можно было весело и беззаботно кутить на папины деньги, в делах участвовали предельно серьёзных, о чём ненавязчиво указывали их шрамы от холодного и огнестрельного оружия.

– Папа, – уже совсем другим тоном произнёс Левон, – ты не нуждаешься в представлении, а мои друзья не хотели бы, чтобы я их представлял… Ты же прекрасно понимаешь, что мне никогда не простят, если хоть у кого-то из них по нашей вине возникнут проблемы с полицией…

– Левон, я не собираюсь доносить или просить это делать других. К тому же, – Манташев нехорошо ухмыльнулся, – государю прекрасно известно практически всё о дашнаках, начиная с имен-фамилий и заканчивая явками и кличками.

– Так уж и всё? – усмехнулся эффектный крепыш с непокорным казацким чубом и гусарскими усами, кончики которых уже начинали седеть.

– Ну, вас-то, уважаемый Андраник Торосович, после того, как вы возглавили все гайдуцкие силы Западной Армении, знает вообще каждая собака[46].

Крепыш покачал головой, а Манташев тем временем продолжал:

– Вам, господин Озанян, вам, Грайр Джохк, он же Арменак Казарян[47], вам, Вардан Ханасори, он же Саркис Меграбян[48], и всем остальным воинам, в меру своих сил и средств защищающим от насилия армянское население, я хочу предложить… Вернее, я хочу озвучить предложение императора и поделиться информацией, которую он мне передал. Надеюсь на ваше внимание, понимание, а также на то, что вы передадите эту информацию Ростому, Христофору и Симону[49], а они, в свою очередь, смогут сделать правильные выводы.

После всего сказанного Манташев-старший улыбнулся своей роскошной улыбкой и произнёс, заговорщицки прищурив один глаз:

– Пора возрождать Великую Армению, господа!..

* * *

– Начну с тревожного и печального. Резня в Сасуне и Стамбуле 1895 года – не последние. Скоро будут новые попытки, более масштабные, и не только в Турции… Российская империя имеющимися средствами, к сожалению, не сможет защитить всех и каждого. Сегодня у неё нет сил воевать за армян с османами, и даже на своей территории она не сможет приставить по полицейскому к каждому армянскому дому…

– А что вообще может империя? – фыркнул Грайр Джохк.

– Она может создать условия, при которых мы сможем защитить себя сами, – спокойно возразил Манташев. – И это мне кажется более правильным. Он мне сказал: «Ни одна, даже самая мотивированная и храбрая автономная группа частных лиц, господин Манташев, не сможет противостоять централизованной государственной машине. Но ни одна централизованная государственная машина не сможет противостоять национальной сетевой структуре, опирающейся на поддержку другой государственной машины».

– Папа, прости, – Левон наклонил голову, теребя белоснежную скатерть, – но ни я, ни мои друзья не поняли, что ты сказал…

– Император пояснил, что он имеет в виду, – благосклонно кивнул Манташев. – Последние годы стали периодом расширения и укрепления Дашнакцутюн. Её эмиссары, разъехавшись по Османской империи, установили контакты и организовали сотрудничество с местными армянскими вооружёнными отрядами. Но дальше – тупик. Один отдельно взятый отряд, состоящий даже из очень храбрых воинов, не представляет собой угрозы для регулярных войск, да и для иррегулярных – тоже. Разрозненным группам самообороны нужна организация взаимодействия и снабжения – тогда они превращаются в серьёзную силу. Но и это не всё. Для подготовки бойцов нужны центры обучения. Нужны места для лечения больных и раненых, места для отдыха. Нужна постоянная связь с Большой землёй…

– Как вы сказали? С кем нужна связь? – переспросил Саркис Меграбян.

– С «Большой землёй» – интересное словосочетание, не правда ли? – улыбнулся Манташев. – Я тоже удивился, когда услышал его от государя. Этим словосочетанием он обозначил дружественное мирное место, где не ведутся боевые действия и сосредоточены основные вооружённые силы…

– Папа, ты имеешь в виду русскую армию?

– Вот с этого момента слушайте внимательно, молодые люди, – поднялся с кресла Манташев и строго оглядел гостей. – Император предлагает создать в структуре императорской армии добровольческий армянский корпус, разместив его на границе с Османской империей[50]. Это и будет наша Большая земля. Наши основные вооружённые силы. Основные, но не единственные. Вторую, и весьма существенную, часть этих сил составят как раз упомянутые отряды самообороны в местах компактного проживания армянского населения в Османской империи и Персии. И наконец, третья часть – не менее пехотной дивизии – это охрана новой нефтяной компании, которая будет искать нефть в Персии.

– Отец! Нефть в Персии безуспешно ищут уже четверть века! – покачал головой Левон. – Нечего там охранять, тем более силами целой дивизии.

– Пока не нашли, охранять, конечно, нечего, – согласился нефтепромышленник. – А что будет, когда мы её найдём? А мы найдём её, Левон, и очень скоро. Тогда, поверь, и дивизии будем мало… Но я отвлёкся… Только армейский корпус будет вооружаться и содержаться за счёт российской казны. Территориальный корпус и охранная дивизия даже при внимательном рассмотрении не должна содержать никаких намёков на связи с официальным Петербургом.

– И как вы собираетесь всё это финансировать? – полюбопытствовал максимально равнодушным тоном Озанян, прекрасно понимая, насколько важный вопрос для будущего всего армянского сопротивления решается сейчас в этом доме.

– Наше нефтяное «Товарищество» сразу после получения у шаха концессии на добычу, экспорт и продажу газа и нефти выпустит акции и векселя, которые император обещал выкупить полностью. Вырученных средств должно хватить на первый год работы и формирование всей необходимой инфраструктуры для иррегулярных подразделений.

– Вы сказали, что необходимо обучать пополнение, налаживать связи, лечить больных и раненых, закупать и складировать оружие, амуницию и при этом не допустить… ну, то есть не афишировать прямой связи с официальными властями. Каким образом? Как вы собираетесь легендировать полноценную армейскую инфраструктуру? – не унимался Озанян.

– Монастыри! – прищёлкнул пальцами Манташев. – Император предлагает для этой цели использовать храмы и монастыри. Обещает, как глава православной церкви, придать этому соответствующее законодательное оформление… В европейской части империи это будет православный орден Осляби и Пересвета. У нас мы можем назвать это движение как-то по-другому, использовать наши национальные традиции. В любом случае речь идёт о создании христианского ордена федаинов, похожего на ордена времён крестовых походов. Он даже продумал, каким образом, не меняя внешнего вида, превращать культовые строения в серьёзные фортификации…

– А что взамен? Что государь ждёт от нас? Ещё вчера он не баловал нас своим расположением, – Андраник решился напрямую задать вопрос, который мучил всех присутствующих.

– Нефть, разведывательные данные из Османской империи и… – Манташев сделал солидную паузу, – выделение особой группы сообразительных образованных федаинов для выполнения специальных поручений его императорского величества.

– Однако… – медленно произнёс, качая головой, Саркис Меграбян. – Последнее предложение – самое неожиданное…

– Наоборот, вполне ожидаемое, – перебил товарища Озанян. – Я согласен… Дай бог, чтобы тебе, Александр, хватило нефти на все эти задумки…

– Нефти хватит. Уверен, обязательно хватит, – улыбнулся Манташев, сжимая в кармане записку императора с названием никому не известного местечка в Персии – Месджеде-Солейман[51].

– Прости, отец, – подал голос младший Манташев, – но я не верю, что русский император вдруг озаботился тем, чтобы у Армении была своя нефть…

Нефтепромышленник покачал головой.

– Я не настолько наивен, Левон-джан, поэтому прекрасно понимаю, что он всё это делает не для того, чтобы у нас было, а для того, чтобы у османов и англичан не было…

Последнее пожелание императора, что все вышеописанные предложения должны исходить от кого угодно, но только не от государя, Манташев озвучивать не стал, благоразумно рассудив, что с этой непосильной ношей – быть автором идеи национального возрождения Армении – он сможет справиться без посторонних…

Декабрь 1900-го.

Дом Гинцбургов в Санкт-Петербурге

Барон Гораций Осипович Гинцбург, действительный статский советник, купец первой гильдии и ктитор Большой хоральной синагоги в Петербурге, познакомился с Эдмоном Ротшильдом ещё в 1880-е годы, когда неугомонный французский банкир помогал российским евреям переехать в Палестину, спасаясь от погромов. Тогда они работали бок о бок, и как продолжение этой работы в 1892 году в Петербурге было открыто отделение Еврейского колонизационного общества (ЕКО) во главе с Горацием. В 1899 году барон Эдмон де Ротшильд передал под «юрисдикцию» ЕКО земледельческие колонии в Палестине, основанные на выкупленной им земле. С тех пор переселение на «землю обетованную» пошло веселее, но всё это было полумерами, и бароны это прекрасно понимали.

Для развития нации требовалась не земля в чужой стране, а собственное государство. Пусть крошечное, но своё. Государственность всегда упиралась в признание её сильными мира сего, а насчёт этого бароны никаких иллюзий не питали. Требовалось в этом заборе из «нет» пробить брешь и заручиться поддержкой хоть какой-то из ведущих мировых держав. Ротшильды активно, но пока безрезультатно окучивали правительства Франции и Британии. В американских штатах шустрил Яков Шифф. Деньги, время, связи тратились немалые, и всё пока впустую… Германию, Австро-Венгрию и Россию еврейское сообщество считало наиболее реакционными ретроградами и на их поддержку не рассчитывало даже в перспективе.

Самым большим скептиком в отношении договороспособности правителя России был Эдмон Ротшильд. И вот теперь он сидел перед Горацием в его доме и рассказывал такие вещи, в которые Гинцбург просто отказывался верить.

– Прости, Эдмон, но у меня создаётся впечатление, что вы встречались и вели переговоры не с Николаем Вторым, а с каким-то другим человеком…

– Ты не одинок, у меня сложилось такое же впечатление. Его манеры и стиль ведения беседы разительно отличаются от того описания, которое у меня было перед встречей. А этот взгляд… Знаешь, когда он смотрел на меня, мне казалось, что на меня смотрит мой отец…

Эдмон Ротшильд прикрыл глаза, вспоминая взгляд императора и свои ощущения, передёрнул плечами, потёр ладонями прикрытые веки и решительно покачал головой.

– Но факт остаётся фактом, Гораций. Именно он первым, без всякого намёка с моей стороны, предложил решить проблему евреев кардинально, провозгласив Израиль, и пообещал немедленно признать его на международном уровне.

– Предложил и ничего не потребовал взамен?

– Почему же. Потребовал. Но каждое его требование сопровождалось новыми предложениями, и каждое новое предложение было логичным продолжением первого.

– Тогда давай ещё раз про самое невероятное – про флот и армию.

– Он сказал – государство ничего не стоит, если не умеет защищаться. Регулярная армия и боеспособный флот – вот два крыла, без которых Израиль не взлетит.

– Возразить что-либо трудно. Итак?

– Наша задача – сформировать армию несуществующего пока государства, да такую, которая сможет воевать и побеждать. Прошедшую боевое слаживание и обстрелянную. А это можно сделать только…

– Колонии…

– Да, Ост– и Вест-Индии – как пример.

– Значит, Китай?

– Значит, Китай…

– На каких условиях?

– Он отдаёт нам в концессию Квантун, а мы компенсируем казённые затраты…

– Ты же знаешь, как считались и создавались эти затраты.

– Да… И он, кажется, тоже знает. Во всяком случае, у него было такое выражение лица, когда он их перечислял, особенно 152 000 рублей за одну версту КВЖД… Но когда я попробовал возражать, предложил в качестве доплаты забрать министра финансов…

– Если речь зашла о Витте, тогда точно знает. И сколько он хочет?

– Он хочет не деньги. Он хочет железные дороги, порты и заводы.

– Не понимаю. Давай конкретнее…

– Он отдаёт ЮМЖД, а мы достраиваем дорогу вокруг Байкала и тянем ветки от Владивостока к Находке и Сучану.

– И нам интересно строить эту дорогу?

– По ней пойдут эшелоны с нашими переселенцами к верфям, на которых будут строиться наши корабли, и к углю, который они будут загружать в топки.

– Хорошо, порт – это Владивосток, но Находка… Зачем ему эта глушь?

– В обмен на порт в Дальнем и в Порт-Артуре он хочет иметь замену именно там… И не только порт – он хочет построить в Находке и во Владивостоке сразу две новые верфи.

– Подозреваю, что он и здесь нашёл, чем тебя заинтересовать.

– Да, если мы строим две верфи, то каждый второй корабль на этих верфях будет строиться для военного и гражданского флота Израиля, каждый второй мастер будет из наших переселенцев, которые затем будут служить на этих кораблях или обслуживать их уже в Средиземном море.

– Уж больно неравноценный обмен – за полтора порта Квантуна две верфи на Дальнем Востоке…

– Три, Гораций, он хотел три – ещё одну на Амуре, в селе Пермское[52], но мне удалось сторговаться…

– Что и где мы ещё должны построить?

– Всё, что требуется для строительства и оборудования кораблей: металлургический и станкостроительный заводы, мастерские технологической оснастки, электротехнические мастерские и оружейно-патронное производство.

– И всё это в обмен на несколько домов в Дальнем?

– Господин Витте потратил на эти несколько домов двадцать миллионов казённых золотых рублей… Две трети из них находятся по известному нам адресу и могут быть использованы как раз на указанные цели. Всё это в обмен на оборудование и оружие, которые мы сможем сделать из этого металла на этих заводах и вывезти в Израиль на кораблях, собранных на этих верфях.

– Дешевле было бы купить всё это в САСШ или в Германии…

– Да, дешевле, но ни Германия, ни САСШ не признают Израиль и не заключат с ним союзный договор, предусматривающий вооружённую помощь.

– А он это сделает?

– Да, и он очень просто и доступно объяснил – почему. Израиль находится в стратегически важном месте. Средиземное море, Суэцкий канал… Наличие дружественного государства в таком месте аннулирует все многолетние усилия Британии по запиранию флота России в Чёрном море и создаёт крайне невыгодную конфигурацию сил для Турции… Да, конечно, на море с Британией России не справиться, но этот канал, доступный для атаки сухопутными силами, сводит на нет всё морское преимущество «лаймиз». Севернее его – дружественная России Персия. Южнее – пустыни. Нужна только точка опоры на Средиземном море. И этой точкой опоры может стать Израиль.

– А нам выгодно усиление русского медведя?

– Нам выгодно ослабление британского льва как раз до такого состояния, которое сделает его сговорчивым и готовым признать Израиль. Не воспользоваться для этого силой медведя, имея все возможности, мне кажется непростительной глупостью. Ну, а потом… Потом всё может измениться…

Посидели молча. В головах щёлкали арифмометры Однера…[53]

– Как будем компенсировать затраты?

– После окончания кораблестроительной программы и формирования армии Израиля перепродадим право аренды на Квантун.

– И найдётся покупатель?

– Вот, – Эдмон Ротшильд поднял указательный палец, – это самое интригующее и непонятное. Император отдал мне горнопромышленную карту с собственноручными пометками. Если ей верить, то Квантун и регионы, прилегающие к нему, – сокровищница царя Приапа. Алмазные россыпи в провинции Шандунь[54], кимберлитовые трубки в двух шагах от Дальнего, нефть в устье рек Ляохэ и Янцзы, уголь под Мукденом. Не менее богата и Корея – вот, посмотри сам.

– Ого! Такое не удержать, даже если поставим под ружьё всех переселенцев. Британия и её дальневосточный пудель – Япония – не смогут пройти мимо такого богатства в чужом кармане.

– Император говорит то же самое. Поэтому он предлагает не пытаться съесть то, что не в состоянии переварить, а получить концессии и привлечь максимальное количество инвесторов из Европы и САСШ, как крупных, так и самых мелких. Сделать так, чтобы Китай и Корея кишели вкладчиками, которые очень нервно относятся к попыткам силой перераспределить те активы, в которые они вложили свои деньги. Эта шумиха создаст препятствия для любых силовых акций, замаскирует наши планы и создаст крайне благоприятный фон для продажи всех активов оптом…

– Я так понял, Эдмон, что этой продажей ты хочешь не только покрыть затраты и получить прибыль, но ещё и купить лояльность некоторых правителей к Израилю? И всё же удивительно. Я не слышал, чтобы кто-то вёл геологическую разведку в этих местах. Выходит, я чего-то не знаю…

– Выходит, Гораций, что мы очень много, чего не знаем… Он очень интересно сказал: «Заключая с вами договор, я надеюсь, что вы поможете мне дожить до его завершения».

– То есть он понимает, откуда ему угрожает опасность…

– Не просто понимает. Он её прекрасно идентифицировал и подробно описал. Его предложение – это как раз конкретные шаги по уменьшению рисков…

– А мы в это время…

– Да. Эту работу и кое-что другое придётся сворачивать. Я уже распорядился о разработке анонимной кампании поддержки царя во Франции. Прошу тебя то же самое сделать в России. Концепция поменялась, и теперь он нам нужен живой, здоровый и безмерно популярный. Так что над светлым образом придётся потрудиться. Ну, ничего – сами замазали, сами и отмоем.

– Что ещё?

– На время подготовки – никаких резких движений. О нашей активности на какое-то время должны забыть. Я даже настоял на том, чтобы отложить обнародование вот этого, – Эдмон положил на стол бумагу с императорским вензелем.

– Что это? – не вставая, поинтересовался Гинцбург.

– Отмена черты оседлости… Вчера я бы этот закон приветствовал. Сегодня – уже нет. Он возбудит ажиотаж, привлечёт ненужное внимание и главное – отберёт у нас колонистов, которые передумают переселяться. А у нас, особенно теперь, каждый человек будет на счету.

1900. Декабрь.

Вилла Петролеа. Встреча старых знакомых

При всей мощи своей империи, Нобели не могли остановить вторжение международных банкирских домов в свой бизнес. С тоской оглядывались они вокруг в поисках союзников и не находили их. Нобелевский бизнес полностью зависел от российской нефти, транспорта и спроса, что делало его уязвимым на нестабильном, неуправляемом международном рынке. Им ещё крайне везло, что для Ротшильдов в это время главной задачей была борьба со «Стандард Ойл» за мировое господство, и компанию Нобелей они рассматривали не столько как конкурента, сколько как потенциального союзника в войне с американцами. Но союз этот не мог быть вечным, и Нобели понимали – придёт время, и безжалостный «партнёр» вцепится им в горло.

Альфред Нобель, живший в Париже, был больше, чем его братья, искушён в тонкостях биржевых махинаций. Он понимал шаткость финансового положения «Товарищества», которому постоянно не хватало денег для стремительного развития, и реально оценивал могущество противника. Именно Альфред настоял на переговорах с Ротшильдами, которые и начались в 1884 году. На первой же встрече Жюль Арон, представлявший российские интересы Альфонса Ротшильда, заявил: «Ротшильды, несмотря на свою мощь и власть, должны не воевать, а сотрудничать с Нобелями на российском рынке». И братья смогли перевести дух.

В марте 1895-го Эммануил Нобель и Жюль Арон подписали с Уильямом Либби, выступавшим от имени американской отрасли, соглашение о разделе рынков. Америка получала 75 процентов мирового экспорта, Россия – 25 процентов. Перемирие не продлилось и двух лет. К игре подключился «заклятый друг» – «Стандарт Ойл» – с его неограниченными финансовыми ресурсами.

Одновременно с американцами в Баку появились такие интересные личности, как Фред Лейн, совладелец лондонской фирмы «Лейн и Мак», и один из организаторов «Бритиш Петролеум» – нефтяной экспортёр Маркус Сэмюэль. Интересны они тем, что работу в частной компании прекрасно сочетали со службой в военной разведке. В результате их плодотворного сотрудничества через Суэцкий канал ежегодно проходило свыше 2 миллионов тонн нефти, 90 процентов которой перевозили корабли Сэмюэля.

Чем ближе к началу ХХ века, тем теснее становилось на нефтяном рынке. С планами создания нефтяной суперструктуры уже носился Дойче Банк. Для этой цели было организовано «Немецкое нефтяное акционерное общество». Тогда же Эдмон Ротшильд предложил Нобелям взять в свои руки все холдинги Ротшильдов в России, а также всю их нефтяную собственность в Европе. Те отказались, боясь, что российское правительство не допустит создания столь мощной монополии.

И вот теперь напротив Эммануила Нобеля сидел собственной персоной его императорское величество, который сообщал о совершенно других опасениях высшего руководства империи и о планах, от которых подгибались ноги и першило в горле.

– Нефть – это не просто новый, а потому крайне рентабельный товар, – говорил император своим, уже привычным для нефтяника, глухим голосом. – Нефть – это переход всей цивилизации на совершенно другой энергетический уклад, который полностью изменит привычный облик стран и перелицует до неузнаваемости политическую карту мира. Такое происходило при переходе с вёсел на паруса и с парусов на уголь. Так будет и сейчас. Нефть положит конец тысячелетнему господству кавалерии на полях сражений. Вместо них очень скоро мы увидим войны моторов, заводов и научно-исследовательских лабораторий. Уже совсем скоро нефть превратится в главную тягловую силу мировой экономики и станет важнейшим фактором политики. Соответственно, неизбежно превратятся в политических деятелей все, кто имеет хоть какое-то отношение к нефтяной индустрии.

– Ваше величество, но у нашей семьи не было никакого желания заниматься политикой… – развёл руками сконфуженный промышленник.

– Тогда ждите – политика обязательно займётся вами, – грустно улыбнулся император. – Слишком серьёзные позиции занимает на мировом нефтяном рынке «Товарищество БраНобель». Слишком многим оно уже мешает и ещё очень многим станет костью в горле в ближайшее время. Но я не собираюсь вас пугать неизбежным. Наоборот, я пришёл сообщить, что в этой схватке у вас есть союзник, который заинтересован, чтобы вас не смогли задушить в объятиях или прирезать в подворотне…

– А что, могут и в подворотне?

– Могут, – в голосе и во взгляде императора не было ни капли весёлости. – Но не сразу. Сначала вам просто будут мешать перевозить и продавать ваш товар. Потом промыслы и заводы начнут взрываться и гореть под самым благовидным предлогом – как возмездие эксплуататорам за угнетение трудящихся. Ну, а если не получится свалить вас диверсиями, тогда может дойти и до личного террора…

– Что же делать? – испытывающе посмотрел на императора нефтепромышленник и ухватился двумя руками за стол, как будто ища в нём точку опоры.

– Надо делать шаг вперёд, – не отрывая глаз от Нобеля, медленно, но чётко произнёс император. – В вашем случае… – император сделал театральную паузу, набивая трубку и исподлобья поглядывая на собеседника, – надо набрать такой вес и такой потенциал, который уже невозможно будет свалить невоенными средствами. Вступать в такие союзы, конфигурация которых будет непривычна для противника, и действовать методами, ставящими его в тупик, вынуждающими постоянно перегруппировываться и догонять…

– Ваше величество хочет преподать мне урок предпринимательства? – не удержался от сарказма Нобель.

– Его величество хочет предотвратить крушение империи, – пристально глядя на нефтепромышленника, ответил император.

– Своей или нашей? – раздражённый полным спокойствием царя, решился на дерзость Нобель.

– Обеих, – даже не моргнул император. – По плану наших «друзей» они должны упасть одновременно.

– Мне кажется, вы чересчур категоричны, – Эммануил Нобель сцепил руки в замок, чтобы не было заметно, как предательски дрожат пальцы. – Хотя… И какие неожиданные шаги вы предлагаете?

– Я бы с удовольствием объявил ваше «Товарищество» военным подразделением империи, а его служащих – военными интендантами… Лейб-интендантура империи… Звучит? Но если вы не готовы на столь радикальные перемены, я готов заключить неформальный союз между мной и вами, в рамках которого вы будете получать такую поддержку, которая не описывается ни одним действующим нормативным актом, в обмен на такую же неформальную поддержку моих предложений и инициатив.

– И какими они будут? – заметно напрягся промышленник.

– Организационно – следует принять предложение Ротшильдов о передаче вам их бакинских активов, тем более что в ближайшее время у них будут дела поважнее… Для выкупа этих активов я предлагаю вам эмитировать привилегированные акции, которые выкупит государство. Представлять интересы государства в вашем «Товариществе» буду я сам. Таким образом, ваше предприятие станет фактически монополией с государственным участием, что даст возможность расценивать недружественные жесты в отношении вас как враждебные престолу.

– Это интересное предложение… – начал Нобель.

– Подождите, вы ещё не слышали вторую часть, – усмехнулся император. – Вам надо произвести ещё одну эмиссию акций, которую требуется распространить среди ваших рабочих и служащих. Каким образом – решайте сами. Я бы рекомендовал регулировать их количество в зависимости от трудового стажа… Но не настаиваю… Таким образом вы приобретете еще одного союзника, сделаете рабочих реальными совладельцами и резко снизите протестный градус, приближающийся незаметно, но уверенно, к точке кипения во всей империи.

– Это что-то невообразимое и немыслимое!.. Как вы представляете себе собрание акционеров, где рядом с солидными инвесторами будут…

– Будут сидеть неотёсанные, необразованные, грубые мужики? Так вы хотели сказать? – подался вперёд император, и нефтепромышленник с ужасом увидел, что на него смотрят пылающие глаза хищника. – Вы, господин магнат, совсем ничего дальше носа своего не видите? Вы не видите, как обостряется конфликт между трудом и капиталом, как растёт отчуждение между работниками и администрацией, между наёмным персоналом и хозяевами? Вы не замечаете, как управление протестом раз за разом филигранно перехватывают профессиональные политики – в первую очередь с берегов Темзы? Вы не понимаете, что это закончится тем, что вас вообще не останется нигде – ни в кресле директора, ни в зале акционеров?..

– Мы заботимся о своих рабочих и служащих! У нас самые комфортные условия! У нас…

– Да, я знаю, – махнув рукой, устало опустился император обратно в кресло. – Ваше «Товарищество» действительно одно из самых лояльных по отношению к рабочим и служащим. Но сегодня этого уже мало… Что бы вы ни сделали, они всё равно это воспримут как подачку с барского плеча. А нам нужно в корне менять ситуацию, иначе руками рабочих, как метлой, сметут и вас, и меня, и всё государство. А сделать их союзниками не получится, если не поделиться собственностью… И я не понимаю, почему вас так это возмущает. Каждый из рабочих может сегодня приобрести акции «Товарищества» через биржевого маклера. Я же просто предлагаю сделать их демонстративно доступными, публичными и максимально льготными. Может, даже бесплатными… Но недоступными для посторонних, то есть без права отчуждения… Может быть, за исключением передачи по наследству…

– Вам нужен пример? Работающая модель для внедрения опыта по всей империи? – догадался нефтепромышленник.

Император кивнул головой и окутался дымом от раскуриваемой трубки:

– Мне нужна не просто модель, а особая, позволяющая перехватить инициативу у многочисленных революционных группировок и в первую очередь у революционеров, представляющих крупный и средний капитал, состоящих из владельцев фабрик и заводов. Их активно поддерживает интеллигенция. У них более чем серьёзная поддержка среди чиновников. А пролетариат… – император глубоко затянулся, – это только подтанцовка. Но именно его будут использовать как таран для сноса конкурентов и государства в целом. Я хочу отобрать у них этот таран. Даже больше – я хочу сделать его своим… Поэтому мне нужны рабочие – совладельцы предприятий, сидящие в президиумах собраний акционеров. И мне нужна крупная компания, как пример, где это всё успешно работает.

– Другого способа борьбы с революционерами нет?

– У любого правителя есть всего один способ избежать революции – быть радикальнее самого радикального революционера.

– Самые радикальные требуют «Долой самодержавие!».

– Если это понадобится для дела, а не просто ради красного словца и позы, я готов, – спокойно ответил император. – Один очень близкий мне человек говорил, что у меня получилось бы быть священником…

– О, ваше величество, – улыбаясь, покачал головой Нобель, – если только священником очень воинственной церкви. Подставлять вторую щёку – это не про вас…

– Да? А мне кажется, что я всё время только это и делаю… Но вернёмся к нашим делам. Вы так и не ответили ни на одно моё предложение.

– А я пока не услышал самого предложения. Ведь всё, что вы описали, это не более чем организационная подготовка, фон, не так ли?

– Разумно. И именно с этого надо начинать. Глупо отдавать команду «Спуск на воду», когда открыты кингстоны.

– Хорошо, ваше величество. Мы закроем и даже заклепаем кингстоны, если поймём, что нам это принесёт, кроме гипотетической революции в отдалённой перспективе.

– Перспективу я вам обрисовал только для того, чтобы вы поняли логику моих предложений, – усмехнулся, выколачивая трубку, император. – А в остальном будем соответствовать правилу: «Мысли глобально – действуй локально». Итак. Первый пряник я оговорил в самом начале нашей беседы – активы Ротшильда ждут вас, и я посодействую, чтобы их перенятие не привело к дефициту ваших оборотных средств. Второе и самое существенное я описал на общей встрече – я поддержу ваше предприятие, заместив падение внешнего спроса государственным заказом. Но, чтобы сделать это, мне потребуется ваша помощь. Мне нужен нефтяной корабельный котёл, который не приходится останавливать каждые двадцать часов для чистки форсунок, который не прогорает и не деформируется из-за того, что температура горения нефтепродуктов выше температуры горения угля. Мне нужна такая горелка, где топливо будет выгорать полностью, а не выбрасываться в трубу, демаскируя корабль и создавая невыносимые условия для обитания. И всё это нужно вчера, потому что закупать нефть я готов уже сегодня.

– Ваше величество, вы ставите нерешаемые задачи, – пробормотал Нобель, тем не менее что-то быстро записывая в свой блокнот.

– Нерешаемыми эти задачи кажутся только тем, кто не собирается их решать, уважаемый господин Нобель. Над этой проблемой уже работает фирма Бари – объединяйте ваши усилия. Пусть они улучшают котёл и форсунки, а вы работайте над совершенствованием топлива. Кроме того, два года назад вы приобрели патент на дизельный двигатель, к сожалению маломощный и ненадёжный. В этом году на Путиловском заводе начались испытания двигателя Густава Тринклера, который превосходит Дизеля по коэффициенту полезного действия. Начинайте сотрудничать с этим инженером, и прибыль от продаж двигателя его конструкции кратно превысит расходы на патент. Всё вышесказанное надо делать срочно. Чем раньше мы решим проблему двигателей, использующих в качестве топлива нефть и нефтепродукты, тем быстрее ваше «Товарищество» станет независимым от продаж на международном рынке, а значит, практически неуязвимым для атак извне…

– Подведём итог, – прокашлялся промышленник. – Для того чтобы вы стали потребителем нашей продукции, нужно то, что появится только завтра. А что нам делать с продажами сегодня?

– Сегодня мы начнём улучшать быт населения, – лукаво улыбнулся император. – Сколько необходимо времени, чтобы заварить чай?..

Вопрос явно застал Нобеля врасплох. Так быстро перескакивать с темы стратегического обеспечения топливом военного флота на презренный быт он был явно не готов. Посмотрев с полминуты на зависшего собеседника, император улыбнулся и продолжил:

– …Не менее тридцати минут. И это в том случае, если у вас есть печь и если дрова наколоты и находятся под рукой. А вот ваш земляк Франц Вильгельм Линдквист спроектировал и уже начал продавать модель замечательной бессажевой горелки. С её помощью можно вскипятить чай в два раза быстрее. Я предлагаю вам выкупить его компанию «Примус» или купить патент на производство. Готов приобрести для армии и флота сразу десять тысяч таких аппаратов, а вы посчитайте, сколько понадобится керосина для их заправки. Уверен, что такая горелка очень быстро станет популярной. Рекомендую на первых порах не продавать, а отдавать их в аренду, получая прибыль не от торговли самим аппаратом, а от продажи топлива для него. И это можно делать прямо сегодня. Готовы?

Эммануил Нобель вскочил на ноги и начал быстро ходить из угла в угол гостиной.

– Все ваши предложения настолько неожиданны и необычны, – пробормотал он, потирая руки, как будто омывая их под струями невидимой воды. – За время нашего разговора у меня создалось впечатление, что вы знаете ответы на любые вопросы. Каждый раз, когда вы начинали говорить, я давал себе слово, что больше удивляться не буду… И вы всё равно умудрялись меня ошеломить снова и снова, – нефтепромышленник остановился и уставился на императора. – Знаете, с вами я готов поверить во что угодно, даже в грозу этим зимним вечером…

Грохот, который раздался одновременно с последними словами, заглушил жалобное позвякивание выбитых окон, а взрывная волна, выламывая рамы и снося тяжёлые гардины, легко подхватила предпринимателя и швырнула его на пол, перемешивая в воздухе обломки штукатурки с осколками стекла и обрушивая эту адскую смесь на собеседников.

Высокая спинка кресла, приняв на себя главный удар спрессованного взрывом воздуха, больно боднула императора в затылок и бросила на предпринимателя, после чего за окном грохнуло ещё раз, и всё погрузилось в темноту…

* * *

Моцарт… «Фигаро». Исполняет Эмиль Гилельс… Звуки обволакивают и укутывают в невидимое, но мягкое и тёплое одеяло, вибрирующее в такт музыке… Сразу становится спокойно, весь мир и все переживания воспринимаются как-то отрешённо…

– Боже мой, как же я устал! – подумал император.

– Неудивительно, ты же за один месяц буквально перевернул вверх дном весь свой мир. Тектонические сдвиги, которые ты производишь – чрезвычайно утомительное занятие.

– А-а-а-а, Айтон![55] Почему-то я даже не удивлён, услышав… нет, правильнее сказать – почувствовав тебя… Но какой же ты всё-таки скотина… Закинул… поставил меня в такое положение. Пирши шевеци, бичо![56]

– Ты ошибаешься, я не имею такой возможности. Это ты уже второй раз сваливаешься мне на голову… Фигурально выражаясь. Что касается времени и места перевоплощения… Ты сам определил параметры… Одним словом, тебе были созданы максимально благоприятные условия для выполнения твоего желания.

– Кем созданы? Каким образом? Не понимаю… Я опять ничего не понимаю. Мне уже начало казаться, что ты и мой разговор с тобой – это бред воспалённого сознания… И вот опять…

– Я уже говорил, но ты меня не услышал. Потенциал человека позволяет конструировать любую реальность, программировать любые события… Мысль материальна. Так же материальна, как строительные кирпичи, из которых можно сложить любую конструкцию. Но вы, люди, крайне редко пользуетесь этим потенциалом. Чаще всего хаотично кидаете ваши мысли-кирпичики в кучу, надеясь, что в результате возникнет что-то стройное и гармоничное… А некоторые так вообще беспорядочно разбрасывают их во все стороны, удивляясь, что ничего толкового не получается создать.

– Некоторые – это я?

– Да. А разве ты сам не чувствуешь? Не видишь, что каждый твой неожиданный оригинальный ход рождает асимметричное сопротивление? И это только начало! Когда ты научишься понимать, что все законы физики одинаково работают как в механике, так и в общественных отношениях?

– Сопротивление среды возрастает по мере роста скорости движения?

– Именно! Причём возрастает непропорционально!

– Но у меня нет времени растягивать удовольствие. Я знаю, сколько должно погибнуть людей, и знаю, что надо сделать, чтобы этого не случилось…

– Ты чувствуешь вину? Считаешь, что они погибли из-за тебя?.. Что молчишь?

– Нет… Хотя не знаю… А вообще-то да, я только сейчас понял, что мной движет жуткое, как жажда в пустыне, желание избавиться от груза вины, которую я всю жизнь таскал с собой…

– Чего ты больше всего боишься?

– Страшно, что мне никогда не удастся избавиться от этого груза… А когда понимаешь, что даже смерть от него не спасёт, становится ещё тоскливее. И вот у меня появляется шанс всё исправить. Ведь они все ещё живы!

– Да, это так. В том числе и те, кто погиб из-за твоих просчётов. Но есть ли у тебя гарантии, что, исправляя одни ошибки, ты не наделаешь новых? И в результате погибнет ещё больше. И груз твой станет ещё тяжелее!

– Может быть… Но у меня есть шанс. И я буду стараться! И я не прощу себе, если им не воспользуюсь.

– Да? А кто сказал «Как же я устал!»?

– Когда человек говорит «Я устал!», он хочет отдохнуть, а не умереть!

– Человек много чего говорит. Например, когда шутит «Умереть не встать!»… Важно не то, что ты артикулируешь, и даже не то, ЧТО ты думаешь, а то, КАК ты думаешь! «Бойся своих желаний, они имеют свойство сбываться!» – абсолютно правильно сказано.

– Не заговаривай мне зубы, умник! Я не конструировал, не строил и не желал своей смерти… По крайней мере на сегодня!

– Так ты и не умер!

– А откуда тогда взялся ты? Или твой голос мне снится?

– Выходит, что снится…

– Айтон! Как ты гнусно кашляешь и сипло дышишь!..

– Ваше величество! Ваше величество! Очнитесь!

– Ух ты ж, как приложило… Кто тут?

– Поручик Герарди, ваше величество! Тут нет никакого Айтона! А кашляет и хрипло дышит господин Нобель. Он пока без памяти… Вас и его доктор приказал ни в коем случае никуда не переносить, не переворачивать и не трогать, пока не будет проведено полное обследование. Вот – побежали за свечами. Проводку побило…

«Какие тяжёлые веки… не удержать… А ведь хотел что-то ещё спросить… Или не спросить, а сказать? Что-то очень важное… Надо вспомнить… Герарди… Борис Андреич Герарди… Хороший малый, жалко, что его убьют в 1918-м… Возьмут в заложники и расстреляют… Не позволю! И рука не дрогнет…»

– Ваше величество! Вы меня слышите? Просто моргните, если слышите.

– Вот, смотрите-смотрите, у него дрогнули веки.

– Да, слава богу! Аккуратно взяли… понесли…

«Опять Моцарт… Я начинаю привыкать к этой музыке… Айтон! Ты что-то хочешь мне ещё сказать?»

– Я хочу предостеречь… Не следует начинать сражение или войну, если нет уверенности, что при победе выиграешь больше, чем потеряешь при поражении. Те, кто домогается малых выгод ценой большой опасности, подобны рыболову, который удит рыбу на золотой крючок: оторвись крючок – никакая добыча не возместит потери…

– Хорошо сказано! Я запомню твои слова!

– Это не я. Это древнеримский император Октавиан Август.

– Ты становишься афористичным.

– Я просто хочу указать на твою принципиальную ошибку. Точнее – это ошибка всех революционеров. Вы постоянно пытаетесь убить всех плохих, чтобы остались одни хорошие… И вот сейчас ты опять задумал спасти одних, уничтожив других.

– Антагонистические противоречия могут быть разрешены только уничтожением одной из сторон…

– Это ложное утверждение. Оно игнорирует совершенно очевидные законы физики. Для того чтобы аккумулятор давал энергию, у него должен быть плюс и минус. Убери любой из них – и он перестанет работать. Те же процессы происходят и в «человейнике». Для устойчивого поступательного развития требуется не уничтожение, а сосуществование антагонистов.

В 1917-м революционеры вроде на корню уничтожили неправильных эксплуататоров. И сразу же получили деление уже самих революционеров на «правильных» и «неправильных», на большевиков и эсеров… Уничтожили «неправильных», и что?.. Уже сами большевики разделились на «хороших «и «плохих». И так до бесконечности.

Вы постоянно пытались обмануть природу, а природа потешалась над вами. Может, пора сделать выводы из столь многочисленных социальных экспериментов? Ценность человека определяется его поступками, словами, образом жизни. Некоторые люди со временем становятся незаменимыми. А есть те, которые стоят копейки, и поступки их подлые, и слова – воздух… Их искренне жаль… Но такие тоже непременно должны быть среди вас, хотя бы для того, чтобы понимать цену тем реальным, настоящим… Так понятнее?

– И дурак, и тупые ножницы могут пригодиться, надо только уметь ими пользоваться?

– Ты циничен, но так уже лучше.

– Ещё немного, и мы перейдём к библейскому «Возлюби врага своего».

– А чем, по-твоему, ты занимаешься? Ты посвятил свою жизнь борьбе с самодержавием и в результате стал сам самодержавным красным монархом… А сейчас просто замыкаешь круг, оказавшись первым защитником тех, кого сам же так рьяно уничтожал.

– Ты безжалостен. Что, лучше вообще не бороться? Пусть всё идет само собой?

– Само собой оно уже шло. И ты прекрасно знаешь результат. Поэтому бороться надо. Но не с пролетариатом против капиталистов, не с рабочими против крестьян и наоборот. Бороться надо за то, чтобы они опять не перестреляли друг дружку в пылу борьбы за светлое будущее для одних и не менее светлое прошлое для других. Поддерживать баланс между потребляемым и отдаваемым, между плюсом и минусом, не допуская разрушения ни того, ни другого – вот высшее искусство. Балансировать на тонкой ленточке социального согласия, когда тебя пинают с обеих сторон и требуют разнести вдребезги напополам. Бороться надо всегда. Стискивая кулаки, глотая слезы, улыбаясь через силу. Надо стремиться к тому, что сам назвал мечтой или целью. До конца. И привыкать, что всё будет нe тaк, как ты pешишь, но тогдa, кoгдa ты pешишьcя.

– Ты сформулировал то, в чём я боялся себе признаться… Про отказ от борьбы забудь. Это я хандрю по-стариковски. Имею право, хотя бы временно, пока куда-то волокут моё безжизненное тело.

– Даже в самом безжизненном теле может жить бессмертная душа. И наоборот.

– Я стал хуже тебя слышать. Ты уходишь?

– Я остаюсь. Уходишь ты. К своим людям – делать их счастливее, за что они никогда не будут тебе благодарны!

Император из стали

Никогда не верьте, если вам скажут, что горстка неравнодушных не в силах изменить мир, потому что только они это и делают.

Маргарет Мид

Баку. ПетроВилла.

Последние дни 1900 года

– Как же всё-таки тут стремительно темнеет, совсем не так, как в Петербурге, – покачал головой генерал, кутаясь в свежую, еще не ношенную шинель. – Вечереет – это выражение как раз про Северо-Запад Руси, никак не подходящее к югу. В Баку, поближе к экватору, всё быстрее и незаметнее. Не успеешь договорить это слово, а вечер уже закончился, сменившись вязкой, непроглядной ночью.

Командировка в южную губернию оказалась на редкость богата событиями и эмоциями. Направляясь сюда, обер-полицмейстер Москвы настраивался на негативную, максимум – нейтральную оценку своей работы. Поводов для этого было предостаточно. Инициативы, воплощаемые Зубатовым, встречали весьма сдержанную оценку в высшем свете, а его, Трепова, собственный стиль работы уже стал предметом салонных насмешек и ядовитых анекдотов коллег.

Генеральские погоны, упавшие на плечи всего полгода назад, Дмитрий Федорович считал авансом, который необходимо отработать, чем он и занимался неистово и самозабвенно. Особенно теперь, когда вместо ожидаемого разноса он получил высочайшее одобрение императора и повеление сформировать особую службу лейб-жандармерии с задачей целенаправленно выявлять неблагонадежных, нелояльных купцов и чиновников.

Само по себе желание усилить контроль над этим адовым племенем было не в новинку. Сначала Пётр Великий, а потом Николай I тщился поставить хоть в какие-то рамки аппетиты промышленников и своеобразное понимание долга чиновниками. Однако сейчас обращали на себя внимание немногочисленные, но многозначительные нюансы.

Император впервые определил недостойное, незаконное поведение чиновников и заводчиков как действия, подрывающие авторитет престола и провоцирующие недовольства и бунты. А это уже совершенно иная статья уголовного уложения и другие наказания, где виселица – не экзотика, а пугающая злободневность. Одно дело – неудачно позолотив ручку, загреметь на пару лет за растраты и мздоимство в острог. И совсем другое – быть зачинщиком антигосударственных выступлений. При таком обвинении каторга – очень гуманный исход, который будет со скамьи подсудимых встречаться аплодисментами.

Второй нюанс касался методики вскрытия преступлений, где фигурировало такое новое доказательство вины, как «жизнь не по средствам». Оценивать предлагалось не только жизнь подозреваемого лица, но также его ближайших родственников и даже друзей. Такая методика требовала привлечения в штат огромного количества специалистов по учету. Заставлять офицеров копаться в счетах и накладных – дело неблагодарное и малопродуктивное.

Император и тут соригинальничал, предложив приглашать на службу женщин, посулив открыть для них специальный курс государственных ревизоров. Женщина – полицейский! Немыслимо! Хотя это выход. Свою внимательность и усидчивость дамы доказали за вышивкой и вязанием. Надо будет попробовать.

Сегодня новоиспеченный руководитель лейб-жандармерии вместе с министром внутренних дел Сипягиным сами весь день «высиживали» штатное расписание, бюджет и инструкции новой структуры и, только когда стемнело, решили выйти на крыльцо флигеля, вдохнуть свежего воздуха и размять кости.

Впрочем, не одни они такие. Император, проведя с ними весь день, закрылся в гостиной виллы с этим заводчиком Нобелем, которого жизнерадостные поручики Спиридович и Герарди уже прозвали за глаза Шнобелем, и секретничает с ним с глазу на глаз третий час.

Генерал Трепов потёр воспаленные глаза, расправил плечи и с силой потянулся так, что хрустнули суставы. Аж в ушах зазвенело, потом раздался противный, знакомый с войны протяжный свист, глухой удар… крыльцо под ногами вздрогнуло, как живое, а в грудь и лицо больно толкнуло взрывной волной, отбросив с крыльца обратно в коридор. Горохом на пол посыпались битые стёкла, смачно треснулась о косяк распахнутая дверь, и через мгновенно заложенные уши приглушенно донеслись такие знакомые всем, побывавшим под обстрелом, шлепки падающих кусков земли после взрыва снаряда.

– А-ах! – заскрежетав зубами, генерал перевернулся на живот, подтянул ноги и поднялся на четвереньки… Вроде не задело…

– Э-эх! – Поелозив рукой по стене, он нащупал косяк, уцепился за него мёртвой хваткой и поднялся на ноги, боднув закрывшуюся дверь, с жалобным скрипом отвалившуюся в сторону.

Прямо перед окнами гостиной, где только что шли переговоры императора с Нобелем, клубился дым и оседал столб пыли, а сама гостиная зияла глазницами выбитых окон и щербинами содранной до кирпичной кладки штукатурки. Секундное замешательство тем временем сменилось топотом множества ног, испуганными криками, матом, короткими командами «В ружьё!», «Поберегись!» и прочей суматохой, характерной для первых, послешоковых мгновений.

– Кхм! – с трудом пару раз хватанув воздух, прочистил горло Трепов. – Господа офицеры! Ко мне! Герарди, к императору! Ратко – осмотреть место происшествия, Спиридович… – генерал внезапно замолк, тревожно прислушался и вдруг заорал уже во весь голос: – Ложись!!!

Опять свист, глухой удар, землетрясение… На этот раз столб дыма и пыли поднялся за гостиной, взметнув в воздух ошмётки садовых насаждений…

– Чёрт возьми! – скрипнул зубами Трепов. – Да это же артобстрел! Классическая вилка! Спиридович, Ратко, отставить осмотр! Определить, откуда бьёт орудие! Герарди – императора эвакуировать из виллы! Быстро!

Одновременно с последними словами на склоне ближайшего пригорка в полуверсте от виллы красочно расцвел и сразу же опал огненный цветок, и через мгновение донеслось еще одно «Крррах-х-х-х», слегка приглушенное расстоянием.

– За мной! – скомандовал Трепов и рванул в гору, забыв про раненную в деле под Телишем ногу и про то, что из оружия у него только обломок косяка, оставшийся в руках после бодания с дверью. Не рассчитывающие попасть на войну, молодые офицеры растерялись, засуетились, но видя, что обстрел вроде прекратился, а командир «пошёл в атаку», споро рванули за генералом.

В забеге опыта с молодостью победила вторая, и когда запыхавшийся Трепов добрался до места последнего взрыва, Ратко осматривал груду металла, бывшую совсем недавно орудием убийства, а Спиридович крутил руки громко возмущающемуся корнету в гвардейской форме.

– Что тут происходит? – озадачил подчиненных генерал, озираясь по сторонам и морщась от боли в раненой ноге и резкой кислой вони сгоревшей взрывчатки.

– Ваше высокопревосходительство, – официально начал Спиридович, – обнаружены сильно поврежденная взрывом полупудовая мортира и двое неизвестных в партикулярном платье, один из которых был еще жив, и если бы не этот, – жандарм злобно зыркнул на корнета, – я бы его успел допросить.

– Если бы не этот, – передразнил поручика связанный, – вы бы лежали сейчас рядом с ним со ртом нараспашку. Ваше высокопревосходительство, – продолжил он, обращаясь к генералу, – наклонившись к раненому, поручик не заметил, как тот вытащил из-за голенища нож и… одним словом, у меня не было времени и другого способа…

Пройдя вслед за взглядом корнета, Трепов заметил застывшего полусидя у камня крепко сбитого безусого парня, сжимающего в коченеющих пальцах правой руки испанскую наваху, лицо которого сомнительно украшала аккуратная дырочка прямо посреди лба.

– Хорошо стреляете, корнет, – похвалил генерал гвардейца, – и это в темноте. Только объясните, какого черта вы здесь делаете?

– Прошу прощения, не представился, – отрапортовал офицер, покосившись на Спиридовича, – князь Щетинин, Георгий Александрович, прибыл в распоряжение генерала Трепова по рекомендации полковника Луговкина. Рекомендательные письма вручить, простите, не могу-с, руки связаны, – князь дёрнул плечом и ещё раз покосился на Спиридовича. – Извозчик – каналья – довез только до парка, а потом сослался на неотложные дела и убыл. Пришлось идти пешком… А тут война…

– Забавно, корнет, забавно получилось, – пробормотал Трепов, всё ещё разглядывая убитого, – если вы всегда будете появляться так вовремя, то станете генералом еще в возрасте Буонапарте… Александр Иванович, – обратился генерал уже к Спиридовичу. – Да вы руки-то развяжите будущему коллеге. Пойдемте, корнет, изучим ваши письма. Думаю, сейчас, как никогда, нам не помешают лишние руки. А вы, господа, – обвел Трепов Спиридовича и Ратко, – караул выставить, место осмотреть под протокол и ко мне на доклад…

Историческая справка

Начальник Московского охранного отделения Сергей Зубатов в переписке с В.Л. Бурцевым вспоминал о Трепове так: «Что меня особенно поразило, это внимательное чтение им прокламаций, нелегальных брошюр и пр., чего я ранее не замечал ни за кем из начальствующих лиц. Второе мое открытие состояло в том, что <он> придавал им веру, требовал проверки сообщавшихся в них фактов и в официальных донесениях приставов по рабочим недоразумениям держался принципа “По совести и по справедливости”, накладывая нередко правильные, но резкие резолюции на бумагах в таком, например, роде: “Опять хозяева виноваты!” Впоследствии я убедился, что возражение ему: “Это не по совести, это несправедливо”, – сбивало его, как быка, с ног, и он шел на все. Заметя это, я всегда приберегал этот аргумент, как неотразимый, на самые важные случаи. Словом, он был чудной души человек, щепетильно блюдущий свою честь и совесть».

Генерал А.А. Мосолов, который был женат на сестре Трепова, в своих воспоминаниях (начало 1930-х годов) писал о нём: «Кстати, хочу разсказать исторію знаменитой фразы Трепова. Разъ вечеромъ я заѣхалъ къ нему на Мойку. Онъ показался мнѣ озабоченнымъ и, видимо, былъ очень занятъ. Я сѣлъ противъ него. Послѣ довольно долгаго молчанія, онъ, продолжая заниматься, далъ мнѣ на прочтенiе только что написанную черновую приказа войскамъ гарнизона на слѣдующей день, когда ожидались особенно сильные безпорядки. Прочитавъ эту черновую, я подчеркнулъ въ ней фразу: “Патроновъ не жалѣть” и вернулъ ее ему со словами:

– Въ своёмъ ли ты умѣ?

– Да, въ своёмъ. И эта фраза, вполнѣ мною обдумана, но я забылъ ее подчеркнуть, ты это сдѣлалъ.

– Понимаешь ли ты, что послѣ этого тебя будутъ называть не Треповымъ, а – “генераломъ патроновъ не жалѣть”.

– Знаю это и знаю, что это будетъ кличка непочетная, но иначе поступить, по совѣсти, не могу. Войскъ перестали бояться, и они стали сами киснуть. Завтра же, вѣроятно, придётся стрѣлять. А до сихъ поръ я крови не проливалъ. Единственный способъ отвратить это несчастіе и состоитъ въ этой фразѣ. Неужели ты думаешь, что я не понимаю всѣхъ послѣдствій этихъ словъ для себя лично? Ну, а теперь иди, мнѣ некогда. Завтра жѳ зайди узнать результатъ моего приказа. Тогда скажешь, правъ ли я былъ.

Онъ оказался правъ, толпа побоялась войскъ послѣ этого энергичнаго приказа, и ни одного выстрѣла за этотъ день дано не было. Треповъ безусловно зналъ психологiю толпы и имѣлъ гражданское мужество дѣйствовать, согласно своимъ убѣжденіямъ».

* * *

– Ну что кручинишься, Александр Иванович, – заботливо похлопал по плечу Спиридовича ротмистр Ратко, когда все формальности были выполнены и оставалось только идти на доклад к Трепову.

– Да, понимаешь, Василий Васильевич, – неохотно оторвав взгляд от плана местности, вздохнул поручик, – не выходит у меня из головы этот чёртик из табакерки в чине корнета. Уж очень он появился вовремя… и вроде как даже жизнь мне спас… Но вот не складываются у меня в одно целое его слова… Получается, что подошёл он ко мне со спины, а это совсем не со стороны парка… Мундир его был какой-то ободранный и в таком состоянии, будто его перед этим прилично изваляли. Он что, ползком через парк пробирался? Ну и с этим злодеем уж очень обидно, он ведь только одно слово сказать и успел. А что у тебя?

– А у меня очень даже любопытная картина, – оживился Ратко, – для обстрела применено чрезвычайно редкое оружие – крепостная бомба капитана Романова.

Спиридович покачал головой – ничего ни про такое оружие, ни про его автора он не слышал. Ратко увлечённо продолжал:

– В 1882 году в Новогеоргиевске им была спроектирована бомба, которой можно стрелять из древних двухпудовых гладкоствольных мортир. От привычного ядра отличается формой, представляя собой тонкостенный стальной цилиндрический снаряд, весом аж пять пудов, в том числе полтора пуда пироксилина. Ты представляешь, какая мощь? Это же как восьмидюймовка! Правда, стреляет бомбомет только на полверсты, но зато траектория полёта снаряда более крутая, чем у гаубичного, и подрывается он электроимпульсом, подаваемым по специальному проводу…

– Что-то я не заметил тут проводов, – пробормотал, оглядываясь, Спиридович.

– Вот это – ещё одна загадка, – вздохнул Ратко, – дело в том, что найденная нами мортира – еще более древний полупудовик[57], а это значит, что масса снаряда конструкции Романова для него не может превышать одного пуда, из которого взрывчатки – не более восьми фунтов. Это, конечно, тоже немало – как в гранате шестидюймовки, но кинетической силы порохового заряда не хватит, чтобы тащить за собой ещё и провод. Взрыватель использован какой-то другой… может, он и стал причиной взрыва третьего снаряда прямо в канале ствола… Кстати, не знаю, что это, но точно не пироксилин… И не чёрный порох… Смотри, – и Ратко протянул Спиридовичу ладонь со светло-жёлтыми чешуйками-кристалликами.

Спиридович опять покачал головой.

– Да-а-а-а, – грустно протянул ротмистр, – и спросить не у кого… Эти мастеровые, – он кивнул на трупы террористов, – уже никому ничего не расскажут.

– Да какие они мастеровые? – хмыкнул поручик. – Ты руки их видел? Бьюсь об заклад, они сроду молоток в руках не держали… А вот командирский угломер – вполне[58].

– Молоток не держали?… А как же тогда такую тяжесть на себе тащили? Вдвоём!!! Следы от повозки – шагов двести ниже отсюда.

– Значит, был как минимум третий, а может, и четвёртый…

Ратко осёкся, посмотрев на задумчивое лицо Спиридовича, и глаза его сузились:

– Ты говорил, что успел спросить и тебе этот раненый что-то успел сказать? Что?

– Я успел спросить «кто ты?» и «кто тебя послал?», но он успел сказать только одно слово.

– Какое?

– Фальк…

Историческая справка

Миномёт капитана крепостной артиллерии Романова – к головной части мины крепился бронированный 533-метровый провод, укладывающийся в деревянный ящик. Мина выстреливалась из обычной гладкоствольной двухпудовой мортиры образца 1838 года, в полете тянула за собой провод, подрыв осуществлялся подачей электроимпульса, причем взрыватель и провод были оснащены изоляцией от влаги. Правда, мортиры уже снимались с вооружения, но еще имелись в большинстве крепостей; переделки же под мины они не требовали.

В 1884–1888 годах в Усть-Ижорском саперном лагере провели испытания мин Романова – точность при стрельбе по фортификационным сооружениям на дистанции 426 метров оказалась вполне удовлетворительной. Летом и осенью 1890 года эксперименты продолжили в Кронштадте. 5 октября, в присутствии военного министра, выпустили четыре мины, причем одну в ров, наполненный водой, и одновременно взорвали – отказов не наблюдалось. 11 декабря Комиссия по вооружению крепостей заказала 400 мин, и летом следующего года их применили на учениях близ укрепления Новогеоргиевск. Кстати, тогда для корректировки артогня впервые использовали наблюдателей, размещенных на аэростатах.

Выпущенные из двух мортир 16 фугасов легли по фронту 500 метров в 320 метрах от укреплений «противника». Намеренно обрезали провод одной мины, но «диверсию» незамедлительно заметила прислуга коммутатора. Ночью из тех же мортир периодически стреляли осветительными минами, озаряя пространство площадью более 1700 квадратных метров, в том числе «затаившегося врага» – несколько сотен мишеней в виде солдат. Потом разом взорвали посланные «подарки» – диаметр средней по размерам воронки достигал 4,5 метра.

Увы, миномет Романова так и остался на вооружении одной крепости – Новогеоргиевска, а дальнейшие работы в этом направлении были прекращены.

Январь 1901-го. Тифлис. Дворец в Ликани

Александр Иванович Гучков[59] никогда не любил ждать. Его страстная деятельная натура ненавидела паузы, зато обожала активность и натиск. Общественник до мозга костей по призванию и экстраверт по натуре, представитель богатейших семей империи Гучковых – Боткиных – Третьяковых, финансист Александр Иванович каждым своим движением опровергал крылатую фразу «Деньги любят тишину». Его деньги тишину не любили. Может быть, потому, что он всегда считал их средством, а не целью.

Александр Иванович Гучков был как раз тем самым рычагом, с помощью которого Архимед обещал перевернуть весь мир. Неравнодушный и переполненный кипучей энергией настолько, что периодически срывало крышу, к 38 годам – именно столько ему стукнуло в 1900-м – он уже успел прожить жизнь, которой в начале ХХ века хватило бы на четверых.

Успел поучиться на историко-филологическом факультете Московского университета, где слушал лекции Герье и Ключевского. Оставшись неудовлетворённым качеством своего образования, отправился за границу, где изучал историю, государственное и международное право, политическую экономию, финансовое право и рабочее законодательство в Берлинском, Венском и Гейдельбергском университетах.

Находясь за границей, узнал про голод в России. Не закончив учебный курс, выехал в наиболее пострадавший от голода Лукояновский уезд Нижегородской губернии и возглавил организацию помощи голодающим, причём делал это настолько эффективно, что был замечен и даже награждён орденом Анны III степени.

Будучи избранным почётным мировым судьёй, товарищем Московского городского главы, а потом – гласным городской думы, занимался призрением бесприютных детей и страхованием наёмного труда. В тридцать три года он оказался на посту, которого другие добивались в очень зрелые годы. Казалось бы, радуйся и делай карьеру чиновника. Любому за счастье. Но только не Гучкову.

Узнав про резню армян в Османской империи, немедленно выехал в Турцию и собрал материалы, уличающие власти в потакании геноциду. Затем предпринял рискованное путешествие в Тибет и стал первым русским небуддистом, принятым далай-ламой. В 1898 году уехал на Дальний Восток, где поступил на службу казачьим офицером охраны на строительстве Китайско-Восточной железной дороги, но, вскрывая злоупотребления на местах, совершенно рассорился с С.Ю. Витте и подал в отставку…

Возвращался он обратно в Европейскую часть России не как все нормальные люди – с комфортом по железной дороге, а верхом, по населённым воинственными кочевниками территориям Китая, Монголии и Средней Азии. Вернувшись, узнал про англо-бурскую войну и, не задумываясь, рванул в Африку. Воевал на стороне буров. Был тяжело ранен в бедро и захвачен в плен, но отпущен англичанами, восхищенными его храбростью, в обмен на обещание больше не воевать в Африке.

С недолеченной раной воротился в Россию и практически тут же сорвался на Дальний Восток – там началось восстание ихэтуаней. Гучков решил, что действующая армия без него точно не обойдётся. Вот в Китае его и нашло личное приглашение великого князя Николая Михайловича прибыть «по делам государственной важности» в имение «Боржоми».

Две недели, проведенные за составлением подробных отчетов о замеченных в ходе англо-бурской войны инновациях, с предложениями о том, что из увиденного надо внедрить в отечественной армии, взбесили деятельного Гучкова больше, чем все расхитители КВЖД, вместе взятые. И только заботливая атмосфера, созданная в имении, и личное радушие великого князя, искренне интересующегося событиями в Африке, удерживали его в этой сонной дыре.

Слухи о покушении на императора в Баку привели собравшихся в княжеском имении ветеранов англо-бурской войны в страшное возбуждение. Целыми днями в салонах и гостиных, в садовых беседках и на прогулочных аллеях строились гипотезы и предположения, одно зловещее другого. Но в одном собравшиеся были едины – без коварной Британии дело не обошлось, а уж кто был исполнителем – не так и важно. Гучков не был так категоричен. Англия Англией, но и внутри империи хватало тех, кто почитал за счастье войти в историю, укокошив какую-нибудь значимую персону.

Когда же стало известно, что именно сюда – в Ликанский дворец – государь будет доставлен для восстановления здоровья после покушения, ветераны англо-бурской войны единогласно постановили сформировать добровольческую охранную дружину, которая возьмёт на себя заботу о безопасности его императорского величества, если царю будет угодно. А вот это уже было конкретное и серьезное дело, и Александр Иванович с удовольствием вместе с остальными ветеранами лазил по окрестным горам и ущельям, выставляя посты и секреты в наиболее удобных для терактов местах.

Приезд императора прошёл крайне буднично. Два экипажа, куда уместился сам самодержец с великим князем Николаем Михайловичем, адъютант, пара жандармов и доктор, в сопровождении казачьей полусотни напрочь сбивали стереотипы, почерпнутые из прессы. Гучков тоже был удивлён столь немногочисленной свитой, как, впрочем, и внешним видом императора, больше похожего на египетскую мумию – как потом выяснилось, следствие многочисленных мелких порезов от снесенной взрывом хрустальной люстры.

Следующий день тоже начался вполне обыденно, если не считать решительное заворачивание жандармами многочисленных вельможных визитёров, прибывших засвидетельствовать почтение и выразить поддержку. «Его императорское величество никого принимать не будет в связи с плохим самочувствием», «Е.И.В дополнительно информирует, когда будет возобновлен приём», «Вы можете письменно сообщить всё, что считаете действительно важным для внимания Е.И.В» – Александр Иванович и сам к концу дня заучил стандартные отговорки, которыми сопровождались отказы в аудиенции.

Как позже оказалось, отказывали не всем. Были такие, на встрече с которыми император даже настаивал. И в первую очередь это относилось к ветеранам англо-бурской войны. Первое рандеву Гучкова с императором состоялось уже во время утренней прогулки, когда его окликнул незнакомый глухой голос:

– Александр Иванович! Не составите компанию?

Не боящийся ни черта, ни Бога Гучков внезапно почувствовал странную робость и, кляня себя за нее, натянуто улыбнулся и поспешил к императору:

– Простите, ваше императорское величество, но откуда вы меня знаете?

– Я не просто вас хорошо знаю, – губы под повязкой тронула легкая улыбка, – я ваш усердный читатель. Ведь ваш доклад составляет больше двухсот страниц, из которых меньше четверти посвящено Африке, а все остальное – вопросу «Как нам обустроить Россию?». Но одно дело – читать, и совсем другое – слушать. Поэтому не согласитесь ли за прогулкой разъяснить мне некоторые вопросы? Ну и я вам предложу свою точку зрения, – губы царя при этих словах тронула чуть заметная улыбка. – И простите, если буду переспрашивать – плохо слышу – последствия контузии.

На то, что его записки будет читать сам царь, Александр Иванович даже не рассчитывал, поэтому был польщён и смущён одновременно. Запинаясь и краснея под пронзительным взглядом государя, он долго говорил о непорядке в армии, о бездарности военных и штатских чиновников, творящих произвол и несправедливость и доведших страну почти до революции. Закончил призывом созвать Земский собор и пообещать демократические реформы – «это успокоит страну»[60]. Император остановился, повернулся и долго-долго изучающе разглядывал собеседника, как будто пытаясь найти ответ на какой-то очень важный для себя вопрос. Наконец он встряхнул головой, взял Гучкова под руку и почти прошептал на ухо:

– Уважаемый Александр Иванович! А вы замечали, что нигде и никогда не происходит столько подлостей, как в борьбе за справедливость? Кого нам постоянно ставят в пример? Британию? Америку? Францию?.. Ту самую Америку, в которой «Бог сделал людей сильными и слабыми, а полковник Кольт уравнял их шансы»? Ту самую Францию, в которой декларировали: «Убивайте всех! Господь отличит своих»? И вот теперь они учат нас демократии, скромно умалчивая, что их демократия – это не власть народа, а власть демократов…

– Простите, ваше величество, но я не могу согласиться с такой трактовкой…

– А я на ней настаиваю. Демократ – это политик, хорошо знающий, что такое права человека, но плохо разбирающийся, что такое человек. А обыватель, самый простой и совсем не идеальный, хочет всего две вещи. Первое, чтобы в стране не было никакой коррупции. И второе, чтобы за недорого можно было обойти любой закон. Противоречие налицо. Вот оно и цветёт пышным цветом в странах так называемой демократии и ещё не раз выйдет боком и населению, и правительству.

– Ну хорошо, – непокорно затряс головой Гучков. – Наша собственная система нас уже не устраивает, западные примеры выглядят сомнительно. Какой же избрать путь?..

– А это всё зависит от того, какой результат вы ждёте от демократических реформ, – не дал договорить император. – Вам нужен честный, исполнительный и, главное, ответственный чиновник или поговорить о таком? Земский собор его может долго и нудно обсуждать. А создать, воспитать, организовать может только сильная, централизованная и жестокая власть. Жестокая! Я надеюсь, вы понимаете, о чём я говорю?

– Э-э-э-э-э…

– Я имею в виду элементарную ответственность за свои действия, Александр Иванович, как необходимое условие существования государства. Это готовность чиновника к негативным последствиям своих просчетов, не говоря уже про преступления. Вы видели когда-нибудь строителя моста, который становится под опорой во время испытания на прочность? А я видел![61] Это и есть пример высшего проявления ответственности. Он готов умереть, если допустил ошибку! Вот и чиновники должны точно так же отвечать за результат своей работы… Они должны постоянно стоять под опорами построенного ими моста! Они должны там жить! Если этого нет, то власть, которую они представляют, стремительно деградирует и гарантированно погибает в борьбе с конкурентами…

Гучков уже просто стоял и смотрел на императора, не замечая, что делает это с открытым ртом.

– Дворяне возникли именно как служивое сословие, сиречь чиновники, – продолжал император, – и дворянская честь предполагает бросать перчатку обидчику и пускать себе пулю в висок в случае осознания собственного позора. Но факт мздоимства и казнокрадства среди дворян почему-то не считается оскорблением, позор которого смывается кровью. А ведь это оскорбление конкретным чиновником всего служивого сословия… Из-за одной паршивой овцы будут считать паршивым всё стадо. Но оно глухо, немо и озабочено сохранением своих привилегий. И знаете, что в результате произойдёт? Ему бросит перчатку другое сословие, и в этой дуэли уже не будет ни правил, ни секундантов, а только тотальное истребление. Впрочем, вы же изучали историю и знаете, как славно поработала гильотина в революционной Франции? Думаете, Россия избежит подобной чистки? Я считаю, что нет…

– Ваше императорское величество, мне кажется, что вы излишне мрачно…

– Ваше превосходительство, – император впервые обратился к Гучкову по его титулу в соответствии Табели о рангах, – я хочу бросить вызов коррупции и непотизму, невежеству и бюрократизму, живьём пожирающим Отечество. Я знаю обстоятельства вызова вами на дуэль инженера КВЖД, оскорбившего Россию, и поэтому предполагаю в вас соратника. Поэтому спрошу прямо: вы согласны быть моим секундантом?

Ошарашенный Александр Иванович смог только кивнуть, после чего время для него понеслось вскачь.

– Реформировать систему, будучи ее частью, невозможно, – быстро и отрывисто говорил император, увлекая Гучкова в свой кабинет. – Для этого потребуется создать внешние службы контроля, а может быть, даже и параллельные органы управления. В этом нет ничего страшного. Вы же не живете в той комнате, где идет ремонт, не так ли? Но сначала осветим проблему, которую предстоит решать… Да вы садитесь, Александр Иванович, устраивайтесь поудобнее в кресле, разговор сегодня будет долгий.

Император вытащил трубку, с сожалением покрутил её в руках, очевидно прикидывая, сколько он уже сегодня курил, и, вспомнив категорическое требование врача, со вздохом опустил в ящик стола. Вытащил какой-то документ, быстро взглянул на Гучкова, как будто решая, показывать ему бумагу или нет. Покачал головой, положил обратно. Задумался… Начал медленно и глухо, как будто делая над собой усилие:

– У нас огромная брешь в системе управления, и в эту брешь лезет всякая нечисть. Чем у нас только не управляют! Внешними делами, внутренними, торговлей, образованием и даже религией. А политикой не управляет никто. Это дитя, у которого всегда семь нянек, а оно всё равно без глазу…

– Простите, ваше величество, но я не совсем понимаю, как можно управлять политикой? Для меня это – среда, в которой существует весь государственный аппарат, – слабо сопротивлялся Гучков, тем не менее заинтересованно слушал.

– Как раз средой и требуется управлять в первую очередь. Заставлять человека делать то, что он делать не хочет, долго, хлопотно и малопродуктивно. Легче изменить условия, при которых он сам сделает то, что от него требуется. Однако что вы вообще понимаете под управлением? – прищурил император глаза, еле видные под бинтами.

– Распоряжения, приказы, контроль над их выполнением…

– Управление, уважаемый Александр Иванович, это прежде всего план, где написано, куда вы хотите попасть и каким образом. А во вторую очередь это ресурсы: время, деньги, машины и главное – люди. Кадры решают всё! А когда люди перестают быть толпой и становятся ресурсом? Когда они реагируют и действуют предсказуемо, что есть первый признак организации… Ну а теперь вернемся к политике. Итак, у нас есть цель. Я ее озвучил, и вы меня поддержали. Мы даже сошлись в способе достижения этой цели – через прививку ответственности перед Отечеством чиновникам и вообще всем, кто своими действиями на политику влияет. А теперь вопрос: какая организация всё это будет делать? Кто будет осуществлять разработку планов, обеспечивать их ресурсами и, как вы правильно заметили, отдавать приказы и контролировать их выполнение?

– Ваше императорское величество, – пробормотал Гучков, – вы меня постоянно ставите в тупик. Разве не монарх в нашем богоспасаемом Отечестве осуществляет высшее руководство и контроль?..

– Александр Иванович, дорогой… а давайте я вас угощу чаем, – неожиданно предложил император и с усилием нажал на звонок, стоящий рядом с пресс-папье. – А после вместе поищем выходы из этого тупика…

Гучков не спеша цедил ароматную, вишневого цвета влагу и мучительно думал, что его так смущает во внешности царя? Бинты? Побывав на двух войнах, он научился не обращать на них внимание. Смелые рассуждения и неожиданные умозаключения? Он никогда не общался с монаршими особами и ему просто не с кем и не с чем сравнить. А что тогда? Глаза? Точно – глаза, точнее – взгляд. Сейчас, когда лицо императора было укутано белым, ничто не отвлекало от его глаз, и Гучков мог поклясться, что этот взгляд никак не может принадлежать человеку моложе его самого на шесть лет. Это был взгляд древнего старика, и выражение «мумия египетская», застряв в голове при первой встрече, неотступно вертелось в мыслях Гучкова каждый раз, когда он украдкой смотрел на государя. Только вертелось оно не как насмешка, а как мистический страх при столкновении с чем-то потусторонним.

– Александр Иванович, вам наверняка приходилось сортировать свои дела на важные и второстепенные? – глаза, в которых, казалось, горело адское пламя, в очередной раз заставили собеседника отвести взгляд. – Вы знаете, что происходит, когда сортировка произведена неверно, и вместо того, чтобы заниматься действительно важным и не терпящим отлагательства, вы отвлекаетесь на всякую ерунду? Или вас отвлекают на неё… Но самые ужасные ошибки происходят, когда считаешь что-то не стоящей мелочью и относишься соответственно, а потом эта мелочь вырастает во вселенскую проблему… Бывает, да? А теперь представьте себе цену таких ошибок в масштабе империи…

Гучкову не надо было особо ничего представлять. Он прекрасно помнил, как, занимая позицию в цепи буров, скользнул взглядом по груде камней на фланге. Мысль, залетевшую в голову: «Надо бы сместиться левее, а то неровен час…», он подавил, как несущественную. И именно из этих камней во время боя прилетела пуля, разворотившая бедро, болью отзывающееся теперь при каждом неловком движении, постоянно напоминая о цене ошибки при учёте мелочей.

– Нужно Главное политическое управление, – продолжал свою мысль император, не замечая, что его собеседник полностью погрузился в свои воспоминания. – Задачей его будет управление государственной политикой, а это планы, стандарты и проверки на соответствие всех и всего, кто и что влияет на политику.

Гучков вздрогнул от неожиданности, однако взял себя в руки, сосредоточился и попытался переложить слова царя в собственный план действий… Мысли рассыпались в голове чудной мозаикой, напоминая забавный детский калейдоскоп, но наотрез отказывались собираться во что-то стройное и понятное.

– Простите, ваше императорское величество, что конкретно придется делать для этого?

– Для начала – составить список тех, кто должен соответствовать общим требованиям. Затем – сформулировать своеобразный кодекс чести, или, если хотите, заповеди, которых эти люди должны придерживаться как на службе, так и за ее пределами… Да-да… Для политика его дом и семья – это тоже работа. Родные и близкие – слабое звено, которое традиционно используют враги, желая склонить на свою сторону и получить контроль за нужным им человеком. Затем надо очертить границы, где заканчиваются частные дела, заканчивается быт и начинается политика…

– Какая может быть политика в быту? Что может быть политического в частных делах?..

– Если вы купили буханку хлеба, то это быт, – кивнул император в знак того, что он готов пояснить свою мысль, – а если вы скупили весь хлеб в столице, то это уже политика. Если дали в долг своему другу миллион – это частное дело, а вот если миллион подданных стали вашими должниками – это уже политика…

– Теперь яснее. Но я клянусь, ни в одном университете, где я учился, так политику не трактовали…

– Значит, мы будем первыми… Политику не надо трактовать. Её надо чувствовать… Надо уметь строить логические цепочки, вычисляя, какие, казалось бы, совершенно малозначительные события могут привести к тектоническим сдвигам. Не смотрите на меня как на икону. У меня это тоже далеко не всегда получалось… получается, – сказав последние слова, император осёкся и задумался, глядя сквозь собеседника невидящим взглядом. Пауза закончилась тяжелым вздохом, после которого взгляд монарха опять стал осмысленным и сосредоточенным. – Сегодня главное внимание должно быть приковано к армии, любое движение которой – это политика и где господа офицеры демонстративно, хотя, подозреваю, не совсем искренне, дистанцируются от неё. Это положение нетерпимо. Если мы откажемся от политического управления армией, то эту функцию возьмёт на себя кто-то другой. Свято место пусто не бывает. Особенно сейчас, в преддверии большой войны…

– Грядет большая война? – встрепенулся Гучков.

– А как вы думали? – усмехнулся император. – За девятнадцатый век крупные государства окончательно освоили планету. Китай – это последний пирог, который они делят. Потом белых пятен и «ничьих» территорий на карте больше не останется. Весь земной шар будет окончательно поделен на метрополии и колонии. И схватка за передел мира станет просто неизбежной.

– Мировая война, – прошептал Гучков, чувствуя, как холодеют руки.

– Именно, Александр Иванович, и времени у нас осталось крайне мало… может быть, его вообще уже нет…

– Что я должен делать? Приказывайте! – при осознании конкретной опасности к Гучкову вернулось его привычное деятельное состояние.

– В каждом подразделении русской армии, – император наконец допил чай и опять потянулся за трубкой, – должен быть представитель Главного политического управления, который будет разъяснять офицерам и, что еще важнее, – солдатам, на понятном им языке, за что они идут на смерть. Пока у нас таких людей нет, вам придется делать всё самому и сразу подбирать толковых товарищей[62], которых нужно будет научить и оставить вместо себя. Второе – не менее важное и крайне больное место – это снабжение. Оголённый нерв армии. Это тоже политика в её самом чистом – кристальном – виде. Этим тоже придется заниматься, пока мы не поставим под жёсткий контроль интендантов. Про них ещё Суворов говорил…

Гучков кивнул головой, демонстрируя, что он прекрасно помнит, что говорил про тыловиков генералиссимус.

– Ну и по мелочи, – император выудил из стола записку, и глаза его лукаво улыбнулись. – Александр Иванович, мне нужно, чтобы вы написали письмо господину Иоссе в горный комитет. Сообщите, что во время ваших многочисленных путешествий на Дальний Восток и обратно вы получили достоверные сведения о наличии алмазных россыпей в районе рек Койвы и Вишеры, и просите провести геологоразведочные изыскания… вот тут и тут, – ткнул император трубкой в карту и, посмотрев на вопросительное выражение лица Гучкова, самодовольно усмехнулся. – Не беспокойтесь, вы не прослывёте пустомелей, алмазы там точно есть. Пишите письмо – я наложу соответствующую резолюцию.

– Но позвольте, ведь это значит…

– Это значит только то, что по политическим соображениям нет возможности разглашать источник информации, – поморщился император. – Пишите письмо, Александр Иванович, время не терпит…

Проклятое одиночество стоящего на вершине…

Оставшись один, император тяжело опустился в кресло. Гучков – еnfant terrible, его необходимо было поставить под контроль и постараться использовать в мирных целях. Информация о месторождениях алмазов – домашняя заготовка на контроле Трепова, отслеживающего, где упадет флажок. Откуда и к кому уйдёт информация? Как вообще у товарища Гучкова насчет умения держать язык за зубами? Ещё бы поставить на контроль самого Трепова…

Какой же «товарищ» Гучков ершистый! Взведённый, как сжатая пружина! Но это даже хорошо – опереться можно лишь на то, что сопротивляется… При этом обязательно держать в поле зрения и ни в коем случае не допускать простоя. Такие норовистые скакуны не терпят бездействия, как и забвения. Не удовлетворив свои амбиции в действующей системе, сносят всё целиком, в выборе средств не стесняются, не морализируют и не комплексуют. Что там этот «товарищ» себе позволял перед революцией 1917 года? Распространение фальшивых писем императрицы? Чудный мальчик! Осталось только правильно его использовать… Собрать бы всех этих парвеню и закинуть, как гранату, в великосветский петербургский салон… Да, кстати, не забыть про гранаты, как про пушечные, так и про «ручную артиллерию».

Император встал, потянулся, прислушиваясь к поведению совсем недавно контуженного тела, поморщился, ощутив тупую боль в затылке и шейных мышцах, прошелся по кабинету, проверяя двигательные рефлексы, вернулся к столу и размашистым почерком дописал в столбик еще несколько фамилий…

– Это всё не то, – пробормотал он, барабаня пальцами по столешнице. – Нужен оперативный, компактный, работоспособный и, главное, полностью подконтрольный орган власти, куда можно потихоньку перетаскивать распорядительные полномочия… Так, посмотрим, на что царь у нас вообще имеет право?

Император вытащил справку, заботливо подготовленную становящимся незаменимым Ратиевым, и углубился в изучение законодательства империи, качая головой и подчёркивая красным карандашом список полномочий, имевшийся в наличии у российского самодержца:

«Императору Всероссийскому принадлежит Верховная Самодержавная власть. Повиноваться власти его не только за страх, но и за совесть, Сам Бог повелевает» – статья 4…

– Ишь ты! Сам Бог!.. Невольно сразу ищешь соответствующую надпись в правом верхнем углу: «Согласовано! Бог!»

«Государь Император утверждает законы, и без его утверждения никакой закон не может иметь своего свершения» – а вот это уже по делу, отметим – статья 9.

«Власть управления во всём её объёме принадлежит Государю Императору в пределах всего государства Российского…» бла-бла-бла «и лицам, действующим его именем и по его повелениям».

– Сказано хорошо, но уж больно запутано, – нахмурившись, опять пробормотал император, переворачивая страницу, – ну что тут еще?

«…в порядке верховного управления издаёт указы…» бла-бла-бла… «а равно повеления, необходимые для исполнения законов».

«Он же – верховный руководитель всех внешних сношений с иностранными державами… объявляет войну и заключает мир, а равно договоры с иностранными государствами» – статья 13 – несчастливая…

Следующую – 14-ю статью – император подчеркнул всю:

«Государь есть Державный Вождь российской армии и флота. Ему принадлежит верховное начальствование над всеми сухопутными и морскими вооружёнными силами Российского государства. Он определяет устройство армии и флота и издает указы и повеления относительно: дислокации войск, приведения их на военное положение, обучения их, прохождения службы чинами армии и флота и всего вообще, относящегося до устройства вооружённых сил и обороны Российского государства».

Статья 15 – объявляет местность на военном или исключительном положении.

Статья 16 – право чеканки монеты и определение внешнего её вида.

Статья 17 – увольняет председателя Совета министров, министров и главноуправляющих отдельными частями, а также прочих должностных лиц…

Ну и, конечно же, «помилование осуждённых, смягчение наказаний и общее прощение совершивших преступные деяния, и прекращение судебного против них преследования, и освобождение их от суда и наказания… и вообще дарование милостей».

«Вот уж точно, государство – это я, – император улыбнулся. – И как это товарищ Романов умудрялся всем этим заниматься, не имея даже секретаря? Но зато полный простор для творчества – можно совершенно легально дублировать любой орган управления, изобретать новые и ликвидировать старые, без соблюдения каких-либо процедур… Хоть советскую власть провозглашай – всё будет легитимно», – покачав головой, он взял трубку, не спеша набил душистым табаком, но так и не зажёг спичку, улетев в воспоминания про становление первого государства без царя и министров-капиталистов.

1917. Революционный Петроград.

Вся власть Советам!

Лопоухий и близорукий, с академической профессорской бородкой, Григорий Иванович Петровский абсолютно не соответствовал образу шефа НКВД, тем не менее был тем самым первым (если не считать десяти дней Рыкова), кто возглавил Народный комиссариат внутренних дел, хоть и не очень стремился к этому. Он просил Ленина:

– Владимир Ильич! Назначьте другого товарища, а я буду его помощником.

– Во время революции от назначений не отказываются, – заметил Ленин и, шутя, весело усмехнувшись, добавил: – Дать Петровскому двух выборгских рабочих с винтовками, они отведут его в помещение Министерства внутренних дел, и пускай тогда попробует отказаться!

Сталин нашёл руководителя НКВД в кремлёвском буфете, где он загружался крепчайшим чаем, водя красными от недосыпа глазами по каким-то сводкам и справкам.

– Коба, как думаешь, сколько у нас советских республик? – спросил Григорий Иванович с плохо скрываемым сарказмом, не отрывая глаз от бумаг.

– С утра была одна, – осторожно подыграл ему Сталин.

Петровский бросил бумаги на стол, водрузил поверх них увесистый подстаканник и торжествующе посмотрел на наркомнаца.

– Больше ста! Да-с, точнее, – скосил он глаза в записку, – сто двадцать две!

– У нас губерний столько нет, – удивился Сталин.

– Да какие там губернии, – махнул рукой Петровский, – у нас уже полно уездных и даже волостных советских республик со всеми атрибутами государственной власти – собственными наркоматами, деньгами, границами и даже дипломатическими отношениями с соседями, причём не всегда дружескими. Вот… – Петровский двумя пальцами, будто боясь испачкаться, толкнул бумаги к Сталину, – разбираю конфликт между Ржевским и Тверским «советскими государствами». Тверь захватила двадцать вагонов, предназначенных для Ржевского уезда, Ржев собирается идти на Тверь войной, спрашивает, поддержим ли мы их в этом благородном деле?

– Ну, и как это понимать? – ошарашенно спросил Сталин, перебирая листки докладов.

– А это, дорогой Коба, – откинулся на спинку стула Петровский, – товарищи на местах так неожиданно трактуют лозунг «Вся власть – Советам!», делая упор на слово «вся»…

– Балаган, – брезгливо поморщился Сталин, отдавая записи Петровскому, – это не советская власть, это безобразие, и его надо прекращать…

– Значит, говоришь, советские республики в каждом уездном городе – это балаган? А по две советские республики в одном уезде не хочешь? – хмыкнул руководитель НКВД. – Как тебе вот такой кунштюк? – и, выудив из стопки замызганный листок, с выражением начал читать: «В марте в ходе перевыборов Сормовского Совета большевики получили пятнадцать мест, левые эсеры и максималисты – по одному мандату, эсеры – тринадцать, меньшевики – семь, беспартийным депутатом оказался один человек. Потеряв большинство, большевики, левый эсер и максималист покинули Совет и создали Сормовское бюро Нижегородского Совета, провозгласившее себя представителем советской власти в Сормове».

Сталин не заметил сам, как вскочил на ноги и витиевато выругался по-грузински, чем привлёк внимание всех остальных посетителей буфета.

– Ну? И как решили этот… – Сталин замешкался, подбирая нужное слово, – конфликт?

Петровский устало махнул рукой и сгрёб все бумажки в свою папку.

– Ленин со Свердловым направили в Нижний Раскольникова, объявившего, что власть должна принадлежать тем Советам, которые поддерживает Совнарком. Короче – выбранный Совет разогнали. Большевики, левый эсер и максималист заявили, что «берут власть на себя».

– И как много таких конфликтов?

– Большевики проиграли выборы в Вязниках, Касимове, Брянске, Бежеце, Макеевке, Ростове, Уфе, Ижевске, Костроме… Там вообще дошло до чрезвычайного положения… Одним словом, Коба, скажу честно, – Петровский вздохнул, застёгивая папку с документами, – у нас совсем не получается с истинным народовластием. А ведь я ещё не рассказал про криминал, которого в Советы набилось больше, чем вшей на барбоску.

Про криминал, оккупировавший Советы, Сталин знал и сам, с каждым годом этой информации становилось всё больше, и была она всё сочнее.

Бывший во время Великой Отечественной войны при немцах бургомистром Майкопа, сбежавший на Запад Н.В. Полибин издал за рубежом воспоминания «Записки советского адвоката 20–30-х гг.». Сам автор – личность гнусная, но информацию выдаёт поучительную: «…Мне хочется вспомнить одного из “государственных деятелей”. Это был председатель станичного Совета станицы Славянской, представлявший в своём лице высшую государственную власть в селе. В той же станице в должности следователя по уголовным делам работал один из дореволюционных судебных следователей Донской области. По какому-то делу ему нужно было допросить в качестве свидетеля председателя местного Совета Майского. Он послал ему повестку, и на следующий день к следователю пришёл обутый в высокие сапоги, одетый в синие “галихве” с красными донскими лампасами и в залихватской донской смушковой шапке с красным верхом Майский.

В старое время в Донской области как-то орудовала шайка «степных дьяволов». Они нападали на хутора, вырезали целые семьи, поджигали пятки свечкой, выпытывая деньги. Они были переловлены, осуждены и получили каторгу.

Следователь сразу узнал вошедшего. Это был один из главарей шайки, которого он допрашивал в своё время. Тот его тоже узнал, но вида они не подали. Правда, следователь на следующий день “заболел” и перевелся в другое место.

И такими персонажами местные Советы были нашпигованы под самую завязку. Уголовники, как известно, народ наглый и предприимчивый, и должность в “советской власти” для них была хорошей “крышей”. А те, кто не имел уголовного прошлого, легко приобретали такое настоящее – власть, жратва, бабы, самогон…»

Император с трудом сдёрнул с себя пелену воспоминаний и раскурил, наконец, трубку.

«Впрочем, – усмехнулся он своим мыслям, – самодержавный хрен советской редьки не слаще. Что в сельских советах – “жратва, бабы, самогон”, что в царском– государственном – “Кюзин франчайз, ля фам и «Родерер Силлери»”. Тот же криминал, но только в смокинге и сразу с миллионами».

Император не заметил, как в ход своим мыслям нарисовал на запотевшем стекле оскаленную волчью морду. «А ничего получилось! Актуально…» Вернулся за стол, повторил свой рисунок, и теперь его украшала аббревиатура ГПУ… «Ну что тут у нас с зубами?»

Кружок «лейб-жандармерия». Рядом – знак вопроса. Товарищи они, конечно, ретивые, землю рыть будут, пока не упрутся в сословную солидарность… А как дальше? Второй кружок – «Красин» – этот никуда не упрётся, сословная солидарность его не тревожит, зато мучает революционная… Против капиталистов воевать готов, а вот «за Веру и Царя» – это вряд ли… Рисуем третий кружок – «Гучков», под ним треугольник – староверы-старообрядцы и ещё один не терпящий отлагательства вопрос: «Вы чьё, старичьё?» А ведь ещё с юга подпирают мусульмане, с востока – буддисты-шаманисты… Нужно срочно менять пропагандистский акцент, смещая его с личности царя и православной веры всецело на Отечество – многонациональное и многоконфессиональное. Вот это слово и напишем в основании, а вместе с ним – Конституция, гимн, флаг и остальное… И чтобы всё это держать под контролем – рисуем забор-частокол – гвардию. Не паркетную-питерскую – это уже давно епархия «дяди Вовы», а свою собственную, к формированию которой он приступит уже завтра. Вот тогда стрелочка вправо…

Рука соскочила с листа, и карандаш уперся в конверт с письмом.

Так… опять попалось на глаза… Очередное письмо от императрицы. На него он вообще никак не хотел отвечать, чтобы лишний раз не возбуждать столичное общество. Рано или поздно это все же сделать придется – молчание стало уже неприличным и подозрительным… Итак, что же мы имеем?

Император распечатал конверт и вполголоса чертыхнулся. Русские цари вели личную переписку на английском. Какая прелесть! Ну что ж, по крайней мере, появилась тема для ответа:

Сударыня! Читая ваши трогательные письма, не могу не признаться в главном – что меня больше всего тревожит и не даёт насладиться ни формой Ваших посланий, ни их содержанием. Больше всего меня беспокоят дети. Те, кто будет изучать нашу биографию. Не представляю, каким образом они объяснят тягу императорской четы Российского государства к личной переписке на языке главного врага Отечества?

Считаю, что император должен подавать пример патриотизма. Первым признаком сего является уважительное отношение к языку собственной страны, в связи с чем хочу сообщить Вам, что отвечу на все Ваши вопросы и тревоги обстоятельно и лояльно, как только получу от Вас соответствующее послание на русском языке. Надеюсь на Ваше понимание…

Перечитал – поморщился. Получилось пафосно, грубовато, коряво, неубедительно. Царицу такой отворот не успокоит… ну хоть отвлечет. Пусть думает, что у мужа паранойя и англофобия на почве стресса от покушений. Это всяко лучше, чем пытаться имитировать реального Николая с гарантированным провалом. Столкновения с петербургской «ярмаркой тщеславия» не избежать, но пусть это случится как можно позже, когда у него уже будет смонтирован хоть какой-то силовой инструмент… Добрым словом и револьвером всегда можно добиться лучшего результата, чем просто добрым словом.

Отложил письмо, вернулся к схеме. Специалистов по тайным операциям на первое время уже хватает – тут и дашнаки, и боевики Красина, и Трепов со своей группой. А вот стратегический апекс пока не вырисовывается. Слуги есть, нет соратников… Опять это проклятое одиночество стоящего на вершине…

* * *

Все приглашенные собрались только под вечер. Расселись, когда совсем стемнело. Длинный – во всё помещение – Т-образный стол в большой гостиной Ликанского дворца был в этот раз застелен зеленым сукном и освещён низко опущенными лампами, из-за чего лица присутствующих были едва различимы. Не хватало только игральных карт, вместо которых всё свободное пространство занимали самые разнокалиберные бумаги с чертежами, заметками, со строгими вензелями и легкомысленными виньетками. Пламя камина добавляло мистического шарма, плясало на высоких спинках стульев и отбрасывало фантасмагорические тени на остальную, весьма аскетическую обстановку.

– Господа офицеры!

Ножки стульев левого офицерского крыла дружно рыкнули, отодвигаемые в сторону. Вторым движением шеренга людей в мундирах вскочила из-за стола и застыла в положении «смирно». Правое крыло, занимаемое лицами в штатском, заёрзало, завозилось, из-за чего гостиная наполнилась шуршанием, скрипами, кряхтением, где-то упала трость, покатилось по полу что-то круглое.

– Вольно! – голос императора приглушил посторонние звуки и приковал внимание к нему. Он стоял во главе стола, впервые сняв уродливые повязки, делающие монарха похожим на обитателя египетских пирамид. Впрочем, к его новому облику присутствующим еще предстояло привыкнуть. На лицо с не до конца опавшим отёком, усыпанное щербинками от мельчайших кусочков стекла, причудливо ложились сполохи огня от камина. Из-за плохо работающих мышц оно казалось застывшей маской Железного Дровосека из сказки Баума «Волшебник из страны Оз», и только глаза выделялись на этом жутковатом фоне своей живостью и притягивали, завораживали, как будто обладали какой-то неземной магнетической энергией.

– Прошу садиться, – уже каким-то домашним, неофициальным тоном сказал император и первым подал пример. – У нас необычное и очень важное совещание. Важность в том, что от его результатов, от того, что мы сделаем, и ещё более от того, что мы не сможем сделать – зависит судьба армии, общества, а в конечном счете и всего Отечества. Работать придется привыкать по-новому. Всё, что будет услышано сейчас и впоследствии, представляет собой государственную тайну и не может быть разглашено, кроме как с моего личного разрешения. Все, кто с этим не согласен, могут прямо сейчас встать и уйти. Тех, кто согласен, прошу оставить об этом соответствующую подпись в специальном меморандуме.

Молчаливые адъютанты споро разнесли документ с императорским вензелем, собрали подписанные листы и так же молча и стремительно удалились, плотно закрыв за собой двери. Желающих покинуть высочайшее собрание не нашлось.

– А теперь я хотел бы представить присутствующих. По левую руку от меня сидят наши офицеры – славные продолжатели военных традиций Суворова и Кутузова, еще совсем недавно выполнявшие свой интернациональный долг в Трансваале. Больше года они крупица к крупице собирали бесценный опыт войны гражданского ополчения с одной из сильнейших армий мира. Мы обязаны этот опыт аккуратно и бережно собрать, обобщить, систематизировать и сделать правильные выводы, как и чем вооружать нашу собственную армию, чему учить наших солдат и офицеров, какие задачи ставить перед ними и как добиваться их выполнения. По другую руку сидят наши славные ученые и инженеры. Это гражданские люди, хотя некоторые из них имеют за своими плечами и военную службу. Сегодня мы впервые привлекаем их к сугубо военным совещаниям, и это тоже веление времени. Война перестала быть исключительным занятием людей в погонах. Военное искусство перешло на качественно другой уровень, и победа сегодня куётся не только в казармах и академиях, но и в лабораториях, на кафедрах, за чертежными столами и заводскими станками, за школьными партами и в университетских аудиториях. Англо-бурская война предъявила такие технические и тактические новинки, так изменила поведение солдата на поле боя, что нам всерьез надо задуматься над кардинальными реформами в собственной армии, если мы не хотим, чтобы нас завтра били даже те, кого мы сегодня и за противника не считаем. Посему первым делом я хочу объявить о создании Государственного комитета по обороне с целью развития военных технологий, организации военно-технического сотрудничества армии и промышленности, производства новых видов вооружений, их испытания и оснащения ими специальных воинских частей, основу которых мы также заложим немедленно. Наши соотечественники, побывавшие в Трансваале, почти месяц работали в этом прекрасном месте над составлением подробных отчётов. Что же принципиально нового мы увидели в Африке? Что смогли противопоставить малочисленные и слабовооружённые бурские отряды регулярной британской армии? Давайте послушаем очевидцев и пойдем от младших к старшим, поэтому первому слово предоставим подпоручику Августусу, участвовавшему в сражениях при Стромберге, Питерсхилле и осаде Ледисмита.

Гостиная оживилась, зашуршала бумагами, зашепталась и, наконец, найдя глазами объект внимания, уставилась на вскочившего в самом конце стола во всех смыслах скромного офицера, столь малорослого и тщедушного, что он почти полностью терялся на фоне высокой, украшенной тяжелой резьбой спинки стула.

– Прошу прощения, – после почти полуминутной паузы выдавил из себя подпоручик, – я не знал, что мне придется сегодня выступать и специально не готовился…

– Достаточно будет, – ободряюще произнес император, – если вы просто перескажете содержание своего доклада или зачитаете оный.

– Ах да, конечно, извольте, – еще больше смутился Августус, и в его голосе от волнения стал явно проступать прибалтийский акцент. – Буры смогли противопоставить англичанам следующее… Первое – прекрасное знание местности и превосходную полевую разведку. Бурские охотники[63], действующие на передовой, вчистую переиграли британцев. Второе – прекрасное владение стрелковым оружием… Опытный стрелок способен делать до десяти выстрелов в минуту и десять раз попасть в цель на расстояние до тысячи шагов. В результате атакующие их сомкнутые цепи оказывались разгромленными еще до того, как они выходили на рубеж штыковой атаки. Третье – великолепная мобильность, которая в сочетании со вторым преимуществом даёт возможность вовремя перебросить резервы на угрожаемое направление и создать плотность огня, не позволяющую противнику даже поднять головы. Четвёртое – принципиально новая полевая фортификация, резко снижающая эффективность традиционной полевой артиллерии, включающая в себя безбрустверный окоп полного профиля, маскировку и заграждения из колючей проволоки. Пятое – пулемёт… У нас его почему-то называют устройством для бесполезного расходования патронов. Но военные действия показали, что один опытный расчет с этой машинкой способен заменить целую роту обычных стрелков, да еще и превзойти их по эффективности огня, особенно на средней дистанции.

– Спасибо, Евгений Федорович, – кивнул головой император, назвав военного неожиданно по имени-отчеству, чем смутил подпоручика еще больше. – Вы прекрасно пишете, у вас замечательный слог. Если соберётесь издать свои мемуары книгой, обещайте прислать один экземпляр, договорились?[64] Кто может дополнить слова подпоручика?

Вконец смущённый подпоручик ещё устраивался на своем стуле, а внимание к себе уже привлек другой участник совещания, внешне чем-то неуловимо похожий на Лермонтова.

– Разрешите, ваше императорское величество? Капитан-инженер Зигерн-Корн. Неоднократно наблюдая стрельбу буров, я подметил три характерные черты. Во-первых, бур никогда не стреляет на авось, он с малолетства привык при стрельбе беречь патроны. Мальчика шести-семи лет отец уже обучает стрельбе в цель из кавалерийского маузера и берет с собой на охоту. Когда же мальчику минет восемь лет, отец дает ему винтовку, три патрона и отпускает одного в горы. Если ребенок принесет антилопу, то уже получает винтовку и патроны в полную собственность и приобретает неотъемлемое право охотиться, когда хочет. Событие это в каждой бурской семье считается большим семейным праздником. Если ему на охоте не повезло, а патроны он расстрелял, то испытание откладывается на будущий год…[65] Меткость буров – это результат длительного воспитания с самого раннего возраста, которому невозможно научиться за полгода-год на полигоне.

– Это совсем не значит, что данный опыт для нас неупотребим, – подал голос моложавый подполковник с орлиным носом, бородкой-эспаньолкой и высоким лбом, размер которого подчёркивали зачесанные назад волосы. – Это значит, что снайперов мы должны набирать из потомственных охотников… Извините, ваше величество, подполковник Максимов…

– Ничего-ничего, не извиняйтесь, Евгений Яковлевич, – кивнул император, вызвав опять удивленный шорох среди присутствующих своим знанием имен и отчеств мало кому известных офицеров. – Ваше замечание по существу и очень к месту… Кстати, Михаил Антонович, – повернулся император к уже успевшему сесть капитану, заставляя его, таким образом, опять вскочить со стула. – Два года назад вами проводились эксперименты по созданию огневых препятствий горящими струями керосина. Проект был перспективен, но сыроват, недоработан. У Главного инженерного управления появились вполне обоснованные претензии относительно сохранности трубопроводов, заложенных в брустверах, при обстреле их артиллерией противника… Вы продолжаете заниматься этой идеей или забросили её?

Капитан мысленно поблагодарил судьбу за царивший в гостиной полумрак, скрывший ярко вспыхнувшее пунцовой краской лицо.

– Простите, ваше величество… но…

– Я вас понял, Михаил Антонович, не оправдывайтесь. Стезя изобретателя-первопроходца терниста и неблагодарна. Прошу вас задержаться после совещания. Мы вместе посидим-подумаем над вашим проектом, и, надеюсь, мне удастся предложить несколько идей, которые помогут придать второе дыхание вашей работе… А пока мы послушаем вашего коллегу, тоже инженера, только что произведенного в подполковники, Владимира Ивановича Щеглова. Пожалуйста, расскажите, какими новинками пытались удивить противника англичане.

Подполковник Щеглов был прямой противоположностью первому докладчику. Если бы вместо военной формы на него были надеты кольчуга и шлем, сходство с Ильёй Муромцем с картины Васнецова «Три богатыря» было бы близко к абсолютному. Густым басом, при тембре которого умер бы от зависти любой дьякон, Владимир Иванович зарокотал:

– Наиболее интересное и простое новшество, введенное в британской армии, – специальная защитная форма «хаки», делающая солдата на поле боя менее заметным. Еще одно – это бронепоезда, используемые не столько для оперативной переброски личного состава, сколько для доставки на поле боя орудий большого калибра – до восьми дюймов включительно. Кроме блиндированных железнодорожных поездов, в англо-бурской войне применяются и безрельсовые, двигающиеся по обычным дорогам. Такой поезд состоит из локомобиля-тягача, трех повозок и двух шестидюймовок. Тягач со всех сторон защищен листовой хромоникелевой сталью, которую пули маузеровских ружей не пробивали даже на расстоянии шести шагов. «Автотягун» приводится в движение паровым двигателем. Паровая машина – системы компаунд с двумя цилиндрами диаметром 6,4 дюйма и 11,5 дюйма и с длиной хода поршня в 12 дюймов. Рабочее давление пара доходит до 180 фунтов на квадратный дюйм, а мощность двигателя – до 60 лошадиных сил. На автомобиле находятся емкости для воды – 400 галлонов, то есть 150 ведер, и угля – 15 квинталов, то есть около 50 пудов. Для более мягкого хода тягач снабжен пружинными рессорами. Безрельсовый поезд имеет три скорости: 2, 5 и 8 миль в час…

– Господа инженеры, – перебил докладчика император. – Не торопитесь записывать – ещё наделаете ошибок! Вся услышанная вами информация будет предоставлена со всеми цифрами и чертежами. Но я предупреждаю: наша задача – не скопировать прилежно то, что делают англичане или буры, а, взяв рациональную идею, творчески развить ее и довести до совершенства, устранив слабые стороны и акцентировав удачные. Продолжайте, Владимир Иванович!

– Да у меня практически всё, – кивнул подполковник. – Мне осталось упомянуть блокгаузы, совершенно не впечатлившие буров, разрывные пули, новую взрывчатку лиддит и колючую проволоку, массово применяемую при оборудовании оборонительных позиций.

– Тогда предлагаю подвести итоги, – кивнул император, разрешая подполковнику садиться. – Отличительной чертой англо-бурской войны является доведенная до совершенства тактика огневого налета с дистанции, исключающей эффективное противодействие с последующей молниеносной сменой позиции. Полевая разведка, снайперы и пулемёты, позволяющие малыми силами наносить неприемлемый урон численно превосходящим силам противника, маскировочная форма, окопы полного профиля, блиндированные средства передвижения – всё вышеперечисленное должно быть описано, освоено, усовершенствовано и внедрено в войска как можно быстрее. Для этой цели на совещание приглашены генерал-майор Мосин Сергей Иванович – конструктор и начальник Сестрорецкого оружейного завода.

– Я!

– Подполковник Николай Михайлович Филатов – учёный секретарь опытной комиссии Офицерской стрелковой школы.

– Я!

– Хорунжий Фёдор Васильевич Токарев – заведующий оружейной мастерской Двенадцатого Донского казачьего полка.

– Я!

Император подошел к этой великой троице, стоящей перед ним навытяжку, посмотрел каждому конструктору в лицо, задержавшись почему-то рядом с хорунжим, и тихо, но очень отчётливо произнёс:

– Господа офицеры! Русской армии срочно требуется собственный пулемет. Такой же простой и надёжный, как ваша трёхлинейка, Сергей Иванович, и использующий такой же автоматический экстрактор, который тайком сочиняете вы, Фёдор Васильевич. Разрешаю любые заимствования из любых иностранных конструкций. Командировки, приобретение материалов, образцов, патентов – делайте всё, что необходимо для результата. В средствах не ограничиваю, но ограничиваю по срокам – к весне у нас должен быть образец, к концу года – действующая модель. Специалистам по взрывным материалам из Михайловской артиллерийской академии – поручикам Михаилу Михайловичу Костевичу и Владимиру Иосифовичу Рдултовскому, – за это же время вам предстоит разработать для полевой артиллерии снаряд достаточной мощности для разрушения полевых укрытий. Детали обсудим на отдельном совещании. Теперь насчет блиндирования. Присутствующий здесь штабс-капитан Авенир Авенирович Чемерзин сконструировал оригинальные панцирь и шлем для полиции. Считаю, что он будет не менее востребован и в армии. Приказываю подполковнику Филатову немедленно приступить к испытаниям данного изделия и в течение месяца определить оптимальный вес и бронепробиваемость, с таким расчетом, чтобы к весне получить первую промышленную партию. Последними хочу потревожить наших повелителей электричества – Александра Степановича Попова и Владимира Константиновича Лебединского. На Всемирной промышленной выставке в Париже аппаратура под маркой «Popoff – Ducretet – Tissot» была отмечена золотой медалью. Сейчас беспроволочный телеграф устанавливается на наши военные корабли. Однако последние события в Африке и Китае показали, что никак не меньше, чем на флоте, беспроволочная связь требуется в армии. Поэтому я прошу вас приложить все усилия, чтобы обеспечить мобильными радиостанциями наши подразделения – вы сохраните жизни тысячам наших солдат и офицеров и обеспечите заведомое преимущество нашей армии на поле боя.

Император остановился и задумался. Объём поставленных задач ему самому казался нереальным. В стране не было ни достаточных производственных мощностей, ни специалистов, способных наладить выпуск всего, о чем он говорит. «Значит, вооружим один полк, батальон, да хотя бы роту! – зло подумал он. – Лиха беда начало!»

– А теперь о том, где и кто будет в первую очередь использовать весь ваш накопленный опыт. Считаю нерациональным распылять ветеранов англо-бурской войны по разным подразделениям, где вас сожрут без соли ретрограды. Мы создадим принципиально новое формирование в нашей армии, там и сконцентрируем весь ваш опыт, знания и инвенции. Подполковник Максимов!

– Я!

– Это неправильно, что иностранное государство, опираясь на мнение своей армии, присвоило вам звание генерала, а вы у себя на Родине все ещё ходите подполковником. Придётся исправить эту оплошность… Разрешите поздравить вас, Евгений Яковлевич, с генерал-майором и предложить новое назначение. Поручаю сформировать из ветеранов-африканеров бригаду особого назначения. В её штатной организационной структуре – учесть все согласованные со мной рекомендации и пожелания присутствующих здесь. Штаб подберете сами. Доукомплектование – за счёт добровольцев. Сегодня мы имеем два театра военных действий. Бурские республики, где война стремительно превращается в партизанскую, и Китай, там русские войска ведут противоположную – контрпартизанскую войну. Соответственно, сформированные подразделения бригады в составе отделений и взводов предлагается посылать на «стажировку» в Африку, а уже в составе рот, батальонов и полков – на Дальний Восток. Вам будут переданы все прошения и рапорты как об отправке в Трансвааль, так и о переводе в действующую армию на Дальний Восток. Кроме того, вам будет разрешена вербовка нижних чинов в казачьих пластунских батальонах. Туда набирают в основном безлошадных бедных казаков. Служба в вашей бригаде будет для них ступенькой вверх в военной карьере. В одном только Кубанском казачьем войске насчитывается восемнадцать таких батальонов. Как видите, мобилизационным потенциалом мы вас обеспечим. Теперь что касается особенностей организации. Почти все участники боев в Африке с теплотой вспоминают дружбу, взаимовыручку и товарищество, с которыми они столкнулись, сражаясь за буров. Есть мнение, что эту атмосферу надо постараться сохранить и придать ей легитимный статус. Посему предписываю при формировании бригады отменить сословные ограничения, а также титулование, оставив для обращения звание и приставку «господин», а для побывавших в совместном деле под огнём – как символ боевого товарищества, скрепленного кровью, – разрешить специальную приставку «товарищ». Структура бригады будет максимально упрощена: отделение – взвод – рота – батальон – полк – по три подразделения при общей численности батальона в пятьсот пятьдесят пять человек. Каждому полку будут приданы сапёрная рота и хозяйственная рота, рота связи, медицинско-санитарное подразделение и артиллерийская батарея, состав которых и численность еще уточняются[66]. Форма бригады уже готовится и будет представлена вам в ближайшие дни. В ней мы учли опыт скаутов Ловата[67], а также некоторые собственные разработки с привлечением отечественной энтомологии. Главным достоинством такой формы должна стать малая заметность и высокая практичность, чтобы ничто не стесняло движения и не мешало выполнять боевую задачу. Вооружение бригады будет так же кардинально отличаться от стандартного армейского, как и форма. В каждом отделении будет специальная снайперская пара, состоящая из стрелка и наблюдателя, вооруженного максимально мощной полевой оптикой. На каждый полк мы выделим пятьдесят станковых и сто двадцать ручных пулеметов и подробно проинструктируем, каким образом они должны использоваться в обороне и в атаке. Вопрос только, какие будут эти пулеметы? Я считаю, что это должны быть пулеметы отечественной конструкции или, по крайней мере, произведенные на основании выкупленной привилегии. Офицерский и унтер офицерский состав, а также артиллерийские расчёты вооружим десятизарядными маузерами К96, имеющими существенное преимущество в ближнем бою из-за скорострельности. Поголовно весь личный состав должен передвигаться верхом или на повозках, чтобы обеспечить средний темп передвижения тридцать пять – сорок вёрст в сутки или форсированного марша в семьдесят вёрст в сутки. Значение разведки вам объяснять не надо, поэтому ваша бригада первой перенесёт ее с земли на небо. Но этот вопрос мы также обсудим отдельно, как только прибудут наши заслуженные аэронавты – полковники Михаил Михайлович Поморцев и Александр Матвеевич Кованько…

Император наконец-то вернулся на своё место, присел и, извинившись, расстегнул верхнюю пуговицу френча.

– Всё-таки очень длинные совещания пока не для меня, – виновато улыбнулся он, обведя глазами сидящих за столом, – к сожалению, придется заканчивать… Однако есть еще одно дело… Мне очень лестно, что вы, без всякого намека с чьей-либо стороны, организовали добровольную дружину для моей охраны. Считаю, что такая инициатива ни в коем случае не должна потеряться. Традиционно при Зимнем дворце существует рота дворцовых гренадеров, представляющая собой строй церемониальных пенсионеров. Я предлагаю заменить её реальным боевым подразделением – вашей дружиной. В дальнейшем же, после того как бригада будет сформирована, – её сводной ротой.

Император ещё раз вымученно улыбнулся и совсем глухим голосом добавил:

– Тютчев сказал, что Россия – это такой Ахиллес, у которого пятка везде. С вашей помощью я надеюсь прикрыть хотя бы малую её часть… Хотя бы часть…

С последними словами голова императора безвольно свесилась, а тело тяжело привалилось к спинке стула. Тревожный шёпот в зале, переросший в панические крики «Врача!», хлопающие двери и топот ног он уже не слышал…

* * *

Глупая муха билась о стекло с каким-то религиозным фанатизмом. В полной тишине яростное жужжание сопровождалось гулкими шлепками. На некоторое время наступало затишье, очевидно, вследствие контузии всей мухи, но вскоре неистовство возобновлялось. Вся комичность ситуации заключалась в том, что чуть выше места сражения находилась распахнутая настежь форточка. Но муха, видимо, была слишком увлечена борьбой с прозрачной преградой, поэтому ни на что отвлекаться уже не могла и не хотела.

Человек, лежащий на жёстком, неудобном топчане, пришел в себя как раз во время очередной битвы с оконным стеклом. Руки его были крепко стянуты за спиной и, давно затёкшие, уже даже не болели. Зато страшно болела и кружилась голова, щипало глаза, а в носоглотке и горле поселился противный жгучий привкус и навязчивый своеобразный запах эфира. Впрочем, сейчас всё это было не так уж и важно. Как только он очнулся и осознал, в каком положении находится, вселенская тоска и досада вытеснили все остальные чувства, как тело, погружённое в жидкость, вытесняет ее из ёмкости.

Так глупо попасться! Вот тебе и азарт, вот тебе и погоня! Мальчишка! Лежи теперь, как куль с мукой, в ожидании печальной, но зато закономерной развязки!

– Ну что, мичман, оклемался, значится? Это хорошо! – раздался сбоку такой знакомый и такой противный скрипучий голос. Визг половиц известил связанного человека о приближении хозяина этого помещения и всего его положения в целом. – Наконец появится возможность побеседовать, а то всё недосуг было.

Связанные руки за спиной дёрнули, и они поползли вверх, выворачивая суставы и заставив мичмана сначала встать на колени, а затем и на цыпочки.

– Вопрос у меня всего один, и он простой, – проскрипел вопрошавший. – Вы кто?

– А вы не слишком торопитесь, примеряя ко мне свои навыки заплечных дел мастера? – прошипел мичман, стараясь удержать равновесие.

– Просто демонстрирую серьёзность своих намерений, – усмехнулся хозяин положения. – Повторяю вопрос: кто вы? Кому служите? Какую цель преследовали, следя за мной на яхте и на побережье?

– Ваши вопросы размножаются почкованием… Хотите проверить, не потерял ли я память после того, как вы шарахнули меня по затылку?

– Бросьте валять дурака, Головин, – лениво ответил голос. – Я мог поверить, что вы – неудачник, залезший в карточные долги, ровно до того момента, пока не увидел вас на берегу в рыбацкой халупе. Или будете мне сейчас рассказывать, что вы гуляли-гуляли и случайно оказались за городом на ночь глядя именно в этом месте в это время?

– Не поверите, но именно так оно и было…

– Эх, не получается у нас беседа.

Мичман почувствовал, как нестерпимо обожгло бок, а по комнате пополз запах горелой кожи…

– Зачем же так ругаться и орать? – брезгливо вытирая руки и ставя на столик свечу, проскрипел мучитель через четверть часа «разговора». – Ну право же, неловко, будто не дворянин, а портовый грузчик! А мне ведь вас рекомендовали как вежливого и воспитанного юношу. Стыдно! Даже собак напугали, вон как заливаются… Скучно мне с вами, мичман, бесконечно тяжко и неинтересно… Вы вот что – повисите тут до утра, подумайте, стоит ли так кочевряжиться, а с рассветом продолжим. Стоять так на цыпочках вы сможете еще максимум час, а потом пальцы ног затекут и начнется самое неприятное, но вы сами себе всё устроили, так что не обессудьте… Я зайду после ужина, и кто знает, может, вы передумаете…

Визг половиц, кряхтение и хлопнувшая дверь снова погрузили окружающий мир в тишину, только упрямая муха изо всех сил всё ещё долбилась в оконное стекло… «Да что ж она, дура, даже посмотреть вверх не может?» – сквозь боль подумал мичман и отчаянно скосил глаза в сторону окна…. Посмотреть вверх, какая хорошая мысль…

Извернувшись так, что хрустнули шейные позвонки, в темном оконном стекле мичман увидел своё совсем не привлекательное отражение, с руками, задранными за спиной к потолку, набранному из простеньких двухдюймовых слег, через одну из которых, как через блок, была перекинута веревка, на другом конце которой он изволил висеть. Но главное, что узрел пленник – это крюк, которым были подцеплены его связанные руки. Это был шанс! Слега, не предусмотренная для таких тяжестей, как его тело, слегка прогнулась, и зазора вполне хватало, чтобы просунуть туда ступню. Надо только изловчиться, чтобы задрать ноги к потолку и не промахнуться. Мысленно поблагодарив преподавателей морского кадетского корпуса за многие часы, проведенные на вантах и развивающие у гардемаринов поистине цирковые акробатические способности, мичман глубоко вздохнул и со всей силой оттолкнулся от топчана.

Слега скрипнула, приняв на себя уже всю массу тела. Зазор между ней и потолком стал ещё больше, и мичман, зацепившись за дерево обеими ступнями, смог наконец-то расслабить затекшие мышцы плеча. Так, теперь аккуратно прогиб назад, чтобы крюк выскочил из опутавшей кисти веревки. После пятиминутных трепыханий получилось. А теперь как-то спуститься вниз. Легко сказать, когда висишь под потолком в позе летучей мыши…

Уже бесполезная веревка с крюком болтается в нескольких дюймах от лица, а уцепиться за нее решительно нечем… Хотя, впрочем, почему же? Мичман вспомнил, как он какое-то время удерживал во время шторма зубами таль, потому что руками намертво схватился за поручни, не давая волне снести себя за борт… Ещё несколько па из индийских танцев живота, и пенька плотно зажата во рту. А теперь постараться выполнить кувырок так, чтобы приземлиться на ноги ну или вообще на любую часть тела, кроме верхней. И-и-и…

Сколько пленник пробыл без сознания, он не знал. Болели ушибленное при падении плечо и мышцы шеи. Саднили щека и бок. «Как это я умудрился приложиться и тем и другим, – подумал мичман, сползая с топчана и пытаясь встать на ноги. – Теперь срочно к свече… аккуратно, чтобы не затушить пламя, но прожечь веревку. Хорошо, что тёмное окно работает как зеркало».

Освобожденные от пут руки плетьми повисли вдоль тела. Удивительно – так обжечь пальцы и ничего не почувствовать. Прошло еще не меньше пяти минут, когда сначала покалывание, а потом дикая боль вернула мичману контроль над конечностями. За это время он успел осмотреть каморку, задуть свечу и попытался разглядеть двор. Тьма непроглядная. А надо бы понять, где он и как отсюда выбираться.

Мичман застыл и весь превратился в слух… За дверью – ни малейшего движения. Или он тут один, или сторож уже видит сон. Зато отчётливо слышен такой знакомый шум прибоя. Э-эх, остаться бы да задать пару вопросов «гостеприимному хозяину». Но шансов, что он его одолеет – никаких, последняя встреча в рыбацкой хибаре тому доказательство. А значит, надо уходить… лучше через окно… Главное – добраться до берега, а там что-нибудь придумаем…

* * *

Невзрачный пароходик, обычно выполняющий каботажные рейсы между Эгейским и Ионическим морями, а на этот раз грустно чапающий из Афин на Цейлон за партией чая, у острова Тира в Эгейском море выловил очередного сумасшедшего искателя сокровищ. После Генриха Шлимана с его Троей такие косяками бродили по греческим островам, залезая во все щели в поисках венецианских, римских и древнегреческих артефактов. Местные рыбаки изрядно наживались на них, сдавая в аренду или продавая откровенно дряхлые посудины, тонущие быстрее, чем они успевали выйти за пределы порта. Вот и этот бедолага, очевидно, попал на такого ушлого маримана и теперь барахтался в неприветливых в это время года водах Средиземного моря, сражаясь за остатки плавучести утлой посудины, жить которой оставалось по самым оптимистическим прогнозам не более получаса.

Ну этому-то приключений уж точно хватило, ведь он решительно отверг предложение капитана вернуть его на Тиру и радостно согласился быть доставленным в Цейлон, за что пообещал быть безмерно благодарен в пределах разумного, как только доберется до первого же представительства банка. «Много не съест, – подумал капитан. – Судя по лицу и рукам – явно аристократ. А потенциальная благодарность от такого – она никогда лишней не бывает».

Маша

«Это невозможно», – сказала Причина. «Это безрассудно», – сказал Опыт. «Это бесполезно», – отрезала Гордость. «Попробуй…» – шепнула Мечта…

Если бы еще год назад Маше сказали, что она окажется в тысячах километров от своей родной Смоленской губернии и что к ней полностью относятся слова Некрасова про русскую женщину, которая «коня на скаку остановит, в горящую избу войдет», она бы посмеялась и назвала такого человека фантазёром и шутником.

Частное образование, салонное воспитание и знание в совершенстве трех языков – французского, немецкого и английского – никоим образом не давали возможности подозревать в хрупкой синеглазке склонности к авантюризму и жажде приключений. Но из песни слов не выкинешь, и спустя двенадцать месяцев – в январе 1901 года – Маша прогуливалась уже не по ярмарочной площади Смоленска, а по берегу Лаккадивского моря, проделав путь почти в 20 000 вёрст – немыслимое расстояние по меркам начала ХХ века.

Всё началось с того, что Мария обиделась. Через полгода счастливой семейной жизни, будучи замужем за гвардейским офицером, она узнала… Точнее, злые языки ей нашептали про развесёлые застолья, которым регулярно предаётся её благоверный c сослуживцами, и про полный букет удовольствий, включая самые нескромные, в компании с кокотками и шансонетками. Когда Маша со смехом рассказала мужу про всю эту нелепость, Николай спокойно и как-то буднично подтвердил абсолютную верность сплетен. Самое ужасное, что он вовсе не смущался и даже не пытался оправдываться или отнекиваться. Сослался на традиции людей его круга, от которых он не мог отказаться, чтобы не стать изгоем в собственном полку. И это Машу убило больше всего.

Как от змеи, она отскочила от супруга.

– Николай, я не могу с тобой оставаться более ни одной минуты.

Он не удерживал её, сказал только, что всё равно любит, и она ушла… Больше полугода Маша не видела его, а потом узнала, что муж воюет у буров.

Что должна была подумать жена офицера? Маша подумала, что Николай, страдая от разлуки, выбрал такой путь самоубийства. Естественно, она должна его остановить! Как? Конечно же, лично! Надо поехать в Африку, найти Николая и рассказать, что вся её ревность – глупость и не стоит его жизни! Через десять дней Маша уже была на корабле, идущем в Марсель, а оттуда – в Диего-Суарец на Мадагаскаре, и далее – на пароходе «Жиронда» в Трансвааль!

На корабле удивительным образом соседствовали, мирно уживались и даже водили дружбу добровольцы обеих воюющих сторон. То, что абсолютно не укладывается в логику начала ХХI века, вполне допускалось и даже приветствовалось в конце XIX. Люди, которые знали, что они завтра разойдутся по разные линии фронта и будут убивать друг друга, сегодня вместе выпивали, веселились, оказывали уважительные знаки внимания. Однажды, после качественного возлияния, несмотря на то что было уже глубоко за полночь, шумливая компания и не думала уходить с палубы первого класса. Явился комиссар и попросил пассажиров разойтись по каютам. Его тон был дерзок и суров, а публика была весела и игрива, и он получил отпор. Вышел капитан, жалкий старикашка, с каким-то птичьим визгом схватил за руку одного из наиболее веселых и приказал матросам запереть его в каюту. Тут впервые обнаружился необузданный характер одного американского офицера, который до тех пор ловко драпировался в тогу английского шпиона.

– Господа, – обратился он ко всем, – мы разных наций, но все мы джентльмены, мы должны освободить наших товарищей и нагнать страху на капитана!

Охмелевшие от вина и расхрабрившиеся не по разуму добровольцы забрали из кают свои револьверы и под предводительством американца бросились на палубу. Капитан и собравшиеся в первом классе пассажиры действительно пришли в ужас при виде револьверов, заткнутых за пояса ночных кальсон…

Маша признавалась себе, что не помнила ничего в своей жизни трогательнее, чем прощание пассажиров в Лоренсу-Маркеше. Вечером человек сорок сошлись в одном ресторане. Перед братоубийственной войной трансваальские добровольцы прощались с английскими.

«Мы ещё не были окрещены кровью, поэтому у нас не было жажды мести, и нам было грустно расставаться с дорожными друзьями, чтобы через несколько дней, быть может, стать их убийцами, – записала она в своём дневнике. – Стараясь заглушить голос сердца вином и музыкой, мы пели национальные гимны Трансвааля и Великобритании, затем других представленных здесь наций, неизменно оказывая каждому уважение, вставая и снимая шапки. Несмотря на опьянение, я уверена, никто из нас никогда так не чувствовал безумие войны, как в ту минуту. Но жизнь оставалась жизнью. В полночь все расстались. Англичане уехали в Дурбан, а мы в Преторию».

Потом были долгие вёрсты войны, сражения, в которых пришлось участвовать, кровь и грязь, постоянно сопровождающие любые побоища. Поиски своего благоверного и полное отчаяние, безысходность из-за отсутствия хоть какого-нибудь результата. И вот когда уже всякая надежда на встречу была потеряна, в дело вмешался его величество случай.

«Обогнув небольшой холмик, я с удивлением заметила огонь в окнах оставленной обитателями фермы. Было воскресенье, когда буры патрулей не посылали. Странно, не слышно никаких голосов. Я хотела уже заглянуть в окно, как вдруг послышались нежные, тихие звуки музыки. Я замерла. Эти звуки вырывались из окон и плавно таяли в ночном воздухе, улетая ввысь, как мечта. Я поднялась на цыпочки и увидала за пианино бура, так великолепно импровизировавшего. Его шляпа, перевитая лентой, лежала тут же на инструменте. Его большой маузер был прислонен сбоку, а спина перекрещивалась парой прекрасных патронташей – таких, о каких я сама могла лишь мечтать. Голова его обросла длинной шевелюрой, а лицо было обрамлено большой бородой. Вдруг он запел под собственный аккомпанемент. С тех пор, как существует мир, наверное, не было песни нежней, не было музыки мелодичней. Ведь певший голос был так мил и знаком мне. Всем дорогим клянусь, что за миг такого счастья я не задумалась отдать бы жизнь. Я трепетала, я умирала от радости и вместе с тем боялась громко вздохнуть, чтобы не испугать певца. Игра прекратилась, и в окне я увидела моего дорогого Николая.

– Не бойся, не бойся! Это я, твоя Маруся!

Николай протянул ко мне руки…

С восходом солнца мы оставили приветливую ферму и отправились в лагерь…»

Это была последняя запись в дневнике Маши. Потом было просто не до него. Этим же утром англичане окружили лагерь буров. Очень скоро организованное сопротивление превратилось в очаговое, сосредоточенное в основном на небольших высотках, на одной из которых как раз и находились вновь приобретшие друг друга супруги. Николая ранили в самом начале боя. Разрывная пуля дум-дум, сделав крохотное входное отверстие в плече, разворотила лопатку на выходе. Перевязав мужа, Маша защищала его с мрачной обреченной решимостью. В голове было удивительно ясно. Не осталось ни страха, ни даже ненависти. Просто математика – количество патронов в патронташе должно совпасть с количеством «хаки», лежащих на земле. Их нашли обоих без сознания, его – от болевого шока после пулевого ранения, её – контуженную от разорвавшейся прямо на бруствере гранаты с лиддитом. Перед их позицией лежало пятеро солдат её величества. Николая поволокли в лагерь военнопленных. Её оставили там, где нашли. Англичанам даже в голову не могло прийти, что все пять «хайлендеров» на счету именно этой хрупкой девочки.

Машу нашли и привели в чувство пленные буры, которым англичане велели собрать и закопать трупы. В принципе, удобнее случая для возвращения на Родину трудно было придумать. Никто не собирался ее брать в плен. Никому она была не нужна. Но Маша уже закусила удила и сдаваться не собиралась. Отлежавшись на местной покинутой ферме и прийдя в себя, она снова бросилась на поиски. Очень помог багаж, оставленный в Лоренцо. Благодаря ему, а также горячей воде в отеле, исчезла сельская бурская замарашка и вместо неё материализовалась светская дама, которую провожали восхищёнными взглядами встреченные британские офицеры.

Природное обаяние, помноженное на приобретенное от безысходности нахальство, помогло на плечах у ожидающих аудиенции чиновников и торговцев прорваться к английскому консулу и, представившись врачом, ищущим своего брата, воюющего за англичан, получить разрешение на пребывание в рядах действующей армии.

Английское консульство в Лоренцо по количеству агентов превосходило иное посольство. Большая часть сведений о Трансваале во время войны попадала к англичанам именно через это консульство. Там находили себе заработок множество шпионов, отправляющихся под видом добровольцев в Трансвааль и возвращавшихся обратно почти ежедневно. Все писцы пароходных компаний состояли на жалованье британской короны. Чиновники португальского паспортного отделения – от старшего до младшего – были английскими агентами. И все эти серьезные, прошедшие специальную подготовку и очень подозрительные мужчины оказались не способны разоблачить незамысловатую, придуманную на ходу легенду очаровательной леди с голубыми глазами и загорелым, явно не салонным, но очень милым личиком.

Наутро со всеми необходимыми проездными документами в двухколёсной повозке Маша уже катила в Блумфонтейн. Госпиталь за госпиталем, ферма за фермой, лагерь за лагерем.

Стоны, отсутствие врачей, недостаток инструментов, лекарств, наглость и цинизм здоровых офицеров и солдат, беспомощное уныние больных. В эти забытые Богом места дамы не приносили конфеток и букетов раненым, как в Дурбане и Капштадте. Здесь не было охотниц облегчить страдания своим братьям. Сюда, где грязно и страшно, их великодушие не доходило.

Но кроме страданий солдат, были еще трагедии невиновных и непричастных к политике мирных жителей – женщин и детей. Маше особенно запомнилась ферма у гор Наталя. В живописном ограждении из плакучих ив белел небольшой домик. По долине извивался ручеек, образуя громадный пруд у сада. На ферме она нашла человек шесть женщин и около двадцати детей. Эти женщины собрались сюда со всей окрестности, чтобы вместе пережить страх. Их мужья были далеко от них за английскими позициями.

От природы молчаливые, теперь они наперерыв жаловались на свою судьбу. Англичане не церемонятся с их имуществом – забирают на фермах всё, что им нужно, и только иногда выдают карандашные расписки с произвольными ценами. Но больше всего Машу поразили дети, их строгие лица и недетские в своей тоске глаза, молча смотревшие на нее изо всех уголков комнаты. Сутки пробыла она на этой ферме. Подлечила, как могла, больных детей и отправилась далее, понимая, что после этих встреч и этих увиденных рано повзрослевших детских глаз она уже никогда не будет такой же, как прежде.

Мужа Маша нашла на ферме возле Гленко, где расположился главный походный госпиталь. Три комнаты фермы, два сарая и шесть палаток были заполнены ранеными. В одном из помещений она нашла раненых буров и между ними – Николая. Осталось составить план побега. И тут Маша узнала, что всех пленных, к прискорбию буров, отправляют на остров Цейлон, в город Коломбо. Поставленная цель опять становилась призрачно-нереальной. Для любого другого человека, но только не для этой хрупкой девушки. «Ну что ж, Цейлон так Цейлон», – подумала она с холодной решимостью и через неделю уже садилась на немецкий пароход, отправляющийся в Бомбей…

Индия начала XX века – то место, которое необходимо было бы посетить каждому, кто восхищается ухоженными газонами, чопорными салонами и величественной архитектурой Лондона и других городов метрополии. Именно Индия позволяла Британии быть тем, чем она была. Метрополия присваивала то, что должна была употребить колония, и блистала богатством, оставляя разруху, запустение и безысходность на окраинах империи.

Поезд нёс Машу по безжалостно высушенной солнцем земле, пробегал по мостам через русла рек, часто в версту шириной, демонстрирующих песчаное дно даже в период дождей. Ведь нетрудно было при миллионах безработных запрудить эти реки в момент их полноводия! Но сильные мира сего не заботятся об этом, а слабые не имеют силы. Среди этой пустыни мелькали отдельные маленькие хозяйства, в ложбинках колодцы, обложенные глиной для сохранения воды. Вот индус, по-видимому, потерявший весь свой скот, разрыхляет засохшую почву маленькой нивы, с комнату величиной, а вся его семья носит из ложбины непромокаемые корзины с водой на головах. Какая ужасная борьба с голодом отражается на этих измождённых фигурках! Но это ещё относительно богатые хозяйства, а у бедных нет колодцев ни близко, ни далеко, и пашня их засохла, превратившись в камень…

На каждой станции повторялось одно и то же – голодные люди из-за станционной решётки молча протягивали иссохшие руки; полунагие женщины, мужчины и дети с воплем бежали за уходящим поездом и падали на путях; упитанные охранники отгоняли их от рельсов, а владыки страны сидели в вагонах первого класса, охраняемые жандармами с плетями, чтобы их не беспокоили просящие. И так верста за верстой, миля за милей повторялась одна и та же картина, превращая Машу в законченную убежденную англофобку.

В Канди, куда должны были доставить пленников из Трансвааля, всё надо было начинать сначала. Остановившись в «Гостинице королевы», Маша за табльдотом познакомилась с несколькими англичанами-путешественниками и обстоятельно рассказала, что была в качестве врача в английской армии, а теперь едет через Индию в Китай. Что ей позарез нужно как-нибудь получить у губернатора разрешение повидать пленных буров и что она готовится на следующее утро отправиться к нему с визитом.

Расчёт оправдался на сто один процент. Процентом сверху было совершенно неожиданное приглашение от губернатора посетить воскресный бал. По-видимому, новые знакомые настолько красочно расписали своё неожиданное знакомство с амазонкой, так отважно сражавшейся за Британию… Ну что ж, так даже будет легче.

Губернатор с женой приняли Машу с предупредительной любезностью. Расспрашивали о войне и удивлялись симпатиям к англичанам. В первый раз в жизни ей пришлось видеть настоящее английское общество. Напыщенное и чопорное, молчаливое и бледное, оно своими манерами наводило тоску. Бал был в разгаре. Серьезные, напыщенные пары кружились в вихре бесконечных вальсов. Внешне сохраняя спокойствие и гордую осанку, в глубине сердец все боятся результатов своего несправедливого, жестокого господства. Ведь в случае чего пощады им не будет. Китай тому свидетель. Когда ты вместо мудрости и знания несешь в страну обман, опий и грабеж, не желая думать о бедном народе, он отомстит тебе, как зверь, которому ты сам своим чванством и наглостью уподобляешься. В этом правда жизни. В этом вся логика причин и их последствий. В природе ведь ничто не пропадает. Пожнут когда-нибудь и англичане свой собственный посев.

Губернатор выделялся из толпы не важностью, а своей манерой держаться с достоинством. Почтенный старик с седыми бакенами, с благородным умным лицом, с мягкой улыбкой на губах сильно отличался от тех англичан, которых Маша видала на войне. Улучив минутку, она как бы в шутку обратилась к нему со следующими словами:

– В вашем крае, excellence, я вынуждена прибегнуть к вашему покровительству.

– В чём же, миледи?

– Мне хочется повидать пленных буров. Среди них, наверно, есть такие, которых я раньше видела в натальском госпитале.

– И в этом-то и должно выразиться моё покровительство? – спросил он, улыбаясь.

– Да, в этом заключается вся моя просьба.

– О, это вы можете сделать когда угодно. Завтра, наверно, туда отправится все общество, чтобы на них посмотреть[68].

Итак, последняя преграда была преодолена. Маша получила доступ в лагерь, где находился её муж. План побега был разработан еще в Трансваале, когда Маша познакомилась с порядком охраны англичанами арестантов. Партикулярное платье для Николая уже закуплено, и теперь оставался совсем крохотный штрих – найти для него документы, которые позволили бы покинуть территорию Британской империи.

Внешне нерешаемую проблему Маша решила устранить с помощью контрабандистов, про эффектные кунштюки которых она премного наслушалась в ходе морских путешествий. Сто миль до портового Коломбо и трехдневные прогулки по его причалам увенчались успехом, и Маша смогла, наконец, договориться с греческими нейтралами о вывозе без пограничных и таможенных формальностей на материк двух лиц. Греческие контрабандисты хоть и заломили несусветную цену в пятьсот фунтов, но хотя бы не изображали из себя невинную простоту, как немцы или французы.

Отдав задаток, Маша вернулась в отель с неприятным ощущением чьего-то взгляда у себя на затылке. Она даже пару раз останавливалась и тревожно оглядывалась, но ничего подозрительного так и не смогла обнаружить. Списав свои тревоги на расшатанные нервы, Мария приказала себе прекратить мучиться неясными страхами, небрежно побросала вещи в дорожный баул и отправилась на железнодорожный вокзал, благо идти было не больше полверсты, сначала через площадь, уставленную ярмарочными павильонами, затем через переулок. Вот тут путешественницу и ждали. Двоих, кто перекрыл путь к отступлению, она не знала, зато очень хорошо помнила тех, кто перерезал ей дорогу и с кем она рассталась меньше часа назад…

– Леди не до конца рассчиталась, – ехидно ухмыляясь, процедил сквозь зубы один из них, – надо бы доплатить…

– Боже мой, как же жалко, – с тоской вздохнула Маша и начала действовать…

Контрабандисты, сменившие ради лёгкого заработка свою основную профессию на «гоп-стоп», даже не поняли, что их убивают. Маша стреляла, не вынимая руки из дамской сумочки. Браунинг зло выплевывал свинец, нещадно кромсая хорошо выделанную кожу.

«Один, два, три», – считала про себя Маша.

Первый споткнулся, будто зацепился ногой за камень, и плашмя грохнулся на землю, отчаянно скребя ногтями сухую глину. Второй резко выпрямился, будто наткнулся на невидимое препятствие, и начал оседать практически вертикально. Его удивленное лицо венчали сведенные к переносице глаза, будто силящиеся разглядеть новую внеплановую дырку, появившуюся в верхней части носа.

– Так, этим достаточно, что с остальными? – Маша развернулась вовремя, когда до преследователей осталось не более пяти шагов. Поправка на цель. Указательный палец упирается в спусковой крючок без какой-либо реакции. Браунинг, оскорблённый таким тесным пространством для экстракции гильз, «зажевал» последний патрон, намертво заклинив затвор в заднем положении.

«Вот, кажется, и всё!» – пронеслось в голове путешественницы. Она, глядя, как распрямляются оробевшие и пригнувшиеся было грабители, заметила на их лицах нехорошее выражение злорадства и предвкушения.

«А вот и третий – ишь как торопится, боится, чтобы его не обделили», – подумала Маша, увидев еще одного незнакомца, стремительно приближающегося со спины к злодеям, сделала инстинктивно шаг назад и, зацепившись за агонизирующего бандита, с размаху грохнулась навзничь, потеряв сознание от удара головой о мостовую.

Маша летела на небеса. Она только-только оторвалась от земли и неслась с огромной скоростью вдоль океана над прекрасным шоссе, окаймленным пальмовыми аллеями. Между пальмами росли тёмно-зелёные смоковницы и бесчисленные кустарники тропического орешника. Чудные зонтичные пальмы, вырываясь из чащи, господствовали своими царственными верхушками над остальной зеленью. И всё это, перевитое лианами и ползучей пальмой, бамбуком и тростником, образовало над шоссе непроницаемый свод. На десятки миль вперед открывался прямой туннель из зелени, тенистый и благоухающий. Эта зелень местами разрывалась, и тогда справа показывались чудные склоны зеленеющих гор, над которыми господствовал Адамов пик, а слева – безграничный океан, переливающийся на солнце оттенками бирюзового цвета. Густой естественный свод не давал прорваться туда, наверх, и Маша уже начала раздражаться, как ангельский голос настойчиво и с тревогой спросил её:

– Сударыня! Вы можете идти?

– Зачем идти? – удивилась Маша. – Ведь лететь быстрее и приятнее…

Но голос не унимался:

– Сударыня! Надо идти!

Кто-то сильно дёрнул её за плечо, картинка перед глазами кувыркнулась, и Маша вернулась на негостеприимную землю…

– Сударыня, очнитесь же! – настойчиво повторял голос, и чья-то рука упорно ее трясла.

Маша с трудом разлепила глаза и в пяти вершках от своего носа увидел лицо того самого третьего «злодея», который последним прибыл на поле битвы. Удивительно, но лицо его кардинально отличалось от флибустьерских рож контрабандистов, и, что еще более неожиданно, говорил он на чистом русском без какого-либо намека на акцент.

– Вы кто? – только и смогла пролепетать девушка, пытаясь сложить в голове хоть какую-то мозаику из обрывков текущей информации.

– Мичман русского императорского флота, к вашим услугам, сударыня, а моя фамилия вряд ли добавит вам какой-либо ясности. Предлагаю продолжить знакомство в более спокойном месте, а то сюда с минуты на минуту может нагрянуть местная жандармерия…

– А как же эти?.. – спросила было Маша, но, приподняв голову и увидев еще два распластавшихся на мостовой тела, только кивнула. – Да-да, конечно…

* * *

– Я наблюдал за вами все три дня, когда вы приходили в порт, но так и не догадался, что или кого вы ищете, – промолвил мичман, когда последние огни Коломбо растаяли за спиной и их двуколка покатила вдоль бесконечных чайных плантаций. – А когда узнал, точнее когда подслушал разговор контрабандистов насчёт вас, предупреждать уже было поздно, надо было спасать… Хотя вы бы и сами неплохо справились, если бы не досадная осечка. Где так хорошо научились стрелять, Мария Александровна?

– На войне, – коротко ответила Маша, чувствуя, как её отпускает держащий в напряжении шок и всё тело начинает бить крупная дрожь.

– Это было весьма неблагоразумно, – покачал головой мичман, – обращаться за поддержкой к столь сомнительным личностям.

– А я… да вы… да что вы вообще себе возомнили! – почти выкрикнула девушка, после чего голос перехватило, по телу пробежала судорога, и она упала на облучок, заходясь рыданиями. Всё напряжение последних месяцев, вся накопленная боль и усталость, казалось, вырвались одномоментно наружу, ломая её тело и обжигая адским огнем душу.

Мичман остановил двуколку, сошёл на теплое шоссе, сделал два шага к обочине и нервно закурил сигариллу. Постоял, не спеша и со вкусом втягивая в себя табачный дым, запрокидывая голову каждый раз, когда его надо было выпустить наружу. Прислушался, понял, что рыдания стихают, обошел повозку и накинул на подрагивающие плечи свою дорожную куртку. Вернулся на место извозчика, тронул вожжи и тихо произнес:

– А теперь, Мария Александровна, рассказывайте! Спокойно, обстоятельно, со всеми подробностями и нюансами. Дорога у нас дальняя, всё успеется…

На следующее утро путешественники были уже в Канди. «Ночь Шахерезады» пролетела мгновенно. Мичман оказался внимательным слушателем, не перебивал и не досаждал льстивыми комплиментами, только иногда качал головой, цокал языком и задавал уточняющие вопросы там, где Маша меньше всего ожидала. Ну действительно, какая разница, как выглядит порт Диего-Суарец и сколько труб у парохода «Жиронда»?

– Хорошо, Мария Александровна, – в конце разговора кивнул мичман. – Думаю, я смогу помочь вашему семейному счастью, и для этого не придется заключать сделки с контрабандистами и вообще как-то по-другому продавать свою бессмертную душу. Вполне возможно, что ваш муж сможет покинуть тюрьму в Канди абсолютно официально, а не по веревочной лестнице. Но только и вам придется помочь мне, хотя должен предупредить – даже простое знакомство со мной может быть смертельно опасным.

– Вы пугаете меня, Александр Георгиевич, – прошептала Маша, – почему бы вам тоже тогда… официально?..

– Дорогая Маша, – мичман выразительно посмотрел на барышню и грустно усмехнулся, – я бы рад, но служба моя носит настолько специфический характер, что публичность и официальность ей прямо противопоказаны.

– Я не понимаю вас, Александр Георгиевич, но верю, поэтому готова и хочу вам помочь. Что я должна сделать?

– Я смогу устроить вам билет до Марселя, где вы найдёте графа Канкрина Георгия Викторовича и передадите ему всего одну фразу: «Племянник встретился с Фальком в тесном семейном кругу, но к согласию они не пришли. Ждем дядюшку».

Господа дальневосточники

Нет человека, который ощущал бы себя более ничтожным, чем художник, любующийся первобытным буйством природы. Все средства выражения, придуманные человеком: краски, звуки, слова – для него являются невыразимо убогими, чтобы передать ту исполинскую красоту, которой поклонялись, как божеству, его предки и которую он жаждет воплотить в образы искусства. Особое трепетное отношение к первозданной красоте у военных, понюхавших порох. Они знают, как отвратительно выглядит природа и человек, изуродованные войной. Может быть, поэтому пассажиры экипажа, только что побывавшие на высочайшей аудиенции, сидели молча, любуясь очаровательными окрестностями Ликанского дворца, подпёртыми снизу стремительной лентой Куры и огражденные сверху махинами Кавказских хребтин.

– Господа, предлагаю остановиться и пройтись, – первым нарушил молчание генерал Гродеков[69]. – Надо немного размять ноги и привести в порядок мысли.

Генералы Грибский[70] и Чичагов[71] согласно кивнули и молодцевато, по-кавалерийски, спрыгнули на каменистую дорожку. Последним из экипажа степенно и не торопясь, вышел единственный гражданский – директор новообразованного Восточного института – Алексей Матвеевич Позднеев[72], включенный повелением императора в состав Особого Дальневосточного Совещания…

– Красота-то какая! – широко раскинув руки, как будто собрался полететь, басовито гаркнул военный губернатор Приморской области и наказной атаман Уссурийского казачьего войска генерал-лейтенант Чичагов.

– Да, – согласно кивнул больше похожий на преподавателя гимназии, чем на военного, генерал-губернатор и командующий войсками Приамурского военного округа Николай Иванович Гродеков. – Глядя на всё это великолепие, сразу понимаешь, почему оно так пленяло и вдохновляло Михаила нашего Юрьевича Лермонтова.

– У меня лично, господа, сегодня другая муза, – поддержал разговор начальник штаба Приамурского военного округа Константин Николаевич Грибский. – Мне, совсем как в юные годы, так и хочется обратиться с нижайшей просьбой о зачислении в студиозы к нашему уважаемому Алексею Матвеевичу…

– Да, – покачал головой Чичагов, переживая разговор, состоявшийся во время аудиенции. – Наверно, придётся подавать профессору коллективное прошение. Всего я мог ожидать от государя, но такого категоричного решения по языкознанию в нашей армии – даже помыслить не мог. Это же во сколько казне обойдется такая инвенция, если наша alma mater изловчится и обучит всех офицеров маньчжурскому, китайскому, корейскому и японскому, и за каждый из них предётся прибавлять аж треть довольствия, как хочет государь? Казна не обмелеет?

– Не обмелеет, – усмехнулся профессор Позднеев, – даже тройное содержание вашего штаба, Константин Николаевич, не стоит и половины тех сумм, которые ещё вчера уходили на содержание одного императорского театра. И слава богу, что государь отменил это непотребство, перенаправив средства на нужды образования…

– Экая вы язва, Алексей Матвеевич! – покачал головой Гродеков. – Не думал, что реформы собственных финансов императора пробудят в вас вольтерианские взгляды…

– Помилуйте, – всплеснул руками Позднеев. – Совсем наоборот. Именно сейчас и именно благодаря таким шагам моя вера в престол и государя крепка, как никогда. Но мне, полжизни проведшему в экспедициях и вторые полжизни – в библиотеках и аудиториях, горько видеть, как стоимость содержания целого университета тратится на содержание кокотки, выделывающей правильные па ногами.

– Раз профессор заговорил о вере в престол и государя, – оглядел Гродеков спутников, – не угодно ли, пользуясь случаем, освежить тезисы нашего разговора с императором? Когда мы доедем до Тифлиса и сядем в поезд, это уже будет делать не с руки…

– Николай Иванович! – удивленно вскинул брови Грибский. – Я вижу, вы всерьез прониклись предупреждением его величества о соблюдении секретности и об исключении из дорожных разговоров служебных тем.

– И это абсолютно правильно! – подал голос Чичагов. – Мы действительно потрясающе беспечны и доверчивы, господа! И именно поэтому о наших планах противнику становится известно раньше, чем нашим подчиненным. Тем более тут, – генерал умиротворенно обвел глазами пейзаж, – хочется поневоле задержаться и посекретничать… Правда, в другой компании…

– Отставить шуточки, господа генералы, – нарушил игривое настроение Чичагова Гродеков. – Давайте по делу! Нам, сугубо военным людям, государем поставлена политическая задача – привести под его державную руку Маньчжурию, но сделать это так, чтобы, во-первых, это было не нашей инициативой, и, во-вторых, чтобы этому решению не противились другие страны, и в первую очередь Китай…

– Когда государь её озвучил, я хотел немедленно подать в отставку, – усмехнулся Чичагов.

– И когда передумали? – наклонил голову генерал Грибский.

– Когда Десино[73] рассказал про эту авантюру с Монголией.

– Да, авантюра, – согласно кивнул Гродеков, – и вполне возможно, что про её подноготную узнают и китайцы, и англичане. Но что это меняет? Монголы, возмущенные бесчинством китайских наместников и ихэтуаней, поднимают национальное восстание, захватывают Цицикар, пользуясь тем, что китайская армия разгромлена, идут победным маршем на Пекин… Кто им сторож?

– И тут появляется его высокопревосходительство весь в белом и предлагает императрице Цы Си покровительство, защиту и посредничество, – засмеялся Грибский.

– Думаете, сработает? – нахмурился Чичагов.

– Если наши военные агенты правильно разыграют карту жутких монгольских заговорщиков, уже стоящих у ворот Запретного дворца, а со стороны Монголии и Маньчжурии будут приходить правильные панические доклады, должно сработать, – убежденно высказался Гродеков. – С таким-то содержанием, которое государь выделил военным агентам…

– Я что-то пропустил? – встрепенулся Грибский. – Что постигло наших агентов?

– Вогак и Стрельбицкий[74], – пояснил охотно Чичагов, у которого за спиной была служба начальником корпуса пограничной стражи, – настаивали на ежегодном выделении Главным штабом на содержание своих осведомителей четырнадцати тысяч рублей. Сравнивая эту сумму с выделенными средствами на негласные расходы российским пограничным округам – пять тысяч рублей и русским военным агентам на Западе – до десяти тысяч рублей, полагаю, она была не чрезмерной, но и не заниженной. Государь, отметив особую важность Китая и Кореи и задач, которые перед нами поставлены, утвердил тройную смету от запрошенной, и это не считая средств, выделенных специальной группе агентов, лично курируемых императором. Их финансовые возможности, думаю, на порядок серьезнее…

– Какая группа? – заинтересовался Позднеев.

– Та самая, которой поручено учреждение при окружных штабах особых контрразведывательных отделений, предназначенных специально для борьбы с военным шпионством, – усмехнулся Чичагов. – На совещании присутствовали поручик Едрихин и капитан Потапов – вот это и есть представители этого загадочного подразделения, о его предназначении мы можем только догадываться.

– А-а-а, эти… – протянул Позднеев, только что понявший, для обучения каких таких секретных сотрудников языкам дополнительно ангажировал его император.

– В Китае становится тесно, – улыбнулся Гродеков. – Давайте теперь вспомним, что государь выделил нам в качестве пряника?

– Умиротворение злых монголов – это раз, – начал загибать пальцы Грибский.

– Списание репарационного кредита для Японии – это два, – добавил Гродеков.

– Отказ от каких-либо компенсаций за ущерб, причиненный восстанием ихэтуаней, – это три, – кивнул Грибский.

– И секретное дополнение – восстановление китайского флота, – закончил Чичагов. – Хотя тут я, конечно, смущён. Отдавая китайцам наши броненосцы, хотя бы часть, не остаёмся ли мы, господа, простите, сами с голой задницей?

– Это только указывает, – задумчиво произнёс Гродеков, – насколько важна для императора Маньчжурия, если он готов пожертвовать даже любимыми игрушками своего дядюшки. Ну что, господа генералы! Всё обсудили, всё запомнили, теперь, в соответствии с высочайшим предписанием – рот на замок и в путь. Работы предстоит много…

Когда генералы-дальневосточники садились в экипаж, Эспер Эсперович Ухтомский, председатель правления Русско-Китайского банка и Маньчжурской железной дороги, по личному ходатайству и под поручительство его императорского величества, уже открывал кредит на круглую сумму в миллион рублей на финансирование особых экспедиций Русского географического общества под руководством капитана Потапова, направляющегося в Монголию, и поручика Едрихина, отправленного в Маньчжурию, а также на особую миссию генерал-майора Вогака в Японии, отправившегося туда с личными посланием императора России к императору Японии и с частным письмом к большому другу и почитателю России – маркизу Ито… Сражение за Дальний Восток начиналось.

След на песке

Ротмистра Шершова[75] и поручика Лаврова[76], зачисленных в лейб-жандармерию буквально накануне, генерал Трепов оставил при его величестве, как ведущих специальное расследование. Остальной личный состав был отправлен императором со специальной миссией в столицу. На скромную группу из двух офицеров легла вся тяжесть работы с полицией и поиск собственных версий последних происшествий, которые никак не хотели выстраиваться хоть в какую-то логическую цепочку и не указывали хотя бы на одно заинтересованное в устранении императора лицо.

– Итак, что мы имеем? – заливая в себя очередной стакан крепчайшего чая, зевнул Шершов, не отрывая глаз от здорового – во весь стол – листа обойной бумаги, украшенного кружочками, стрелочками и самыми разнокалиберными и разноцветными знаками вопросов. В этой паре он был старшим и возглавлял штаб, в отличие от бегунка-поручика. Этот молодой офицер еще месяц назад служил в Тифлисском губернском жандармском управлении, занимаясь организацией оперативно-розыскной работы.

Вооруженный чертежным карандашом, Лавров вздохнул и уже склонился над своим творением.

– Взрывчатка, обнаруженная на яхте его величества, идентична с найденной у мортиры на вилле Петролеа – тринитротолуол, произведенный промышленным способом в Германии. Но это слишком слабый повод для предположения, что покушение в Баку является продолжением неудавшегося покушения на яхте. Второе происшествие: связанный с ним яд, примененный во время покушения в Тифлисе, так и не удалось опознать и выделить – такое впечатление, что он химически неустойчив и разлагается под воздействием воздуха… С мортирой конфуз. Сколько их, где и как хранятся, узнать положительно невозможно. Оружие старое. С учётом – бардак. Сравнивая характер этих трех покушений, их способ подготовки и осуществления, беру на себя смелость заявить, что они никак не связаны, то есть готовились и осуществлялись разными людьми и организациями.

– Хорошо, – кивнул ротмистр. – Как версия принимается. Что у нас по персоналиям?

– Убитых у виллы Петролеа не опознали. Можно уверенно сказать, что они никакого отношения не имеют к мастеровым – руки ухоженные, без мозолей. Проверили отели – постояльцев, кто поселился и пропал, таковых не обнаружено. Точнее, таких хватает, но они все в конце концов нашлись… Можно считать, что эти двое добавились к третьему, неизвестному, в форме пехотного поручика, найденному в ходе тушения пожара в доме купца Самсонова у вокзала Тифлиса. Сам купец бывает там крайне редко. Дом регулярно сдает, поэтому соседи не удивились новому постояльцу. Но купчик уверяет, что не имеет к нему никакого отношения, божится, что именно в это время никому ничего не сдавал. Опросили соседей – к «поручику» заходило несколько посетителей – описание прилагается, но опять же – ни одного опознанного. Убийство и попытка поджога случились в день отправления государя из Тифлиса в Баку… Вполне возможно – это и есть тот самый адъютант, доставивший яд в штаб – подходит рост и телосложение. Но утверждать, что это именно он, нельзя – лицо пострадало при пожаре.

– Опять маскарад, – фыркнул Шершов.

– Да, причем от начала до конца – пехотный поручик такой же липовый, как и адъютант. Личность выяснить не удалось также и у этой загадочной пары в Баку. Выглядят они похоже. Примерно одного возраста. Полное отсутствие каких-то проверяемых контактов, друзей, родственников…

– Иностранцы?

– С таким знанием русского, как у «адъютанта»?

– Надеюсь, это все покойники на сегодня?

– Ещё есть извозчик, который, предположительно, довез террористов до места совершения покушения. Лошадь запуталась в постромках, потому никуда не ушла. А кучеру просто свернули шею. Одним движением.

– Это же какую силу надо иметь!

– Немаленькую, – кивнул Лавров. – Дальше у нас одни загадки: мичман Головин исчез бесследно вместе с загадочным «артистом», который непонятно для чего прибыл на яхту и успел побывать и генералом и министром. Это какой-то призрак, у которого нет ни имени, ни фамилии. Есть у нас еще один призрак, имеющий только фамилию и больше – вообще ничего. Кто такой Фальк, какое он имеет отношение к покушениям – непонятно. Очень хочется объединить эти две загадки…

– Для этого не хватает оснований, – кивнул ротмистр, – да и вообще неизвестно, человек это или…

– Или ещё одна какая-нибудь революционная организация или масонская ложа, – закончил мысль поручик.

– Ну что ты мнешься, Владимир Николаевич? Ведь у тебя есть еще что-то?

– Да уж, это покушение в Баку, Сан Саныч… Не стреляют террористы по царям из пушки, точнее до сих пор такого не было. Бомбы, револьвер – предел их фантазии. А тут такое…

– И что надумал?

– Помните, Головин опознал в нападавшем Ширинкина?

– И что?

– Неделей ранее государь еще в Ливадии выговаривал генералу за организацию службы и обмолвился, что стрелять совсем не обязательно из револьвера, на гору можно и пушку затащить при желании… Понимаешь? На гору!.. Пушку!..

– Выходит, что сам подсказал? Но как они узнали?

– Но мы же знаем…

– Или сам Ширинкин?

– Давай не будем исключать любую, самую сумасшедшую версию.

– Не будем, но тогда становится совсем страшно…

– Знаешь, что мне всё это напоминает? След на мокром песке на берегу. Вот он вроде отчетливый и понятный, но проходит минута, и контуры оплывают, искажаются, а потом набегает лёгкая волна, и от следов остаются еле заметные лунки, уже вообще ни на что не похожие…

Сильные женщины у престола

Возок бодро летел по заснеженной Неве, превратившейся в это время года в один сплошной мост, по которому даже запустили трамвай[77]. Зимнее солнце, еле-еле приподнявшееся над горизонтом и уже готовящееся нырнуть обратно, старалось за это короткое время максимально насытить землю светом, от чего было нестерпимо больно глазам. Отражаясь от ослепительно белого снега, солнечный свет просверливал даже прикрытые веки и буквально жалил зрачки, привыкшие к полусумраку закрытых, законопаченных на зиму помещений.

Может быть, из-за этого яркого сияния, а может быть, из-за собственных мыслей пассажир возка ёрзал на подушках и морщился, как от зубной боли. Увешанный угловатыми орденами мундир топорщился под тяжёлой шубой и врезался в тело под самыми неожиданными углами. Пассажиру возка в этот морозный день неудобным было абсолютно всё.

Двадцать лет назад Манифестом императора Александра III от 14 марта 1881 года он был назначен регентом, «правителем государства» на случай кончины императора до совершеннолетия наследника престола Николая Александровича, а также в случае кончины или недееспособности последнего. И вот теперь, глядя на него, брата покойного императора и дядю ныне действующего совсем не так, как ему хотелось, и думая совсем не о том, что полагалось думать в таких случаях, про этот пыльный манускрипт вспоминали все кому не лень.

«Как было хорошо, пока был жив Саша! – думал про себя великий князь Владимир Александрович, с раздражением оглядывая угрюмые стены Петропавловки. – Как было просто и спокойно! Никто не просил принимать щекотливые решения. Никто не приставал с просьбами и не мучил подозрениями. Всё, что было неприятно, но необходимо, делал брат, император Александр III, а если он что-то пропускал, так на то его императорская воля, и можно было всегда пожать плечами и сослаться на решение самодержца»[78].

Владимир Александрович, несмотря на представительную внешность и громоподобный голос, вполне подходящий для публичных собраний, политику не любил. Точнее, он любил её ровно до того момента, пока она не мешала более приятным занятиям – великий князь был большим знатоком кулинарии и охоты. Кроме того, он был президентом Академии художеств, поклонником живописи и литературы, охотно рисовал сам и окружал себя артистами, певцами и художниками, первым финансировал заграничные балетные турне Дягилева. Иными словами, старался держаться подальше от власти, поближе к кухне.

Политиком негласно считалась его супруга – Мария Павловна, в семье – Михень. Урожденная герцогиня Мекленбург-Шверинская так и не соизволила перейти в православие, что не мешало ей занимать исключительно высокое положение в высшем обществе и содержать двор, превосходивший императорский своим великолепием и размерами.

Амбициозная, хваткая, умеющая подать себя в свете и в дипломатическом корпусе, она была очаровательной хозяйкой. Ее приемы, заслужившие репутацию блестящих, пользовались популярностью при европейских дворах. «Должно сознаться, – писал А.А. Мосолов, – великая княгиня знала свое “ремесло” в совершенстве. Двор ее первенствовал в Петербурге. Приемы и балы славились продуманностью и великолепием, этот двор был продолжателем “большого стиля” эпохи Александра II, к столу приглашалось до 1000 человек».

У великокняжеской четы с племянником Никки, скоропостижно ставшим императором Николаем Вторым, отношения изначально сложились покровительственно-снисходительные, на что царь, впрочем, совсем не обижался, испытывая перед именитым дядей, доверенным лицом и лучшим другом своего отца, заметный даже для посторонних комплекс неполноценности[79].

Всё изменилось после свадьбы Никки и Аликс. Первой взбрыкнула новоиспеченная императрица, высокомерно отвергнувшая предложение Михень «дружить домами»[80], после чего супруга великого князя закусила удила и начала исподволь готовить скромненький такой дворцовый переворотик, начав с настойчивых попыток выдать свою единственную дочь Елену за брата императора – Михаила Александровича, – наследника престола[81].

Не надо было обладать особой фантазией, чтобы предположить – вслед за матримониальными планами последуют интриги с целью отстранения Николая Второго от власти, а уж каким способом – тут можно вообще дать волю фантазии. И вот теперь весь двор наблюдает картину маслом – на императора одно за другим происходят сразу три покушения на фоне Михень, суетящейся вокруг наследника. Еще и про Манифест Александра III вспомнили – и у злых языков в высшем свете сложилась вся мозаика: пока Аликс не родила сына, Александровичи устроили охоту на Николая Второго, имея на руках документ о регентстве Владимира Александровича и подстраховываясь «правильным» бракосочетанием Елены с Михаилом. В эту строку хорошо ложилось и «лыко» откровенной вражды Михень с Алекс, и казнокрадство еще одного брата покойного императора – генерал-адмирала Алексея Александровича, и так вовремя случившаяся «неприятность» во время коронации на Ходынке, которую вполне мог подстроить третий брат – московский губернатор Сергей Александрович.

Два подозрения отменяют презумпцию невиновности, три – делают суд пустой формальностью. Именно об этом с тоской думал великий князь Владимир Александрович, подъезжая к Аничкову дворцу, бывшей резиденции своего покойного брата Александра III и нынешней резиденции его супруги, вдовствующей императрицы Марии Федоровны, миниатюрной женщины, в кругу семьи – просто Минни.

Минни!… По своему положению в обществе и весу в политике это была совсем не Мини, а очень даже Макси! Железный характер и такую же хватку этой крошечный дамы оценили практически все, кто пытался каким-то образом продавить через нее нужное решение или использовать Марию Федоровну для своей интрижки.

После смерти мужа, Александра III, и вступления на престол сына, Николая II, для вдовствующей императрицы начался новый период жизни. Умная, властная женщина, обладавшая природной интуицией, она постоянно стремилась направить сына в его делах, уберечь от чуждого вредного влияния, окружить нужными людьми. И действительно, в первые годы царствования Николая II мать имела на него большое влияние. «Спросите матушку», «я спрошу у матушки», «надо спросить maman» – так отвечал Николай II на вопросы по поводу назначения очередного министра.

По меткому замечанию княгини Л.Л. Васильчиковой, Мария Федоровна «обладала как раз теми качествами, которые недоставали ее невестке. Светская, приветливая, любезная, чрезвычайно общительная, она знала всё и вся, ее постоянно видели, и она олицетворяла в совершенной степени ту обаятельность, то собирательное понятие “симпатичности”, которое так трудно поддается анализу и которому научить невозможно. Она была любима всеми, начиная с общества и кончая нижними чинами Кавалергардского полка, чьим шефом она являлась». Любовь эта была не показная. Будучи командующим всей гвардии, великий князь Владимир Александрович отчетливо понимал – стоит Минни пошевелить своим очаровательным миниатюрным пальчиком, и её кавалергарды порвут его, как тузик грелку. Поэтому, обычно шумный и говорливый, в её компании великий князь предпочитал больше молчать и слушать, особенно сейчас, когда цель вызова на ковёр была кристально ясна и печальна, как плакучая ива осенью.

Плохим знаком были первые же минуты аудиенции – великого князя встретила не сама хозяйка дворца, а князь Георгий Дмитриевич Шервашидзе, состоящий при Марии Федоровне в должности обер-гофмейстера и попутно оказывающий другие, публично неафишируемые, услуги. Вдовствующая императрица ждала своего родственника в голубой гостиной, которая лучше всего оттеняла её холодную ярость, пробивающуюся сквозь аристократические манеры и дворцовый этикет.

– Ну вот что, Вольдемар, – начала Мария Федоровна тоном, от которого замёрзли в клетке канарейки. – Я могла бы долго и нудно пересказывать факты, которые ты и без меня прекрасно знаешь. Я могла бы два часа говорить о том, о чем судачат во всех салонах столицы. Но меня интересует ответ только на один вопрос: кто из вашей гнусной компании носит прозвище Фальк?

Салон погрузился в тишину, как подводная лодка – в пучины мирового океана. Метель, понемногу занимающаяся за окном, вполне заменяла шум воды, заполняющей балластные цистерны, а треск дров в жарко натопленной «французской» печи – скрип корпуса, принимающего на себя давление глубины.

Великий князь Владимир Александрович молча медленно опустился на оба колена и дрожащим, неестественным от волнения голосом, в котором смешались страх и смертельная обида, произнес:

– Матушка Мария Федоровна… Минни… Клянусь памятью моего брата и твоего супруга, клянусь жизнью моих детей… никогда я… никто из нас… да я сам голыми руками придушу…

– Не клянись детьми, Вольдемар, – дрогнувшим голосом ответила вдовствующая императрица и присела на ближайшую банкетку, устало сложив руки на коленях. Только теперь великий князь понял, что она держится из последних сил. – Ты никогда не занимался их воспитанием и не знаешь, что это, когда он отнимает частицу тебя самого… Мой Никки, конечно, не Александр, и ты хорошо знаешь – не он должен быть императором. Но независимо от того, хороший или плохой правитель – он мой сын, и я не дам, слышишь, Вольдемар, не дам растерзать его на моих глазах, как растерзали твоего отца – Александра II…

Владимир Александрович медленно поднялся с колен, отряхнул с мундира невидимую пыль и ответствовал уже более спокойным и уверенным голосом:

– Думаю, Минни, что слухи о беспомощности и беззащитности его императорского величества сильно преувеличены. Во всяком случае, последний месяц он принимает решения, которые по своим масштабам и решимости больше подходят Петру Великому, чем всем нам известному Никки.

– Что я ещё не знаю про своего сына? – удивленно приподняла бровь вдовствующая императрица.

– Доступ к императору в настоящее время затруднен настолько, что личную аудиенцию не могут получить даже самые настырные, имеющие весьма веские причины для очной встречи. Общение с министрами – только письменное, посредством нового статс-секретаря – князя Ратиева. Ликанский дворец, где император изволит пребывать, поправляя здоровье, окружен тройным кольцом охраны, и подразделения, стоящие во внешнем кольце, не имеют никакой возможности проникнуть через внутреннее оцепление. Состав караулов постоянно меняется. Все близлежащие высоты охраняются постоянными постами Кавказского гренадерского корпуса, все дороги и даже тропинки патрулируют казаки. Не знаю, кто разрабатывал эту систему охраны, но этот человек знает свое дело – злоумышленникам осуществить задуманное будет теперь крайне сложно…

– Это мне известно…

– После третьего покушения император изволил объявить об упразднении свиты, а его активность в наборе новых приближенных заставляет предполагать, что он решил пойти по стопам своего пращура – Петра Великого, – при его персоне сейчас находится столько инженеров и учёных, сколько не было у престола за предыдущие полвека. Но самое главное – это его собственное «потешное» войско. Количество инвенций в нем так велико, что смело можно говорить о полках нового строя… Вот полюбопытствуй, – и великий князь широким жестом достал из-за обшлага и протянул Марии Федоровне скромную брошюру «Временный полевой устав Вооруженных сил. Маневренная война».

– Действительно любопытно, – погладив рукой шершавую обложку, удивленно покачала головой Мария Федоровна. – Никогда не замечала за Никки любви к работе с документами, тем более с такими скучными, как воинские уставы и артикулы… Впрочем… Генерал Трепов свёл с ума всех фрейлин сообщением о наборе женщин в жандармский корпус. Число прошений от мающихся скукой домохозяек уже, кажется, превысило число жителей столицы…

– Не только в жандармский корпус, – уточнил великий князь. – Никки отменил все ограничения для обучения дам на врачебных и педагогических факультетах. В Императорском Московском университете – фурор и аншлаг…

– Поразительный результат покушений, не находишь?

– Как человек военный, скажу – после того, как смерть свистнет над головой шрапнелью, в человеке просыпаются неведомые ранее способности и таланты, а мозг предлагает решения, о которых в мирное, спокойное время никогда не задумался бы.

– Я не была на войне, но я в курсе, – усмехнулась Мария Федоровна, – для мужчин жизненно необходимо получить пинок под зад, чтобы двигаться вперед…

– Беда только в том, что судьба не всегда может рассчитать свои силы, и пинок иногда получается смертельным…

– А что сие означает? – и пальчик вдовствующей императрицы ткнулся в гриф «Совершенно секретно».

– Эта фраза означает, Минни, – вздохнул Владимир Александрович, – что, раздобыв сей документ и передав его тебе, я уже совершил должностное преступление, которое грозит мне самыми серьезными неприятностями.

Мария Фёдоровна впервые за время аудиенции улыбнулась:

– Ты так убедительно прибедняешься, Вольдемар, что можешь легко ввести в заблуждение такую доверчивую женщину, как я… Неужели именно из-за всех этих инвенций, изложенных в этой книжице, нашего Никки так усердно пытаются убить?

– Уверен, Минни, что эти покушения – цепь не связанных между собой случайностей. Каждое должно рассматриваться и исследоваться отдельно. Я тебе обещаю, что приложу все свои силы и всё свое влияние, чтобы выявить и наказать злодеев, включая не к ночи упомянутого Фалька. Это имя так часто поминают, что мне лично начинает казаться – кто-то просто хочет этим именем отвлечь нас и пустить по ложному следу…

– Хорошо, Вольдемар, – спустя паузу кивнула головой Мария Федоровна. – Будем считать, что ты меня успокоил и убедил. Ступай же исполнять своё обещание, мне необходимо побыть одной и постараться хотя бы немного отдохнуть – не сплю уже вторую ночь подряд… У князя Шервашидзе заготовлен приказ, который тебе надобно подписать – я немедленно отправляюсь к своему сыну, и меня будут сопровождать мои кавалергарды….

– Вы выбрали, кто именно? – уточнил Владимир Александрович.

– Все, Вольдемар! Со мной отправится весь мой полк в полном составе, включая музыкантов и интендантов. Если рядом с императором уже идет война с применением артиллерии, ему наверняка вскоре понадобятся резервы…

Будущее отбрасывает тень на прошлое

Император на секунду остановился и внимательно прислушался к своим ощущениям. Да, именно вину он чувствовал, подходя к этому бравому молодцеватому полковнику, пожирающему глазами начальство и наверняка ломающему голову – за какой такой надобностью его императорскому величеству понадобился скромный инженер-химик Михайловской артиллерийской академии Владимир Николаевич Ипатьев?

Он был произведен в офицеры в день солнечного затмения, когда Дмитрий Менделеев совершил знаменитый полет на воздушном шаре. Получив казенные деньги на обмундирование, посчитав, что можно обойтись и без зимнего офицерского пальто с барашковым воротником, сэкономленное потратил на оборудование для собственной лаборатории. «Запойный» – говорили о его влюбленности в химию сослуживцы.

Даже рождение дочери он «отпраздновал» у пробирок и реторт: «Несмотря на такую ночь, я решил, что для успокоения нервов лучше всего отправиться в лабораторию. Зашедший ко мне коллега был поражен, когда узнал о моей работе после такой ночи. Но у меня было две радости: рождение дочери и получение интересного гликоля».

– Владимир Николаевич Ипатьев? – произнес император голосом простуженного человека, только-только вернувшегося к активной жизни после постельного режима. – Ученик Алексея Евграфовича Фаворского? Тот самый, которому в Мюнхене профессор Байер разрешил опубликовать работу под вашей собственной фамилией?

– Так точно, ваше императорское величество! – гаркнул полковник, удивляясь осведомленности государя о столь частных деталях его биографии.

– Лихо, – тряхнул головой император, улыбаясь в усы. – Исследования, которые стажеры выполняют под его руководством, мэтр обычно публикует только под своим именем, а для вас сделал исключение… Лихо…

Император, ступая осторожно, будто по раскаленному песку, аккуратно прошествовал к накрытому в углу столику с ярко начищенным медным самоваром. Только сейчас Ипатьев заметил, с каким трудом он ходит – сутулясь, припадая и подволакивая левую ногу.

– Проходите – присаживайтесь, Владимир Николаевич, – кивнул на сервированный стол монарх, – в ногах правды нет. Хотя кто его знает, где она вообще есть… Философию оставим на десерт… Вы стажировались в Париже у Вьеля по пороху и взрывчатым веществам, после чего защитили сразу две диссертации, одна из которых: «Взрывчатые свойства тринитрокрезола и тринитронафталина». Так?

Брови полковника опять поползли вверх, и он попытался вскочить для ответа по всей форме, однако был остановлен легким движением руки и голосом, в котором не было ни капли официоза:

– Сидите, Владимир Николаевич, не вскакивайте, у нас сегодня не официальный приём, а просто доверительная беседа. Мы сегодня можем поделиться своими мыслями, планами, выслушать конструктивную критику и предложения. Согласны?

– Так точно, ваше величество, – кивнул Ипатьев, – после того, как вы озвучили достаточно специальные частности моей работы, я готов вообще только слушать. Мне даже интересно, что вы еще обо мне знаете?

Император широко улыбнулся и погрузился в чаепитие. Даже если бы захотел, он не мог сказать, как много он знает про судьбу гениального химика, и не только из-за фантастичности своей информации. Ипатьев был одним из живых укоров лично ему, как руководителю первого советского государства.

Владимир Николаевич принадлежал к тем немногим ученым, которые сочетали в себе качества теоретика самого высокого класса и инженера, способного уже завтра строить новый завод по открытой им сегодня технологии. Среди химиков таких исследователей история может назвать не более десяти. Он изобрел новый способ катализации при высоких температурах и давлениях и сразу же сконструировал «бомбу Ипатьева» – прибор, ставший прообразом всех реакторов и автоклавов нового типа.

Во время Первой мировой войны возглавил Химический комитет при Главном артиллерийском управлении, запустил первый бензольный завод – всего их построили около двух десятков, потом первый в России завод по синтезу азотной кислоты. Это были принципиально новые технологии – производство толуола из нефти, получение азотной кислоты из аммиака, выделяющегося попутно с бензолом при коксовании угля; были организованы производства фосгена и хлора. В результате его кипучей деятельности общее производство взрывчатых веществ отечественной промышленностью возросло в девять раз – с 330 тысяч до 2,7 миллионов пудов в год. Практически Ипатьев в годы войны основал отечественную химическую промышленность, находящуюся до этого в полузачаточном состоянии.

После революции этот удивительный человек остался в СССР, поднимал из руин порушенные гражданской войной производства, не забывая исследования и постановку опытов, в частности – для получения синтетического каучука из спирта и нефти. Он же был инициатором создания Радиевого института, без которого не получилось бы отечественного атомного щита.

Сталину докладывали по линии Коминтерна, как во время одной из командировок в Германию в 1927 году Ипатьева пригласили в гости к нобелевскому лауреату В. Нернсту. Там во время обеда один из немецких профессоров спросил, почему он не хочет покинуть СССР и переселиться за границу для продолжения своих научных работ, где, несомненно, будет гораздо больше удобств? Владимир Николаевич не замедлил ответить, что, как патриот своей Родины, он должен остаться в ней до конца своей жизни и посвятить ей все свои силы. Профессор Эйнштейн, услышав ответ, громко заявил: «Вот эти слова и я вполне разделяю, так и надо поступать».

Хочешь рассмешить Бога – расскажи ему про свои планы… Уже через пять лет и Эйнштейн, и Ипатьев стали эмигрантами, спасаясь от репрессий, а он – Сталин – тогда не придал этому происшествию должного значения, настолько был увлечен внутрипартийными интригами, перерастающими на глазах в новую гражданскую войну. Ипатьев, выехав на Международный энергетический конгресс в Германию в 1930 году, уже там узнал об аресте своего друга, профессора Шпитальского, и решил не возвращаться в СССР, впоследствии уехав в США.

Его крупнейшим открытием стал в 1936 году каталитический крекинг, позволивший намного увеличить выход бензина при переработке нефти. Это изобретение немедленно было использовано промышленностью, и в 1935 году фирма Shell выпускала продукты с использованием промышленного каталитического крекинга в количестве 3000 кубометров в час. Это изобретение позволило синтезировать и полимеризовать этилен, полипропилен и другие популярные изомеры.

Вторым прославившим его изобретением стал высокооктановый бензин, позволивший американским самолётам добиться решающего перевеса в скорости во время Второй мировой войны. Особенность такого бензина – стойкость к детонации, возможность форсировать режим работы двигателя, что особенно было важно в авиации. Именно благодаря ипатьевскому бензину британская армия в 1940 году смогла победить немецкую люфтваффе в «Битве за Британию». На это мало кто обращает внимание, но главными поставками в СССР по ленд-лизу были не тушёнка и не оружие, а именно высокооктановый бензин – топливо русского инженера Ипатьева.

Исследования Ипатьева позволили наладить производство всевозможных пластмасс, без которых американцы вскоре не представляли себе жизни. Русский гений в США получил более двухсот патентов.

И при этом до самой смерти Владимир Николаевич мечтал вернуться на родину. Андрей Громыко, служивший в первой половине 1940-х годов послом СССР в Вашингтоне, докладывал Молотову и Сталину, как престарелый учёный плакал у него в приёмной, бессильно повторяя: «Поймите, мне нет жизни без России».

Император нахмурился и отставил чашку… Когда же ему стало первый раз невыразимо стыдно и досадно? После доклада Громыко? Да нет, тогда на подъёме от побед на фронтах он испытал даже лёгкое злорадство – «вот видишь, и без тебя справились!». Нет, первый раз его обожгло чувство совершенной непоправимой ошибки, когда он прочел интервью одного из учеников Ипатьева – американского профессора Г. Сайнса: «Вы, русские, не представляете себе, кого вы потеряли в лице Ипатьева, не понимаете даже, кем был этот человек. Каждый час своей жизни здесь, в США, всю свою научную деятельность он отдал России. Беспредельная любовь к родине, какой я никогда и ни у кого из эмигрантов не видел, была той почвой, на которой произрастали все выдающиеся результаты исследовательских трудов Ипатьева».

Второй раз кольнуло сердце, когда он запросил расширенную справку и узнал, что, уже будучи обеспеченным и признанным в США, Ипатьев брал к себе в лабораторию только русских, или американцев, владеющих русским языком. И этот каприз работодатели ему прощали – дивиденды от результатов работы гениального ученого стократ перевешивали эти мелкие неудобства.

– Владимир Николаевич, – промолвил император, прерывая паузу, – что вы знаете про Уильяма Крукса?

– Немного, – подобрался полковник, понимая, что император переходит от чаепития к делу, – открыватель таллия, великий мистик и спиритуалист…

– Да, и это тоже, – согласился государь, – он еще и первопроходец – первый, кто получил гелий в лабораторных условиях, и этот газ крайне важен для повышения обороноспособности государства… Но сейчас я про другую, не менее важную для нас инициативу британского химика. Вот послушайте: «То, о чем я буду говорить, касается всего мира, всех народов и каждого человека в отдельности. Это животрепещущий вопрос сегодня и вопрос жизни и смерти для грядущих поколений. Англия и все цивилизованные нации стоят под угрозой гибели от голода. Население растет, а земли мало. Мир свыкся с мыслью, что где-то еще есть свободные миллионы акров, которые в любой момент можно распахать, чтобы прокормить все увеличивающееся население земного шара. Но это неверно: скоро все свободные земли будут использованы. Нам остается только один путь – усиленно удобрять поля, чтобы снимать с них более высокие урожаи. Нам нужен азот. Где же его взять? Некоторое количество азота дает клевер, но его уже применяют не первый год, и это не спасает положения. Мы удобряем поля селитрой, но запасы ее в Чили не безграничны. Через двадцать-тридцать лет они будут истощены. И тогда мир окажется на краю бездны. Тридцать лет – это миг в жизни народов. Многие присутствующие здесь, быть может, будут сидеть и в 1928 году на очередном съезде Британской ассоциации, и они увидят тогда, насколько правильны были мои предсказания. Есть, однако, луч света в этой мрачной картине. Азота в свободном состоянии сколько угодно на Земле. Надо научиться связывать его, связывать во что бы то ни стало! Химик должен прийти на помощь человечеству, над которым нависла угроза. Только химия может предотвратить голодную смерть и создать на Земле изобилие…»

Это же про нас, Владимир Николаевич! Про нашу страну с её бедными почвами. Про крестьян, которые постоянно недоедают. Это как раз та палочка-выручалочка, с помощью которой можно тремя хлебами накормить десять тысяч верующих… Но это еще не всё. Для производства патронов и снарядов нужны порох и взрывчатые вещества. А для этого требуется азотная кислота, которую получают…

– Опять же из селитры, – автоматически закончил мысль императора полковник, прикидывая что-то в уме.

– Да, опять она, проклятущая… Хоть азот означает «безжизненный», без него жизнь невозможна. Все ткани нашего тела, наши мышцы, мозг, кровь – все построено из веществ, содержащих азот. Откуда же он попадает туда? Вдыхаемый нами азот выходит из наших легких совершенно неизмененным – ни одна его частица не усваивается нашим организмом! Мы не умеем использовать свободный, нейтральный азот. Дыхание не насыщает нас. Мы потребляем только уже ранее, без нас связанный азот, тот, который содержится в животной и растительной пище. Каждая котлета или яичница, которую мы съедаем, – это азотный паек, взятый нами в готовом виде у животных. А животные берут связанный азот у растений, извлекающих его из почвы. В почву же он попадает из навоза, из гниющих остатков растений. Только некоторые бактерии умеют прямо из воздуха извлекать нужный для жизни азот. Они «едят» свободный азот, они связывают его, превращают в сложные азотистые вещества, из которых строится живая клетка. Из далекого Чили огромные залежи ископаемой азотной соли, где сидит «пленный» азот, мы стали добывать и развозить по всему миру, торговать им, скоро будем драться за него… А в то же время над нашими головами струится безграничный океан свободного азота, из которого на четыре пятых состоит вся наша атмосфера…

– Надо только научиться добывать этот ценнейший ресурс прямо из воздуха, – закончил мысль Ипатьев и взглянул на монарха с каким-то новым интересом, как на коллегу, – смело, ваше величество…

– Что же тут смелого? Подумать? – испытующе взглянул в глаза полковнику император. – Воплотить это в виде работающей промышленной установки – вот это действительно смело.

– Это приказ, ваше величество?

– Это предложение, Владимир Николаевич, и вы можете его отклонить, если считаете…

– Даже не подумаю, но у меня есть несколько вопросов: какие средства будут выделены на исследования и эксперименты?

– Все, которые вы запросите.

– Какие у меня будут полномочия?

– Самые широкие.

– Какие сроки?

– Самые ограниченные… У нас нет времени ни на что, и нам нужно всё и сразу.

– Чертовски заманчивое предложение, ваше величество, боюсь, я не смогу от такого отказаться. Разрешите приступать?

– Разрешаю и, простите, с этого момента вы – охраняемое лицо, работа которого является секретной, поэтому придется терпеть некоторые личные ограничения. Привыкайте, Владимир Николаевич. Спасать мир – дело не только утомительное и затратное, но и крайне небезопасное…

* * *

Не успело остыть кресло, на котором сидел инженер-полковник Ипатьев, а перед императором стояли навытяжку офицеры, которых лично для него разыскал Ратиев и пригласил на аудиенцию, недоумевая, для чего государю эти молодцы и откуда он вообще узнал про их существование. Император и сам себе не мог объяснить, почему и с какой целью его тянет к этим людям, зачем он хочет посмотреть им в глаза, спросить о чем-то… всё равно о чём, просто подышать с ними одним воздухом и, наконец, понять все мотивы, которые двигали ими на весьма тернистом пути.

Император прохаживался перед коротким строем, испытывая смешанные чувства смущения и удовлетворения. Как он в своё время мечтал, чтобы эти люди стояли вот так перед ним, навытяжку, как отчётливо понимал, что это только бесплодные мечты, поэтому сейчас у него было горячее желание ущипнуть себя покрепче, дабы убедиться, что все происходящее – не сон, и всё, что он видит, происходит на самом деле.

Князь Ратиев, остановившись на правом фланге, раскрыл журнал учета:

– Полковник Юденич Николай Николаевич – штаб-офицер при управлении Первой Туркестанской стрелковой бригады. С 28 мая отбывает цензовое командование батальоном в Двенадцатом гренадерском Астраханском полку…

«Герой русско-японской, во время Первой мировой, командуя Кавказским фронтом, сорвал планы Османской империи по захвату российского Закавказья и перенёс боевые действия на турецкую территорию. В 1919-м чуть было не взял революционный Петроград – бои шли уже в предместьях. Умер от туберкулеза в Каннах», – услужливо подсказала императору память.

– Подполковник Келлер Фёдор Артурович – драгунский Лубенский полк, помощник командира полка по строевой части…

«Успел повоевать в нижних чинах в 1877 году в русско-турецкую, дважды георгиевский кавалер, русско-японскую пропустил, зато в Первую мировую – первая шашка России, отказался признавать отречение царя и присягать Временному правительству, убит в 1918-м петлюровцами», – вспомнилось царю.

– Капитан Корнилов Лавр Георгиевич – помощник старшего адъютанта штаба Туркестанского округа, – продолжил представление Ратиев.

Короткая остановка. Длинная пауза. Внимательный взгляд на ярко-выраженные азиатские черты офицера.

– Кроме обязательных для выпускника Генерального штаба немецкого и французского языков, вы хорошо овладели английским, персидским, казахским, монгольским, калмыцким, китайским языками и урду?[82]

– Так точно, ваше величество, сейчас учу еще японский.

– А почему именно японский?

– Думаю, что это наш самый вероятный противник в ближайшее время.

– Ну что ж, хорошо, что мы думаем одинаково.

– Капитан Деникин Антон Иванович – командир батареи во Второй артиллерийской бригаде…

Император остановился напротив офицера-артиллериста и долго смотрел на его лицо с упрямым подбородком, только-только начавшим зарастать бородой, еще не приобретшей фирменных деникинских очертаний. В 1941 году, когда сыпался фронт и всё государство держалось на соплях, к Сталину пришел Мехлис, сообщил, что Деникин отказался сотрудничать с Гитлером и призывает оказать посильную помощь Советской России, включая личное участие в войне с захватчиками. «Надо бы опровержение напечатать! – резюмировал комиссар. – Где это видано, чтобы белогвардейцы за Красную Армию воевали?» – «Какое опровержение! – взъярился Сталин. – Ты видишь, в каком мы положении! Да если этот Деникин сагитирует воевать за нас хотя бы одну дивизию, я ему в ноги поклонюсь и тебя заставлю!»

– Я знаю, что генерал Сухотин произвольно изменил списки выпускников, причисленных к Генеральному штабу, – произнес вслух император, – в результате чего вы не попали в их число. Знаю, что воспользовались предоставленным уставом правом, подали на генерала Сухотина жалобу на высочайшее имя. Несмотря на то что собранная военным министром академическая конференция признала действия генерала незаконными, вам предложили забрать жалобу и написать вместо неё прошение о милости, на что вы ответили: «Я милости не прошу. Добиваюсь только того, что мне принадлежит по праву». Вашу жалобу отклонили, а вас не причислили к Генеральному штабу «за характер!».

– Да, так оно и есть, – слегка севшим от волнения голосом отрапортовал Деникин, выжидающе глядя на императора.

– Браво, капитан! – улыбнулся император и протянул руку для пожатия. – Я вас поддерживаю, надеюсь, что и вы поддержите меня, когда придёт время.

Смущенный таким внепротокольным жестом монарха, капитан замешкался, снимая ставшую непослушной перчатку, затем сильно сжал поданную руку, побледнел и, с трудом держась на ногах, просипел ещё больше севшим голосом совершенно неожиданное для себя:

– Наше дело – правое, победа будет за нами!..

– Даже не сомневаюсь, – внимательно посмотрев ещё раз на капитана, император сделал шаг к следующему офицеру.

– Подпоручик лейб-гвардии Марков Сергей Леонидович, Вторая артиллерийская бригада. Интересуется военными науками, принял решение в 1901 году поступать в Николаевскую академию Генерального штаба.

– Юнкер Дроздовский Михаил Гордеевич, Павловское военное училище, первый из юнкеров в выпуске, преподаватели отмечают его старания и знания, особенно военных дисциплин.

Последним в стройном ряду профессиональных военных, выделяясь среди них, как белая ворона, стоял штатский, в мундире горного инженера.

– Барон Врангель Пётр Николаевич, в 1901 году заканчивает Горный институт в Санкт-Петербурге…

Император удовлетворённо кивнул и ещё раз окинул присутствующих внимательным взглядом.

– Несмотря на кажущийся пёстрым состав, все присутствующие попали сюда не случайно. Не спрашивайте, по каким критериям я отбирал вас, всё равно не признаюсь. Важно другое – каждый из вас представляет разные уровни и даже разные поколения. Таким образом, с известным допущением, можно сказать, что сегодня передо мной в вашем лице стоит вся русская армия. Героическая. Славная. Овеянная победами Александра Невского и Дмитрия Донского, Суворова и Кутузова. Та, которая жизнь готова отдать за Престол и Отечество. Но готовность отдать жизнь рождает право задать вопрос: а какими они должны быть, чтобы за них не жаль было отдать самое дорогое, что есть у человека? Как должна быть устроена жизнь в пределах страны, чтобы армия стояла насмерть за эти пределы?

Напуганная восстанием декабристов, власть в своё время запретила офицерам обращаться к политике. При производстве в офицеры теперь давалась подписка: «Я, нижеподписавшийся, даю сию подписку в том, что ни к каким масонским ложам и тайным обществам, думам, управам и прочим, под какими бы названиями они ни существовали, я не принадлежал и впредь принадлежать не буду…»

С тех пор сложилось и повелось – армия вне партий, вне политики, она – за закон. Вовлекать армию в политику – преступление. Она не должна принимать участия во внутренней политической борьбе своей страны: она громадная сила и мощь, она слишком грозна, чтобы примкнуть к той или другой партии. Ее не должны трогать бури: она остается политически бесстрастной и блеском штыков, сабель и пушек охраняет законный порядок, охлаждает пыл враждующих сторон…[83]

Этот совет так часто нам повторяют, что истинная суть его давно стерлась, и советчики рекомендуют безжизненность армии как во внешней, так и во внутренней политике. Но армия слишком крупная сила, чтобы быть безжизненной.

Император выставил перед собой раскрытую пятерню и начал загибать по очереди пальцы.

– Во-первых, армия является инструментом власти. Душа армии – офицерский корпус – не может блуждать в политических потемках: он должен быть политически просвещен и сопричастен к тем государственным задачам, которые решает власть. Офицер должен быть активным носителем государственной и национальной идеи. Во-вторых, в наше время всеобщей информированности подготовка войны, политический ее аспект требует высокой политической квалификации не только высшего командного состава, но и рядового офицерства. В-третьих, сама война, как сложное моральное, политическое, физическое и военное испытание, требует от офицера не только развитых стратегических и тактических навыков, но и умения управлять и направлять энергию вооружённого и одетого в шинели народа на достижение победы; без правильной идеологии справиться с этой задачей невозможно. В-четвертых, постоянные попытки всевозможных обществ, движений, разведок иностранных государств использовать своё влияние в армии в борьбе за геополитическое превосходство требуют от офицеров не только бдительности и стойкости к соблазнам и искушениям, но и высочайшей политической прозорливости, умения за действиями отдельных партий, групп и лиц видеть общее благо государства, не упускать из виду вопросы национальной безопасности. И последнее: офицерство – важнейший резерв государственных людей[84].

Превратив раскрытую пятерню в крепко сжатый кулак, император, не опуская его, прошёл вдоль строя, пристально вглядываясь в глаза стоящих перед ним офицеров – его личных, непримиримых и крайне опасных врагов в той, уже кажущейся нереальной, потусторонней жизни…

– Искусство быть офицером нового, двадцатого, века заключает в себе талант не только распознавать национальные интересы и происки геополитических противников, но и отвечать на крайне неудобные вопросы, например… – дойдя до конца шеренги, император круто развернулся, как юнкер на строевой подготовке, поморщившись от резко дернувшей боли в контуженом теле. – Издревле, с момента разделения труда повелось, что крестьяне пашут землю, выращивают хлеб, а служивое сословие охраняет их мирный труд, сражаясь с внешними врагами и рискуя своей жизнью. Так было, пока технический прогресс не изменил требования к армии и потребовал формирования «больших батальонов», участия в военных действиях всего населения или значительной его части. Требования изменились, а отношения остались прежними. Должны ли оставаться у служивого сословия те же привилегии, если теперь наравне с ним остальные сословия, призванные в армию, несут те же тяготы воинской службы и точно так же рискуют жизнью на полях сражений? У вас есть ответ на это вопрос, господа офицеры? Для решения всех перечисленных задач создаётся Главное политическое управление, которое будет отвечать именно за политическое руководство войсками… Комиссары этого управления должны присутствовать в каждом боевом подразделении, разъяснять солдатам, за что они воюют, но и сами быть примером, и не только в бою, – император остановился напротив Врангеля. – Я надеюсь, что с вашей помощью Главное политическое управление сможет дотянуться до ближайшего офицерского резерва, сидящего в студенческих аудиториях… Кстати, у вашего батюшки очень бойкое перо, было бы неплохо и его привлечь к этой работе.

Барон Врангель зарделся, как маков цвет. Мемуары Врангеля-старшего были делом сугубо внутрисемейным, и если царь был так хорошо осведомлён об их слоге… Боже, в какие же ещё тайны он посвящён?

– Нам придётся очень много менять, – продолжал между тем император, – у нас безобразно работает интендантура, у нас огромные проблемы в производстве самого необходимого для армии, мы катастрофически зависим от внешних поставок и внешних займов. И если вы считаете, что это не проблемы армии, то я вас разочарую – это первый и самый насущный вопрос, без его решения в случае первого же серьезного конфликта она останется без снаряжения, вооружения и боеприпасов. Вы ошибётесь, если скажете, что это тема техническая, а не политическая. Там, где начинается обороноспособность, сразу начинается политика. И это надо решать и делать срочно. Мы стоим на пороге грандиозной схватки с непредсказуемыми для всех мировых держав последствиями. И мы совсем не лидеры этой гонки на выживание. Нам только предстоит ими стать или погибнуть… Вот так остро стоит сегодня вопрос и так горячо разгорается мировой пожар, пламя которого уже подбирается к нашим границам…

По окончании встречи император еще долго стоял у окна, снова и снова перемалывая в голове сказанные слова. Зачем он говорил их именно этим людям, в это время себя еще никак не проявившим, не успевшим сделать ничего героического или, наоборот, злодейского? Анализируя собственные чувства, он вынужден был признаться, что главной его движущей силой на этой встрече был страх, который каждый из присутствующих успел внушить ему в свое время. Меньше всего он хотел бы еще раз увидеть этих людей в стане своих врагов, а значит, он должен обязательно держать их при себе – на расстоянии вытянутой руки, чтобы контролировать, а если что… Про «если что» думать пока не хотелось…

Перед схваткой

Сообщение о выдвижении Марии Федоровны из столицы спутало все планы. Хотя, конечно, сколько эту минуту ни оттягивай, а встречаться все равно придётся. Поэтому лучше брать инициативу в свои руки. Великие князья Николай и Александр Михайловичи откомандированы в Первопрестольную с задачей опередить, задержать, уведомить, что его величество уже выехал и скоро будет в Москве и просит подождать.

«Представляю, что там братья наболтают, ну да это неважно, – думал про себя император, нетерпеливо барабаня по оконному стеклу еще не зажившими от многочисленных порезов пальцами. – Мистифицировать вдовствующую императрицу им не удастся – государыня истинно верующая, так что придётся использовать другой сценарий. Как всегда, не хватает одного дня».

Количество начатых и незаконченных, стоящих, висящих, еле ползущих и вообще замороженных дел пугало и раздражало. Полное ощущение маятника в масле. Пока ты его толкаешь, он движется. Как только отпускаешь – безвольно и крайне неторопливо возвращается в исходное состояние, где и замирает в ожидании… Радует только молодёжь, всё новое и необычное воспринимающая с детским восторгом, особенно если чувствует, что инвенции позволят сделать прыжок через ступеньку карьерной лестницы.

Корнеты и поручики Кавказской гренадерской дивизии, творчески восприняв пожелание его величества о маскировке на поле боя, уже второй месяц на его глазах увлеченно играли в прятки вместо обрыдшей строевой подготовки. Ликвидировали все запасы рыбацких сетей в округе, сочиняли самые замысловатые наряды «леших», в которых император узнавал намёки на костюмы фронтовой разведки образца 1945 года. Народ здесь все-таки простой и непритязательный. Старших офицеров, недовольных бесконечными марш-бросками, развеселила и покорила его немудрёная шутка: лучше сорок раз покрыться потом, чем один раз инеем.

Белогвардейцев, ставших в этой жизни комиссарами ГПУ, император тоже порадовал на инструктаже, объявив: «Когда ваша работа кажется вам ненужной и бессмысленной, вспомните о строителях египетских пирамид».

«А как они удивились, когда я их назвал белой гвардией. Хотя потом принюхались и даже гордиться начали – для них звучит неплохо, а вот для меня… Ну да как-нибудь стерпится-слюбится. Главное, чтобы дело пошло. Договорились, что отсебятины не будет. Все солдатские и офицерские вопросы, включая самые каверзные и неприличные, аккуратно записываем и присылаем, ответы получаем – зачитываем. Вроде выходит как личный глашатай Е.И.В. И почетно и не обидно. Пока сами не научатся, не приобретут собственного чутья на политический момент – пусть пользуются таким костылем. Посмотрим, что выйдет.

Но сейчас главное – Москва. Что там у нас с массовыми мероприятиями? Гучков собирает весь старообрядческий актив, туда же приглашены питерские митрополиты, казанский мулла, питерский раввин… Подъедут бурятские ламы, признавшие еще в 1766 году Екатерину Великую воплощением Белой Тары на Земле. Естественно, не обойтись без Победоносцева. У него наверняка уже заготовлен проект об отлучении графа Толстого от церкви. Вот и чудно. Устроим встречу неукротимого ревнителя веры с объектом его неусыпного внимания – персональное приглашение Льву Николаевичу доставлено с адъютантом. Ух, какой горячей обещает быть аудиенция, даже неловко перед старцами. Но надо! Борьба противоположностей – основа движения вперед и вообще прогресса…

Зубатов должен обеспечить встречу с бунтующими студентами и пока еще спокойными рабочими. Ну, этот точно справится… Трепов пригласит предводителей дворянства. Для них сюрприз готовит корнет Щетинин. Въедливый молодой человек. Внимательный к мелочам и исполнительный. Посмотрим, как выполнит ответственное задание. Сдюжит, не оробеет – можно будет продвигать его дальше… Химики… нефтяники… конструкторы… Ну что ж, график построен плотный – для родственников времени почти не остаётся. И это хорошо!

Информация начала поступать, хотя над ее качеством ещё работать и работать. А главное – неясно, кому же я так сильно надавил на мозоль, что же не сделал или сделал неправильно, если меня так жёстко и настойчиво пытаются устранить? Что же ты, Николай Александрович Второй, не оставил никакой информации о своих “обожателях”? Может быть, из-за них, а не из-за семейных проблем ты был так скромен и пассивен всё своё правление? Нет ответа… Пока нет…

Радуют дашнаки – непрерывным потоком из Персии и Турции идут свежие донесения. Трепов и Зубатов – тут тоже всё в порядке – служаки. Есть инструкции – исполняют… А вот Красин разочаровал. Хотя… В настоящее время информация от него желательна, но не обязательна. Он сам по себе – информационная бомба, брошенная в революционный курятник, и осталось дождаться, что последует после того, как она взорвётся…»

Император ткнулся лбом в стекло и с силой сжал голову руками, будто боясь, что какая-нибудь мысль из этой охапки выскочит и потеряется. «Человек может всё! Особенно делать вид, что всё может, – усмехнулся он своему отражению в окне, уже не такому безобразному, как в первые дни после покушения. – И всё-таки, как там сейчас дела у Леонида Борисовича и Владимира Ильича?»

* * *

Владимир Ильич был сегодня в прекрасном расположении духа. Осталась позади вся нервотрепка с плехановскими капризами, из-за чего редакция «Искры» смотрелась как паралитик. Добавилась уверенность в завтрашнем дне, особенно после встречи с Красиным. Ах, Леонид Борисович! Ах, ловкач! Произвел впечатление на его императорское ничтожество! Ну что ж, грех не воспользоваться случаем. «Я всегда говорил, – резюмировал Ленин в конце совещания, – что в борьбе с царизмом мы готовы пойти на союз даже с дьяволом! Тем более привлекательной выглядит идея товарища Красина использовать для борьбы с самодержавием самого царя, если такая возможность имеется. А потом прихлопнем и самого Николашку со всем его выводком!»

Достойным завершением удачного дня стала встреча с британскими товарищами. Особенно душевно получилось посидеть с умненькой милашкой Беатрис[85], хотя и этот малый – Джеймс Макдональд[86] из Комитета рабочего представительства[87] впечатлил и порадовал. Сколько новых идей! Сколько новых решений! Надо всё осмыслить и записать, чтобы не забыть! Чертовски смелые идеи! Прекрасные ребята! Умные и щедрые. Специально приехали – поддержать товарищей – выделили из своего скромного бюджета помощь редакции, благодаря чему он сегодня сможет наконец посетить давно приглянувшуюся домашнюю пивоварню, где хозяйка готовит потрясающие хаксель и браттен…

А ведь Беатрис права! Кругом права!

«Вам надо думать, Вольдемар, – сказала она, участливо глядя в глаза, – как вы будете делить политическое поле с партией социал-революционеров. Они заявили про себя, как про защитников крестьян, а вы – защитники рабочих. Но Россия – крестьянская страна, и вы будете постоянно проигрывать эсерам в электоральной поддержке… Или вы собираетесь ждать, когда количество рабочих превысит количество земледельцев?»

«Не стоит перетягивать одеяло! – решительно рубанул ладонью воздух Джеймс. – Вам надо сразу заявить о себе, как о партии, борющейся против колониального гнета! Таким образом вы привлечете симпатии всех жителей окраин империи, независимо от того, какого они сословия!»

Какой смелый всё-таки человек этот Джеймс! В самой колониальной стране мира призывать к борьбе с колониализмом. Но идея-то хороша! Во главу угла – право наций на самоопределение! Каждой, самой скромной народности и этнической веточке – своё собственное государство, которые потом сольются в единую мировую пролетарскую республику! Товарищи эсеры до такого точно не додумаются! Тревожно только за этих смелых идейный английских товарищей – работают прямо в пасти дракона, под носом у британской монархии, которая особой щепетильностью не отличается и в средствах крайне неразборчива… Как они там?

* * *

– Ну как вы там? – вопросом встретил британских товарищей в купе поезда, следующего в Марсель, солидный мужчина с аристократически тонкими чертами лица в традиционном для начала ХХ века длинном пальто, сюртуке и шляпе-котелке. Он еще не успел раздеться, занимаясь своим безразмерным саквояжем. Его спутник, больше похожий на полицейского бультерьера, с почти прямым пробором и квадратным подбородком, цепкими, прищуренными глазами и мясистым носом неопределенной формы, одетый в шерстяную костюм-тройку ужасной попугайной расцветки – коричневые брюки и пиджак с желтой жилеткой, – уже вольготно устроился у окна, вытянув ноги так, что сесть напротив него было совершенно невозможно.

– Беатрис была, как всегда, великолепна, – располагаясь в кресле и опасливо скользнув взглядом по незнакомцу, сообщил Джеймс Рамсей Макдональд. – Джон, у леди появились вопросы, которые было бы неплохо обсудить…

Перехватив его тревожный взгляд, Джон Лесли Уркварт щелкнул замками саквояжа, одним движением загнал его под кресло и бухнулся с размаху на плюшевое сиденье, успев по дороге сдернуть с головы котелок и небрежно бросить его на столик.

– Это мой друг и деловой партнёр, Герберт Кларк Гувер[88], – отрекомендовал он попутчика.

Тот, услышав свое имя, слегка наклонил голову, не отрывая глаз от воздушной фигуры англичанки.

– Он представляет наших американских товарищей, работает в Китае, посвящен во все детали нашей миссии в России и горячо её поддерживает, – продолжал Джон.

– Тогда первый вопрос, – взяла слово Беатрис, садясь на своё место и стараясь не обращать внимания на цепкий, раздевающий её взгляд американца, – зачем нам вообще нужен этот ничего не значащий кружок плехановских маргиналов, если у нас уже налажены хорошие партнерские отношения с социал-революционерами?

– Ну хотя бы затем, – вальяжно произнес Гувер, – чтобы не складывать все яйца в одну корзину.

– К тому же, – согласно кивнул Уркварт, – эсеры, как их ни украшай и ни героизируй, всё равно останутся бандой наемных убийц, опирающихся на самую темную и люмпенизированную часть населения. А Плеханов и Ульянов – это интеллектуалы, мыслители, которые легко смогут обосновать коктейль из самых необычных идей…

– Одну из которых мы как раз им и подкинули, – кивнул головой Джеймс.

– Честно говоря, я была уверена, что Волдемар не согласится, – покачала головой Беатрис. – Всё-таки пролетариат, который, по Марксу, вообще не имеет Родины, никак не монтируется с правом наций на самоопределение.

– Вот именно для этого и нужны такие теоретики, как Ульянов, – перебил ее Уркварт, – которые легко смогут совместить несовместимое и превратить теорию в эффективную революционную практику. Россия – это слишком большой слон, чтобы съесть его за один присест. Но если заставить одну часть русского народа, например малороссов, поверить, что они колонизированы и угнетены другой его частью – великороссами, то возникнет разлом, по линии которого мы – англосаксы – ещё не одно столетие будем откалывать от России окраины и поедать этого слона небольшими кусочками, независимо от того, кто там будет у власти – царь, капиталисты или социалисты…

– Но Плеханов и Ульянов не просто социалисты. Они – марксисты, – опять покачала головой Беатрис, – они считают, что угнетатели – не расы и нации, а наднациональные классы феодалов и капиталистов…

– Это их проблема, – грубо оборвал англичанку американец, – как и что считать, но если захотят, чтобы их поддерживала демократическая прогрессивная общественность, они должны сначала говорить о праве наций на самоопределение и только потом – про завиральные идеи господина Маркса.

– Про право на самоопределение наций, входящих в состав Российской империи, – уточнил, подняв указательный палец, Уркварт.

– Ну да, конечно, – фыркнул Гувер, отвернувшись к окну.

– Не воротите нос, Герберт, – усмехнулся англичанин, – мы прекрасно помним, чьей колонией вы были, как и то, что собой представляет американская нация. В первую очередь в ваших интересах, чтобы идеи, навязываемые России, ни в коем случае не переползли её границы. Если они доедут до ваших штатов, вам там станет мало места из-за племён сиу, шайенов и апачи, желающих самоопределиться.

Гувер кивнул, не поворачивая головы, а Уркварт продолжил, обращаясь уже к Беатрис:

– Понимаете, леди, у Ульянова и его соратников просто не будет другого выхода – революционная поляна в России изрядно вытоптана самыми разнообразными революционными движениями и партиями, и прежде всего – эсерами. Эсеров больше, они опытнее, их социальная база – многочисленнее… Помыкавшись в России по задним дворам немногочисленных заводов и фабрик, Ульянов и компания поймут, что непаханым полем являются не столько пролетарии, сколько инородцы, которые уже составляют больше половины населения империи. Ну а мы им в этом поможем…

– И не только мы, – включился опять в разговор Гувер, – пруссаки и австрийцы, японцы и османы тоже не сидят сложа руки…

– Да, – кивнул Уркварт, – весь цивилизованный мир готов вместе с Ульяновым бороться за освобождение наций Российской империи, угнетенных великороссами…

– Ты плохо знаешь Маркса, Беатрис, – вставил своё слово Джеймс Макдональд. – Со своим другом и соратником Энгельсом он гениально ввёл в оборот понятие реакционных народов, чем резко упростил нашу задачу. Русских он однозначно относил к таковым, и я позволил себе напомнить об этом Ульянову…[89] Он, конечно, скривился, но я сказал, что не стыдно быть рабом – стыдно не осознавать, что ты – раб. О чём тут спорить, сказал я ему, если ваш Чернышевский про вас писал: «…жалкая нация, нация рабов, сверху донизу – все рабы». Надо учиться ненавидеть свое рабское прошлое и гордиться тем, что теперь наконец-то вы осознали свою рабскую сущность и будете с ней сражаться – выдавливать из себя по капле раба, бороться за право окраин на самоопределение, каяться и платить за то унижение, которое пережили инородцы под игом великороссов….[90] Ну а мы поможем в этой борьбе…

– Но мы ведь тоже социалисты! – слабо сопротивлялась Беатрис. – Как же мы можем подменять классовую борьбу национальной?

– Вот именно потому, что мы – социалисты, – назидательно улыбнулся Джеймс, – именно поэтому мы должны делать то, что мы делаем. Для того чтобы построить социализм у себя, нам придётся изъять некоторое количество ресурсов у неполноценных или реакционных, как сказал Маркс, наций. И социалисты Плеханов и Ульянов просто обязаны нам в этом помочь. Если они этого не сделают – им не будет на кого равняться, не будет с кого брать пример, и тогда всё великое дело построения общества всеобщего благоденствия может не состояться!

– Да, – согласился Гувер, – мы должны быть постоянным примером, сияющим градом на холме для этих диких полуварваров. Они должны мечтать о нашей технологической мощи, об устройстве наших трестов, о нашем образовании – как живом образце для их социализма[91]. И они за это должны щедро платить. И да поможет нам Бог! – резюмировал он, после чего в его руках материализовалась симпатичная корзинка, из которой призывно торчало горлышко запечатанной сургучом бутылки.

Марсель, Канкрин. Разведка

Январская погода в Марселе зависит от мистраля – ледяного ветра, дующего с горного хребта Севенны. Маша ощутила его, как только сошла на берег, и сразу же промерзла до костей, несмотря на грамотную, почти сибирскую экипировку. Отстукивая зубами тарантеллу, девушка запрыгнула в закрытый тарантас, называемый во Франции «купе», и облегченно вздохнула, сунув извозчику адрес, заботливо написанный мичманом на открытке, и закрыла глаза, предвкушая теплый прием, горячий чай и отсутствие круглосуточно качающейся под ногами палубы.

Ехать пришлось недолго. Уже через пять минут колеса прощально грохнули по брусчатке, повозка остановилась, и Машиному взору открылась совсем не аппетитная панорама старого, средневекового города, располагавшегося между набережной и собором Сен-Лоран. Ничего похожего на особняки или виллы в этой части города не наблюдалось, а то, что было в наличии, словом «жилище графа» можно было назвать с очень большой натяжкой.

– Стоять! – тихо, но повелительно приказала Маша извозчику, уже намеревавшемуся задать стрекача из этого негостеприимного места. – Это точно Rue de Sion?

Извозчик радостно закивал головой, не переставая косить глазами по сторонам, откуда в любую минуту могли выйти лихие люди и облегчить кошелёк.

– Полуимпериал, – четко проговорила Маша немыслимую для местного гужевого транспорта сумму. – Один золотой полуимпериал, если доставишь открытку по указанному адресу и вернешься обратно с пометкой о доставке.

На Машу уставились два огромных глаза, в которых жадность боролась с инстинктом самосохранения и, кажется, побеждала.

Посмотрев ещё раз на адрес и беспомощно оглянувшись по сторонам, извозчик сплюнул, бросил вожжи на облучок, буркнул: «Мадемуазель, присмотрите за лошадью…» – и исчез в узкой, как цирковые панталоны, улочке.

Маша обошла повозку, нашла крюк на стене, привязала бесхозные вожжи, забралась в тарантас и плотно закрыла дверцу, отгораживаясь плюшевой обивкой от внешнего агрессивного мира. Засунула руки в муфточку, нащупав там заботливо припрятанный браунинг, аккуратно сняла с предохранителя… Вот теперь можно было и подождать…

Вернувшийся извозчик, резво подбежавший к купе и радостно распахнувший дверь тарантаса, увидел прямо напротив своего носа ствол пистолета, вытаращил и так огромные глаза, запнулся на полуслове и долго тряс головой, показывая пальцем на утробу узенькой улочки.

– Приказано отвезти мадемуазель в Hôtel de Cabre, – выпалил он наконец, когда Маша убрала пистолет обратно в муфту, и способность говорить вернулась наконец к водителю лошади.

– В отель так в отель, – вздохнула Маша. Ей было уже все равно, где закончить это бесконечное путешествие, лишь бы скорее.

Стоящий в двух шагах от набережной Hôtel de Cabre выглядел гораздо приличнее тех трущоб, где Маша оказалась по милости мичмана Головина. Но на полноценный отдых в нем можно было не рассчитывать, во всяком случае, в светлое время суток, когда отель фактически превращался в офис для самых различных торговых компаний, занимающихся доставкой-отправкой морских грузов, экспедицией, страховкой, шипчандлерским обслуживанием и прочее, прочее, прочее. Впрочем, надежды на отдых не оставалось и по другой причине.

Не успела Маша привести себя в порядок, как в номер заявился портье с запиской, на девять десятых состоявшей из самых изысканных извинений и витиеватых комплиментов. Последняя же часть содержала приглашение посетить загородную резиденцию графа. К записке прилагался ожидающий у гостиницы экипаж, предоставленный в полное распоряжение Маши «доколь ей будет угодно» и открытка с изображением резиденции, чтобы уж точно не перепутать и не заблудиться…

– Да, – покачала головой Маша, осматривая скромный двухэтажный особняк, расположенный на прибрежном утесе, увенчанном крепкими каменными стенами, и соединенный с остальной сушей лишь узкой дорожкой, упирающейся в мощные, окованные железом ворота. – Не резиденция, а настоящая крепость, построенная по всем правилам фортификационного искусства…

С сожалением посмотрев на уже приготовленную постель и тяжело вздохнув, она принялась собираться. Выспаться все равно уже не получится – любопытство не даст сомкнуть глаз, пока она не увидит наконец этого загадочного графа и не передаст ему слова не менее загадочного мичмана.

Немногословный дворецкий проводил Машу в гостиную, больше напоминающую музейную экспозицию со стенами, увешанными холодным оружием и портретами офицеров в мундирах эпохи Александра I и Александра II. Центральное место занимала картина с изображением русского генерала инфантерии со скрещенными на груди руками и муаровой лентой высшего ордена Российской империи – Андрея Первозванного.

«То правда, что мне удалось кое-что сделать; но главная моя заслуга остается неизвестною; она состояла в том, что я многому помешал сделаться»[92], – прочитала Маша гравированную надпись на богатом окладе, еще раз обвела взглядом портрет и задержалась на глазах генерала, которые ей были почему-то на удивление знакомы.

– Да-да, вы не ошиблись, Мария Александровна. Вам, действительно, частично знакомо это лицо, – услышала Маша за спиной чей-то низкий баритон. – Это прадедушка вашего нового знакомого, милостью которого вы и оказались в этом доме.

Маша стремительно повернулась на голос всем корпусом, как обычно она это делала на войне, становясь к противнику боком, с отставлением левой ноги и одновременным приведением оружия в боевую готовность…

– Браво, Мария Александровна, браво, – голос принадлежал сидящему в кресле-каталке, на вид вполне крепкому и жилистому мужчине, своим пенсне и бородкой клинышком похожему на профессора или на доктора. Выбивались из мирного описания только глаза – внимательные и цепкие, с характерным прищуром, по которым Маша уже научилась отличать людей, профессию которых в высшем обществе предпочитают не афишировать и даже слегка презирать.

– Но, простите, откуда вы знаете, как меня зовут? – недоуменно произнесла Маша, смущенно пряча свой игрушечный пистолетик в ридикюль. – На открытке был написан только адрес… Ваш адрес…

– Прошу еще раз прощения, – наклонил голову хозяин дома, – за то, что не мог вас принять раньше и встретиться на рю Симон… Скажите, а Саша ничего не просил передать на словах?

Маша вытянулась в струнку, как обычно делала на уроках во время декламирования заученных наизусть текстов, и, закрыв глаза, выпалила: «Племянник встретился с Фальком в тесном семейном кругу, но к согласию они не пришли. Ждем дядюшку».

– Фу-у-у-у, – облегченно выдохнул граф, – простите еще раз великодушно. Теперь я точно знаю, что вы – это вы… Я действительно не мог встретиться с вами раньше… Риск был слишком велик, а письмо Саши еще предстояло расшифровать, поэтому возникла столь досадная пауза. Сейчас же у меня нет никаких сомнений, что вы – это вы, и я не могу выразить радость, которую принес ваш визит и известие, что Саша жив, в чем мы все уже начинали сомневаться.

– Александр Георгиевич – граф… Открытка с адресом – шифровка… Встречаться со мной опасно… Ваше сиятельство, вы ничего не хотите мне пояснить?

– Машенька… Разрешите старику вас так называть? Я соскучился по русским именам в этой глуши, – прочувственно произнес граф, махнув рукой на окно, за которым отчаянно орали чайки и медленно погружались в пучину ночи окрестности Марселя. – Я всё-всё-всё вам объясню и смею заверить, что сейчас, в этом доме, вы находитесь в полной безопасности. В соседней комнате накрыт стол, а на втором этаже для вас приготовлена отдельная комната. Предлагаю подкрепиться и отдохнуть, после чего обещаю удовлетворить ваше любопытство полностью. Договорились?

– Договорились наполовину, – упрямо наклонила голову Маша. – Я с удовольствием пообедаю, потому что еще не завтракала, но вы мне обязательно расскажете за трапезой, что здесь происходит, потому что без ответов на вопросы я все равно не смогу заснуть. А измученная бессонницей я некрасивая, – игриво закончила девушка и вложила в свой взгляд всё обаяние, которое ей было доступно.

– Ах, Маша… Какое же вы чудо, – удовлетворенно рассмеялся граф. – Что ж с вами делать? Договорились, конечно, идемте же. Стол накрыт, утка стынет… Точнее, вы – идите, а я поеду…

– Мне придется начинать очень издалека, – начал граф после того, как первый голод был утолен и Машины столовые приборы перестали напоминать ветряную мельницу перед ураганом. – Но без этого вы ничего не поймете и вынуждены будете задавать дополнительные вопросы, которые я постараюсь предупредить. Итак, прадед Саши – граф Канкрин – был человеком более чем известным… Думается, что в истории России не было такого министра финансов, как Егор Францевич, чья управленческая деятельность, идейно-политические взгляды и научно-практические обобщения стали бы предметом столь пристального интереса и исследований многих видных ученых… Но самое главное детище этого публичного человека было тщательно скрыто от посторонних глаз, хотя всегда оказывало ключевое влияние на принятие решений венценосными особами.

Граф Канкрин в период войны возглавлял интендантскую службу по снабжению сначала армии, затем трех российских армий и армий союзников всем необходимым для боевых действий и быта воинов. Он имел звание генерал-интенданта всех действующих войск против войск Наполеона. Его изумительная распорядительность была замечена Кутузовым, который совещался с ним и защищал его при необходимости. На своем посту он начисто переиграл своего французского визави. Ни в России, ни в Европе французская армия не смогла даже близко подойти к тому уровню снабжения войск, которое организовал Егор Францевич для русской армии.

Гораздо меньше известно про невидимую войну, которую пришлось вести генерал-майору Канкрину по спасению российских финансов от наплыва фальшивых ассигнаций, запущенных Бонапартом. Операция по изготовлению подделок проводилась в атмосфере полной секретности. Группа наполеоновских фальсификаторов состояла всего из трех человек. Руководитель – начальник отделения министерства полиции Шарль Демаре, непосредственные исполнители – гравер Лаль и типограф Фен. К процессу подделывания русских ассигнаций вышеперечисленные господа относились «с душой». В результате по качеству исполнения французские фальшивки превосходили оригиналы – отличались голубоватым оттенком бумаги, более чётким водяным знаком, глубоким рельефным тиснением, ровным расположением букв в словах основного текста, гравированными подписями. Подлинные ассигнации подписывались вручную. Однако незнание французами русского языка привело к забавной путанице букв: в основном тексте в словах «государственной» и «ходячей» буква «д» заменялась на «л», в печатных подписях «Павелъ» превращался в «Павив», «Спиридонъ» в «Спиридот» и тому подобное…

Для борьбы с этой диверсией с благословения императора Егор Францевич создал финансовую разведочную службу, в которую включил самых близких и проверенных людей. Тогда думали, что это только на время войны с Наполеоном и против него. Жизнь рассудила иначе: победоносная кампания 1813–1814 годов, завершившаяся триумфом русской армии в Париже и освободившая Европу от Бонапарта, могла бы дорого обойтись императорской казне. Союзники за снабжение русской армии продовольствием запросили 360 миллионов рублей. На фоне государственных расходов России, которые, например, в 1809 году составили немногим более 278 миллионов рублей, эта цифра выглядела чудовищной. Однако тогдашнему генерал-интенданту русской армии удалось добиться от союзников снижения выплаты в шесть (!) раз, сэкономив России 300 миллионов рублей… Это то, что знают все. А вот почему ему удалось это сделать – не знал никто, кроме Канкрина и его финансовой разведки, раскопавшей длинный шлейф из подставных компаний и доказавшей, что почти вся прибыль от разорительных цен за поставки русской армии шла напрямую в карманы венценосных особ Британии, Пруссии и Австрии… Естественно, что копии таких документов, выложенные на стол переговоров, резко снизили аппетиты «союзников», а также резко подняли уровень озлоблённости «цивилизованной Европы» против «варварской России».

Уже тогда секретность финансовой разведки была не прихотью, а элементарным способом выживания – слишком для многих её работа была не просто неудобна, она была смертельно опасна. И в России, и за её пределами. Для людей, работающих на Егора Францевича, война с победой над Наполеоном так и не закончилась.

Главный подвиг Канкрина – приведение русских финансов в практически идеальное состояние – признают все ученые и политики. Но именно то, как ему удалось это сделать, старательно скрывают как историки, так и политики. Поэтому остаются до сих пор неизвестными тайные операции финансовой разведки, в ходе которых вскрывались и предотвращались злоупотребления и мздоимство на самом высоком уровне, хотя преступники обычно оставались безнаказанными благодаря своему положению. Когда, раздраженный попустительством в отношении высокопоставленных казнокрадов, в 1840 году Канкрин попросил у Николая I об отставке с поста министра финансов Российской империи, тот ответил: «Ты знаешь, что нас двое, которые не можем оставить своих постов, пока живы: ты и я!»[93]

Кстати, сударыня, расскажу вам одну анекдотичную историю, получившую широкую известность в своё время. Дело касалось представления к увольнению одного из чиновников министерства финансов. Граф Канкрин спросил: «А по каким причинам хотите вы уволить от должности этого чиновника?» Директор департамента граф Винниченко ответил: «Да стоит, ваше сиятельство, только посмотреть на него, чтобы получить к нему отвращение: длинный, сухой, неуклюжий немец, физиономия суровая, рябой…» Граф Канкрин воскликнул: «Ах, батюшка, да вы это мой портрет рисуете! Пожалуй, вы и меня захотите отрешить от должности…»

Сам же Евгений Францевч, обыгрывая свое немецкое происхождение, с иронией отмечал: «Немец похож на капусту: чтобы она вышла хороша, непременно нужно ее пересадить в инородную почву». Став в России Егором Францевичем, Георг Людвиг Канкрин всегда помнил слова своего отца: «Георг Людвиг, никогда не забывай, что твоя родина – Германия. И она не может существовать без окружающих ее стран. Но помни и другое, что если станет худо России, то многим не сдобровать, а Германии – в десять раз более. Служи России, как родине своей, как новому Отечеству, превыше которого нет ничего в свете Божьем».

Егора Францевича не стало в 1845 году, а потом была война, названная Крымской, хотя военные действия охватывали весь периметр границ империи. В ходе ее осиротевшая финансовая разведка под руководством графа Ламберта Иосифа Карловича и Кейзерлинга Александра Андреевича выявляла и уничтожала финансовые каналы, работающие на подкуп чиновников военного и дипломатического ведомств, вскрывала факты мошенничества, а потом, уже под начальством Оскара Егоровича Канкрина, занималась выявлением каналов финансирования террористов… вплоть до гибели императора Александра Второго и эмиграции нашего шефа – Лорис-Меликова. Теперь…

– А теперь этой службой руководите вы, – догадалась Маша.

– Да, – граф выдохнул с облегчением, найдя повод не сообщать про плачевный, уже полностью неофициальный статус его службы в настоящее время. – Канкрин Георгий Викторович, к вашим услугам…

– А мичман Головин… Александр Георгиевич… Мичман, стало быть, – ваш сын?

– Племянник. Его отец, Георгий Александрович Канкрин, статский советник по министерству финансов, погиб три года назад, расследуя одно дело на Иркутской таможне. Но я люблю Сашу даже больше, чем сына, и обещал Георгию, что обязательно позабочусь о внуке… Вот с вашей помощью, пока это удается. А Головин – это просто необходимый для работы псевдоним, который позволял ему какое-то время работать инкогнито… Насколько мы теперь видим – очень недолго. Я не закончил рассказ, но вы, думаю, уже догадались, в какую компанию попали и почему мы так чураемся публичности.

– Но мне вы так подробно обо всём рассказали. Зачем?

– Затем, Маша, что ваша жизнь уже никогда не станет прежней, такой, какой она была до встречи с Сашей и до вашего визита сюда. Есть, конечно, шанс, что вас никто не побеспокоит, но, по моему опыту, бутерброд чаще падает маслом вниз. Поэтому, если у вас начнутся… к-хм… неприятности, вы должны понимать, с чем это связано и где искать защиту. А сейчас, милый ребенок, глядя на ваши сонные глаза, я предлагаю сделать перерыв, ибо предполагаю, что часть вашего любопытства, отвечающего за здоровый сон, я уже удовлетворил…

* * *

Маше снился бушующий океан, барк, летящий по волнам, и люди, падающие с палубы в ярко-розовые волны, будто подсвеченные из глубины каким-то огромным пронзительно-красным прожектором. Этот яркий свет из пучины, покидая водную стихию, смешивался в воздухе со столбами белого света, падающими от полной луны, заплетался в тугие красно-белые жгуты и превращался в скалы, о которые бился бортами несчастный корабль, скидывая с себя в розовую пучину всё новые и новые жертвы.

– Подождите! Люди за бортом! Надо остановиться! – кричала Маша, но её никто не слышал. Корабль не останавливался. Брошенный штурвал свободно вращался, никем не удерживаемый, и на мостике не было видно ни одной живой души. Только у самой кормы сидел, безучастно сложив на груди руки, всемогущий министр финансов Александра I, граф Канкрин.

– Граф, сделайте что-нибудь! Мне нужна ваша помощь! Надо остановить это безумие! – звала Маша, мертвой хваткой вцепившись в штурвал и чувствуя, что не сможет его удержать.

Будто очнувшись, граф встал во весь рост, повернулся лицом к носу корабля, широко раскинул руки и вдруг прыгнул за борт, но не упал в воду, а взмыл в небо и полетел прямо вверх, к луне, сотрясая воздух пронзительным криком…

Маша проснулась от отчаянного вопля чаек, проникающего даже через плотно закрытое окно, наскоро привела себя в порядок, оделась и спустилась в гостиную. Граф неподвижно сидел в своем кресле и задумчиво смотрел на прибой.

– Доброе утро, ваше сиятельство.

– Доброе утро, Маша, – граф тяжело вздохнул, как будто собирался с мыслями и силами, – вчера я самонадеянно пообещал вам свою помощь, защиту и покровительство в случае, если у вас возникнут неприятности, и вот прошло совсем немного времени, и я сам вынужден просить помощи у вас…

– Я сделаю всё, что в моих силах.

– Не торопитесь. Дело в том, что моя просьба, в случае вашего согласия, полностью и окончательно разрушит ваши семейные планы и отодвинет на неопределенный срок ваше возвращение на Родину.

– И тем не менее… – упрямо повторила девушка.

Граф ещё раз вздохнул и легким движением руки пригласил Машу присесть в соседнее кресло.

– Сегодня утром в Марсель прибыли интересующие нас личности. Англичанин, англичанка, шотландец и один, пока неизвестный нам американец. Уже сегодня вечером они отправляются в Дувр, в Англию. Беатриса Уэбб, леди Пассфильд, известная британская суфражистка, Джеймс Рамсей Макдональд и Джон Лесли Уркварт – такие же известные масоны. Они проводили в России и Европе «смотр» своих революционных войск, значит, вскоре надо ждать какой-то провокации и бунта. Американец следует из Китая, где сейчас тоже горячо… Мы не понимаем, что объединяет этих людей, но сам по себе звоночек плохой: симбиоз английского политического влияния с американскими капиталами – крайне серьезный противник, который пленных брать не будет.

Нам крайне важно знать, какие общие интересы появились у англичан и американцев, каковы их ближайшие планы, с кем они едут общаться и вообще всё-всё-всё об этих опасных людях и их связях. Вы, Маша, сами того не зная, соорудили себе великолепную легенду, которую может подтвердить теперь даже губернатор Цейлона. Так получилось, что вы – единственная среди нас, у кого есть такая шикарная версия для поездки в Англию… Мы её подкрепим кое-какими проверяемыми деталями и просим вас отправиться вместе с этой англо-американской компанией в Британию, познакомиться с ними и попытаться найти ответы на интересующие нас вопросы… Хотя бы на часть из них… Ну а я пока займусь вызволением вашего мужа. Соответствующие письма уже составлены и отправлены.

– Один вопрос, ваше сиятельство… Нам – это кому?

– Это нужно мне и России…

Поезд Санкт-Петербург – Москва

Императорский поезд Марии Федоровны миновал Бологое, когда уже стемнело.

Стоя у окна и провожая взглядом редкие огни плывущего по снежным волнам города, вдовствующая императрица раз за разом отматывала нить воспоминаний, пытаясь понять, когда её первенец перешёл ту грань, после которой на него была объявлена охота. Кто её объявил и какую цель преследует? Она, как мать, прекрасно понимала, что более безобидного властителя, чем ее Никки, просто не может быть на свете. Тихий, спокойный, никогда ни с кем не спорящий, увлеченный гораздо больше охотой и семьей, чем государственными делами… Кому он мог помешать и перейти дорогу? Или, может быть, его нерешительность и мягкотелость как раз стали причиной для агрессии?

– Пути заметает, – тревожно доложил хозяйке восьмиосного особого вагона гофмаршал, – если метель не уймётся, придётся остановиться в Твери.

Мария Федоровна молча кивнула и опять погрузилась в воспоминания.

Известные черты характера ее сына в правящих кругах империи действительно вызывали опасения. Не скрывая их, адмирал H.M. Чихачев, управлявший Морским министерством, говорил сыну варшавского генерал-губернатора, что «наследник – совершенный ребенок, не имеющий ни опыта, ни знаний, ни даже склонности к изучению широких государственных вопросов. Наклонности его продолжают быть определенно детскими, и во что они превратятся, сказать невозможно. Военная строевая служба – вот пока единственное, что его интересует. Руль государственного корабля [выпал] из твердых рук опытного кормчего, и ничьи другие руки в течение, по всей вероятности, продолжительного времени им не овладеют. Куда при таких условиях направит свой курс государственный корабль – Бог весть».

И если бы только он… О неспособности ее мальчика носить корону гудело, как растревоженный улей, всё высшее общество. Уже в 1890-х годах впервые заговорили о безволии Николая II, якобы не способного вести русский политический корабль. Что бы он ни предпринимал, все встречало скептическое отношение и ухмылку. Кое-что Мария Федоровна слышала сама, о многом догадывалась. Ещё больше ей доносили многочисленные «сороки на хвосте», для которых в высшем свете не было никаких секретов.

«Неограниченное самодержавие до царствования Александра II было логично, – откровенничал в яхт-клубе барон H.E. Врангель. – Но после освобождения крестьян в 1861 году оно стало невозможно. Мыслящая Русь это понимает, народ – инстинктивно чувствует…»

«Вспомяните меня, – говорил о Николае II министр внутренних дел И.Н. Дурново, беседуя в день смерти Александра III с министром финансов С.Ю. Витте. – Это будет нечто вроде копии Павла Петровича, но в настоящей современности». Витте в беседах с покровительствующей ему Марией Федоровной потом часто вспоминал этот разговор, соглашаясь с тем, что у Николая II было немало черт Павла I и даже Александра. Но если Александр I по своему времени являлся одним из самых образованных русских людей, то император Николай II обладал «средним образованием гвардейского полковника хорошего семейства».

Вспоминая свой разговор с П.Н. Дурново, журналист и издатель А.С. Суворин записал в дневнике его слова о царе, произнесенные вскоре после кончины Александра III: «Это будет слабосильный деспот». Ее Никки – деспот… Мария Фёдоровна улыбнулась и покачала головой.

Бологое окончательно растаяло в метельной мгле. Несмотря на все меры утепления, от оконного стекла, а может быть, и не только от него, в лицо матери царя могильным холодом дышала январская стужа. Императрица передернула плечами, опустила бархатную штору, запахнула шаль и, неторопливо ступая по мягкому ковру, подошла к своему письменному столу. Надо что-то написать в дневнике… Ох уж это «надо»… Кажется, она осталась в этой семье единственной, кто свято чтит традиции и этикет, считая их нарушение плохим предзнаменованием. Ни свёкр – Александр II, ни муж – Александр III, ни сын – Николай II такими условностями себя не обременяли…

Свадьбу Никки и Аликс сыграли, не переждав сорокадневного траура по отцу, в день рождения императрицы Марии Федоровны, накануне Рождественского поста. Событие не имело аналогов в императорской семье, но на это молодой государь не обратил внимания. Даже Александр II, стремившийся как можно скорее узаконить свои отношения с княжной Долгорукой, венчался лишь спустя сорок дней после кончины императрицы Марии Александровны. Конечно, второй брак царя-реформатора и свадьбу его внука сравнивать некорректно, но все-таки вопросы придворного этикета Николай II откровенно игнорировал.

А коронация!.. Мария Фёдоровна гнала от себя эти воспоминания, но они назойливо вновь и вновь вставали перед её глазами в мельчайших ужасающих подробностях: когда Никки протянул руку к короне и хотел взять ее, тяжелая бриллиантовая цепь ордена Святого Андрея Первозванного, символ могущества и непобедимости, оторвалась от горностаевой мантии и упала к его ногам. «Один из шести камергеров, поддерживающих царскую мантию, наклоняется к сверкающей на полу регалии и подает ее министру Двора. Тот прячет Андреевскую цепь… в карман… Кошмар!»

А потом Ходынка! Эта треклятая Ходынка и записка Александры Викторовны Богданович, хозяйки одного из крупнейших светских салонов Санкт-Петербурга… «Когда царь ехал к германскому послу на музыкальное собрание и спектакль, народ ему кричал – “не на обеды он должен ездить, а поезжай на похороны”. Возгласы “разыщи виновных” многократно раздавались из толпы при проезде царя. Народ, видимо, озлоблен».

Вот он – результат домашнего воспитания, да, пожалуй, угодливых лакев и горничных, окружавших с малых лет наследника. Решений, выработанных в результате широкого обмена мыслями, в спорах и прениях, для него не существует. Недавно он сказал одному из своих приближенных: «Зачем вы постоянно спорите? Я всегда во всем со всеми соглашаюсь, а потом делаю по-своему!» Это пренебрежение высший свет чувствует и платит царю той же монетой. Мария Федоровна прекрасно помнила первый для Никки прием дипломатического корпуса в Зимнем дворце. На фоне дворцового великолепия, расшитых золотом генеральских мундиров, дипломатов и придворных многим современникам царь в пехотном полковничьем мундире с лентой ордена Святого Александра Невского казался маленьким и тщедушным. Острили даже по поводу этой награды, замечая, что ордена Святого Владимира, учрежденного за отличия на государственной службе, новый царь пока себе не пожаловал.

Редактор крупнейшей и влиятельной газеты «Новое время» А.С. Суворин в первый день нового, 1898, года пересказывал свой характерный разговор с сыном, в котором затрагивалась тема прихода в Порт-Артур английских кораблей: «Что же это, государь проглотит такую обиду?» – «Отчего не проглотить? Он только полковник». – «Ну, пускай он произведет себя в генералы и таких обид не прощает».

Мария Федоровна села за стол и подвинула к себе папку, взятую специально в дорогу. Надо ещё раз просмотреть список тех, кого ее сын приближал к себе в последнее время. Наверняка злодей кроется где-то среди них, а может быть, они вообще все как-то связаны.

«Что нужно делать, как править?» – этот вопрос волновал Никки с первых лет царствования, выбирал он себе советчиков весьма нетрадиционных… Вот среди них и стоит покопаться.

Николай II обращался к разным людям, часто стоящим от власти далеко. Он искал неофициальных советчиков, унаследовав традицию использования мнений «безответственных лиц» от покойного отца. Александр III, по словам М.А. Таубе, «при всем своем “самодержавии” и рядом с такими, так сказать, “самодержавными” министрами, как Победоносцев и граф Дмитрий Толстой, не отказывался прислушиваться и к мнениям частных застрельщиков, вроде Каткова и князя Мещерского». «Частный застрельщик» Мещерский был унаследован Николаем II от отца. Но им дело не ограничилось.

Одним из новых советчиков на короткое время оказался «человек ниоткуда» – инженер Николай Александрович Демчинский, увлекшийся предсказаниями погоды. Обладая литературным даром, он сумел «пробиться» к С.Ю. Витте. Через министра финансов ему удавалось получать значительные суммы на свои «предсказательские» изыскания – по 25–30 тысяч рублей в год. Но роль метеоролога Демчинского не устраивала: он воспользовался ею для проникновения к императору. Весной инженер обратился к министру Императорского двора барону В.Б. Фредериксу с просьбой передать его письмо на высочайшее имя, где сообщал, что знает, как без репрессий можно прекратить студенческие беспорядки. Для разъяснения плана он испрашивал аудиенцию. Летом Демчинский направил Николаю II еще одно послание, призывая предпринять решительные меры для реформирования «устаревшего строя».

Трудно сказать, чем более заинтересовался царь – статьями Демчинского о погоде или его политическими письмами, но аудиенцию ему дали. Царь спросил: «Вы, кажется, делаете прогнозы не только о погоде…» На это инженер ответил, что, прожив на свете более полувека, выработал в себе определенные взгляды на общественную жизнь России и был бы счастлив разрешению откровенно написать об этом. Николай II разрешил. Демчинский писал, что «в населении России есть 10 % недовольных, 90 % равнодушных и ни одного довольного. Пока в стране нет явлений, резко затрагивающих интересы широких кругов, равнодушная масса может служить опорой власти, но как только такие явления возникнут, недовольство неминуемо проникнет в среду равнодушных и они перестанут быть опорой».

Откровенное письмо Демчинский неосторожно показал князю В.П. Мещерскому, так же как он имевшему право писать лично царю. Князь увидел в инженере «конкурента» и довел до сведения Николая II информацию о том, что заблаговременно ознакомился с письмом. Последовал высочайший приказ – и Демчинский потерял право писать лично царю.

Инженер пропал, но желание получать дополнительную информацию от людей, никак не связанных с властью, у Николая II никуда не делось. Так в жизни царя появился такой же, как и Демчинский, «человек ниоткуда» – Анатолий Алексеевич Клопов[94], из семьи фридрихсгамского «первостатейного» купца, чиновник в Комитете железных дорог во Временном статистическом отделе. В 1880-е годы он занялся самостоятельными статистическими исследованиями волжской хлебной торговли. Писал статьи и записки, обращаясь с просьбами к влиятельным лицам – графу Воронцову-Дашкову, Плеве, Суворину, пока его не представили царю. Государственный секретарь Половцов, знавший историю возвышения Клопова, рассказывал Марии Федоровне, что его, как «выдающегося по своему необыкновенному патриотизму, чистоте побуждений и отменному пониманию русской народной жизни» человека, рекомендовал царю Александр Михайлович. «Император, – рассказывал Половцов, – имел неосторожность не только принимать и выслушивать этого невежественного проходимца, но даже поручил ему, под предлогом составления подворных описаний в местностях, страдавших от голода, объехать Россию и представить государю настоящую картину народного бедственного положения, скрываемую от государя министрами».

Откровенность и простодушие Клопова, очевидно, очаровали царя, якобы заявившего после первой встречи со статистиком: «Я первый раз чувствовал себя так хорошо с этим искренним человеком». Искреннему человеку можно доверять, тем более что он ведет себя совершенно не так, как придворные льстецы, – в пылу спора может прижать царя в угол, взять за пуговицу. Этикета Клопов не признавал, откровенно говоря с Николаем о народных нуждах, конечно же, как он их понимал. Такой человек мог понравиться самодержцу, всегда желавшему видеть около себя бескорыстных и преданных людей. Но жизнь учит, что в простоте не всегда заключена правда. Более того – «простота хуже воровства», как гласит русская пословица. И Николай II, судя по всему, оказался заворожен именно такой простотой. «Клопов принадлежал к распространенному в России типу страстных, но неуравновешенных, неспособных к систематическому труду и логическому мышлению искателей и поборников правды, – характеризовал его императрице свой человек в окружении царя. – То, что, нарушая закон для восстановления справедливости к отдельному человеку, он нарушает самый государственный строй, об этом Клопов думать не хочет, это ему неинтересно».

«Эти советчики, – позволил себе негодовать состоявший ныне военным агентом при бурах Василий Иосифович Ромейко-Гурко, – мечтают путем личного усмотрения исправить все те людские настроения, которые закон в его формальных проявлениях ни уловить, ни тем более упразднить не в состоянии». Военный министр Куропаткин рассказывал Марии Федоровне, как Горемыкин жаловался ему на внутреннюю неурядицу, которую увеличивает и сам царь. «Этот гусь [Клопов] разъезжает с бумагой от Гессе в особых вагонах и мутит всех в Тульской губернии, заодно с Львом Толстым. Ездит с большою свитою, гласно для всех, кроме министра внутренних дел».

Мария Федоровна отложила бумаги и вызвала камер-лакея. Горячий чай сейчас будет в самый раз – и от усилившегося к ночи мороза, и от чувства полного бессилия, которое наваливалось каждый раз, когда императрица пыталась понять, как помочь своему ребенку не потерять корону, а вместе с ней и голову…

Что же произошло дальше? Раздражен, видно, был не только Горемыкин. Невозможность «выйти за круг» строго очерченных правил нервировала и Николая II, он чувствовал себя ущемленным. Секретного «единения» с представителем народа – титулярным советником Клоповым, желавшим «раскрыть глаза» царя на творящиеся в России безобразия, – не получилось. Неудачная история инспекционной поездки Клопова, по словам В.И. Гурко, оставила «тяжелый осадок в душе государя». Желание проявить инициативу, конечно, при этом не ослабло, но стало выливаться уже в иные формы. Проявление «твердости характера» стало для Никки, очевидно, idee fixe, точно так же, как и стремление найти честных и бескорыстных советников, не имевших отношения к высшим правительственным или придворным сферам.

– Но, Боже милостивый! За это не убивают! – не выдержав, вскрикнула вслух Мария Фёдоровна и, оглянувшись, добавила: – Прости, Господи!

И перекрестилась на «Купину Неопалимую», стоящую на краю стола. Эта икона стала спутницей императрицы после того страшного крушения, которое разделила её жизнь на «до» и «после»[95]. Тогда никто из императорской семьи не погиб и даже не пострадал, хотя погибли все лакеи, официанты и даже собака, лежавшая у ног царя. Но после этой трагедии привычная и достаточно безмятежная жизнь закончилась, и в семье Марии Фёдоровны прописалась смерть. Сначала ушёл в самом расцвете сил, не дожив и до пятидесяти, Александр III, потом от чахотки сгорел Георгий… И вот теперь чуть не погиб Никки… Происходит что-то страшное и неуправляемое, что она, императрица и мать, понять не может…

Мария Федоровна взяла в руки очередное «донесение низов». Им оказалось письмо рано осиротевшей дочери обер-прокурора, поэтессы Зинаиды Гиппиус. Любимица литературного критика Философова, пытаясь объяснить происходившее в конце XIX – начале XX столетия, писала: «Что-то в России ломается, что-то остаётся позади, что-то, народившись или воскреснув, стремится вперед… Куда? Это никому не известно, но, на рубеже веков, в воздухе чувствуется трагедия. О, не всеми. Но очень многими, в очень многих».

«Ну что ж, если даже такие столпы консерватизма, как К.П. Победоносцев, не видели радужных перспектив, постоянно твердя, что Россия на всех парах идет к конституции, что ж тогда ждать от “ловцов душ” – поэтов и артистов? – подумала императрица. – Как там говорил по этому поводу конфидент обер-прокурора Святейшего синода генерал Киреев: “Слаб еще, не разыгрался поток конституционных идей, но плотина, которая ему противопоставляется, еще слабее!”»

– Плотина, – прошептала Мария Фёдоровная, откинувшись в кресле. Перед её мысленным взором встала могучая фигура покойного мужа – Александра III, и на его фоне – более чем скромный внешний вид сына – Николая II… Да … Какая уж тут плотина… Но мы ещё поборемся!

В то же время…

Тула. Лев Николаевич Толстой

Готовился побороться и Лев Николаевич, которому почти одновременно доставили решение Синода и личное приглашение императора на аудиенцию. Скорее всего, он проигнорировал бы и то, и другое, но уж очень заковыристо и необычно – не по протоколу – было составлено приглашение, где самодержец выражал надежду на встречу «если, конечно, писатель не испугается открытой дискуссии с ним и с клириками». Император, зная гордый нрав графа, самым бессовестным образом брал его на «слабо», и Лев Николаевич ожидаемо «закусил удила». «Кто испугается? Я? Да я их всех…» И вот теперь он сидел в ожидании поезда на Москву, перебирая свои записки и воспоминания, эволюцию своих чувств и мыслей при воцарении Николая II.

Вскоре после восшествия на престол молодого императора он начал писать рассказ-сказку «Молодой царь». Сюжет был прост: царь, только что вступивший на престол, решил, устав от трудов праведных, устроить себе отдых в рождественский сочельник. Накануне он много работал с министрами: утвердил изменение пошлины на заграничные товары, поддержал продажу от казны вина и новый золотой заем, одобрил циркуляр о взыскании недоимок, указ о мерах пресечения сектантства и правила о призыве новобранцев. Наконец, царь освободился, вернулся в свои покои и стал с нетерпением ждать прихода супруги, но пока ждал – уснул. Его разбудил некто – «он», кого царь ранее не знал.

По ходу рассказа становится понятно, что Толстой под видом этого неизвестного хотел показать Христа. Христос провел царя по различным местам, показав, к чему приводит исполнение его распоряжений, – к убийству на границе несчастных контрабандистов; к повальному пьянству в деревнях, где люди уже перестают быть людьми, теряя человеческий облик; к притеснениям неправославных христиан; к насилиям и смертям невинных в ссылках. После всего увиденного, проснувшись в слезах, молодой царь в первый раз «почувствовал всю ответственность, которая лежала на нем, и ужаснулся перед нею». В беспокойстве он вышел из своих покоев и в соседней комнате увидел старого друга своего отца. Тот попытался убедить его, что все не так уж плохо, что не надо преувеличивать собственную ответственность. «И ответственность на вас только одна – та, чтобы исполнять мужественно свое дело и держать ту власть, которая дана вам. Вы хотите добра вашим подданным, и Бог видит это, а то, что есть невольные ошибки, на это есть молитва, и Бог будет руководить и простит вас».

Услышав это, молодой царь обратился с вопросом к жене, а та не согласилась с царедворцем. Обрадовавшись сну, увиденному супругом, она, «молодая женщина, воспитанная в свободной стране», признала, что ответственность, лежащая на царе, – ужасна. «Надо передать большую часть власти, которую ты не в силах прилагать, народу, его представителям, и оставить себе только высшую власть, которая дает общее направление делам». Завязался учтивый спор: с царицей не согласился царедворец. Но царь вскоре перестал слышать спор, внимая голосу «спутника в его сне». Тот убеждал царя, что он, прежде всего, человек, у которого помимо царских есть и человеческие обязанности, вечные – «обязанность человека перед Богом, обязанность перед своей душой, спасением ее и служения Богу, установлением в мире Его царства».

«И он проснулся. Жена будила его, – завершал свое повествование Толстой, замечая: – Какой из тех трех путей избрал молодой царь, будет рассказано через пятьдесят лет».

Что выбрал молодой царь, писатель узнал после встречи государя с земствами в январе 1895 года. Самодержец бросил в лицо собравшимся, чтобы никто даже не мечтал о каком-либо участии в управлении страной. Люди сочли себя оскорбленными. Лев Николаевич встречался с одним из депутатов, присутствовавшим на том памятном приеме. В выражениях депутат не стеснялся: «Вышел офицерик, в шапке у него была бумажка; начал он что-то бормотать, поглядывая на эту бумажку, и вдруг вскрикнул “бессмысленными мечтаниями”, – тут мы поняли, что нас за что-то бранят, ну к чему же лаяться?»

Конечно же, к такому выбору царя Толстой отнёсся резко отрицательно. Даже начал работу над статьей о «бессмысленных мечтаниях», желая опубликовать ее в России. Потом понял, что цензура не позволит статье увидеть свет, и оставил эту идею. Сейчас граф раскопал в своих архивах и взял наброски с собой, намереваясь или зачитать публично или в крайнем случае подарить самодержцу, уведомив, что там всё про него:

«Ребенок начинает делать какое-нибудь непосильное ему дело. Старшие хотят помочь ему, сделать за него то, что он не в силах сделать, но ребенок капризничает, кричит визгливым голосом: “Я сам, сам”, – и начинает делать; и тогда, если никто не помогает ему, то очень скоро ребенок образумливается, потому что или обжигается, или падает в воду, или расшибает себе нос и начинает плакать. И такое предоставление ребенку делать самому то, что он хочет делать, бывает если не опасно, то поучительно для него. Но беда в том, что при ребенке таком всегда бывают льстивые няньки, прислужницы, которые водят руками ребенка и делают за него то, что он хочет сделать сам, – и сам не научается, и другим часто делает вред».

Перечитав ещё раз своё творение пятилетней давности, писатель нахмурился. Нет, не подойдёт – слабовато… придётся ещё объяснять, что под няньками он имел в виду русскую бюрократию в виде стаи «жадных, пронырливых, безнравственных чиновников, пристроившихся к молодому, ничего не понимающему и не могущему понимать молодому мальчику, которому наговорили, что он может прекрасно управлять сам один».

Покачав головой, Лев Николаевич решительно взял в руки карандаш и на обороте размашисто начертал: «Вас, вероятно, приводит в заблуждение о любви народной к самодержавию и его представителю – царю то, что везде, при встречах Вас в Москве и других городах толпы народа с криками “ура” бегут за Вами. Не верьте тому, чтобы это было выражением преданности Вам, – это толпа любопытных, которая побежит точно так же за всяким непривычным зрелищем. Часто же эти люди, которых Вы принимаете за выразителей народной любви к Вам, суть не что иное, как полицией собранная и подстроенная толпа, долженствующая изображать преданный Вам народ»[96].

Ну вот так-то лучше… Конечно, еще не очень, но время подправить ещё имеется..

– Я тебе покажу, мальчишка! – бормотал граф, размещаясь в купе поезда, следующего по «чугунке» из Тулы в Первопрестольную. – Значит, «если я не испугаюсь»? Ты увидишь, как Толстые в атаку ходят! – и поправил золотой крест, покрытый красною финифтью[97], – единственную военную награду, которой он был удостоен за многие сражения во славу Отечества.

Рязань. Императорский поезд

Несмотря на разгулявшуюся стихию, настроение у императора было приподнятым. На задний план ушла даже зудящая тревога по поводу встречи со вдовствующей императрицей, дворянско-купеческим и церковным активом, которые знали Николая II как облупленного и не могли, не имели права не заметить разительных перемен в его речи, мимике и манерах. C помощью Ратиева он заготовил несколько сюрпризов, сказав про себя спасибо так удачно подвернувшемуся покушению. И тем не менее… Нет! Говорить про покушение слово «удачно» было неправильно. Но сколько же всего на него можно списать и сколько полезного сделать, что без этого происшествия смотрелось бы непонятно, нелогично и немыслимо…

Причина хорошего настроения императора крылась не только в этих организационных экспромтах, но и во внешне совсем неприметной встрече с поручиком-кавалергардом, которая произошла как бы невзначай прямо в помещении рязанской станции. С тем, кому он лично был обязан очень многим, если не всем, в той, прошлой жизни и без кого ему было так неуютно в этой.

17 апреля 1943 года.

Москва. Кремль

«Товарищу Сталину лично. О необходимости организации средних специализированных военных школ Суворова и Нахимова». Генерал-майор Игнатьев А.А. Город Москва, проезд Серова, дом 17, кв. 15. Тел: К-0-81-55».

На докладах этого человека Сталин уже давно ставил утвердительную отметку не глядя, так как был уверен – предложения Алексея Алексеевича Игнатьева продуманы, взвешены и полностью отвечают интересам страны и государства. И у этой уверенности были веские причины.

В 1924 году к нему, ещё совсем «зелёному» генеральному секретарю партии, не имеющему тогда ни власти, ни веса среди большевиков-ветеранов, ни своей команды, обратился представитель загадочной организации с предложением, от которого невозможно было отказаться: царские военные фонды за рубежом, разветвлённая разведструктура и главное – секретная информация о спящих и активно действующих агентах Британии, США, Германии, Франции – в обмен всего на обещание очистить Россию от представителей вышеперечисленных держав, без чего СССР был обречён на участь колонии. Так возникла личная разведка Сталина и плотное, хотя и негласное, сотрудничество генсека с её бессменным руководителем – Алексеем Алексеевичем Игнатьевым, работавшим всю Первую мировую войну военным агентом во Франции, собравшим под своим началом осколки финансовой службы графа Канкрина и создавшим на этой основе мощнейшую разведслужбу, имеющую своих людей в военных штабах, советах банков и даже в масонских ложах.

Работая на скромной и незаметной должности консультанта торгпредства СССР, граф Игнатьев и его нигде не афишируемая служба проводили такие операции, которые не раз ставили на дыбы контрразведки стран Запада.

В 1927 году в Европе был дерзко похищен архив Коминтерна. За эти бумаги готовы были умереть многие европейские и заокеанские банкиры. В них содержались сведения о том, куда именно пламенные большевики переводили деньги в дореволюционное время и в первые годы советской власти. Сразу после этого последовала отставка и высылка Троцкого, а в СССР начались процессы, которые потом назовут сталинскими чистками. В ходе допросов чекисты вдумчиво и планомерно выколачивали у «ленинской гвардии» шифры и доступы к секретным анонимным счетам, которые затем так же планомерно очищались людьми Игнатьева, а в СССР шли эшелоны с промышленным оборудованием, тракторами, материалами и вообще всем тем, что было необходимо для форсированной индустриализации страны.

В 1928 году в Париже неожиданно умирает генерал Врангель. Официальный диагноз – внезапно начавшийся туберкулез. Но родственники уверены: его отравили большевистские агенты.

В начале 1931 года неизвестные похищают лидера Белого движения Кутепова и делают ему смертельный укол ядом. Казалось бы, при чем здесь Игнатьев? Но почему-то именно его срочно вывозят из Франции, пока в Париже идет следствие.

1939 год. Легендарный шеф германской разведки Вальтер Николаи решает перевезти свой гигантский архив. По пути из одного замка в другой исчезает несколько грузовиков с секретными документами. В советской разведке об этом архиве не догадывается никто, кроме одного человека… И после этого руководитель Абвера Канарис смущённо докладывает Гитлеру, что его резидентура в СССР почти полностью разгромлена.

В это время Игнатьев работал уже в Москве. Вернулся в самый разгар репрессий – в 1937-м, ничего не боясь и ни в чем не сомневаясь, так как хорошо себе представлял, кто, кого и за что сажает и расстреливает. Сразу получил звание комбрига и смешную должность переводчика в Воениздате. Но именно после его приезда начинаются аресты в верхушке РККА – Корка, Фельдмана, Тухачевского, Эйдемана, Якира, Уборевича…

А потом было предложение красного графа Игнатьева о возрождении гвардии, возвращении армии погон и, наконец, – в 1943-м – предложение о воссоздании кадетских корпусов. Через неделю после принятия решения о создании нахимовских и суворовских училищ Игнатьеву будет присвоено звание генерал-лейтенанта. Идея, поданная беспокойным разведчиком, действительно стоила внеочередного звания.

Январь 1901 года. Рязань

В январе 1901 года Алексей Алексеевич Игнатьев, совсем не знаменитый, хотя и заметный в высшем свете гвардейский офицер, слушатель Николаевской академии, даже не подозревал, по какой надобности им заинтересовался царь, зато это хорошо представлял император, зная, откуда у офицера вскоре появятся сведения об оставшейся бесхозной финансовой разведке Канкрина. Поэтому после дежурных приветствий и представления сразу перешёл к делу, объявив о решении пожаловать поручика флигель-адъютантом и озадачив первой просьбой: без лишней помпы, тихо, по-семейному, устроить встречу царя с членом государственного Совета Алексеем Павловичем Игнатьевым.

На вопрос «О чем государь желает побеседовать с его отцом» император загадочно улыбнулся, похлопал поручика по плечу и произнес со значением: «Передайте батюшке, что я имею огромное желание поговорить о французских пирамидах…»

Теперь император чувствовал себя увереннее. Все нужные карты были уже на руках или в пределах досягаемости. Михайловичи, Ратиев, Ротшильд, Манташев, Нобель, Красин, Шухов, Классен, Бари, Трепов, Ипатьев, Гучков и вот теперь Игнатьев… Можно было начинать игру по-крупному.

Москва

Мария Федоровна сошла на перрон Николаевского вокзала с решимостью конкистадора Кортеса, прибывшего на побережье Южной Америки привести к покорности диких туземцев. Первый эскадрон её кавалергардов прибыл сюда же ещё накануне и терпеливо дожидался своего шефа в составе почётного эскорта на выходе из станционного здания работы архитектора Рудольфа Желязевича.

Чуткая женщина и опытный политик, вдовствующая императрица почувствовала, что в воздухе пахнет порохом, как только сделала первые шаги по московской земле. Внешне всё было благостно и духоподъёмно. В аккуратных шеренгах напротив друг друга, образуя коридор, стоял почетный караул Московского гарнизона великого князя Сергея Александровича и гренадёры Кавказской дивизии великого князя Николая Михайловича, но именно наличие этих двух подразделений в одном месте и в одно время заставило императрицу напрячься. А когда она увидела, где расположились, как стоят, как смотрят на нее и друг на друга сами великие князья с их свитами, Марии Фёдоровне стало вообще всё предельно ясно – её встречали две вражеские армии, готовые устроить междусобойчик прямо во время церемонии.

«Ну вот, Никки, – раздражённо подумала императрица, – это результаты твоей мягкости и уступчивости. Плюшевость императора, недостаточная твёрдость – и вот у нас уже не великие князья, не дружная семья, опора престола, а страсти Александра Дюма с мушкетёрами и гвардейцами…»

– Доброе утро, господа! – с улыбкой произнесла Мария Федоровна, выслушав дежурные приветствия. – Я так боялась, что эта жуткая непогода, обрушившись на нас в Твери, будет сопровождать меня до Москвы. Но сегодня прелестный день, не находите?

Погода, действительно, была на загляденье – ясная, морозная, со свежим снежком, еще не успевшим покрыться слоем сажи и грязи, украсившим деревья нарядными ослепительно-белыми одеждами. Зимнее яркое солнце, венчая всё это великолепие, дотягивалось своими лучами до глаз каждого прохожего, заставляя жмуриться, и создавало потрясающую атмосферу всеобщего праздника, с которым так диссонировали напряженные, серьезные лица встречающих.

– Мы рады видеть вас в добром здравии, – на правах хозяина города, первым начал разговор великий князь Сергей Александрович, растянув рот в церемониальной улыбке.

– Если бы понадобилось, мы были готовы нести вас через сугробы на руках, – добавил великий князь Николай Михайлович, изобразив на своем лице соответствующую торжественность.

– Как мило, – наклонила голову вдовствующая императрица. – Насколько я поняла, не все разделяют вашу радость, Серж. Некоторые даже не соизволили явиться на вокзал, не так ли?

– Его императорское величество, – вздохнул губернатор, недобро зыркнув на Николая Михайловича, – к сожалению, не смогли прибыть на вокзал, в связи с чем смиренно просили передать вам сожаление и извинения.

– Его императорское величество в настоящее время должен провести уже вторую встречу за это утро, а последняя аудиенция вчера закончилась далеко за полночь, хотя началась ещё до рассвета, – добавил, поклонившись, Николай Михайлович. – Как раз сейчас он направляется в Московский университет, где должны собраться все.

И в воздухе повисла пауза.

– Генерал Трепов собрал всех зачинщиков беспорядков и основных участников студенческих волнений, – продолжил за родственника Сергей Александрович. – Его императорское величество принял решение поговорить лично с теми, кто своими речами смущает умы, а своими действиями заставляет применять силу полиции.

– Та-а-ак, – слегка протянула, собираясь с мыслями, Мария Фёдоровна, – вы точно сейчас рассказываете про моего Никки? Мне крайне трудно представить своего сына, принимающего посетителей от рассвета и до полуночи, удостаивающего аудиенции вольнодумцев и бунтовщиков…

– Тем не менее так оно и есть, – слегка кивнул Сергей Александрович. – Ваше императорское величество, морозно! Приглашаю вас к себе хотя бы чуть-чуть отдохнуть с дороги, супруга Елизавета Фёдоровна будет безмерно признательна. Там за чаем и поговорим…

Затем великий князь зыркнул на сделавшего попытку приблизиться Николая Михайловича и закончил фразу тоном, в котором слышалось шипение запального шнура:

– Побеседуем в тесном семейном кругу.

Мария Фёдоровна понимающе улыбнулась и оглянулась на Николая Михайловича.

– Князь, вы позволите?

Сверкнув в сторону генерал-губернатора глазами, от которых можно было прикуривать, командир кавказских гренадеров учтиво улыбнулся.

– Конечно, матушка, как прикажете, но только с одним условием: после всех хлопот обязательно найдите время заглянуть в Кремль – Ксения Александровна и Сандро будут очень рады.

– Ксения в Москве? – приподняла удивленно бровь императрица.

– Все сейчас в Москве, государыня, – с почтительным поклоном ответил Николай Михайлович. – В момент таких эпохальных событий семья обязательно должна быть рядом с государем.

– Эпохальных событий? – опять удивилась Мария Федоровна. – Вы меня окончательно заинтриговали, господа. Едем!

Резиденция генерал-губернатора Москвы

– Голубчик, возьми-ка эту газету и прочитай вслух то, что процитировал мой сын, прежде чем начал извиняться перед людьми.

Князь Шервашидзе с готовностью взял со стола «Санкт-Петербургские ведомости» и с выражением, старательно соблюдая знаки препинания, прочёл заметку Суворина[98].

«Самодержавие куда лучше парламентаризма, ибо при парламентаризме управляют люди, а при самодержавии – Бог. И притом Бог невидимый, а точно ощущаемый. – Никого не видать, а всем тяжко и всякому может быть напакощено выше всякой меры и при всяком случае. Государь учится только у Бога и только с Богом советуется, но так как Бог невидим, то он советуется со всяким встречным, со своей супругой, со своей матерью, со своим желудком, со всей своей природой, и все это принимает за Божье указание. А указания министров даже выше Божиих, ибо они, заботясь о себе, заботятся о государстве и о династии. Нет ничего лучше самодержавия, ибо оно воспитывает целый улей праздных и ни для чего не нужных людей, которые находят себе дело. Эти люди из привилегированных сословий, и самая существенная часть привилегии их заключается именно в том, чтоб, ничего не имея в голове, быть головою над многими. Каждый из нас, работающих под этим режимом, не может быть неиспорченным, ибо только в редкие минуты можно быть искренним. Чувствуешь под собой сто пудов лишних против того столба воздуха, который стоит надо всяким. Нет, не будет! Все это старо»[99].

Мария Фёдоровна слушала бессловесно, лишь прищелкивая пальцами в местах, которые казались ей наиболее острыми и злыми. Князь уже умолк, а императрица всё держала паузу, погрузившись в свои мысли. Первым прервать молчание решился генерал-губернатор.

– Зачитав этот текст, Никки напомнил собравшимся о своей речи перед представителями земств пять лет назад и сказал, что его заявление об участии общественности в делах внутреннего управления как о бессмысленных мечтаниях было ошибкой. И сейчас, по истечении времени, он, наоборот, настаивает, чтобы желающие были активно включены в процесс управления. Обещает, что сам будет настойчиво просить совета у своего народа, и объявляет о формировании соответствующих органов, которые предлагает так и назвать – Советы!

– Советы, – повторила вслед за князем Мария Федоровна, – и кто же будет входить в эти Советы?

– А вот с этого момента как раз и начались сенсации! Его величество объявил о том, что избирать и, главное, – избираться в Советы – могут все подданные империи по достижении восемнадцати лет, независимо от пола, вероисповедания, сословной принадлежности и имущественного состояния на основе прямых, всеобщих, тайных выборов с правом избирателей на отзыв депутата в любое время.

– Все? – тихо переспросила Мария Фёдоровна.

– Все! – утвердительно кивнул губернатор Москвы великий князь Сергей Александрович и выжидательно посмотрел на императрицу.

– Советы кухарок и золотарей, – тихо проговорила маленькая хрупкая женщина, сильно сжав кулачки, – и кто его надоумил?

– А кто у нас в семье главный карбонарий и первый поклонник Французской революции? – нервно дёрнул шеей великий князь. – Кто у нас теперь ходит в фаворитах? Конечно же, этот Бимбо, в лапы которого Никки попал во время своего неожиданного путешествия в Тифлис и Баку… Какого черта его туда вообще понесло! – сорвался князь на фальцет.

– Спокойно, Серж, – раздался волевой голос стоявшей до этого в тени статной высокой дамы в свободном кремовом платье, почти полностью закрытом пуховым платком невероятных размеров. – Мы уже говорили с тобой на эту тему и ты согласился, что оставаться на месте, не зная, кто на тебя покушался, было опасно – преступник мог повторить свою попытку… Здравствуйте, Мария Федоровна, рада видеть вас в нашей скромной обители.

– Добрый день, Элис, – кивнула императрица супруге губернатора. – Вы про слух насчет отравления?

– Даже если это слух, действия государя все равно объяснимы. Любой нормальный человек старается покинуть место, которое может таить неясную и даже насквозь гипотетическую угрозу.

– Удивлена, – произнесла Мария Федоровна, не спуская взгляд с жены губернатора. – Я-то думала, что вы будете защищать свою сестру Аликс и первая броситесь поносить Никки за его грубое обращение с супругой.

Елизавета Федоровна пожала плечами.

– Аликс всё время требовала от Никки мужских поступков, властных, самостоятельных решений и вот наконец дождалась. На что же тут жаловаться? Или она думала, что он будет резок только с окружающими, а с ней останется по-прежнему ласковым котенком? Так не бывает. Если мальчик вырос, то во всем и везде, а не частями.

– Видимо, ваш муж – Серж – другого мнения…

Жена губернатора улыбнулась, подошла к неподвижно сидящему в кресле князю и чуть коснулась пальцами его прически.

– Серж расстроен совсем не новыми политическими экзерсисами государя. Никки изволил возобновить расследование ходынской давки и пообещал наказать виновных в ней, кто бы это ни был… Серж! Я же тебя предупреждала, что всё вернётся. Не надо было тебе вообще с ними связываться.

– С кем «с ними»? – встрепенулась императрица.

– Минни, – поморщился князь, как от лимона, – не придавайте большого значения словам Элис. Она часто выдаёт свои фантазии и чужие слухи за истину. Повторяю, Элис, Ходынка – это случайность! Трагическая, неприятная для меня случайность! И ничего более… Но я, действительно, расстроен. Никки объявил о недопустимости роста внешних заимствований и режиме жёсткой экономии. Предложил целый ряд мер… Но одна из них просто возмутительна…

– Я даже не представляла, что Серж интересуется экономикой, – улыбнулась Мария Федоровна, потянувшись за чаем, – и никогда не думала, что какие-либо вопросы в этой области его могут возмутить…

– Но Минни! Он объявил, что, вплоть до полного расчёта с внешним долгом, замораживает бюджет императорского двора и прекращает всякое содержание членов императорской фамилии[100].

Рука императрицы зависла в воздухе и медленно вернулась в исходное положение, так и не дотянувшись до чая.

– Скандал, – тихо, почти про себя произнесла Мария Федоровна, нервно комкая материю платья. – И что, Серж, ты хочешь сказать, что это ему тоже подсказали Михайловичи?

Князь закатил глаза, сделал неопределенный жест рукой, который можно было расценить как «Бог его знает…», и опять уставился в одну точку куда-то за окно.

– Ну хорошо, – медленно проговорила императрица, – он прекращает выплачивать содержание Императорскому дому, но как Никки представляет себе тогда его существование?

– Он снял запрет для фамилии на любые купеческие промыслы, – фыркнул губернатор с таким видом, будто ему предложили пойти на панель, – даже представил список заводов, интересующих его больше всего…

– Не только заводы, – опять настойчиво поддержала мужа Елизавета Федоровна. – Он говорил и про школы, и про больницы, которые хочет видеть в каждом селе. Что же касается великокняжеского семейства, то не будем прибедняться – среди нас нет ни одного, кто завтра умрёт с голоду, зато великое множество тех, кто за свою жизнь ни разу не ударил пальцем о палец… Давайте обратим лучше внимание на то, зачем Никки начал именно со своей семьи? Вы действительно думаете, что он решил сэкономить только на великих князьях?

– Может, об этом лучше спросить у Витте? – улыбнулась Мария Федоровна.

– Ну это вряд ли получится сделать немедленно, – вздохнул Сергей Александрович. – Сергей Юльевич слёг после того, как Никки назначил в помощь к нему двух заместителей – Шарапова и Мамонтова[101] с задачей провести детальную ревизию государственных финансов.

– Понятно, – улыбнувшись, зашуршала тканью платья императрица, испытывающая к Витте вполне определенную симпатию. – Я думаю, мы сможем это поправить. Ничего необратимого ведь пока не случилось, не так ли?

– Не так, – не согласился великий князь. – Государь публично объявил об отмене всех недоимок по выкупным платежам для крестьян, об освобождении от любых налогов тех, чей дворовой доход менее тысячи рублей в год, о восьмичасовом рабочем дне… Там ещё целый список, всего не упомню.

– О запрете детского труда и равных правах для мужчин и жещин на работу и его оплату, – подсказала Елизавета Федоровна. – Как сказал государь Сержу, «…благосостояние страны, дорогой мой князь, измеряется не богатством высших классов, а достатком низших». Это изречение, кстати, уже напечатали «Ведомости».

– Да, – фыркнул губернатор, – теперь простолюдины готовы носить царя на руках.

– Не только они, Серж, – улыбнулась Елизавета Федоровна.

– А кто еще? – взглянула на нее императрица.

– Женщины! Огромное количество жён, сестёр и дочерей самых разных семей из самых разных сословий вдруг почувствовали для себя какую-то другую перспективу, кроме дома-детей-рукоделья. Они ощутили этот пьянящий запах новых возможностей, и теперь… Мария Федоровна, ну не мне же вас убеждать, что не получится у наших мужчин удержать женщину, которая что-то твердо решила. Согласны?

– Согласна! – кивнула Мария Федоровна и решительно поднялась. – Мой сын собрал вместе всех бунтовщиков и направляется к ним на встречу. И я твердо намерена ехать туда же и, если надо, защитить силой оружия моего конвоя.

– Думаю, что это не потребуется, – усмехнулся губернатор. – Воодушевленные речью Никки, рабочие Зубатова тоже будут там и голыми руками задушат всех, кто попытается обидеть монарха, обещавшего восьмичасовой рабочий день, больницы, школы и образование для их детей без всяких ограничений.

– Да, – дополнила мужа Елизавета Федоровна, – Никки аннулировал циркуляр Делянова[102] и объявил о казенном вспомоществовании для всех простолюдинов, желающих получить инженерное образование.

– Рабочие, охраняющие царя, – покачала головой Мария Федоровна. – Ceci est absurde. Je ne crois pas![103] Едем!

Историческая справка

Елизавета Фёдоровна – Луиза Алиса, принцесса Гессен-Дармштадтская; в супружестве (за русским великим князем Сергеем Александровичем) великая княгиня царствующего дома Романовых. Сестра жены Николая II. В совершенстве овладела русским языком, говорила на нём почти без акцента. Вскоре после гибели мужа продала свои драгоценности (отдав в казну ту их часть, которая принадлежала династии Романовых) и на вырученные деньги основала Марфо-Мариинскую обитель милосердия. Поселившись в обители, Елизавета Фёдоровна вела подвижническую жизнь: ночами ухаживала за тяжелобольными или читала Псалтирь над умершими, а днём трудилась, наряду со своими сёстрами, обходя беднейшие кварталы, сама посещала Хитров рынок – самое трущобное место тогдашней Москвы, вызволяя оттуда малолетних детей. Там её очень уважали за достоинство, с которым она держалась, и полное отсутствие превозношения над обитателями трущоб.

Московский императорский университет

Улица, названная в XVIII веке Моховой из-за приезжих крестьян, торгующих тут мхом, которым конопатили деревянные стены домов, в зимний солнечный январский день 1901 года гудела, как разбуженный улей. Лоточники, прижатые толпой к стенам домов, уже не предлагали свой товар, а, закрыв его дерюжками и обхватив лотки руками, старались не быть затянутыми в водовороты москвичей. Извозчики, не успевшие покинуть вовремя столпотворение, слезли с облучков и держали под уздцы лошадей, прядающих ушами и нервно косящихся на людские потоки. Студенческие форменные тужурки причудливо смешивались с вицмундирами чиновников, фуражки инженеров – со строевыми кубанками. Настроение было приподнятое. Народ явно предвкушал зрелище.

– Нет, не проедем, – покачал головой князь Шервашидзе, вернувшись из «разведки». – Ваше величество, может, пешком попробуем? Тут всего двести шагов.

Мария Федоровна еще раз оглядела запруженную народом улицу, кивнула и легко спустилась на мостовую.

– Только без всяких официальных церемоний! – строго шикнула она на гофмейстера, надвинув на глаза меховой капюшон.

Главная аудитория императорского университета сегодня стала свидетельницей непривычно пестрой толпы слушателей. Середину амфитеатра заняли заранее собранные тут студенты и их преподаватели – те самые зачинщики беспорядков и их общественные защитники. Некоторые были в военной форме, как раз те самые, отданные в солдаты, но изъятые и доставленные сюда высочайшим повелением. Отсюда на кафедру исходила тяжелая аура, круто замешанная на обиде, страхе и тихой ненависти. Левое крыло заполонили вездесущие курсистки и другие дамы, не обучающиеся, но явно сочувствующие этому процессу и желающие приобщиться к миру фундаментальных и прикладных наук. Тут, наоборот, атмосфера была лёгкая, весенняя, ассоциирующаяся с выразительным fleur d’orange. Справа сидела профессура, щедро разбавленная различными чиновниками, офицерами и вообще всеми, кого можно назвать «служивым сословием». На галерке видны были рабочие картузы, малахаи и изредка раздавались выражения, далёкие от академических. И напротив этого разнокалиберного и разноголосого общества, опёршись на кафедру, стоял невысокий, совсем молодой безбородый человек в полувоенном френче без знаков различия, с лицом, будто изъеденным оспинами, с интересом поглядывающий на собравшихся в зале.

Никто на него не обращал никакого внимания, принимая за местного служащего. Все ждали царя. За ожиданием обменивались последними новостями, шуточками и подначивали друг друга, стремясь спрятать за нарочитой весёлостью некоторое волнение по поводу встречи с августейшей особой. Мария Федоровна, настоявшая на своем инкогнито, с трудом протиснувшись сквозь волнующееся людское море на место, занятое для нее расторопным Шервашидзе, тоже сначала не обратила внимания на этого мужчину, пока он не повернулся, и на фоне черной грифельной доски стал отчетливо виден такой знакомый профиль.

Остолбенев от неожиданности, Мария Федоровна, не веря своим глазам, еще раз оглядела помещение в поисках положенного в таких случаях церемониального сопровождения и, не найдя его, застыла в абсолютной и глубокой прострации. Вся её жизнь, весь её императорский опыт решительно отказывался принять такую инновацию, хотя она прекрасно помнила, как её собственный муж Саша, он же – император Александр III, обожал приезжать в её родную Данию именно из-за возможности свободно побродить по тихим улочкам, не обременяя себя всем этим великодержавным эскортом, которым постоянно тяготился и старательно его избегал там, где только возможно. Да и она сама с сестрой Александрой не раз и не два сбегала из отеческого дворца в Копенгагене, чтобы, прикинувшись простой горожанкой, побродить по лавочкам и кухмистерским, послушать сплетни на рынке и прикупить какую-нибудь безделушку у лоточника. Но когда дело касалось официальных встреч, все они были на высоте положения и старались изо всех сил соответствовать понятию «символ нации» и поддерживать величие престола. А Никки сейчас, вот прямо здесь своими руками рушит всё это хрупкое здание благоговения перед монархом. Этот внешний вид… Это непривычно «голое» рябое лицо… А, ну конечно – последствия ранения… Но всё равно – ужас!

– Господа! – около кафедры появился высокий пожилой шатен в костюме-тройке, с коротко подстриженной, но пышной бородой и аккуратно зачесанными назад уже седеющими волосами над высоким лбом. Прямые брови над голубыми глазами застыли домиком, отражая то ли смущение, то ли удивление.

– О! Министр прибыл! – зашуршали по рядам посвященные.

– Боголепов! Куда его величество спрятал? – выкрикнул кто-то развязно из центрального сектора.

Аудитория зашумела, раздался чей-то свист, смех. Ещё больше растерявшийся министр Боголепов затравленно глянул на императора, потом на аудиторию, вымученно улыбнулся.

– Господа, его императорское величество просил устроить встречу без чинов, и, честно говоря, я даже не ожидал такой ажиотации. Поэтому… ваше величество, – обратился он к человеку во френче.

Аудитория ахнула и на какое-то время превратилась в зарисовку финальной сцены Гоголя «Ревизор». Император прокашлялся, прищурил глаза и обвел хитрым взглядом притихших подданных.

– Прошу прощения у собравшихся, что явился без доклада, – по рядам прошел сдавленный вздох и шорох, – тем более что моя внешность после ранения еще не совсем каноническая. Но аудитория сегодня молодёжная, и я, надеюсь, больше соответствую ей именно в таком виде. Времени у нас мало… Точнее – много времени потрачено непродуктивно. Поэтому буду говорить сразу о главном – о допущенных ошибках, их исправлении и сделанных выводах…

Аудитория выдохнула и зашумела. Первое замешательство от непривычного вида и еще более непривычного появления царя прошло, наступила эмоциональная разрядка. Вот ведь он – царь, стоит близко – руку протяни, в скромном кителе и с виду совсем не орёл. Говорит не громовым голосом и выглядит уж точно не страшнее декана. А ну-ка!.. Первым пришёл в движение центральный сектор «штрафников», послышались крики «Даёшь свободу!», «Долой произвол!». Кто-то затопал ногами, кто-то начал колотить кулаками по столу. Студенческая масса закусила удила, садясь на своего любимого конька шумной манифестации «за всё хорошее против всего плохого».

Император с улыбкой оглядел самозаводящиеся ряды студиозов и вдруг, заложив два пальца в рот, оглушительно свистнул. Если бы он вынул револьвер и выстрелил в потолок, эффект был бы меньше. Только что беснующаяся аудитория замерла, удивленно таращась на невиданную картину по-разбойничьи свистящего самодержца, и не где-нибудь, а в академической аудитории! Притихли не только студенты. От такого пердимонокля остолбенели все остальные уважаемые люди. Даже рабочая галёрка перестала гудеть и переругиваться.

Император оглядел «терракотовое войско» и, оставшись довольным произведенными разрушениями в стереотипах собравшихся, продолжил с нескрываемой иронией:

– Если кто-то из присутствующих сможет привести исторический пример, когда свобода и защита от произвола были добыты свистом, топотом и улюлюканьем, я буду ходатайствовать перед ректором о досрочном вручении ему диплома и немедленно предложу должность посланника в Индии – тамошние туземные жители давно изнемогают под колониальным игом британской короны.

Часть лиц растянулась в улыбках, послышались смешки, но наиболее упорные снова начали долбить пол. Император подошёл к первому ряду, прислушался к создаваемому шуму, покачал головой и вздохнул.

– Каждый выбирает свою тактику в политике, но хочу предупредить – тому, кто осуществляет её в основном под столом, становится доступной только нижняя часть человечества.

Шутку оценил и рассмеялся весь правый сектор. Слева и в центре тоже раздалось несколько смешков, выслушав которые монарх произнёс лекторским тоном, повысив голос так, чтобы всем его было слышно:

– Вопреки мнению ученых-физиологов их коллеги – педагоги уверены: мозг – единственный думающий орган человека, но отнюдь не единственный, принимающий решения. Они шутят: «дятел – не птичка, а состояние души». Некоторые присутствующие, очевидно, решили продемонстрировать, как эта шутка выглядит в жизни?

Центр не выдержал и грохнул от смеха. Долбёж прекратился. Самых рьяных хлопали по плечу, приговаривая: «Дятел! Ей-богу, не птичка – дятел…» «Степан! Стёпа!!! Каким органом решения принимаешь? Аха-ха!..»

– Собирая вас здесь, – продолжил император, когда смех утих, – я исходил из того, что все ваши действия, включая те, что привели к столкновениям с полицией, были направлены на то, чтобы было лучше, а не на то, чтобы кому-то навредить, и надеюсь, что я не ошибся…

По рядам пробежал шорох, смех и возня стихли окончательно.

– Выводы я сделал следующие. Призывать в армию в виде наказания – это ошибка. Армия – это не тюрьма и не каторга. Служба в армии – почетная обязанность, – император выделил последние слова. – Поэтому решение о призыве студентов в армию я отменяю. Тот, кто не хочет добровольно носить военную форму, может снять её немедленно…

Офицеры, сидящие на правом фланге, одобрительно зашумели. Студенческий центр сначала взорвался аплодисментами, но затем, заметив, что таким образом он невольно солидаризируется с офицерским сословием, озадаченно замолчал. Император поднялся на второй ряд центрального сектора и, оглядывая студентов, будто ища знакомые лица, продолжил:

– Так получилось, что благодаря некоторым горячим головам университеты превращаются в настоящие арены боевых действий, но образованные люди понимают – любые войны рано или поздно заканчиваются, и на повестке дня остаётся главный вопрос – каким будет послевоенный мир? Если конфликтующие стороны не стремятся к полному уничтожению противника, то тогда придется договариваться. Во всяком случае, я – за то, чтобы договариваться! Поднимите руку, кто еще «за», – и поднял ладонь над головой, ожидающе окинув взглядом аудиторию.

Это было так неожиданно, что присутствующие остолбенели. Самодержец, предлагающий голосовать за его предложение, смотрелся как каннибал, предлагающий жертве высказать своё мнение по поводу меню предстоящего обеда. Мария Фёдоровна взглянула на сидящих в центральном секторе штрафников – там царили разброд и шатание. Ни о каком консолидированном противостоянии с тираном речь уже точно не шла. Она перевела взор на императора. Создавалось такое впечатление, что его всё происходящее совсем не напрягало. Наоборот, на лице монарха читалось почти не скрываемое удовольствие, удовлетворение и… Насмешка. Мария Федоровна могла поклясться – всё, что она только что услышала и увидела, было не спонтанной импровизацией, а тщательно продуманным и, может быть, даже отрепетированным выступлением. Ее сын сознательно добивался именно такой реакции аудитории и теперь наслаждался произведенным эффектом и замешательством собравшихся. Император тем временем, не опуская руки, прошелся вдоль центрального сектора, вызывающе скользя взглядом по студенческим лицам.

– Надеюсь, что преподаватели истории объяснили присутствующим, что означала в Древней Греции поднятая рука?

Неожиданно монарх остановился, как будто зацепившись взглядом за одного из присутствующих.

– А вы лично, господин Савинков, какое приняли решение? Считаете ли возможным о чем-то договариваться или предпочитаете воевать до победного конца?

Молодой, ничем не примечательный человек с редкой бородкой и скромными усиками, еле прикрывающими нервную губу, встал со своего места и огляделся вокруг, будто искал подсказки для ответа на заданный вопрос.

– Господин Савинков, вы можете самостоятельно сформулировать свою позицию, или вам необходимо посоветоваться с товарищами из Союза борьбы за освобождение рабочего класса? – участливо спросил император.

«Давит, не дает собраться с мыслями… – прокомментировала про себя действия сына императрица. – Интересно, кто такой этот Савинков и почему именно к нему такое внимание? И этот Союз борьбы за освобождение рабочего класса – что это?.. Надо справиться у Трепова…»

Савинков тем временем медленно повернул голову к монарху, слегка наклонил её и, глядя исподлобья прямо ему в лицо, не говоря ни слова, медленно поднял вверх правую руку. Плотину прорвало. Аудитория зашуршала платьями, заскрипела мебелью, и над головами присутствующих начали подниматься самые разные руки: пухлые и розовые, измазанные чернилами и тушью, натруженные и мозолистые… Особо вызывающе смотрелись на их фоне руки в лайковых, а также им подобных перчатках тонкой, хорошо выделанной кожи, явно принадлежащие аристократическому сословию, не допускающему даже самой мысли о голосовании вместе с «чернью».

Император ещё раз оглядел аудиторию и удовлетворённо кивнул: «Ну что ж, тогда можно приступать к работе…»

Торжество процедуры голосования, заимствованной в Древней Греции, нарушил резкий фальцет:

– Товарищи! Не слушайте сатрапа! Нам не нужны подачки! Мы сами возьмём то, что принадлежит нам по праву!

Обладатель сего голоса и буйной растительности на голове, невысокий коренастый крепыш в рубахе-косоворотке, с глубокой двойной складкой над переносицей, придававшей лицу суровое выражение, с глазами, светящимися от отчаянного безрассудства, в мгновение ока взлетел на стол, потрясая в воздухе сорванным с головы картузом и глядя на монарха с вызовом обреченного.

– Стоять! – лязгнула, как затвор, команда императора, заставляя жандармов и офицеров из правого сектора, дернувшихся к студенту, застыть соляными столбами.

Мария Фёдоровна, приподнявшаяся со своего места, чтобы лучше разглядеть оратора, даже не заметила, как оказалась сидящей на стуле с непреодолимым желанием вытянуть руки по швам.

– Никки-Никки! Je ne te reconnais pas! [104]– прошептала хрупкая женщина, глядя на сына широко раскрытыми от удивления глазами.

– Раз я сам голосовал за то, чтобы разговаривать, значит, будем продолжать, – уже другим, опять слегка ироничным тоном добавил император, – и считаю, что негоже прерывать собеседника, даже если он решил общаться вот таким оригинальным способом. Надеюсь, вам удобно на столе, Егор Сергеевич? Нет-нет, не слезайте, оставайтесь! Вы достаточно героически смотритесь, чтобы быть символом борьбы с произволом… Вы ведь для этого туда залезли?

– Откуда вы меня знаете? – несколько ошарашенно, но всё равно зло и с вызовом воскликнул студент.

– Готовился к беседе, – не отрывая глаз от горящего взгляда собеседника, произнес император, – изучал дела задержанных… Вас же сюда доставили прямо из Бутырки?

По «флёр-д-оранжевому» крылу аудитории прошла волна панических ахов – присутствие арестантов на расстоянии вытянутой руки подействовало на впечатлительных курсисток ошеломляюще.

– И не меня одного! – с вызовом выпалил студент.

– Не беспокойтесь, барышни! – проигнорировал последнюю реплику император, обращаясь к женской части. – Господин Сазонов – не злодей и опасен исключительно для органов правопорядка. Даже больше скажу – он и его товарищи вернутся из этой аудитории в свои дома, а не на тюремные нары, если только не задумают устроить прямо тут штурм Бастилии. Пообещайте, Егор Сергеевич, что будете вести себя прилично, не пугать дам, устраивая революцию в аудитории. Так и быть, можете спускаться. Продолжим разговор без митинговой риторики.

Пока Егор Сергеевич Сазонов спускался с пьедестала на грешную землю под свист и улюлюканье однокашников, Мария Федоровна мучительно искала и не находила объяснение происходящему на ее глазах действу. Где и когда Никки научился разговаривать с толпой, с такой агрессивной, заранее настроенной против него? Кто его этому научил? Великий князь Николай Михайлович? Даже не смешно. Вон он стоит скромно, забившись в угол, с глазами нараспашку! Тут не яхт-клуб с его аккуратными тупыми приборами, тут о взгляд порезаться можно! Толпа, как зверь, чувствует, кто её боится, и безжалостно расправляется с давшими слабину… А Никки – её скромный, тихий, застенчивый мальчик – чувствует себя среди этой неотёсанной публики, как рыба в воде![105]

Мысли Марии Фёдоровны бились о стену непонимания, как волны о борт корабля. А император тем временем уже вернулся на кафедру, облокотился на нее и продолжил прерванный монолог:

– Мы вступаем в двадцатый век – время узкой специализации и международного разделения труда. Но при этом есть два дела, в которых абсолютно все являются специалистами – как воспитывать детей и как управлять государством. Особенно остро это чувствуется в среде интеллигенции. Образованные люди хотят, чтобы их мнение было услышано, а потенциал – использован. Стоять на пути лавины, спускающейся с академической горы, я не собираюсь. Поэтому нахожусь тут и готов слушать и использовать. Разговор будет публичным, без всякой цензуры, с отменой всех ограничений и запретов на политические дискуссии. Итак, господа будущие политики, что вы хотите предложить и что собираетесь строить такого, за что готовы идти в тюрьму и на каторгу?

– Рай, ваше императорское величество! – с вызовом, громко и отчётливо произнёс Сазонов. – Мы собираемся построить царство небесное на Земле! И мы уверены, что у нас получится, если нам не будут мешать!

Аудитория вздохнула, как одно большое и грузное животное.

– Рай – это хорошо, – кивнул император, – я думаю, что никто из присутствующих, включая жандармских офицеров, не отказался бы хоть немного пробыть в таком месте ещё при жизни. Я даже не буду высказывать сомнения о наличии у вас планов и чертежей, которые позволят сконструировать эдемские сады без огрехов. Но если уж мы с вами находимся в храме науки, не правильнее ли было бы попробовать организовать для начала малую модель парадиза и проверить ваши планы и расчёты на себе и на своих друзьях?

Думаю, что при наличии столь весомой части студенчества, ищущей, бушующей, недовольной своим нынешним положением и уверенной, что они-то знают лучше, как управлять своим миром и вообще всей планетой, как следить за порядком, как налаживать свою жизнь. Ну что ж, думаю, мы сможем им помочь проявить себя, не конфликтуя с полицией. Для этой цели я предлагаю за чертой города образовать университетские самоуправляемые поселения по образцу американских кампусов[106], где организация быта, поддержание порядка и даже разрешение конфликтов будут отданы в полное распоряжение студенческих ассоциаций. Вот поживёте отдельно от строгих нянь – потренируетесь друг на друге, как строить общество светлого будущего, а потом с приобретенным опытом – добро пожаловать во взрослую жизнь. Уверен, что ваш опыт будет учтен и востребован. Вход государственной полиции в кампусы будет разрешен только по приглашению самого университета… Но это ещё не всё!..

Император поднялся по ступенькам, подошёл вплотную к Сазонову, ещё раз внимательно заглянул снизу вверх в глаза, как будто размышляя, продолжать задуманное или нет, затем тронул его за рукав косоворотки и спросил:

– Готовы ли вы, товарищ революционер, бороться с произволом не на словах, а на деле, показывая личный пример, как это надо делать?

– Естественно! – с готовностью ответил студент, судорожно ища и не находя никакого подвоха.

– Это прекрасно, – кивнул император. – В таком случае поручаю вам набрать среди студентов, пострадавших от произвола полиции, отряд добровольцев, которые готовы будут личным примером показать, как надо наводить порядок на улицах, чтобы при этом уже никто и ни от чего не пострадал. Вас экипируют так же, как и всех остальных жандармов, и предоставят возможность продемонстрировать пример лояльного и уважительного отношения к нарушителям общественного порядка. Причем не только на улице. Вам будет предоставлена возможность поддерживать порядок также в местах заключения, где вы также сможете продемонстрировать, как выглядит образец государственного служащего, которому чужд произвол и он уважает достоинство заключенных. Естественно, за вами будут наблюдать, и ход эксперимента будут тщательно протоколировать и описывать как представители жандармского управления, так и ученые университета. О вашей работе будет разрешено свободно писать отечественным журналистам… По результатам передового опыта будут внесены изменения в соответствующие уставы и положения. Согласны?

Сазонов молча кивнул и сглотнул несуществующую слюну. Во рту было сухо, как в Сахаре. Язык, казалось, сейчас поцарапает губы. Студенту чудилось, что его физически разрывает на части, где одна половина – революционная – требовала гордо отказываться от любой сделки с самодержавной властью, а вторая – консервативная – настойчиво поясняла, почему этого делать не стоит. Отказаться – значит сразу и навсегда потерять не только свое, но и лицо всего революционного движения, неотъемлемой частью которого Сазонов себя считал. Надеть форму тюремщика – это, конечно, не комильфо, но прослыть балаболом, сотрясающим воздух и пасующим перед реальным вызовом – гораздо хуже.

Непривычную, почти наркотическую ломку испытывал не только Сазонов. Студенческая аудитория в мгновение ока закипела и забулькала. В крутом императорском бульоне беспощадно варились студенческие мозги, не способные вырваться из привычного дискретного состояния – «мы – хорошие, но бесправные», «они – злые и тупые, но облеченные властью».

«А они ведь очень боятся оказаться на месте, которое им предлагает Никки… Даже понарошку, – подумала Мария Фёдоровна. – А сам Никки догадывается… Нет, он точно знает, чем закончатся эти эксперименты. Откуда он знает? Боже! Когда же закончится эта бесконечная аудиенция и я смогу, наконец, задать сыну вопросы, которые уже нет никаких сил носить в себе?»

Но это был не конец. Император снова вернулся на кафедру.

– Ну, что, господа бунтовщики, возможность построить рай на земле у вас теперь имеется, показать свои личным примером, как надо работать полиции, я вам предоставил, а вы, в свою очередь, обещайте не бузить в городе до совершеннолетия, то есть до получения диплома. Договорились? Заканчивая своё выступление, объявляю амнистию всем задержанным, арестованным, исключенным и предлагаю считать конфликт исчерпанным… Кто «за»?

Собравшиеся в аудитории дружно подняли правую руку, потом поднялись сами и, не сговариваясь, грянули «Боже, царя храни!». Мария Фёдоровна, чувствуя, как ее тоже захлёстывают эмоции, выглянула из-за спин вставших со своих мест мужчин, увидев уже не обиженные и злые, а воодушевленные и даже экзальтированные лица, перевела взгляд на кафедру… и с удивлением обнаружила, как неприятно императору слушать стандартные славословия в его честь, как неуютно он себя чувствует, как морщится и нетерпеливо поглядывает на часы, ожидая, когда же это, наконец, кончится.

«Весьма странно, – подумала про себя Мария Фёдоровна. – Он всегда так благоговейно относился к государственному гимну… Надо обязательно спросить, что изменилось?» Хотя она уже прекрасно видела и понимала, что изменилось всё.

Религиозные перегородки до неба не достают

Мария Фёдоровна опоздала всего на полминуты. Пока спускалась вниз, пока адъютанты растолкали студенческую толпу и обеспечили проход, император уже уехал, оставив за себя молодого, щеголеватого ротмистра-кавказца.

– Статс-секретарь Ратиев к вашим услугам, ваше императорское величество, – учтиво поклонился красавец-кавалерист. – Государь просил извиниться, что не может ждать ни секунды – он уже опаздывает на встречу с духовенством и просил сопроводить вас туда.

Вдовствующая императрица, находящаяся еще под впечатлением словесной схватки сына с мятежным студенчеством, недовольно поджала губы, но не желая прилюдно демонстрировать свои эмоции, коротким кивком выразила согласие и молча направилась вслед за офицером. В Грановитую палату, где проходила встреча с духовенством, они пришли очень даже вовремя – дискуссия была в самом разгаре. Это было видно по лицу обер-прокурора Победоносцева, являвшего собой готовую иллюстрацию к книге «Апокалипсис», и по назидательному тону императора, который не спеша, обстоятельно выговаривал глуховатым голосом:

– Нет у нас религии старшей и младшей, руководящей и подчиненной, правильной и неправильной. Есть полезные для Отечества и вредные, причем не сами по себе, а из-за конкретных людей, с которыми нужно уметь работать… Сегодня я собрал именно вас, а не догматы, и обращаюсь к вам, а не к пергаментным свиткам и преданиям старины глубокой… Ни народная память о героях, ни покрытые пылью скрижали никому не дают ни малейшего основания для привилегий. Кичиться верой предков или собственным происхождением – это совсем для скорбных умом. Поэтому прекратите немедленно рассказывать нам о «праве первой ночи» для правильно верующих и уж тем более пытаться обосновывать это право какими-то историческими ссылками, а то мы там вместе в них покопаемся и сравним, как креститесь вы и как крестились Андрей Первозванный и Сергий Радонежский. Тогда для вас начнётся совершенно другое богоискательство…

– Но, ваше величество, – отчаянно сопротивлялся отчитываемый, – заботясь исключительно о крепости престола, я надеялся, что имею право требовать…

– Меня вообще возмущает тот, – перебил чиновника император, – кто требует от других того, что должен в первую очередь требовать от себя…

Красный как рак Победоносцев, выслушав последнюю реплику и будучи возмущен до глубины души публичной поркой, попытался бессловесно и гордо, хоть и с трясущейся нижней губой, покинуть зал, но был остановлен тихой командой с уже знакомым Марии Федоровне металлом в голосе:

– Стоять! Сидеть!

Обер-прокурор рухнул в кресло как подкошенный.

– Дайте господину Победоносцеву воды, – уже другим, бесцветным тоном произнёс император, – и Священное Писание. Пусть освежит свои знания о гордыне, а мы продолжим. Итак…

– Что тут произошло? – шепотом осведомилась Мария Федоровна у стоящего прямо у входа клирика из свиты петербургского митрополита и только потом удивилась тому, что происходит и что она сама делает. Она, мать императора, тихо и скромно стоит у входа, и при ее появлении не прекращается заседание, не встают и не склоняются в почтении присутствующие. Внимание направлено только туда, где находится её сын, приковано к тому, что и как он говорит. Все остальное – не важно. Мало того, она тоже уже незаметно приняла эти новые правила и шепчется в уголке, как простая горничная с какой-то прислугой. I’mprobablement![107]

– Господин обер-прокурор пытался воспротивиться совместному совещанию государя с представителями Синода, иудеями, магометанами и староверами. И вот как неудобно вышло, – шёпотом ответил клирик и опять обратился в слух.

– Религиозные перегородки до неба не достают! – сухо, как сучок сломал, произнёс император. – Не считаю нужным воздвигать таковые и на земле.

Монарх подошёл ближе к притихшим рядам приглашенных, ловя на себе внимательные взгляды – настороженные, недоверчивые, ироничные, выжидающие.

– Объявляю о равноправии всех религий, кроме тех, которые призывают к унижению и уничтожению иноверцев, – слова падали в уши присутствующих весомо и размеренно. – Светская власть отныне не будет вмешиваться в церковные дела, толковать и даже комментировать догматы веры, однако потребует от всех без исключения конфессий способствовать объединению верующих в политическую нацию.

Император согнул руку в локте, продемонстрировав растопыренную пятерню.

– Вот как у нас выглядят сегодня конфессии империи! Такой конструкцией ни дом построить, ни врага ударить! А вот какой вид они должны иметь! – пальцы сжались в кулак, согнутая в локте рука поднялась вверх и с силой опустилась на столешницу. С грохотом и звоном подпрыгнули столовые приборы, а вместе с ними – все гости, не ожидавшие такой наглядной демонстрации единения нации. – А теперь скажите, – опять поднял вверх руку со сжатым кулаком монарх, – какой палец в этом кулаке главный? О каком надо заботиться и лелеять, а какой можно держать в чёрном теле? – тяжело вздохнув, император упёрся кулаками в стол, а взглядом – в священников. – Для меня лично все мои пальцы одинаково дороги, я не хочу какой-то из них отрезать, чтобы другому было больше места. Считаю, что право на существование имеют все и, чтобы выжить, должны быть один за всех и все за одного. И вы мне в этом будете помогать. А если не будете, то ваше место займут другие, и я буду договариваться уже с ними.

– Ваше императорское величество, всемилостивейший государь, – поднялся с места первенствующий член Святейшего Синода митрополит Антоний. – Можете не сомневаться, православная церковь всегда стояла и будет всецело стоять на страже интересов престола, будучи незыблемым столпом самодержавия. Пользуясь милостивым дозволением вашего величества, коим я не злоупотреблял и впредь не намереваюсь, я все же осмеливаюсь приступить к изготовлению двух записок: о недостатках церковных законопроектов и о способах созыва Церковного Собора – каковые записки желал бы представить вашему величеству. Всё это поможет укрепить веру и поддержать в подданных любовь к Божьему помазаннику.

Мария Фёдоровна, поддержкой и покровительством которой пользовался митрополит, с тревогой отметила, какая тень пробежала по лицу монарха во время произнесения этой выспренной речи, как оно окаменело и какими колючими сделались глаза. «Не то, отец Антоний, совсем не то ждал от тебя мой сын», – с горечью подумала императрица, закусив губу от предчувствия скорой грозы.

– К сожалению, – император тяжело распрямился, достал из кармана трубку и начал дирижировать ею в такт своим словам, – его высокопреосвященство понял поставленную задачу как чисто бюрократическую, а это неправильно. Ничего, мы его поправим. А чтобы не было непонимания в дальнейшем, я скажу, чем наше совещание должно закончиться…

Император сделал несколько шагов вдоль рядов собравшихся, как будто собираясь с мыслями и всё больше бледнея.

– Оно должно завершиться подписанием меморандума о взаимном уважении и взаимопомощи всех конфессий империи, с объявлением о прекращении внутренних распрей, если таковые имеются. Для того чтобы этот документ не остался пустой декларацией, представители каждой конфессии составят список действий и заявлений, которые они считают неприемлемыми и оскорбительными, а представители остальных конфессий дадут письменное обязательство воздерживаться сами и удерживать единоверцев от указанных действий и заявлений. Вторым обязательным условием окончания совещания является учреждение Российской духовной академии с числом факультетов, равных числу конфессий, и набором единых предметов для всех факультетов, необходимых для единообразного понимания отечественной истории и текущих задач, стоящих перед государством, а значит, перед каждой конфессией отдельно…

Император обвел взглядом притихшее духовенство, молча внемлющее его словам. К горлу подступала тошнота, и на лбу проступил холодный пот. Энергии, без остатка потраченной на студентов, сейчас катастрофически не хватало. А духовники сидели с опущенными головами и на последние слова вообще никак не реагировали. «Ах вы, засранцы!» – подумал он зло, почувствовав в этой гробовой тишине эхо русской поговорки «Мели, Емеля, – твоя неделя!».

– Никто из присутствующих не покинет Кремль, пока эти документы не будут подписаны, – тихо, но твёрдо добавил монарх, – и это еще не всё! Реформы ожидают монастыри! Все до единого… Они будут включены в единую систему государственной безопасности, как учебные, исследовательские и производственные заведения, профиль и характер деятельности которых представляют государственную тайну. Таким образом мы расширим понятие «таинство» некоторыми светскими задачами. Впрочем, это касается не только монастырей и не только православия. Каждой религиозной организации найдётся применение в народном хозяйстве. И только в этом случае конфессия может претендовать на казенное вспомоществование. Тунеядцы и нахлебники нам не нужны. Государство в его нынешнем состоянии их просто не потянет.

Духовенство при последних словах зашевелилось и начало переглядываться: члены Синода – недоуменно, староверы – торжествующе, мусульмане – растерянно, иудеи – с чисто одесской иронией.

– Конечно, я понимаю, что тема межконфессионального взаимодействия и сотрудничества не так популярна, как вопросы противостояния, подсиживания и интриг, – продолжал император. На его лице появилась какая-то подозрительная улыбка, больше похожая на судорогу. – Но время нынче другое, и оно диктует новые требования, им придется соответствовать. Могу вам помочь, назначив координатором этой громадной работы человека, достаточно авторитетного и не связанного обязательствами по отношению к какой-либо конфессии. Мне лично идеальной кандидатурой на эту беспокойную должность видится присутствующий здесь Лев Николаевич Толстой, которого Священный Синод недавно освободил от обязательств перед церковью, не так ли, господин обер-прокурор? Вопросы есть?

Вопросов не было. Присутствовало нечто другое. Вдовствующая императрица, по-женски чутко реагирующая на поведение и настроение окружающих людей, спинным мозгом почувствовала, что её сын только что приобрел несколько врагов, достаточно влиятельных и опытных в дворцовых интригах, сделав ещё один шаг к собственной трагедии.

«Он, наверно, просто не понимает. Надо ему объяснить!» – подумала Мария Федоровна и решительно шагнула вперёд.

* * *

Как пошатнулись стены Грановитой палаты, император еще помнил, а вот как они слились с потолком и превратились в одно целое – уже нет. Уходящее сознание взбрыкнуло, оставив после себя жгучую досаду «Как же не вовремя!», и погрузилось в вязкий и липкий мрак небытия.

Светало мучительно долго. Ночную сплошную черноту сначала прорезали темно-синие полосы, постепенно превратившиеся в плотную, молочного цвета пелену, в которой угадывался нестерпимо знакомый женский силуэт. Серая шерстяная чоха поверх ослепительно белой ахалуки свободно падала до пят, скрывая фигуру настолько, что казалось, женщина не идет, а парит над землей. Самодельная бархатная чихти-копи, такая знакомая императору с детства, покрытая чёрным плотным мандили, как строгий оклад, оттеняла лицо с живыми умными глазами, упрямым подбородком и плотно сжатыми губами…

– Мама? – удивился император. – Что ты здесь делаешь?

Кеке склонилась над сыном и стала что-то быстро, но неразборчиво говорить по-грузински.

– Мама, – поморщился император, – мы в России и должны говорить по-русски. Товарищи нас не поймут, а это нехорошо… неправильно…

– Как скажешь, – тихо, почти шепотом промолвила она и положила руку на лоб сыну.

Мягкая прохлада, идущая от тонких пальцев, рыбкой скользнула в глубину сознания, остужая кипящий мозг и возвращая ему способность критически воспринимать окружающую обстановку. Император очнулся лежащим на длинной лавке Грановитой палаты, сохранившейся, наверно, еще со времен Ивана Грозного, а его голова покоилась на коленях крошечной женщины, живыми умными глазами, упрямым подбородком и плотно сжатыми губами так похожую на маму Сосо – Кеке…

Мария Федоровна, шагнув к императору, первой заметила в его поведении что-то неладное, однако при всём желании никак не успевала подхватить стремительно рухнувшее на пол тело. Зато с этим делом умело справились выросшие, как из-под земли, дружинники-африканеры, постоянно находящиеся рядом с монархом еще в Ликанском дворце и осведомлённые о таких неприятных последствиях контузии, проявляющихся в моменты крайнего утомления.

Бережно уложив монарха на скамейку, головой на колени императрицы, которая категорически на этом настояла, выпроводив в мгновение ока участников совещания, дружинники оперативно доставили доктора, тут же принявшегося смешивать какие-то порошки и хлопотать возле больного.

– Nikki, qu’est-ce que tu te fais![108] – торопливо шептала Мария Федоровна, касаясь дрожащей рукой лица императора, испещренного мелкими, уже почти зажившими шрамами. – Vous n’avez pas le droit de vous comporter ainsi, monsieur![109]

Все её домашние заготовки, все приготовленные слова и наставления, которыми она собиралась встретить императора, вдруг разбились о пол Грановитой палаты и разлетелись в мельчайшие осколки вместе с падающим телом сына. Материнский инстинкт, который она уже стала забывать, вдруг взбрыкнул с такой решительностью, что в голове и на языке не осталось ни единой мысли, кроме той, что приходит на ум маме при виде ребенка, споткнувшегося, упавшего и требующего жалости и поддержки.

И вот на её коленях, как когда-то давно, лежала голова её Никки. Она с удивлением и ужасом прикасалась к его вискам, уже обильно посеребренным сединой, и уже не хотела ничего – ни объяснений по поводу отставки всей свиты, ни обоснования скандальных назначений, из-за которых уже не один день колобродит весь Санкт-Петербург, ни рассказа о более чем странном путешествии на Кавказ, когда он остался жив лишь по счастливой случайности. Остался – и слава богу!

– Ваше императорское величество, он вас не слышит, – участливо проворковал доктор, не отрываясь от своей работы.

В это время веки императора задрожали, лицо чуть порозовело, и глухим грудным голосом, как будто преодолевая невидимое сопротивление, он выдавил из себя, поморщившись от напряжения и почти не разжимая губ:

– Мама! Мы в России и должны говорить по-русски. Товарищи нас не поймут, а это нехорошо… неправильно…

– Как скажешь, – тихо, почти шепотом промолвила вдовствующая императрица и положила свою тонкую руку на лоб сыну.

– Вот так, сейчас будет лучше… – закончил доктор свои шаманские манипуляции, сунув под нос царя какую-то вонючую дрянь, пахнущую настолько омерзительно, что воскресла бы даже дохлая мышь. Рыкнув, как раненый лев, император дернул головой и окончательно открыл глаза, безумно ими вращая и пытаясь определить, где он находится и что с ним происходит.

– Ваше императорское величество! – взял ситуацию в свои руки доктор. – Только не вставать! Как минимум до завтра – строгий постельный режим! А лучше – до конца месяца! Не напрягаться! Не волноваться! Как можно меньше разговаривать…

– Доктор, – ещё слабым голосом император остановил поток врачебных указаний, – скажите, а моргать и свистеть разрешается?

Мария Фёдоровна, не выдержав, прыснула в кулачок. Доктор, слегка зависший после такого вопроса, тоже расплылся в улыбке.

– А вот это хорошо, ваше императорское величество! Способность шутить – верный признак выздоровления… хотя, – погладил он задумчиво окладистую бороду, – в моей практике было и совсем наоборот…

Теперь уже грохнули от смеха все. Стресс требовал выхода и нашёл его в самой незамысловатой шутке и бытовом казусе. Мария Федоровна, всё ещё державшая на коленях голову сына, с удовлетворением заметила, как разгладилась жесткая складка над переносицей, поползли вверх брови. Всё лицо императора, до этого словно окаменевшее, снова приобрело знакомые беспечные черты её первенца Никки.

* * *

– Тебе уже лучше? – заглянула к сыну Мария Федоровна, когда всё успокоилось, все приглашенные разошлись, а монарх был успешно перемещен в помещение, более подходящее для отдыха и лечения.

Император, полусидя в подушках, молча кивнул и положил на одеяло бумаги. Такая же солидная стопка высилась на прикроватной тумбочке.

– Опять работаешь? – с укоризной произнесла Мария Федоровна, с удовлетворением отметив про себя, что такая работоспособность и тяга заниматься делами её не раздражает, а наоборот – радует. – А ведь доктор предупреждал!

– А я шёпотом, – коротко улыбнулся император, вызвав аналогичную реакцию вдовствующей императрицы.

– Никки, я тоже обещаю тихо и кратко, – мягко, но решительно произнесла она, присаживаясь на софу в ногах сына, – но мне обязательно надо с тобой поговорить. Я рада, что ты наконец-то решил всерьез заняться государственными делами. Но мне кажется, ты делаешь трагические ошибки, они накапливаются и могут аннулировать все твои добрые помыслы и принести только вред как тебе лично, так и государству в целом.

Император вздохнул, собрал разложенные по покрывалу документы, исподлобья поглядывая на императрицу и решая про себя, какую тактику избрать – иронично игривую, сводящую всё в шутку, или предельно серьёзную, предусматривающую в результате вербовку собеседника.

– Слушаю, – произнес он наконец, подняв глаза.

– Ты очень изменился, Никки, – с тревогой в голосе подалась вперед Мария Федоровна, – у тебя сейчас совсем чужие глаза – холодные и колючие. У них даже цвет сейчас другой… И твой голос… походка…

– Последствия контузии, – уже без всякой улыбки в голосе пожал плечами император, – врачи говорят, что всё должно восстановиться… Но это вряд ли можно считать угрозой для престола, не так ли?

– Вот сейчас опять, – наклонила голову императрица, – ты всё время перехватываешь инициативу в разговоре. Раньше ты молча выслушивал собеседника, а теперь давишь, жёстко навязываешь свою тактику…

– Просто в один момент я понял, что старая тактика опасна для жизни, – попытался отшутиться император, но это у него получилось неудачно, – так о чем мы будем говорить?

– Ну хотя бы о твоих знаках внимания иноверцам в присутствии практически всего Синода. А это ведь самая верная и надёжная опора трона. Ты слышал, что говорил митрополит Антоний? Я же видела, что ты хотел ему что-то ответить…Что?

– Я хотел напомнить митрополиту слова Иоанна Богослова, – прямо глядя на Марию Федоровну, тихо произнес император: – «Иисус отвечал ему: душу твою за Меня положишь? Истинно, истинно говорю тебе: не пропоет петух, как отречешься от Меня трижды».

Вдовствующая императрица почувствовала, что у нее от возмущения перехватывает дыхание.

– Тебе известно что-то, что компрометирует отца Антония?

«Конечно! – хотелось крикнуть императору. – Иуды они и лицедеи! Не Синод, а инвалидная команда! Сами священники, тот же протопресвитер Георгий Шавельский, криком кричали об этом: “Беспримерно убогий по своему составу митрополитет в известном отношении характеризовал состояние всей нашей иерархии”. Знала бы эта наивная женщина, что члены Синода фактически признали революционную власть ещё до отречения Николая Второго. Хотя бы промолчали, так нет, разрешились специальным воззванием “Свершилась воля Божия. Россия вступила на путь новой государственной жизни…”»

– Скажем так… – сказал он вслух. – Мне известно что-то, что компрометирует весь Синод, хотя их слабо извиняет другое библейское изречение: «Они не ведают, что творят…»

– Никки, – собравшись с духом, решительно перешла в наступление Мария Федоровна, – Синод ты считаешь нелояльным и не считаешь его своей опорой, а этот омужичившийся бунтарь граф Толстой, он лучше? Почему?

– Потому что опереться можно только на то, что сопротивляется, матушка! А Синод – это кисель… болото…

– Что же сделало наше духовенство, чтобы ты бросал в них такие камни?

– Не сделало! – акцентировал император. – Оно не сделало, не делает и, что самое печальное, – даже не собирается делать главного! Оно не сплотило общество в единый организм. Не создало нацию единомышленников. Наоборот – духовенство способствует углублению раскола между подданными, принадлежащими к разным конфессиям. Российская империя сегодня – это несколько слабо связанных и плохо знакомых друг с другом цивилизаций, существующих в разных, редко пересекающихся мирах. Такая конструкция – лакомая добыча для хищников, хорошо подготовленных, циничных, нацеленных на результат и очень, очень жадных…

– Ты говоришь про Пруссию?

Император снисходительно улыбнулся. Бедная датская принцесса, родившаяся еще в то время, когда живо было рыцарское отношение к врагам и вопросы геополитики решали монархи. Рассказать бы ей, кто будет заказывать музыку на полях сражений в ХХ веке и что такое война на уничтожение – так ведь не поверит! Мимика императора не осталась без внимания. Мария Федоровна нахмурилась и сказала максимально строгим тоном:

– Никки, прекрати говорить загадками и уж тем более так снисходительно покровительственно улыбаться!

– Это загадки только для тех, кто не хочет видеть или смотрит в другую сторону, – мягко, хоть и с нажимом, сказал император. – Из-за введения золотого рубля за последние десять лет Россию накрепко скрутили кабальные кредиты, по которым мы уже сейчас заплатили больше, чем разгромленная Франция заплатила Германии. Ежегодно из нашего бюджета изымается сто миллионов золотых рублей, а будет ещё больше. Эти платежи – острый нож в спине страны! И деньги идут даже не другим государствам, а в частные банки. Российскими деньгами банки кредитуют Японию и натравливают ее на нас. А когда натравят, то окажется, что воевать мы будем не с микадо. Японское там будет только пушечное мясо. А все остальное уже сейчас является собственностью английских и американских финансистов… Даже это не самое печальное. Отдельно с Японией и с банкирами справиться можно. Но нам противостоит консолидированный международный пул банков, правительств и надгосударственных транснациональных организаций, пользующийся поддержкой населения. Нет, конечно, там внутри тлеет множество конфликтов, но когда дело касается противостояния с нами, их единодушию и сплоченности можно позавидовать. Так что война с Японией на самом деле будет войной с Британией и США при молчаливом нейтралитете Германии и Франции. Да и этот нейтралитет очень относительный. Как только Россия ослабеет, и Германия, и Франция с удовольствием начнут рвать её на части. Франция в прошлом веке дважды вторгалась в Россию. Германии и вовсе деваться некуда – её будут толкать расширяться только на восток. А теперь возвращаюсь к вопросу «что у нас?». Мы имеем страну, где каждое сословие живет своей жизнью, ничего не знает и не хочет знать про других. Они даже говорят на разных языках! Что мы знаем про крестьян? Как они выживают? Вы в курсе, что у нас восемьдесят миллионов подданных живут натуральным хозяйством и полностью исключены из товарного оборота? Рядом с нами – вот буквально за дверью – население, равное по численности всем подданным Германии и Франции, вместе взятым, не имеющее ни гроша в кармане! Что нас с ним связывает? Назовите хоть одну причину, которая заставила бы этих людей идти умирать за Отечество, относящееся к ним хуже, чем мачеха! Еще один важный момент: а что связывает сегодня наших иудеев, староверов и буддистов, если каждая конфессия для другой – terra incognita! У нас в регулярной армии нижних чинов, признающих себя мусульманами – 38 тысяч, из них офицеров – 269 человек. Что мы вообще знаем про них? Что их беспокоит и пугает? Что они ожидают и о чем мечтают? Что им говорят их муллы? Кто и где учит самих мулл? У нас есть ответ хотя бы на один из этих вопросов? А что делает Синод? Он пишет записки о реформе богослужения! Зачем этот Синод нужен крестьянам? Зачем он нужен мусульманам, иудеям, католикам и лютеранам? Зачем он нужен мне и Отечеству?

Комната погрузилась в молчание. Слышно было, как тикают часы, а где-то за дверями продолжает кипеть жизнь. Здесь, возле постели императора, время как будто остановилось.

– Никки, откуда ты всё это знаешь? – тихо спросила Мария Фёдоровна. – Тебя этому никто не учил. У тебя не было вокруг ни единого советника, способного к такому анализу. Где ты взял эту информацию?

– Скажем так – приснилась.

– Это, наверно, был очень глубокий сон.

– Весьма. Но, как видите, продуктивный…

– Хорошо. Я поняла, что ты не хочешь говорить мне правду. Но тогда что ты знаешь еще, чтобы я могла убедиться, что ты меня не обманываешь и не мистифицируешь?

Теперь надолго задумался император. Разговор требовалось закончить так, чтобы концовку беседы оставить за собой и к следующей встрече не требовалось опять мучительно воевать за инициативу. Но что такое можно сказать этой маленькой упрямой женщине, чтобы она хотя бы на время не приставала со своими наивными вопросами, но и прямо отсюда не бросилась на поиски другого, особого лекаря для своего сына – специалиста по душевным болезням?

– А вы уверены, матушка, что хотите знать то, что знаю я?

Не произнося ни слова, императрица кивнула и застыла в ожидании.

– Послезавтра умрёт королева Виктория и где-то в конце месяца – Джузеппе Верди, – сухо сказал император, опять взяв в руки отложенные документы.

Вдовствующая императрица, ни слова не говоря, встала с софы и, глядя перед собой в пол, вышла из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь.

– Кажется, не поверила, – с сожалением резюмировал император.

В это же время. Санкт-Петербург

– Одно из народных названий января – просинец – напоминает, что в эту пору день прибывает, чаще показывается солнышко в небесной синеве. Старики говорили: «Январь на порог – прибыло дня на воробьиный скок». Вьюжный месяц – к ненастью летом. Вот, например, сегодня 21 января – день Емельяна Зимнего. Если на Емельяна ветер, как сейчас, дует с юга, то лето будет с грозовыми дождями, – не спеша и с расстановкой втолковывал тоном наставника своему молодому спутнику респектабельный, богато одетый аристократ в длинной двубортной шубе, крытой черным кастором, с шалевым отложным воротником. Впрочем, воротник сейчас был поднят до носа – зимний ветер поддувал решительно. – Жорж, да вы меня совсем не слушаете? – наигранно возмутился наставник, прервав своё повествование о народных приметах, остановившись, повернувшись лицом к собеседнику и уткнувшись тростью в носок его сапога.

– Простите, ваше сиятельство, но у меня совсем нет настроения к изучению фольклора, – нервно, хотя и максимально учтиво, с лёгким поклоном ответствовал молодой человек, одетый в новенький, излишне изящный для такой погоды, мундир гвардейского офицера. – Я не понимаю нашего бездействия! Мы уже имели четыре прекрасные возможности избавить Отечество от узурпатора, но вы так и не дали команду. А теперь вообще отменили акцию! Как это понимать?

– В вас сейчас говорит охотник, а не политик, юноша, – скрипучим тоном ответил тот, кого назвали «ваше сиятельство». – И вы совсем забыли, что устранение узурпатора – это не цель, а средство! Ещё месяц назад оно было годным и ведущим прямиком к известной вам цели, поэтому мы активировали все наши возможности… но сейчас, – он покачал головой и не спеша двинулся по аллее.

Гвардеец задержался на секунду, переваривая услышанное, и зашагал следом, поскальзываясь на плотно утоптанном снегу и чертыхаясь.

– Что изменилось? – капризно забубнил он. – Мы все те же, он всё тот же, почему мы, уже потеряв столько своих людей, не можем довести начатое до конца? Неужели всё зря? Неужели все жертвы напрасны?

– Учитесь держать себя в руках, – несколько раздраженно, но всё же снисходительно ответил ему сиятельство. – Смерть властолюбца сегодня, после объявленных реформ, сделает его народным героем. А нам не нужны герои! Надобно совершенно другое – чтобы от него отвернулись все, включая самых близких и преданных, чтобы его смерть была встречена равнодушно и даже радостно. Только в этом случае мы можем рассчитывать на успех.

– И сколько нам ждать? – с вызовом и надрывом почти выкрикнул гвардеец.

– Думаю, что недолго… Он так широко размахнулся и резво взлетел, что теперь вполне самостоятельно и даже без нашей помощи может свернуть себе шею. Он поставил перед собой абсолютно невыполнимые задачи и имел глупость объявить о них публично. В этих условиях самая верная тактика – скрупулёзное выполнение желаний и распоряжений, каждое из которых будет только усугублять его безвыходное положение. И вот когда он доведет империю до бунта и войны всех против всех, вот тогда мы и скажем своё веское слово. А пока – не будет более рьяных и усердных исполнителей воли государя, чем мы с тобой. Не будем мешать человеку, если он хочет прыгнуть в пропасть!

Аристократ остановился, почувствовав, что снег перестал скрипеть за его спиной. Гвардеец стоял в пяти шагах, насупившись, всем своим видом демонстрируя недовольство услышанным.

– Вам не хватает запаха пороха и звона сабель? – участливо спросил офицера наставник.

– Не вы ли мне говорили, что наша борьба святая и с нами Бог? Так не лучше ли одним ударом покончить с этим делом, чем разводить сомнительные политесы?

– Учитесь внимательно слушать и понимать высшие силы, Жорж! Одному Бог даёт крылья, а другому – пинок под зад. И вроде как оба летят, но какие разные ощущения и перспективы! А если вам ближе армейские порядки, то скажу проще: потрудитесь выполнять приказы, а не обсуждать их!

Офицер картинно прищёлкнул каблуками и взял под козырёк.

– И какие будут распоряжения?

– Отправляйтесь в Москву! Служить! И не хныкать!..

Лев Николаевич Толстой и другие…

– Николай Александрович! – Ратиев выглядел слегка озадаченным, – тут граф Толстой…

– Хорошо, через пять минут я буду готов, – ответил император, оглядываясь вокруг в поисках кителя.

– Да нет, вы не так поняли: графу Толстому в приёмной стало плохо – он без памяти.

Император вскочил с кровати, забыв о собственной слабости. Стены опять покачнулись, но устояли. Ещё чего не хватало, чтобы мэтр русской литературы скончался в приемной самодержца.

– Несите сюда! Быстро!

На вместительную софу стремительно перекочевали подушки и плед. Два дюжих дружинника из казаков, стоящие на карауле, внесли писателя, озабоченно приговаривая:

– Ничего, ваше величество, ничего… сомлел малёхо… ждал вас долго… чичас полегчает…[110]

Лев Николаевич открыл глаза. Нет, скорее не так – он почувствовал, что они вылезают из орбит от нестерпимо острого смрада, который, казалось, взорвал обоняние и уже начал выедать мозг. Инстинктивно дернувшись, он увидел перед собой удовлетворенное лицо императора с каким-то подозрительным флакончиком.

– Смотрите-ка, Иван Дмитриевич, получилось! – улыбнулся монарх, закрывая флакон и пряча его в карман. – С возвращением, Лев Николаевич! Вы уж простите, что не принял вас раньше, сам был не совсем в форме… Лежите-лежите, не вставайте! Сейчас принесут чай, и устроим английский файв-о-клок с русским самоваром.

– Ваше величество… – попытался привстать писатель.

– Лев Николаевич! Прошу вас! Давайте без чинов, или я буду звать вас ваше сиятельство.

– Как прикажете, ваше… Николай Александрович…

– Да можно даже еще проще, – монарх явно пребывал в хорошем настроении, – я же в сыновья гожусь… Лев Николаевич, вы опять бледнеете, давайте десять минут покоя, потом – крепкий сладкий чай. Обещаю – полегчает… А мы пока закончим текущие дела…

Сам того не ожидая, очутившись на государственной «кухне», схоронившись за прикрытыми веками, писатель замер и весь превратился в слух, впитывая в себя обрывки фраз, долетающие до него от бюро, где император и его статс-секретарь составляли список неотложных дел и откуда доносился глуховатый голос монарха, диктующего ответы на доклады и рапорты:

– …Только на кладбище осуществимо полное тождество взглядов… Нельзя проводить две дисциплины: одну – для рабочих, а другую – для вельмож. Дисциплина должна быть одна… Болтунам не место на оперативной работе… правильное в одной исторической остановке может оказаться неправильным в другой исторической обстановке… Демократия не есть нечто данное для всех времен и условий, ибо бывают моменты, когда нет возможности и смысла проводить её…[111]

Потом список дел и шелест бумаг закончились, но зато появился пузатый медный самовар и вместе с ним еще один гость – министр земледелия Алексей Сергеевич Ермолов.

– Лев Николаевич, – осведомился император, – а что заставило вас так решительно занять пост у меня под дверью?

– Ваше распоряжение, – меланхолично ответил писатель, помешивая горячий чай, – вы же прекрасно понимаете, что я не могу руководить религиозными бюрократами.

– У меня не было возможности убедиться в вашей неспособности, – в тон ему ответил монарх, – зато я оценил единственно правильную организацию работы: не согласен – критикуй, критикуешь – предлагай, предлагаешь – делай, делаешь – отвечай!

– Хорошие правила! – согласился граф. – И позвольте полюбопытствовать, много у вас чиновников, которые работают именно так, как вы сказали?

– Нет, – честно признался император, – крайне мало. И это – главная причина, которая заставила меня обратиться к вам, зная ваше критическое отношение к современной религии вообще и церковным бюрократам в частности.

– В таком случае, – писатель степенно поправил бороду и выпрямился, – мне даже страшно отдавать вам моё послание, которое я составил ещё в имении и назвал: «Царю и его помощникам»[112].

– Лев Николаевич, – в глазах императора мелькнула ирония, – неужели я страшнее господина Победоносцева?

Толстой насупился и, не глядя на царя, протянул несколько аккуратно сложенных листков, после чего сосредоточенно занялся изучением узоров на сервизе, не переставая цепко следить за самодержцем из-под строго сдвинутых бровей.

– Да-да, я так и предполагал, – произнёс император странную фразу, бегло скользнув взглядом по письму, – ну что ж, давайте пройдемся по пунктам. Вот вы пишете, Лев Николаевич, что «убийство царя было случайным, совершенным небольшой группой людей, ошибочно воображавших, что они этим служат всему народу»… А вас не смущает тот факт, что убийство произошло именно в тот день, когда царь направлялся к Лорис-Меликову с целью подписать первую в России Конституцию? Три месяца народовольцы наблюдали за царем и именно в этот день решили его убить… При этом цель визита Александра Второго была известна очень немногим – другому очень узкому кругу придворных лиц…

– Вы хотите сказать… – вздернул глаза Толстой.

– Я хочу сказать, Лев Николаевич, что не всегда событие является именно таким, каким его описывают или каким его принято считать. Очень часто то, что вы видите, это лишь версия, которую до вас решили довести. Всё может быть немного не так или совсем не так, если смотреть с другого ракурса. Например, кому смерть Александра Второго была наиболее выгодна и принесла наибольшую пользу? Для понимания этого вопроса не мешало бы озаботиться попутными: где брали оружие и взрывчатку террористы «Народной воли»? На что существовали все эти годы? Как выглядели их перемещения до и после теракта? Это же крайне любопытно, не находите? Ну вот, например, – монарх покопался среди своих записей. – «Александр Михайлов, исполнявший обязанности казначея “Народной воли”, не раз говорил, что на одни конспиративные квартиры приходилось ежедневно тратить по двести рублей», или «Вся колоссальная работа по прорытию московского подкопа вместе с двумя другими железнодорожными покушениями, подготовлявшимися к тому же ноябрю, обошлась всего от 30 000 до 40 000 рублей, включая сюда и разъезды». Ну и вот еще: «Народная воля – это первичные организации с освобожденными, то есть нигде не работающими активистами в 90 городах, 17 подпольных типографий, издание нескольких журналов и газет за границей». Посчитайте на досуге стоимость такой организации и содержания всего этого хозяйства…

Император отложил записи и потянулся к самовару.

– Имея даже крупицу этой информации, вы, с вашим живым умом и склонностью к системному анализу, смогли бы выдвинуть самые смелые предположения о причинах постоянных визитов наших революционеров в западные столицы. Впрочем, это не будет темой нашего разговора. Вы пишете: «…виноваты не злые, беспокойные люди, а правительство, не хотящее видеть ничего, кроме своего спокойствия в настоящую минуту». Вот я и предлагаю вам личным примером показать чиновникам, как можно и нужно на государственной службе вести себя по-другому. Что вы на меня так смотрите?

– Николая Александрович, вы цитируете мое обращение, но сами даже не взглянули на бумагу…

– Посмотрел, не посмотрел… Мы с вами говорим о сути вашего обращения. А вы капризничаете!

– Не капризничаю!

– Нет, капризничаете! – сварливо акцентировал император и уже другим, мягким, тоном продолжил: – Кое-что из ваших поручений я уже выполнил и даже перевыполнил: отменил выкупные платежи, ограничения для получения образования, уравнял религии и отменил налоги для огромного количества малоимущих. И теперь стоит главная проблема: кто, какой государственный аппарат это всё будет исполнять? А ведь самый красивый, добрый и справедливый закон так и останется клочком бумаги, если не будет превращен в ежедневную практику. Именно практиков, а не теоретиков мне сейчас не хватает. Именно поэтому я с такой надеждой смотрю на вас… Хотя знаете, Лев Николаевич, даже если вы согласитесь, сразу возникнет еще одна проблема: как обеспечить ваше сосуществование с другими, такими же неравнодушными, кто тоже страстно хочет перемен, но видит их совсем не так, как вы… Вот мы пригласили министра земледелия Алексея Сергеевича Ермолова, он тоже болеет за своё дело. Восемь лет назад написал замечательную пронзительную книжку «Неурожай и народное бедствие». Читали? Нет? Ну давайте я кое-что процитирую: «В тесной связи с вопросом о взыскании упадающих на крестьянское население казённых, земских и общественных сборов и, можно сказать, главным образом на почве этих взысканий, развилась страшная язва нашей сельской жизни, в конец её растлевающая и уносящая народное благосостояние, – это так называемые кулачество и ростовщичество». Или вот еще: «Однажды задолжав такому ростовщику, крестьянин уже почти никогда не может выбраться из той петли, которою тот его опутывает и которая его большею частью доводит до полного разорения. Нередко крестьянин уже и пашет, и сеет, и хлеб собирает только для кулака». Обратите внимание, какого врага царский министр обнаружил в русской деревне! Не помещик и не жандарм, а кулак! Вы согласны?

Толстой пожал плечами:

– Кулак – это, конечно, известный мироед, но его наличие не отрицает враждебного отношения крестьян к помещикам и жандармам, и если эту проблему надо решать…

– Конечно, её надо решать, и мы обязательно будем это делать, – перебил писателя император, – на примере кулака я просто хотел показать, что аграрная проблема гораздо глубже и шире, чем это кажется одному, даже такому мудрому человеку, как вы. Читаю ваши слова: «…уравнять крестьян во всех их правах с другими гражданами и потому уничтожить ни с чем не связанный, нелепый институт земских начальников». А вот что пишет уважаемый Алексей Сергеевич: «Введение земских начальников есть несомненно громадный шаг в деле упорядочения сельского быта…» Передо мной сидят два умных человека с такими противоположными мнениями. Каждый из вас имеет схожий опыт хозяйствования в собственном имении, огромный объем информации, собранный со всех окраин, болеет за страну, хочет добра и готов ради этого работать. Как быть?

Лев Николаевич бросил украдкой взгляд на Ермолова и задумался. Замолчал и император, переводя испытующий взгляд с одного на другого и обратно.

– Разрешите? – решил вставить слово Ермолов, откровенно робевший в присутствии монарха и светоча отечественной литературы. – Я готов работать со Львом Николаевичем, и вообще с любым, кто знает, как решить главный вопрос нашего Отечества. Понимаю, наличие или отсутствие земских начальников, их статус и квалификация – не самая важная проблема. А вот голод, который накатывается на нас, как снежная лавина, – это стихия, перед которой я чувствую своё полное бессилие. Не раз и не два уже писал прошение об отставке, но так и не подал, потому что сидеть сложа руки и смотреть на бедствия ещё горше… а потом, приходя в министерство, разбирая бумаги, накладывая резолюции и составляя доклады, опять чувствую себя Сизифом… Всё не то! Всё – суета сует, топтание на месте и переливание из пустого в порожнее…

– Да, – согласился император, – проблема голода, аграрный вопрос сегодня для нас главные.

– Если это главный вопрос, то, может быть, именно им мне и надо заниматься, а не религией? – в словах Толстого явно сквозила обида.

– А вы и будете этим заниматься… все будем, – охотно откликнулся монарх, – крестьянский вопрос – это проблема, а церковь в широком смысле этого слова может быть инструментом решения, который не надо мучительно создавать с нуля. Сегодня религия превратилась в некий административный аппендикс и выглядит как гусарская форма – красивая, но абсолютно бесполезная в современном бою. А нам придётся вспомнить эпоху монастырской колонизации и ту насквозь практическую роль, которую играла церковь в освоении огромного пространства, занимаемого сегодня Россией. Теперь, в начале двадцатого века, эту территорию придется осваивать заново, мобилизовав все силы всех конфессий и национальностей, иначе страну разберут по этническим и религиозным кирпичикам. И на вас, Лев Николаевич, с вашим авторитетом, ложится неподъёмная по тяжести задача – превратить церковь из клерикального государственного органа в инструмент модернизации, с помощью которого действительно можно будет накормить тремя хлебами сто тысяч верующих. Сделать религию локомотивом прогресса, а не его тормозом – разве не привлекательная задача? Вы же занимались богоискательством, фактически – искали церковь, которая решает проблемы людей, а не уговаривает их не замечать. Не нашли? Ну вот берите и стройте такую своими руками. Чтобы не пригибала людей к земле, а наоборот – выпрямляла, чтобы не унижала, а возвышала…

По лицу императора пробежала тень, и перед его внутренним взором прошла парадным строем танковая колонна «Дмитрий Донской» – сорок превосходных танков Т-34-85, не имевших тогда аналогов в мире, деньги на строительство которых собрали православные приходы по призыву главы Российской православной церкви Патриаршего местоблюстителя митрополита Сергия 30 декабря 1942 года.

ВЕРХОВНОМУ ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕМУ, МАРШАЛУ СОВЕТСКОГО СОЮЗА Иосифу Виссарионовичу СТАЛИНУ, – писал в те дни митрофорный протоиерей Г. КОХАНОВ, – Прилагая воззвание к пастырям и верующим освобождённого Донбасса, а также приветственное обращение съезда районных благочинных по Сталинской области, уведомляем главу Советского Государства, что нами открыты банковские счета на приём пожертвований от церквей на постройку танковой колонны им. Дмитрия Донского, а также на госпитали Красного Креста. За короткий срок уже внесено более ста тысяч рублей. Кроме того, повсеместно церкви берут постоянное шефство над госпиталями, систематически прилагают свои труды по сбору продуктов, вещей, белья, по стирке белья и т. п. Заверяем Вас, как Верховного Главнокомандующего, Маршала Советского Союза, что наша помощь с каждым днём будет увеличиваться и патриотический порыв многотысячных верующих Донбасса усугубит общую уверенность в том, что силою оружия нашей непобедимой, овеянной мировой славой Красной Армии под Вашим блестящим командованием и с Божьей помощью враг будет окончательно разгромлен.

«Надо же, – удивился про себя император, – сколько лет прошло, а помню дословно… Вот ведь священники были – глыбы! Где найти таких сейчас, среди расслабленных, изнеженных, раскормленных на казённых харчах?»

– Это же кошмар, – вернул его в действительность голос Ермолова. – Услышав от государя слово «Советы», начали советовать все, кому не лень, от околоточных до предводителей дворянства. Министерство завалено прожектами!

– Я думаю, – прихлебывая чай, улыбнулся император, окончательно вернувшийся из воспоминаний на грешную землю, – что народного творчества бояться не надо. Наоборот – его надо приветствовать и всячески поощрять! Но, как любой стихией, им надо учиться управлять, иначе сметёт.

– Мы задохнемся в дилетантских предложениях! – вскричал Ермолов. – Один дурак насочиняет столько, что и сотня умных не разберет.

– Понимаю ваши опасения, Алексей Сергеевич. Вы не совсем внимательно слушали мой самодельный лозунг, который заканчивается словами «предлагаешь – делай, сделал – отвечай», где слово «отвечай» – самое непопулярное среди любых прожектёров. Но без него нам – смерть. Отвечать за дело рук своих должны все. Чем серьезнее предложение, чем больше оно влияет на других людей и страну в целом, тем строже должна быть ответственность за конечный результат. И нести её обязан автор… Впрочем, не только он.

– А кто ещё? – недоуменно вздёрнул брови Толстой.

– Все, кто его поддержал. Вот я лично, поддерживая вас, Лев Николаевич, одобряя вашу инициативу, разделяю всю полноту ответственности за результат и прекрасно понимаю, что в случае неудачи все булыжники с мостовых полетят в меня. Ответственность – естественная плата за желание менять жизнь других людей. Униженные и оскорбленные реформаторами имеют право потребовать сатисфакции от виновника изменений. И поверьте, потерпевшие найдут способ это сделать, даже если им запретить об этом думать и говорить… Вообще, если запрещать людям говорить, они начинают сговариваться…

Толстой кашлянул и покачал головой.

– Боюсь, ваше величество, – вернулся он к официальному титулованию, – если за все прожекты требовать сатисфакции, желающих что-то предлагать не останется вовсе…

– А может, просто до реализации доберутся действительно жизненно необходимые, за которые не жалко и голову сложить? – возразил император.

– Но такого нет нигде в цивилизованном мире, – развел руками Толстой.

– Так, может, это потому, что он не совсем цивилизованный? – усмехнулся император.

Присутствующие замолчали. Отрицать, что Англия и Франция являются образцом цивилизованности, считалось в обществе начала ХХ века полной нелепицей и надругательством над здравым смыслом.

– Николай Александрович, – решил сменить тему Толстой. – Мне для работы над столь революционной реформой религиозной жизни, о которой вы рассказали, крайне нужны помощники.

– Из магометан попробуйте пригласить земского начальника Белебеевского уезда Салимгерея Жантурина, – живо откликнулся император. – Что же насчет католиков… – император сделал паузу, как будто взвешивал все «за» и «против», – в Седлецкой тюрьме находится очень любопытный заключенный – некий дворянин Феликс Дзержинский. Он практически идеально подходит для такой революционной работы, к тому же еще в юности мечтал о карьере ксендза. Попробуйте с ним договориться – я дам распоряжение о его освобождении под ваше поручительство.

Историческая справка

Жантурин Салимгерей – из известного ханского рода Жантуриных, родился в 1864 году в Уфимской губернии, окончил оренбургскую гимназию, затем – физико-математический факультет Московского университета и юридический факультет Санкт-Петербургского университета.

В 1891–1894 – мировой судья по Белебеевскому уезду Уфимской губернии.

В 1894–1902 – земский начальник Белебеевского уезда.

В 1903–1906 – член Уфимского губернского по крестьянским делам присутствия.

Стал одним из организаторов Первого Всероссийского съезда мусульман. Первый Всероссийский съезд мусульман был тайно проведен в августе 1905 года в Нижнем Новгороде. Погиб 14 мая 1926 года в Казани при загадочных обстоятельствах.

Марсель – Лондон – Мюнхен

Маша плотно закрыла дверь каюты, прислушалась к шагам в коридоре и сбросила опостылевшие узкие туфли. Пройдя на цыпочках к иллюминатору, посмотрела на хмурые волны, катящиеся вслед за судном, залезла в мягкое кожаное кресло вместе с ногами и беззвучно разрыдалась. Задание графа Канкрина, казавшееся в Марселе простым и даже привлекательным, уже на корабле, следующем в Лондон, обратилось своей полной противоположностью.

Привлечь внимание квартета, а особенно надутого вульгарного американца, было совсем не сложно. В это время года в салоне первого класса было немного пассажиров, и Маша, с её африканско-цейлонским загаром и точёной фигуркой, облаченной в роскошное платье, пошитое в Марселе по настоятельному требованию графа, выделялась среди бледных, похожих на моль, француженок и англичанок, как аппетитный пирожок среди пожухлых капустных листьев.

Познакомиться, пообщаться, благосклонно принять предложение пообедать в веселой непринужденной компании – всё это вполне вписывалось в стандартный набор штатных дорожных приключений, пока дело не дошло до самого поручения, подразумевающего более или менее длительное совместное пребывание и общие интересы, которые Маша не могла никак нащупать. Но больше всего осложняло задание внезапное и очень настойчивое ухаживание мистера Гувера, от которого девушку откровенно тошнило.

С первого взгляда Герберт казался самовлюблённым ослом. Со второго – впечатление усиливалось. «Кто убедил этого деревенского бульдога, что он неотразим?» – думала Маша, слушая его скабрезные шутки и ловя бесцеремонные взгляды американца на своём декольте. А когда вечером, после традиционного коньяка, расслабившись, он закинул ноги на журнальный столик, Маша почувствовала, что тихо возненавидела Гувера, его якобы элитный университет Стэнфорд, Америку и само задание, к выполнению которого она за два дня не приблизилась ни на йоту. «Как, – мучительно думала Маша, автоматически отодвигаясь от американца, норовившего подсесть поближе, чтобы очаровать рассказами про Соединенные Штаты, – как мне подойти к вопросу об их планах, круге общения и связях? Просто так спросить в лоб?»

– А знаете, Мари, каков тираж газет только одного Нью-Йорка? – задал Гувер вопрос вкрадчивым голосом, каким в салонах обычно спрашивают, нравятся ли даме стихи Тютчева.

– Я не знакома так хорошо с прессой Нового Света, – учтиво отвечала Маша, убирая руку нахала, вроде как случайно упавшую ей на колено. – Но почему-то мне кажется, что сегодня самые большие тиражи у глупости, – отвечала она, стараясь поддержать разговор. – Это правда, Герберт, что фраза «человек человеку волк» из комедии Плавта «Ослы» является для американской деловой среды естественной и не безобразной?

– Человек человеку – кто угодно, – усмехался в ответ Гувер, – в зависимости от обстоятельств. В этом заключается главная прелесть гибкости человеческой натуры.

Вот за такими разговорами и таким времяпровождением прошло два вечера. Ничего. Ни единой зацепки. А завтра они прибывают в Лондон, и всё… Маша с позором может возвращаться обратно. Как стыдно!..

Совсем другие настроения царили в сигарном салоне, где собрались Герберт, Беатрис, Джеймс и Джон Лесли Уркварт…

– Никакая она не суфражистка, – уверенно заявила Беатрис, – просто восторженная курсистка, подверженная модным увлечениям. Сейчас в России среди студентов бушуют антиправительственные страсти, вот молодые люди и воображают себя санкюлотами.

– Но что означает её флирт? – окутался клубами дыма дотошный Гувер.

– Герберт! Ты невыносим! Флирт – это когда женщина не знает, чего хочет, но всеми средствами добивается этого, – добродушно засмеялся изощренный в амурных делах Уркварт. – Но тут другая проблема! Она же говорила, что замужем! На что ты рассчитываешь?

– Ах, Джон! У нас – американцев – широкая душа! Нам очень дорого свое, но бесконечно тянет к чужому…

– Боюсь, Герберт, в этот раз ты выбрал орешек не по зубам, – улыбнулся Джеймс. – Мари не выглядит объектом для лёгких дорожных интрижек. Хотя… Не развлечёшься, так приобретёшь бесценный опыт…

– Да, – задумчиво пустил в потолок облако дыма Гувер. – Опыт – это то, что получаешь, не получив того, что хотел.

– Удивляюсь вам, мужчины, – вздохнула Беатрис, – когда вы начинаете думать тем, что находится в штанах, у вас начисто отключается то, что находится в голове.

– И что такого мы не нашли в нашей голове о Мари? – игриво спросил Джеймс.

– Её связи! Она ясно и чётко дала понять, что вращается в сферах, близких к престолу, и что в ближайшем окружении царя имеется достаточно революционно настроенных придворных. Глупо, господа, упускать такой шанс!

– И что вы предлагаете? Уговорить Мари вступить в партию к горячо любимому тобой Ульянову?

– Совсем не обязательно. И уж точно не сейчас…. Но держать её лучше рядом. Она ищет средства для продолжения поисков своего брата, воевавшего за англичан в Кимберли. Герберт официально едет в Лондон устраивать дела своей компании. Вот и пусть пригласит её на какую-нибудь непыльную, но хорошо оплачиваемую работу… Тем более вы сами видели – французский и английский у Мари близок к совершенству. Герберт! Только умоляю, без твоих ковбойских выходок – петербургским дамам претит запах навоза.

Третий день закончился к общему удовлетворению вполне результативно. Герберт был нестандартно учтив и галантен, Беатрис – неимоверно любезна и любознательна. Поток вопросов о знакомых Маши, разделяющих её стремление к Конституции и Республике, сыпался как горох. Маша еле успевала произносить заученные с подачи графа Канкрина чины и фамилии. Закончилось всё официальным приглашением на должность секретаря в лондонском офисе компании Bewick, Moreing & Co и твёрдым обещанием Маши познакомить Беатрис с каким-нибудь блестящим русским офицером, разделяющим её революционные взгляды.

Когда шумный вечер закончился, а пассажиры угомонились и разошлись по каютам, Маша аккуратно села к крохотному столику и начала составлять своё первое в жизни шифрованное донесение.

В другой каюте своё письмо русскому революционеру Владимиру Ульянову писала Беатрис. Вспоминала прекрасное время, проведенное в Германии, и восхищалась его новым псевдонимом Ленин и как бы между делом сообщала, что нашла ценного человека, посредством которого, как она надеется, удастся подобраться так близко к русскому царю, как никому до этого не удавалось. Оставив на бумаге отпечаток своей помады, Беатрис улыбнулась и добавила всего две фразы: «Безумно скучаю! А ты?»

* * *

Владимиру Ильичу скучно не было. Уже второй час он делал вид, что читает свежую прессу, хотя на самом деле тупо смотрел в одну точку, пытаясь собраться с мыслями и решить, как парировать удар, коварно нанесенный прямо под дых царским самодержавием. Императорский манифест, доставленный сегодня в редакцию «Искры», смёл в помойное ведро Программу партии, которую он готовил почти год и на днях должен был разослать товарищам для ознакомления. Буквально каждый пункт этой программы выглядел теперь как позорный плагиат с инициатив монарха. Восьмичасовой рабочий день, запрет детского труда, равные права для мужчин и женщин, отмена недоимок для крестьян, уравнивание прав религий и самый нож в спину – всеобщие, прямые равные выборы в принципиально новые представительские органы – Советы…

«Благосостояние страны измеряется не богатством высших классов, а достатком низших…» – ещё раз перечитал слова императора Ленин и, не в состоянии больше сдерживаться, с силой запустил в стену чернильницей. Хлопок расколовшегося сосуда и эффектная клякса, цветком распустившаяся на штукатурке, разрядили бушевавшие эмоции и вернули голове способность мыслить трезво и рационально. «Программу всё равно придётся переписывать. Нужна преамбула, в которой требуется изобразить царские инициативы как вынужденную уступку царизма под нажимом организации профессиональных революционеров, как результат борьбы партии за права трудящихся. В самой программе сделать акцент на то, что в царском манифесте отсутствует – свержение самодержавия, диктатура пролетариата и главное – право наций на самоопределение! Окраины империи будут нашими!»

Ленин достал из стола лист бумаги, запасную чернильницу и начертал первый тезис: «Великороссы в России нация угнетающая…»[113]

Подумав, прищурившись, будто разглядывает что-то, скрытое вдали, он, уже не останавливаясь, продолжил скорописью: «Великороссы занимают гигантскую сплошную территорию, достигая по численности приблизительно 70 миллионов человек. Особенность этого национального государства, во-первых, та, что “инородцы” населяют как раз окраины; во-вторых, та, что угнетение этих инородцев гораздо сильнее, чем в соседних государствах (и даже не только в европейских)…»[114]

Ленин оставил перо и подошёл к книжной полке, достал тяжёлый географический справочник, углубившись в чтение. Больше цифр! Обязательно правдивых и не оспариваемых – они рождают доверие к остальному тексту: «Нигде в мире нет такого угнетения большинства населения страны, как в России: великороссы составляют только 43 % населения, т. е. менее половины, а все остальные бесправны, как инородцы. Из 170 миллионов населения России около 100 миллионов угнетены и бесправны».

«Теперь на двух великороссов в России приходится от двух до трех бесправных “инородцев”…»

«Возможность угнетать и грабить чужие народы укрепляет экономический застой, ибо вместо развития производительных сил источником доходов является нередко полуфеодальная эксплуатация ”инородцев”…»

Отложив перо и перечитав текст, Ильич остался доволен. Теперь нужна была хлесткая и запоминающаяся концовка! На следующем листе он начертал не менее решительно: «Мы помним, как полвека тому назад великорусский демократ Чернышевский, отдавая свою жизнь делу революции, сказал: “Жалкая нация, нация рабов, сверху донизу – все рабы”. Откровенные и прикровенные рабы-великороссы (рабы по отношению к царской монархии) не любят вспоминать об этих словах…

…Никто не повинен в том, если он родился рабом; но раб, который не только чуждается стремлений к своей свободе, но оправдывает и прикрашивает свое рабство (например, называет удушение Польши, Украины и т. д. “защитой отечества” великороссов), такой раб есть вызывающий законное чувство негодования, презрения и омерзения холуй и хам»[115].

Вот теперь работа смотрелась полной и законченной. «Товарищам из Польши и Финляндии, определенно, должно понравиться», – подумал удовлетворенно Ленин и в хорошем настроении отправился в столовую пить чай. Завтра предстоял трудный день – перенабор программы и очередное выяснение отношений с Плехановым.

Семейный ужин

Мария Фёдоровна, дважды видевшая своего сына после болезни и покушений, уже догадывалась, что привычного семейного ужина, бывшего для неё отдушиной после утомительного исполнения всех церемониальных обязанностей, с новым Никки не получится. Оставалось гадать, что конкретно предпримет её сын, от каких его слов в очередной раз будут дрожать руки и болеть голова. Остальные присутствующие на ужине в Кремле – дочь Марии Федоровны Ксения с мужем Сандро – великим князем Александром Михайловичем, а также его брат Николай, получившие из рук монарха новые должности и новое влияние при дворе, были настроены более благодушно и ждали императора скорее с любопытством, чем с тревогой.

Император не обманул ожиданий, впервые в жизни явившись к столу со свежей газетой «Россия», фельетон из которой предложил прочитать вслух «для аппетита и хорошего настроения». Все с удовольствием согласились и расселись в предвкушении хорошего развлечения. Но с каждым произнесенным словом этого произведения Мария Федоровна чувствовала, что ожидаемого веселья не наступает, а аппетит, наоборот, улетучивается.

Действительно, любой внимательный читатель, ознакомившись с фельетоном «Господа Обмановы», сразу же понимал, о ком идет речь. К эзопову языку публицист Амфитеатров по большому счету не прибегал, говоря об Алексее Алексеевиче Обманове – хозяине самого крупного в губернии имения и предводителе дворянства огромного уезда, собственнике села «Большие Головотяпы, Обмановки тож», о его супруге Марине Филипповне, взятой «за красоту из гувернанток», об их сыне Никандре Алексеевиче, в просторечии называемом Никой-Милушей. «Это был маленький, миловидный, застенчивый молодой человек, – характеризовал Амфитеатров наследника самого крупного имения, – с робкими, красивыми движениями, с глазами, то ясно-доверчивыми, то грустно-обиженными, как у серны в зверинце. Пред отцом он благоговел и во всю жизнь свою ни разу не сказал ему “нет”».

В этом портрете трудно было не узнать молодого государя – человека среднего роста (5 футов 7 дюймов, то есть 1 метр 68 сантиметров), всегда почитавшего своего отца и известного своими «робкими» манерами. Трудно было не вспомнить и упоминавшихся предков этой «провинциальной» семьи: дедушки Алексея Алексеевича – Никандра Памфиловича – «бравого майора в отставке с громовым голосом, со страшными усищами и глазами навыкате», любвеобильного хозяина еще крепостной Обмановки, и его сына – «красавца Алексея Никандровича», ставшего в период «эмансипации» одним из самых деятельных и либеральных мировых посредников. Читая «Что делать?» Чернышевского и говоря крепостным «вы», Алексей Никандрович «считался красным и даже чуть ли не корреспондентом в “Колоколе”». Этот «либерал», по сказке Амфитеатрова, «умер двоеженцем, – и не под судом только потому, что умер». Так были охарактеризованы, соответственно, Николай I и Александр II.

Ознакомив читателя с краткой историей семьи Обмановых, Амфитеатров описал смерть Алексея Алексеевича, которая «очень огорчила Нику». В его фельетоне в молодом хозяине Больших Головотяп боролись «бес и ангел»: наследнику было «жаль папеньку», но в то же время он радовался полученной свободе, тому, что мог открыто подписаться на «Русские ведомости», послав ко всем чертям «Гражданина», что мог подарить колье mademoiselle Жюли и прочее. Победа, в конце концов, должна была остаться, согласно фельетону, «за веселым бесенком», «слезный ангел должен будет ретироваться».

На том история не завершалась. Автор пообещал – «продолжение следует»[116].

– Газету закрыть, этого щелкопёра Амфитеатрова – арестовать, – с каменным выражением лица выдавила из себя задохнувшаяся от гнева вдовствующая императрица.

Ксения и Сандро с интересом посмотрели на императора, ожидая его реакцию на такое категорическое требование.

– Давайте сначала разберемся, – тихо и медленно произнес монарх, – о чём хотел сказать читателям господин Амфитеатров своим памфлетом? Какие черты, описанные им, по мнению автора, будут без сомнения поняты и привязаны к правящей династии?

– Да все! – громыхнул Николай Михайлович, чуть опоздавший и поэтому слушавший фельетон, стоя в дверях. – Вся история семьи за последние полсотни лет описана тщательно и достоверно.

– Бимбо! Или ты прекратишь глумиться над усопшими, или я добьюсь, чтобы тебя арестовали вместе с этим писакой! – фыркнула Мария Федоровна. – И он, и ты ведёте себя не по-христиански!

– Оставим пока мёртвых, поговорим о живых, тем более что фельетон своим остриём направлен именно на меня, – все так же спокойно произнёс император. – Давайте я ещё раз прочитаю одно место: «Это был маленький, миловидный, застенчивый молодой человек с робкими, красивыми движениями, с глазами, то ясно-доверчивыми, то грустно-обиженными, как у серны в зверинце…» – господин Амфитеатров описывает кого угодно, но только не руководителя государства, и именно это кажется ему и всем его читателям смешным, нелепым и опасным!

Семья дружно замолчала и задумалась. Возразить было нечего. Действительно, монарх с таким описанием выглядел совсем не убедительно.

– Руководитель государства, – продолжил император после паузы, – может быть кем угодно – кровожадным маньяком, безумцем, просто дураком. Примеров в истории, как русской, так и мировой, – тьма, начиная с Нерона и заканчивая Петром Первым, спорно прозванным Великим. Он не имеет лишь права быть слабым – и этому также есть примеры. Вспомним французского Людовика Шестнадцатого – и чем он кончил. Вначале слабость распознают ближние и начинают её использовать в своих интересах, разумеется, порождая колебания внутренней политики и огромные злоупотребления. Эти два фактора начинают расшатывать государственный аппарат и, в конце концов, приводят его к крушению.

– Никки, в фельетоне не даются рецепты лечения этого недуга, – подал голос Сандро.

– Это потому, что автор сам боится их озвучить, – недобро усмехнулся император. – На словах все хотят строгого руководителя, но только для соседа, а не для себя. Особенно это относится к дворянскому сословию… Кстати, характерно, что из всех вариантов наименования русской элиты в языке закрепилось именно слово «дворяне». В испанском и итальянском языке таких людей называли кавалерами (caballero, cavaliere), подчеркивая таким образом, что рыцари сражались верхом, а не в пешем строю. А для русской элиты ключевым моментом стала близость ко двору, а значит, к телу господина – князя или царя. И язык зафиксировал эту особенность российской жизни. Они первые стонут от любой строгости и одновременно презирают того, кто покупает их послаблениями.

– И где же выход? Как найти золотую середину? – жалобно спросила Ксения, беспомощно переводя взгляд с брата на мать.

– Выход в том, чтобы вообще не обращать внимания на слова, – улыбнулся император, – только на дела. Практика – критерий истины, всё остальное – суета сует. Что касается дворян… Они у нас по умолчанию должны считаться лучшими – более умелыми, более справедливыми, более ответственными, чем остальные. Вот и надо вернуть сословию его прежнее значение, вычистив оттуда бездельников-тунеядцев и набрав действительно лучших. Таких, чтобы каждый подтвердил – да, вот это действительно образец! В конце концов, породистая собака, скажем, гончая чистых кровей, ценится не за то, что её дедушка-бабушка были заслуженными псами, а за прекрасные охотничьи качества. Так и истинный русский дворянин – это не просто порода, не завсегдатай дворянских собраний и помещичьих балов, не содержатель псарни и зачинщик шумных, хмельных псовых охот, не модный денди, убегающий от скуки за границу. Нет, истинный русский дворянин – это, перво-наперво, воин-защитник, а когда надо – мудрый посредник меж высшей государственной властью и простыми людьми, отстаивающий их интересы и перед внешним врагом, и перед чиновниками. За это крестьяне его и содержали. Так в идеале задумывалось дворянское сословие.

Мария Федоровна похолодела. Только сейчас она, наконец, поняла, что задумал её сын, что означала отставка всей свиты и что предстоит в ближайшее время.

– Никки! Скажи, что это шутка и ты так не поступишь, – почти прошелестела вдовствующая императрица, – ты же должен знать, чем закончилась опричнина!

– К моему несчастью, матушка, я знаю не только это, – абсолютно серьезно, без какого-либо следа иронии произнес император, не опуская глаза под настойчивым требовательным взглядом императрицы.

– Никки! – буквально взвилась Мария Фёдоровна. – Жалея тебя из-за твоего болезненного состояния, я не стала в прошлый раз выговаривать из-за твоих абсолютно неуместных шуток по поводу королевы Виктории. Но сейчас я твердо хочу заявить…

– Князь Шервашидзе со срочным известием, – доложил мажордом, пропуская гофмейстера, вошедшего быстрым шагом в столовую и церемонно поклонившегося перед собравшимся.

Он открыл папку с золотым тиснением для докладов и прочитал срывающимся от волнения голосом:

– Срочное известие из Великобритании. Получено только что по телеграфу. «Душевное состояние королевы было потрясено военными событиями, смертью ее любимого внука принца Виктора-Христиана и недавнею кончиной статс-дамы леди Черчилль, которую королева очень любила. Никаких органических страданий у ее величества не обнаружено, но нравственная подавленность отразилась на физическом состоянии королевы и вызвала естественный упадок сил….»

– Князь, не тяните! – не выдержав, вскрикнула Мария Фёдоровна. – Что с королевой?

– Королева Виктория скоропостижно скончалась сегодня, 22 января 1901 года в половине шестого вечера в Осборн-хаусе, что на острове Уайт…

Ной и его ковчег

– Господин поручик! Не изволите ли штос? – Спиридович наигранно весело хлопнул Герарди по плечу. – Наш гость из главного политуправления – капитан Деникин – обещает оставить лейб-жандармерию без штанов-с!

Герарди, сидящий за столом с одинокой бутылкой шустовского, слабо улыбнулся, покачал головой и снова уставился на янтарную жидкость в бокале.

– И вот так уже целый месяц, – подсаживаясь к другу, обратился Спиридович к Деникину, – не ест, не пьёт, не играет, за дамами, простите, не ухаживает…

– Поручик, вы разрешите? – дотронулся до соседнего стула капитан.

Герарди молча кивнул, поднял на офицеров туманные виноватые глаза.

– Борис! – требовательно и вместе с тем максимально игриво произнес Спиридович, наливая себе полный бокал. – Или ты прямо сейчас рассказываешь, что с тобой происходит, или я прямо на твоих глазах напиваюсь в хлам и начинаю позорить честь мундира! Ты же не хочешь, чтобы я из-за твоей неразговорчивости пустил под кобылий хвост свою карьеру?

– Поручик, – поддержал Спиридовича Деникин, – Александр прав. Если не нам, то кому ещё?

Герарди вздохнул, передернул плечами, как будто ему было зябко, и, обхватив двумя руками бокал, медленно обвел взглядом офицеров.

– Господа, вам никогда не предсказывали будущее?

– Та-а-ак, – протянул Спиридович, – и чьё же предсказание выбило из наших рядов лучшего жандарма России?

– Борис, – вступил в диалог Деникин, – наше управление отвечает за боеспособность, и я также настаиваю на раскрытии личности предсказателя. Негоже, чтобы из-за него в боевых порядках царили праздность и уныние.

– Император! – коротко бросил Герарди, с вызовом глядя на собеседников.

– Что «император»? – не понял Деникин.

– Мне предсказал будущее его императорское величество.

За столом повисла пауза. В глазах офицеров читалось удивление, недоверие и даже какая-то жалость.

– А теперь прошу поподробнее, – заявил Спиридович, первым оправившийся от неожиданности.

Поручик встряхнул головой, будто укладывая в ней таким образом воспоминания.

– Помните Баку? Вы с генералом рванули на гору, а я побежал к императору. Застал его без сознания, попробовал привести в чувство, он даже глаза открыл, но потом опять впал в забытьё и начал бредить, вспоминать какого-то Айтона, а потом абсолютно отчётливо произнес: «Герарди… Борис Андреич Герарди… Хороший малый, жалко, что его убьют в 1918-м… Возьмут в заложники и расстреляют…»

В молчании прошло еще несколько минут.

– Вот прямо так и сказал? – недоверчиво осведомился Деникин.

– Слово в слово, – кивнул Герарди и опрокинул в себя коньяк.

– Но ты ведь сам думал, что это был бред, – неуверенно предположил Спиридович.

– Вот я и пытаюсь целый месяц себя в этом убедить. Пока не получается…

– Это не бред, – неожиданно твёрдо произнес посерьёзневший Деникин.

– Поясните, капитан, – обратился Спиридович к Антону.

– Я не знаю, что это, поручик, но когда я представлялся его величеству, он пожал мне руку, и у меня в тот миг возникло видение. Яркое, ясное… Москва, заснеженная, совсем как сегодня, только вся такая серая, мрачная… Неподвижно стоящие полки на Красной площади… и громовой голос: «Наше дело правое! Победа будет за нами!» И так эти слова мне в голову впечатались, что я сам их повторил прямо во время представления…

– А ты, Антон, себя видел? – осторожно поинтересовался Спиридович.

– Нет, – мотнул головой Деникин, – себя я не видел, но почему-то уверен, что я тоже должен быть там – в строю…

– И что? – горячо спросил Герарди.

– И всё. Но то, что у меня был не обморок, не сон, не игра воображения – это абсолютно точно. И вот что я понял. Приближая к себе, император будто приоткрывает нам окно, показывая частичку того, что он видит сам… У меня это было как видение при прикосновении. У Герарди – в виде монолога в забытьи. А вот теперь, выслушав Бориса, мне стала понятна еще одна странность, которую я не мог себе пояснить…

Офицеры внимательно слушали.

– Это необъяснимое, на первый взгляд, приближение людей, которых он до этого вообще не знал и о которых ему никто не докладывал. Положим, я писал на высочайшее имя прошение, и меня он мог помнить… Но остальные приглашенные из нашего управления просто пожимают плечами. Юденич и Корнилов вызваны из глуши из Туркестана, Марков – начинающий артиллерист-подпоручик, хоть и из лейб-гвардии, Дроздовский – вообще юнкер, ну и гражданские штафирки Гучков и Врангель… Все – абсолютно разные по происхождению, образованию, взглядам и привычкам люди. Никакой связи и ничего общего. Но вот теперь Борис рассказал мне свою историю, и я сразу понял, в чем дело… Мы все приговоренные, понимаете? Он собирает вокруг себя тех, чью трагическую судьбу как-то разглядел, и хочет спасти…

– Ной и его ковчег… – пробормотал Герарди.

– И как можно проверить ваши предположения?

Деникин пожал плечами.

– Только спросить прямо. Другой возможности не вижу.

– Или монаршую руку почаще жать, – улыбнулся Спиридович.

– Поручик, сколько вам отмерено его величеством? Ещё семнадцать лет? Так это же целая вечность! – Деникин попытался успокоить Герарди, положив ему руку на плечо. – Предлагаю вернуться к этому вопросу в 1917-м! А пока просто требую составить мне партию!

* * *

– Ваше императорское величество, вы меня пугаете. Зачем такая секретность?

Алексей Павлович Игнатьев, генерал от кавалерии и член Государственного совета, конечно, не выглядел напуганным и даже заинтригованным. Его скорее забавляла эта императорская игра в венецианский карнавал с переодеванием и маскарадом. Но монаршая воля для бравого вояки была приказом вышестоящего начальника. Он не мог ослушаться, потому покорно согласился со всеми условиями встречи, переданными ему сыном – поручиком Игнатьевым.

Встреча состоялась в Петровском путевом дворце, сером и угрюмом в это время года. Император явился туда без всякой помпы и даже без эскорта, всего с двумя сопровождающими.

Игнатьевы, прибывшие верхом, застали монарха во дворе в казачьей бурке и папахе, азартно штурмующим снежную крепость, отчаянно защищаемую местными ребятишками.

– А-а-а! Вот и подкрепление прибыло! – радостно закричал царь, перекрывая визг детей, радующихся удачному попаданию снежка. – Господа! Приказываю немедленно взять в плен и доставить в штаб этих сорванцов, а то у них уже носы синие…

– Эскадро-о-он! – зычным голосом скомандовал сыновьям старший Игнатьев. – Слушай мою команду!..

Только через полчаса, когда радостно визжащую ораву, довольную вниманием взрослых, удалось препроводить к родителям, раскрасневшиеся от неожиданных забав офицеры наконец-то добрались до отведенного для беседы флигеля, где в жарко натопленной столовой их ждал накрытый стол с ведерным самоваром.

– Порадовали, ваше императорское величество, – смакуя горячий ароматный чай, признался Алексей Павлович.

– А я-то тут при чем? – пожал плечами император. – Это ребятишек благодарить надо, они затеяли строительство крепости, вот я и не утерпел… Только знаете, какой вопрос меня беспокоит, мой генерал? Как мы детям долги отдавать будем за предоставленное нам удовольствие?

– Простите, не понял, – поднял брови старший Игнатьев.

– Есть у меня ощущение, – пояснил император, – что у нас, находящихся сейчас у власти, имеется должок перед этими детишками. Он растет и скоро будет предъявлен к оплате.

Генерал кашлянул, потер пальцем переносицу и уставился на царя совсем другими глазами, в которых уже не было никакой расслабленности.

– Только не говорите, Алексей Павлович, что я изменился, – усмехнулся монарх, – я это уже слышал слишком часто, чтобы привыкнуть. Будем считать, что я болел, а теперь выздоровел и обнаружил, что мир выглядит сегодня так, будто огонек на бикфордовом шнуре уже нырнул в зорьку, поэтому времени уже не хватает на традиционные церемонии, приходится быстро переходить к существу дел.

– Ну что ж, – старший Игнатьев промакнул губы салфеткой, аккуратно сложил её на скатерти и положил сверху оба кулака, – по существу так по существу. Вы хотели поговорить о Пирамиде?

– Да, ведь именно так называл детище Канкрина министр Александра Второго Лорис-Меликов? Мне нужна агентура в Европе, которая никаким образом не будет связана с официальным МИД или с жандармским управлением. Мне нужна полностью независимая работоспособная разведочная структура, и использовать для этих целей ваших людей, – император сделал акцент на слове «ваших», – было бы проще, чем создавать что-то с нуля… А «Звездная палата» и Пирамида идеально для этого подходят. Меня всё устраивает, даже ваша ссора со Священной дружиной и вынужденный переход на нелегальное положение.

– Вы даже это знаете? – удивился Игнатьев.

– Да, и еще многое-многое другое, начиная с того, что Священная дружина не распущена, даже наоборот – недавно договорилась о взаимодействии, а фактически наняла социал-революционеров для формирования справедливого общества – в их понимании этого слова.

– А их понимание расходится с вашим? – осторожно поинтересовался генерал.

– Чуть больше, чем полностью, – вздохнул император, – но я не собираюсь прямо сейчас рубить с плеча и пресекать их деятельность, в частности – пока не трогаю Безобразова и Вонлярского. Пусть считают, что все их планы – тайна за семью печатями.

– А про нас… про меня вам тоже известно всё? – с легкой усмешкой спросил Игнатьев.

– Вы имеете в виду ваши сетования на отсутствие на троне сильного царя и задушевные беседы о необходимости военной силой принудить династию к решительным реформам?.. – в тон генералу спросил император. – Да, известно. И не бледнейте так, пожалуйста, среди ваших собеседников нет доносчиков, я узнал это совершенно другим способом.

– А можно полюбопытствовать – каким?

– Нет… И считаю, что это не важно. Я прекрасно понимаю, что ваши действия – это результат полного невнимания к вашим тревогам за судьбу России, и пытаюсь исправить ситуацию, ожидая от вас понимания и взаимности.

– Я, конечно, могу что-то подзабыть, – медленно начал генерал.

– А вот этого точно не надо сейчас говорить, Алексей Павлович, – жестко пресек продолжение император. – Человек, который помнит по фамилиям не только вахмистров, но даже взводных унтер-офицеров своего бывшего полка, не может не помнить такие важные вещи[117]. Скажите лучше правду – вы сомневаетесь в том, что задачи, которые я хочу решить с вашей помощью и с помощью Канкрина в Европе, пойдут на пользу Отечеству? Боитесь, что всё закончится трагедией для людей, которых вы оберегаете?

Генерал насупился и опустил голову. Конечно же, разведочная служба Канкрина не была его личной собственностью, и он не имел права что-либо скрывать от государя. Но, с другой стороны, после отставки Лорис-Меликова людей просто выкинули, как надоевшую игрушку, и никогда о них не вспоминали, их работой не интересовались. Исключительно благодаря инициативе семьи Канкриных и частным пожертвованиям нескольких посвящённых, именуемых в шутку «Звездной палатой», служба не рассыпалась и не исчезла, а продолжала по инерции свою деятельность, все более превращаясь в тень прошлого, пока три года назад в бывшей вотчине губернатора Иркутска Игнатьева не погиб при загадочных обстоятельствах Георгий Канкрин, расследовавший хищения в Иркутской таможне. Ниточки, за которые потянуло расследование, привели сначала на строительство Транссиба, а оттуда – к могущественному министру финансов Витте, после чего стали рваться, наполняя газеты скоропостижными некрологами. Преступное сообщество, перекачивающее казённые средства в частные руки, оказалось столь обширным и замысловатым, что создавалось впечатление о существовании на территории России еще одного – теневого – государства, гораздо более могущественного, чем официальный императорский двор. Оставалось только понять, какую роль играет в этом теневом государстве царская семья, изначально отнесенная к сообщникам. Но сегодняшняя встреча и последние слова монарха эту уверенность поколебали. Если царь, как от назойливой мухи, отмахивается даже от домашних заговоров, считая их несущественными, то это значит только одно – он чувствует нечто более серьезное, и этой угрозой вполне может быть как раз объект их собственного внимания.

– Я оберегаю людей, – дрогнувшим голосом, наконец, произнес генерал, – которые всегда оберегали вас, ваше императорское величество, несмотря на опалу и досадное пренебрежение их патриотизмом и самопожертвованием.

– Жизнь несправедлива, – ответил император. – Думаю, что список незаслуженно забытых и обойденных вниманием будет настолько значительным, что мы до весны не управимся с составлением мартиролога. Не будет ли более продуктивно попытаться спрогнозировать более справедливое будущее, вместо того чтобы постоянно ворошить обиды прошлого?

– Вы надеетесь, ваше императорское величество, что с помощью Пирамиды вам удастся сделать это? – спросил старший Игнатьев, кивнув в знак согласия с такой постановкой вопроса. – Если вы настаиваете на столь высокой конфиденциальности как нашей встречи, так и последующей работы, значит, вы реально опасаетесь кого-то из столичного высшего света?

– Всё гораздо серьёзнее, Алексей Павлович, – внимательно глядя в глаза генералу, сказал монарх, – я считаю, что так называемый высший свет давно представляет собой коллективную опасность, и его стремительная деградация оказывает разрушительное влияние на всё государство.

– Ваше императорское величество, – поперхнулся Игнатьев, – но и вы, и я… мы тоже являемся частью этого общества.

– И это – самая большая трагедия, генерал. Когда война идет с внешним врагом, то тут всё привычно, просто и понятно. Впереди – чужие, вокруг – свои… Хотя чужие у нас тоже присутствуют и играют далеко не последнюю скрипку.

– Вы про масонов? Про англичан?

– Нет, я про тех, кто использует и масонов, и англичан как рабочие инструменты.

– В ваших словах есть что-то инфернальное!

– Напротив, я сейчас, как никогда, далёк от мистики, поэтому предлагаю сразу назвать всех своими именами, чтобы не казалось, что я на досуге занимаюсь столоверчением.

– Я весь во внимании, ваше императорское величество!

– Россия и нынешняя элита еще долго могли бы спокойно тихо гнить в своем тихом омуте, если бы не новый геополитический игрок без привычных государственных реквизитов. Россия стремительно становится колонией не какого-то другого государства, а неправительственных структур, вообще не имеющих национальной принадлежности, а потому, как хамелеон, окрашивающихся в цвета любого флага в зависимости от текущих потребностей.

– Простите, ваше величество…

– Алексей Павлович, вы что-нибудь слышали о банковских домах Барди и Перуцци? Нет? Ну тогда сначала небольшой экскурс в историю, потому что именно их разорение ознаменовало собой конец средневековья, и сейчас весь мир переживает аналогичные процессы. Антигерои четырнадцатого века, флорентийские банкиры Барди и Перуцци были не просто финансистами. Они в большей степени влияли на политику, чем короли и нобели. Им удалось получить право на сбор десятины для папского престола методом денежных переводов – дом Барди платил Папскому престолу авансом из своих денег, а потом возмещал себе расходы сбором десятины. Сотрудничество с католической церковью позволяло им безбоязненно кредитовать знать, потому что за невозврат долга следовало отлучение от Церкви, чего они боялись как огня. Компания Барди и Перуцци завела даже счёт в банке на имя Господа Бога, куда ежегодно начислялась огромная сумма от 5000 до 8000 флоринов на мессы по прощению греха ростовщичества. Папские секретари могли брать оттуда деньги в любой момент. Из всей Европы наибольшее влияние Дом Барди получил в Англии, где они прибрали к рукам все финансы и вогнали короля в огромные долги. В то время между Англией и Францией не было каких-то непримиримых противоречий, однако в состоянии покоя эти страны были неудобны для грабежа. И вот методом кредитования обеих сторон банкирские дома подтолкнули Англию и Францию к войне, названной Столетней. Они надеялись, что таким образом быстро и окончательно подомнут под себя оба государства. Но война затянулась… Английский и французский престолы объявили дефолт. В итоге в 1340 году «золотая сеть» лопнула, обанкротив почти всю Европу. Я так подробно рассказываю эту историю исключительно для того, чтобы вы, Алексей Павлович, а также ваши сыновья, имея аналитический склад ума, смогли увидеть параллели между этим историческим экскурсом и днем сегодняшним. Об этом очень хорошо написал Михаил Осипович Меньшиков на начало двадцатого века… Давайте я лучше прочитаю, чем пересказывать…

Император раскрыл лежавшую на столе записную книжку: «ХIХ век окончательно утвердил наш духовный плен у Европы. Народно-культурное творчество у нас окончательно сменилось подражанием. Из подражания Западу мы приняли чужой критерий жизни, для нашей народности непосильный. Мы хотим жить теперь не иначе как западной роскошью, забывая, что ни расовая энергия, ни природа наша не те, что там. Запад поразил воображение наших верхних классов и заставил перестроить всю нашу народную жизнь с величайшими жертвами и большой опасностью для неё. Подобно Индии, сделавшейся из когда-то богатой и ещё недавно зажиточной страны совсем нищей, Россия стала данницей Европы во множестве самых изнурительных отношений. Желая иметь все те предметы роскоши и комфорта, которые так обычны на Западе, мы вынуждены отдавать ему не только излишки хлеба, но, как Индия, необходимые его запасы. Народ наш хронически недоедает и клонится к вырождению. И всё это только для того, чтобы поддержать блеск европеизма, дать возможность небольшому слою капиталистов идти нога в ногу с Европой. ХIХ век следует считать столетием постепенного и в конце тревожно быстрого упадка народного благосостояния в России. Если не произойдёт какой-нибудь смены энергий, если тягостный процесс подражания Европе разовьётся дальше, то Россия рискует быть разорённой без выстрела».

– Да, – задумчиво покачал головой старший Игнатьев, – со многим я согласен, но журналист ни словом не обмолвился об этой таинственной силе, анонсированной вами.

– Дойдёт и до неё, – усмехнулся император. – Я бы хотел только подчеркнуть, на что обращает внимание Меньшиков. Тот самый высший свет, о котором мы говорили, уже сто лет живёт не по средствам. Соответствовать навязанному дворянскому образу жизни, давать балы и бывать на приемах, иметь гувернёров и тому подобное в России может позволить себе лишь один из семи дворян. Если по Пушкину, то только каждый седьмой может быть Троекуровым, остальные – только Дубровскими. А там, где на красивую жизнь не хватает денег…

– Там сразу появляется ростовщик, – закончил мысль старший сын Игнатьева – Алексей, впервые вступивший в диалог.

– Именно так, поручик, – кивнул головой император. – Сначала нам был навязан образ жизни не по средствам, а потом вежливо предложен выход из этого безвыходного положения – кредит! А ведь на руках дворян были деньги, и немалые! После отмены крепостного состояния помещики получили десять миллиардов рублей выкупных платежей – в три раза больше стоимости всей российской промышленности на начало двадцатого века – и всё промотали. А промотав, продолжили красивую жизнь уже в кредит. Изменился лишь объект залога: в первой половине девятнадцатого века дворяне закладывали крепостных, во второй половине – землю. Результат закономерен – если тридцать лет назад в залоге было четыре процента дворянских земель, то сейчас уже половина, и при этом больше половины дворян уже не служит и служить не собирается. Ну как вам картина нашей действительности, ваши сиятельства?

Приглашенные уткнулись в столовые приборы и безмолвствовали. Они все это знали, видели, чувствовали. Но как-то не складывали всю мозаику на одну полочку, а потому все эти мздоимства, банкротства, паразитизм и иже с ними казались не системой, а частными недостатками, которые возможно устранить хирургически, вырезав негодные, загнившие органы к чертовой матери.

– А теперь обещанные имена, – безжалостно продолжал император, – а также их ближайшие планы. В первую очередь это семейство Барухов и их карманная касса – Chartered Bank of India, Australia & China, руководит которым талантливый и амбициозный Бернард Барух[118]. Эта семья – главный координатор финансовых потоков и основной заказчик политических катаклизмов. Они – над схваткой и являются верховными арбитрами для всех остальных. Из основных в первую очередь это Ротшильды и Бэринги, во вторую – Рокфеллеры и Шиффы, и наконец – Ватикан. Это трио освоило и распределило три способа получения «денег из воздуха». Я говорю об обменном курсе, и тут первую скрипку играют Ротшильды, о ссудном проценте, где непревзойденные мастера – Рокфеллеры. И, наконец, о неосязаемом капитале – о репутации, клиентах, связях – это прерогатива Ватикана. Таким образом, за Ватиканом закрепились доходы от управления людскими ресурсами, за Рокфеллерами – финансовые потоки от ростовщичества, а за Ротшильдами – контроль над мировыми запасами полезных ископаемых. Хотя это деление очень условное, и они постоянно залезают в чужие вотчины, как, например, сейчас: «Стандарт Ойл» Рокфеллера теснит нефтяную империю Ротшильдов, что ещё аукнется громом пушек. И абсолютно незнакомые люди будут убивать друг друга, умирая за амбиции и прибыль тех, кто друг друга прекрасно знает и никогда убивать не станет. Скандалы внутри благородного – в кавычках – семейства никаким образом не влияют на их отношение к остальному миру и их дружной слаженной работе по ликвидации империй, мешающих строительству единого глобального рынка, где всё продаётся и покупается. Германская, Османская, Австро-Венгерская и Российская империи, по их мнению, должны быть уничтожены в первую очередь. Не правительства, не династии, а именно империи… Вместо них должна появиться россыпь крохотных государств, полностью зависимых от глобальных ростовщиков…

Семья Игнатьевых выглядела так, будто перед ними разверзлись врата ада, а император, не замечая смятения собеседников, встал и, прохаживаясь вдоль стола, безжалостно продолжал своё повествование тихим глуховатым голосом, без всяких эмоций, как лектор перед школярами, повторяющий давно пройденный, в мельчайших деталях известный ему материал.

– У каждой из указанных группировок есть своя «контора». У Ватикана это прелатура Папского престола – орден «Opus Dei». Офисом Ротшильдов является орден Бнай-Брит, «Сыны Завета», со штаб-квартирами в Лондоне и в Гонконге. Наконец, гнездом Рокфеллеров является масонский орден «Иллюминатов», штаб-квартира которого располагается при Йельском университете в штате Коннектикут. Чтобы не передраться между собой насмерть, эти группы образуют постоянные или временно действующие международные структуры наднационального управления и согласования, продавливающие коллективными усилиями любое выгодное им решение через национальные правительства. Например, в 1884 году на берлинской конференции общим советом западноевропейских стран было принято решение, что те страны, которые не могут своими ресурсами воспользоваться, должны быть открыты насильственно. Официально речь шла про Африку, на самом деле никого особо не интересовавшую. По существу, европейцы говорили о России…

– Ваше императорское величество! Но это невозможно! У нас с Францией союзнический договор! Они бы не позволили!..

– Алексей Павлович, – не стал дослушивать император, – Франция не просто позволила, она, как наш кредитор, была застрельщиком еще более решительной резолюции, где рядом с Африкой должна была быть названа Россия. У вас слишком возвышенное представление об этой стране. Давайте я приведу слова маркиза де Брольи, руководителя французской спецслужбы Secret du Roi короля Людовика Пятнадцатого: «Что до России, то мы причислили ее к рангу европейских держав только затем, чтобы исключить потом из этого ранга и отказать ей даже в праве помышлять о европейских делах… Пусть она впадет в летаргический сон, из которого ее будут пробуждать только внутренние смуты, задолго и тщательно подготовленные нами. Постоянно возбуждая эти смуты, мы помешаем правительству московитов помышлять о внешней политике».

– То есть Россия опять осталась одна? – подавленно спросил младший Игнатьев.

– Ещё меньше, чем одна, – грустно усмехнулся император. – Часть России таковой уже фактически не является. Внутри государства созрело, выросло, укрепилось и набрало существенный политический вес сообщество, враждебно настроенное по отношению к Отечеству и даже не говорящее по-русски. Во время последней переписи 1897 года больше половины дворян заявило, что русский не является для них родным… А сколько у нас англоманов, франкоманов – вообще не сосчитать… Еще Юрий Крижанич в семнадцатом веке отмечал нашу старую «смертоносную немощь» – ксеноманию, преклонение и даже заискивание перед иноплеменниками с одновременным посрамлением себя. Запад давно подметил эту болезнь и умело использует её…

– Ну что же, ваше императорское величество, теперь мне понятно, зачем вам нужна Пирамида, но она никак не сможет справиться с такими мощными организациями, о которых вы нам рассказали.

– От нее это и не требуется, – улыбнулся император, – достаточно будет информации о финансовых потоках, утекающих из России, а это больше миллиарда золотых рублей в год. Как и кем они выводятся? Куда попадают? Кто является конечным получателем и почтальоном? Вполне достаточно, чтобы начать контригру. А до этого – создавать у противника полное впечатление, что у него всё под контролем и всё идёт строго по его плану.

– Тогда с чего начнём?

– Со связи, которую мы будем поддерживать через газетные объявления, телеграфные депеши и курьеров. Подробные инструкции я приготовил. Сейчас вы их прочитаете – только не вслух – и запомните. Потом в моем присутствии уничтожите. Кто поедет во Францию? И Алексей, и Павел? Оба? Ну что ж, господа, будьте готовы к тому, что командировка окажется длительной.

Из книги А.А. Игнатьева «50 лет в строю»

…Он [старший Игнатьев] с болью в душе сознавал ничтожество Николая II и мечтал о «сильном» царе, который-де сможет укрепить пошатнувшийся монархический строй.

– Мы попали в тупик, – говаривал он мне, – и придется, пожалуй, пойти в Царское с военной силой и потребовать реформ.

Как мне помнится, реформы эти сводились к укреплению монархического принципа. Спасение он [старший Игнатьев] видел в возрождении старинных русских форм управления, с самодержавной властью царя и зависимыми только от царя начальниками областей. Для осуществления этих принципов он был готов даже на государственный переворот.

– Вот и думаю, – говорил он мне, – можно положиться из пехоты на вторую гвардейскую дивизию, как на менее привилегированную, а из кавалерии – на полки, которые мне лично доверяют: кавалергардов, гусар, кирасир, пожалуй, казаков.

Он показал мне однажды список кандидатов на министерские посты в будущем правительстве.

Эти беседы велись у нас с отцом в его тихом кабинете поздней ночью, когда весь дом уже спал крепким сном.

Англия. Шпионские страсти

Достопочтенный сэр Филипп Джеймс Стэнхоуп, младший сын графа Стэнхоупа и Эмили Харриет, дочери генерала сэра Эдварда Керрисона, пребывал в отвратительном настроении. Причём уже с 1900 года, когда он не смог переизбраться в палату общин. Это стало причиной язвительных насмешек за спиной и сочувствующих взглядов в глаза. Ни того, ни другого отставной лейтенант флота её величества терпеть не мог, поэтому сократил до минимума общение с бывшими друзьями и знакомыми, заперся в своём поместье Вудхаус, что недалеко от Вомбурна, где поправлял плохое настроение выдержанными сортами виски и коллекционным коньяком. Впрочем, сейчас у этого дела появилась новая причина, и теперь возлияния происходили по причине смерти королевы Виктории и за здоровье нового короля.

Супруга сэра Стэнхоупа, Александра, в девичестве – Александра Валериановна Толстая, внучка Егора Францевича Канкрина, знаменитого министра финансов Александра I, уже давно перестала обращать внимание на своего мужа, подверженного чёрной меланхолии. Детей у супружеской пары не было. Но будучи по природе деятельной и романтичной, Александра занялась тем, чем обычно занимаются от скуки аристократки в британской глуши – садом, который в этом диком крае мог заткнуть за пояс любую семирамиду.

Именно в этом месте её и застал верный мажордом, учтиво испросивший, имеет ли хозяйка настроение удостоить аудиенцией некую настойчивую особу с ничего не говорящим ему титулом и фамилией. Александра уже открыла было рот для повелительно-категорического «нет». Но отказ так и не сорвался с её губ при виде в руках слуги веера, внешний вид которого она уже основательно подзабыла, но ни с каким другим спутать никогда бы не смогла.

– Она просила передать это вам, – перехватив взгляд хозяйки, отрапортовал слуга.

– Хэйл! – непривычно высоким от внезапного волнения голосом подозвала Александра мажордома. – Пригласи леди в павильон, принеси кофе и… Меня больше ни для кого нет! Живо!

Женщины, предоставленные сами себе и не стесненные этикетом, начинают знакомство с ритуала, который у собак называется обнюхиванием, с той лишь разницей, что в нем задействуется не только обоняние. В первую очередь что подлежит оценке – это осанка, ухоженность, и не в последнюю – мелкие движения тела, выдающие полную и развернутую информацию о статусе владелицы, ее душевном состоянии, настроении и даже о теме предстоящего разговора. Мы вообще зверушки простые, сначала видим именно то, что движется. Поэтому любая умная женщина знает – надо заставить двигаться ту часть тела, к которой должно быть приковано всё внимание, и оставить, по возможности, неподвижным всё остальное.

Помня эти нехитрые правила, Александра направилась в павильон, предвкушая долгий, с чувством, с толком, с расстановкой процесс «обнюхивания». Но все её надежды были буквально сметены живым потоком энергии, генерируемым миниатюрной девчушкой в традиционном дорожном костюме, годившейся хозяйке в дочери, пренебрегшей всеми правилами неторопливого викторианского этикета по представлению, обмену любезностями и только потом – неспешному переходу к делам насущным. Маленький тайфун, пронесшийся мимо фикусов и рододендронов, буквально повис на руке Александры и затараторил с жаром и напором, выдавая волнение, испуг и возмущение одновременно.

– Александра Валерьевна! Как я рада, что вы меня приняли, – без всяких предисловий бросилась к хозяйке посетительница, – меня предупредил Георгий Викторович, что я могу обратиться к вам только в случае крайней необходимости, и вот эта необходимость возникла в первый же день моего пребывания в Британии.

– Я не сомневаюсь в важности и срочности дел, которые привели вас ко мне. Суть их, надеюсь, не сильно изменится, если мы продолжим разговор сидя, – отвечала слегка ошарашенная таким напором Александра. – Я поняла, что вы от Георгия и что значит этот веер, поэтому готова вас выслушать и обещаю помочь всем, чем смогу.

– Ах, Александра Валерьевна, я бы с удовольствием отдохнула, но речь идёт о жизни и смерти, а также об информации, которую необходимо срочно передать Георгию Викторовичу, а у меня имеется категорический запрет от графа на самостоятельное отправление телеграфных сообщений и писем.

– Узнаю Джорджа, – улыбнулась Александра. – Пожалуйста, если мы присядем и выпьем кофе, а вы скажете, как вас зовут, то это никак не отразится на срочности исполнения вашего поручения, телеграф Вомбурна откроется только через два часа, а ваш поезд в Лондон вообще уходит в три часа пополудни.

– Прошу прощения, Александра Валерьевна, – смутилась гостья, присаживаясь на указанное ей кресло, – меня зовут Мария Александровна, но вы можете звать меня Маша… А откуда вы узнали, что мне надо именно на поезд?

– У вас платье забрызгано дорожной грязью с одной стороны, как это бывает, когда едешь рядом с кэбменом, а именно такие экипажи работают на местной железнодорожной станции. В Лондоне они, конечно, тоже имеются, но вряд ли бы вы ехали на этой чёртовой повозке сто тридцать миль ночью. Кроме того, ваше появление совпадает с проходящим поездом на Бирмингем, если прибавить время, необходимое, чтобы добраться до Вудхауса от станции. Так что пару часов у нас есть, садитесь глубже в кресло, расслабьтесь, забудьте все эти глупые ограничения для салонных барышень про запрет опираться на подлокотники и спинку мебели. Так лучше? А теперь рассказывайте.

Согласие Маши попробовать себя в качестве сотрудника компании Bewick, Moreing & Co настолько воодушевило Гувера, что он выделил новой секретарше невероятные подъёмные в 100 фунтов и предоставил три дня на обустройство, предварительно попросив разобрать почту и отделить корреспонденцию на его имя от корпоративной. Штатные работники скорбели по королеве Виктории, и Маша была, таким образом, единственным доступным сотрудником в распоряжении Герберта.

Оставшись одна в офисе, она приступила к сортировке. Работа спокойная, размеренная, не пыльная. Хотя нет, насчёт пыли – совсем наоборот. Куча конвертов, небрежно сваленных в корзину, с какой ходят в лес самые жадные грибники, была настоящим пылевым Эльдорадо, из-за чего приходилось периодически зажимать нос, чтобы не чихнуть. После очередного сеанса вынужденной задержки дыхания барышня зацепилась за один из конвертов, и не глазами или руками, а именно носом. Письмо, полученное, судя по почтовым отметкам, из Германии, благоухало розовым маслом, резко контрастируя с пыльно-деревянным запахом остальной корреспонденции.

«Ах, Герберт! Три дня ходил вокруг меня, как кот вокруг сметаны, а не успел добраться – уже получает записки от обожательниц», – ревниво подумала Маша, вскрыла конверт и тихо ахнула: меньше всего его содержание походило на альковное. Первая часть из Берлина представляла собой самый традиционный счёт на авансовую оплату каких-то услуг, а вот ниже, где должны были быть перечислены услуги, как солдаты в парадном строю, пестрели ряды цифр.

– Шифр, – прошептала Маша, – похожий на тот, которому меня учил граф…

Воровато оглянувшись и убедившись, что за ней никто не наблюдает, положила письмо к себе в сумочку и направилась в кабинет к Гуверу. «Раз есть шифр, то должен быть и ключ», – решила она, внимательно осматривая мебель. Ни единой книжки или даже брошюрки. Не библиофил её новый начальник. Маша прикрыла глаза и начала пролистывать последние события. Вот Гувер сходит по трапу, открывает свой саквояж, достаёт паспорт… Стоп. Она его ждала и еще тогда удивилась, зачем этому богохульнику дорожная Библия? Надо будет поискать такую же в магазине, подумала Маша и, быстро раскидав оставшиеся письма по ящикам, выскользнула из офиса.

Остаток дня девушка провела в библиотеке, где, найдя искомую книгу, пыталась расшифровать письмо, взяв за аналогию алгоритм, которому её научил Канкрин: первые две цифры – страница, вторая пара – строчка, третья – буква… нет, тогда первая пара – глава, вторая – стих, третья – буква… и так до бесконечности… в смысле – не получалось ничего. Тарабарщина… Маша покрутила листок. Ну хоть какую-нибудь закономерность! Может быть, первая строка каждого столбика – это дата? Так уже легче. Все даты этого года. При этом ни одной – будущей, все только прошлые… Что это может быть? Так, где у нас подшивки газет?..

– Одним словом? – перебила своим вопросом Машу Александра.

– Одним словом, мне удалось вычислить, что каждая строка состоит из двадцати двух знаков, и посчастливилось найти ключ из газеты Berliner Illustrirte Zeitung, который подходит ко второй половине фразы, после чего я прочла:

n completed

t – Bogolepov

id – February

prepayment

espect – Falk

Тут понятны слова сверху вниз: «выполнено», «Боголепов», «середина февраля», «предоплата», скорее всего «уважение» и «Фальк»… и отдельные буквы – скорее всего, окончания предыдущих слов.

– И кто такие Боголепов и Фальк? – поинтересовалась хозяйка поместья, разглядывая Машину работу.

– Из известных мне это может быть министр образования, а Фальк – это тот, кого ищет Георгий Викторович и известие о котором ещё на Цейлоне мне передавал для него племянник графа.

– Как вы должны связываться с Георгием? – кивнула Александра, возвращая Маше листок.

– Я должна снять меблированные апартаменты и дать объявление «Требуется ремонт старинной мебели». Пришедшему мастеру с ярко-жёлтым ящиком для инструментов сказать, что уже не надо, и вручить в качестве компенсации половинку вот этой пятифунтовой банкноты, у него должна быть вторая половина – это и будет тот, через кого надо передавать сообщения…

– Да, неаккуратно получилось, – задумалась Александра, – письмо это по телеграфу не пошлешь, вас обратно уже не вернешь… Или всё-таки попробовать? Думаю, мы будем в состоянии разыграть небольшой спектакль, чтобы обеспечить ваше алиби в глазах работодателя. Но для этого мне придётся нанести визит к этому зануде Гладстоуну, который прожужжал все уши своими связями в Скотланд-Ярде…

* * *

– Что здесь происходит, чёрт возьми? – возмущённо спросил у полицейского в оцеплении Гувер, явившийся поутру в свой офис и с удивлением обнаруживший, что всё здание оцеплено полицией.

– Террористы, сэр, последователи этого сумасшедшего Иеримии О’Донована, – с охотой поделился скучающий констебль, – в Скотланд-Ярд поступила информация, что где-то тут они хранят динамит и даже какой-то архив. Простите за беспокойство, но я считаю, что лучше потерять пару часов вашего драгоценного времени, чем взлететь на воздух из-за какого-нибудь ирландского психа.

Уже к ланчу оцепление было снято, и о визите представителей самой беспокойной королевской службы напоминал только относительный беспорядок, отодвинутая мебель, распотрошённый камин да изъятые документы, которые пообещали вернуть в целости и сохранности после люстрации.

– Не беспокойтесь, сэр, – устало успокаивал нервничающего Гувера офицер Скотланд-Ярда, – вам, как добропорядочному бизнесмену, волноваться не стоит абсолютно. Нас не интересуют ваши коммерческие тайны. Мы проверим, не затесалась ли только в вашу корреспонденцию переписка с террористами, чтобы быть уверенными, что никто из вашего персонала не стал жертвой шантажа или обмана с их стороны.

А в это время леди Александра Хэпстоун, прервав своё добровольное заточение в поместье Вудхаус, заявив ещё не похмелившемуся мужу, что ей осточертели его пьянки и она уезжает развеяться в Париж, уже садилась на корабль, следующий в Марсель.

Москва. Утро после встречи в Путевом дворце

После встречи с Игнатьевыми император возвратился в Москву уже под утро, когда первые возки с товаром только начали стекаться к торговым рядам из ближайших деревень. Попросил остановить экипаж. Вышел и с удовольствием втянул морозный воздух. Устал… Это чувствовалось по тупой ноющей боли в затылке и привкусу крови во рту. Но зато присутствовало удовлетворение от сделанной работы и надежда, что теперь он сможет всё сделать так, как сам считает нужным, а не быть на подхвате у «старших товарищей» – Ленина и Троцкого, Каменева и Зиновьева, Рыкова и даже у Коли-балаболкина – Бухарина. Сегодня будут две встречи, одна важнее другой, сначала с купечеством, потом с дворянством. Ну и на закуску – невиданная доселе в Российской империи – беседа с журналистами, после чего разговоры закончатся и начнутся совсем другие «танцы».

Итак, что сделано? Дашнаки двинулись в Персию. Телеграфировали о готовности Мозафереддин-шах Каджара подписать концессию на разведку и добычу нефти. Железные дороги тянут. Опорные пункты строят. Манташева надо поощрить и поставить в пример…

Бари и Шухов приглашают на показ своего котла с электрогенератором на турбине. Клянутся, что такой уже можно использовать и как электростанцию, и как двигатель на корабле. Надо будет собрать инженеров, заводчиков и превратить показ в техническую конференцию – публично поощрить и поддержать конструкторов… Может, какой-то новый дворянский титул для них изобрести? Например, маркиз… Нет, звучит как-то неинженерно.

Игнатьевы едут в Париж, а значит, если всё пойдёт по плану, через пару недель начнет поступать информация от агентуры Канкрина в европейских банках – вот тогда и проверим на вшивость товарища Ротшильда. Ну а после беседы с купечеством и операцию «Тюльпан» можно разворачивать… Вспомнил про тюльпаны – вспомнил про женщин: надо устроить встречу именно с женщинами – в большом зале, с прессой и хорошим серьезным разговором о насущных проблемах, что-нибудь вроде «Женщины России – за мир во всём мире».

А пока есть время – немного развеяться и пройтись по ещё не шумным спящим московским улицам…

«В Москве все купишь, кроме родного отца да матери», – говорили в старину. Вся территория Китай-города была одним огромным городским рынком или «торгом». Торговые ряды тянулись от Никольской до Варварки и дальше к «живому» мосту через Москву-реку. Сейчас уже никто не помнит, не знает, что в доромановскую эпоху главным купцом московского государства был царь, который также имел собственные лавки в посаде.

Чем только не торговали в Москве! Одно перечисление названий торговых рядов займет приличное время. Иконный, Ветчинный, Завязочный, Калачный, Луковый, Чесноковый, Подошвенный, Мыльный, Игольный, Пирожный, Харчевный, Дынный… Всего насчитывалась добрая сотня рядов! Московские модники и модницы, например, очень любили Щепетильный ряд, в котором продавались галантерейные и парфюмерные товары.

Император остановился у еще закрытой лавки, закрыл глаза и нырнул в воспоминания той далекой жизни, когда он, совсем молодой революционер, первый раз оказался среди этих шумных торговых рядов тогда еще неизвестного и чужого для него города.

– Господин! Покорно просим к нам.

– Крайняя цена, сударыня, что пожалуете?.. Вот сюда, господин!.. Я знаю, чего вы ищете! Что вам угодно?.. Ситцы, материи, штофы, платки французские… Ленты, блонды, кружева, вуали… Перчатки, чулки, кушаки, подвязки…

– Сударыня! Пожалуйте сюда… Не правда ли, ma chère, что этот ситец очень мил?.. Oui, ma chère…[119] Ах, какие прелестные глаза!.. Кушаки, вуали, перчатки… Какая ножка!.. Чулки, перчатки, вуали… Какая талья!.. Кушаки, перчатки, вуали… Ты не хочешь?.. Я побегу за нею!.. Господин! Лучше пожалуйте сюда: ситцы, материи, штофы, бур-де-сы, грогрены… Ей-ей, сударыня, клянусь честью, по совести, в лавке вдвое дороже стоит! Больше не дам ни копейки. Так извольте, отдаю…

У московских купцов всегда было всё хорошо с чувством юмора. Иногда, увидев в толпе страстного любителя поторговаться, купцы затевали своеобразную игру под названием «Краснить или зеленить». Когда покупатель входил в какую-нибудь лавку и просил, к примеру, серого сукна, торговец со спокойным видом доставал рулон красного или зеленого цвета. Купец уверял, что это и есть нужный товар. Покупатель, решив, что тот сошел с ума, уходил в другую лавку. Но там повторялась эта же история: вместо серого купцы приносили красное или зеленое сукно. После нескольких лавок бедняга уже сомневался, в порядке ли его собственный рассудок.

В начале ХХ века купцы стали встраиваться в революцию. Кто-то абсолютно сознательно, поняв, что сословные перегородки и кастовая замкнутость царской России не даёт выскочить из людей «второго сорта», несмотря на предприимчивость и капиталы, кто-то – по модному поветрию. Огромное количество финансировало революцию добровольно-принудительно – после визитов боевых групп эсеров и соцдемов с настойчивым предложением решить, что важнее – кошелек или жизнь своя и ближайших родственников. Эксы – это не только революционная романтика, но и суровая, насквозь криминальная проза с вымогательствами и расправами над неосознавшими. Но была еще одна группа, которая шла своим путём, самим своим существованием опровергая все расхожие стереотипы об ограниченности купеческих интересов, зацикленности на своей мошне. Вот на них император рассчитывал в первую очередь.

В 1810 году известный английский капиталист Роберт Оуэн установил на своём предприятии в Нью-Ланарке десятичасовой рабочий день для сотрудников. Спустя семь лет он пошёл на новое уменьшение рабочего дня – до 8 часов. Оуэн даже придумал специальный лозунг: «8 часов работы, 8 часов развлечений и 8 часов отдыха». Этот пример записан в учебниках, как образец достойного отношения к наёмному персоналу. Отечественным «оуэнам» повезло гораздо меньше. Их опыт «народного капитализма» никто в учебники не переносил, потому и канули в небытие дела таких фамилий, как Коноваловы, Четвериковы, Мальцевы, Леденцовы, Прохоровы…

Сергей Иванович Четвериков своё фамильное предприятие – Городищенскую суконную фабрику – переоборудовал по западноевропейским стандартам, пересмотрел систему отношений хозяина с рабочими: сократил рабочий день на фабрике с 12 до 9 часов без сокращения заработной платы, отменил ночные работы для женщин и подростков, основал фабричную школу, ввёл сдельную оплату труда. Позднее одним из первых в мире и первым в России внедрил американскую систему партнерства, сделав рабочих участниками в прибылях фабрики. Им отчислялось 20 процентов, а мастерам и высшим служащим 10 процентов из чистой прибыли.

Не стеснялся Сергей Иванович заступаться за пролетариат и перед властями. После Кровавого воскресенья 9 января 1905 года по его инициативе Николаю II была послана телеграмма от имени московских торгово-промышленных кругов с протестом против расстрела рабочих. Вместе с Морозовым и Рябушинским в этом же году подготовил доклад о необходимости проведения коренных политических реформ, обеспечивающих свободу слова, печати, союзов, совести. Зимой 1918 года он был арестован, в начале 1919 года провёл несколько дней в камере смертников на Лубянке в ожидании расстрела. После «отсидки» Сергей Иванович потерял слух, лишившись главной радости жизни – музыки – и полностью утратил работоспособность.

Не менее трагична судьба владельцев «Трехгорной мануфактуры». Купцы Прохоровы, строившие школы, библиотеки и читальни, первый в России фабричный театр, казармы для одиноких, дома для семейных, амбулатории, загородные дома отдыха, не удостоились даже строчки об этих делах в Советской энциклопедии. А фамилия была очень любопытная и совсем непохожая на лубочного угнетателя-мироеда. Именно они были организаторами первых отечественных ремесленных училищ, поначалу названных «вечерне-дополнительными» классами, в программу которых, кроме общеобразовательных предметов, входили начала физики и химии, рисование и черчение. Первые полсотни малолеток, имевших подготовку не ниже начальной школы, сидели в классах уже 7 января 1886 года.

Десять лет спустя при фабричном училище была открыта мужская воскресная школа для взрослых, а с постройкою ткацкой и прядильной фабрик – бесплатные вечерние и воскресные классы для женщин. Всего в мужских и женских классах обучалось ежегодно от 400 до 600 человек взрослого населения. Впрочем, общим и специальным образованием дело не заканчивалось, были ещё классы оркестровой музыки, работала бесплатная библиотека, на средства мануфактуры на фабрике устраивались бесплатные народные спектакли, для чего имелось особое здание вместимостью аж на 1300 человек.

Искони, с 1830-х – 1840-х годов, владельцы Прохоровской мануфактуры при своей фабрике имели бесплатную лечебницу с кроватями, в которой был постоянный фельдшер. С расширением фабрики увеличивался и размер больницы, и состав медицинского персонала. Может, поэтому уже в 1835 году Прохоровы были отмечены благодарностью императора Николая I «За попечение о благосостоянии и нравственности народа». А в 1900 году – на Всемирной промышленной выставке в Париже мануфактура получила Гран-при и золотую медаль за промышленные и технические достижения, а владелец мануфактуры – высшую награду Французской республики – орден Почётного легиона – «За заботы о быте рабочих».

Прохоровы, кстати, как и Четвериков, не сбежали после революции за границу, остались работать на фабрике, испив до дна все прелести управления производством людьми, никогда за свою жизнь ничего не создавшими и не собиравшимися это делать, зато с превеликим энтузиазмом разрушавшими всё до основания.

В сентябре 1918 года Иван Николаевич Прохоров был арестован из-за того, что при отсутствии денежных средств без разрешения вышестоящей организации «Центротекстиля» платил оставшимся без зарплаты рабочим готовой продукцией. Без проволочек был приговорен ЧК к расстрелу «за расхищение мануфактуры на фабрике». Рабочие тогда отбили своего директора, качественно намяв бока работникам «карающего меча революции», однако спасти его уже не могли. Прохорова уволили с волчьим билетом, то есть без права работы где-либо еще.

В 1927 году Иван Николаевич умер – не выдержало сердце. Гроб с его телом рабочие Трехгорки несли на руках от ворот больницы до могилы на Ваганьковском кладбище. По обеим сторонам следования траурной процессии стояли сотни пролетариев. Могилу закидали деньгами для вдовы и двоих детей, поскольку знали, что вдову Ивана Николаевича на работу советская власть не брала. Какой-то рабочий положил на могилу белую ленту с надписью: «С тобою хороним частицу свою, слезами омоем дорогу твою».

Сталин, как мог, отомстил профессиональным разрушителям отечественного производства, помножив на ноль их лихую «гвардию» в тридцатых, но возвратить Второвых, Прохоровых, Четвериковых уже не мог. Ах, как бы они помогли в период индустриализации! Вместо них пришлось завозить десятками тысяч иностранцев, выгребая и так дефицитную валюту.

Император не заметил, как за воспоминаниями уже дошёл до Васильевского спуска. Возки уже непрерывной вереницей тянулись навстречу, рядом с ними ковыляли по утоптанному снегу зевающие возчики в зипунах. Торопливо обходя снежные завалы, спешили на работу мастеровые, неся в своих заплечных торбах нехитрый инструмент. По всей Красной площади призывно разносился запах свежей выпечки – лоточники торопились организовать для москвичей первый завтрак. Откуда-то слышался даже наигрыш гармони… «Не забыть про организаторов народных домов!» – отметил про себя автоматически император.

«Народные дома» – это одна из тех инициатив снизу, взяв которую за образец Сталин строил знаменитые Дома культуры в советском государстве. Движение по строительству Народных домов возникло в России во второй половине XIX века. Финансировали этот проект сами предприниматели, казна не принимала в этом вообще никакого участия. «Просвещение и культурный досуг с пользой для населения» были прямо прописаны в учредительных документах попечителей, а создание Народных домов в сёлах и деревнях при фабриках не только повышало культурный уровень рабочих этих предприятий, но и по-настоящему стирало грань между городом и деревней.

Народные дома оборудовали сценой со зрительным залом, библиотекой, помещениями для кружков по интересам, по оказанию квалифицированной юридической помощи и, наконец, чайной. Проект широко охватил все российские губернии, и уже в начале века они появились от западной границы до Амура.

Следом за Народными домами стали появляться детские внешкольные учреждения. Вот прямо сейчас такое учреждение строится в Бутырско-Марьинском промышленном районе Москвы на пожертвования владельцев крупных предприятий – братьев Сабашниковых, Кушнеревых, Морозовой и в первую очередь Второва и должно быть сдано лет через пять. Его меценатом и организатором стал промышленник Николай Ефимович Кротов, уже награждённый за свои благие дела орденом Станислава в петлице.

Кротов сейчас мечется по Москве – нанимает группу педагогов-энтузиастов во главе со Станиславом Теофиловичем Шацким, ставшим впоследствии известным педагогическому миру как автор работ по внешкольному воспитанию учащихся. Педагоги подбираются только с университетским образованием. Основным принципом занятий в «Settlement» (нечто вроде «поселка культурных людей») станет многопрофильность. Здесь будут развивающие игры, технические занятия: ремёсла, рисование, музыка, работа в обсерватории.

Проектированием и строительством занимается архитектор Зеленко. Им был создан проект «Settlement», пробуждавший у детей романтические мечты, воображение, фантазию. Внешний вид здания напоминал замок, внутри – винтовые лестницы, площадки, уголки, которые можно использовать для игр. Уютный кинозал здания вмещал всех кружковцев.

И Народные дома, и «посёлки культурных людей» управлялись попечительскими советами. Опираться на этих беспокойных сам Бог велел. Похвалить за трудолюбие и альтруизм. Сообщить о реабилитации старообрядческой церкви. Назвать опорой Отечеству, последователями славных дел Минина и Пожарского. Подбросить невзначай пару идей. Поделиться планами и тревогами. А в конце – попросить совета и помощи… Да они голову свернут, чтобы оправдать доверие! Всё, пора! Заря занимается…

…Слово купеческое

В огромный зал Большого императорского театра, занятый для встречи царя с купечеством, Савва Иванович Мамонтов пришёл загодя, когда Замоскворечье еще только просыпалось, запутавшись в паутине улочек с игрушечными названиями Ильинка, Сретенка, Солянка, Покровка, где располагались банки и разнообразные конторы. В сизой зимней хмари ещё дремала Рогожская застава, где традиционно селились старообрядческие купеческие фамилии, хотя над основательными каменными домами уже вились дымки растапливаемых печей и доносился шум из конюшен и сараев.

Такой ранний визит в Большой был вовсе не случаен. Всё, что было связано с искусством, занимало в жизни Мамонтова настолько большое место, что смело можно утверждать: именно это и была его настоящая жизнь, а предпринимательство – только инструмент для осуществления самых смелых творческих проектов. Один только список фамилий его «абрамцевского художественного кружка» заставляет снять шляпу: Левитан, Серов, Поленов, Врубель, Васнецов, Репин, Коровин, Нестеров… Театр же был не просто проектом, а страстью Саввы, и его частная опера, только-только открывшись, уже подарила Отечеству совсем ещё малоизвестных Федора Шаляпина и Сергея Рахманинова. Стремясь донести до зрителей концепцию своего театра, Мамонтов повсеместно – на афишах, занавесе, программках – размещал афоризм «Vita brevis ars longa» – «Жизнь коротка, искусство вечно». Поэтому, вернувшись из Петербурга, он прямо с вокзала отправился сюда, чтобы вдохнуть запах кулис и зарядиться неповторимой атмосферой одного из самых именитых театров России. Вторая, купеческая половина жизни Саввы тоже напоминала спектакль с лихо закрученным сюжетом или качели, то поднимающие его к самым вершинам общества, то с размаху бросающие вниз, почти на самое дно.

Всероссийскую известность Мамонтов получил после строительства Донецкой каменноугольной железной дороги, которая связала промышленные производства и шахты Донбасса с Мариупольским портом. Чтобы продать её казне, Савве Ивановичу пришлось купить паровозо– и судостроительный завод Семенникова. Как было не согласиться на такое условие, когда ставил его сам всемогущий министр финансов Витте. Большую часть вырученных за продажу дороги средств сожрало восстановление этой огромной развалины. С той поры завод именовался Невским. Мамонтов поднял его из финансовых и производственных руин, сделал доходным, очень нужным стране, изготавливающим не только гражданские, но и военные суда, поставляющим на рынок отечественные паровозы.

Следом за этой сделкой Витте предложил аналогичную концессию на строительство Ярославско-Архангельской железной дороги, в обмен на выкуп ещё одного банкрота – Николаевского завода промышленника Глотова. Чтобы спасти от уничтожения это производственно-финансовое ничтожество, Савве пришлось брать деньги из кассы Северной дороги – собственные резервы уже были исчерпаны.

Взваливая на себя махины-развалины, Мамонтов думал о будущем. О едином концерне. Николаевский металлургический завод – это сырье для Невского. Свой металл, свои рельсы, свои шпалы, свои паровозы. Нужно и вагоны свои иметь. И он начинает строительство вагоноремонтного завода в Мытищах.

Денег на всё вместе катастрофически не хватает. Но добрый волшебник Витте знакомит его с перспективным финансистом Адольфом Ротштейном, который на щелчок пальцев открывает кредит в Петербургском международном банке под залог всего движимого и недвижимого имущества Саввы. Как только кредит перекочевал на счета подрядчиков и поставщиков, мышеловка с треском захлопнулась. Правление банка приняло решение в одностороннем порядке расторгнуть все сделки с клиентом: закрыло кредит, потребовало безотлагательного возвращения ссуды. Мамонтов был уверен, что перед ним будут соблюдены все обязательства по обещанной государственной концессии. Но и здесь ситуация по чьему-то велению развернулась к купцу задом: правительство неожиданно отозвало концессию на строительство. Это был уже крах.

Комиссию, присланную товарищем государственного контролера сенатора Иващенкова, возглавлял инженер Шульц. Савва Иванович знал – это человек Витте, его борзая. Обнаружить запрещенные государством финансовые выкрутасы бухгалтерии Мамонтова было очень несложно. Савва Иванович, почитая Витте за человека близкого, трудящегося ради блага Отечества, от министра их не скрывал. Да и как скроешь, если большая часть была сделана как раз по прямому совету Сергея Юльевича и его друга – Ротштейна. В сентябре 1899 года он был арестован. Сумму залога стремительно подняли до заоблачных 5 миллионов, чтобы не выпустить промышленника на свободу, ведь он успел бы спасти капитал. Пока его держали в заключении, предприятия и недвижимость распродали за бесценок люди Витте.

Савва Иванович понимал: если его и выпустят из тюрьмы, то только нищим. Так оно и случилось. В июле 1900 года суд признал Мамонтова невиновным, но было уже поздно. Бывший миллионер поселился у дочери Александры и жил на скромные доходы от гончарной мастерской, перенесенной в Москву из Абрамцева. Птица-судьба грохнулась оземь с высоты заоблачной – косточек не собрать. Был всем нужен, государству, народу, стал нужен одному себе. И то не очень. Ни денег, ни чинов, крыша над головой и та не собственная, дочери.

Сразу после Рождества к бревенчатому скромному домику Мамонтова завернул ладный возок, и импозантный флигель-адъютант, передав пакет с личным вензелем императора, козырнул и растворился в снежной пелене, оставив удивленного Савву в полном смятении чувств, усилившемся после вскрытия конверта:

«Должность товарища министра финансов… Личная отчетность – только перед его императорским величеством… Отставка – только по его распоряжению. Обязанности – ревизия расходной части государственного бюджета…» – фактически ему предлагалось ревизовать деятельность человека, который сломал его жизнь, ограбил и упрятал за решетку. В эту ночь Савва не сомкнул глаз, а поутру уже был на новой службе, где ошарашенные подчиненные Витте пожимали плечами и испуганно косились на нового начальника. Точнее, на двух – вторым, прибывшим в этот день на ту же службу с тем же, что и у Мамонтова, статусом и поручением, был Сергей Федорович Шарапов.

Первые дни на новом месте прошли вхолостую. Сергей Юльевич, сославшись больным, отсутствовал, а его люди заняли в министерстве круговую оборону и откровенно саботировали любые попытки хотя бы ознакомиться с делами. Поэтому встречу царя с купечеством Савва Иванович решил использовать на полную катушку – и умных людей послушать, и вечный русский вопрос задать: «Что делать?»

Точно с таким же вопросом на лицах в зале собиралось купеческое сословие. Четверть века оно ждало, требовало решительных реформ, а когда они были объявлены императором – оробело и задумалось. С одной стороны, веротерпимость, равенство религий и свобода вероисповедания для них, в большинстве своем выходцев из старообрядцев, полностью отвечает вековым чаяниям, а с другой – восьмичасовой рабочий день, равная оплата женского и мужского труда, запрет на труд детей, обязательное страхование от несчастного случая – хоть и преследовали благие цели, но били наотмашь по купеческому кошельку, что было весьма болезненно, особенно сейчас, когда надвигающийся кризис уже вовсю проявлял своё ретивое нутро – падал спрос на традиционные промыслы, лихорадило биржу, почти в два раза упали заказы на перевозки и подвижной состав. К этой тревоге примешивался вполне обоснованный скептицизм: «А что вообще видит царь из своего дворца? Какое представление он имеет о реальных нуждах и проблемах мануфактур и торговых домов? Что он ждет от купечества, кроме выражения верноподданнических чувств?»

Постепенно зал заполнялся. Савва Иванович уже успел обняться-поздороваться с добрым другом и тезкой – Морозовым, церемонно раскланялся с подвижным, как ртуть, Гучковым, переглянулся со всем семейством Рябушинских и ощутил непередаваемое чувство удовлетворения, ловя на себе удивленно-испуганные взгляды, как будто встреченные увидали ожившего покойника. «Не дождётесь!» – с нескрываемым злорадством подумал Савва и уже собирался с гордо поднятой головой прошествовать на свое место, как зал встал и взорвался оглушительными аплодисментами. Мамонтов обернулся и увидел стоящего у трибуны маленького неприметного человека в полувоенном френче английского покроя, без всяких орденов, лент и других аксессуаров, привычных по многочисленным портретам самодержца. Впрочем, было в этой строгой скромности своё очарование, моментально оцененное потомственными аскетами-старообрядцами, поэтому приветствовали монарха искренне и без какого-либо сарказма.

Император терпеливо подождал минуту, затем поднял руку и покачал головой. Аплодисменты не прекращались. Тогда он достал из кармана галифе часы и выразительно показал пальцем на циферблат, давая понять, что времени у него не так уж и много. Зал понемногу притих, и император, смешливо оглянув первые ряды, притворно удивленным голосом спросил:

– Я понимаю, что помещение Большого театра располагает к шумному проявлению чувств, но я еще не спел и не станцевал, с чего такие овации?

Общество оценило непритязательную шутку, грохнуло хохотом и снова разразилось рукоплесканиями. Монарх уже не стал ждать окончания, быстрым шагом взошел на трибуну и начал… Начал совсем не так, как ждало большинство присутствующих.

– В Священном Писании есть рассказ о праведном Лоте, жившем в городе Содом. Благочестивый и боголюбивый, Лот был ангелами света удостоен права покинуть город, подлежавший наказанию за грехи его жителей. «И как он медлил, то мужи те, Ангелы, по милости к нему Господней, взяли за руку его и жену его и двух дочерей его, и вывели его, и поставили его вне города». Лот и его близкие получили также совет не оглядываться назад, но «жена же Лотова оглянулась позади него и стала соляным столбом». Историю эту можно понимать по-разному, но для нас, думается, важнее всего уяснить простую истину: нельзя идти вперед с повернутой назад головой – прошлое, как омут, может погубить. Настоящее, хотя и связано всегда с прошлым, часто должно отказываться от него во имя будущего. Иначе – соляной столб.

Собравшиеся притихли, пытаясь понять, что означает сия аллегория, кто в богоспасаемом Отечестве – Лот, а кто – его непослушная жена.

– Сегодня мы будем говорить о проблемах, не оглядываясь на прошлое, не мусоля былые заслуги и не пытаясь спрятаться от настоящего, – продолжал император. – Настоящее тревожит, будущее пугает. Вся мировая экономика сваливается в кризис[120]. Где-то он пока проходит мирно, а где-то, как в Китае, гремят пушки. Кризис – это всегда слом привычной старой жизни, закрытые заводы, потерянные контракты, безработица и банкротства. Но в том же Китае слово «кризис» изображается двумя иероглифами, где первый – это «опасность», а второй обозначает «возможность». Таким образом, говоря сегодня про опасность, мы всё время будем помнить о возможностях, а расхваливая возможности, не забудем об опасностях.

«Интересно, – подумал про себя Савва Иванович, – а когда и у кого государь мог выучить китайскую грамоту. Вроде как он был в Японии… Хотя… Кто ж этих азиатов разберет, может, у них и язык одинаковый»[121].

– Я вам приведу несколько цифр, которые могут вас заинтересовать, – продолжал тем временем император. – Первую я повторял достаточно часто, поэтому вы могли ее уже слышать: ежегодно из России утекает полноводным потоком на Запад – в Англию, Францию, Германию и Америку больше миллиарда золотых рублей. Это те деньги, которые могли бы быть уплачены вам, за ваши товары. Но они идут к западным промышленникам, торговцам и банкирам. Я не знаю, нужен ли вам, господа купцы, миллиард золотых рублей? Но мне бы лично он пригодился…

По залу будто пронеслась вьюга, зашумела, заскрипела деревом кресел, заохала на разные голоса и притихла, повинуясь поднятой руке монарха.

– Почему так получилось, спросите вы и будете совершенно правы. Почему английские машины и металлические изделия гораздо дешевле отечественных, даже рельсы из Англии с доставкой в Петербург обходятся в три раза дешевле производимых в России? Почему железнодорожные подрядчики предпочитают не строить сталелитейные заводы и прокатные станы в России, а закупать готовую продукцию за границей? Всё пореформенное время импортные рельсы в среднем составляли 80 процентов потребления в России, а в иные годы этот показатель достигал 95 процентов.

Коллективный вздох опять вырвался из купеческой массы, а Савва Мамонтов почувствовал, как сжимаются его кулаки. Ведь это он старался – тянул жилы, вытаскивая из болота металлургические заводы, чтобы делать все свое, а не гонять корабли за каждой гайкой к пруссакам и англичанам.

– Потребление машин, металла и каменного угля в России на три четверти покрывается импортом из стран Западной Европы, – безжалостно швырял император в зал цифры. – Сама структура русской пореформенной экономики, наш вариант индустриализации, избранный после 1861 года, обрек Россию на роль дойной коровы международного капитала. Но зависимость от импорта – это не все плохие новости. Ещё треть миллиарда рублей утекли из страны вместе с «русскими путешественниками» – представители нашей элиты предпочитают отдыхать, учиться и лечиться за границей… Понятно, что для покрытия этого гигантского дефицита, для поддержания размена рубля на золото, бурным потоком утекающего за рубеж, государству приходилось снова и снова прибегать к внешним заимствованиям, следствием чего был непрекращающийся рост государственного долга. В этом, 1901 году долг Российской империи достигнет шести с половиной миллиардов рублей.

– А-ах! – возмущение зала уже вовсю витало в воздухе, электризуя атмосферу.

– И вот я что подумал, – оценивающе оглядывая зал, задумчиво и медленно протянул император. – А если эти деньги отдать вам, смогли бы вы устроить так, чтобы Россия перестала быть дойной коровой для заезжих гастролеров?

«Бьёт по самому больному месту, – крякнул от смешанного чувства досады и удовольствия Савва Иванович. – Купцу всегда не хватает оборотных средств, всегда нужно где-то перехватывать, идя на поклон к банкирам, – думал он. – А тут – такие деньжищи, по сравнению с которыми любой самый крупный капитал смотрится как Моська рядом со слоном. Конечно же, купцам такой разговор понятен и, главное, – приятен».

– Я говорил, что иностранные товары дешевле импортных, и видел, как это вас расстроило, – говорил император, шурша бумагами. – Но и это не вся правда. Сергей Юльевич Витте вынужден был признать в своём всеподданнейшем докладе в феврале 1899 года: «За пуд чугуна англичанин платит 26 копеек, американец – 32, а русский – до 90». Там заплатить втридорога получается все равно дешевле, чем произвести здесь. Думаю, что такое положение дел ненормально и терпеть его дальше невозможно. Дороговизна импортных товаров – это не единственное и не самое главное, с чем нельзя мириться, – продолжил император, беспощадно прерывая одобрительные возгласы. – За последние десять лет из полутора миллиардов вложенных в экономику рублей миллиард принадлежал иностранцам. Отечественных организаторов производства вытесняют на периферию и разоряют. Это терпеть нельзя. Под моим личным патронажем только что учрежден специальный фонд взаимопомощи и производственной кооперации, который будет спасать тонущие предприятия и создавать условия для устойчивости рентабельных… – Опять одобрительные аплодисменты и опять короткий взмах руки: – Я еще не закончил!

Быстрый рост промышленности в предыдущие годы был по большей части спекулятивным, искусственным, потому что не соответствовал действительному росту благосостояния населения. Увеличение производства не оправдывалось ростом спроса и потребления и кое-как держалось на казённых заказах и субсидиях, преимущественно по железнодорожному строительству. Этот пузырь мнимого процветания должен был лопнуть, и он лопнул. Биржевой крах 1899 года смыл в канализацию и многих отечественных капиталистов, которые наивно мнили себя большими шишками и великими комбинаторами, а на деле оказались молочными поросятами на откорм, чтобы в день «икс» быть поданными на стол истинным виновникам торжества – международным финансовым империям.

– Ах-х-м, – выдохнул зал. Сидящие уже успели ощутить на своей шее «нежное» прикосновение транснациональных корпораций. «Это ведь он про меня», – будто плетью по спине хлестнула неприятная догадка. Савва Мамонтов скрипнул зубами и сцепил пальцы в замок, как будто защищая свою психику от уже пережитого, но не изжитого унижения.

– Пострадали не только заводы и торговые ряды. Помещики жалуются, что выбранная модель экономики «создала обстоятельства, среди которых кредит широко раскинул паутину, где мы, запутавшись как муха, трепещем и жужжим в ожидании смертельных объятий паука». Больше половины всех имений заложено в кредитных учреждениях, а совокупная задолженность частного землевладения достигает 2 миллиардов рублей с уплатой ежегодной дани банкам свыше 200 миллионов, – продолжал сыпать цифрами император.

«Дань банкам, – обратил внимание Морозов, размышляя над последними словами царя и искоса взглянув на Рябушинских, чей банк был одним из самых активных на селе, – это то, что должно принадлежать государству, а принадлежит ростовщикам. Стало быть, государь объявляет, что они залезли в его огород… тревожный звоночек для господ финансистов…»

– Наша реформа предусматривает освобождение от налогов тех, чей годовой доход на семью составляет меньше тысячи рублей. Подписывая этот манифест, я прекрасно помнил, что в прошлом, 1900 году в России тысячу и более рублей в год получали всего 700 тысяч человек, или полпроцента от всего населения империи. Эти цифры говорят о крайне низком уровне доходов населения России. При этом по-настоящему богатых людей с годовым доходом 50 тысяч рублей и более было всего 3,5 тысячи человек… Это же капля в море! Объявляя о необлагаемом минимуме, хочу, чтобы тысячу рублей дохода имело каждое домохозяйство. И в этом смысле в первую очередь вижу самым заинтересованным союзником купеческое сословие. Перемножьте тысячу рублей на количество дворов России и прикиньте, сколько они тогда смогут купить у вас товаров и услуг!

Савва попробовал мысленно разделить 130 миллионов на количество душ в одной семье, дописать еще три нуля, сбился, не в силах определить в уме полученную цифру – такими местные купцы оперировать не привыкли.

– У нас недопустимо бедные люди! – монарх рубанул воздух ребром ладони. – А там, где бедный народ – там бедное и государство. Ему просто не с чего богатеть. Нищее население не способно не только приобретать товары, но и платить подати. Сумма налогов на душу собирается у нас в два раза меньше, чем во Франции и Германии, и в четыре раза ниже, чем в Англии, – император поднес к глазам очередной лист бумаги. – В последний докризисный год с частных лиц было собрано 850 миллионов рублей. Это чуть более чем по пять рублей на душу. Во Франции тогда же собрали 12 рублей, в Германии – 13, в Великобритании – 26. Образно говоря, налогов мы собираем столько же, сколько получаем шерсти при стрижке поросенка. Визгу много – толку мало…

Зал, уже прилично напряженный апокалиптической картиной, дружно захохотал, радуясь незамысловатой шутке. Не столько потому, что она была такая уж смешная, сколько потому, что требовалась хоть какая-то положительная эмоция на фоне обескураживающих цифр из экономики.

– Вы ещё больше будете смеяться, когда узнаете структуру получаемых бюджетом доходов, – царь явно не желал понижать градус напряжения. – Так вот, больше половины налоговых сборов – 63 процента – это акцизы от торговли крепкими напитками. Мы спаиваем своих людей, умудряясь при этом наживаться на них. Мы грабим наше будущее, господа купцы, и будущее нам этого не простит…

Удар был иезуитски точным. Старообрядчество, которое играло первую скрипку в московском купечестве, было фактически обществом трезвости и, естественно, не могло не отреагировать на приведенные цифры бурным возмущением. Савва оглянулся на зал, потом на императора, и ему показалось, что он видит арену цирка, где лесные хищники, скалясь и рыча, сами того не понимая, делают это исключительно по команде невысокого скромного человека.

– Бедность подданных России я считаю своим личным позором и буду с ней бороться всеми доступными мне способами. Именно поэтому появился манифест об освобождении от налогов малоимущих. Сэкономленные деньги они понесут к вам в лавки, потратят на обучение, смогут вложить в собственное дело. Но это всё равно капля в море. Сэкономить – это хорошо, но мало. Людям надо дать возможность заработать. И здесь мне не обойтись без вашего совета и помощи. Что будем делать, господа предприниматели, чтобы расплатиться с долгами и поднять платежеспособность соотечественников?

Лесной зверь, рыкнув, застыл, выжидающе глядя в глаза своему дрессировщику. Купцы просто не знали, что делать с этим вопросом. Император не торопясь налил воды из графина, предупредительно поставленного на трибуну, отпил и спросил тоном строгого учителя:

– Ну, кто сделал домашнюю работу? Кто смог определить, сколько денег принесут на рынок наши люди, если доход домохозяйств составит тысячу рублей?

– Двадцать один миллиард шестьсот миллионов, – раздался звонкий молодой голос откуда-то с дальних рядов.

Император остановился и внимательно вгляделся в зал:

– Представьтесь, сударь…

– Третьяков Сергей, студент физико-математического факультета Московского университета.

Савва увидел, как легкая тень пробежала по лицу монарха, а взгляд будто ушёл куда-то внутрь, словно царь пытался вспомнить, где он уже встречал этого совсем молодого человека. Не укрылась эта мимика и от Третьякова.

– Ваше императорское величество! Мы встречались с вами, когда вы приехали в наш университет, – радостно отрапортовал студент.

– Да-да, конечно, – пробормотал монарх, коротко кивая головой. – Знаете что, господин Третьяков, задержитесь после совещания. Думаю, что правильный ответ и смелость стоит поощрить, не так ли, господа предприниматели?

Возвращаясь под разноголосый гул и аплодисменты на трибуну, император удивлялся, каким образом сталкивает его судьба с людьми, которые уже один раз оставили свой след в его памяти. Сергей Николаевич Третьяков был одним из них. Наследник семьи Третьяковых, министр Временного правительства и сибирского правительства Колчака, и он же – агент советской внешней разведки, арестованный гестапо в 1942 году и расстрелянный в концлагере Заксенхаузен в 1944 году.

– Абсолютно правильно, господин Третьяков, – продолжил вслух император, опершись на трибуну, – 21,6 миллиардов рублей дополнительно смогут принести на рынок наши соотечественники. Кстати, это не так и много. Но если вдруг они их где-то возьмут и принесут, сможете ли вы предложить им товар на такую сумму? Или прикажете опять ехать за спичками за границу?[122]

Савве Мамонтову показалось, что лесной зверь лег у ног дрессировщика и жалобно заскулил.

– Надеюсь, присутствующие здесь осознали, что проблемы у нас общие и порознь мы их не решим, – примирительно сказал император, – поэтому перехожу от описательной части к предложениям.

В зале повисла тишина. Купеческое собрание превратилось в одно большое ухо.

– Для того чтобы произвести нужный товар, требуются производственные мощности, которых сейчас катастрофически не хватает. Поэтому будут освобождены от всех видов налогов средства, идущие на строительство новых и модернизацию уже существующих производств. Но строить придется очень много. И просто освободив из-под налогов часть средств, проблему дефицита инвестиций не решим. Поэтому с сегодняшнего дня будет ограничен вывоз денег из страны. Желающим вывезти прибыль или что-либо купить за рубежом придется это делать в обмен на товар, закупленный в России. Его требуется произвести, обеспечив тем самым работой наших трудящихся и доходом наши собственные предприятия.

Шелест, пробежавший по рядам купечества, заставил Савву Мамонтова оглянуться. Зал явно разделился на две неравные части, малая из которых имела торжествующий вид, большая – выражала разную степень озабоченности и даже плохо скрываемого гнева. А император безжалостно добавлял дров в топку:

– На внешнюю торговлю объявляется государственная монополия. В 1895 и 1897 годах уже образованы Сахарный синдикат и Электрический синдикат. Такие же синдикаты будут созданы во всех других отраслях и объединены во Внешпромторг, который будет представлять интересы местных предпринимателей за рубежом. А сейчас два слова о наших внутренних ценах. Предполагаю, что многие, услышав про ограничения импорта с последующим неминуемым дефицитом товаров, уже подсчитывают, на сколько можно повысить цены. Предупреждаю сразу: 50 процентов от прибыли, полученной за счет повышения цен, придется отдать в казну. Этот налог назовём налогом на жадность. Точно таким же налогом будут облагаться доходы от ростовщических операций… Этим я, как глава церкви, хочу помочь добропорядочным верующим избавиться от дьявольского искушения. Не благодарите, не надо…

Последние слова, произнесенные с явным сарказмом, Савва Мамонтов пропустил, неотрывно глядя на Рябушинских. Банковские операции составляли основу благосостояния их семьи. Братья, пригнувшись друг к другу, что-то горячо обсуждали, и дискуссия была явно не мирная.

– Многие финансисты, услышав мои слова, наверняка спрашивают себя: как же быть? Как снискать хлеб насущный? – будто не замечая брожения в зале, продолжал император. – Один из законов жизни гласит, что как только закрывается одна дверь, открывается другая. Но вся беда в том, что мы смотрим на запертую дверь и не видим другую, открывшуюся. Так вот, обращаю специально ваше внимание – для банков, кроме ростовщичества, у нас будет много другой работы – интересной, прибыльной и полезной для общества. Есть мнение, что именно банки лучше всего справятся с обязанностью фискального агента по сбору налога на прибыль. Конечно, мы рассчитываем на них и при финансировании индустриализации, но предлагаем более активную роль участника, а не стороннего наблюдателя. Пожалуйста, получайте свои проценты на вложенный капитал, но как долю от доходов. Делите с организаторами производства его риски – и воздастся вам сторицей. А чтобы ошибки банкиров и предпринимателей не стали фатальными и для тех, и для других, мы учреждаем государственную страховую компанию, которая будет страховать то, за что не берутся частники: банковские вклады, риск банкротства и риск неплатежей – самые главные бичи свободного предпринимательства. Конечно, это потребует специального контроля за деловыми операциями, но, думаю, овчинка стоит выделки. Для удобства взаимодействия мы предлагаем организовать представительства Государственной страховой компании при каждом банке.

Теперь зал уже начал напоминать растревоженный улей. Все отчетливо чувствовали, что старая привычная жизнь прямо сейчас стремительно уходит, а новая выглядит пока хоть и заманчиво, но смутно, как мираж в мареве пустыни. Мамонтов опустил голову и хрустнул костяшками пальцев: «Ну почему эта идея про страхование только сейчас? Почему не два года назад, когда мне так отчаянно не хватало как раз такой страховки?»

Император не торопился, сделал несколько глотков холодного чая, удовлетворенно наблюдая за реакцией зала.

– Однако всё это мелочи, – наконец продолжил он, заставив присутствующих обалдело замереть: что же это будет такого сказано, если уже услышанное – мелочи?

– Я хотел бы вас познакомить с теми объемами промышленного производства, которые позволят нашему государству просто выжить, а для этого мне снова придется мучить вас цифрами…

Опять шелест бумаг, движение в зале и, наконец, информация, которую подавляющее большинство присутствующих слышало в первый раз:

– Наша доля в мировом промышленном производстве сегодня составляет пять процентов. Для сравнения: Франция – 7, Германия – 16, Британия – 19 и, внимание, Америка – 32 %. Давайте теперь конкретизируем эти цифры. Производство чугуна и стали в пудах на душу населения у нас – два пуда, в то же время в Германии – 24, во Франции – 10, в Великобритании – 22, в США – 33 – в пятнадцать раз больше! Больное место России – дороги. На тысячу квадратных вёрст территории – у нас две версты железных дорог, в то время как в Австрии – 76, в Великобритании – 120, в Германии – 117, в США – 30, во Франции – 70, в Японии – 25 километров. Мы безнадёжно отстали, и чтобы всех догнать, нам ещё строить и строить. Удвоить протяженность железных дорог[123] и сделать это в ближайшие десять лет, иначе ни о какой индустриализации не стоит даже мечтать. При этом только железными дорогами мы не обойдемся. В ближайшие пять лет нам надо построить 230 тысяч вёрст обычных грунтовых дорог[124]. А теперь посчитайте, сколько всего нам нужно только для дорожного строительства! Ни одна частная компания, ни одно товарищество с таким объемом не справится. Поэтому мы учреждаем министерство строительства с соответствующими отраслевыми управлениями. Приглашаю тех, кто считает, что может справиться с этой работой, и предупреждаю: строить придется не только дороги. Нам нужно создать своё собственное станкостроение, химическую и электротехническую промышленность и ещё десятки, и даже сотни производств, которых сейчас просто не существует – больше двух тысяч заводов и всю прилагаемую к ним инфраструктуру: электростанции, месторождения, школы, дома, связь и всё те же дороги. Для чего всё это нужно, спросите вы? Для того чтобы выжить. Чтобы победить в войне, ещё не начавшейся, но уже занимающейся на Востоке. Чтобы не быть побежденными, чтобы окончательно не превратиться в колонию для зубастых соседей, мы должны уже сейчас ковать щит и меч.

Переход императора на военную тематику не остался незамеченным. Неправду говорят, что деньги любят тишину, потому что такой раздражитель, как грохот пушек, их совсем не пугает, а наоборот – привлекает щедрыми заказами и другими возможностями, которые некоторые интеллигенты брезгливо называют грабежом и мародерством. С кем собрался воевать император? С Китаем? Так его никто всерьез не воспринимал. А других врагов простые обыватели в упор не видели.

– Мы всё время говорили про экономику мирного времени. Сейчас всем кажется, что мир будет вечно. Пятьдесят лет назад тоже был мир, и никто даже не предполагал, что совсем скоро России придется воевать почти со всей объединенной Европой. С тех пор изменилась только цена войны и мира. Следующая война будет противостоянием промышленников и финансистов. Один выстрел из трёхдюймовки стоит нам пятьдесят рублей, из пятидюймовой гаубицы – сто двадцать. Чтобы подавить пулемёт, нужна почти тысяча рублей… Но пулемёт уничтожает за минуту целый взвод, а это тридцать-сорок здоровых мужиков, каждый из которых за год вырабатывает товаров на пятьсот и более золотых рублей. И работает лет двадцать… Так что работающий вражеский пулемёт за минуту нам наносит ущерб в полмиллиона золотом! Вот такая экономика войны… и солдатской крови.

Собрание притихло окончательно. Так грубо и цинично, по-бухгалтерски, в начале ХХ века никто еще войну не описывал.

– Фронт начинается в тылу, на заводах и фабриках, и без правильно организованной интендантуры армии в войне не победить. Она просто истечет кровью без боеприпасов и снаряжения, без продовольствия и фуража, – глуховато, устало продолжал император, – так что мы сейчас не прибыли и убытки обсуждаем, а решаем всего одну проблему – будут наши солдаты на полях сражений побеждать или умирать? Для того чтобы побеждать, надо строить и производить. Я снимаю все ограничения для строителей и инженеров, для изобретателей и организаторов производства. Отныне самый короткий путь в дворянское достоинство, свиту и Госсовет будет лежать через конструкторские бюро, производственные цеха и стройплощадки. Я приглашаю вас в соратники, и другого предложения не будет. Список того, что нужно Отечеству в первую очередь и что будет финансироваться из казны, сможете получить у статс-секретаря. Объем казенных заказов превышает пять миллиардов рублей – работы хватит на всех, и список не окончательный. Принимаются любые предложения, даже самые еретические. Не будем забывать, что совсем недавно все думали, что земля плоская. Так что не отказывайте себе в удовольствии дерзать. Дерзкие мне нравятся. Пожалуй, на сегодня всё.

Зал охнул и засуетился. В любое время озвученная сумма казённых заказов была бы воспринята с энтузиазмом. А перед лицом надвигающихся со всех сторон проблем такие заказы воспринимались как единственное спасение… Мамонтов вздохнул, надел свой треух и тоже побрёл к выходу, ощущая себя чужим на этом празднике жизни.

– Савва Иванович, – окликнули его в спину, – задержитесь, пожалуйста…

В кабинете директора театра его ждал сам император.

– Есть замечательная русская пословица, – без предисловий начал монарх, – за одного битого двух небитых дают. А за такого помятого, как вы, Савва Иванович, должны дать не менее пяти. Поэтому у меня к вам предложение поработать за пятерых. В ведомстве Витте вам, насколько я понял, работать не дают. Вы вдвоём с Шараповым ничего не сделаете. Поэтому есть пожелание организовать в помощь абсолютно новую службу Государственного контроля, набрать в нее глазастых и сообразительных молодых купцов из семей старообрядцев, вроде того же Третьякова, и начать разгребать авгиевы конюшни мздоимства и казнокрадства без оглядки на действующих чиновников. Кроме того, предложенные мной государственные заказы начнут потрошить раньше, чем будут подписаны соответствующие бумаги. И это надо пресекать безжалостно. А чтобы делать – надо знать точно: кто, когда, сколько? Вы уже побывали в руках Фемиды. Согласны стать её карающим мечом?

– Для карающего меча стар, ваше императорское величество, – поклонился Мамонтов, – но при условии вашей поддержки собирать и складывать на весы этой грозной богини нужную для правосудия информацию я вполне в состоянии.

Ночной охотник

Директор и владелец котельного завода Александр Вениаминович Бари застал своего партнера, инженера Владимира Шухова, в его кабинете. На столах, на стульях и даже на полу были навалены разнокалиберные огрызки турбин, а сам хозяин этой коллекции задумчиво складывал бумажных журавликов из технологической документации.

– Грешишь? – с улыбкой спросил предприниматель, ужом протискиваясь сквозь нагромождение металла.

– Даже и не думал, – равнодушно ответил Владимир Григорьевич, принимаясь за очередную поделку.

– Я про уныние, которое есть смертный грех, – уточнил Бари. – По какой причине траур? Металл ползёт? – и пнул ногой останки турбины.

– Угу, – кивнул Шухов и мрачно обвёл взглядом металлическое кладбище, – деформация проявляется на седьмой минуте работы, после десятой – клинит вал. Сегодня пришло письмо от Стодолы[125]. Пишет, что с заданными параметрами задача решения не имеет – надо уменьшать температуру. Утверждает, что турбина Кузьминского – тупик.

– В таком случае у меня две новости. Первая – государем только что подписаны два указа: о создании Института теплотехники во главе с Гриневецким[126] и Института стали и сплавов во главе с Черновым[127]. Как сказал император, жаропрочные металлы и сплавы – первая и наиглавнейшая цель, а это и оружейные стволы, и двигатели внутреннего сгорания, и наши котлы-турбины. Так что собирайся – едем в Кронштадт!

– Почему именно в Кронштадт? – удивился Шухов.

– Как сказал его величество, Кронштадт будет нашим наукоградом. С прошлой недели весь остров – особо режимный объект. Всем новым разработкам присвоен гриф «Секретно». Сегодня у нас встреча с Черновым, Поповым и адмиралом Макаровым – твои гиперболоиды будут ставить на корабли в качестве радиомачт[128], ну и… – Бари подмигнул партнеру и чуть понизил голос, – государь подсказал, в каких двигателях семи минут работы турбины будет вполне достаточно.

* * *

– А теперь прошу сюда, – Александр Степанович Попов, как радушный хозяин, был учтив и слегка возбуждён. – Смотрите, – указательный перст уперся в стоящий на рейде Кронштадта броненосец «Апраксин», – слышите щелчки искрового передатчика? Нет? А вот мы сейчас поворачиваем антенну…

Два дюжих матроса подхватили оглобли ворота и начали медленно вращать мачту с закрепленными на ней проводами.

– И вот! Щелчки уже слышны, а теперь стали явно громче. Это радиоволны отражаются от корпуса корабля! – Попов распрямился и торжествующе поглядел на Макарова. – Вы понимаете, какая польза от этого изобретения? Помните, какие у нас на Балтике туманы! А тут, просто поворачивая антенну, вы сможете определить не только наличие препятствия, но и направление… а может, и расстояние до него! – Попов торжествующе улыбнулся. – Три года назад я написал в отчете радиотехнической комиссии: «Влияние судовой обстановки сказывается в следующем: все металлические предметы (мачты, трубы, снасти) должны мешать действию приборов как на станции отправления, так и на станции получения, потому что, попадая на пути электромагнитной волны, они нарушают её правильность, отчасти подобно тому, как действует на обыкновенную волну, распространяющуюся по поверхности воды, брекватер, отчасти вследствие интерференции волн, в них возбужденных, с волнами источника, то есть влияют неблагоприятно.

Наблюдалось также влияние промежуточного судна. Так, во время опытов между “Европой” и “Африкой” попадал крейсер “Лейтенант Ильин”, и если это случалось при больших расстояниях, то взаимодействие приборов прекращалось, пока суда не сходили с одной прямой линии». Но никогда не мог подумать, что мой доклад прочитает и заинтересуется им сам государь! А тут сразу – и дополнительные фонды, и помощники, и настоятельная просьба сделать прибор до вашего отправления в Арктику.

– Да, – задумчиво разглядывая антенну, пробормотал адмирал Макаров, что-то прикидывая в голове, – было бы неплохо иметь на «Ермаке» такие глаза, которые даже ночью могли бы предупредить о наличии айсберга…

– Ну тогда я должен буду вам еще кое-что показать, – подмигнул адмиралу изобретатель и потащил его к стоящей у причала барже. – Что вы сейчас слышите?

– Ветер, шум, извозчик коня перепрягает…

– Хорошо! – кивнул головой Попов и деловито полез в трюм. – А сейчас?

Адмирал прислушался и пожал плечами.

– А так? – ученый вытащил из кармана врачебный стетоскоп и приложил к обшивке.

Макаров приник к прибору ухом, прислушался, поднял голову.

– Динамо-машина «Апраксина»?

– Да! – торжествующе кивнул Александр Степанович. – Я просидел тут целую неделю, когда буксиры лед ломали, и в конце концов даже научился на слух определять расстояние до них и отличать одного от другого – у них машины работают по-разному.

– Но у айсберга ничего не шумит и не гремит, – протянул адмирал, явно рассчитывая на продолжение интриги.

– А мы на что? – улыбнулся Попов и громко крикнул в пустой зев трюма. – Эй!

– Эхо! – изумленно пробормотал Макаров.

– Да, – подтвердил профессор, – вода плотнее воздуха, и звуковые волны будут распространяться быстрее, а по скорости отражения можно будет довольно точно определить расстояние.

– Значит, и глубину?

– И глубину тоже! – торжествующе заключил изобретатель.

– Ну, Александр Степанович, ну удружил, – искренне обрадовался моряк.

– Да вот, понимаешь, – смущенно возразил ученый, – это не совсем я. Точнее – исполнение, конечно, моё, и отчёт комиссии – тоже мой, но вот всё остальное – описание того, как можно практически использовать эффект отражения акустических и радиоволн… и даже фокус со стетоскопом – это всё его, – и Попов указал глазами на потолок. – Мы проговорили больше двух часов, и знаешь, я устал конспектировать его мысли. Никогда бы не подумал, что царь хорошо разбирается в гальванике и так детально знаком с последними исследованиями в этой области… Хотя есть то, что выходит даже за рамки известных мне исследований…

– Например? – удивился Макаров.

– Ну вот несколько лет назад Эдисон пытался увеличить срок службы осветительной лампы с угольной нитью накаливания. С этой целью он поместил в вакуумное пространство лампы металлическую пластину с проводником, выведенным наружу. При экспериментах заметил, что вакуум проводит ток, причем только в одном направлении – от электрода к накалённой нити. Это было неожиданно – считалось, что вакуум не может ничего проводить, так как в нём нет носителей заряда.

– И что?

– В том-то и дело, что ничего! – всплеснул руками Попов. – Эдисон зафиксировал этот интересный феномен, и на этом дело закончилось. Никакой практической пользы ни он, ни все остальные, включая меня, в нем не увидели. Поэтому, когда государь начал пересказывать мне этот опыт, я откровенно заскучал, а он вдруг хитро так: «А что вы думаете, Александр Степанович, если между катодом и анодом расположить сетку и подать на нее потенциал, не сможем ли мы тогда не только направлять сигнал, но и усиливать его?» А это ведь прорыв! Это… – Попов залез пятерней в прическу, – ты даже не представляешь, Степан Осипович, какие здесь открываются возможности!.. Но откуда он про них узнал?..

Точно такой же вопрос задавал себе, направляясь в Кронштадт, Дмитрий Константинович Чернов, получивший должность директора пока еще не существующего Института стали и сплавов, чин действительного статского советника и целый список вопросов, на которые он тоже пытался и не мог найти ответа.

Чернов был одним из ведущих специалистов по сталеплавильному производству своего времени. Ещё совсем молодым инженером совершил эпохальное открытие, позволившее устранить «знахарство» и «догадки» в производстве орудий. И после этого в учебных аудиториях он неустанно втолковывал студиозам, что при определенных критических температурах в стали происходят структурные превращения, изменяющие ее механические свойства. Следовательно, научившись учитывать эти температуры, можно произвести правильную тепловую и механическую обработку, что придаст изделию наилучшие механические свойства.

Кроме этого, Дмитрий Константинович внимательно следил за всеми мировыми новинками по своей специальности и справедливо считал свои знания достаточными, чтобы уверенно чувствовать себя в любой обстановке. В разговоре с императором этого не получилось. Монарх внимательно выслушал доклад профессора и без всякой подготовки спросил, что он думает насчет новых методов выплавки и легирования стали с помощью электричества? Не дав Дмитрию Константиновичу опомниться, император похвалил достижения современной электротехники, дающие возможность с помощью усовершенствованных электропечей получить высококачественную сталь, дозированно прибавляя к расплавленному металлу марганец, вольфрам и хром. А пока профессор вспоминал, применял ли такие технологии в своей первой в мире индукционной печке шведский изобретатель инженер F.A. Kjellin, монарх спросил: что он знает про автофреттаж?

Вот тут Чернов честно покачал головой, коря себя за недостаточно внимательное изучение иностранного опыта. Впрочем, император нисколько не огорчился из-за такой неосведомленности профессора и достаточно бойко пояснил, что автофреттаж заключается в том, что внутри заготовки орудийного ствола кратковременно создается гидравлическое давление, в два раза превышающее нормальное давление пороховых газов. Под его влиянием металл очень сильно уплотняется и как бы разделяется на множество слоев. Каждый внешний слой, слегка растянутый, обжимает следующий за ним внутренний слой, и поэтому получается очень прочное скрепление. Прочность ствола увеличивается, а следовательно, уменьшается опасность его разрыва.

Пожелание императора – обязательно и в максимально сжатые сроки постараться проверить, описать, освоить и перевести на промышленные рельсы эти технологии – сопровождалось подпиской о неразглашении государственной тайны, что ставило крест на желании Чернова затеять переписку с немцами и французами по поводу услышанных инвенций. Монарх мягко заметил, что его интересует именно отечественный опыт и что он верит в возможность профессора создать собственную оригинальную технологию на основании полученной информации.

Аудиенция, превратившаяся для Дмитрия Константиновича в постыдную демонстрацию собственной неосведомленности, на этом не закончилась. После артиллерийского вопроса император легко перешел на проблемы двигателей внутреннего сгорания, котельных установок и турбин, посетовал на проблемы коррозии и деформации существующих материалов и поинтересовался, справится ли Чернов с производством металла, выдерживающего длительную механическую нагрузку при температурах шестьсот-девятьсот градусов Цельсия? А пока профессор размышлял над поставленной задачей, тут же набросал примерный рецепт хромоникелевой аустенитной стали…

Последний вопрос, касающийся стали для подшипников, Чернов уже слушал молча и даже не пытался морщить лоб, вспоминая, где он читал про составы стали для работы в агрессивной и слабоагрессивной среде. Взял всю папку. Поклонился. Вышел из кабинета и вот уже сутки, добираясь из Москвы в Кронштадт под охраной жандарма, приставленного для присмотра и обеспечения режима секретности, пытался сложить в своей голове пасьянс потрясающей осведомленности императора в столь узкой специфической области, как материаловедение.

Самое хорошее настроение из всех участников движения в Кронштадт было у адмирала Макарова. Он совершенно неожиданно получил сразу всё для осуществления своей мечты – строительства безбронного боевого корабля, осматривающего морские просторы глазами невидимых радиоволн, слушающего глубины ушами эхоприёмника, вооруженного самодвижущимися минами с невиданным по своей мощности парогазовым двигателем Кузьминского, позволяющим доставлять смертоносный груз на расстояние до сорока кабельтовых… Всё вышеперечисленное ненавязчиво диктовало особенности тактики боевого применения такого судна. Он даже имя ему придумал – «Ночной охотник».

* * *

– Ваше высокопревосходительство, – встретил смертельно уставшего после ночных учений генерала Трепова адъютант, – осмелюсь сообщить, что вашими планами интересовалась супруга… Она уже в шутку называет вас «ночным охотником» и спрашивает – где собираетесь провести следующий вечер…

Трепов усмехнулся – на придумывание какой-либо остроты уже не хватало сил, кивнул и проследовал в свой кабинет. Практически каждую ночь жандармерия отрабатывала один и тот же сценарий – блокирование кварталов, охваченных беспорядками, действия в случае перехода военных частей на сторону бунтовщиков, разведка, эвакуация учреждений и, страшно подумать, боевые действия в плотной городской застройке. Ночью! Это категорическое требование императора, не желающего, чтобы лишние глаза наблюдали за учениями сил правопорядка, и предписывающего всему составу полиции уметь взаимодействовать и решать задачи в любых условиях в любое время суток. Сегодня они ловили «террористов», которых успешно изображали ветераны-африканеры, расположившиеся на чердаках и крышах и ведущие оттуда убийственную «стрельбу» по городовым и окнам государственных учреждений.

– Ваше высокопревосходительство, – уже в спину доложил адъютант, – вас в кабинете дожидается граф Толстой. Как он изволил выразиться – желает сесть в тюрьму.

«Этого еще не хватало!» – прошипел про себя генерал, толкая дверь кабинета.

Лев Николаевич сидел на кресле перед журнальным столиком с выражением нашкодившего сорванца, осознающего свою вину и не собирающегося отпираться, но гордого, не просящего о пощаде.

– Mea culpa! – вставая, встретил писатель генерала латынью. – Понимаю, раскаиваюсь, но ни о чем не жалею! Готов отправиться отбывать наказание вместо сбежавшего арестанта.

– Здравствуйте, Лев Николаевич! Подождите, пожалуйста, дайте присесть, – остановил Толстого Трепов. – Я так понял, вы говорите про Дзержинского?

Старик кивнул и опустился обратно в кресло. Трепов расстегнул ворот мундира, помассировал шею, с размаху плюхнулся на стул и удовлетворенно вытянул ноги.

– Удивительно, – прошептал он, закрыв глаза и массируя пальцами виски, – просто удивительно…

– Что, простите, Дмитрий Фёдорович? – удивился писатель.

– Поразительно, Лев Николаевич, – усмехнулся генерал, – как точно государь предсказал поведение этого Дзержинского… Впрочем, и ваши действия он просчитал не менее успешно. А раз так, то будем и дальше действовать по его плану. Хотя, честно вам скажу, сначала он мне показался какой-то несерьезной шуткой.

– Его императорское величество знал, что Дзержинский сбежит? – ошарашенно пробормотал Толстой.

– Государь сказал «скорее всего», после чего вы обязательно изволите, как поручитель, отправиться за решетку. А раз это случилось, то вам, уважаемый граф, предписано вызвать обидчика на дуэль.

– Но я не хочу стреляться с этим шляхтичем! – ещё более изумлённо произнёс Толстой. – Я не трус, но в данном случае считаю это абсолютно неуместным…

– Случай как раз тот, что надо, уважаемый Лев Николаевич, – парировал генерал, – и вызвать на дуэль – совсем не значит стреляться. Вы ведь, как предположил государь, разошлись с Дзержинским в стратегии построения светлого будущего, правильно? Вы – сторонник воспитания людей нового духа на основе накопленного человечеством опыта, он – решительный сторонник слома старого мира без оглядки на «тысячелетнюю рухлядь» с последующим конструированием принципиально новой цивилизации. Я ничего не перепутал?

– Ну… – запнулся писатель, – в общих чертах…

– А-а-а, – протянул Трепов, – так значит, вы с вашей вспыльчивостью еще чего-то там наговорили?

– Да мы оба… наговорили, – вспоминая детали последних разговоров с революционером, совсем стушевался Толстой.

– Тем более, – руководитель лейб-жандармерии встал, поправил мундир и начал приводить его обратно в рабочее состояние. – Вызовите его на публичный поединок, сиречь диспут… И пригласите в секунданты меня и его величество. Дзержинский тоже будет волен пригласить двух любых секундантов. А я, данной мне властью, пообещаю, что никаких репрессий по отношению к ним не будет. Условия – каждый высказывает свою точку зрения и предлагает свой ответ на вопрос господина Чернышевского «Что делать?». Пресса их публикует. Советы организуют голосование – всеобщее, равное, тайное. Условие – проигравший выполняет условия победителя.

– И император на это пойдет? – не веря своим ушам, спросил Толстой.

– Император на этом настаивает! – коротко и решительно бросил Трепов.

Честь дворянская

Посмотрим —

Кто кого возьмёт!

И вот в стихах моих

Забила

В салонный, вылощенный

Сброд

Мочой рязанская кобыла.

Не нравится?

Да, вы правы —

Привычка к Лориган

И к розам…

Но этот хлеб,

Что жрёте вы, —

Ведь мы его того-с…

Навозом…

Сергей Есенин

Крещенские морозы – особое время года, когда зима объявляет о незыблемости своих прав на эту землю и кажется, нет такой силы, которую она не может себе подчинить. Земля становится камнем. Воздух превращается в нагайку, способную умертвить плоть, не укутанную в мех или овчину. Вода, скованная льдом, промерзает до илистого дна и приобретает желтушно-зеленоватый покойницкий оттенок. Правда, если не копать вглубь, ничего этого не видно. И землю, и лёд покрывает белое, мягкое на вид одеяло слежавшегося снега, ослепительно сияющего на солнце, как залежи драгоценных камней. Точно такая же россыпь бриллиантов окутывала дворянское собрание. Указ императора о равенстве мужчин и женщин обеспечил присутствие не только официальных глав дворянских семейств, но и тех, кто фактически ими был – жён, матерей, тёщ и прочих представительниц прекрасной половины человечества.

Дворянское сословие, как никакое другое, было приверженцем скрупулёзного соблюдения традиций, придирчивого следования этикету, как своеобразному опознавательному знаку «свой-чужой» и подтверждению незыблемости собственного привилегированного положения в обществе. Именно по этому святому император нанес безжалостный удар, заявившись в высокое общество без предварительного доклада гофмаршала, без свиты, в том же френче, в каком выступал перед студентами и купечеством, и смотрелся вызывающе аскетично на фоне расшитых золотом мундиров кавалеров и бриллиантовых колье дам.

– Вопреки традициям мы открываем дворянское собрание без длинных представлений и без полагающегося в таких случаях «Боже, царя храни…», – начал император тихо, спокойно и как-то даже буднично. – Это всё не случайно. Здесь собрались люди, входящие в те полтора процента населения, которые являются или должны быть наиболее образованной и ответственной частью общества, которые не боятся задавать вопросы и искать на них ответы. Поэтому первый вопрос задам немедленно я сам: а зачем царя хранить? Для какой такой цели? Что в царе такого сакрального, требующего сохранности? Ведь мы с вами уже живем совсем не в ту эпоху, когда монархи считались богами и происходили от богов…

Это была вторая встреча императора с дворянским собранием, поэтому на неё успели подтянуться представители отдаленных провинций, куда уже долетели известия о разительных переменах во внутренней политике государства российского. Всего шесть лет прошло с того дня, когда девять губернских земских собраний направили Николаю II «приветственные адреса» по случаю его бракосочетания с принцессой Алисой. В некоторых из них выражался запрос, иногда очень робкий, на «общественные изменения». Тульские земцы просили «открытого голоса земства к престолу», курские – надеялись на «расширение гласности». Далее всех в своем «адресе» пошли гласные тверского земства: «Мы питаем надежду, что счастье наше будет расти и крепнуть при неуклонном исполнении закона, ибо закон должен стоять выше случайных видов отдельных представителей власти… Мы ждем, Государь, возможности и права для общественных учреждений выражать свое мнение по вопросам, их касающихся, дабы до высоты Престола могло достигать выражение потребностей и мыслей не только представителей администрации, но и народа русского».

17 января 1895 года в Зимнем дворце состоялся Высочайший прием депутаций от дворянства, земств, городов и казачьих войск. Но еще рано утром министр внутренних дел Дурново устроил разнос за «тверской адрес» губернскому предводителю дворянства Оленину. Министр сообщил, что даже не рискнул передать подобного рода бумагу императору, а лишь сделал доклад, на который царь наложил резолюцию: «Чрезвычайно удивлен и недоволен этой неуместной выходкой…»

И вот по истечении шести лет государь меняет своё мнение на противоположное, уже не называет нижайшую просьбу земств «выходкой», а наоборот – сам делает заявления о свободах, о каких земцы даже и не помышляли, не запрещает, а настаивает на активном участии в политической жизни и даже учреждает невиданные по своей демократичности Советы, опирающиеся на всеобщее и равное волеизъявление, без имущественного и сословного ценза.

Теперь попавшие в Кремль депутации жаждали вкусить дух свободы и лично убедиться, что царь готов делиться своей властью, хотя каждый из них втайне надеялся, что при этом самодержец не станет делить с ними и ответственность. Основную силу земству давало участие в нем просвещенного, европейски культурного дворянства, в том числе и представителей самых видных аристократических фамилий России: князей Трубецких, Шаховских, Львовых, Голицыных, графов Гейденов, Бобринских, хорошо и грамотно рассуждавших, как надо управлять страной, но при этом даже не помышлявших о том, чтобы поручиться головой за полезность собственных предложений. Сегодня представители всех этих фамилий присутствовали в зале, будучи наиболее непримиримыми оппозиционерами абсолютизму, и с удивлением наблюдали, как даже внешне изменился облик царя, не говоря уже о его риторике. Такую они сами не могли позволить себе даже в тесном дружеском кругу.

– Стоит заглянуть в исторические справочники, чтобы узнать: Романовы – фамилия вполне земная и не всегда – правящая, ведущая свою родословную от Андрея Ивановича Кобылы, служившего при дворе московских князей Ивана Калиты и Симеона Гордого, – император своими руками буквально рушил образ «помазанника Божьего». – Кстати, воцарение династии, в отличие от многих европейских монархий, произошло вполне демократично, по решению Земского собора, причем Михаил Федорович долго сомневался, брать ли в руки скипетр. Его мать, инокиня Марфа, слёзно умоляла сына не принимать столь тяжкое бремя. И вот теперь, в начале двадцатого века, когда написаны тома революционной литературы, Франция, Америка и еще целый ряд развитых стран вполне комфортно существуют без монархии, а в самой России чрезвычайно популярны республиканские настроения, уместно задать прямой вопрос: для чего нужен России царь? А если нужен, то какой?

Дворянское собрание застыло в оцепенении, не зная, как реагировать на такое вольнодумство, за которое ещё вчера можно было легко угодить за решётку.

– Да-да, я знаю, что даже задавать такие вопросы российским подданным запрещено. Поэтому задаю его сам и сам же попробую ответить: монархия – это инструмент для выживания общества, созданный в процессе ожесточенной борьбы с агрессивной внешней средой. Как любой инструмент, создаваемый для решения конкретных исторических задач, он может устаревать и ломаться, а потому подлежит регулярной калибровке, ремонту и модернизации. Сейчас самое время сверить часы. Двадцатое столетие всё равно заставит это сделать. Это будет век машин и технологий, страшного, доселе невиданного оружия и опустошительных войн, похожих на библейский Апокалипсис. Его тяжелая поступь уже слышна и совсем скоро будет видна даже тем, кто не хочет замечать очевидного…

По залу пронесся легкий шёпоток. В последние годы по всем европейским столицам успешно гастролировали различные медиумы и чревовещатели, предсказывая с приходом ХХ столетия конец света. «Вот и царь поддался очарованию прорицателей», – читалось на лицах присутствующих.

– Как будто в качестве компенсации за новое, смертоносное оружие массового поражения, двадцатый век повысит комфорт жизни, изменит облик городов и сёл, насытит их новыми средствами связи и передвижения, озарит искусственным электрическим светом, ускорит саму жизнь, предъявит повышенные требования к квалификации населения и образованию. Оно станет массовым, потому что по-другому невозможно будет поддерживать работоспособность промышленности и инфраструктуры, обеспечивать конкурентоспособность государства на международной арене. Те, кто был в Америке, могли видеть, как будет выглядеть ближайшее будущее. Россия пока не готова к нему ни морально, ни материально, ни технологически. Поэтому работа по модернизации нашей общественной и политической жизни предстоит огромная, и надо браться за нее немедленно. Мы слишком долго лежали на печи и слишком отстали от других стран…

Произнося эти слова, император невольно раскалывал дворянское сословие, как дровяную чурку. То, что надо как-то действовать, дворянство понимало уже давно. Но пока санкции на проявление активности не было, «что-то делать» решались самые отчаянные бесшабашные вольнодумцы. Теперь ограничения снимались и начиналось самое драматичное – дворяне совершенно по-разному представляли себе работу по модернизации российской жизни. И если одна часть готова была на кардинальное изменение своего собственного имущественного и социального статуса[129] – именно из этой среды рекрутировались революционеры, другая часть предпочитала «держать и не пущать!». Этот раскол незримо чувствовался уже сейчас в этом зале, но грозил в ближайшее время перерасти границы сословия и выбраться на свежий воздух, как полыхающий огонь вырывается из закрытых помещений через открытые окна.

– Если монархия – это инструмент для выживания, – добавлял «угольку в топку» император, – то мне, как ее главе, надлежит заняться ревизией социума и понять, что способствует и что мешает его выживанию и процветанию. Но что вообще представляет собой общество России? Царствующая фамилия? Её свита? Дворянское сословие? Многие присутствующие считают, что этим стоит ограничиться. Встаёт вопрос: а жизнеспособен ли выделенный класс сам по себе или он обладает необходимой устойчивостью и прочностью только в совокупности с другими социальными группами? Надеюсь, что среди присутствующих нет таких, кто считает, будто дворянство автономно и полностью независимо от остального населения. А если это так, значит, все подданные империи являются единым общественным организмом, где сословия взаимно связаны и взаимозависимы. Но беда в том, что образованная, воспитанная, просвещённая, культурная часть России категорически отказывается признавать своё единство с другой её частью – невежественной, неграмотной, грубой, пахнущей потом и навозом. В результате на территории одной страны в одних границах и под одной крышей сосуществуют, но друг друга не понимают и тихо ненавидят совершенно разные цивилизации. Положение это нетерпимо и требует немедленного исправления.

Слова императора, будто ветром, сдули сверкающую бриллиантовую пелену снега, обнажив мрачные заледенелые глыбы. «Помни! Мужик – это враг твой!» – напутствовали господа-помещики своих чад несколько столетий, и эта аксиома накрепко въелась в мозг, обросла множеством поведенческих рефлексов, стала естественным продолжением великосветской натуры. И вот теперь – признать своё единство с кем? С плебсом? Quel cauchemard! C’est absolument impossible![130]

– Есть два пути решения проблемы раскола современного общества, – не обращая внимания на дворянское смятение, продолжал император. – Первый и самый простой – опустить высшее сословие до состояния низшего. Революция, которой сейчас беременна русская мысль, сделает эту работу быстро и эффективно. Те, кто был на войне, знает, как стремительно слетает слой цивилизованности с людей, оказавшихся на краю жизни и смерти, как легко нужда и страх может довести до животного состояния. Второй путь – сложный и трудный – подтянуть широкие народные массы до высшего общества, где показателем качества является образованность и культура, уважение к человеку без оглядки на его происхождение, бережное отношение к своей стране во всём её многообразии. Предоставить возможность получить образование. Открыть дороги в университеты. Привить вкус к музыке и живописи. Сделать это можно. Но есть препятствия, первым из них является сословное чванство и высокомерие, в новых условиях абсолютно неприемлемое и неконструктивное.

Гробовое молчание зала звучало красноречивее ответа на последние слова императора. Но это было яростное молчание несогласных, готовых выплеснуть негодование наружу, ищущих и не находящих повод сделать это. Любой нормальный человек осёкся бы и прекратил давить на больную мозоль высшего общества. Но император явно был ненормальным.

– Смешны и грешны те, кто кичится породистым, немужицким происхождением, – чуть повысив голос, бросил в собравшихся монарх. – Грешны, ибо гордыня – наипервейший смертный грех, а смешны потому, что у очень многих нет ни единого повода для этого. Слово для краткого сообщения – князю Щетинину, корнету лейб-жандармерии.

Загипнотизированное тяжелым взглядом самодержца, дворянское собрание не сразу поняло, что перед ними появился новый объект внимания. Явно волнуясь, высоким голосом он прилежно зачитал текст, лежащий у него в папке.

– Одной из задач, поставленной его величеством перед нашей службой, является работа с архивами, в частности – проверка записей о присвоении титулов, выявление фальшивых и поддельных документов, дающих право на личное и потомственное дворянство, почетное гражданство и так далее. Такая работа проводилась и ранее, но каждый раз по разным причинам она оставалась незавершенной. Некоторый эффект был лишь в Киевской комиссии, возглавляемой генерал-губернатором Юго-Западных губерний Дмитрием Гавриловичем Бибиковым. Эта комиссия исключила из дворянского сословия свыше 64 000 шляхтичей с фальшивыми документами. Бибиков в речи перед помещиками Киевской губернии 8 мая 1851 года так отчитался о начале работы Киевской комиссии: «Когда я приехал, то застал здесь, что все были дворяне – лакей за каретою, дворянин кучер, дворянин форейтор, дворянин сторож, дворянин в кухне стряпал, дворянин подавал хозяину сапоги, и когда он, рассердясь, хотел взыскать с него, тогда служитель отвечал ему: “Не имеешь права, я тебе равен”». В архивном деле на сегодняшний день произошли значительные изменения. Архивисты приступили к систематической экспертизе документов. Руководствуясь «Памятной книжкой Московского архива Министерства юстиции» и другими методическими документами, за два месяца нами проверено больше тысячи записей и документов. Выявлено восемь сотен дворянских фамилий, получивших титул путём подлога или мошенничества. По высочайшему приказу его величества сим делам до особого распоряжения мы дальнейшего хода не даём. У меня всё!

Зал не выдержал и зашумел. Сказанное императорским лейб-жандармом представляло собой незавуалированную угрозу для особо ретивых. С такими император будет расправляться особо циничным изуверским способом – лишив нынешнего титула, а вместе с ним – и всей привычной жизни. «Но это же нечестно! Так никто не делает!» – читалось на лицах присутствующих.

– Да, я решил, что сейчас не лучшее время выносить сор из избы, – кивнул головой император, – тем более что большая часть нарушений совершена прошлыми поколениями. Нам надо смотреть вперед, а не назад. У нас очень много интересной работы! К чему разбираться, какой дедушка каким образом согрешил. Пригласив этого юношу и дав ему слово, я лишь хотел продемонстрировать, насколько зыбкой является позиция тех, кто отчаянно отстаивает некую особость своего дворянства, некие столбовые, Богом данные привилегии, прав на которые, на поверку, вообще может не оказаться. Но даже те, у кого они есть, не должны требовать для себя особого отношения только на том основании, что их отцы и деды сделали много хорошего для Отечества. Предков мы будем почитать и помнить. Это правильно. Но каждому поколению придется заново подтверждать, чего оно достойно. И чем весомее заслуги предков, тем тяжелее ноша их потомков – тем труднее будет им доказать, что они такие же и даже лучше. А если это не так, какие могут быть привилегии? За что? Произнося эти слова, я говорю не только про вас, но и про себя.

Последняя фраза насторожила собравшихся еще больше предыдущих. Пугать подданных лишением привилегий, в их понимании, было нормальным поведением монарха, желающего беспрекословного повиновения. Но заявить такое о себе – тут речь шла вообще о сломе всей системы привычных и понятных отношений, замену которым пока еще никто не видел.

– Есть еще одна проблема, о которой нельзя не упомянуть, – тем временем размеренно и глуховато продолжал император. – Разобщенность сословий была бы решаема проще, если бы отчуждение было уделом только высшего общества. Но точно так же, как дворяне сторонятся простолюдинов, крестьянству, взращённому в православном домострое, чужда порочная жизнь дворян. И думающая часть самих дворян с ними полностью согласна! Владимир Даль, всю творческую жизнь положивший на величавый алтарь народной речи, говорил о дворянах: «Поспешная переимчивость чужих нравов и обычаев, а с тем вместе неминуемое глубокое презрение своего родного быта, всегда влечёт за собой растление нравов, или, что одно и то же, – безнравственность. А посему всё разрушительное – вольтерианское вольнодумство, ницшеанское богоотступничество, нигилизм, апатия, когда беса тешили, бесились от жира и безделья, – всё от дворянства, офранцуженного и обезбоженного». Гоголь полагал, что дворяне, получая книжное образование по западным образцам, отдалились от русского народно-православного духа. Александр Грибоедов покаянно писал: «Каким чёрным волшебством сделались мы, русские дворяне, чужие между своими! Финны и тунгусы скорее приемлются в наше собратство, становятся выше нас, делаются нам образцами, а народ единокровный, наш народ разрознен с нами и навеки! Если бы каким-нибудь случаем сюда занесён был иностранец, который бы не знал русской истории за целое столетие, он конечно бы заключил из резкой противоположности нравов, что у нас господа и крестьяне происходят от двух различных племён, которые не успели ещё перемешаться обычаями и нравами». Пушкин, потомственный дворянин, получивший блестящее образование в Царскосельском лицее, рассаднике богохульства, но однажды вспомнивший няню, крестьянку Арину Родионовну, возлюбивший всё русское народное, с болью обличал «просвещенных» дворян:

Ты просвещением свой разум осветил,

Ты правды лик увидел,

И нежно чуждые народы возлюбил,

И мудро свой возненавидел…

Ненавидящее простолюдинов дворянство смогло вызвать искренние ответные чувства. Для русских крестьян, коих по переписям восемьдесят процентов от населения России, дворяне – неруси и нехристи. Мужик всегда знал, что для барина он дерёвня тёмная, недоумок, рабочая скотина, чёрная кость. И здесь уместно вспомнить, – продолжал император, – принародное покаяние ещё одного дворянского писателя – Александра Куприна: «Когда, говорят “русский народ”, я всегда думаю – “русский крестьянин”. Да и как же иначе думать, если мужик всегда составлял 80 процентов российского народонаселения. Я право не знаю, кто он, богоносец ли, по Достоевскому, или свинья, по Горькому. Я – знаю только, что я ему бесконечно много должен, ел его хлеб, писал и думал на его чудесном языке, и за всё это не дал ему ни соринки. Сказал бы, что люблю его, но какая же это любовь без всякой надежды на взаимность».

Дворянское собрание производило впечатление ломающегося от перенапряжения льда. Не успев переварить призыв императора к единству с простым мужиком, оно получило ещё и уведомление о долге перед ним. И это по призыву малоизвестного бумагомарателя! C’est inconcevable![131]

– Оборони Бог, живописать крестьянство розовым цветом, рисовать лубочную идиллию с пастушком Лелем. И крестьянский мир угнетают тяжкие немочи: буйные, порочные страсти, особо во хмелю; смирение, порой переходящее в холопство; календарно-бытовое «обмирщение» святых, тёмные суеверия, подменяющие и искажающие православную веру. О сём написаны горы книг, обличающих крестьянскую темь и дичь. А вот не видеть в крестьянах людей – это нормально? Цивилизованно? Каким варваром надо быть, чтобы считать недочеловеками тех, чьими трудами живешь и процветаешь? Книги стыдливо избегают ответа на эти вопросы. Что делать – они тоже не учат. Как преодолеть вековое отчуждение сословий? Как из ненавидящих друг друга осколков сложить единое общество, способное противостоять внешним угрозам? – с акцентом на вопрос произнес последнюю фразу император и оглядел присутствующих. – Может быть, у кого-то из вас имеются адекватные ответы? Нет? Ну тогда продолжим…

«Боже! Что тут продолжать? Переварить бы уже услышанное!» – читалось на изумлённых, возмущенных и очень редко – восхищённых лицах. Дворянское собрание чувствовало себя нерадивой служанкой, заметавшей долгое время пыль под ковёр. Сегодня он был безжалостно сдёрнут, и взору предстала неприглядная куча мусора.

– Я начал наш разговор с вопросов: для чего России царь? А если он нужен, то какой? Продолжу ряд не менее дерзкими, но логичными: для чего России дворяне? А если нужны, то какие? Как задумывалось дворянское сословие, знают все. Поэтому я сосредоточусь на описании того, что оно собой представляет сегодня. Служилое сословие представлено всего третью чиновников, половиной офицерского корпуса и только в генералитете имеет явное преимущество – девяносто процентов генералов и адмиралов – потомственные дворяне. Потерялись аристократы и на селе. Помещичьи владения занимают всего пятую часть от всех земель, при этом серьезно сельским хозяйством занимаются только около трех процентов дворян, владеющих крупными поместьями, которым удалось приспособиться к новым условиям, активно используя новейшую технику, минеральные удобрения и наемный труд сельскохозяйственных рабочих. Именно такие хозяйства служат главными поставщиками зерна, в том числе и на экспорт, но их безумно мало. Не доминирует высшее сословие и в промышленности. Владельцы крупных торгово-промышленных предприятий большей частью являются выходцами из купцов, дворян среди заводчиков меньше двадцати процентов. Новым ведущим слоем России все больше ощущают себя крупные предприниматели, созидающие ее богатство и величие. Пожалованные дворянством, они часто не спешат приписаться к тому или иному дворянскому губернскому обществу, а порой и вовсе отказываются от чести вхождения в высшее сословие империи. Так поступил, например, банкир и краевед Николай Найденов, заявивший, что он купцом родился и купцом умрет. Я бы еще долго мог зачитывать разные обидные и тревожные цифры. Оглашенной информации уже вполне достаточно для нелицеприятных выводов – монархия и дворянство в существующем виде никак не тянут на лидеров в какой-либо области, и уже тем более – на локомотив прогресса и процветания. Высшее сословие всё больше соответствует едкой пословице про пятое колесо в телеге, и отдельные примеры беззаветного служения Отечеству не меняют общей картины, где на одного труженика и героя, к сожалению, приходится восемь высокородных бездельников и паразитов… Высшее общество России всем своим существованием демонстрирует пример общественного дисбаланса между имеющимися привилегиями и пользой, которую оно приносит. Такой дисбаланс неестествен и не может существовать вечно. Если ничего не менять и не меняться самим, монархия и дворянство вымрут как доисторические мамонты, и это будет ещё очень хороший результат. Французская революция демонстрирует ещё и другие варианты…

В зале начался ледоход. Приехать на встречу с монархом в надежде проявить всеподданнейшее почтение, показать себя, поглазеть на других и отправиться в салон – рассуждать о судьбах России за сигарой и бокалом шустовского, а вместо этого получить от императора упрек в зазнайстве, требование брататься с мужиком и угрозы оказаться вне дворянства, да еще и с гильотиной в перспективе! «Мы так не договаривались! Он же прямо намекает, что межсословный конфликт может быть решен уничтожением одной из сторон! Этого быть не может, потому что не может быть никогда! Сумасшествие!» Но самодержец, даже такой сумасшедший, всё равно оставался царем, и с детства привитое почтение к монарху заставляло не покидать своих мест и терпеливо слушать.

– Перейдём к самому главному вопросу: «Что делать?» – неумолимо гнул свою линию император. – Надо выравнивать баланс привилегий и полезности, а для этого придётся отменить манифест о даровании вольностей. Дворянин может быть таковым только пока служит. Для тех, кто живёт в своё удовольствие, есть много других наименований. Большие претензии имеются и к самой службе, к табели о рангах, к формально-бюрократической оценке работы, во многом исключительно по выслуге лет, без учёта личных способностей. Надо менять приоритеты. России не нужны бездушные бюрократы, умеющие перекладывать бумажки. Отечеству требуются учителя и врачи, инженеры и ученые, организаторы производства и строители. Канцлер Германии Отто фон Бисмарк сказал, что последнюю войну выиграл школьный учитель[132]. Нет никаких сомнений, что и следующую войну выиграет он же. Особенно если учесть, как быстро растет сложность вооружения, как широко внедряются технические новшества. А у нас почти три четверти населения вообще неграмотные. И терпеть это нет никакой возможности. Поэтому учителя будут первыми претендентами на дворянское достоинство, а вместе с ними – врачи, потому что мы обязаны снизить смертность, особенно детскую. Наших нищих, забитых, неграмотных крестьян мы должны спасти от голодной смерти, вылечить, выучить, предоставить достойную работу и перспективу для детей. Именно поэтому отменен «указ о кухаркиных детях». Именно поэтому нужно строить больницы и школы, библиотеки и народные дома, дороги и заводы. Это и будет, наряду с воинской службой, самым почётным занятием, именно такие люди будут отечественной элитой. Приглашаю всех и каждого принять участие в этой очень трудной и нужной миссии… Не горячитесь, подумайте, внимательно посмотрите, что происходит в мире и что творится у нас, и сделайте правильные выводы. Только прошу вас – думайте быстрее. Время не ждёт, и ледоход на реке начнётся независимо от моего и вашего желания. И в этот момент важно определиться, на каком вы берегу, чтобы не оказаться на стремнине. Донести до вас хотелось бы ещё очень много, но сегодня сказано уже достаточно. Поэтому предлагаю сделать перерыв до следующей встречи, которая, думаю, состоится очень и очень скоро.[133]

«А я думал, что удивить меня уже будет нечем!» Кронштадт

– А я думал, что удивить меня уже будет нечем, – шепнул на ухо сопровождающему его флигель-адъютанту его императорского величества Джон Мозес Браунинг, спускаясь по трапу на кронштадтскую набережную и с интересом оглядывая почетный караул, встречающий у трапа их небольшую делегацию.

Кирилл Анатольевич Нарышкин довольно улыбнулся. Заключительная фаза его миссии удалась. Две недели, проведенные в Америке, скачки по тамошним городам, переговоры с капризными изобретателями и их деловыми партнерами, целое состояние, оставленное за океаном. Всё это с сегодняшнего дня для него – только история об удачно выполненном поручении. Почти удачном… Тесла пока остался в Новом Свете улаживать свои тяжбы с Эдисоном и с патентами, не оформленными из-за постоянного дефицита средств. Зато присутствовали другие два изобретателя – оружейник Браунинг и электротехник Александр Николаевич Лодыгин. Их Нарышкин искренне уважал и считал настоящими учеными, в отличие от «фокусника» Теслы. Сейчас они все вместе спускались на причал Кронштадта.

Военное приветствие по замыслу императора должно было продемонстрировать значимость, которую Россия придает приезду творческих людей. Сделать им приятное было не главной задачей. Гораздо важнее было продемонстрировать это вездесущим журналистам, способным разнести нужную информацию по городам и весям Старого и Нового Света, как сорока на хвосте. Почетный караул, размер жалованья и условия, созданные для инженеров-изобретателей, вызвали среди пишущей братии нездоровый ажиотаж, на который как раз и рассчитывал монарх.

Россия начала ХХ века – крайне бедная страна на технических специалистов. Даже если прямо немедленно начать готовить их в товарных количествах, все равно пройдет минимум десять лет, когда появятся первые, очень скромные результаты. Приглашать на работу иностранных техников и инженеров, переманивая их длинным рублем – никаких денег не хватит. Это император знал еще со времен индустриализации СССР. Поэтому выбрал третий, самый нахальный и циничный, но неизменно срабатывающий прием – создать неимоверно привлекательные условия для скромной по размерам, но уже известной широкой публике, группы изобретателей, громогласно объявив, что таковые будут предоставлены каждому, кто сможет на деле доказать полезность и работоспособность своих мозгов.

А дальше – жесткий отбор лучших среди предлагающих свои услуги и полное умолчание о том, что оставшиеся за чертой избранных вряд ли смогут претендовать на что-то большее, чем уже имели у себя дома. Но главную задачу они выполнят – дефицит технических кадров на какое-то время будет преодолен, а там должны подоспеть и первые выпуски отечественных технических специалистов. Их тоже надо раззадорить демонстрацией чужого успеха. Тогда они со студенческой скамьи включатся в активное соревнование за право быть лучшим. И покатится комочек снега с горы, по дороге превращаясь в неудержимую лавину изобретений и рационализаторских предложений. Необходимо построить систему улавливания и поощрения этих инициатив, чтобы никто не остался забыт и обижен. Выделять и награждать за само желание думать, изобретать, улучшать. Не обязательно материально. Но всегда так, чтобы изобретатель и рационализатор гордился этим поощрением и сам становился предметом зависти и объектом для подражания.

Ничего этого флигель-адъютант Нарышкин и его спутники не знали. Штабс-капитан старался скрупулезно выполнить возложенную на него миссию. А изобретатели были смущены и заинтригованы. Смущение вызывало непривычное внимание столь высокопоставленного аристократа, которое венчал контракт о пожизненном найме, подписываемый с самим императором, где строчка оклада была пустой и свободной для заполнения. Такого никто в мире еще не делал, и эта неслыханная практика уже стала темой для многочисленных пересудов и сплетен в светских салонах и прессе. «Ну да, все правильно! – кивали умудренные опытом вельможи. – Ничего другого русский царь, один из самых богатых людей планеты, не мог подписать. Если это царский контракт, значит, и условия в нем должны быть царские!»

Изобретатели были удивлены. Император показал себя технически подкованным, грамотным заказчиком. Для таких творческих людей интересные, дерзкие цели не менее, а может, даже более, важны, чем материальное вознаграждение. Они, как никто другой, чувствуют скоротечность отпущенного времени и совсем по-детски огорчаются, когда их острый, заточенный на решение грандиозных, прорывных задач мозг используется утилитарно – на изготовление затычек в старом, давно прохудившемся тазике.

А император ставил задачи достойные. Джон, занимавшийся до сего времени ружьями и пистолетами, с интересом разглядывал эскизы пулемета, начертанные рукой монарха. Техническое задание для оружия, которым он никогда не занимался, было увлекательным и азартным вызовом. Ничего подобного никто ещё не создавал – это точно! Калибр.50 дюймов, или 12,7 миллиметров по метрической шкале, прицельная дальность – 2000 ярдов, 600 выстрелов в минуту…[134] Да, русский император хочет иметь серьезную игрушку. Конструктора заинтересовал еще один заказ – тактико-технические данные и эскизы нового пистолета. Уютный, аккуратный, явно предназначенный для скрытого ношения, похож на его FN-Browning M.1900, но бросается в глаза оригинальная конструкция магазина, как будто продолжение рукоятки. Ну с этим он точно справится…[135]

Не менее интересное техзадание изучал Александр Николаевич Лодыгин. В результате сотрудничества с ним император надеялся на электроаппараты для сварки и резки стали, индукционные печи для плавки металлов, мелинита, стекла, закалки и отжига стальных изделий, завод по электрохимическому получению вольфрама, хрома, титана, и самое вкусное – метрополитен. Опыт строительства был им получен в Европе.

Наряду с техническими заданиями, Лодыгина привлекал новый формат работы. Император собирал в единый кулак все научные кадры, учредив Государственную комиссию по электрификации России – ГОЭЛРО, куда, кроме Лодыгина, уже были приглашены выкупленный у AEG Михаил Осипович Доливо-Добровольский, деятельный и подвижный Роберт Эдуардович Классон, и еще десятки других инженеров с неизвестными Лодыгину фамилиями. Цели перед комиссией император ставил не просто дерзкие, а какие-то заоблачные – увеличить выработку электроэнергии с нынешних микроскопических 400 миллионов киловатт · час до космических 40 миллиардов[136].

Александр Николаевич твердо стоял на ногах и не верил в сказки. Перед глазами его проплывали пейзажи русской деревни – худой, бедной, забитой, утонувшей в грязи и нищете. Ознакомившись с этими планами, умом изобретатель понимал, что это не-воз-мож-но, однако сердцем он тянулся к невероятному, и оно привлекало его своей грандиозностью и бесшабашной удалью гораздо больше, чем солидное вознаграждение, и даже больше, чем возможность заниматься любимым делом. Для русского человека жизненно необходимо хотя бы один раз в жизни шмякнуть шапкой об пол и с криком «А, была не была!» рвануть в дали дальние за сказкой, которая, оказывается, и является смыслом жизни.

В это же время в Марселе

– А я думал, что удивить меня будет уже нечем! – покачал головой граф Канкрин, отложив личное письмо императора и изучая братьев Игнатьевых своим фирменным, немигающим взглядом. – Информация о нем и о его… умственных способностях, которой мы располагаем, полностью противоречит тому, что рассказали вы и что изложено в его письме. За этими сухими строчками служебной инструкции, – граф коснулся кончиками пальцев конверта, – сосредоточен замысел настолько грандиозный, что, будь он исполнен в точности, перелицует весь высший свет Европы, а может быть, и Америки.

– В письме изложены планы императора? – вежливо поинтересовался старший Игнатьев – Алексей.

– Нет, дорогой поручик, конечно же нет, но по характеру информации, интересующей государя, я вполне в состоянии предположить, что произойдёт, когда он ее получит в полном объёме. Но не будем отвлекаться на футурологию. Из письма ясно, что вы и ваш брат временно поступаете в моё распоряжение, и это очень отрадно, потому что у нас есть срочные дела сразу в двух отдаленных регионах одной недружественной империи. Я предлагаю вам отправиться в Великобританию, а вашему брату – на Цейлон, где он поступит в распоряжение другого нашего агента, известного вам по фамилии Головин. Но это всё завтра, а сегодня хочу познакомить вас с одной депешей из Лондона, которую требуется срочно переправить в Санкт-Петербург. Слава богу, с вашим появлением у нас теперь есть связь – зашифруйте её своим кодом. Поставьте пометку – переписка Фалька с Гувером. И прошу вас побыстрее, голубчик. От этого зависит жизнь ни в чем не повинного, хоть и бестолкового министра.

Алексей взял в руки листок бумаги и вопросительно посмотрел на Канкрина.

– Это оригинальное письмо выглядит как набор цифр. Слава богу, письмо было закодировано публичным ключом. Текст – на обороте. Половина расшифрована в Англии, половина уже здесь, в Марселе. Копия, написанная рукой нашего агента, уничтожена. Собственно, по его запросу вы и отправляетесь в Лондон. Отправляетесь не один. В дороге до Дувра будете сопровождать весьма деятельную и влиятельную особу, которая станет вашим связным и подробно проинструктирует, к кому и по какому поводу придется ехать. Отныне вы – не просто офицер свиты его величества, а молодой бунтарь, мечтающий о свержении монархии и учреждении в России республиканского правления по примеру Франции или Америки – на ваш выбор.

Игнатьев молча кивнул, раскрыл депешу и прочитал, стараясь не упустить детали:

Preparation completed

First target – Bogolepov

Deadline is mid – February

We are waiting for prepayment

With great respect – Falk

– Это пока всё, что у нас есть. Но даже такая информация – неимоверная удача, более счастливый случай, чем результат продуманной операции. Ещё раз убедился, что везёт новичкам и дилетантам. Единственное, что меня волнует – не является ли это письмо провокацией с целью проверить нашего агента на лояльность. Так что в Петербурге надо действовать очень аккуратно, не то провалим девочку, и ее смерть будет на моей совести.

– Девочку? – вскинул брови Игнатьев.

– Да, поручик. Наш агент – очаровательная и очень храбрая девочка. Ну вот видите, и я тоже смог вас удивить, – рассмеялся Канкрин. – Вы становитесь на путь, проложенный Тайной канцелярией, и на этой службе вас ждет масса самых неожиданных открытий.

В это же время в Москве

– Я думал, что удивить меня уже невозможно! – поклонился Алексей Сергеевич Суворин, издатель и редактор «Нового времени», приветствуя императора, – но после вашей речи дворянскому собранию признаю – это было моим заблуждением. Спасибо за приглашение. Мы рады были присутствовать на таком эпохальном событии, и мои слова вполне разделяют коллеги-репортёры, которых я спешу представить: Гиляровский, Дорошевич и Михайловский.

Все три акулы пера слегка наклонили головы, демонстрируя, что они вполне знают себе цену.

– Спасибо, что пришли и, приняв участие в дворянском собрании, нашли силы ещё встретиться со мной, – учтиво «почесал за ушком» газетчиков император и пригласил жестом к столу, – тем более что присутствующие, насколько мне известно, – не просто репортеры, а писатели с большой буквы. Писательство – это особое и очень важное производство. Мы все привыкли думать, что инженер – это обязательно цеха, заводы, выпуск артиллерии, кораблей, машин. Но вы ведь тоже создаете продукцию, нужную, влияющую на души людей. Поэтому писателей вполне можно называть инженерами человеческих душ[137].

– Назвав писателей инженерами душ, вы меня удивили еще раз, – ухватился за ответ монарха Суворин. – Несмотря на комплиментарный тон, которым вы это сказали, я просил бы вас подробнее определить функции писателя, потому что есть в этой фразе нечто мефистофельское.

– Писатель, если он улавливает основные нужды широких народных масс в данный момент, может сыграть очень крупную роль в деле развития общества, – охотно откликнулся император. – Он обобщает смутные догадки, неосознанные настроения передовых слоев общества и инстинктивные действия масс делает сознательными. Он формирует общественное мнение эпохи, помогает передовым силам общества осознать свои задачи и бить вернее по цели. Словом, он может быть хорошим служебным элементом общества и его передовых устремлений. Но бывает и другая группа писателей, которая, не поняв новых веяний времени, атакует все новое в своих произведениях и обслуживает таким образом реакционные силы. Роль такого рода писателей тоже не мала, но с точки зрения баланса истории она отрицательна. Есть третья группа, она под флагом ложно понятого объективизма старается усидеть на двух стульях, не желает примкнуть ни к передовым слоям общества, ни к реакционным. Таких обычно обстреливают с двух сторон и передовые, и реакционные силы. Они не играют большой роли в процессе развития народов и забываются историей так же быстро, как прошлогодний снег[138].

– Ваш новый стиль – этот скромный френч без единого украшения – дань моде или демонстрация, символ? – присаживаясь в кресло, задал первый вопрос явно польщённый здоровяк Гиляровский.

– Конечно же, демонстрация, – кивнул император. – Считаю, что показная роскошь недопустима при столь печальном положении дел в экономике и при столь серьезном внешнем долге. Экономить надо начинать с себя, чтобы было основание требовать что-либо от других. И это значит – не только носить френчи без украшений. Жирующие и шикующие на фоне голода и разорения смотрятся не только неприлично, но и преступно. Их вызывающее поведение и демонстративная роскошь расшатывают общество и толкают его к радикализации. Бравирование состоянием я бы даже назвал подстрекательством к беспорядкам. Мы ещё дадим оценку этому явлению и с нравственно-этической, и с правовой позиции.

– Вы только что, на собрании, обвинили дворянство в паразитизме, – перехватил инициативу консерватор Михайловский. – Это было взвешенное обвинение или сказано сгоряча?

– С того, кому много дано, и много спросится, – философски заметил император. – Дворянство обласкано привилегиями и вниманием, а значит, с него можно и нужно спрашивать гораздо строже, чем с других сословий. Впрочем, если вы заметили, я не обобщал. Есть герои, есть труженики, но количество их среди великосветских бездельников удручающе мало, и я считаю своим долгом избавить одних от других, чтобы вторые не кидали тень на первых и не давали повода судить превратно обо всех скопом. От паршивых овец надо избавляться, независимо от того, сколько их в стаде. Лучше меньше, да лучше!

– Вы потребовали у дворян уважать простолюдинов. А что насчет телесных наказаний?

– Считаю телесное наказание эхом средневековья и уверен, что абсолютно не обязательно тащить этот раритет в завтрашний день. В армии и на флоте телесные наказания и рукоприкладство уже запрещены, и вполне разумно распространить этот запрет на партикулярную жизнь. Управляющие, не способные руководить без кулака и палки, скорее всего, просто находятся не на своём месте и должны задуматься о смене профессии.

– Ваше величество, вы объявили курс на индустриализацию и модернизацию, – взял слово Дорошевич. – Модернизировать производство, вывести страну на новый уровень – задача благая. Но из каких источников будем брать средства?

– В ведущих европейских странах индустриализация обычно происходила главным образом за счет ограбления чужих стран, колоний или побежденных, или же благодаря серьезным кабальным займам извне. Вы знаете, что Англия сотни лет собирала капиталы из всех колоний, частей света и вносила, таким образом, добавочные вложения в свою промышленность, превратившись в «фабрику мира». Но наша страна не имеет колоний и не должна быть зависимой. Следовательно, для нас этот путь закрыт[139].

– Что же остается в таком случае?

– Остается одно: развивать промышленность, индустриализировать страну за счет внутреннего накопления. Я сейчас скажу крамольную вещь, но хочу, чтобы меня правильно поняли. Для того чтобы построить дом, вам не нужны инвестиции. Вам нужны бревна, гвозди, кровля, инструмент и квалифицированные руки. Все это у нас есть. А значит, мы имеем возможность что-то построить сами. Для приобретения всего остального будем торговать тем, чем одарила нас природа, что у нас в избытке, что мы делаем лучше других. После встречи с купечеством меня засыпали предложениями, что мы можем сделать, чтобы иметь продукт для обмена на международном рынке. Поверьте, есть очень много интересных идей, и мы обязательно ими воспользуемся.

– В деревнях наблюдается массовый раздел хозяйств – мощные семьи дробятся, хозяйства мельчают, – вернул себе слово Суворин. – Будут ли приняты меры к сохранению больших семейств и их хозяйств?

– Явление это, безусловно, ненормальное, поскольку надо стремиться объединить даже разные семьи на почве совместной обработки земли, пользования техникой и так далее. Нашей задачей является это сближение. Поэтому необходимо принять меры не только к тому, чтобы большие крестьянские семьи строили себе просторные и светлые дома и покрывали их железом, но и ускорить проведение в жизнь закона о передаче крестьянству лесов местного значения, создать льготные условия для приобретения строительных материалов. Все жилые постройки крестьян, если они не сдаются внаем под торговлю, постоялый двор и прочее, будут совершенно освобождены даже от учета при составлении налоговых списков. Кроме того, только при хороших, здоровых жилищных условиях могут вырасти здоровые люди, уменьшаются разные болезни, ссоры и дрязги, чего еще так много в быту деревни.

– Во многих местах очень остро стоит вопрос о «кулаке», о котором так сочно и нелицеприятно писал ваш министр земледелия господин Ермолов. Часто этим словом злоупотребляют, наклеивая его на честных крестьян. В Рязанской губернии есть волости, где кулаком называют каждого, имеющего двух лошадей и коров.

– Мне лично кажется, что нельзя называть «кулаком» не только двухлошадного хозяина, но даже имеющего пятнадцать лошадей, если семья состоит, например, из двадцати душ и все остальные ее члены – трудящиеся, работают сами, никого не эксплуатируя. В то же время можно считать «кулаком» однолошадного и даже безлошадного, если он не работает, дает деньги в «рост», припеваючи живет за счет других. Вообще было бы весьма желательно, если бы сами крестьяне, в своей массе, высказались по этому вопросу и указали, кого следует называть «кулаком» и кого нельзя. Тогда правительство смогли бы дать свое, общее указание, как следует обращаться со словом «кулак».

– В некоторых, особенно центральных, районах имеется большое количество бесскотных хозяйств, нет работы. Налицо перенаселение, излишек свободных рук. Многие крестьяне не видят для себя выхода из создавшегося положения, нервничают и проявляют иногда активно свое беспокойство. Будет ли улучшено их положение?

– Безлошадные и безработные крестьяне вызывают особую тревогу. Совсем недавно специальным указом малоимущие были освобождены полностью от уплаты налогов. В дальнейшем им будет предоставлен некоторый кредит на обзаведение рабочим скотом и сельскохозяйственным инвентарем. Желающим будет оказано содействие к переселению на лучшие земли: в Поволжье, в Сибирь, на Дальний Восток. Вообще же для этого требуются слишком большие средства, которых у нас нет. Поэтому будет очень хорошо, если такие крестьяне объединятся в артели по совместной обработке земли, пользованию инвентарем, рабочим скотом, коллективному переселению и прочему. Государству будет гораздо проще тогда оказать им свою помощь[140].

– И последний вопрос, – кивнул Суворин делающему страшные глаза статс-секретарю Ратиеву. – В каком случае вы дадите ход анонсированным князем Щетининым скандальным документам?

– В случае моей неожиданной кончины, – с холодной улыбкой ответил император.

* * *

Глядя на меняющийся дорожный пейзаж за окном, император снова и снова возвращался к калейдоскопу последних встреч, анализировал услышанные слова, пытаясь понять, правильно ли он все просчитал, не допущены ли ошибки, а если допущены, как их можно исправить?

Практически все сословия довольно индифферентно проглотили учреждение Советов, увидев в них несерьёзную царскую игрушку. Прекрасно! Первый шаг к альтернативным органам власти пройден. Осталось насытить их думающими и ответственными людьми, сделав одновременно и кузницей управленческих кадров, и представительными органами, способными в нужный момент перехватить управление.

В вопросе с дворянством требовался ход конём, который он уже один раз совершил. Сразу после смерти Ленина он одним элегантным маневром переподчинил себе партию, считавшуюся вотчиной революционных зубров – Троцкого, Каменева, Зиновьева, Рыкова и других ближайших соратников Ильича. У каждого из них была своя придворная камарилья, каждый из них имел удел на кормление и считал, что положение и статус, завоеванные в огне революции, непоколебимы. А он, никому не известный функционер, просто объявил новый, ленинский набор. В партию хлынул поток свежих людей – от станка, от сохи, для которых все эти недавние интеллигенты-политэмигранты были такими же чужаками, как и царские министры-капиталисты. Партийные ветераны, дореволюционное подавляющее большинство в мгновение ока превратилось в подавляемое меньшинство…

Вот и сейчас он объявил об открытых дверях в высшее сословие и обязательно доведет это дело до конца. Нынешнее – в массе своей аморфное ленивое – дворянство будет щедро разбавлено новым – активным, зубастым и понимающим, что обязано своим положением только императору.

Опричнина? Ну можно сказать и так… Для них будет дело, как раз соответствующее этому названию. Он очень серьезно спровоцировал нынешнее дворянское болото. Побурлив, оно выползет из своих берегов и начнет действовать. Неделю они будут совещаться, потом появятся идеи и застрельщики, еще через неделю их недовольство созреет до конкретных планов. Ну что ж, как раз хватит времени прокатиться до Европы – товарищ кайзер уже наверняка сгорает от любопытства. Удовлетворим…

Императорская фамилия… Тут пока Михайловичи прикроют. Они чувствуют себя «любимой женой», чуют запах власти и увлеченно шатают клан Александровичей. Не надо им мешать. А вот если ушатают, нужно будет придумать какой-то другой противовес, например, Николая Николаевича… Псих и заслуженный мистик Российской империи. Лишь бы не перестреляли друг друга. Пока они нужны все живые, взаимно нейтрализуемые.

Купцы закусили наживку, и уже пошла поклевка. Двойная прикормка – в виде обещаний вхождения в высшее общество и государственных заказов, сулящих сверхприбыль, сработала безупречно. Теперь они сами, в предвкушении казённых денег, объединяются в синдикаты, образуют тресты, монополизация идёт небывалыми темпами и будет завершена с опережением самых смелых ожиданий. То, что централизованные монополии гораздо проще контролировать и ещё проще национализировать, предприниматели узнают позже. А необходимый ресурс в виде тысяч усердных и умелых учетчиков, способных раскопать любые махинации, он уже получил в своё распоряжение и обратно не отдаст. Управление по борьбе с хищениями собственности – УБХС – практически готово, хотя ещё одну буковку «С» смело можно добавлять – староверы. Именно они – аккуратные и рачительные держатели купеческой кассы. Они искренне и глубоко ненавидят ростовщиков и иностранный капитал, а также чиновников, от которых потерпела почти каждая старообрядческая семья. Так что будут копать не за страх, а за совесть. Конечно, каждый из рекрутов думает, что он – избранный агент влияния при дворе, поможет своим и утопит чужих. И император поддержит эту иллюзию. То же самое касается студентов, социальный протест которых будет использован на всю катушку. Они уже строят кампусы и уже подрядились быть образцово-показательными справедливыми жандармами – идеальный материал для формирования ещё одной силовой структуры, о которой враги даже не догадываются. Кстати, перечень недругов придется обновить. А пока – осталась еще одна, крайне важная встреча в Царском Селе, куда он уже подъезжает.

Царское Село. Александровский дворец

Император вошёл в комнату и внимательно огляделся по сторонам. Огромное количество мелких деталей – миниатюр, статуэток, завитушек, рюшечек, подушечек и прочих элементов декора сиреневого кабинета сбивали с мысли, отвлекали, не давали сосредоточиться. Раздражение – не самый хороший фон для разговора. Хотя больше, чем весь этот «иконостас», нервировала ситуация, требующая разрешения. В голове не было чёткого плана А, плана Б, привычно сопровождавшего все политические шахматные партии. В личной жизни так никогда не получалось. С женщинами вообще редко что-либо идет по плану и уж тем более – по плану мужчин.

Александра Фёдоровна сидела в своём любимом кресле, не касаясь спинки, с ровной спиной, плотно сжатыми губами и с книгой, которую она держала на коленях. Глаза огромные, в пол-лица. Так смотрит дикий зверек из своей норки, когда понял, что охотник нашёл его убежище, но ещё не решил, надо спасаться бегством или попробовать драться.

– Добрый вечер… сударыня, – решил прервать молчание император.

Александра Фёдоровна молча приподнялась, ответила лёгким кивком головы и тут же опустилась обратно в кресло. Книга мягко легла на колени. Тишина в кабинете стала тягучей, липкой и вязкой.

«Она молчит. Ничего не спрашивает. Не упрекает за грубое расставание, за долгое отсутствие и демонстративное игнорирование её посланий. Значит, что-то за это время случилось. Что?» – вертелись каруселью мысли в голове императора. Надо брать инициативу в свои руки.

– Я уверен, что вы непричастны к покушению на мою персону, – произнёс он вслух, присаживаясь в кресло напротив и недовольно поморщившись, ещё раз уткнувшись взглядом в дикое количество бесполезных аксессуаров, расставленных, развешанных и разложенных по стенам и мебели.

– Не нравятся миниатюры? – перехватив его взгляд, спросила Александра Фёдоровна голосом, который удивительным образом совмещал наличие вопроса и полное отсутствие любопытства.

– Вы непричастны, но я уверен, что вам известно, кто это был, – игнорируя вопрос императрицы, тихо, с нажимом закончил фразу император.

Книжка на коленях императрицы дрогнула, губы её сжались в тонкую линию, ноздри затрепетали, глаза стали ещё больше, в них вдруг полыхнул огонь и так же неожиданно погас, встретившись с холодным, как снег за окном, взглядом императора. Наклонив голову и залившись лихорадочным румянцем, Александра Фёдоровна быстро и негромко заговорила по-английски:

– Каждый день, на протяжении всех лет со дня помолвки, я молилась, чтобы мой Никки стал настоящим монархом – требовательным и жёстким. Ежедневно я просила у Бога, чтобы он даровал понимание, как подобает вести себя на троне, и железную волю для достижения поставленных целей… Каждый день, глядя на своего мужа, мягкого, доброго и совсем не способного к жестокой и циничной политической борьбе, я страстно желала в один прекрасный день проснуться и увидеть другого Никки, способного заставить уважать себя даже тех, кто его ненавидит, потому что без стальной хватки справиться с этой варварской страной невозможно – она, как норовистая лошадь, скинет любого седока, проявившего хотя бы тень слабины. А Никки весь состоял из слабостей. Милые и очаровательные в семье, они превращались в непрерывную череду неудач, когда дело доходило до исполнения царских обязанностей. Эти неудачи висели, как дамоклов меч, занесенный над его и моей головой. Я страстно молила Бога, чтобы он выковал в своих кузницах для своего помазанника в России новый, стальной характер. И Бог, наконец, меня услышал и сделал, как я хочу… Но я даже представить не могла, как это страшно, когда твои просьбы исполняются…

– Сударыня, я просил вас изъясняться в России по-русски и не говорить о присутствующих в третьем лице, – произнес император, но Александра Федоровна уже его не слышала.

– Ты – император из стали. Именно такой, какой нужен России – волевой, хорошо понимающий, чего хочешь, идущий к своей цели с настойчивостью Железного Дровосека из волшебной страны Оз, у тебя даже в глазах – раскалённое железо… Но ты уже не мой Никки… Ты заново родился для них, – императрица кивнула на заснеженное окно, – и умер для меня… И это очень-очень страшно…

Книга, лежащая на коленях императрицы, закрылась с хлопком, прозвучавшим в тишине, как пистолетный выстрел. Император посидел с минуту, глядя в пол и переваривая услышанное, медленно, по-стариковски поднялся и застыл, нависая над Александрой Федоровной серой скалой.

– И когда вы пришли к такому выводу? – тихо спросил он, стараясь ничем не выдать свои эмоции.

– Ещё в Ливадии, когда ты в беспамятстве вцепился в мою руку, и я вдруг отчетливо и ясно увидела, что ты меня тащишь через стремительный горный поток, я боюсь и упираюсь, а ты не обращаешь на меня никакого внимания, хохочешь и приговариваешь: «Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее…» И я поняла, что ты – это не он. Мой Никки остаётся на берегу и не делает ни единой попытки спасти меня… Потом он мне приснился еще раз, когда я уже вернулась в Царское Село. Попросил прощения и сказал, что это был единственный шанс сохранить мне жизнь…

Императрица подняла глаза, полные слёз:

– Меня действительно хотят убить?

Император, ни слова не говоря, на секунду прикрыл глаза…

– И наследника? – в глазах женщины полыхнул ужас.

– Это не наследник, – чуть хрипло произнёс император, – летом родится Анастасия…

– Ну тогда понятно, – прошептала она чуть слышно и бессильно опустила руки.

– Ничего вам непонятно, сударыня, – раздраженно буркнул император, который наконец-то взял себя в руки. – И может быть, как раз хорошо, что непонятно… Я, признаться, и сам нахожусь в некотором затруднении объяснить происходящее. Но я рад, что мы выяснили отношения и что между нами не осталось никаких тайн. Я действительно сделаю всё, чтобы вы остались живы и здоровы.

Монарх поправил френч, стряхнул с него несуществующую пылинку и, повернувшись кругом, направился к дверям, однако на полпути его остановил тихий, но чёткий голос Александры Федоровны:

– Я знаю, кто такой Фальк…

Император остановился. Посмотрел через плечо в глаза неподвижно сидящей в своем кресле женщины. Зверёк вынырнул из своей норки и смотрел ему вслед с какой-то непонятной тоской и, как показалось императору, с сочувствием.

– А я думал, что удивить меня будет уже нечем…

Примечания

1

Положение вещей (фр.).

2

Сын осла (мингрельский).

3

Ссора (фр.).

4

Честолюбива (фр.).

5

Маресс Л.Н. Пища народных масс в России // Русская мысль. 1893.

6

Артур Уильям Патрик, принц Великобритании, герцог Коннаутский в 1901 году стал после принца Уэльского, короля Эдуарда VII, Великим магистром Объединённой великой ложи Англии и пребывал в этой должности почти до самой смерти в 1942 году.

7

И этот визит в Санкт Петербург, и эти слова про схожесть Павла I и Николая II, сказанные принцем Уэльским, будущим королём Британии, в домашней обстановке, прекрасно описаны в дневниках-мемуарах всех участвовавших лиц. О том, что текст Альберта-Эдуарда был явно не про портреты, понятно, если посмотреть на профили обоих самодержцев.

8

Виктория действительно наотрез отказывалась даровать дворянство своему секретарю Абдул Кариму (Мунши), что стало причиной жестокой обиды и даже демонстративного отъезда его на Родину. Впрочем, ненадолго. Увидев, что демарш не произвёл на королеву никакого впечатления, Мунши вернулся в Лондон.

9

Слова Витте, приведённые в тексте, это его собственные размышления, взятые из мемуаров, записок и всеподданнейших докладов Николаю II.

10

Нелепость (фр.).

11

«Попить чаю» – такое предложение Сталина после неприятных и трудных разговоров постоянно встречается в мемуарах современников. Сначала подморозить, а потом отогреть, отругать и наградить, пригрозить и обнадёжить – его любимый управленческий приём, фирменный стиль.

12

Тритон – сын Посейдона, вестник глубин, бог с рыбьим хвостом, он всегда держал в руках раковину, чтобы вовремя подать нужный сигнал.

13

Приведены реальные прошения подданных империи во время англо-бурской войны.

14

Свобода, равенство, братство (фр.).

15

Великий князь Николай Михайлович – историк с мировым именем, по учебникам которого о Наполеоне до сих пор учатся во Франции. Выявил и описал причастность Александра I к убийству своего отца – Павла, за что попал в немилость Николая II.

16

Спесивцев (фр.).

17

Спиритизм был повальным великосветским увлечением как в ХIХ, так и в начале ХХ века. Сдвиг умов на базе столоверчения был настолько серьёзным, что Академии наук даже пришлось делать специальное заявление о сомнительности данного способа общения с загробным миром.

18

«Тулин», «Старик» – реальные псевдонимы Ленина; впрочем, Ленин – это тоже псевдоним.

19

Реальный адрес для корреспонденции, указываемый Лениным в 1900 году (том 46 ПСС).

20

Использование мальчишек в качестве информаторов-разведчиков – излюбленный приём Сталина во время нелегальной работы в Тифлисе и Баку.

21

Эдмон де Ротшильд – яростный сторонник переселения евреев в «землю обетованную». В 1882 году начал выкупать участки земли в Палестине и наряду с этим стал активно поддерживать поселенческое движение в Палестине. Также он помог российским евреям в 1880-е годы переехать в Палестину, спасаясь от погромов в Российской империи. Средства Ротшильда до конца его жизни оставались основным источником финансирования поселенческой деятельности. Сумма денег, которую он потратил на все эти предприятия, оценивается в более чем 50 миллионов долларов. Ротшильд осуществлял прямое руководство этой деятельностью в качестве президента специально созданного при Еврейском колонизационном обществе Палестинского совета.

22

Из 53 членов ЦК РСДРП (1898–1910) был только один рабочий (Л.И. Гольдман). В ЦК партии социалистов-революционеров, насчитывавшем 74 человека, имелись двое рабочих (Л.Я. Герштейн и И.И. Тетеркин).

23

Засулич стреляла в градоначальника Петербурга Трепова, тяжело ранила его в живот. Оправдана судом присяжных.

24

Первая партия «Искры» в реальности не доехала до адресатов, будучи арестованной на границе.

25

Классон Роберт Эдуардович – российский и советский инженер-технолог и изобретатель, один из крупнейших российских энергетиков своего времени. Один из авторов ГОЭЛРО.

26

Реальные случаи из жизни в Баку – из дневника Классона.

27

В последний год обучения студент Шухов зарегистрировал своё первое изобретение – паровую форсунку («прибор, производящий разбрызгивание мазута в топку, используя упругость водяных паров»). Такая форсунка не только стала впоследствии одной из «изюминок» паровых котлов «Конторы инженера Бари», но и, спустя 21 год, в 1897-м, украсила обложку книги Д.И. Менделеева «Основы фабрично-заводской промышленности».

28

В 1884 году сэр Чарлз Алджернон Парсонс изобретает многоступенчатую реактивную паровую турбину и получает на неё патент.

29

Дмитрий Константинович Чернов – российский учёный-изобретатель. В 1900 году – профессор Михайловского артиллерийского училища. Приобрёл известность после того, как открыл полиморфические превращения в стали, а также фазовую диаграмму железо-углерод.

30

Заговорщик (фр.).

31

В реальной истории Накашидзе, по протекции князя Голицына, был назначен бакинским губернатором в феврале 1904 года, после чего сам был переведён с Кавказа в Санкт-Петербург и назначен состоять при особе его императорского величества.

32

Ровно через год после назначения Накашидзе в Баку началась резня армян.

33

Речь идёт об одной из голицынских острот, которую журналист А.В. Амфитеатров сохранил для истории: «Доведу до того, что единственным армянином в Тифлисе будет чучело армянина в Тифлисском музее!»

34

Реальные слова Трепова в разговоре с английским публицистом Стэдом, переданном самим Стэдом в «Review of Reviews».

35

Сталинский план преобразования природы – условное название целого комплекса работ, направленных на то, чтобы преградить дорогу суховеям и изменить климат на площади 120 миллионов гектаров, равной территориям Англии, Франции, Италии, Бельгии и Нидерландов, вместе взятым. Центральное место в плане занимало полезащитное лесоразведение и орошение, строительство искусственных водоёмов, дорожной и социальной инфраструктуры.

36

Аркадий Францевич Кошко – русский Шерлок Холмс.

37

Примерно 45 тысяч современных.

38

Дядя Авель был казнён 30 октября 1937 года. Пикантность процесса над Енукидзе в том, что он единственный из советских деятелей такого уровня был официально обвинён в систематическом совращении малолетних.

39

Первый раз псевдонимом «Ленин» было подписано письмо Плеханову из Мюнхена в январе 1901 года.

40

Только после присуждения в 1903 году Нобелевской премии супруги Кюри смогли позволить себе такую роскошь, как купить ванну и оснастить свою лабораторию необходимым научным оборудованием.

41

Радиевый институт в реальной истории образован в январе 1922 года по инициативе и под руководством академика В. И. Вернадского при активном содействии его соратников и помощников В.Г. Хлопина, А.Е. Ферсмана и И.Я. Башилова путём объединения трёх организаций, занимающихся изучением с разных сторон явления радиоактивности: радиевое отделение Государственного рентгенологического и радиологического института; радиевая лаборатория Академии наук, в которую была преобразована Комиссия по организации и эксплуатации пробного Радиевого завода; радиохимическая лаборатория при Геологическом и минералогическом музее РАН.

42

До Первой мировой войны в США вообще отсутствовали федеральные налоги на доходы и прибыль. Бюджет государства формировался исключительно за счёт ввозных-вывозных пошлин.

43

По поводу технических знаний Сталина – маленький эпизод: И. Сталин – Н. Аллилуевой. 14 сентября 1931 г. (из Ялты во время отпуска): «“Рабочий техникум” по электротехнике получил. Пришли мне, Татька, “Рабочий техникум” по чёрной металлургии. Обязательно пришли (посмотри мою библиотеку – там найдёшь)».

Авиаконструктора Яковлева Сталин поражает осведомленностью, беседуя с ним как авиационный специалист. Маршал Конев восхищался познаниями Сталина в системах вооружений, танках и артиллерийских системах. Конструктор-артиллерист Грабин, чьи пушки были лучшими в мире, отмечал глубокое понимание Сталиным проблем конструирования и производства. Так же отзывались о Сталине геологи и корабелы, металлурги и химики. Ну, и по поводу знания Сталиным иностранных языков – слово сыну президента США Э. Рузвельту: «Он знал английский, отлично понимал по-английски, но виду не подавал… Сталин внимательно слушал всё, что говорили на встречах Черчилль и мой

44

отец, затем ждал перевода и выигрывал таким образом время, отлично зная, что было сказано. У него было преимущество перед обоими, но он никогда себя не выдавал…»

45

Христофор Микаелян общественно-политический деятель, лидер и теоретик партии Дашнакцутюн.

46

Андраник Торосович Озанян – легендарный гайдук, национальный герой Армении, во время Первой мировой войны – командир Западноармянской дивизии, генерал-майор, награждён Георгиевской медалью

47

IV степени, Георгиевскими крестами IV и III степени, орденами Св. Станислава II степени с мечами и Св. Владимира IV степени.

Грайр Джохк – соратник Андраника Озаняна, убит во время Сасунской обороны в 1904-м.

48

Вардан Ханасори, или Саркис Меграбян – один из наиболее известных партизанских командиров партии Дашнакцутюн. В феврале 1905 года был спешно вызван телеграммой в Баку, где организовал самооборону и уже 7 февраля успешно вступил в бой с погромщиками. Был лично знаком со Сталиным. Остался в Армении после становления советской власти. Умер в 1943 году.

49

Ростом Зорьян, Христофор Микаелян и Симон Заварян – основатели партии Дашнакцутюн.

50

Армянский корпус в реальной истории был сформирован в ходе Первой мировой войны. К концу 1917 года существовал в следующем составе: 1-я дивизия (генерал-майор Михаил Арешев); 2-я дивизия (полковник Мовсес Силиков); Конная бригада (полковник Горганян); Западноармянская дивизия (генерал-майор Андраник Озанян); Лорийский, Шушинский, Ахалкалакский и Казахский полки.

51

В 1908 году в Месджеде-Солеймане забил первый нефтяной фонтан, после чего Британия резко увеличила свой вес в нефтяном бизнесе, предприняла решительные меры для ликвидации в Персии российского влияния и для экспансии на бакинские промыслы.

52

Село Пермское – «девичье» название Комсомольска-на-Амуре.

53

Арифмометр Однера – дедушка всех арифмометров, начал производиться в 1890 году.

54

Шандунь – в 1900 году немецкая колония Циндао. Алмазные россыпи будут обнаружены в 1940-е годы.

55

Айтон – правильно пишется.

56

Я тебе пасть порву, сопляк! (Грузинское ругательство.)

57

Полупудовая медная гладкоствольная мортира была принята на вооружение в 1838 г. и изготовлялась, с небольшими перерывами,

58

вплоть до 1878 г. Даже появившиеся в русской армии минометы не смогли окончательно вытеснить с поля боя этот артиллерийский раритет. Последние выстрелы полупудовая медная гладкоствольная мортира сделала в годы Гражданской войны.

В 1896 г. по заданию Главного артиллерийского управления проводились испытания различных образцов орудийных и командирских угломеров, буссолей и других приборов для наводки орудий в цель при закрытой стрельбе. В результате на вооружение артиллерии были приняты командирский угломер и батарейная буссоль, разработанные преподавателями школы полковниками В.Н. Михаловским и В.Д. Туровым.

59

Гучков Александр Иванович – российский политический и государственный деятель, лидер партий «Союз 17 октября», председатель Центрального военно-промышленного комитета (1915–1917). Военный и временно морской министр Временного правительства (1917). Активный участник Февральской революции. 2 марта 1917 года вместе с В.В. Шульгиным принял в Пскове отречение Николая II от престола.

60

Приведен отрывок разговора Гучкова с Николаем II из реальной истории.

61

Сталин видел не только мостостроителей, вставших под опору моста во время испытаний на прочность, но и конструктора брони, вставшего за броневой лист во время контрольного обстрела.

62

В данном случае слово «товарищ» употребляется в значении «заместитель».

63

Охотниками в царской армии называли разведчиков.

64

Воспоминания участника англо-бурской войны поручика Августуса было издано в Варшаве в 1902 году.

65

Из книги фон Зиггерн-Корна «Англо-бурская война».

66

Главный герой бессовестно подменяет пожелания ветеранов англо-бурских войн собственным опытом, навязывая штат гвардейского полка РККА образца 1945 года.

67

Скауты Ловата – формирование британской армии, образованное во Вторую англо-бурскую войну как полк шотландского йоменства Хайленда. Название получило в честь основателя, лорда Ловата. Первое в истории британской армии подразделение, которое носило маскировочные костюмы, и первое подразделение снайперов британской армии (известные как шарпшутеры).

68

До этого момента автор очень близко к тексту пересказывал мемуары об англо-бурской войне Ольги Николаевны Поповой, которые она опубликовала под псевдонимом «Мария З.». Далее авторская Маша будет жить своей собственной жизнью.

69

Гродеков Николай Иванович – с 28 марта 1898 года назначен приамурским генерал-губернатором, командующим войсками Приамурского военного округа и войсковым наказным атаманом Приамурских

70

казачьих войск. Он был председателем Совета Приамурского отдела Императорского Русского географического общества, в работе которого принимал самое деятельное участие.

Грибский Константин Николаевич – начальник штаба Приамурского военного округа с августа 1895 г. Назначен военным губернатором Амурской области, командующим войсками и наказным атаманом Амурского казачьего войска в июне 1897 г. Генерал-лейтенант с декабря 1899 г. Во время русско-китайской войны – организатор обороны Благовещенска и командующий Благовещенским отрядом, наступавшим на Айгун-Сахалян. Последним значимым мероприятием губернатора стала организация заселения Зазейского маньчжурского района казачьим населением и образование Николаевского станичного округа.

71

Чичагов Николай Михайлович – русский генерал-лейтенант. С 14 июля 1897 г. – начальник штаба Приамурского военного округа. 4 января 1899 г. назначен военным губернатором Приморской области и наказным атаманом Уссурийского казачьего войска. 13 мая прибыл во Владивосток. 15 августа 1900 г. произведён в генерал-лейтенанты «за отличие против китайцев».

72

Позднеев Алексей Матвеевич – российский востоковед, монголовед, доктор монгольской и калмыцкой словесности, профессор. Один из основателей и первый директор Восточного института. Политический деятель. Тайный советник.

73

Десино Константин Николаевич – военный агент в Китае с 1899 года, до этого – прикомандирован к МИД.

74

Полковник Стрельбицкий предлагал организовать секретную службу в Корее из заранее завербованных им европейцев, но, по самым скромным подсчётам разведчика, в июле 1901 г. вознаграждение каждому такому агенту составило бы от 300 до 1000 рублей в месяц. Эти суммы показались для Главного штаба чрезмерными, и Стрельбицкому отказали. Аналогичной была реакция Петербурга и на последовавшую в феврале 1902 г. просьбу Вогака о дополнительных расходах на вербовку 2–5 особых агентов (от 30 до 100 рублей в месяц каждому) для получения всякого рода сведений из резиденции чжилийского генерал-губернатора Юань Шикая и наблюдения за его войсками.

75

Шершов Александр Александрович – один из основателей русской контрразведки, с крайне ограниченными ресурсами противостоял японской разведке во время русско-японской войны.

76

Лавров Владимир Николаевич – легендарный русский разведчик, организатор службы внешней разведки за рубежом. В 1911 г. он, выйдя в отставку в чине генерал-майора, поселился во Франции, где руководил первой организацией агентурной разведки в Западной Европе – так называемой «организацией № 30», действовавшей против Германии. Сведения о его дальнейшей судьбе отсутствуют.

77

Ледовый трамвай Санкт-Петербурга – трамвайная система, функционировавшая в зимнее время с 1895 по 1910 год в Санкт-Петербурге на льду Невы.

78

По мнению графа С.Д. Шереметева, близкого друга Александра III, между императором и его братом Владимиром Александровичем происходило «нечто высшее, глубокое и похожее на культ». При этом император «признавал его нравственное превосходство». Однако не только любовался им, но и доверял, поручая ему весьма деликатные политические дела, например, создание «Священной дружины», закона об императорской фамилии и прочие, которые обычно не находят отражения в дневниках и мемуарах.

79

Как писал про великого князя генерал Мосолов: «Красивый, хорошо сложенный, хотя ростом немного ниже своих братьев, с голосом, доносившимся до самых отдаленных комнат клубов, которые он посещал, большой любитель охоты, исключительный знаток еды, Владимир Александрович обладал неоспоримым авторитетом. <…> Государь Николай II испытывал перед Владимиром Александровичем чувство исключительной робости, граничащей с боязнью».

80

Отношения императрицы Александры Федоровны и великой княгини Марии Павловны были открыто враждебными. По словам А. Мосолова, «Мария Павловна, женщина умная и властолюбивая, пожелала стать наперсницею и опекуншею государыни, но сразу получила холодный и решительный отпор, благодаря чему и стала неприязненно относиться к императрице».

81

«Тётушка Михень» дважды пыталась подкатить к трону через династический брак. Но в 1901 г. ее дочери Елене не удалось стать супругой Михаила Александровича, а последняя попытка помириться, предпринятая в 1916 г., когда ее сын Борис Владимирович посватался к цесаревне Ольге Николаевне, закончилась окончательным разрывом, после чего её двор окончательно перешёл в жёсткую оппозицию. Об этом же определенно свидетельствовал дворцовый комендант В.Н. Воейков: «Великая княгиня Мария Павловна Старшая, по доходившим до меня сведениям, не стеснялась при посторонних говорить, что нужно убрать императрицу».

82

Урду известен как лашкари, язык индоевропейской семьи.

83

Император цитирует «Настольную книгу офицеров» И.Н. Болотникова от 1910 г.

84

Слегка обработанная под исторический момент компиляция слов Сталина об офицерах Советской армии.

85

Беатриса Вебб (Уэбб) (урождённая Поттер, англ. Potter), леди Пассфильд – британская общественная деятельница, социолог, экономист, социальный реформатор и социалистка.

86

Джеймс Рамсей (Рамси) Макдональд (англ. James Ramsay MacDonald) – британский политический и государственный деятель, лейборист, дважды занимал пост 56-го и 58-го премьер-министра Великобритании, организовывал съезды РСДРП в Лондоне.

87

Так с 1900-го до 1906 г. именовалась лейбористская партия.

88

Гувер Герберт Кларк – 31-й президент США с 1929-го по 1933 г. от Республиканской партии. С 1908 г. работал на Кыштымском медеплавильном заводе горным инженером. Создал акционерное общество Кыштымских горных заводов, скупив предприятия у наследников местного южноуральского купца-олигарха Расторгуева.

89

«Славяне – мы еще раз напоминаем, что при этом мы всегда исключаем поляков, – постоянно служили как раз главным орудием контрреволюции. Угнетаемые дома, они вовне, всюду, куда простиралось славянское влияние, были угнетателями всех революционных наций» (Демократический панславизм. Написано Ф. Энгельсом 14–16 февраля 1849 г. Напечатано в «Neue Rheinische Zeitung»).

90

«Мы помним, как полвека тому назад великорусский демократ Чернышевский, отдавая свою жизнь делу революции, сказал: “…жалкая нация, нация рабов, сверху донизу – все рабы”. Откровенные и прикровенные рабы-великороссы (рабы по отношению к царской монархии) не любят вспоминать об этих словах. А, по-нашему, это были слова настоящей любви к родине, любви, тоскующей вследствие отсутствия революционности в массах великорусского населения. Тогда ее не было. Теперь ее мало, но она уже есть…

Мы полны чувства национальной гордости, и именно поэтому мы особенно ненавидим свое рабское прошлое (когда помещики дворяне вели на войну мужиков, чтобы душить свободу Венгрии, Польши, Персии, Китая) и свое рабское настоящее, когда те же помещики, споспешествуемые капиталистами, ведут нас на войну, чтобы душить Польшу

91

и Украину, чтобы давить демократическое движение в Персии и в Китае…» (Ленин В.И. О национальной гордости великороссов).

«Черпать обеими руками хорошее из-за границы: Советская власть + прусский порядок железных дорог + американская техника и организация трестов + американское народное образование etc. etc. + + = Е = социализм» (Ленин В.И. Планы статьи «Очередные задачи Советской власти», т. 36, с. 550 ПСС).

92

Это реальные слова Егора Францевича Канкрина, оставленные потомкам и отражающие беспощадную борьбу, которые вели с графом высокопоставленные сановники за право грабить русский бюджет, который они считали своим частным карманом.

93

Да, именно так и заявил император Канкрину. Слово в слово. Автор ничего не выдумал.

94

Истории Клопова и Демчинского, факты из жизни, высказывания царедворцев – это все истории абсолютно реальные, пересказанные автором по книге С. Фирсова «Николай II».

95

Катастрофа, произошедшая 17 октября 1888 года с императорским поездом у станции Борки под Харьковом. Во всём поезде, состоявшем из 15 вагонов, уцелело только пять. Вагон, в котором находились придворно-служащие и буфетная прислуга, был полностью уничтожен, все находившиеся в нём погибли. Из дневника Марии Фёдоровны: «Как раз в тот самый момент, когда мы завтракали, нас было 20 человек, мы почувствовали сильный толчок и сразу за ним второй, после которого мы все оказались на полу и всё вокруг нас зашаталось и стало падать и рушиться. Всё падало и трещало как в Судный день. В последнюю секунду я видела ещё Сашу, который находился напротив меня за узким столом и который потом рухнул вниз. В этот момент я инстинктивно закрыла глаза, чтобы в них не попали осколки стекла и всего того, что сыпалось отовсюду. <…> Всё грохотало и скрежетало, и потом вдруг воцарилась такая мёртвая тишина, как будто в живых никого не осталось».

96

Автор не посмел ни одного слова своего приписать авторству Л.Н. Толстого. Все приведенные в тексте цитаты принадлежат перу самого великого писателя.

97

Императорский орден Святой Анны.

98

Алексей Сергеевич Суворин – русский журналист, издатель, писатель. «Вы знаете, – говорил Чехов однажды после посещения его А.С. Сувориным, – Суворин сделал одну ошибку. Зачем он начал издавать газету?! Оставаться бы ему просто-напросто всю жизнь журналистом! Какой бы это был журналист!»

99

Цитируемая заметка – из дневника Суворина, так как такой статьи публично в его газете не появлялось и не могло появиться – цензура.

100

По состоянию на 1901 г. это 12 миллионов золотых рублей – два полноценных металлургических завода.

101

Шарапов Сергей Фёдорович – русский экономист, писатель, военный, политический деятель, яростный критик деятельности Витте. Большинство его идей о государственном устройстве страны, организации денежного обращения, структуре кредитной системы были реализованы в период сталинского правления.

Мамонтов Савва Иванович – представитель купеческой династии Мамонтовых. Витте предложил Мамонтову взять на баланс убыточные заводы и пообещал взамен концессию, но затем аннулировал её и обвинил Савву в нецелевом использовании средств заказчика и довел до банкротства. Обесценившиеся активы Мамонтова были выкуплены партнером Витте – банкиром Ротштейном.

102

Циркуляр российского министра просвещения Ивана Давидовича Делянова – тот самый пресловутый «указ о кухаркиных детях».

103

Это абсурд. Не верю! (фр.)

104

Не узнаю тебя (фр.).

105

Конечно, студенты – публика вполне интеллигентная и воспитанная, хоть и дерзкая. Однако с точки зрения дамы, привыкшей к благоговейному отношению и утонченному дворцовому обхождению, – однозначно быдло-с…

106

Впервые кампусом назвали территорию Принстонского университета ещё в XVIII в.

107

Невероятно (фр.).

108

Никки, что же ты делаешь с собой! (фр.)

109

Вы не имеете права так себя вести, монсеньор! (фр.)

110

Толстой страдал от лихорадки, результатом которой была слабость, вплоть до обмороков.

111

Это исторические фразы Сталина: XIII конференция РКП(б). Отчетный доклад XVII съезду партии о работе ЦК ВКП(б).

112

Полный текст обращения писателя: https://rvb.ru/tolstoy/01text/vol_17_18/vol_17/01text/0354.htm

113

Ленин В.И. О праве наций на самоопределение.

114

Ленин В.И. Социализм и война.

115

Ленин В.И. О национальной гордости великороссов.

116

На самом деле фельетон «Господа Обмановы» был опубликован в 1905 г. Автора сатиры, А. Амфитеатрова, на следующее утро арестовали и, как говорят, сослали в Сибирь, газету «Россия» закрыли навсегда.

117

Из книги «50 лет в строю»: «Отец обладал удивительной памятью и всю жизнь помнил по фамилиям не только вахмистров, но даже взводных унтер-офицеров своего бывшего полка, что меня всегда поражало».

118

Бернард Барух состоял советником при президентах США Вудро Вильсоне и Франклине Д. Рузвельте. Первым в мире в официальной обстановке употребил термин «холодная война».

119

Да, моя дорогая… (фр.)

120

Кризис 1899 г. наступил внезапно. В 1900 г. он охватил большинство европейских стран, а в следующем году и США. Внешняя торговля резко сократилась, многие банки объявили о банкротстве. В России он продлился дольше всего – до 1909 г.

121

Савва почти угадал – в китайском и японском языке иероглифы во многом совпадают и обозначают одно и то же, хотя произносятся совершенно по-разному.

122

К сожалению, это не гипербола. Царская Россия не производила своих спичек, закупая их в Швеции.

123

К моменту распада СССР протяженность железных дорог составила 142 000 км.

124

230 000 км грунтовых дорог – план второй пятилетки.

125

Стодола Аурель Болеслав (англ. Aurel Stodola) – словацкий учёный, педагог, инженер-конструктор. Основатель прикладной термодинамики, турбиностроения. С марта 1892 г. – профессор в области машиностроения в Швейцарском политехническом институте. Одним из его студентов был Альберт Эйнштейн.

126

Гриневецкий Василий Игнатьевич – русский учёный в области теплотехники. Директор Императорского Московского технического училища. В 1900 г. – адъюнкт-профессор.

127

Чернов Дмитрий Константинович – русский металлург и изобретатель. С 1889 г. – профессор в Михайловской артиллерийской академии.

128

Гиперболоид Шухова стоял на броненосце «Андрей Первозванный».

129

«Процесс перемещения собственности действительно происходит на наших глазах, и пытаться остановить его так же безумно, как пытаться запрудить Волгу! Сохранение латифундий стало немыслимым. Если земли не будут так или иначе отчуждены, раздроблены и переданы крестьянам, они рано или поздно будут захвачены». – Князь Евгений Николаевич Трубецкой. «Московский еженедельник». 1906.

130

Какой кошмар! Это совершенно невозможно! (фр.)

131

Это немыслимо! (фр.)

132

Это легенда. На самом деле апология прусскому учителю прозвучала не из уст Бисмарка и не по поводу победы над Францией. В июле 1866 г. после победы при Садовой, одержанной прусской армией в ходе

133

австро-прусской войны, профессор географии из Лейпцига Оскар Пешель написал в редактируемой им газете «Заграница»: «…Народное образование играет решающую роль в войне… когда пруссаки побили австрийцев, то это была победа прусского учителя над австрийским школьным учителем».

134

Пулемет M2 Browning.

135

Любимое личное оружие Сталина – Walther PPK.

136

В 1940 г. СССР производил 48 млрд кВт · час электроэнергии.

137

Слова Сталина, сказанные 26 октября 1932 г. на встрече с писателями и литературными чиновниками.

138

Из интервью Сталина Фейхтвангеру в 1937 г.

139

Из доклада Сталина на Пленуме ЦК ВКП(б) 9 июля 1928 г. «Об индустриализации и хлебной проблеме».

140

Интервью Сталина Петру Парфёнову в 1926 г.

Content

Сергей Александрович Васильев
Император из стали

Император и Сталин

Император из стали

Примечания