Салуцкий Анатолий Самуилович

Немой набат. Книга третья

Анатолий САЛУЦКИЙ

НЕМОЙ НАБАТ

РОМАН

Часть ТРЕТЬЯ

1

В Нью-Йорке Аркадий Подлевский поселился на Манхэттене — угол 71-й стрит и Мэдисон-авеню, — в небольшой двухкомнатной квартирке на седьмом этаже массивного, грифельного цвета, угрюмого монстра постройки годов сороковых. Когда Бен Гурвин, встретивший Подлевского в аэропорту Кеннеди и заранее подыскавший жилье, привез его сюда, длинные узкие коридоры навеяли Аркадию воспоминания о знаменитых московских коммуналках — когда-то он навещал приятеля, квартировавшего в таком клоповнике. Но здесь за каждой дверью квартира со всеми удобствами и, как не забыл подчеркнуть провожатый, с постельным бельем «Мари Клер» из египетского хлопка. В итоге, перешагнув порог временного, примерно на полгода, жилья, Подлевский обрел спокойствие.

Квартира оказалась угловой, с окнами на Мэдисон, напротив магазин женской одежды «Ральф Лорен» — видимо, писк моды, — и на стрит к закопченной веками церковью Св. Джейкоба, которую, как позднее вычитал Аркадий на закладной доске, начали строить в 1810 году и завершили в 1884-м. По американским меркам — кромешная старина.

Очухавшись после смены дня и ночи, следуя советам Гурвина, кстати, слегка наполнившего холодильник «удобными американскими продуктами», то бишь замороженной выпечкой, Аркадий отправился на разведку. «Когда селишься на Манхэттене, — поучал этот Вергилий, которому Винтроп велел провести Подлевского по кругам нью-йоркского делового ада, — надо знать, какие виды “скорой помощи” находятся по соседству: ресторанчик для быстрого перекуса, врачи, адвокаты». И, обойдя громоздкий двенадцатиэтажный дом, заполнивший пространство меж двух стрит, Аркадий обнаружил на первом этаже стальную дверь с латунной табличкой «Герваз Гертнер, дерматолог», а ближе к Парк-авеню другую — «Роберт Рубман, офтальмолог».

Из любопытства заглянул в первоэтажные шопы — большой ювелирный салон «Аспрей-Лондон», затем «Эмилио Пуччи», женская одежда фасонов мидл-сегмента, и «Реал Пинн», мужские пальто. Ближайшие дешевые ресторанчики, впрочем в изобилии, он нащупал только на Лексингтон-авеню. После тщательного изучения меню Аркадий остановил свой выбор на «Мариэлл Пицца» между 70-й и 71-й улицами: свободный вай-фай и блюда с уклоном на «чикен».

В первые дни, слоняясь по окрестностям своей заокеанской берлоги, куда он залег «на спячку» в период российского политического похолодания, Подлевский много думал о Винтропе. Боб не только помог с визой и обустроил эту неформальную «стажировку», но и подыскал вожатого по дебрям здешнего делового мира, поставив перед ним задачу ввести московского гостя в нью-йоркскую бизнес-среду. Готовясь к дальней поездке, Аркадий основательно подтянул инглиш, однако с Беном Гурвином говорил по-русски. Этот шустрый рыжеволосый парень в обязательных для его круга цветных носках под красно-белую тельняшку, внешне напоминавший Чубайса, оказался Борей Гурвичем, который в нежном возрасте вместе с мешпухой перебрался из Харькова в Штаты и теперь содержал престарелых родителей, положивших жизнь, чтобы дать сыну образование.

Бен был общительным, веселым, и в свои сорок, как и Подлевский, оставался холостяком. На вопрос Аркадия ответил шуткой:

— Ой-вэй, на чужих ошибках учатся, а на своих женятся. Я пока живу безошибочно.

Он был дельцом с Уолл-стрит, в секторе «дэй трейдинг». Напутствуя Подлевского, Винтроп сказал: «Этот парень хорошо знает американский мидл-бизнес, вернее, хаймидл — верхнюю планку среднего бизнеса». И не случайно первым делом Гурвин повез Аркадия в самую нижнюю часть Манхэттена, чтобы он «причастился» у знаменитого бронзового быка — а возможно, «золотого тельца», — упершегося рогами в истоки Бродвея.

Рядом, между громадами конторских небоскребов на углу Бродвея и Уолл-стрит, приютилось простое здание великой Нью-Йоркской фондовой биржи. Раньше, по рассказам Гурвина, под потолком ее главного операционного зала была длинная застекленная галерея для зрителей — дорогущие билеты! — с которой открывался потрясающий вид на броуновскую суету маклеров, пляшущих в биржевом зале под лихорадочный рок-н-ролл курсовых ставок, дело сугубо мужское, ни одной женщины. Но после катастрофы 11 сентября балкон для зевак, понятно, закрыли.

— Вид был сумасшедший! — восхищался Бен. — Когда я впервые увидел этот муравейник, то понял, что обязан когда-то оказаться внизу, среди этого хаоса, подчиненного неумолимым законам биржевой игры.

Они сидели в модном, тесном от обилия столиков итальянском ресторане «Скалинателла» где-то на пятидесятых улицах, вест, и Гурвин умозрительно водил Аркадия по закулисью здешнего биржевого бизнеса. В принципе Подлевский знал суть дела, однако его интересовали местные особенности, и он просил Бена прочесть лекцию об активном трейдинге по-американски. А позднее хвалил себя за любознательность. Понятия были знакомы: риск и торговая стратегия, пошаговый вход в сделку и особенности «точки входа», убыточные дни и симптомы провальных сделок, теория портфельного инвестирования, разброс доходностей и даже «кривая безразличия» — когда, образно говоря, одно кофе и три сэндвича равнозначны одному сэндвичу и трем кофе.

Все это не было в новинку Аркадию — даже горячие инвестиционные идеи в формате «Бери и делай!», даже система «Биткойн-трейдинг». Однако в Штатах практическая торговля на финансовых рынках заметно отличалась от московских реалий, и Подлевскому было важно разобраться в деталях. Семьдесят тысяч американских маклеров из таких крупных фирм, как «Мэррилл Линч», трудились неугомонно, помимо прочего, регулярно готовя так называемые «толковые справки» для клиентов. Фактически же сделки «по рукам» заключали так называемые «специалисты». Разумеется, Аркадий не намеревался нырять в здешние биржевые водовороты — у него и рабочей визы не было, — но нельзя же выглядеть профаном при знакомстве с нужными людьми.

Между тем именно эту задачу он считал для себя приоритетной, с этой целью прилетел в Америку — знакомства!

Первым в списке Гурвина значился Джимми Блэкстоун, член совета директоров крупной трейдинговой компании. Втроем они закатились в стейк-хауз на 42-й улице, неподалеку от спичечного коробка ООН, и Блэкстоун, не глядя в меню, сразу заказал две порции шпината. Воскликнул: «О-очень способствует мужской силе, никогда не упускаю случая!»

— Джимми коллекционирует живую натуру, — поощрительно объяснил Бен.

Блэкстоун сверкнул голливудской улыбкой и, наяривая немедленно поданный шпинат, спросил:

— Ну и как там у вас в России? Путин все еще размахивает ядерной дубиной?

Подлевский, готовый разъяснить российскую ситуацию, не успел и слова молвить. Мгновенно разделавшийся со шпинатом Джимми, полнотелый, с наетым лицом, похоже, страдал речевой диареей. Вслед за вопросом он взахлёб обрушил на Аркадия свое понимание России и Путина: чуть ли не завтра этот диктатор после Крыма захватит Прибалтику, русские шпионы наводнили Штаты, Путин на корню душит демократию, в его жестокой империи на десятилетия бросают в тюрьмы каждого, кто причинил тяжкие увечья полицейскому, швырнув в него пластиковый стаканчик. А как его кровожадные команчи сбили малазийский «боинг»? А смертоносный «Новичок» в Солсбери? В общем, переводя на русский, Рашка — парашка. В Америке ненавидят Трампа за то, что он якшается с Путиным.

Десять минут этой клюквы, политической шелухи и буйных словоизвержений убедили Подлевского, что Блэкстоуна абсолютно не интересует происходящее в России. В голове этого импозантного румяного бизнесмена с сиреневой бабочкой в крапинку и пудовыми брендовыми запонками «Квадрат» из серебра с эмалью, которого Бен называл парнем, хотя ему под пятьдесят, сложились свои представления о варварской России, и Джимми никому не позволит поколебать убеждения, почерпнутые из самых влиятельных американских СМИ.

Поначалу Аркадий даже растерялся и в резонанс с парнем-перестарком почему-то вспомнил, что в России на так называемом консерваторском жаргоне молодых людей раньше кликали «стариками» или «старикашечками». Но быстро вернулся к осознанию странной реальности. Этот «парень» знает о России все, что ему нужно, дабы считаться в своем кругу экспертом по части российских ухищрений «а-ля Солсбери», и с неуемной жаркой страстью будет хвастать перед френдами, как высказал русскому то, что думает о его стране.

— Это Нью-Йорк, приятель, — как бы извиняясь за пустую встречу, сказал потом Бен. — Город демократов, бунтующих у Трамп-тауэр и не приемлющих главного твиттерщика под лозунгом «Трамп — никогда!». К тому же Блэкстоун явно с Западного побережья, его оклахомское наречие даже я понимал с трудом. Эти джентльмены из долины Сакраменто живут предубеждениями, не слишком благовоспитаны и чрезмерно строптивы. Их фраппирует, иначе говоря, шокирует любое непривычное мнение. То, о чем они не знают, по их мнению, просто не существует. Интим и глобал для Блэкстоуна равнозначны, сегодня он зарядился вдвойне: съел шпинат и обругал Рашку. Между нами говоря, это потенциальные пациенты психолепрозория, потому с ними и носятся как с объектами культурного наследия. Самая питательная среда для бациллы санкционных умопомрачений.

Та встреча, когда после одной-единственной оправдательной для России ремарки у собеседника вздыбилась холка и он нахмурил брови, упрекнув Аркадия в умственной отсталости, была для Подлевского хорошим уроком — он из всего умел извлекать пользу. И быстро усвоил своеобразную, неискоренимую особенность американского менталитета: все действия Америки на мировой арене — это всегда правда и добро, а помехи, чинимые ей, — это всегда ложь и зло. Впоследствии на ланчах и ужинах он выстраивал разговор так, чтобы подыгрывать настроениям здешней среды, но и по максимуму завлекать собеседников. Сам нажимал на варварское бесчиние, творимое в России, разъясняя, что именно эта дикость позволяет западным бизнесменам сказочно обогатиться. Если, конечно, они найдут опытного консультанта, знающего, как ловчее обходить дурацкие российские финансово-бюрократические рогатки.

Но после таких встреч — все одного пошиба, — оставаясь наедине с собой, Подлевский иногда не без улыбки, а то и с тихим смешком вспоминал немеркнущие тексты Михаила Задорнова о врожденной тупости мериканцев — Аркадию нравилось отбрасывать первую букву «а». Этой упертой публике можно впаривать самые нелепые бредни о России, главное — не переубеждать. Любая попытка отклониться от стандартного мнения сразу воздвигает вокруг тебя стену недоверия.

Впрочем, не забывал Аркадий и мудрых подсказок Гурвина, который среди прочего посоветовал освоить несколько сугубо американских тем, чтобы жонглировать ими за столом и сойти за своего парня. Бен даже преподал Аркадию урок рок-н-ролла, разумеется теоретический: надо отличать нэшвиллский рок от дейтройтского, а тот — от рока Западного побережья. «Если ты в беседе мимоходом пробросишь свои познания, то сразу повысишь к себе доверие, — учил Бен, — особо это ценят в протестантских городках провинции, на них и ссылайся. Тонкий способ дать понять, что ты бывал в глубинке Америки».

Пожалуй, лишь однажды Подлевскому назначил встречу человек, который, по словам Бена, серьезно интересуется Россией и приглашает его пообедать в ресторане «Я и моя Маша». «Только не перепутай! На тридцатой улице, в Нью-Йорке несколько таких ресторанов. Сеть...»

Когда Аркадий нашел это заведение, поразившее его торжеством псевдорусского китча, и назвал себя на стойке, ему указали столик в дальнем углу шумного зала. Навстречу поднялся человек крупного калибра в дорогом сером костюме, явно пошитом на заказ, безупречного кроя, он сидел на нем как влитой, «лайковой перчаткой», ни морщинки; казалось, этот человек сделан из нержавеющей стали. Своей статью мужчина напоминал тренированного морпеха, готового к высадке. По привычке Аркадий бросил взгляд на обувь — темно-синие туфли Джонн Лоб авангардной марки, на двух застежках. Незнакомец кратко представился:

— Гарри Ротворн, широкий бизнес.

Сделав заказ, он попросил Подлевского сказать несколько слов о себе. Потом перешел к делу:

— Гурвин рекомендовал вас как опытного гида по российским деловым просторам, думаю, об этом мы с вами основательно поговорим как бы позднее. А сейчас мне хотелось бы вас кое о чем как бы порасспросить. — Он к месту и не к месту пересыпал речь словечками «как бы», что свидетельствовало о его гарвардском происхождении. Да и галстук на нем был культово гарвардский: темно-красный с желтыми крапинками из мелких надписей «Ин вино веритас» — истина в вине.

Аркадий кивнул. Он был готов к любым вопросам.

Но только не к тому, который услышал.

— Сравнительно недавно Совбез ООН голосовал резолюцию, как бы осуждающую сталинизм. Скажите, друг мой, почему Россия воздержалась, а Китай наложил вето? — Гарри говорил спокойно, ритмично, словно в блюзовой гамме.

Подлевский оторопел от неожиданности. Но природная смётка и на сей раз не подвела. Не зная, что ответить, он мгновенно решил идти в обход:

— Что «почему»? Почему Россия или почему Китай?

— И то и другое.

— Но все-таки вас интересует Россия или Китай?

— Меня интересует Россия на фоне Китая. В газетах пишут, что нам необходимо сокрушить Россию не военным способом до того, как начнется неизбежная война с Китаем. И я хочу понять, зачем, в отличие от китайцев, вы как бы дергаете за усы Сталина. — Усмехнулся. — Ведь Путин, насколько мне известно, тоже лучший друг физкультурников.

На сей раз Подлевский уже не смог скрыть удивление и вылупил глаза. Гарри с прежней ухмылкой разъяснил:

— По телевидению изредка дают нарезку старой советской хроники. И кто-то из местных русских разглядел большой транспарант с надписью «Сталин — лучший друг физкультурников». Путин тоже увлекается спортом. Этот мем стал анекдотом.

Аркадий вежливо улыбнулся, но счел за благо сползти со сталинской темы. Спросил:

— А вы были в Китае?

— У меня там бизнес. Но в третьей декаде двадцать первого века я хотел бы расширить его на Россию. Поэтому полезно понять различия.

Беседа вошла в знакомое русло, и Аркадий, уже поднаторевший по части самопрезентаций и саморекламы, принялся объяснять Большому Гарри особенности бизнес-охоты в России. Он умел увлечь собеседников своим красноречием, и Ротворн постепенно втянулся в деловой разговор. Видимо, он действительно задумывался о бизнесе в России, ибо вопросы пошли прицельные:

— По правилам ВТО ограничения на вывоз капитала запрещены. Не намерены ли вы покинуть ВТО?

— Простите, Гарри, ВТО, как известно, своими санкциями разрушает Америка. Вопрос не к нам, а к вам.

Но оказалось, Ротворн просто прощупывает его.

— Извините, я, кажется, оговорился, — деликатно указал он Подлевскому на промах. — Ограничения на вывоз капиталов запрещает вводить МВФ... Но не в этом суть. Следующий вопрос я хотел бы начать с известной шутки. Надеюсь, это действительно шутка.

Американец опять слегка усмехнулся:

— Кто-то из знаменитостей сказал, что хуже войны с англосаксами может быть только дружба с ними. — Похоже, он намекал на российско-американский банкет девяностых годов. — Но скажите, друг мой, насколько прочна власть Путина? У нас пишут, что он гораздо больше опасается своих сторонников, чем врагов.

Подлевский решил отделаться шуткой:

— Кажется, Рокфеллер однажды задал одному из соотечественников сакраментальный вопрос: «Вы что, верите газетам?» Уж он-то знал, чего стоит печатное слово.

Гарри оценивающим взглядом скользнул по лицу Подлевского, но не ответил, лишь слегка улыбнулся. Это означало, что тема о Путине остается «на столе».

— Вы помните, Дэн Сяопин, начиная реформы, сказал, что не надо кичиться достижениями, лучше дождаться удобного момента, чтобы вдруг предъявить миру успехи Китая. Именно так у них и произошло. А что на этот счет думает Путин?

В ответ Подлевский с ходу, без разбега, пусть и не в тему, невпопад пропел осанну незыблемости нынешних российских устоев, хотя в глубине души уверенности в этом у него не было.

А Ротворн продолжал нажимать:

— У нас пишут, что путинизм — его иногда называют путриотизмом — на закате. У Путина сдают нервы, он сцепился даже с Польшей. А его риторика «милитари» похожа на политический шантаж.

Разговор поворачивался так, что Аркадию очень хотелось поддакнуть собеседнику. Но в данном случае это противоречило его личным интересам, и он продолжал убеждать Ротворна в том, что сегодняшняя Россия — эльдорадо для инвестиций, которые могут дать рекордную доходность. Опять-таки при глубоком знании бюрократических лабиринтов и с помощью людей, умеющих подсказать, как пройти через эти лабиринты.

Но этот статуй не унимался:

— Возможно, вы слышали, наши сверхбогачи выступили с обращением повысить налоги. На них, только на них! Они дополнительно предлагают выплатить один процент — нет, не с доходов, а от своих совокупных богатств. Наберется солидная сумма. А как у вас с финансами?

— У меня все о’кей! — вежливо хохотнул Аркадий. — Да и у казны большие запасы.

— Нет, у нас речь о другом. Сверхбогачи осознали опасность слишком глубокого имущественного расслоения и, как у нас пишут, сами сделали шаг навстречу обездоленным. Понимаете, я истый нью-йоркец и голосую против Трампа. Но не могу не признать, что как бы благодаря Трампу Америка — да что Америка, весь мир! — начала усиленно заниматься внутренними задачами. Отсюда и почин сверхбогачей. Они взяли девиз докладов Римского клуба — «Come on!», присоединяйтесь к нам.

Гарри, несомненно, выпадал из того круга бизнесменов, с которым знакомил Подлевского Бен, намекнувший, что в деловом мире Америки Ротворн очень заметная, хотя и нестандартная фигура. Теперь Аркадий убедился в этом лично, однако предпочел не затевать дебаты, но и не подыгрывать, а настойчиво развивать свою тему. В мозгу мелькнула самохвальная мысль: «Все же красиво я его увел от Китая, России и Сталина!»

Но через несколько минут, когда после марафонского обеда с хороводом блюд они расшаркивались по поводу приятного знакомства и обменивались визитками для последующих встреч, — Аркадий заметил, что чехол для визиток у Ротворна из кожи аллигатора, — Гарри на прощание вернулся к первому вопросу:

— Все-таки у меня ощущение, что Китай благодарен СССР больше, чем Россия. Странно...

В один из погожих воскресных дней Подлевский сплавал на пароме к Стейтен-Айленд, мимо статуи Свободы, в другой часа полтора бродил по этажам знаменитого универмага «Мэйсис», конечно, навестил русский ресторан «Самовар», обустроенный на часть Нобелевской премии Бродского. В третий раз отправился на прогулку в Центральный парк, совсем близко, можно войти с Пятой авеню. Среди огромных, голых, как череп, базальтовых глыб, словно мини-горы выступавших из земли, здесь повсюду струились опушённые деревьями широкие асфальтовые дорожки. Вдоль них по обеим сторонам тянулись бесконечные извилистые ряды лавочек для отдыха. Вернее, это была одна безумно длинная скамья, на которой каждые два сиденья были отделены тонкими чугунными подлокотниками. Уют для двоих!

К дощатым спинкам этих «уютов» были привинчены таблички — латунные или из нержавейки — с четкой гравировкой. «В память о счастливых днях, Стенли Гудман. 02.07.28–12.08.98», — прочитал Аркадий на одной из них. «Ванда, я буду любить тебя всегда. Дебби», — значилось на соседней. А вот еще: «Каролина, которая любила этот парк, и Джордж, с которым мы всегда были рядом. 2002».

Судя по датам, таблички периодически обновляются, понял Аркадий. Но сколько их! Многие тысячи. Они остаются на лавочках до тех пор, пока не иссякнет аванс, заплаченный заказчиками. Хороший бизнес! Он двинулся дальше, читая снова и снова. «Лиза и Вилли Хирш, из Берлина в Нью-Йорк, навеки вместе. 2007», «Морис Гринберг. Счастлив до 80-ти», «В любящую память Мери и Джон Коркран. 2005», «Дорогой Дональд Тубер, спасибо за ваше внимание. Любящая Барбара»...

Аркадий знал, что искать. Где-то здесь должна быть лавочка с табличкой, которую некая известная московская телеведущая оставила в память о знаменитом московском банкире. В СМИ, в социальных сетях скандально шумели, что это обошлось ей в двадцать пять тысяч долларов. Но где, где та лавочка? «Альберту Бердстоуну от жены и друзей. Июнь 23, 1995», «В память моих любимых родителей Риты и Дуглас Бенч»...

Продвинувшись по одной из аллей метров сто, Подлевский осознал тщету затеянного. Слишком много здесь трогательных посланий о прожитой жизни и совместном счастье, оставленных в назидание и на память потомкам. Да, пожалуй, и в назидание — чтобы не превращали свое существование в этом бренном мире в суету сует. Все там будете — грубовато, но верно.

Аркадия редко посещали столь отвлеченные, философические размышления. Но здесь, в Центральном парке, ненароком хранящем память о былых поколениях, вдобавок в часы вынужденного безделья... К тому же этот огромный бронзовый пес! Одну из базальтовых глыб, вспученных на парковой равнине, украшал памятник собаке, которая в 2005 году сквозь снега и бураны доставила лекарство умиравшему в одиночестве человеку. Спасенный не остался в долгу и увековечил беззаветного друга.

Центральный парк жил своей воскресной жизнью. В здешнем мини-зверинце толпилась любопытствующая публика всех возрастов, чуть в стороне плескались на ветру несколько радужных флагов лесбов. На пересечении аллей детский фокусник почтенных, если не сказать, преклонных лет из бывших комедиантов или ковёрных, в цветном костюме арлекино, доставал из шляпы плюшевых кроликов, а затем обходил с этой шляпой немногочисленных зрителей. Мамаши с детскими колясками. А еще — очень пожилые, наверняка за девяносто, одинокие люди, сухопарые, медленные, с тросточками, иногда с ходунками. Подлевский знал, что эти старцы и старицы с морщинистыми лицами, но подтянутыми фигурами — из очень богатых слоев, где железная гастрономическая дисциплина позволяет, хотя им уже маячат с того света, безмятежно продлить закатные сумерки жизни. Эти люди слишком стары, чтобы страдать.

Вот, пожалуй, и все воскресное «население» Центрального парка.

Свободных лавочек было много, и Подлевский присел на одну из них, предварительно прочитав табличку: «В память Джека и Долорес Кларк, любивших этот парк. 1998». Кем были и как жили эти безвестные Кларки, люди прошлого века?.. Смутное от безделья и предчувствия грядущих затруднений настроение — только теперь он осознал истинную цену ранее презираемой «праздности безработного» — поневоле напомнило Аркадию ту лавочку на Чистых прудах, на которой после президентских выборов он обдумывал свое возможное выступление в «Доме свиданий». Он сидел вот так же — в расслабленной позе, колено на колено, рука небрежно закинута за спинку скамейки.

Понятно, антураж был совсем иным: праздничный, на редкость жаркий майский день и бесконечный поток людей в разномастных красочных нарядах. Отовсюду смех, почти каждый — с мороженым в упаковке... Здесь, в центре Нью-Йорка, все иначе. Однако, поймал себя на этой мысли Аркадий, его настроения тогда и теперь очень схожи. Два года назад он тоже размышлял о завтрашнем дне, логически обосновав, что Путин назначит премьером Медведева и у него, Подлевского, все будет о’кей.

А что сегодня?

Волею судеб еще в ноябре прошлого года он забронировал билет в Нью-Йорк на 16 января. В те дни никто и подумать не мог, что 15 января станет красным днем календаря, как бы бархатной революцией, когда в Послании Путин заявит о поправках в Конституцию и через час отправит в отставку Медведева. Сама дата Послания была неизвестна. Но как сошлось, а! Он улетал из Москвы словно на переломе эпохи. И до сих пор ему толком неизвестно, что происходит в России, — кроме фамилий нового премьера и его первого зама. В съемной квартире русских телеканалов нет, а все, что говорят и пишут в Америке о России, ничего общего не имеет с теми «телодвижениями» власти, которые волнуют Аркадия. Это он понимал отчетливо.

Но что же все-таки творится в России? Подлевский не был политическим ясновидцем, однако понимал: меняя Медведева на Мишустина, — какой простор для «медвежьих» каламбуров! — Путин капитулирует перед реалиями экономической жизни. Раньше он говорил, что они с Медведевым «одной крови», но на деле у них слишком разные жизненные установки. Два года — коту под хвост! К правительству Медведева накопилось слишком много претензий: не только слабое, но и притормаживает рост экономики. И что? А разве нет претензий к Путину — чего он так долго тянул с заменой премьера и правительства? Конечно, есть, и очень большие. Это означает, Путин вынужден включить форсаж, реабилитируя себя в глазах народа за двухгодичный простой, времени у него остается не так много. Тревожное предчувствие завтрашнего российского дня нагоняло на Аркадия тоску. Он вспоминал, как один из столпов либерализма — начальник Академии госслужбы Мау говорил, что у Белоусова «дирижистские наклонности», маскируя расплывчатой формулировкой экономические разногласия с ним. Контекст эпохи, похоже, менялся — вместе с элитными раскладами. Как теперь с пользой устроиться в жизни?

Грядущее, которого он опасался, — грянуло.

«Да ведь есть и пример Трампа!» — Подлевский вспомнил, как Гарри Родворн говорил об особом внимании всего мира к внутренним проблемам. А еще он говорил... Это для Аркадия было внове... Оказывается, в годы Второй мировой благодаря огромным заказам американцы очень хорошо зарабатывали. Но финансовые власти искусственно ограничили потребление, сделав упор на накоплении частного капитала. Зато после войны эти накопления потоком хлынули в жилую сферу, колоссальная покупательская мощь заново и создала Одноэтажную Америку. «Какая еще рука рынка! — возмутился Подлевский и в своей манере передернул плечами. — В чистом виде масштабное госпланирование финансов».

Кроме того, Родворн говорил о каком-то американском ученом, который в середине пятидесятых прошлого века изобрел вакцину от полиомиелита. «Он не запатентовал это лекарство, — рассказывал Гарри, — чтобы оно стоило дешевле и было доступно миллионам людей. Сегодня, на фоне запредельного жлобства фармацевтических монстров, этого благородного человека у нас вспоминают все чаще».

Подлевский поднялся и медленно побрел к фасадным воротам Центрального парка — где биржа прогулочных извозчиков и велорикш, напротив «героя» множества голливудских фильмов старого 18-этажного люксового отеля «Плаза» с плечистыми парнями у входа. Не зная конкретных московских обстоятельств, Аркадий интуитивно чувствовал — нет, пожалуй, трезво, умом понимал, что российские реалии начинают круто меняться. Его закулисный фриланс, то есть заработок на теневых сделках, перестанет давать доход. Этот Мишустин ужесточит паршивое управление экономикой, для того и возвышен. Подлевский с его связями станет просто лишним. Да и сохранятся ли связи?

В Москву он звонил редко, лишь для того, чтобы напомнить о своем существовании. Московская жизнь вообще отодвинулась в сознании Подлевского куда-то на задворки. Он оплатил квартиру почти на год вперед, в том числе охранную сигнализацию, и забыл о бытовых проблемах. Закрыл офис, продал машину, уволил Ивана и помощника. Родственники его не интересовали по причине их отсутствия — был сводный брат по матери, но общались они редко, Аркадий даже не известил его о своем длительном отъезде. Правда, в пыльных закоулках сознания иногда мелькала мысль: а что все-таки с Богодуховой? Вместе с ребенком она куда-то исчезла сразу после пожара в Поворотихе, а ведь Агапыч передал, что жертв не было, огонь успели загасить. Подлевский месяца два периодически посылал Ивана дежурить к дому Донцова и на Полянку, к Катерине, но ни разу Иван не засёк ни Богодухову, ни наличия младенца. Словно сквозь землю провалились... Боже, как давно это было! В какой-то другой жизни, целая вечность минула.

Сегодня Москва беспокоила совсем в ином смысле. Когда звонил кому-то из деловых знакомых, по тону собеседников, по их репликам догадывался, что все встало, все ждут. Так было и в апреле восемнадцатого года, деловой мир настороженно замер в ожидании новых кадровых назначений. Но тогда была надежда — Медведев! И она выстрелила.

А сегодня надежды нет, сплошь тревоги.

Около зверинца, где гомонили дети, Подлевский остановился, тупо, пустыми глазами глядел на бестолковую суету. Его мысленный взор был обращен внутрь самого себя. Он всегда жил в мире с собой, но теперь с ним что-то не так, душевный комфорт рушился. В ушах словно звучала далекая канонада верхушечных московских битв. И это только начатки. Неужели пришла пора задраивать люки и ложиться на дно? Он успел накосить бабла, упаковался. Но что дальше? Что делать, чем жить? Как переползти в будущее? И вдруг — такое с ним уже не раз бывало — приоткрылись склады памяти и из глубин сознания начала всплывать радостная, даже вдохновляющая идея. Конечно же Винтроп! Какое счастье, что Боб подкинул ему вариант связующего звена между американским и российским бизнесом! Не только подкинул, но и очень вовремя подсобил со «стажировкой» в Штатах.

Да, он, Аркадий, уехал из одной России, а вернуться ему предстоит в другую Россию. Но и он уехал одним, а вернется другим, с большими связями в деловом мире Америки. Начинается новый этап жизни, заокеанские знакомства из вспомогательной и дальнесрочной цели превращаются в главную и насущную. Нам ли жить в печали? Или Волга не река? Мы еще и ухнем, и жахнем! Покажем русский кураж!

Настроение резко пошло в гору. Он стоял на низком старте.

Через несколько дней, словно на удачу, позвонил Винтроп — он на неделю прилетел в Нью-Йорк по своим делам. Предложил:

— Давай пообедаем в «Татьяне». Сто лет не был на этом идиотском Брайтон-бич, надо поглазеть, что там сейчас.

Они пару раз прошлись вдоль широченного песчаного пляжа по дощатому настилу, который считался местным Бродвеем. Гуляющих было немного. Лишь несколько дам бальзаковского возраста в тугих нарядах блистали своими явно не стандартными формами, что — по наблюдению Аркадия — считалось привлекательным, во всяком случае в Нью-Йорке. На лавочках вдоль стен примыкающих зданий сидели ветхие старушки, провожавшие скучным взглядом каждого прохожего. На игровой площадке с жидкими деревцами и несколькими столами забивало в домино старичье с фейковыми улыбками, оповещавшими, что им не грозит кончить жизнь в богадельне.

— Да-а, поутих, посерел Брайтон, — сказал Винтроп. — Раньше-то здесь все бурлило. Но те, кому удалось выплыть, давно, как говорят у вас в России, свалили из этого тухлого отстойника. Кстати, вы читали Толстого?

— Разумеется.

— Помните, в одном из писем он написал: «Гости свалили, душа радуется»?

Аркадий наморщил лоб. Ничего такого он, конечно, не помнил.

— А-а, — понял Боб. — Вы читали Толстого из интереса. А я по обязанности, по долгу служения... Дипломатического. Вот и запомнил лучше вас. А этот Брайтон... Эстрадная челядь, по-моему, вернулась в Россию. Остались в основном доживальщики. Стоило гнать за тысячи верст, чтобы день-деньской резаться в козла или пялить на всех глаза с этой завалинки?

Потом перекинулся на другую тему:

— А этот настил раза в три шире, чем во французском Довиле. Я был там, когда встречалась «Восьмерка», еще с Медведевым. Такой суматохи не видел нигде.

— Медведев уже не в игре. — Аркадий не упустил момент, чтобы повернуть разговор в нужное русло.

Винтроп остановился, повернулся к нему:

— А может быть, все-таки на скамейке запасных? Помните «Медведпутию»? Распался ли тандем? А если пересменка лидеров?.. Ну ладно, ныряем в «Татьяну». Хорошо хоть он сохранился.

В русском ресторане было людно. Однако сразу бросалось в глаза, что это народ не местного пошиба, но съехавшийся сюда со всего Нью-Йорка, а то и более отдаленных краев, вплоть до гостей из России-матушки. Знакомый с традиционной здешней разблюдовкой, Боб заказал угорь. Но когда попробовал, брезгливо поморщился:

— Что там у них на кухне? Когда-то его подавали почти целиком, жирный, кожа легко отслаивалась. А теперь нечто рубленое, приправой вкус нагоняют.

Подлевский, по-прежнему ловивший момент для серьезного разговора, сказал:

— Боб, во-первых, вам десятикратное спасибо и за саму идею моей поездки в Штаты, и за ее подготовку.

— Ладно, ладно, Аркадий, как говорится, сочтемся. Когда-нибудь позовете на блины. — Слегка взмахнул рукой, словно отстраняясь от комплиментов. — Кстати, вы были на Юнион-сквер?

— Пока не довелось.

— Съездите. Там от метро ведет длинный подземный переход, в нем кафельные стены снизу доверху залеплены канцелярскими липучками с надписями. Американцы любят провозглашать свои мнения и наивно полагают, что, изложив их на крохотном листке бумаги, приклеив к стене перехода, известили о себе весь свет. Но вам будет интересно. Там тысячи этих посланий. — Со смешком скаламбурил: — Много и посыланий Трампа. Наотмашь излагают. Стены плача. — Вдруг, по своему обыкновению, резко сменил тему: — А что во-вторых?

— Во-вторых?.. Понимаете ли, Боб... Похоже, ситуация в России заметно меняется...

— Да уж! — перебил Винтроп и хитро прищурил один глаз. — Но, сказав «А», скажет ли Путин «Б»?

— Вы о чем?

— Мно-о-го о чем. Начать хотя бы с Набиуллиной.

Аркадию меньше всего хотелось заводить разговор об общероссийских проблемах, от которых в данный момент жизни он был отстранен. Его волновала собственная судьба, и он продолжил:

— А во-вторых, Боб, я снова хочу просить совета. Ваша идея, чтобы я стал неким связующим звеном, посредником...

— Можете не продолжать, — снова перебил Винтроп. — Я все понимаю.

Он надолго замолчал, неторопливо разбираясь с угрём. Потом в стиле дотошных описаний Джона Апдайка вытер хлопковой салфеткой уголки рта, протер пальцы и только тогда посмотрел на Подлевского, оцепеневшего в ожидании.

— Значит, так. Программу знакомств расширяем. Слетаете в Вашингтон, в Чикаго, в Де-Мойн — в Айове приобщитесь к агробизнесу... Флориду заштрихуем, там вам делать нечего, а вот если доберетесь до Гавайев, то в Гонолулу есть очень энергичные люди, я дам им сигнал. Таковы мои ангельские помыслы. Но, как говорится, ушами не хлопайте. Будущее надо заработать.

Аркадий сидел молча. Величайшее почтение к Бобу струилось из его глаз. Густой туман, окутавший жизненные перспективы, начинал редеть.

2

Донцов быстро научился приезжать домой не позднее семи вечера, чтобы сразу включить компьютер. На Южном Урале было уже девять, Ярик спал, и они с Верой могли вдоволь наглядеться друг на друга по скайпу, насладиться эфирным общением. По выходным Виктор, конечно, подключался днем, чтобы с замиранием сердца выглядывать почти годовалого сына, который пытался делать первые шажки и что-то лепетал перед монитором.

В тот памятный день он позвонил Деду еще на рассвете, из Домодедова, сразу после того, как проводил Веру с Яриком на посадку в самолет. И с облегчением услышал возбужденный крик:

— Власыч! Ты мне скажи, как они за пять минут из Алексина до Поворотихи долетели? Пять минут! Мы ж не спали, а как полыхнуло, — с крыльца, Власыч, с крыльца! — мы с Антониной сразу на задний двор бросились. Уж как ты с дверью-то угадал! Ее верняк снаружи крепко подперли. Я топором стойку вышиб, дверь внутрь разом и рухнула. Оглянулся, а они уж здесь!

Донцов, конечно, понял, о чем кричит Дед, но спросил:

— Кто «они»? Ты о ком?

— «Кто, кто»! Конь в пальто! Пожарные! Говорю же, за пять минут домчали, все наготове. И давай шланги раскатывать. Цистерна-то полнехонька. Ума не приложу, как все вышло. Может, случайно мимо ехали? Или ученья какие... Но, видать, Бог нас любит, не отдал.

— Сейчас-то вы где? Дом сильно пострадал?

— Да не-е, только нижние бревна, козырек-надкрылечник и стена на веранде. Но залили нас вчистую, от пола до потолка. А крыша, крыша-то не покорежилась, балки целы, даже не опалило.

— Я говорю, сейчас, сейчас-то вы где?

— А-а... У Гришки Цветкова отсиживаемся. Поит-кормит погорельцев.

— Я часа через четыре подъеду. В Москву вас заберу, Катерина все подготовила.

— Какая Москва, Власыч! Дом чуть подправить — и живи. Только надо, чтоб сперва просохло, потом помывку устроим. А пока у Гришки перебедуем, поживем как на полустанке. Без вызова не приезжай, дай очухаться. А приедешь — захвати сам знаешь чего, для срочного ремонту. — На радостях добавил: — Обломился нам от тебя новый дом по высшему разряду. Будем в старом век доживать. Ну, давай! Поспать сейчас ляжем. От передряг этих очумели.

Донцов успокоился и, выждав, когда улетит рейс на Южный Урал, поехал в Москву. Ему тоже надо капитально отоспаться, почти двое суток за рулем.

Потом он привез в Поворотиху достаточно денег, чтобы Дед мог без натуги прикупить нужных досок, нанять плотников. И жизнь покатилась дальше. Хотя по-новому — с ежедневными общениями по скайпу.

Поначалу Власыч попросту забыл о Подлевском, исключив его из перечня жизненных забот. Но после Нового года, когда настойчиво застучала мысль о возвращении Веры в Москву, попытался нащупать, чем пробавляется опасный проходимец. В Интернете он не светился, Нина Ряжская ничего о нем ни знать, ни слышать не желает, а общих знакомых нет — иной круг. Перебрав варианты поиска этой мутной личности, Донцов обратился за советом к бывшему телохранителю Вове.

У Владимира Васильевича тоже не было выходов на Подлевского, даже косвенных. Но через третьих лиц, используя чоповские связи, он выяснил, что квартира Подлевского уже лет десять на охране. А главное, за последний месяц сигнализация ни разу не сработала, в квартире не живут.

— Возможно, укатил на лыжный курорт, — доложил Владимир Васильевич. И, понимая интерес Донцова, добавил: — Имеет смысл немного подождать. Теперь я держу вопрос на контроле.

Промелькнул еще месяц. Проблема-то архиважная, пороть горячку с возвращением Веры в Москву нельзя. Виктор наметил примерные сроки: если до марта Подлевский в своей квартире не объявится, значит, улетел за кордон. И не по делам — на недельку, а вдолгую. К тому же подоспели новые сведения от Вовы — сигнализация авансом оплачена жильцом до конца года.

Однако события поторопили, и Донцов решил полететь на Южный Урал, чтобы забрать Веру с Яриком, а заодно пообщаться с Синицыным, познакомиться с Остапчуками.

У Ивана Максимовича близилось семидесятилетие, Синягин намеревался отметить его с размахом, позвав родных, друзей и, как водится, нужных людей. Донцов тоже получил приглашение, в котором среди уймы напыщенных уважительных слов сразу углядел самое для него интересное — «с супругой». И в юбилейных предвкушениях, разумеется, возмечтал прибыть на торжество с Верой — это стало бы их первым совместным выходом в свет, а для Веры после уральской «ссылки» и вовсе праздником.

Перед отлетом Виктор помчал в Малоярославец, предупредив жену, что заночует у родителей. В тот вечер они долго сидели с отцом, прикушивая настойку из перебродивших садовых ягод. На столе был суржанковый хлеб — полубелый, с рожью, который он любил с детства. И конечно, изумительные пирожки, какие умела печь только мама. Тесто совсем тонкое, вкусная, в избытке капустно-яичная начинка чуть ли не просвечивала сквозь мучную оболочку. Виктор, как всегда, восхитился маминым кулинарным искусством, сказал, что ни в одном ресторане таких деликатесов не пробовал.

— Сынок, да ведь рестораны-то это фантики, обертка. За нее, за обертку, и платют, — ответила мама. — А начинка-то вот она, домашняя.

Донцов, для которого рестораны были повседневностью — деловые встречи! — возражать не стал и напомнил, что с детства эти пирожки были его любимым лакомством, всегда ждал праздников, к которым затевали широкую стряпню.

Да, они с отцом в тот вечер наперебой вспоминали былое.

— Кстати, а как Ануфрич? Жив-здоров? — спросил Виктор. — Что-то давненько у вас его не видел.

Отец вздохнул:

— Жив-то жив. А вот насчет здоров... От инсульта очухаться не может. Навещаю его. Но по-прежнему штукарит, речекрякает, говорит: ежели я ему на праздник винца не принесу, он мне фаберже оторвет.

Ануфрич был в Малоярославце человеком известным, как бы местной достопримечательностью. По профессии плотник — высшего разряда! — он славился житейской мудростью, давая советы ничуть не хуже смешных еврейских побасенок о козе, которую надо взять в тесный дом, а через неделю выгнать, после чего в доме сразу станет просторно. Правда, у Ануфрича байки складывались на русский манер. Отец смеялся:

— Ну, плотники, они вообще любят хвилософствовать, это известно... А помнишь, он тебе совет о питиях дал?

— О-о! — заулыбался Виктор. — Между прочим, я тот совет при себе держу. Очен-но оказался полезным.

Коренастый, длинноволосый на манер дьячка, сапоги всегда в залихватскую гармошку, Ануфрич в прежние годы приятельствовал с отцом. Когда в студенческую пору Виктор наезжал домой подхарчиться, иногда заставал этого своеобразного человека, который умел веселить людей прибаутками, сохраняя самое серьезное выражение лица, отчего все покатывались со смеху. И когда он наставлял «штудента» по части искусства пития, невозможно было понять, шутит Ануфрич или же делится житейской мудростью.

Те наставления были любопытными. Чтобы, как говорил Ануфрич, «снимать нервы», нормальному мужику примерно раз в три месяца надлежит крепко поддавать, как он говорил, ставить себе примочки. Но два правила! Пей только дома, у родных или надежных друзей, а не в присутствии, чтобы худая молва не пошла, — это раз; а два — никогда не опохмеляйся.

— Страдай до полудня, — учил Ануфрич. — Потом будешь как новенький. Хорошая выпивка, она напряг снимает.

Помнится, Виктор отнесся к совету Ануфрича с юмором. Но лет десять назад, когда жизнь начала припекать, когда накатывалась глубокая усталь и сгусток злой энергии, словно опасный тромб, грозил закупорить здравомыслие, Власыч вспомнил о давних поучениях и попробовал снять стресс дедовским способом. Результат — выше крыши! Через день он порхал пташечкой, избавившись от набежавшей из-за деловых передряг нервозности. С тех пор Донцов разок в квартал позволял себе расслабуху, рассказав Вере о своей странности еще до свадьбы. Чтобы потом не удивлялась.

Вера ответила так же, как когда-то Ануфрич: не поймешь, в шутку или всерьез:

— Знаешь, мне рассказывали, что жена известного летчика-испытателя, практиковавшего такой метод, говорила про мужа: «Что ж, придется упаковать эту вещь».

И «эта вещь» получилась у нее так выразительно, что оба расхохотались, поняв друг друга.

В тот вечер отец добрыми словами помянул особого генерала Ивана Семеновича, который свернул пасеку в березнячке, пристроив пчел на зимовку, а при телефонных разговорах не забывает передавать Виктору приветы:

— Иван Семеныч помнит, как отец — мой отец, твой дед! — с войны вернулся и как ему всем миром, толокой дом справили. Фундамент из дикого камня за день выложили. До сих пор стоит. Когда я обновлялся, пристройку для комфортов ладил, копнули, под землю глянули, а фундамент незыблем. А обновляться-то мне Ануфрич помогал. Золотые руки были у мужика.

Утром после тающих во рту маминых творожничков и душистого чая с чабрецом Власыч помчал в Москву. Вчерашние неспешные воспоминания, ненароком затронувшие судьбы поколений, не прошли даром. Но теперь Виктор не назад оглядывался, а вперед смотрел. Интересно: дед родился при царе, отец — при Сталине, он, Виктор, — при Брежневе, а Ярик — при Путине. Причем, что совсем уж любопытно, все — на излете царствований. И у каждого поколения Донцовых жизнь настолько различается, что диву даешься. Что же Ярику готовит его эпоха?

Эта тема захватила его. На трассе он вообще любил погружаться в размышления, причесывать мысли. И теперь пытался предугадать будущее сына, загодя загадывая, как оберечь его от опасностей нового века, наставить на путь истинный. Вспомнив старозаветное «Наставить на путь истинный», мысленно улыбнулся. Разве отец его наставлял? Он сам избрал свои маршруты, так и с Яриком будет. И все же, и все же... А эпоха выпадет сыну, похоже, сложная, смутная.

Мимоходом подумал о нынешних школьных несуразностях, вокруг которых бушуют циклоны страстей. Еще бы! Не кто иной, как советник Путина — еще в ранге министра был — невозмутимо заявил, что ныне смысл жизни в потреблении и школа должна готовить современного потребителя. Он же — придумщик пресловутого ЕГЭ. Ржаво дело. Парадокс: о том думать придется, как бы школа не принесла сыну вреда... Но главная мысль катилась по инерции: в России каждое царствование меняет судьбы поколений. Какое будущее выпадет Ярику?

В сознании вспышкой мелькнула странная мысль. Вчера отец достал из самодельной каповой шкатулки старые письма, которые он слал родителям с погранзаставы, где служил. Наставительно сказал: «Станешь старым, перечитаешь эти весточки, меня вспомнишь...» А новые-то поколения писем после себя не оставят, живут в планшетах! Все, кончилась эпистолярка, настал век гаджетов. Уже проскочила «прогрессивная» идейка о кладбищах в Интернете: человек ушел, нет его среди людей, а в виртуале он по-прежнему числится. Что за мир грядет, если в Голландии прилюдно да на потеху детям казнили жирафа Мариуса, в школах вводят для младших классов секспросвет, торжествует глобальная пошлость?

Эти отрывочные вспышки памяти снова подводили к главному: в каком мире придется жить Ярику и что он, отец, может сделать, чтобы подготовить его к диким джунглям «реала», куда попадет сын, выйдя за порог дома, потом школы. И обученный понятийному мышлению — известно, у технарей понятийное мышление сильнее, суть, причины они схватывают лучше гуманитариев, да и прогнозы у них точнее, — Донцов принялся систематизировать отцовские заботы.

Конечно же надо поменьше подпускать Ярика к ширпотребу Интернета, штампующего ленивых невежд, — это всенепременно, это уже аксиома. Поколение миллениум, поколение зет... Боже, как стремительно обновляется молодая поросль! Сперва извечную мечту о домашнем очаге сменила жгучая охота к перемене мест. Потом красивой одежде предпочли культ тела, что вроде бы и неплохо. Но теперь социологи хором поют, что под натиском виртуального развлекалова и цифровых ухищрений даже у натуралов любовь уходит на второй план. На шкале досуга интим стал нерентабельным. С ум-ма сойти! У натуралов! А что уж говорить об «элегантных», чей подспудный вкрадчивый напор становится все опаснее!

А хуже всего этот жуткий, омерзительный прагматизм, разъедающий души. Все, что лишено материального смысла, — на периферии интереса. С подачи зомби-ТВ возобладало, въелось пагубное мерило: «Чем пошлее, тем башлее». Под тяжестью этой напасти, словно от метельных, многослойных снежных сугробов, у многих «поехала крыша», раздавив романтическую мечтательность юных лет. Жизнь вывернулась изнанкой. Полно звезд и звездулек, но напрочь вывелись моральные авторитеты. Даже в провинциальном Малоярославце от скуки и пустоты бытования объявились граффитчики, да с уклоном в бомбинг, — быстро, тайком малюющие стены непристойными рисунками, надписями. Для них главное — движуха, хотя на деле они плетутся где-то в хвосте сверстников. Буйства возраста! Но своими неокрепшими мозгами не осознают инфантилы, что уже охвачены самопогублением, подхвачены водоворотом судьбы и их начинает затягивать воронка безысходности, что их поколение может погибнуть на фронтах жизни, что жестокая реальность не повезет их к благополучию, а, наоборот, оседлает бездонными заботами. Скажется детская психотравма, и кто-то, не дай бог, в поисках заработка станет «анонимным курьером» — разносчиком наркотиков.

Донцов так увлекся раздумьями о судьбах новых поколений, которым суждено испить мирское зло транзитных буквенно-цифровых времен, что не сразу среагировал на тормозные огни мчавшего впереди «японца» и едва успел уйти от беды — на трассе скорости очень приличные. Но этот мимолетный эпизод символически обострил главный вопрос: как уберечь Ярика от аварий на дорогах жизни? Как помочь ему наивные детские хотелки переплавить не в подростковый эпатаж, а в возвышенные мечтания, но потом избежать саморазрушения при лобовом ударе о реальности века. Когда возмужает, как научить его осмыслять жизнь в бессмысленное время? Или к его взрослению страна обретет смыслы?..

Американцы молодцы. У них состоятельные люди не гнушаются уже в школьные годы закалять своих детей трудовым заработком. Дочь президента Кеннеди, и та на каникулах служила «пажом в офисах», как в Штатах называли курьеров, разносивших бумаги.

Слегка остыв, попытался мысленно перескочить в будущее, заглянуть за горизонты текущей жизни. Подумал о том, что транзит мира от буквы к цифре заметно ускоряет смену поколений во всех сферах. Жизнь требует новых людей, новых смыслов. Отмирание профессий и нарождение новых — тренд времени. Теперь на одной ноте, как раньше, жизнь не пропоешь, придется переучиваться. Но, пожалуй, важнее другое. В России первая четверть века вышла тягучей, застойной, а наверстывать отставание надлежит поколению, которое выйдет на авансцену национальной истории лет через двадцать-тридцать, к зениту века, иначе говоря, поколению Ярика. Но известно, молодежь, мужающая в период возвышения страны, всегда патриотична — взять хотя бы сегодняшний Китай! — а молодежь, входящая в жизнь в период упадка или застоя, либо развращена, либо безвольна, либо протестна — разве не таковы наши миллениалы девяностых? Но уже ясно: мажорам, отпрыскам тузов ельцинской эпохи, как бы ни делали им карьеры предки, не удастся приватизировать будущее. Да и мировой опыт показывает, что неправедно нажитое, духоразлагающее злато рассыпается в прах уже в третьем поколении. Верно сказал об этом Томас Манн в своих «Будденброках», удостоенных Нобелевки. Так и у нас зачастую будет: дед богат, сын в нужде, внук пойдет по миру. Кстати, знаменитая теория контрэлиты итальянца Парето о том же: первое поколение — правящее, второе пассивное, третье ветшает, уступая место следующей элите.

И вдруг новая вспышка памяти. Прошлой зимой хоронили в семейной могиле на Кунцевском кладбище одного из ветеранов отрасли. После ритуала погребения, когда возвращались к машинам, Донцов обратил внимание на передние — самое престижное место! — ряды свежих, нарядных надгробий. Задержался, пригляделся и ужаснулся: здесь чуть ли не сплошь покоились молодые парни — двадцать три года, двадцать, девятнадцать... Горестные эпитафии, казалось, сочились деннонощными родительскими слезами; судя по богатым памятникам, какая распрекрасная, роскошная жизнь была уготована безвременно погибшим детям! Но из прощальных слов, из хронологии явственно проступало, что эти крепкие симпатичные ребята, глядевшие с фарфоровых фото, погибли не доблестно, а от передозировки наркотиками, в нелепой пьяной поножовщине, от других опасностей, явившихся вместе с жестоким и коварным рыночным веком. И разве не сами родители, подумал тогда Донцов, обогатившиеся волею обстоятельств или подлости, нажившие миллионы из ничего, нежданно-негаданно скакнувшие из грязи в князи, шальными деньгами лишенные нравственного иммунитета, на торжище честолюбия ради шика прибивавшие к стенам копейку рублевыми гвоздями, — разве не они сами научили своих чад «красиво жить», покупая им «тачки» со сверхмощными движками, открывая свободный кредит для ночных баров, не задумываясь, что готовят для себя темный час отчаяния? Зулусы, польстившиеся на яркие побрякушки! Неутомимая алчность!.. Все в этом мире уравновешено. Господь все видит, всем воздает по их мере. А есть ли более адские прижизненные муки, чем трагическая гибель детей, в которой повинны — не могут они этого не понимать — сами родители, от толстосумства беспечно отправившие своих чад в зону повышенного риска? Ужасно. Насмешка дьявола!

Эта горькая недомерзлая рябина, эти безвременные скорбные могилы с роскошными надгробиями — вот она, кара небесная за неправедные девяностые, Божий налог на скоробогатство. И кто знает, не покоятся ли в этих могилах — или где-то на других кладбищах — дети тех безжалостных кредиторов, которые вынудили выброситься из окна Богодухова, вышвырнули из квартиры Шубина?

Но Донцов сразу поймал себя на мысли, что как раз отпрыск бандюгана Подлевский жив и продолжает нечистое отцовское дело. Молнией сверкнуло воспоминание о прошлогодней попытке спалить Веру и Ярика в Поворотихе, и Виктора сразу поглотили текущие заботы, связанные с возвращением семьи в Москву. К тому же поток машин на трассе стал плотнее — сказывалась близость столицы, — пришлось добавить внимания.

А Ярик?.. Жизнь покажет. Но он, Донцов, теперь полностью осознает, сколь тревожным в наши неустойчивые, переменчивые времена стало отцовское бремя. Сколько гадостей и гнусностей вьется вокруг новых поколений. Сколько будничных драм, с годами перерастающих в жизненные трагедии. Кругом дурь и натиск! Недогляди за парнем — как иголка сквозь сито провалится.

Но сын сыном, а чувство сумасшедшего счастья охватило Донцова в те минуты, когда после долгой разлуки он обнял Веру. Именно счастья, которое выше любви, ибо вбирает в себя не только плотское обожание, но и не меркнущее с десятилетиями родство душ.

Синицын, крестный отец Ярика, поселил Веру с сыном в однокомнатной квартире, зато в центре города, к тому же в доме с «Пятерочкой», что было удобно, а вдобавок в квартале от большого сквера, похожего на парк, где Вера выгуливала сына в детской коляске. К приезду, вернее, прилету мужа она приготовила праздничный обед — разносолы не уместились на небольшом кухонном столе, заняв часть широкого подоконника, — и после длительных агуканий с Яриком, который, утомившись от папиной ласки, сладко уснул, они уселись не столько трапезничать, сколько излить друг другу душу.

Милота!

Впрочем, Виктор обрушил на жену в основном поток чувств, ибо докучливые бизнес-заботы, донимавшие в Москве, здесь сразу ушли на обочину, если не скатились в кювет. А об остальном и рассказывать незачем — с мамой и Дедом Вера перезванивалась, была в курсе семейных дел. Зато ее жизнь в уральской «ссылке» оказалась очень насыщенной, потому за ужином солировала она.

Конечно, Синицын свел ее с Остапчуками, и Вера стала непременным участником почти ежесубботних домашних посиделок — в зимнее время их устраивали часто, тем более погоды выдались особо снежные, дороги к дачным поселкам заметало. Раиса Максимовна, вырастившая трех сыновей, прекрасно знала, как обустроить малыша в одной из спальных комнат, чтобы ему было занятно-безопасно, а Вера могла бы спокойно «заседать» в гостиной, где, по ее словам, не разговоры шли, а страсти кипели.

— Витюша, ты не представляешь, насколько здесь, в провинции, люди откровенны! — воскликнула Вера. — Так хлёстко правду-матку режут, так до сути докапываются, что оторопь берет.

— А вот интересно, — сразу вцепился Виктор, — у них единая точка зрения? Они... Как бы сказать... Они единодушны в суждениях или кто в лес, кто по дрова?

— В том и интерес, что у каждого свое мнение, свое сомнение. Это же не партия с дисциплиной мозгов, люди независимые. И сами хотят сказать, и других послушать. Хотя, конечно, общий пульс прощупывается. Евролюбов или профессиональных вопрекистов среди них, пожалуй, нет. И если спорят, то беззлобно. Да! Знаешь, как Синицына теперь кличут? Недогубер!

— Что за недогубер?

— Недогубернатор. Он же пролетел на выборах как фанера над Парижем. Все знают, что подтасовка была, вбросы мощные. Но вот что любопытно. Те, кто у Остапчуков, они все ратовали за Георгия. Однако после выборов не испытывали горечи. Да и Синицына недогубером не за глаза зовут, он не обижается.

— Что ты хочешь сказать?

— А то, что сбой на выборах в кругу Остапчуков восприняли спокойно, я бы даже сказала, отчасти с юмором. Иного и не ждали, потому что сегодня самокритично считают себя мечтателями местного разлива. Но! — Легким постукиванием пальцев по столу привлекла внимание к многозначительному «но!..». — Меня не покидает ощущение, что Остапчуки, их гости, да и сам Синицын считают те выборы как бы репетицией. Точка не поставлена, люди во вкус вошли, первую пробу обдумали, осмыслили и впредь намерены гнуть свое еще упорнее.

— Веруня, смотрю, ты тут время даром не теряла.

— Я Остапчукам безумно благодарна. Окунулась в новую духовную атмосферу.

— Тогда скажи, ментально периферия от столицы сильно отличается?

Вера задумалась.

— В Москве я в таких кругах не бываю, сам знаешь. А дебаты в Поворотихе... Там люд другой.

— Пока не бываешь! Мы с тобой приглашены на юбилей Синягина.

— Приглашены? Потрясающе! Раиса Максимовна с Филиппом тоже полетят. Как без них? — Вдруг озаботилась. — Витюша, мне ведь подготовиться надо. Какой наряд подобрать? Обязательно в салон красоты сходить. Я же не могу в грязь лицом...

Донцов расхохотался.

— Женщина всегда остается женщиной. Вернемся в Москву, тогда и займемся твоим туалетом. А пока все же просвети: чем провинциальное обчество озабочено? Чую, Жора хочет меня представить Остапчукам.

— А как же! — всполошилась Вера. — В суматохе забыла предупредить. Улетаем-то мы в воскресенье. А в субботу у Остапчуков очередной сбор, уже звонили.

— Ага, так я и думал. Но не с пустыми же руками идти. Что купить?

— Именно что с пустыми! Там даже не чаёвничают. Народу много, стол накрывать, чай подливать, посуду убирать... Не для того сходятся, чтобы время на ширлихи-манирлихи тратить. Раиса Максимовна бутылки с лимонадами да газировкой ставит, бокалы. Каждый себе и наливает. Просто, удобно. Все свои, чужие там не ходят. Это же не гостевание, не товарищеский ужин, не деловая встреча. Собираются люди посудачить о том о сём, умников, прогнозеров послушать. А чем здешнее общество озабочено?.. Все гудят о поправках в Конституцию. Не поверишь, только о них и речь.

— «За» или «против»?

— Понимаешь, Витюша, путинские поправки, они здесь, считай, никого не волнуют, их называют не поправками, а уловками. Народ не понимает, о чем речь, что изменится в Думе, в Госсовете. Только оппозиция шумит, ей это по статусу положено. А вот поправки, которые снизу пошли, о традиционных ценностях... О-о, тут горячка. Если не примут низовые поправки, общественных скандалов не оберешься.

— Да что же плохого, если впишут, что брак это союз мужчины и женщины? Кто против?

— Люди опасаются, что туда ювенальные закладки могут впихнуть. А главное — русские поправки! Вокруг них здесь такая кутерьма, что Путину не позавидуешь. Ну чего я тебе буду пересказывать? В субботу сам услышишь, о них наверняка снова будут спорить.

Когда с небольшим «путинским» опозданием приехали к Остапчукам, Синицын шепнул Виктору:

— Сначала я тебя представлю нашей кухонной публике.

— Не понял...

— Эка ты непонятливый! Это же «кухня» шестидесятых годов. Народ пар выпускает.

Впрочем, о Донцове забыли сразу после приветственных раскланиваний. Обстановка в гостиной уже разогрелась, и двое мужчин неопределенно-среднего возраста, сидевшие в креслах друг против друга, продолжили пикировку.

— Дмитрий Ионыч, я же вам говорю: общенародного голосования ни в Конституции, ни в законах нет. С чистого листа поют.

— Не волнуйтесь, до мая закон примут.

— Да ведь у избиркома даже нет функций проводить такие голосования.

— Ничего! Зато Эллочка-людоедочка, в избирательном смысле конечно, уже заявила, что порог явки не нужен, а тех, кто наущает народ бойкотировать, надо наказывать. Радоваться пора, прямо на наших глазах сотворяется великий акт законотворческого... — Язвительный Дмитрий Ионович, в свободном синем свитере, похоже домашней вязки, запнулся, подбирая нужное слово, и тут же со всех сторон со смехом посыпалось:

— Произвола...

— Эпохальная мистификация...

— Хрущевский волюнтаризм ей в подметки не годится.

— Она еще сказала, что можно онлайн голосовать. И на вокзалах, в аэропортах. Везде избирательные урны поставят. По ходу на коленках закон лепят.

— Это цветочки! По ее словам, поправки — это политическое завещание Путина. Вот ягодки! Она что, хоронить его собралась? Язык до щиколотки...

— А комплексный обед с винегретом в нагрузку? Проголосовать — что в столовую сходить. Неужели классику не читала — про Конституцию или севрюжину с хреном?

— А Валентин Гафт слышали что сказал? — громко произнес сидевший за овальным столом, словно в президиуме, почти лысый, седобровый мужчина. Власыч для себя окрестил его «скоблёной мордой». — Что большинство наших элитариев зарабатывают в России, а деньги-то за рубежом тратят. Предателями их назвал.

Дмитрий Ионыч пожал плечами, ответил:

— Я где-то читал, что Козырев... Помните мидовского министра, который умолял американцев разобъяснить неразумным русским цели российской политики? Он в Майами сейчас бытует, иногда в СМИ квакает. Так вот, он вроде бы племянник Гафта. Может, фейк. Сейчас правду от вымысла не отличишь.

— Погодите, друзья, — начал Синицын, и все утихли. — Законное будет голосование или же волюнтаристское — в этом, как учит наша история, потомки разбираться будут. А сейчас что? Что с русскими поправками?

Общий тяжелый вздох прошелестел по гостиной, откликнувшись тягостным молчанием. Наконец Раиса Максимовна неуверенно ответила:

— На сегодняшний день, насколько я понимаю, по части русских поправок удается добиться формулировки: русский язык как язык государствообразующего народа. Всяко лучше, чем ничего.

— В Конституции РСФСР русский народ был назван по имени. Но в 1990-м демократы изъяли эту запись. Надеюсь, помните ту вакханалию демократических свобод! — Это басом сказал солидный мужчина в возрасте, со взглядом и осанкой патриция, тоже восседавший за столом.

— Зато председательшу ЦИК теперь называют «настоящим демократом», — подбросил Дмитрий Ионыч, не унимавшийся по поводу Памфиловой.

— Да-а, с гласностью теперь у нас хорошо. Со слышимостью затруднения, — вздохнул худощавый в очках, которого называли Валентином Игоревичем.

Наступило молчание.

— Рекламная пауза, — прозвучал чей-то комментарий.

И вдруг в тишине, неожиданно для Донцова, предпочитавшего отмалчиваться в незнакомой компании, молчание прервала сидевшая рядом с ним на двойном диванчике Вера. Отчетливо, с выражением она продекламировала:

— Стало мало русского в России. Почему спокойны? До поры! — Через короткий вздох пояснила: — Николай Зиновьев.

Все негромко, но дружно захлопали. И Виктор понял, что Вера очень органично вошла в круг этих людей, искренне озабоченных грядущими судьбами России. Ее слова здесь ждут, его ценят. Отсюда — смелость, спокойствие.

И, словно подтверждая его мысли, Раиса Максимовна огорчилась:

— Очень жаль, Верочка, что завтра вы нас покидаете. Вас будет нам не хватать. И как редкой умницы, и как обаятельной женщины. Надеюсь, судьба еще сведет.

Тут не выдержал Донцов:

— И очень скоро. На юбилее Ивана Максимовича.

— Да-да-да, конечно же там встретимся, — обрадованно закивал Филипп.

Эта перекличка «не по программе» невольно подвела итог одной теме и открыла новую.

— Я считаю, что Москва слишком много на себя берет, в буквальном смысле, — начал Валентин Игоревич, вместе с напарником, видимо, выступавший в роли застрельщика, возмутителя спокойствия. — Вчера Собянин хвастал каким-то сумасшедшим, лучшим в мире парком развлечений под крышей «Остров мечты». В Зарядье соорудили гигантский чудо-орган... Столица уже и не Россия вовсе, другая страна. Как этого в Кремле не поймут? У нас-то от московских чудес-красот, да при здешней бедности, — изжога. Они перед всем миром на сцене пляшут, а мы в зрительном зале на приставном стульчике ютимся. Может, и не бракованные, но уж точно второй сорт.

— Да писали же, что этот «Остров мечты» — очередная коммерческая штучка, под завязку набитая бутиками, — поддакнул из-за стола басистый патриций. — А билетик туда знаете скока стоит? От двух до семи тысяч! Семейный — десять тыщ. Ежели хотите на аттракционы без очереди, вдвойне платите. Такое даже помыслить невозможно. Боже, боже, что творится! Не-ет, жирует столица, жирует. Не за наш ли счет?

— Возрастает год от года мощь советского народа, — вкинул усач, затаившийся в углу.

Грузный мужчина в очках, плотно втиснувшийся в кожаное кресло, с гримасой огорчения сказал:

— Беда в том, что непомерный бесконтрольный рост Москвы стал символом, я бы сказал, деградации российских пространств. Раньше деревни умирали молча, а теперь и малые города закрываются. А Собянин и главная банкирша из своих интересов ратуют за разрастание миллионников — для него это удобнее, а для нее эффективнее. Что с Россией будет — не их вопрос.

— А если вернуться к Конституции, — это уже Дмитрий Ионыч, — наверняка Путин не рассчитывал на эпидемию низовых поправок, особенно по части традиционных ценностей, вокруг которых битва идет. Не знаю, как в Москве, — посмотрел на Донцова, — но у нас в основном за русские поправки переживают. Это как бы иммунный ответ народа. А времени в обрез, Кремль-то конституционный блицкриг задумал. Но что бы ни говорили о демографии, как бы ее политическими изысками ни исправляли, факт остается фактом: с 1990 года геополитическое русское ядро в срединной России убыло — шутка ли! — на семнадцать миллионов человек.

— За такие речи французик из Бордо вас не одобрит. — Это опять усач.

— Вы о ком?

— Не беспокойтесь, это не «вечерний Ургант». Тот, у которого программа попозже.

Седобровый за столом, «в президиуме», веско сказал:

— Внутренний блок Кремля ошибочку допустил. Надо бы локализовать обсуждение президентскими поправками, социальными и властными. А другие — учесть, отложить дебаты на осень, без спешки-горячки. Считаю, это грубый просчет Кириенки, он президента, по сути, подставил. Салом во время поста народ перекормил.

— Это почему же подставил?

— Да потому что непринятие русских поправок многие воспримут как сознательный отказ от учета интересов русского народа. Шопенгауэра перечитайте, Освальда, даже он пишет о «всемирно-историческом факте русскости».

— Ну, отчасти вроде готовы принять, я об этом говорила, — напомнила Раиса Максимовна.

— Вопрос сложный, кого-то это устроит, кого-то нет. Но я о другом, — нажимал лысый-седобровый, — о грубом просчете Кириенки, который не учел всплеск народной активности после долгожданной отставки Медведева. Админ-механизмы для блокировки любой нежелательной поправки создал и счел, что этого достаточно. А о том, чем обернется отказ, не подумал. Не предусмотрел, что могут вкинуть тысячу дополнительных поправок. Тысячу! Народ 15 января отставку Медведева красным днем календаря посчитал, встрепенулся, взбудоражился. А новый дизайн Конституции — это окно возможностей. Его настежь распахнули, ну и посыпалось. Теперь не удержишь. Такие сквозняки подули, особенно в провинции, что дефолтом запахло, внутриполитическим. Авторитет депутатов, власти рухнул, как цена нефти.

— Акелла промахнулся, Акелла должен уйти, — резюмировал усач в углу. В своей манере добавил: — Товарищ Берия вышел из доверия, и товарищ Маленков надавал ему пинков.

— Лошадей на переправе не меняют, — сказал Дмитрий Ионыч.

— А кучеров? — тут же язвительно откликнулся Валентин Игоревич.

Донцов был поражен. Вера права, в провинции степень откровенности зашкаливает, уши по ветру здесь не держат. И главное, никаких партийных оттенков, даже оппозиционность не проглядывает, люди трезво, непредвзято осмысляют происходящее в стране, всей душой болея за Россию. Да, разбросанно, без четкого плана. У каждого, кто собрался здесь, свое дело, свой бизнес. Они с подозрением глядят в сторону Москвы, где, по их мнению, коренится очаг экономических опасностей, где в мутной возне копошатся зиц-председатели Фунты, на которых потом и свалят провалы.

А усач, вызывая поощрительный смех, не унимался:

— Раньше-то кремлевские насельники умели по три шара с кия в лузы класть, а теперь — сплошь киксы, даже удара не получается. Депутатов уже не выбирать, а отбирать хотят. Затеяли их на «Лидерах России» готовить — кто ловчее под власть ляжет. Но мы же по нашим, по местным знаем, что туда только карьерная публика суется. Те еще будут думцы-вольнодумцы. А придумал эту канитель опять же он, ваш Солжеельцин с амбициями мессии, в миру Кириенка. — Колко глянул на Донцова и вдруг под общие смешки затянул знакомый советский мотив: — «За столо-ом никто-о у нас не ли-ившиц...»

У этого усача, видимо, была здесь своя роль, он как бы смягчал, опускал до шуток серьезные суждения тех, кто собирался у Остапчуков.

— А Макаров, Макаров-то лизнул аж до самых гланд, — подхватил в его стиле неугомонный Валентин Игоревич. — Бывалый ухарь! Предложил в Конституцию нацпроекты вставить да объясняшек целую кучу навалил.

— И волонтеров кто-то подкинул зафиксировать, — сразу отозвался Дмитрий Ионыч, эти двое явно выступали в паре. — Временное, сиюминутное — и в Конституцию! Нацпроекты — Путину угодить, волонтеры — Кириенке. Ну и публика! Деспотня, услужливая челядь. Люди, случайно выплеснутые девяносто первым годом на поверхность истории.

— А Шувалов и вовсе предложил записать, что бизнес — передовой класс. Пролетарская закваска шиворот-навыворот. — Это грузный, в очках. — Девальвация чиновного авторитета.

— Сам выручай, а товарища погибай! — не замедлил вставить усатый. — Но вы же, господа, помните совет Высоцкого: «Я сомненья в себе истреблю». Самое время прислушаться.

Молчавший во время дебатов Филипп поднял руку — то ли как ученик, просящий слова, то ли призывая к тишине:

— Коллеги, о поправках мы не первый раз спорим. Но мне сдается, особое внимание надо бы уделить мотивам, по которым Путин объявил всенародное голосование. Памфилова ясно объяснила: мнение народа действующей Конституцией не предусмотрено, это добрая воля Путина. Так и сказала — добрая воля!

— Конечно, голосование не нужно, закон уже подписан. Но хотят сделать народ соучастником конституционного переворота.

— Подождите, Валентин Игоревич, я о другом. Где-то в глубине души теплится у меня надежда, что Путину одобрение народа необходимо не только для утверждения поправок в Конституцию. Обнуление президентских сроков заметно усилит его позиции для решения каких-то стратегических вопросов. Иначе к чему бы ему отправлять в отставку Медведева? Разве Медведев помешал бы обнулению? Ситуация в стране сложная. В ожидании транзита власти лозунг «Можем повторить!» перехватили чубайсы, на сей раз применительно к либеральному разгулу девяностых годов. И возможно, Путин готовится к переменам. Хотя я-то, откровенно говоря, считаю, что вместо общенародного голосования ему достаточно издать один-единственный указ, чтобы народ встал за него горой, поняв, какие у него планы. К 75-летию Победы переименовать Волгоград в Сталинград.

Это было слишком неожиданно, в большой гостиной повисла тишина.

Но через минуту из углового кресла подал голос усатый:

— С нами вот что происходит: Путин снова не уходит.

Реплика разрядила возникшую напряженность. Но обсуждать предложение Остапчука не стали.

А итог подвел все-таки Синицын.

— Уважаемые дамы и господа! — После нарочитой напыщенности перешел на обычный слог, но с ироничным, даже едким подтекстом. — В условиях публичных телевизионных восхвалений собчако-путинского бандитского Петербурга девяностых годов, превзошедших дифирамбы «Малой земле» Брежнева, все предначертания власти обречены на непременное воплощение в жизнь. Еще бы! При Путине персональные компьютеры стали в пять раз мощнее, а мобильные телефоны в два раза тоньше. Но меня беспокоит, что в Кремле не учитывают репутационные издержки, которые, как вечно бывает в России, проявят себя в будущем. И могут затенить, исказить исторический облик эпохи. — Глубоко вздохнул, завершил на другой ноте: — Русский народ сейчас словно калики перехожие, богатыри во смирении. Мы с вами тутошние, мы дома, мы приговорены жить в России, хотим на своей земле во всю силу развернуться. Поправки в Конституцию против чужегражданства чиновников — не про нас. Нам ни вторые паспорта, ни зарубежные владения ни к чему. Нам другое нужно: чтоб освободили нас от бюрократических удавок. Тогда мы горы свернем, Россию поднимем. Россия всегда глубинкой была сильна.

— На-ам нет преград ни в мо-оре, ни на су-уше, — подвел итог усач.

3

Необъяснимые предчувствия новых времен овладели Хитруком, когда внезапно начались карантинные бедствия и несметные множества людей, взъерошенных вирусной угрозой, испуганно изменили ритм жизни. В отличие от сонма прорицателей, вороньей стаей налетевших в соцсети за пятнадцатью минутами славы, он не считал пандемию поводом для крутых перемен — разве что по части медицинских обновлений. Не судьбоносным, в его понимании, был и крах нефтяных цен, после чего рухнул рубль. Эти масштабные, но преходящие катаклизмы, поглотившие внимание общества, Борис Семенович настороженно воспринимал в качестве некой ниспосланной свыше дымовой завесы, прикрывающей главные, еще не распознанные, но необратимые сдвиги жизни, идущие исподволь. Пандемия смущала своим явлением именно сейчас, в самый-самый момент, когда надлежало быть начеку по части политических землетрясений. Хитрук пребывал в раздвоении: его тревожила реальность бытия, заставляя прикидывать, как ловчее вывернуться из текущих затруднений, а в подсознании точила мысль о скором пришествии новых времен, к которым приспособиться куда труднее, чем к карантинным неудобствам или скачкам валютного курса. Теперь только и жди, что придумают вожди. Новые времена приходят и не уходят, застревая на десятилетия, обнуляя карьеры одних и «делая жизнь» другим. Он задавал себе сакраментальный вопрос: неужели мне одному кажется, что Россия вляпалась в очередную историческую слякоть? Неужто эти державцы — а может, державнюки? — не замучились поднимать Россию с колен?

Хитрук недавно разменял полтинник и, по версии медиков, не входил в группу вирусного риска, а солидные запасы твердой валюты уберегали его от житейских потрясений. Иммунитет против болезненных, но временных пакостей бытия был отменный. Но что касается предчувствия новых времен... Тут было над чем поразмыслить. Вросший в свой пост, нанятый властью для дозорной службы в «тылу» завтрашнего дня, поднаторевший глядеть вперед, Борис Семенович Хитрук подспудно опасался, что грядущие перемены угрожают его личному счастью, могут вытеснить из земного парадиза, в котором он пребывал, спровадить в адское «околодно», где не пустят дальше турникета. Душевная бодрость покидала его. Необходимо, абсолютно необходимо загодя угадать суть Большого поворота, задуманного главенствующими во власти, и к нему подготовиться, чтобы не оказаться одним из крошечных обломков сурковского путинизма, вытирающего пыль с домашних книжных полок.

Но в самый разгар утомительных, угнетающих раздумий о будущем вдруг выяснилось: вовсе не один Хитрук озабочен завтрашним днем. Самое же поразительное состояло в том, что столь важное открытие Борис Семенович сделал в сорока шести шагах от своего кабинета. Сорок шесть шагов! Он автоматически пересчитал их, когда в глубокой задумчивости, объятый бездной недоумений, шел на встречу с председателем правления банка.

Кабинет Хитруку выделили на главном этаже, прямым проводом соединив с председателем. Но де-факто телефон «работал» лишь в одну сторону — Борис Семенович сообщал о платежке из спецфонда, которую требовалось подписать. Председатель никогда не уточнял предназначение выплат, ибо знал, какие задачи решает внедренный под банковскую «крышу» агент Застенья, а иных поводов для общения с ним не было. И вдруг в послеполуденный час одного из обычных дней на рабочем столе Хитрука резкой высокой трелью ожил аппарат прямой связи.

— Борис Семенович, хотелось бы встретиться. Если вы не слишком заняты, через пять минут жду вас в переговорной.

За пять минут Хитрук не успел даже прикинуть возможные варианты предстоящей беседы. Времени хватило лишь на то, чтобы привести внешность в идеальный порядок: поправил галстук, расчесал шевелюру, привычным, слепым движением руки проверил, не разъехалась ли молния на ширинке.

В переговорной они сели не за главный стол, предназначенный для командных игр, а устроились в глубоких угловых креслах. Валерий Витальевич, в банковском обиходе просто ВВ, сухопарый, подтянутый, по-барски неторопливый в словах и жестах, с железом в голосе, держа на коленях тонкую матово-синюю папочку на кнопке, начал без разминки:

— Борис Семенович, хочу посоветоваться. Как вы понимаете, не по банковским делам. Хотя... Вопрос в конечном итоге имеет прямое отношение к нашему банку. Вы человек широкого кругозора, со связями в различных сферах и, вероятно, подскажете, а возможно, и поможете в одном щекотливом деле. — После небольшой паузы удивил: — Нам надо разместить в СМИ несколько статей с компроматом. — И умолк, выжидательно глядя на собеседника.

Увы, именно со сферой СМИ Хитрук почти не соприкасался: его «агентурная» деятельность и неофициальный статус не предполагали пиара, требуя анонимности. Однако они же обогатили переговорным опытом. Борис Семенович отлично знал правила таких приватных бесед и понимал, что поставлен перед жестким выбором. Ответив отказом, он снимает вопрос с повестки дня, но сильно потеряет в глазах председателя правления, который под разными предлогами при случае может избавиться от неформального советника. Если же перейти Рубикон, сказав «да», ходу назад уже нет, он в игре и обязан любыми способами выполнить задачу. А принимать решение надо мгновенно, и в таких случаях срабатывает интуиция. Хитрук достойно выдержал прямой взгляд, спокойно ответил:

— Слушаю вас, Валерий Витальевич.

— Вообще говоря, этим могла бы заняться пресс-служба. Но вопрос не просто щекотливый, а в известной мере деликатный. Я не хочу, чтобы в этом деле торчали уши нашего банка. Компромат нужно вбросить со стороны. За ценой не постоим.

— О ком или о чем идет речь? — Борис Семенович сразу взялся за уточнения, не без оснований полагая, что они позволят каким-то хитрым зигзагом ускользнуть, отползти в сторону. — На кого компромат?

Валерий Витальевич приподнял брови и выстрелил:

— На меня.

— На вас?! — Унять эмоции на сей раз было невозможно.

— Понимаю ваше удивление и разъясню суть дела. Видите ли, Борис Семенович, я начинал карьеру в небезызвестном МОСТе Гусинского, олигарха первой волны, ныне, как вам наверняка известно, обитающего в Нью-Йорке. Владимир Александрович был натурой артистической, помимо финансовых ухищрений, увлекался, как принято говорить, общими вопросами. И изобрел любопытный политический — да, да, именно политический! — инструментарий. Его люди размещали заказные статьи с разгромной критикой МОСТа в оппозиционной коммунистической печати. В «Правде», — не знаю, сохранилась ли эта газета, — в «Советской России». Ну и так далее. Эти статьи Гусинский с успехом, даже с помпой предъявлял в качестве доказательства своей лояльности: оппоненты верховной власти его ненавидят. — Негромко рассмеялся, но сразу вернул серьезный тон. — В те времена проворачивать такие махинации было легко. Но, вспомнив о ноу-хау Гусинского, я понял, что теперь ситуация намного усложнилась. Критика сегодня полезна и справа, и слева, со всех оппозиционных Кремлю сторон. Ну, положим, зюгановская пресса охотно напечатает компромат на меня. А вот либеральная... Поэтому, повторюсь, за ценой мы не постоим... Кажется, уважаемый Борис Семенович, я вам все объяснил.

Хитрук, сразу уловив замысел и восхитившись вполне искренне, кивнул.

Валерий Витальевич удовлетворенно сказал:

— Я понял, что вы всё поняли. Что касается наличности, выходите напрямую на Сташевского, он в курсе. — И, передавая синюю папочку, добавил: — После прочтения у вас могут возникнуть вопросы. При необходимости встретимся вновь.

Вернувшись в кабинет, Борис Семенович вполглаза глянул на три странички текста и сразу схватился за трубку прямого телефона.

— Валерий Витальевич, да, вопросы есть. Могу я сейчас зайти в переговорную?

На сей раз председателя пришлось ждать минут десять.

— Ну? — в своей краткой манере с легкой улыбкой спросил он, утопив себя в кресле.

— Валерий Витальевич, это очень серьезный компромат. Я обязан предупредить вас. Стоит ли подвергать себя чрезмерному риску?

К удивлению Хитрука, сдержанная улыбка стала ироничной, в какой-то степени даже дьявольской, в глазах ВВ мелькнул сабельный блеск.

— Я ждал от вас именно этого вопроса. Не беспокойтесь, Борис Семенович, действуйте смело. Я всегда смогу дать опровержение.

После минимальной заминки снова, как и в первый раз, выстрелил:

— Это фейк.

До конца рабочего дня Хитрук предавался размышлениям. Бездельно сидел за рабочим столом, барабаня пальцами по сочно-зеленому, чуть ли не бильярдному сукну, вставал, чтобы мерить шагами кабинет, снова садился. И думал, думал, анализируя каждую фразу ВВ, стремясь ухватить суть его тревог и намерений.

Особенно зацепило слово «полезно». Он так и сказал: критика со стороны оппозиции сегодня полезна. Причем и справа, и слева, что от патриотов, что от либералов. Кому полезна? Ну не власти же, а лично автору фальшивого компромата на самого себя. Выходит, Валерий Витальевич тоже считает, что другой, главный ВВ готов к Большому повороту в сторону национальных интересов и надо срочно «переквалифицироваться в управдомы», отмежеваться от либеральной тусовки, в которой банковский ВВ вырос и в которую врос. Хитруку эта мысль, — правда, в зародыше — явилась сразу после отставки Медведева, который, честно говоря, и сам не особенно утруждался, и других чесаться не заставлял. Медленное время кончилось, опасный тандем Мишустин–Белоусов придал текущим дням ускорение. Кстати, в отличие от тех, кто твердил только о Мишустине, Хитрук обратил особое внимание именно на эту связку, по его мнению, отнюдь не случайную, указующую на планы высшей власти. Но теперь Путин пролонгировал президентство — общее голосование, наверное, вообще отменят, закон подписан! Это значит, атлантическая прививка, сделанная России в 90-е годы, может потерять силу — обнуление путинских сроков, не исключено, повлечет за собой обнуление обязательств перед Западом. В ту же сторону толкают и первые всполохи вирусной эпидемии... Вспомнил свежее предсказание уехавшего в США Иноземцева. Академик регулярно «шлет приветы» из-за океана: на сей раз заявил, что 2020 год может стать переломным для российской истории, обнулив предыдущую либеральную эпоху. Впрочем, про обнуление эпохи Хитрук присочинил уже от себя, ибо опасался за судьбу нынешней управленческой команды, в которой состоял. Тут вовсе и не нужны элитные интриги, громкая, неизбежно скандальная ротация кланов — теперешних могут развести втемную, аккуратненько растворить в новых лицах, чтобы потом отправить в сливной бачок жизни. Да-а, банковский ВВ чутко уловил веяния с самых верхов. Компромат на самого себя — это эпический размах! Председатель объявил аварийный режим и с помощью Сташевского — скучный и нерасторопный на вид, медленный, престарелый чинуша с артритными ногами, но ближайший советник, самое доверенное лицо! — быстро сочинил вариант, который позволит в случае надобности подогнать свою репутацию под запросы власти. Бомба взорвется в тот момент, когда ВВ даст опровержение и станет ясно, что клевета исходит от либералов, отправивших его на медийный эшафот. Публикации в зюгановской прессе нужны лишь для отвода глаз. Ловко! Люди денег — это особая порода, у них мозги не хрустят.

Хроническим запором мысли Хитрук не страдал, и разбор полетов банковского ВВ привел Бориса Семеновича к банальной истине: кое-кто уже «наложил в панамку» — крысы бегут с тонущего корабля. Но едва в голове мелькнуло слово «корабль», на ум пришел любопытный образ: мы плывем на «Титанике», а сейчас полезнее оказаться на броненосце «Потемкин». Либеральный «Титаник», похоже, идет ко дну, уже тонет, а броненосец «Потемкин» — символ восстания против нынешних порядков. «Но восстание-то подавили, — тут же полоснуло в сознании. — Ситуация очень подвижная, страна снова погружается во мглу, жизнь пятится назад, надо быть осторожнее. Запасемся-ка попкорном и будем посмотреть, кино обещает быть занятным. Пусть начинает Валерий Витальевич, поглядим, что у него получится с новыми трендами, как он избежит политического увядания. Поучимся бриться на чужой бороде. Слякоть не слякоть, а жить-то нужно».

Хитрука не крестили, не обрезали, и он считал, что жизнь — это договор со Всевышним, заключенный без гарантии. Но зато искусством жизни овладел сполна. И природным чутьем ощущал, что ее слом близок.

И все-таки неожиданное, очень авторитетное подтверждение тревог по части злых «завтра» вдохновляло. Вдобавок ВВ обещал не постоять за ценой, мимоходом упомянув о наличных. Это означало, что важен конечный результат; как при расходах со спецфонда, реальные отчеты не требуются. При оплате наличными это открывало неплохие возможности. Но как их реализовать?

Это был самый трудный вопрос, и, по достоинству оценив свою мудрость — в пиковые времена мыслит в резонанс с председателем правления, вхожим в высокие сферы! — Борис Семенович полностью сосредоточился на поисках решения этого вопроса.

Хитрук поднимался по карьерной лестнице с низов, с первой служебной ступеньки, и распрекрасно знал «законы мироздания», как он называл негласный «кодекс бесчестья» бюрократической среды. В России оды чиновному сословию испокон веку отличались неприязнью. Оно и понятно: пороки русского бюрократа с особой наглядностью проступали в отношении к «податному» люду, и народная молва, как и классики литературы, не скупилась на красочные злопыхательства. Но понимание внутреннего мира этой изолированной среды, повадок и склонностей обитателей чиновного «зверинца», который населяют порой уникальные человеческие типы, простому смертному не доступно. Между тем у замкнутого сообщества столоначальников, у офисной бюрократии свои неписаные правила, своя надпоколенческая «генетика» с узорчатым набором свойств и ситуативных альянсов.

Одно из них касается неформальных узнаваний по формуле, в благозвучии вполне цивилизованной: «Свой свояка видит издалека». Известно, любой мелкий, начинающий чиновничишка обожает, не щадя сил, для престижа, со страстью, на манер Чичикова врать о своих близких знакомствах — чаще всего вымышленных или шапочных — с сильными мира сего. Хитрук сам прошел через эту первичную стадию. Но, поднимаясь по карьерной лестнице, завзятый бюрократ, даже чиновник экономкласса, умеряет трепотню о своих связях, напоминая о них лишь изредка и по необходимости. А уж те, кто в высшей лиге, в бизнес-классе, монстры подспудных решений, сановники, элита — те и вовсе скрывают карьерную родословную, не озвучивают имена благодетелей, с которыми связаны неформально, чтобы вокруг не знали, чья мохнатая рука продвигала их по карьерной лестнице, «чьи они люди». Тайные регуляторы аппаратных отношений известны лишь избранным, слишком много значат системные связи внутри властной верхушки.

За многие годы эти тонкости Борис Семенович вызубрил, словно таблицу умножения. Стал мастером карьерного выживания, на бумагодеяниях, пусть и в цифровом формате, собаку съел. Но, как тонко подмечено в народе, хвостом подавился: нечаянно столкнулся с новым для него, непонятным, даже загадочным вариантом внутричиновных отношений.

Этого человека Хитрук знал давно — но только в лицо. Оба вращались на федеральном уровне и периодически встречались на различных массовых сходках столичного административного бомонда, никогда, впрочем, не здороваясь, а лишь заприметив друг друга, — обоюдно примелькались. Но на прошлогоднем праздновании Дня России случайно оказались за одним столом, накрытым в амфитеатре зала приемов на верхнем этаже Кремлевского дворца, где в партере чокались бокалами опорные чиновники государства, боевые слоны, высшие сановники — с дамами в ожерельях из акойя, особо ценного перламутро-золотистого жемчуга южных морей. Это априори предполагало, что Хитрук и Немченков службисты одного ранга, хотя не второго сорта, и позволяло собирать богатый урожай знакомств, обязывая к обмену визитками. Но Хитрук считал знакомство сугубо формальным и несколько удивился, когда осенью ему позвонили:

— Приветствую от души, Борис Семенович. Это Георгий Алексеевич Немченков. Мы с вами...

— Как же, как же! Прекрасно помню наше праздничное застолье, — с дежурным радушием, которое сам он считал «собачьим брёхом», откликнулся Хитрук.

— С удовольствием звоню не по делу, — приветливо рокотал Немченков, для солидности снижая голос до легкого фальшивого баска. — Вынужден признаться, для меня это редкость. Но общение с вами было приятным, хочу закрепить знакомство. Может быть, на следующей неделе мы где-нибудь пересечемся? Желательно днем.

— Георгий Алексеевич, в воскресенье улетаю на Южный Урал, как раз на неделю.

— На Южный Урал? Не может быть! Какое везенье! — после коротенькой паузы с восторгом, потеряв половину баска, воскликнул Немченков. — Борис Семенович, позвольте сегодня или завтра — когда вам удобно — заскочить на пять минут. В буквальном смысле на пять минут. Ваша командировка — это мое случайное везенье.

Он заехал действительно на пять минут. После эмоционального приветствия достал из кармана запечатанную десятитысячную «котлету» идеально новеньких долларов, положил на приставной стол:

— Борис Семенович, сделайте одолжение. На Южном Урале мой приятель ждет эти деньги. Мы с ним договорились не зачислять их на его карточку, а передать с оказией. Ну, вы меня понимаете... — Широко улыбнулся, пошутил: — Таможню проходить не надо. Борис Семенович, я понимаю вашу особую, колоссальную занятость, но нижайше прошу захватить их с собой. Я сообщу ваш телефон, вам позвонят. Всё! Помчался, сегодня у меня сумасшедший день.

Проводив Немченкова, слегка растерявшийся Хитрук в буквальном смысле почесал в затылке, «обрабатывая» необычную и в общем-то нетактичную для первой встречи просьбу. Знакомы без году неделя, считай, шапочно, а он... Видимо, личность бесцеремонная, кипучий делец. Хотя для него, Хитрука, выполнить эту мелкую просьбу — пустячное дело. Действительно, не через границу же переться с долларами.

Однако то были цветочки. Ягодки пошли после возвращения с Южного Урала. Там никто Хитруку не позвонил, и деньги пришлось везти назад. Он позвонил Немченкову, чтобы вернуть их, высказав недовольство необязательностью его приятеля, но услышал в ответ:

— Бо-орис Семенович, о чем речь! Для меня это такая чепуха, что жаль время тратить. Пусть останутся у вас. Когда-нибудь угостите обедом.

На сей раз Хитрук «чесал в затылке» иносказательно. Возможно, этот Немченков хочет показать свой тугой кошелек, набитый с поборов? В банке взяток не несут — во всяком случае, неформальному советнику председателя, который не сует нос в финансовые дела. А в аппарате полпреда президента — сплошь решалы, герои откатов, которые, как говорил кто-то из Рокфеллеров, могут без труда объяснить происхождение своего богатства — кроме истории первого миллиона. «Кстати, — вдруг подумал Хитрук, — на моей визитке указана банковская должность, но эта “особая, колоссальная занятость”... Похоже, Немченков осведомлен о моих реальных полномочиях. Видимо, навел справки. А “угостите обедом” означает, что деньги вообще не надо возвращать». Взятка? Но за что? Хитрук не сидел у административных рычагов, не был и банковским инсайдером, сливающим информацию, возможностями «порадеть» не обладал. Однако на всякий случай решил проверить. Сказал секретарше через финансовую службу срочно «пробить» клиентскую базу банка: нет ли в ней Георгия Алексеевича Немченкова? «Тест на коронавирус» пришел отрицательный, и Борис Семенович сделал вывод, что встречная просьба, без которой столь дорогой подарок выглядит неприлично, даже подозрительно, скорее всего, будет заключаться в оказании какой-то услуги. Впрочем... Впрочем, как говорят картежники, не умеешь играть — не садись.

И верно, месяца через два Немченков позвонил снова и с тысячью извинений поинтересовался, не может ли Борис Семенович с его огромными связями помочь в продвижении одного человечка из аппарата правительства на более солидную вакантную должность? Со своей присказкой «вынужден признаться» сказал:

— Это родственник моих близких друзей, я пекусь о его карьере. Увы, такова проза жизни.

В таких вопросах Хитрук был искушен, речь шла о низовом звене, для него просьба и впрямь была мелкой. Он без особого труда оказал услугу Георгию Алексеевичу, после чего они отобедали, с пятью переменами тарелок, в «Большом», на углу Петровки, с видом на Кузнецкий Мост. Расплачивался, разумеется, Немченков, искренне благодаривший за содействие и воспевавший здешнюю ресторанную культуру.

Да, он, конечно, знал об истинных занятиях Хитрука. И, слегка поругивая болтологию экспертократии, нахваливая реальные знания работающих «в поле», без стеснений расспрашивал о видах на близкое будущее России — в понимании Бориса Семеновича, который не только не скрывал своих политических настроений, а показывал себя горячим радетелем интересов власти. Он вообще оказался приятным собеседником, этот Георгий Алексеевич, разобъяснявший проблемы тех, кто «на земле», часто упоминая в этой связи собственную персону. Вдобавок, мимоходом вернувшись к недоразумению, возникшему при поездке Хитрука на Южный Урал, едва уловимым намеком дал понять: он готов повторить то, что назвал «чепухой», причем неоднократно. И чуткий на этот счет Борис Семенович в утомительной симфонии его слов расслышал знакомый мотивчик модного шлягера.

Но с чиновной юности обученный не торопить события, Борис Семенович счел за благо поставить их отношения на паузу. Однако же — странно, — задавшись вопросом о размещении в СМИ компромата, прежде всего вспомнил именно о Немченкове. Вопрос был очень непростой. Как объяснить, что он, Хитрук, подставляет председателя правления банка, в котором служит, пусть и формально? Упоминание о фейке исключено абсолютно, ибо может стать губительным для ВВ, а соответственно, и для самого Хитрука. Такие варианты Борис Семенович, поёживаясь, называл «массажем спины березовыми розгами». Значит, предстоит выступить в роли великого правдолюбца? Но это попросту нелепо, не его вид спорта, — никто не поверит, найдут способ «настучать» ВВ, который обязан будет остановить публикацию компромата. Но Немченков с его хитрым, новаторским методом сближения через «чепуху», казалось Борису Семеновичу, способен воспринять просьбу о вбросе компромата без лишних эмоций. «Ему нужен лично я, мои административные связи. Да и деньги передавать через него удобно, — размышлял Хитрук. И вдруг его осенило: — Надо намекнуть на мою личную финансовую заинтересованность!» Да, да, именно так! О боже, как он любил такие распасы с прикупом! И пусть думает что хочет. К тому же ему просто незачем продавать меня, никакого навара не получит.

В свое время, оказавшись за одним столом с Немченковым на кремлевском приеме, — в амфитеатре рассадка была свободная, — Хитрук не учел давнюю мудрость, изреченную старой черепахой из мультфильма: случайности не бывают случайны. А теперь не мог предположить, что его просьба для Георгия Алексеевича Немченкова станет чем-то вроде манны небесной, тот и мечтать о таком двойном везении не смел. Как говорится, в самую голодуху Хитрук прислал ему курьера с отменной пиццей! Пачка новеньких стодолларовых купюр, в качестве «чепухи» подаренная Хитруку, входила в план вербовки, одобренный Винтропом, и предложение Бориса Семеновича слить компромат стало компроматом на него самого, облегчая дальнейшие отношения с этим весьма осведомленным чиновником. Но еще более заманчиво другое: те десять тысяч долларов подотчетны, а просьба о вбросе компромата — плевать на кого! — с обещанием щедрой, по сути, безлимитной оплаты наличными позволяла сорвать хороший куш, не ставя Боба в известность. Левое бабло в работе на Винтропа! Это даже безопаснее, чем левые доходы по служебной линии.

На следующий день Немченков пригласил Суховея.

Коридоры большого пятиэтажного здания в центре Москвы, которое за столетие претерпело немало внутренних перестроек и в чьих стенах «селились» то крупные, то карликовые конторы, были безлюдны. Из-за вирусной угрозы отправили по домам секретарш и низовых клерков, сократили техперсонал, оставив лишь дежурных электриков, связистов, сантехников. Канцелярская жизнь замерла, но руководящий состав до уровня замзавов управлений — на месте. Зато на внутренних парковках машин заметно поубавилось, и Суховею, как молодому отцу, великодушно выдали временный пропуск, чтобы, уберегаясь от заразы, не шастал по вагонам подземки.

Малолюдие помогало сохранять социальную дистанцию — новое понятие, сразу ставшее общепринятым. В лифты садились по одному, за руку не здоровались, у каждого в кармане флакон с антисептиком. В одиночестве шагая по переходам здания, Суховей прыснул спреем и, крепко потирая ладони, гадал о теме предстоящего разговора.

Конечно, не угадал. Георгий Алексеевич в привычной манере расхаживал вдоль окон, глядевших в сторону Кремля, и до странности откровенно для кабинетной беседы делился, как он сказал, необычными, нестандартными ньюс:

— Валентин Николаевич, мой знакомый попросил о любопытной услуге: через СМИ помочь со вбросом компромата на некую малоизвестную личность. Кто этот знакомый и на кого компромат, не имеет значения, поскольку речь о частном случае, к нам, — словосочетание «к нам» он сопроводил жестом, указующим на себя и Суховея, — отношения не имеющем. Важно другое: услуга будет щедро оплачена! А у вас, Валентин Николаевич, насколько мне известно, есть приятель — опытный журналист со связями. Почему бы не дать ему хорошенько подзаработать? Мой знакомый, видимо, решает свои личные проблемы, обладая средствами для вознаграждения за помощь. Но буду откровенен: оплата наличными, отчет о расходовании средств не требуется. Надеюсь, вы меня понимаете, Валентин Николаевич? Стесняться незачем, вопрос ни в коей мере не касается служебных дел. Совесть чиста! Да и вам, с новорожденным на руках, эта негоция не помешает.

Вдруг весело переключился на совсем другую тему:

— Да-а, много любопытного привносит эта вирусная катавасия. Очень красочная палитра событий. Кстати, я заметил, что среди той части наших сограждан, которые вечно недовольны и вечно несогласны, уже не слышно идиотского вопля «Пора валить!». Эта публика, наверное, сейчас в первых рядах скупщиков пипифакса. — Засмеялся: туалетная бумага нынче идет по разряду биржевых «ценных бумаг».

Суховей чутко ухватил, что Немченков говорил исключительно в пределах служебной лояльности — как говорится, только дача и чача. А словосочетание «к нам» выделил не голосом — пантомимой. К тому же непохожее на него явно намеренное и в осудительном тоне восклицание «Пора валить!». Вся эта игра слов, непривычное многобуквие означали, что последует продолжение, уже не предназначенное «для люстры», как в обиходе аппаратчики называли прослушку. И верно, Георгий Алексеевич, взглянув на часы, закруглился:

— Валентин Николаевич, я надеюсь, вы свяжетесь со своим приятелем. А мне надо поторапливаться. Через десять минут должен стартовать на доклад в Администрацию Президента.

Через десять минут Суховей ждал Немченкова у подъезда. Георгий Алексеевич удовлетворенно кивнул:

— Машина у проходной. Проводите меня. — И сразу начал негромко пояснять: — Речь идет о левом заработке. Причем ни малейших нарушений! Но есть одна оговорка: о таком заработке совершенно незачем информировать Винтропа. Его это не касается, это наша, так сказать, внеплановая добыча. Об этом надо жестко предупредить вашего журналиста. Ему достанется не такая уж маленькая сумма — двадцать тысяч долларов. Как говорится, не помешает. Оплата публикации его заказных статей пойдет отдельно. Наверняка он выиграет и на этом. Провернуть операцию с компроматом надо в течение полутора месяцев. В каких газетах будет намечен вброс, вы мне сообщите, а я согласую с заказчиком. Возможно, он сам назовет желательные СМИ. Вот, пожалуй, и все, уважаемый Валентин Николаевич. — И заговорщицки улыбнулся, давая понять, что все причастные к этой левой спецоперации получат хорошую прибыль. Оттопырив два пальца, снова указал жестом на себя и на Суховея, подразумевая, что по двадцать тысяч придется на каждого.

«Если он говорит о двадцати тысячах долларов для Соснина, значит, уверен, что десять из них я оставлю себе, — думал Суховей, неторопливо шагая к машине, припаркованной на одной из площадок за углом главного здания. — Следовательно, он так же поступит со мной: даст десять, оставив себе столько же. Плюс то, что положено лично ему. Итого, по нисходящей: тридцать, двадцать, десять... Нормальный чиновный расклад, предполагающий, что доля начальства всегда больше».

Своеобразный все-таки тип этот Немченков. По своим каналам Суховей знал, что суховатый, внешне аскетичный Георгий Алексеевич не чурался тайком заниматься техобслуживанием силиконовых грудей некоторых дам полусвета, не скупясь на услаждения их ювелирных вкусов. Опытный клиницист! Да и поклониться бильярдному столу любил. А потому нуждался в левых приработках. Да-а, темна вода во облацех.

Суховей усмехнулся, даже негромко хмыкнул вслух, но вернулся к прежней теме, вспомнив сказку о репке, вытащить которую помогла маленькая мышка, ухватившаяся в конце длинной цепочки старателей. Перед мысленным взором знакомый образ как бы вывернулся наизнанку: репка — это большой денежный мешок, из которого вытекает ручей долларов; он постепенно мелеет, орошая каждое последующее звено цепочки, и тому, кто замыкает ее, кто делает дело, достаются крохи. Да, нормальная, устоявшаяся в чиновной среде система посредников, на которую, словно на шампур, нанизаны этажи и эшелоны бюрократической вертикали, вся пирамида власти. Если вдуматься, она криминально повязывает низы и верхи еще и потому, что способна работать в обратную сторону. Добыча множества «мышей», обогащая каждый вышестоящий этаж, в итоге наполняет денежный мешок — эту «репку», глубоко зарытую в административную почву, а по сути, источник власти. Те, кто ею обладает, — они, из интересов своего кармана, и плодят «мышей», позволяя им сытно кормиться в государственных амбарах и тощих закромах простого люда. Греховный век! Суховей снова усмехнулся. Метафора известной сказки помогла осмыслить одну из тайн монолитного чиновного слоя. Вот она, групповая, круговая порука! Безымянный знакомый Немченкова, заказавший публикацию компромата, — вряд ли верхушечное звено этой скрытной безналоговой денежной цепочки, над ним кто-то еще, а возможно, еще и еще. Компромат на председателя правления крупного банка! Эта драчка не новый ли раунд верхушечной борьбы, начавшийся после отставки Медведева?

Разумеется, Суховею не дано было знать, что он невольно участвует в ухищренной политической комбинации с использованием фейкового самооговора. Однако, волею обстоятельств погруженный в недра чиновного слоя, а вдобавок включенный в нелегальную агентурную игру, он чутьем профессионала не мог не ощущать, что на задворках этого слоя начинаются какие-то новые процессы, связанные с переменами на самом верху, со сдвигами в стиле управленческой жизни.

Когда сел за руль, эти отвлеченные размышления разом оборвались, уступив место практическим прикидкам. Ясно, что Соснина обирать нельзя, хотя Немченков прав: Димыч, несомненно, завысит стоимость размещения статей в свою пользу и выиграет еще несколько тысяч. Суховей не станет половинить чужое не потому, что он такой уж раскристально честный, — просто эти приемы не в его жизненных правилах, а изменять самому себе противно и, кстати, опасно, — Глаша, чуткая к моральным заповедям, утверждает, что за их нарушение всегда настигает Господня кара, неизвестно где и как. Но что касается десяти тысяч, которые отслюнявит Немченков лично ему, — почему бы не взять? Действительно, чистый левый заработок. Левый — по отношению к Винтропу. К тому же Немченков еще и в том прав, что Дуняша заметно отягощает семейный бюджет. Приварок не помешает.

В тот же вечер он позвонил Соснину в Вильнюс и в телеграфном стиле скомандовал:

— Димыч, приезжай срочно, нужно написать статьи. В воскресенье жду звонка из Москвы.

— Какое срочно! — взвыл Соснин, пребывавший в бездельной вильнюсской полудреме. — Ты что? Картуз не по Сеньке! Везде карантин! Здесь даже гей-парад отменили. Как я доберусь до Москвы? Кто меня пустит?

— Ты гражданин России. Тюрьма на родине лучше могилы на чужбине. Перескочишь в Калининград, а оттуда самолетом или безостановочным транзитом. У тебя три дня.

Соснин помедлил минуту и вдруг спохватился:

— Статью или статьи?

— Ста-тьи!

Снова пауза, и после нее жалобный вопль:

— Но в Москве меня все равно запрут на карантин! Проклятый вирусняк!

— Вот и посидишь в затворе, карантинить полезно: в самозаточении пишется лучше. Как раз в две недели управишься. Заодно проведешь евроремонт мозгов. Пора! Магазин в тапочной доступности, с голоду не помрешь.

— В затвор не уйду, монаха из меня не получится. — Димыч, кажется, начал приходить в себя и уже деловито, даже хлопотливо, явно прикидывая варианты, спросил: — О чем писать? Где я возьму фактуру?

— Завязывай со стенаниями. Фактуру привезу я. Твое дело — выдать дерзкие статьи.

— Дерзкие? — Димыч явно воспрянул в предвкушении особо интересного и, соответственно, выгодного дела.

— Да, дерзкие. И запомни, самоизоляция это не синоним запоя. Вредно только в геморроидальном отношении. Все! Заводи мотор и не кашляй. В воскресенье жду звонка из столицы. Бог в помощь и скатертью дорога — в буквальном смысле, а то еще подумаешь, что посылаю подальше. До встречи, будь здоров.

— И тебе не хворать.

Суховей понял, что у Соснина, вдохновленного крупным заказом, сработал хватательный инстинкт, уже дензнаки в глазах. И включил форсаж, чтобы наверняка довести его до эмоционального буйства. Сказал волшебное слово, на журналистском жаргоне означающее платные заказные статьи:

— Джинса!

Конечно, ушлый Димыч сумел вовремя прибыть в Москву, где попал под негласную охрану в самоизоляции. Во вторник Валентин привез ему синюю папочку с тремя страницами компромата, а еще — вручил пять тысяч долларов. Хитрук, о существовании которого Суховей понятия не имел, узнав от Немченкова, что дело на мази и надо его ущедрить, принялся активно доить Стешинского, наряду с личной выгодой напоминая ВВ о своем избыточном усердии.

Разговор вышел памятный.

— Вот тебе торт со взбитыми сливками. Аванс, — сказал Валентин, передавая деньги. И пошутил игрой слов: — Сбывается то, что раньше сбыть не удавалось. Пять тысяч! Сделаешь дело, получишь еще пятнадцать.

У Соснина брови полезли вверх, он и в мечтах не гадал о столь щедром гонораре. Сразу спросил:

— Когда?

— После двухнедельного карантина у тебя будет еще месяц на хлопоты. В какие СМИ пристраивать статьи, я скажу. Кстати, средства на их размещение пойдут по особому бюджету. Назовешь сумму.

Брови у Димыча и вовсе взлетели вверх, смешно наморщив лоб. Он мигом сообразил, какие перспективы открываются перед ним. А Суховей, основательно разогрев Соснина, произнес слова, которые изначально катались на его языке:

— Да, имей в виду, заработок не от Боба. Заказчик вышел на меня напрямую, по служебным связям, и Винтропу знать об этом не обязательно, его такие дела не касаются, это наш с тобой левый доход. Ле-вый! Когда изучишь текст, поймешь, что он абсолютно не связан с линией Боба. Потому и куратор не в курсе. Ты хорошо усвоил все, что я сказал?

Зачем говорить Соснину, что деньги идут через Немченкова? Он его и не знает. Пусть думает, будто это Суховей начинает разворачиваться по-крупному, монетизируя аппаратные связи.

4

Чудесна осень в Приморье!

Леса и сопки, многоцветные, яркие, а из вертолетного поднебесья — словно ворсистый ковер, одеты нарядно. Бронзовеющий дубняк соседствует с ярко-желтым кленом, темно-зеленые ели украшены золотистыми шишками, березы слегка позванивают на ветру высохшими листьями. В эту благодатную пору людям не сидится в городе. Одни спешат на обильную осеннюю рыбалку, другие — по грибы, третьи, кто оборотистее, из выгоды ищут целебный лимонник и корень женьшеня, при каждой находке ритуально восклицая «Панчуй!». Всех, не оскудевая, одаривает дальневосточная природа.

«Ишь, в какую удобную пору проводят учения. Благодать погода! — назидательно думал Устоев, когда вечером, хотя еще засветло, водитель вез его на «19-й километр», к «дачам» Тихоокеанского флота. — Могли бы назначить и попозже, но знают, что скоро ветра и дожди».

И все же это были трудные дни. Бесконечные вертолетные подскоки с точки на точку, сон урывками — однажды прикорнул «на плаву», в кубрике, — напряженное ожидание рапортов о каждом корабельном или войсковом маневре, о результатах ракетных стрельб. Зато настроение нормальное, учения на море и на суше прошли по плану, недочеты зафиксированы тщательно. Еще несколько дней на подведение итогов, и можно улетать в Москву. Но сегодня вечер отдыха: щепоть спокойного времени в кругу тех, с кем трое суток мотался по эскадрам, дивизионам, гарнизонам, а потом — от души выспаться.

У калитки — вестовой в ухарской, набекрень бескозырке, со скорострельным «Здравжелтов». В просторной гостиной на первом этаже — длинный, под белыми скатертями внахлест обеденный стол персон на двадцать, а за ним вразброс — человек десять. На завтра назначен общий торжественный обед по случаю завершения учений. Но после напряженной трехдневной работы, когда и перекусить не всегда удавалось, несколько высших штабных офицеров по пути с аэродрома Кневичи во Владивосток заскочили сюда, на «19-й километр», зная, что здесь их ждет товарищеский стол.

Только Устоев в общевойсковой форме, остальные — контр-адмиралы, каперанги, кавторанги — во флотской, черной.

— Петр Константинович, садитесь поближе, — пригласил Устоева контр-адмирал Новик, жестом показал место напротив. — Подкрепитесь сперва, потом что-нибудь обсудим.

Слово «что-нибудь» он произнес с выразительной мимикой, потому что такой ужин для серьезных обсуждений не предназначен. Усталые мужчины, не взвинченные «разбором полетов», — слава богу, на учениях ни одного ЧП, что бывает не часто, — взяли тайм-аут, отключившись от служебной повседневности. Устоев не раз бывал на учениях, на испытаниях нового оружия — раньше наблюдателем, теперь инспектором — и хорошо знал неписаный закон неофициальных посиделок, когда отношения идут поверх званий, когда некуда торопиться и можно повспоминать о службе на других флотах, о командирах предыдущих поколений. В его образном мышлении эти неформальные встречи как бы воскрешали знаменитую иллюстрацию к рассказам Тургенева, где охотники у ночного костра делятся «случаями» о личных подвигах. Чье полотно, он не помнил, зато знал, что в военной среде никто никогда не расписывает свои достижения — здесь любят соревноваться по части историй о предшественниках, и чем глубже рассказчик «запускает руку» в прошлое, тем больше к нему почтения. На таких ужинах старшие — и по званию, и по возрасту — передают идущим за ними флотские легенды. Тандем поколений.

Так же у летчиков, у танкистов, у ракетчиков.

Стол был накрыт непритязательно, однако обильно — кок постарался от души. Несколько овощных салатов, мясная и рыбная нарезка, селедочка с картошкой, в вазах яблоки, апельсины, несколько откупоренных бутылок красного, хотя никто не просил налить. Литые подстаканники морского фасона, с рельефными штурвалами по бокам, а другие — с «орденом Победы». Парень в белом фартуке, в поварской шапчонке нашептал на ухо Устоеву три варианта горячего, и он выбрал гуляш с пюре.

— Вы, Петр Константинович, на Русском острове уже побывали? — спросил Новик.

— За неделю до учений прилетел, ваши ребята первым делом меня на Русский и отвезли. Достопримечательность!

— Теперь Русский остров на пике цивилизации, даже грандиозный аквариум соорудили. Знатоки говорят, что забористее, чем в Ницце. Сам-то я на северные берега Средиземного моря не десантировался.

— Раньше, до моста, Русский был непролазной глушью, — подхватил каперанг, сидевший через два пустых стула от Устоева, щуплый, росточком, как говорят, три вершка при двух аршинах, с острыми, сверлящими глазами. — Мы на острове небольшой экипаж держали, но плавали туда неохотно, он гиблым местом считался.

— Это почему же гиблым?

— В прямом смысле. Там в 1963 году жуткая катастрофа случилась. «Груз 200». Двенадцать человек.

— Почти шестьдесят лет назад! Очевидцев, понятно, уже не осталось, — обратился к Новику контр-адмирал Борткевич. — Потому мы с вами, Николай Тимофеевич, о той катастрофе и не слышали.

— Нет, один человек остался, — деликатно возразил каперанг.

— Это кто же? Ему за восемьдесят должно быть, такие не служат.

— Капитан второго ранга в отставке Капитонов. Во флотском музее. На стендах та катастрофа не отражена, но в частном порядке в деталях о ней рассказывает — очевидец! А как музейщик даже документы кое-какие показал.

— Ну-ка, ну-ка, Арсений Петрович, расскажите, — заинтересовался Новик.

— История трагическая. В тот год парад на День ВМФ проводили у нас. Корабли 1-го и 2-го ранга встали в кильватер в Амурском заливе, планировали и воздушную часть. Но погода! Очень низкая облачность. Рядили-рядили и все же решили лететь: главком ВМС прибыл, а военлёты, выходит, в кусты? Тридцать ракетоносцев Ту-16. Армада! Десять отрядов по три самолета. Капитонов говорит, в жизни такой мощи не видал, небо застили. Взлетели из Кневичей, на высоте собрались и давай пробивать облачный слой. Выскочили над озером Ханка и шли так низко, что коров распугали. — Сдержанный, как подобает высшим офицерам, каперанг не мог скрыть волнения, чувствовалось, подходит к развязке. — Перед Амурским заливом облака совсем прижали. У крейсера клотик сорок два метра, а флагманский отряд летел на пятидесяти. Второй отряд — на семидесяти, третий снова на пятидесяти. Тридцать громадных ракетоносцев бреющим полетом! Как представлю, жуть берет. Корабельные экипажи стояли на палубах парадным строем, с моряков бескозырки и посшибало. Внезапно эта махина сверху свалилась, рев адский, оглушительный, ремешки к подбородкам опустить не успели. Командующий авиацией флота — он с крейсера руководил — кричит по рации: «Молодцы! С блеском прошли!» А Павловский, командир дивизии...

— Погодите, Арсений Петрович, — прервал Новик. — Павловский, я слышал, командовал авиацией ТОФ.

— Позднее, Николай Тимофеевич. А тогда он на ракетоносной дивизии был. Да-а... — Нашел нить повествования, продолжил: — А впереди по курсу стометровый берег Амурского залива, вы это знаете. Потому сразу за клотиком, уже в облаках, каждый отряд разлетался веером. — Показал три растопыренных пальца: указательный, большой и мизинец. — Когда на солнце вынырнули, Павловский стал всех запрашивать. А двое не отзываются. Он на крейсер сообщил, а оттуда: в облаках была вспышка... В общем, выяснилось, что во втором отряде замкомэска не ушел вправо, а для форса решил пробить облака рядом с комполка, истребительным строем. Это как за штурвалом без лоции... И на высоте сто пятьдесят метров...

— Ух! — громко выдохнул Новик, а Устоеву от волнения жарко стало.

— Как раз над Русским островом, — завершил каперанг. — Капитонов говорит, где сейчас университет. Сразу послали спасательную команду, да нашли-то от двух экипажей... — Поморщился, словно лимон во рту. — Шестьсот граммов... В закрытых гробах хоронили. Мешочки с песком. Та катастрофа — как запекшаяся кровь, не отмоется.

За столом настала тишина. Новик подозвал кока:

— Пусть нальют по бокалу.

Не чокаясь, выпили, и каперанг добавил:

— Павловскому вынесли о неполном соответствии. Его что спасло? С командиром полка должен был лететь какой-то журналист, а комдив, когда маршировали «пеший по летному» перед самым взлетом, взял его к себе, на флагманский ракетоносец. Вы же знаете, Николай Тимофеевич, кабы погиб штатский, наказали бы по всей строгости.

Новик кивнул.

— Знаю, знаю. — После длинной паузы сказал: — О Павловском мне рассказывали. Говорят, чудо-летчик был, но командир невезучий, большие печали на его долю выпали. Когда командовал авиацией ТОФ, его тоже подвел парад на День ВМФ. Не здесь, в Ленинграде. С разрешения Москвы снарядили туда флотский Ил-18, почти вся адмиральская головка ТОФ полетела, некоторые с женами. А когда возвращались, Ил разбился на взлете. О-очень громкий скандал был! Оказалось, в проход между рядами загрузили рулон бумаги для нашей газеты, да не закрепили. Самолет нос задрал, рулон и покатился, тяжелый, около метра в диаметре. А нарушение центровки на взлете... Сами понимаете. Павловский не летел, но его убрали. Командующего ТОФ сменили. Я еще не служил, но у моих первых командиров та история была свежа в памяти. — Помолчав, философски подытожил: — Вот такие они, волны русской реки.

Тишина стояла долго, и Устоев воспользовался паузой, чтобы докончить остывший гуляш.

Потом Борткевич, чтобы сменить тему, сказал:

— Кстати, ровно триста лет назад — в 1720-м, Петр повелением царского величества утвердил первый Морской устав России. Я пока не понял, будет ВМФ отмечать? Или проскочим мимо даты? Мне кажется, тут медиаполитика недорабатывает.

Ответом был невнятный гомон, и Борткевич снова сменил тему:

— Интересно вы, Николай Тимофеевич, объяснили: «На северные берега Средиземного моря не десантировался».

— Истинно так. На южных-то берегах бывал неоднократно.

— Я обратил внимание на саму постановку вопроса. Человек штатский, скорее всего, сказал бы: в Ницце, в Монте-Карло не был.

— Монте-Карло! — воскликнул Новик. — А слышали о знаменитой «ловушке интеллекта», которая оттуда пошла? В казино убеждены, причем на уровне поверья: если какой-то номер долго не выпадает, ставку надо делать именно на него. Это и есть «ловушка интеллекта», потому что строгая наука гласит: вероятность последующего не зависит от исхода предыдущего. Это принцип всеобщий, всех жизненных явлений касается. По всем азимутам. По сути, речь идет о неверном понимании фактора случайности.

— Любопытно... Но в данном случае меня заинтересовали именно «северные берега Средиземноморья». У нас, флотских, свой изгиб ума, знаете, пафос расстояний — это штуковина вполне материальная. Русское мышление вообще априори географическое, пространственное, стратегический формат. Какими категориями мыслим? Вся Океания — от Гавайев до Аляски. Американский Индо-Тихоокеанский ромб, черт бы его побрал... Южно-Китайское море — это Средиземноморье АТР. Вспоминая кого-то из символистов, можно сказать — земшарно думаем, по Пушкину — с «владычицей морской» побратались. А перефразируя Бродского, ходим на все четыре стороны, шторма посылаем на три буквы. Под Андреевским флагом Мировой океан бороздим, кругосветками биографию пишем. Мозговые ресурсы пропитаны ощущением мировых пространств. — С улыбкой добавил: — И где надо сообразно надобности лимит присутствия обеспечиваем.

Новик ответил:

— Если по-крупному, у флотских мышление крупнокалиберное, геополитическое, глобальное. Более того, я бы сказал, геохронополитическое, — сделал упор на «хроно», — ибо занятие мореходством, с какого боку ни посмотри, побуждает мыслить не только в пространстве, но и в историческом времени. Возьмите Крузенштерна. Разве открытие Антарктиды не есть чистейшая геополитика, помноженная на загляд в будущее? На этот счет можно назвать плеяду великих русских имен, просиявших в истории.

— Надеюсь, за этим столом меня верно поймут, — улыбнулся Устоев, — но стратегическое мышление на основе геохронополитики — вы трижды правы, точно сказали, Николай Тимофеевич — вообще свойственно высшему звену русской военной иерархии. Всегда, во все времена. Но в отдельные периоды этот стратегический взгляд торжествует и в государственных масштабах.

— Вы хотите сказать, что сейчас именно такой период? — сразу угадал Борткевич.

— Я имею в виду, что сейчас несомненная польза таких подходов осознана руководством страны. А что касается периода истории... Мне сдается, что в наше стремительное время полезнее говорить об исторических развилках. Мир меняется так быстро, что четкая ориентация на развилках истории становится залогом успеха.

Устоев понял, что разговор повернул в «генеральское» русло. Люди со стороны полагают, будто высшие чины заняты лишь военными проблемами — боеготовностью, версткой планов на любой вариант милитари-событий, вооружением, оперативными заботами. На самом же деле прошедшее через академию «генеральское сословие» постигает науки капитально: образованнейшие люди с двумя высшими — аналитики, концептологи, философски продвинуты, о России мыслят через геополитику, историю. Широкий кругозор, высота мысли, многознание научного уровня. Увы, по статусу публичные дискуссии им не положены. Зато в своем кругу...

И Петр Константинович продолжил:

— Позвольте в этой связи некое поэтическое отступление. Помните, «Умом Россию не понять...»? Так вот, я бы слегка уточнил великого классика: чужим умом! Наши-то с вами мозги все-таки близки к осмыслению происходящего.

Борткевич согласно кивнул. И Устоев добавил:

— Я знаком с концепцией философа Цымбурского...

— Я тоже, — сразу откликнулся Новик. — Его «Остров Россия» меня очень впечатлил.

— Простите, Николай Тимофеевич, я тоже слышал об «Острове Россия», однако, признаюсь, слабо представляю себе суть этого понятия, — встрепенулся Борткевич.

Устоев заметил краем глаза, что говорения двух «своих» адмиралов и генерала из Генштаба очень интересны сидевшим за столом каперангам и кавторангам — ножи-вилки в сторону, сполна «ушли» во внимание. Для них это высший пилотаж. И хотя Новик любезно предложил ему разъяснить концепцию Цымбурского, генерал, понимая ситуацию, не желая выступать в роли генштабовского светила мысли и неиссякаемого источника мудрости, сказал:

— Николай Тимофеевич, вы вспомнили об «Острове Россия», вам и продолжить.

Он знал правила игры. Одноместные шлюпки на флоте не в ходу. Лучше, если капитанить будет Новик, если перед офицерами ниже рангом на возвышенные темы выскажется их начальник. Не исключено, Борткевич подкинул вопрос именно для этого.

И контр-адмирал Новик, человек пристального ума, темноволосый, коротко стриженный, мужикастый, с волевыми чертами продолговатого лица, выдававшими долгую командирскую службу, скрестив руки на груди, откинувшись на спинку стула, сказал:

— Ну что ж, как писал Николай Заболоцкий, душа обязана трудиться и день и ночь, и день и ночь.

И без барабанной дроби восхвалений, словно беседуя сам с собой, принялся, по его же словам, «из уст в уши» просвещать своих офицеров. Суть разъяснений сводилась к тому, что Цымбурский считал Россию самостоятельной, отдельной цивилизацией, не готовой ни сливаться с кем бы то ни было, ни подчиняться кому бы то ни было — идет ли речь о Западе, о Востоке или Юге. Только сотрудничать. Человек военный, он и краем не коснулся боевой истории, уповая на великий духовный и нравственный потенциал России, ее геополитическую энергию. Хотя, конечно, упомянул, что «Остров» еще и потому, что Русь нередко и успешно в одиночку противостояла натиску окружавших ее сплоченных внешних ворогов. Закончил неожиданно:

— Кстати, Георгий Победоносец не копьем, а словом побеждал. Считаю, что операция «Ы» как раз в русле этой стратегии. Пусть воробьи теперь на кошку чирикают.

— Операция «Ы»? — непонимающе переспросил один из офицеров.

— Был «Крим», через «и» с точкой, а стал Крым, — рассмеялся Новик.

Устоев, как принято говорить, раскрыл бы тему несколько иначе, напомнил бы о духовном походе России к своим истокам, о ее геополитическом ядре и хранительных началах, о циклизме истории и саморазвитии, об освоении Зауралья, Дальнего Востока — вот он, эпохальный вызов! Цымбурский — выдающийся русский ум, памятное имя национальной мысли; кстати, кажется, он и ввел в обиход геохронополитику. Однако с сутью сказанного Новиком Устоев был согласен вполне. И, слушая контр-адмирала, думал именно об этой непостижимой загадке русской жизни: в кают-компании, где собрались высшие флотские офицеры, не о морских походах размышляют — о высоких сущностях, культурных традициях и народных устоях. А по сути — о державостроительстве. Чувствуют температуру момента.

Разъезжаться начали в двадцать два часа.

— Ну что, бери шинель, иди домой? — сказал Борткевич, поднимаясь из-за стола.

Контр-адмиралы жили почти в центре Владивостока, у некоторых офицеров квартиры совсем близко — на Второй речке. А Устоев остался, ему постелили на втором этаже, в одной из скромных гостевых комнат.

Когда ехал в машине на «19-й километр», крепился, чтобы не клевать носом. Но сейчас спать не хотелось. Приоткрыл окно, выходившее в темный сад, затихший от безветрия, удобно облокотился на подоконник. Легкая прохлада уходящей приморской осени бодрила, безмятежностью веяло от полуночной дрёмы природы, хотя где-то далеко-далеко уже начинала вспыхивать засветка от наплывающего грозового фронта. А мозги буравил застрявший в них рассказ о генерале Павловском. Чудо-летчик, но невезучий командир... В памяти, словно в зеркале заднего вида, проступило былое. Служба у него шла по расписанию. После долгого «блуждания» по военным округам и мерного нарастания числа и размера звездочек на погонах его перевели в Москву. А дальше, как говорится, «освободите лыжню!» — академия, после нее — Группа главных специалистов на Фрунзенской набережной. Там он занимался вооружениями, стал порученцем замминистра, по паркетам не скользил, но в положенные сроки по выслуге лет и по заслугам получил генерала. Потом переехал на Арбат, в Генштаб. Все путем. Как человек военный, жил в мире с собой.

Но в личной жизни он невезучий.

Потому и не любил Петр Константинович посещать свое прошлое. Треска и тоска.

После училища вместе с Лехой Песоцким они попали на удаленную локаторную «точку», затерянную среди бескрайних лесных просторов. Гарнизон — двадцать человек, включая охранение, вне службы — только телевизор и чтение. В отличие от космических кораблей, экипажи которых проходят тест на совместимость, здесь команды сборные, не все уживаются друг с другом, что порой омрачает службу. Но не суть, главное в том, что для двадцатилетних старлеев, угодивших на малолюдную «точку», и чумазая девчонка сойдет за Мерилин Монро. А Зоя, подрядившаяся работать на «точке» в столовой, отличалась городским обликом, даже помаду носила в кармашке фартука, на глазах у вспотевших старлеев периодически подкрашивая губы. Все на нее заглядывались, но из нескольких воздыхателей выбрала она Устоева. А Леха Песоцкий женился на Любе, ее подружке, которую Зоя с разрешения командира вызвала на побывку. Двум молодым парам жить стало куда как веселее. Правда, Леха нередко жаловался: «Петька, собачимся мы с Любкой жутко. А как поругаемся, спим членораздельно. Что за жизнь!» У Петра было спокойнее — лишь мно-ого лет спустя, когда пошли неполадки, Зоя объявила ему, что завербовалась на «точку», чтобы удачно выйти замуж. «Макияж под камуфляжем, — с упреком в свой адрес вспоминал потом Устоев те времена. — Классический военно-полевой роман».

Со временем Устоев и Песоцкий разлетелись по разным округам, но не потерялись. Леха вскоре сообщил, что первый пошел, а через два года у него и второй сын родился. Но Зоя рожать упорно отказывалась, условия, мол, для детей еще не созданы.

Создались условия лишь после того, как Устоевы перебрались в столицу. Зато Петр одним махом догнал приятеля: девочки-близняшки! Но счастливое отцовство длилось лишь года три. Засада оказалась домашнего свойства: дорвавшись до генеральской жизни, без профессии и не нуждаясь в заработке, Зоя огламурилась: обколола губы, обзавелась нарядной требухой и начала «косить» под модную, сперва выпивать с подругами, а потом, предположил Петр, загуляла и с другом. Как по Некрасову: пиры, бессмысленное чванство... Скоро мнимости стали ошарашивающей явью. Он в ту пору часто летал на полигоны, где испытывали новое оружие, и однажды обратный борт прибыл в Москву поздно вечером. Но, приехав домой, он увидел девчонок спящими в кроватках, а Зои не было. Она заявилась после полуночи, и тут уж — «Ой, мама, не горюй!». Для оправдания сгоряча избрала лучший способ обороны — пошла в атаку, красноречиво объяснив мужу, что никогда его не любила, жить с ним не желает, подаст на развод и будет требовать алименты на двоих детей. В общем, добро пожаловать в мерзкую реальность. Не жизнь, а пустая кобура.

Генералы тоже плачут, хотя и без слез.

Устоеву понадобилось три дня, чтобы снять на Октябрьском Поле, где Минобороны издавна строило дома, однокомнатную квартирку, куда он и переехал. Об алиментах речи не шло, каждый месяц он исправно отсылал Зое две трети зарплаты, получая за это право один раз в месяц видеть дочурок.

Но развестись они не успели. В какой-то жуткий день Устоеву позвонили из милиции и сообщили, что вчера поздно вечером его жена попала в серьезную автомобильную аварию, она — в Склифосовского. Петр помчался туда, но опоздал...

Так он стал вдовцом с двумя пятилетними близняшками на руках.

Подробности катастрофы оказались банальными: пьяный водитель, превышение скорости и извечный фонарный столб.

Он вернулся в квартиру, где был прописан, и через сервисную службу срочно нанял няню для ухода за детьми — пока из Екатеринбурга не прилетит Артемьевна, теща Песоцкого, под мощным напором зятя-полковника, наступив на горло да по доброй воле изъявившая горячее желание неопределенное время пожить в Москве. После всех этих передряг, после тяжкого жизнекрушения Устоев, борясь с собой, «армагеддонил» несколько месяцев. Но постепенно жизнь вошла в новое русло: в Генштабе он чаще стал мотаться по гарнизонам и не пропускал окружные учения, доверив Ирушку и Надюшку добросердечной, сноровистой и крепкой для своих шестидесяти пяти Артемьевне.

Да, по личной судьбе он невезучий, жизнь — пустинка. Как там у Лермонтова? Ловля счастья и чинов? Чины есть, да со счастьем не получилось. Непроходящая тоска. Тут уж Ремарка вспоминай, которым увлекался в юности: «Тот, кто ничего не ждет, никогда не будет разочарован».

О своей потаенной горечи, о семейных неполадках, об исподнем он, разумеется, на службе не докладывал: проза жизни, бытовая драма, барахольные дрязги. А трагедия, случившаяся с Зоей, автоматом вообще обнулила прошлое. О нем знали только два человека: Леха Песоцкий и Иван Максимович Синягин.

Синягин... В те годы Устоев еще работал в Группе главных специалистов, и ему поручили курировать передачу интересной оружейной технологии гражданским отраслям. На южноуральском узле ВПК он и познакомился с этим крупным бизнесменом, готовым взяться за сложное дело, часто прилетавшим на завод, где безвылазно сидели его спецы. В ту пору Петр Константинович не понимал те сложные и ложные смыслы: почему вокруг важного проекта идет закулисная борьба? Но Синягин, хотя давно стал москвичом, был из местных, познакомил полковника Устоева с сестрой, жившей на Южном Урале, приглашал к ней в гости и однажды за дружеской рюмкой коньяка откровенно поведал о своих «камушках в ботинках», о мытарствах, о том, что ему, радеющему за Россию, приходится «держать два в уме». Он был гораздо старше, однако это не помешало им хорошо понять друг друга.

Когда обмывали генеральское звание, Устоев пригласил в ресторан и Синягина. С тех пор Иван Максимович тоже начал звать его на неформальные застолья, в том числе в загородной обстановке, — всегда с супругой. И когда Петр Константинович стал наезжать без Зои, видимо, по наитию почуяв неладное, на пару с генералом слегка хряпнув коньячку, по-отечески, обращаясь на «ты», с «пытками при дознании» допросил его. Он был из другой, не военной среды, вдобавок с кагэбэшным прошлым, что служило гарантией от утечек, и Устоев раскололся о погоде в доме: штормит.

Синягин выслушал молча, потом сказал:

— Не дергайся, это судьба, разлад жизни. Такие узлы Господь развязывает.

А примерно через месяц Зоя разбилась.

«Да-а, Синягин, Синягин... — подумал Устоев, прикрывая окно. — На следующий год, в апреле или в марте, точно уж не помню, у него юбилей. Семьдесят! Готовится праздновать широко, чуть ли не сотню гостей задумал собрать. Недавно звонил, весело сообщил, что всех недругов нахлобучил, “разобрался” с газопроводом, прокладка которого поначалу застопорилась, угрожая срывом всего проекта. Вовремя успел Синягин! На юбилеи надо выходить с победами».

5

К деревенскому ритму жизни Вера приспособилась наособицу. Ранняя побудка? Да ради бога! Но ложиться спать до одиннадцати вечера не получалось: убаюкав сына, усердно садилась за компьютер — оплот ее здешнего веселья, окно в большой мир, — а днем укладывалась на час-полтора вместе с Яриком, возмещая ночной недосып.

Виктор привез их в Поворотиху, едва началась истерика с коронавирусом и запахло самоизоляцией, как изысканно, на чиновном словоблудии назвали карантин. Решение приняли на семейном совете, исходя из новой житейской логики: Донцову, хошь не хошь, придется по-прежнему почти каждый день мотаться по делам, и, как ни соблюдай социальную дистанцию, он может «подхватить» этот проклятый вирус, занеся его домой. А Вера с Яриком будут безвылазно сидеть в четырех стенах, и, сколько ни проветривай, парня неизвестно на какой срок лишат свежего воздуха, что тоже негоже. Поэтому мысль о временном заточении в Поворотихе возникла сама собой.

Вечером Донцов позвонил Деду, чтобы сообщить о семейных планах. Но тот почему-то замялся, спросил:

— Когда?

— Да хоть завтра. Голому только подпоясаться.

— Не-ет, Власыч, давай-ка лучше послезавтра. Мне надо кое-что по карантину уладить.

— Какой еще карантин? — всполошился Донцов. — И у вас вирус гуляет?

— Чтоб не гулял, мы село и закрыли. С двух сторон трассу перекрыли, нету теперь через нас сквозного проезду. Кому в Тулу, кому в Алексин пущай кругом, по главной дороге едут. А к нам только свои. Я предупредить должон, общественность у нас начеку.

Когда ехали в Поворотиху, смеясь, обсуждали тамошние строгие антивирусные порядки. Виктору даже из машины вылезти не позволили. Высадил пассажиров — и отваливай. Забавно! Если бы Донцов, не приведи господь, заразился, разве не подхватила бы вирус и Вера, остающаяся в Поворотихе?

Но все оказалось гораздо серьезнее.

Русская деревня, вспомнив давние общинные традиции, проявила живучесть, достойную нового века, и смекалисто сообразила, что только хором, только всем миром можно уберечься от угрозной напасти. А вдобавок сохранить привычный строй жизни. Теперь «засеку» выставили со стороны Москвы, откуда исходила главная опасность. У Григория Цветкова собрались старейшины — не по возрасту, как на Кавказе, а по местному авторитету — и решили, что, во-первых, Поворотихе, скорее всего, придется летовать без дачников, а во-вторых, уже сейчас надо учредить строжайший всеобщий карантин. Чтоб ни один чужак, никакая чухня в село не заглядывали, чтоб столичные родственники не наезжали, и пусть вся местня завяжет с делами в Алексине, там никто из наших не работает, только по магазинам шастают. Согласовали с автоинспекцией и дали пару дней на «мобилизацию»: затариться гречей, консервами, спичками, солью, каким-нибудь подарочным товарцем, у которого упаковка дороже изделий, само собой, спиртным закупиться и — самоблокада! Замерло все до рассвета! Вере с Яриком удалось прорваться лишь после долгих препираний Деда с Цветковым.

Свободное соседское общение оказалось ценнее прибытков от дачного сезона. Через деревенскую поруку Поворотиха добровольно самоизолировалась, затворила ворота, уйдя в себя, сплотившись, сообща противостоя всемирной беде.

Антонина полностью освободила Веру от хозяйских хлопот, и, нарядив Ярика по погоде, соответственно одевшись сама, она блюла охранительный режим его здоровья. Подолгу сидела в летней беседке, пока он возился с игрушками на дощатом полу, каждые полчаса, держа сына за руку, обходила беседку по кругу: Ярик делал первые шаги, но увлекаться пешими прогулками пока незачем, мягкие детские ножки могут изогнуться «по-кавалерийски».

Безделье располагало к раздумьям. Именно к думам, а не к мечтаниям. После рождения сына жизнь вышла на «заданную траекторию», через пару лет Вера планировала рожать снова, и в личном плане мечтать не о чем — надо лишь неустанно молиться за здравие. Покоя не давала тревога за будущее. Рождение сына — это появление на свет очередного поколения. И как сложится его судьба? По науке, знала Вера, длина поколения составляет двадцать пять лет, и хотя в последнее время замелькали то «миллениалы на стероидах», депрессивные и конфликтные, то сомневающиеся во всем «дети гаджетов» — онлайновые зумеры, на самом деле это вариации «цифровиков», явившихся после перестроечных «бумеров», не более. Бесприютная молодежь травматических 90-х живет в соцсетях, «нулевые» родились в них, вот и все различия. А Ярик, он действительно из новых. На Южном Урале, на «заседаниях» у Остапчуков, она совсем политизировалась, привыкнув постоянно осмыслять происходящее. И с Донцовым они не раз гадали, в каком мире доведется жить сыну. Прежние лета неспешности считали топтанием на месте, бесконечным настоящим без будущего. Власть называла те лета стабильностью, а народ честил ничегонеделанием, оценив перемены одной фразой: вместо ножек Буша — пальмуха, только и всего. Моральная усталость общества на пределе, излучение зла обжигало, угроза впасть в ничтожество нарастала. Вот-вот надлом.

Однако же с начала года события помчались галопом. Что стряслось?

Первая мысль — о загадке Путина, он кучер. Да, конечно, подтолкнул коронавирус. Но едва подумала об эпидемии, ужаснулась: что творилось бы в стране, кабы премьером оставался чемпион антирейтинга Медведев, чью чуждость давно учуял народ! Повезло Путину, сменил его, еще не подозревая, какая беда-бедища навалится завтра. Сейчас-то, в антивирусной горячке, правительство не перелопатишь.

В разговорах с мужем — обычно за ужином, когда Донцов делился новостями, — глянцево-скучного Медведева, блиставшего олбанским интернет-наречием, блеклого в человеческом плане, с усохшим авторитетом, она называла премьером деградации. Сам не шибко вкалывал и других не побуждал. Вспомнился Пушкин: «Царствуй, лежа на боку». Спроста ли Совфед жаловался новому премьеру на бюрократизм прежнего правительства? Руководящих инстанций — тьма тьмущая, а власти нет, начальствуют и лакействуют. Но Мишустин, того не желая, клепает на Медведева о-очень крутое досье: за неделю делает то, с чем годами тянул предшественник. А чего тянул, почему тормозил? И сквозь обывательское мнение, злословящее о никчемности бывшего премьера, пробивалась мысль, что он-то и был преградой. На ум невольно пришло сравнение с бутылкой шампанского — вот она, пробка, которую все-таки вышибло. И сразу — новая метафора: а пробка-то к горлышку прикручена намертво, просто так не откупоришь, сперва затяжку раскрутить надо. Как раз вчера Витюша сказал — он каждый день звонит, утром накоротке, вечером подолгу, — что слушал интервью известного экономиста Гуриева, который теперь где-то в Европе, и тот пустил в оборот термин «демедведизация». Вот она, основа суждений на завтра. Но коли так, глядишь, и Грефа дезинфицируют, отослав куда-нибудь за рубеж. А там и свежими идеями повеет. Кстати, чиновнопад вроде бы усилился.

Эти окрыляющие раздумья, которые сама иронично назвала «пиршество надежд во время чумы», как ни странно, в тот же вечер аукнулись новыми настроениями заглянувшего на огонек Цветкова.

— Новостей в хату, Андрей Викторович! — зашумел он с порога, прицеливаясь к столу, за которым чаёвничали Дед и Вера. — Две недели лопнули, а в селе полный порядок.

— Ты о чем, Гришка?

— Да как же! Двухнедельный срок истек, а у всех тридцать шесть и шесть. В церкви на Крестопоклонную чин помазания не отменяли, народ к кресту прикладывался. Не знаю, кто как, а я ночами от тревоги не спал. Контактёры! Не дай бог, думаю, зараза пойдет. Тогда Поворотихе кирдык. Но нет, чисто. Сработал наш карантин! Никого на вентилятор не положим! Правда, Галина Дмитриевна говорит, Господь Бог помог — батюшка на Благовещение обход села совершил, с чтимой иконой и акафистом, да с прибавлением молитвы об избавлении от вредоносного поветрия. Я с ней спорить не стал. Главное, без намордников гуляем и все живы-здоровы. А что нас в округе «изолянтами» кличут, я считаю, это уважуха.

Антонина шустро поставила для Цветкова кружку с московскими видами, на блюдце подала два увесистых — других не пекла — пирожка с капустой:

— Садитесь, Григорий. Может, чего еще подать?

— Не-ет, мне и этого выше крыши. С поста не мрут, с обжорства дохнут. — Хлебнул чаю. — Уф, горяч! Ну что, Вера батьковна, растет сын?

— Расте-ет.

— После напасти вирусной в другой стране будет жить. Я ухо к земле приложил — слышу, новое время скачет. Далеко-о, еле слышно, а все же есть отзвук. Что удивляетесь, Вера батьковна? Слышу, слышу, ей-ей. Вроде заканчивается эта, прости господи, медвежуть, когда по койкообороту всякие сблёвыши да понукатели диссертации писали, чтоб оптимизировать. А еще... Прошлый год, Вера батьковна, Медведев, страшно сказать, пересмотрел нормы солнечного освещения в квартирах, представляешь? Чтоб в его Новой Москве, где он за малоэтажки клялся, высотные человейники плотнее ставили. Да-а, я в Интернете сам читал. Не законы, а прихоти. Все из выгоды! Больше народу — меньше кислороду. Плати, не торгуясь. О-очень вредительно. Ну куда дальше-то? А сейчас, чую, — да не я один, у нас многие соображать начали, — что-то поворачивается. Домовые и нечисти по углам попрятались. Путин враз стал другой, с народом заговорил. Раньше только с губернаторами да олигархами. И голос другой, с металлом. Я всю жизнь с металлом работал. «Серп и молот»! А коли голос с металлом — и срежет, и пришибет. Может, из-за эпидемии? А кончатся психозы, снова прежним, добреньким станет? Вот он, чугунный вопрос. Иван Михалыч его ребром ставит: что у нас на завтра — развитие или консервация? Злонравные господа будут соху медведевскую натужно усовершенствовать или же либеральё — в отставку? Как Власыч-то про передних, прикремленных людей размышляет?

Потом вдруг, ни с того ни сего пожаловался совсем о другом. Видимо, очень уж крепко сидели в его мозгах заботы о текущей жизни. Горестно покачал головой, сказал:

— Этот год у пчел недоносу много...

На следующий день Вера снова сидела в беседке с Яриком. Моросило, прогулки отменялись, и она, как обычно, ушла в размышления — на сей раз о вчерашних неожиданных «сводках с фронта», как назвал Цветков свои радости о безвирусной Поворотихе. Выходит, глубинка чутко прислушивается и приглядывается к намекам Кремля. Молчит, но — опять же по слову Цветкова — «все сечет». У нее свое нравственное мерило. Эпидемия отозвалась национальным единением. Однако горький опыт заставляет тревожно гадать, что будет после. Все вернется на круги своя, или же общая беда сплотит власть с народом? Будут они вместе, как сейчас, или верхи придумают что-то вместо — как было, когда гасили крымский взлет духа?

Ответ на вопрос «вместе или вместо?» можно было искать только в задушевных разговорах с Виктором. Но его рядом не было. И лишь одно становилось очевидным: до осени жизнь встала на паузу. Что дальше? Невольно улыбнулась, вспомнив случайно услышанное недавнее заявление известной критикессы с классической русской фамилией: «Дальнейшее покажет будущее».

Ангельские помыслы Винтропа «обкатать» Подлевского в разных штатах Америки лопнули с адским грохотом — Аркадий был оглушен, раздавлен внезапной переменой стилистики американской жизни. Поначалу, когда вокруг зашелестели слухи о какой-то эпидемии какого-то неизвестного легочного вируса в далеком Китае, он не придал им значения. О чем говорить! От первых тревожных ньюс отмахнулся даже Трамп, как показалось многим, со скрытой ухмылкой — у геополитического соперника неприятности! Но когда коронавирус беспощадно шарахнул по Нью-Йорку, вызвав всеобщую растерянность, Аркадий спохватился. В памяти сохранился тот панический день. С утра он начал обзванивать местных знакомых, проясняя ситуацию, но сразу понял: вчерашних «смайл» и «плиз» уже не будет, в этой истерике — не до него. А Бен Гурвин и вовсе открестился от обещаний опекать Подлевского, безмятежно ответив, что не в курсе, ибо гостит у приятеля в удаленном Вайоминге, куда прилетел еще вчера, «взяв под мышку родителей». Шустрый малый, однако!

Слов у Аркадия не было — одни буквы.

Он выключил телевизор, Интернет, сел в плюшевое кресло, по логике квартирных хозяев предназначенное для гостей, и тупо уставился в темный экран монитора.

Дело дрянь.

Требовалось обдумать происходящее.

Он понимал, что в его жизнь внезапно вмешались, как говорят юристы, обстоятельства непреодолимой силы. Тот самый коварный форс-мажор, который оговаривают во всех договорах, который обнуляет любые планы, расчеты, надежды. В часы отчаяния в съемной квартирке на Мэдисон-авеню он не мог знать, каким жутким бедствием обрушится пандемия на Нью-Йорк, вдребезги сокрушив привычный образ жизни этого странного города, в котором по утрам миллионы людей, тесня друг друга, стремятся в каменные джунгли Манхэттена, а по вечерам через тоннели и мосты растекаются по своим норам за его пределами. Но чутье, предостерегающее об опасности, никогда не подводило Аркадия. Не думая о самоизоляции — это слово еще не вошло в обиход, — он сразу подверг анализу этот вариант здешнего бытования: пересидеть вирусную жуть в этом кресле, лишь изредка высовываясь на улицу для закупок жратвы. Личный локдаун.

Ну и что?

Не получится ли так, что форс-мажор применительно к его «стажировке» — навсегда? Ибо эпопея с этим ужасным, таинственным коронавирусом, даже утихнув вскорости, выбьет из колеи «командировочную жизнь». И что тогда? «Не повезло! Они очень нескоро очухаются от психоза, им долго будет не до меня», — понимал Подлевский.

Бессмысленность дальнейшего пребывания в Штатах становилась очевидной. Аркадий поднялся с кресла, принялся расхаживать по комнате, прикидывая, на какое число заказать билет до Москвы. Но что-то останавливало, что-то мешало набрать номер для бронирования, он никак не мог понять, почему медлит. Сомнений в том, что во времена бедствий лучше быть дома, у него уже не оставалось, а главное, «стажировка» обернулась пердимоноклем — большим конфузом. Так звони же скорее в сервисную службу!

Но интуиция и на этом витке жизни сработала безукоризненно. Словно ошпаренный, Аркадий мигом переобулся в уличную обувь — у американцев нет привычки к домашним тапочкам — и быстрым шагом двинул вверх по Мэдисон. Недалеко, можно сказать, совсем рядом — всего-то двадцать небольших кварталов от 70-й до 91-й стрит и по ней в сторону Центрального парка, не доходя до Пятой авеню.

Он шел в российское консульство...

Через пять дней, карантиня в своей квартире на Басманной, возвращая ритм сна к московскому времени, Подлевский горделиво думал о своей незаурядности по части внезапных озарений. Он успел в последний вагон, вскочил на подножку жизни! В Нью-Йорке билеты на Москву уже не бронировали, но чтобы выяснить это, Аркадию потребовалось почти два дня: охватившая город вирусная паника парализовала авиасервисные службы, да и регулярные рейсы отменили. Он завяз бы в этой нервотрепке, в беготне и хлопотне, упустив драгоценное время. Какое счастье, что наводил справки лишь «для интересу», успев через консульство зарегистрироваться чуть ли не на последний вывозной рейс в Россию. Вывозной рейс! Странный термин, внезапно ставший символом спасения для россиян, рвавшихся домой из пандемической Америки.

Он засыпал и просыпался в неурочное время, и поначалу как бы в забытьи или в полусне перед его глазами возникала вчерашняя американская жизнь. Словно на экране телевизора, проплывали радужные парады на Пятой авеню с изощренно-ущербными шоу раскрашенных мальчиков и фриков в ужасающе нескромных одеяниях, с юмором вокруг ширинки. Хайпуют все! Праздник Святого Валентина, который «застолбили» тоже американские геи. Вдруг возникал ресторанчик «Мариэлла Пицца» на Лексингтон-авеню, где Подлевский обедал в те редкие дни, когда не планировал деловые встречи. «Птичье» меню не исключало наличие стейка Рибай, но Аркадий был единственным, кто заказывал это блюдо. Именно в том простеньком ресторанчике открылось ему, как в натуре выглядит «сытая бедность» по-американски. Среди посетителей здесь было много изработавшихся, уродливо утомленных людей с истасканными лицами, затюканных борьбой за выживание, выжатых жизнью «впритык», истерзанных непрестанной заботой о добыче денег, — это видно по изможденным физиономиям. Он наблюдал за ними тоже в стиле Джона Апдайка: они в ускоренном темпе поглощали покрытые листьями салата горы дешевой еды, в основном из ГМО-сои, расплачиваясь впоследствии за вечный фастфуд ожирением или диабетом. Сделав очередной глоток воды — обязательно со льдом, — впивались взглядом в свои гаджеты, иногда с остервенением, не стесняясь, через губу восклицали «Фак!» и растворялись в сутолоке Лексингтон. Да, это не Парк-авеню с неторопливыми, солидными прохожими.

Само понятие «сытая бедность» в обиход Подлевского ввел Бен Гурвин, предупредивший:

— Не советую пробовать фритюр с аппетитными запахами. Кипящее масло положено сливать через восемнадцать часов, но азиаты, которые держат бизнес, гоняют его в десять раз дольше — проверками выявлено. А потом смазывают отходами поддоны под пиццу. Идеальный канцероген! — Засмеялся. — Фритюр не для белых джентльменов в пробковых шлемах. Помнишь Киплинга? Он для сытых бедных, пребывающих в социальном ничтожестве. Это неисцелимая американская хворь. В Америке есть все, но не для всех.

Бен, которого Аркадий запросто звал Беней, по его словам, все же глядел на здешнюю жизнь как бы со стороны. А на недоуменный вопрос Подлевского ответил:

— Понимаешь, гражданство они мне дали, а в нацию не приняли. Остаюсь иммигрантом, это неискоренимо. Возможно, только мои внуки станут стопроцентными американцами, да и то если повезет. Всюду нетворкинг, как называют здесь блатарей, сплошь кумовство, без рекомендательных писем — ни шагу вверх. Отсюда и синдром отложенной жизни: сперва накопи, а потом уж семья, дети...

Затем почему-то мелькнули перед глазами антигламурники в драных джинсах, с косяками в одежде. Таких и у нас полно, но в Штатах одежда — это же манифест. Брендомания с переплатой за фирменный ярлык — уже архаика, тирания моды рухнула, шмотки всех этих Луи Виттонов, Бриони, Дольче Габбан — примитивный признак богатства, и эпатаж рваной моды в стиле «гранж» стал протестом против роскоши. А вот простые, даже простецкие, повседневные одеяния — символ суперуспеха. Гейтс, дальтоник Цукерберг, Абрамович — на людях, а уж перед фотокамерой нарочито они теперь в рядовых футболках. По одежке и встречают, и провожают, но теперь это маркер иного свойства.

Подлевский часто вспоминал Америку и наяву, пытаясь наложить ее свежие реалии на российскую сумятицу — ради предвидения своих жизненных шансов. Штаты всегда впереди, они задают тон, он считал, что их вчера становится нашим сегодня, а их сегодня станет нашим завтра. Скоро на пенсию там выкатится многочисленное поколение бэби-бумеров, рожденных сразу после войны, и культ молодости, взлелеянный на их запросах, уступает место новому жизнеукладу — культу зрелости. Окрепла экономика долголетия. Несмотря на пришествие цифровых времен и буйство айтишников, контрольный пакет национального богатства, да и политического веса — Трамп, Байден, Клинтоны — в руках пожилых. Сразу сравнил: ведь и наша артель долгожителей во власти уже перешагивает пенсионный возраст, даже новый, догоняет брежневских старцев. Но в Америке поколенческий сдвиг менталитета уже бьет в глаза. «Как ни странно, — улыбнулся своим мыслям Аркадий, — это доказала паническая вирусная атака, когда через драки за туалетную бумагу мощно заявила о себе цивилизация комфорта, для которой пипифакс — чуть ли не родовой признак».

Но чем дальше по дням отодвигалась Америка, тем мучительнее становились думы Подлевского о новых российских реалиях. Он сделал несколько телефонных звонков, чтобы известить о своем возвращении и прощупать настроение старых знакомых, чьи взгляды хорошо знал и разделял. Их невнятное бормотание, а порой тоскливый гундёж по части послевирусных перспектив не источали оптимизма, и сквозь словесный туман проглядывало, что неясности связаны не с экономическим спадом, а с какими-то другими опасениями, о которых незачем извещать дистанционно. «Куда подевались прежние остроумцы-балабольщики с их веселыми перебранками? Раньше эта публика была в телефонных разговорах куда откровеннее», — сделал для себя вывод Аркадий.

И конечно, он почти не выключал телевизор, никогда раньше не уделял ему так много внимания. Не только по причине вынужденного безделья — он впервые сидел перед телеэкраном больше, чем у компьютерного монитора. Логика была простая, ясная: сперва понять, какие сдвиги произошли в официальном и публичном эфире, а потом сопоставить их с настроениями сетевого народа.

А сдвиги, сразу убедился Аркадий, грандиозные. Вернее, сдвиг был один, но зато главный, решающий. Подлевский увидел на экране нового Путина. Нового! Другой стиль речи, другой тембр голоса, даже посадка перед телекамерой иная. Вдобавок работает «с листа», без репетиций и подстрочников. Аркадию, который отсутствовал в России несколько месяцев, эти перемены бросились в глаза сразу, и они настораживали. Но больше всего поражало, что теперь Путин напрямую обращался к народу, чего раньше никогда не случалось. Нет, однажды, кажется, все-таки было нечто подобное, но разовое, сугубо ситуативное — когда террористы захватили заложников на Дубровке.

Конечно, сейчас ситуация требует прямого разговора с людьми. Но Путин, которого Подлевский привык видеть по телику лишь на совещаниях и раз в год — на братаниях с прессой, когда вопросы задают только лакеи власти, с каждым карантинным днем все более «входит во вкус», утверждаясь в новом лидерском облике, в новом качестве. «Ему отчаянно повезло, — с нарастающей тревогой думал Аркадий. — Успел обнулиться до вирусной катастрофы! Да как бы своими неуемными речами грудь не надсадил». Под завязку нагруженный за океаном тамошней жаждой демонизировать Россию, он понимал, что для Путина, как, впрочем, и для Трампа, битва с эпидемией стала политической схваткой с о-очень большим призом на кону: у Трампа — второе президентство, у Путина — взлет авторитета, делающий излишним плебисцит по обнулению президентских сроков. Погано, с издевкой усмехнулся: «Не плебисцит, а плейбойсцит, торжество национальной шизофрении».

В Штатах его постепенно увлекла наивная простота американцев, их национальный эгоизм; русские не похожи на амеров, и само по себе это непорядок, надо исправить, подогнать их под наши лучшие в мире стандарты. Никакой щепетильности: если эти в общем-то неплохие, но слабые разумом чудаки упрямятся, строптивятся — их можно и напалмом выжечь, чтобы не мешали глобальной гармонии. Не раз он слышал нелепый, но вполне искренний, вовсе не злобный, а скорее недоуменный вопрос: «Кончайте вы со своей кремлевской дурью. У вас что, нет никого лучше Путина?» Общаясь в мидл-среде, Аркадий быстро ухватил, что ее философия исчерпывается элементарной формулой: «Пять долларов лучше, чем три доллара». Апофеоз прагматизма! Но на нем основана вся архитектура американской жизни с ее мечтой о земном парадизе. Отсюда и потрясающее обилие превосходных степеней в речах и твитах Трампа, немыслимых для российской публичной политики.

Те, с кем он общался в Нью-Йорке, были свято убеждены, что все беды России и все неприятности, которые она доставляет Америке, идут лично от «вождя вождей». Против диктатуры Путина демократический Запад поистине с религиозным рвением объявил чуть ли не крестовый поход — сразу после Крыма. И, сжав зубы, ждал 2024 года, когда ночной хоккеист покинет Кремль. Аркадий помнил впечатляющую откровенность Джимми Блэкстоуна, который по простоте нравов не стеснялся разглагольствовать наотмашь и с ленивой усмешкой говорил:

— Двадцать четвертый год — это точка «сброса» путинской России. Мы уже перекупили вашу элиту. Сказано: где сокровища, там и сердце ваше.

Через американскую оптику Россия виделась ослабевшим, увядающим монстром на краю обрыва, куда должна рухнуть, разбившись вдребезги, с уходом Путина. И вдруг... Несомненно, обнуление президентских сроков ошарашило Америку, стало для нее психологическим нокдауном. Но не нокаутом! В последний месяц своей «стажировки» Подлевский отчетливо почувствовал, что знакомая ему Омерика — когда речь шла о величии этой страны, ее название звучало в нем именно так, Омерика, — не угомонилась, не сдалась, а, наоборот, ожесточилась в своем неприятии Путина и начала подготовку к решительному бою с ним.

Конечно, в нью-йоркском кругу любителей полосатых цветных носков, где вращался Подлевский, не звучали прямые угрозы, хотя речь о «разводках по Шарпу» иногда заходила, как и намеки на то, что пора стравить «путинских» и «ельцинских». Но, как говорится, умному и намека хватит. В карантинном заточении он снова и снова анализировал речетерапию таких, как Блэкстоун, свои американские наблюдения, и его острый, сухопарый ум каждый раз подавал сигналы о том, что под покровом антивирусной горячки началась подготовка к решающей геополитической битве: Штаты намерены сыграть в России по-крупному и избавиться от Путина до финальной схватки с Китаем за мировое лидерство. Чтобы потом, подобно Ватикану, утвердить свое слово «Всегда, всем и повсюду».

Вспомнился откровенный разговор с Беном после того, как за обедом Блэкстоун от души оттоптался на России и Путине.

— Ты знаешь, что такое контрибуции? — спросил Гурвин.

— Контрибуции?.. Это когда государство, проигравшее войну, по решению судов выплачивает победителю определенную сумму.

— А что такое репарации, ты знаешь?

Аркадий затруднился с быстрым ответом, и Бен объяснил:

— Репарации — это требование победившего оплатить ему все — понимаешь, все! — прямые и косвенные расходы, понесенные в ходе войны.

— Что ты хочешь сказать?

— А то, что после развала СССР, разграбив Россию в 90-е годы, США, по сути, получили репарации за победу в холодной войне. И теперь у таких, как Блэкстоун, в башке прочно сидит мысль о вторичных репарациях после того, как они уберут Путина. — Закончил патетически: — И они скинут этого обнулиссимуса!

Тот разговор прочно засел в голове Аркадия, подводя к однозначному выводу: он, Подлевский, обитающий здесь, в России, — во всяком случае, пока, на обозримый период времени, — исходя из личных интересов, обязан учитывать этот политический тренд. Амеры возьмут свое, и скорее рано, чем поздно. Нет, неспроста еще в 2005-м они приняли на вооружение формулу мирового господства под лейблом «Контроль посредством хаоса». Они знают, как этого добиться. Вопрос лишь в том, что станет последней хворостинкой, под тяжестью которой ломается хребет верблюда. Большая игра, способная изменить модель мира, вступает в фазу «ледяной войны», которая будет горячее холодной. Да, да, это обязательно надо учитывать!

Двухнедельный строгий карантин после возвращения из Америки Аркадий сумел сполна загрузить раздумьями, аккуратно причесал мозги. Эти дни без предпринимательской и прочей беготни пошли в зачет. Долгие радения у телевизора наводили на мысль, что после завершения вирусной катавасии сильные мира сего возьмут тайм-аут, чтобы отдышаться, но пауза станет обманным затишьем перед бурей. Что ж, надо готовиться! Историческое время вздорожало.

Когда выдохнется пандемия и жизнь войдет в берега, предстоит оборотисто выйти на новые связи, — он знает, с кем именно и как это сделать.

Не-ет, американская «стажировка» хотя и оборвалась преждевременно, однако не прошла даром.

6

Как и столетие назад, блоковский Христос «в белом венчике из роз» снова шел впереди, как бы символизируя особый исторический смысл этого года с примечательной хронологией: «двадцать двадцать».

С каждым днем становилось яснее, что пандемия коронавируса, внезапной угрозой нависшая над миром, — не просто временное бедствие, которое надо преодолеть, переждать, пережить, после чего все вернется на круги своя и горечь несчастий останется лишь в исторической памяти народов. По мнению, как водится, анонимных экспертов, потрясения, затронувшие миллиарды людей, уже начинали влиять на их восприятие мира. Бросив под колесо трагических событий бессчетные множества личных судеб, «корона» меняла массовые настроения, умозрения, взывая к минимализму в расходах и умеренности в желаниях. Обнищание человечества становилось мегатрендом, и, обретая всепланетные масштабы, ниспосланные испытания — будь то дурь человеческая или бич Божий — неминуемо должны были обернуться ожесточенной геополитической схваткой, экономическими сдвигами.

И хотя пандемия только шла к своему пику, хотя не ясны были ее последствия для разных стран, подспудная подготовка к грядущей перестановке мировых сил уже началась. Разумеется, Суховей понятия не имел об этих глобальных играх, он и не задумывался о таких «высоких материях». Но незримо связанный с Винтропом, он на своем низовом уровне не мог не чувствовать, что сложнейший разведывательный механизм Штатов пришел в движение, вызвав ответную реакцию нашей Службы.

Пандемия пандемией, а жизнь шла своим чередом, обед по расписанию — поединок разведок продолжался, становясь все более изощренным.

Началось с того, что через неделю после переговоров о «левом» компромате Немченков «запросил» срочную встречу. Секретарша пребывала на карантине, и он позвонил сам:

— Валентин Николаевич, в поле моего зрения попали документы, косвенно связанные с вашим профилем. Зайдите, пожалуйста.

Когда Суховей вошел в кабинет, Георгий Алексеевич пригласил его за приставной стол, на котором уже белела короткая записка: «В 18.00 жду на выходе». Потом минут пять тарахтел что-то невнятное о напрасных стараниях по части Поворотихи и с благодарностью за разъяснения отпустил.

Валентин не сомневался, речь пойдет о левом заработке, и подготовился доложить, как надежный журналист пыхтит над заказными статьями. Однако Немченков скороговоркой открыл совершенно иную тему:

— Валентин Николаевич, есть неотложное дело. Ваша прежняя должность в Красногорске снова вакантна. На нее нужно срочно подыскать человека. Ну, вы меня понимаете. Важное и непременное условие: женщина! Времени в обрез.

Суховей реагировал инстинктивно:

— Идеальный вариант — моя жена. Но... она сидит с ребенком.

— Значит, срочно ищите другую. Сроч-но!

Поручение было неожиданным и требовало осмысления. Во-первых, особая срочность. Она означала, что задание напрямую поступило от Винтропа, который вдруг засуетился. А суетятся такие солидные и опытные люди лишь в случаях, когда решение о тактике действий принимают на верхах. Во-вторых, женщина... Здесь одно из двух: либо готовится какая-то операция — как было с Поворотихой — и под нее нужна именно особа женского пола, либо речь о «десантировании» в глубокий тыл, для стратегических целей. Но в любом случае ясно, что неприметное, малозначащее местечко в Красногорске кем-то приспособлено для обкатки, для проверки и заготовки компроматных «скелетов в шкафу», а в итоге для вербовки будущих агентов влияния. Наверняка у Винтропа наработаны разные каналы вербовки, но под красногорский вариант ему нужны именно такие смышленые бедолаги, как погибавший на окраине жизни от вильнюсского безденежья Суховей, которого легко соблазнить чиновными благами и перспективой карьерного роста. Без клятвы на крови маму родную продаст, чего уж говорить о Родине. Хитро! Через Немченкова туда направляют подходящие кандидатуры, а кто-то из тамошних начальников за долю малую негласно аттестует их или ставит им «неуд». И все тики-пуки. Все отработано, никаких проплешин. Безнаказанная нажива на продаже государственных интересов.

По-крупному картина была ясна. И уже на следующий день Валентин повез Дусю в ветлечебницу, сопроводив запрос разъяснением красногорской ситуации.

Ответ получил на следующий день: Служба в курсе, по рекрутам для агентуры влияния суетится не только Винтроп, подбор кандидатов уже идет.

Валентин знал, как в таких случаях готовится, говоря на их языке, легендирование: они с Глашей прошли эту «процедуру» перед отъездом в Вильнюс, «под Соснина». Биографии и документы по легенде очень тщательно согласуют со статусом тех, через кого пойдет внедрение. Безродный томский Суховей не может подсунуть Винтропу выпускника московского вуза. В этом смысле Глашка действительно была бы идеальным вариантом, да и работать в паре очень удобно. Впрочем, Боб помнит ее вильнюсский облик... В общем, по-любому не стыкуется, не судьба. Скорее всего, наши выкатят кого-то из своего резерва, кто освоился жить в чужих шкурах — как Суховеи. Но главное, работа пошла. Теперь надо обговорить с Немченковым систему общений, встречи будут регулярными. А Красногорск-то удачно подвернулся, заодно и по Соснину можно будет докладывать.

Встречу назначили на воскресенье. В пятнадцать часов Суховей подъехал к часовенке Иверской Божьей Матери на углу Сивцева Вражка и Староконюшенного, где его ждала женщина в «заявленной» синей куртке с капюшоном. Она шустро юркнула на переднее сиденье, откинула капюшон, и Валентин сразу узнал ее: та стриженная «под мальчика» девица, которую мельком видел в Поворотихе, в «Засеке», рядом с Кушаком.

— Узнали? — спросила она. — Давайте знакомиться: Пашнева Полина Андреевна. — Засмеялась и, давая понять, что представилась легендированным именем, добавила: — В девичестве Дубовская.

Они встали в одном из тихих арбатских переулков, но рядом почти сразу затормозила машина ГАИ. Впрочем, у Суховея был цифровой аусвайс, у Полины тоже, и разочарованные гайцы укатили.

— Что ж, знакомьте меня с Пашневой.

— Да мы с вами хорошо знакомы. Ваша жена родом из-под владимирских Вязников, и я оттуда, село Борзынь. Крещеная, в церковных книгах записана. Мы с Глашкой до третьего класса вместе паслись. Потом меня взял в область дядька по материнской линии, там школу закончила, в заочный педагогический поступила. Работала в районных инспекциях — серым клерком, сейчас — затяжная безработная, ползаю по Сети, ищу приварок, да без толку, очумела от нищеты, в тупике. В прошлом году на владимирском горвокзале повстречала Глашку, ну и стала иногда к вам в Москву наезжать. Вот и все, остальное сами домыслите. Да! Не замужем, детей нет. Как писал любитель жизни дедушка Крылов, хочу любви, вина и обжорного стола.

Суховей улыбнулся. Лучшей кандидатуры не придумать: из чиновного люда, иногородняя, а главное, биографию легко проверить, без чего винтропы в свою команду не берут. И нет вопроса, откуда он выкопал эту дамочку. Сказал весело:

— Отлично! Едем к нам, пора знакомиться с Глашей.

Немченков, который в обеденный перерыв теперь прогуливался по безлюдной Варварке, вдоль парапета, ограждающего сверху парк «Зарядье», где его иногда встречал Суховей, был доволен кандидатурой и, говоря прежними словами Винтропа, взял Пашневу в работу.

Вдобавок, как и полагал Валентин, агентурные и «левые» дела теперь шагали рука об руку. Он почти каждодневно созванивался с Сосниным, иногда навещал его, балуя пирожными из служебного буфета. И с огорчением информировал Немченкова о том, что карантин мешает активному продвижению компромата, поскольку общения с нужными людьми ограничены, а в дистанционном формате такие вопросы не решаются по той причине, что речь идет об оплате наличными.

В свое время американские поощрители купили Соснину квартиру в Лианозове, в современном по меркам нулевых годов жилом комплексе рядом с парком районного масштаба. Перебравшись в Киев, а затем пригревшись в Вильнюсе, он не считал нужным сдавать ее в аренду — дабы сохранить возможность прибывать в столицу в любой день и час. Несколько раз эта свобода перемещения уже выручала его, но только в разгар вирусной суматохи он ощутил ее истинную ценность. Дмитрий попросту не примчался бы в Москву, если бы негде было пересидеть двухнедельный карантин. А не примчался бы — упустил баснословно выгодную заказуху. Ему и раньше приходилось зарабатывать на «джинсе», но чтобы с таким прикупом, да еще с шикарной предоплатой...

Впрочем, карантин оказался не двухнедельным, а катастрофически затяжным. Соснин давным-давно накропал три скандальные статейки о патриотических кознях и криминальных проделках некоего банкира, на публике светившегося под либеральным лейблом, вскрыв его подноготную. Но разместить опусы — он сам называл статейки опусами за их разудалый стиль — в режиме онлайн было невозможно. Когда речь идет о «джинсе» с компроматом на известную личность, без очных деловых встреч с «контрагентами» не обойтись. А редакции под замком, журналисты «на удаленке».

Соснин полной ложкой хлебал прелести серых повседневностей карантина, который иезуиты от власти назвали самоизоляцией, а сам Дмитрий считал резервацией.

Острой алкогольной недостаточностью он не страдал. Активно тусоваться в Инете, убивая время, не считал нужным из осторожности: зачем «светиться» со своими убеждениями, по разным поводам пиная «клятого совка»? По прежнему опыту знал, что Кремль содержит закрытую спецгруппу экспертов, которые по блогам выявляют приверженцев различных политических взглядов, фиксируя наиболее рьяных инициативщиков, чтобы в нужный момент одним явить тень кнута, а другим показать подобие пряника.

Отъявленным, запойным книгочеем тоже никогда не был и, оказавшись в недобровольной изоляции, в заточении, часами тупо «играл в ящик», из которого вытекло жидкое сериальное телемыло с попсятиной и где натужно, бесцветно, на голом профессионализме резвилась балаганная челядь, постепенно, но планомерно приближаясь к роковой шутке: «Каждому мужику — по бабе и мужику». Прыгал с канала на канал, в избытке поглощал информационную жвачку, вслушиваясь в мнения «королей эфира», среди которых выделял Познера, считая его «обером», и Соловьева — «унтера», а также множества болтливых, пустозвонных фармазонов и всепогодных политологов. Его живот уже перестал влезать в домашние брюки, и он затолкнул подальше под тахту напольные весы. Тоскливо пересчитывал дни Великопостной седмицы: Чистый четверг, Страстная пятница, Великая суббота... На Пасху не по чину основательно остограммился и потом беспробудно спал до понедельника. Все нагоняло скуку, он даже напыщенно подумал, что перенял у Лермонтова печоринскую моду скучать, все надоело до чертиков в глазах. От сытого ничегонеделания план бытия размыло до неясных очертаний.

С курьером ему втридорога прислали заказанные через Интернет многоразовые маски с угольным фильтром, а также перчатки, и раз в три дня он нарушал затворничество, покидал свой скит на девятом этаже, чтобы запастись провизией в соседнем «ВкусВилле» — с учетом непритязательных запросов мужика, привыкшего к одинокому бытию. Окунаясь в городскую атмосферу, Дмитрий поражался, насколько податлива человеческая психика. В первые дни карантина люди в масках встречались на улицах редко и поневоле обращали на себя внимание. Теперь наоборот: удивляются на тех, кто без масок. Удивляются и раздражаются. «Живой пример отношения к инаковости, — подумал Дмитрий. — И это в быту. О чем же говорить, когда речь идет о политике, умозрениях?» Жидкая толпа покупателей, соблюдая социальную дистанцию, растекалась между магазинными полками и прилавками, но иногда заскакивали неадекваты — парни и девицы своим бравурным видом показывали, что они презирают вирусное умопомешательство, этот всеобщий коронапсихоз, граничащий с коронахаосом. Соснин смотрел на них с ненавистью, в нем клокотало: «К-козлы! Понторезы! Дуроплясы! Вечная мерзлота! Идиоты с большой дороги! Из-за таких и продлевают карантин».

Конечно, во время походов в магазин он чувствовал себя словно кобель на прогулке и однажды ворчливо пристал к фифочке лет двадцати пяти, скорее всего мажорке, с пышными распущенными волосами, в крикливом двуцветном наряде типа «нормаль» конструктивиста Татлина:

— Не стыдно без маски? Вдруг у вас бессимптомный вирус? Всех здесь перезаразите...

— Эту ж-жуткую панику, — зажужжала в ответ эта каналья, — придумали прожженные политики. Заж-жмурили народ, ж-жизни не стало, желчи на них не жалко. Я уже в Жежешку[1] написала. Несправедливо.

— За справедливостью обращайтесь к Папе Римскому! — рубанул Соснин и повернулся спиной.

Нагруженный покупками, по пути домой вспомнил вычитанное где-то религиозное назидание: настанут времена, когда девять заболевших придут к здоровому и скажут, что он болен, потому что он не такой, как они. Так и с масками: принцип «Будь как все!» в деле.

Клокотал Соснин и после заразной утренней стоглавой давки при входе в метро, которую в Кремле эластично назвали «отладкой» системы контроля, но которая угрожала новой вирусной вспышкой. Ясный перец, Собянин крупно подставился, попал в вилку: резко подскочит число заболевших — он виновник, а если такие столпотворения, дай бог, не аукнутся разрастанием эпидемии — зачем жуткие карантинные ограничения?

Вообще, с течением недель Соснин постепенно приходил к выводу, что массовое длительное заточение начинает напоминать политический карантин. Переломным стал случай во время предыдущего похода во «ВкусВилл». На его глазах два полицая наседали на старикана в маске, который, очевидно, вышел погулять. Один из них, видать, заядлый, трамбовал с удовольствием, даже хватал нарушителя за рукав, волоча в патрульную машину. Дмитрий отважно, «дыртаньяном» бросился жечь глаголом полицейский произвол, принялся назидательно увещевать, стыдить стражей, и, как ни странно, подействовало. Он был со вкусвилловскими продуктовыми пакетами, ясно, что из ближайшего магазина, не придерешься. Да и физиономия явно не рукоприкладная. Такой свидетель рьяного усмирения может и напакостить.

Старикан, этот осколок разбитого вдребезги, но по недосмотру властей недовымершего на окраине жизни поколения, обычный гулятель на свежем воздухе, оправил одежду и молча, презрительно отвернулся от полицейских. Искренне спасибствовал Дмитрию, потом с возмущением запыхтел дребезжащим голосом:

— Полицейщина! У них план по штрафам, об их головы можно пасхальные яйца разбивать. И теперь я должен голосовать за Собянина, за Путина? Да ни в жисть!

Тот случай и побудил Соснина глубоко задуматься о происходящем.

Слой людей, оскорбленных жизнью, в последние годы заметно расширился, а коронавирусный карантин многих оставил без работы, без денег и закрыл туманами завтрашний день. Но одновременно запретил, похерил митинги-путинги, вернее сказать, антипутинги, выпускающие пар недовольства. Фэйсбучная либертусовка сходит с ума, бесится от бессилия, от негодования, спертый воздух карантина не дает дышать, в сетях гражданская война. Народ загнали в гаджеты, в онлайн. Новости идут потоком и без смыслов, смыслы оторваны от новостей. Телега «Незыгарь», на который подписался Соснин, гонит такую пургу, что света белого не видно. Против ЛОМов, которыми кремлевские пропагандоны нашпиговали телеграмм-каналы, нашлись приемы, и Лидерам Общественного Мнения с их неуклюжими мифами не удалось утвердить в Сети позитив, на что, по тому же «Незыгарю», из Кремля впустую швырнули три лярда денег. Прожорливый режим! Пена этих огнетушителей пока гасит проблески оппозиционных надежд, но что будет после эпидемии?.. Соснин был знаком с доктриной Авена о винерах и лузерах, о победителях и неудачниках, относя себя конечно же к винерам, — увы, роль второго плана, зато лучшая. Но сейчас его потенциал втуне, потому что в Кремле Путин. Дмитрий отлично помнил методичку, пришедшую сразу после Крыма, — она и сейчас в ходу, — которая гласила: все, что делает Путин, плохо. Сегодня установка диктовала формулу: если он проиграет битву с эпидемией, гнать его, не справился; если удастся отразить нашествие коронавируса — значит, недопустимо жестокими методами, варварски попирающими святые принципы личной свободы. Оставался в силе и общий подход: ничего не предлагать, все критиковать. Да, Соснин не был новообращенным антипутинским прозелитом. Давно определившийся в отношениях с «рыжымом», в теперешних тупиковых для власти обстоятельствах он вышел на забавный, ироничный мем, достойный, по его мнению, воспроизведения в новогазетчине: «Вперед, к новым тупикам!» Господи, сколько их уже было, этих рывков, прорывов, вставаний с колен! Он обнулил свои президентские сроки — ну и что? Все равно в экономике он словно дровосек в ботанике.

Наступило кризисное время с его новыми возможностями для мягкого удушения. Соснин в свое время взял полугодовой курс в Стэнфордском университете, где готовили медийщиков для России, понимал подспудные смыслы медийно-разведывательной работы и предвидел, что информационная атака на Путина должна заметно усилиться. Путинославщики и путиносливщики пойдут врукопашную. «На похоронах Алексеевой был, а академика Алферова и маршала Язова не почтил!» — это уже вчерашний день, слабо. И значит, вирусную паузу предстояло использовать для обдумывания негативных вывертов, способных привлечь внимание Боба. Больше национального нигилизма!

Эти размышления логично сплетались с вдумчивостью касательно своего кармана — с левым заработком, который очень к месту подкинул Суховей. Пьянящий доход! Хор-роший кусок! Но дело даже не в этой «джинсе», — выходит, работа на Боба дает возможность получать выгодные заказы со стороны. Вспомнил вильнюсское знакомство с Валентином и в очередной раз изумился, какой мощный жизненный скачок сделал этот забитый жизнью мужичонка, несомненно ставший некой «вещью в себе». Видать, исправный чиновник, не разночинная посредственность! И все — благодаря ему, Соснину! Но теперь они повязаны общим денежным интересом — наверняка Суховей в доле. Говорит, что после рождения ребенка Глашка круто изменилась, хочет жить по-человечески. На памперсы не хватает! Конечно, шутит, прибедняется, к тому же он тот еще мот, чистый Плюшкин. Сто пудов, живет взятками — как все служаки. Но сидит и впрямь не у бюджетного корыта. Пока! Конечно, Боб будет толкать его вверх. Надо держаться вместе, мы с ним на одной поляне. А Глашка, эта лимитчица, — из грязи в князи, ну и дела!

Суховей звонил часто, а заезжал редко. На жалобы о карантине, из-за которого тормозится размещение компромата, отвечал успокоительно:

— Димыч, сейчас как на войне, всем плохо. Встали все дела, кроме антивирусных, я же знаю, в чиновном улье сижу. Мы с заказчиком договорились обождать, пусть жизнь в берега войдет. Сиди и не дергайся. Зато потом так хлопнешь дверью, что штукатурка посыпется. Считай, тебе повезло, успел до «короны» домой примчаться. Вот представь: лежишь в литовском транзитном тупичке на своей оттоманке... Хватил бы фунт лиха. А тут, в Москве, недаром гамбургеры уплетаешь.

— Считай, на последний чартер успел, — самодовольно откликнулся Димыч.

Они чаёвничали с пирожными, привезенными Валентином, и сам собой завязывался разговор о завтрашних днях, в котором, как всегда, солировал Суховей.

— Возьми, Димыч, прошлый год. Чем он был интересен?

— Ну-у, много чем, всего не ухватишь.

— А тем он был интересен, Димыч, что наша элита давно начала активную подготовку к жизни без Путина. С двадцать четвертого года, разумеется. И на Западе к этому готовились. Пересменка в Кремле! Самое удобное время посадить на трон своего человечка. В Панаме помнишь? Сволочь, но своя! И вдруг — облом с обнулением. Что делать? Ну скажи, что им делать?

— Валентин, не егози, излагай все сразу, я же слушаю.

— А ты тренируй мышление, умничай... Сначала, Димыч, надо очухаться от сюрприза и крепко подумать. А думать-то и не получилось: коронавирус ударил, пандемия, о себе заботиться надо. Поэтому стратегические решения отложили, скажем, до осени. Но это на верхах. А наш с тобой винтроп — я его в нарицательном смысле здесь называю, как бы со строчной буквы, для обобщения, — ему-то что делать? Он-то не может в полугодовой отпуск уйти. Он бдящий соловей. Значит, должен ударно готовить почву под любую задачу, которую потом спустят сверху. Усвоил, Димыч?

— У тебя, как всегда, сперва артподготовка. А сказать-то что хочешь?

— Я хочу сказать, — Суховей смачно откусил «Наполеон» и говорил с набитым ртом, — что Боб сейчас займется укреплением агентуры влияния. И скажу по секрету, признаки уже есть. Говорю к тому, чтобы ты это усек и учитывал. Я ведь не забыл, что ты для меня сделал, и сейчас хочу после компроматной истории оставить тебя в Москве. Понял, господин Недоум?

Соснин в глубине души был искренне тронут, однако вида не подал, принял как должное. Спросил:

— И что же твоя умная голова надумала?

— Ты крутишься в журналистских кругах, а я хочу тебя внедрить и в другие слои. Погоди... — Ладонью остановил Димыча, у которого с языка уже срывался вопрос «какие?». — Я скажу. Хочу познакомить тебя с заказчиками компромата.

Вспышка оптимизма была столь мощной, что от волнения Соснин вскочил со стула:

— Ну, Валька... Вот за это спасибо. Ввести в околобанковские круги? Я же по компромату чувствую, кто его заказал.

— Вечно ты не даешь договорить. Главное еще не сказал. Главное — зачем тебя в эти круги внедрять. Само внедрение остаться в Москве не поможет. Надо задачу выполнять. А какую? Я с чего начал?.. С того, что наши элиты настраивались на жизнь без Путина. А теперь? Начнут готовиться к сносу власти или на ходу переобуются? А коли переобуются, не будут ли новые башмаки слишком жать? Продолжат ли они исподволь саботировать путинские планы, втихаря диверсанить, хаотизировать экономику? В какой мере можно рассчитывать на этих напёрсточников? Мегаприспособленцы! Каким будет раздрай в элитах? Для Боба крайне важна любая информация из недр элитной среды, сведения о любых наростах жизни. Пусть не элитной, но достаточно влиятельной. Ты понял, к чему я гну? Кстати, можешь считать это заданием, согласованным с куратором. Боб пока ничего не знает. Узнает, когда мы отошлем ему твой первый «суповой набор», из которого можно сварить наваристые щи.

Суховей импровизировал. Он понятия не имел, кто заказал компромат, но опыт и менталитет нелегала подсказывали, что получить ответ на этот вопрос не так уж сложно и не грех запустить в банковскую банку пауков своего человека. В его деле дополнительная, даже побочная, информация не бывает лишней. Хорошо изучив Соснина с его куцыми мыслишками, он беспощадно пудрил мозги этому напыщенному, амбициозному журналисту, наученному в Штатах, откуда его негласно подкармливали, и жаждущему насадить у нас американский шаблон, — такая внутренняя эмиграция особенно ненавидит Россию. Разумеется, никакой информации из элитных кругов он добывать не сможет, его на версту к ним не подпустят. Но пусть роет землю, не подозревая, что информация пойдет не только Винтропу, но и в нашу Службу.

Суховей убивал сразу двух зайцев. И, выждав, когда Димыч переварит «сногсшибательное задание», еще немного подкрутил, напустил туману погуще:

— И еще два пояснения. Во-первых, восстанови старые связи в медийной среде, в этой тусне тоже немало интересного. А второе... С учетом многих обстоятельств, о которых сейчас распространяться незачем, очень советую не светиться по части антипутинских настроений, ни в коем случае не скачи за Навального, это несолидно. Формально хиляй за умеренного патриота, — но не за радикального нацпата! — держись ближе к бесогонщикам. Как бы! Короче, держи фигу в кармане. Тем более твое резюме на этот счет не безупречно, с прорехами. Могут вспомнить Болотную.

— Валь, ты что? — резво откликнулся Соснин.— Разве я не понимаю? Я же не «Шац, Кац и Альбац».

7

Когда летом сняли карантин, Катерина первым делом хоженой тропой заторопилась к храму. Она открыла для себя этот путь лет десять назад, а может, и побольше, уже не помнилось. Открыла и духовно, и пешим ходом. От подъезда пройти через двор, потом переулочком всего ничего — и сразу попадешь на пешеходный мост через Москву-реку, который ведет прямехонько к храму Христа Спасителя.

Она не была воцерковленной, в детстве часослов и псалтырь не зубрила. Но после семейной трагедии перед сном каждый раз истово молилась Николаю-угоднику об избавлении от новых страшных напастей. С годами к немым, горячим и еженощным мольбам прибавилась просьба устроить будущее дочери и одарить счастьем понянчить внуков. Вера уже давно вышла из девичества; когда училась в институте, ухажеры у нее были, но так, несерьезно. А потом очень уж строга стала. В новые, непривычные для Катерины времена они по-сиротски, внатяг, на пенсию и скромную зарплату дочери, бытовали в просторной квартире. И размеренность, обыденность, скука бедного существования затягивали, все больше угнетали. Наверное, в те смутные годы она в первый раз и пошла к храму Христа Спасителя, чтобы дополнить ночные молитвы обращением к иконам, свечи во здравие поставить.

Господь услышал, дал все, о чем просила. Судьбу корить-укорять не за что. Теперь Катерина, хотя и выстарилась — годы берут свое, — почти счастлива: растет внук, Вера обустроена, с мужем живет в согласии — по глаголу Божьему. На зятя не нарадуешься, не дает теще бедствовать. Пока карантинили, он частенько заезжал по вечерам — у него же пропуск! — привозил продукты. Заодно ужинал. Веру-то с Яриком предусмотрительно отослал в Поворотиху, а холостому мужчине вечером где перекусить? Он, правда, к ресторанам привык, да они позакрывались. Потому Катерина каждый день стряпала, держа наготове свежую еду для зятя.

Виктора она поняла еще при первом знакомстве, на юбилее. Далекая от политических переживаний, Катерина жила здравым смыслом и в суждениях Донцова сразу ощутила земную правду. После ужина он не торопился в пустую квартиру, по часу, не отказываясь от второй, от третьей чашки, чаёвничал с Катериной на кухне, отвечая на ее наивные вопросы. Медленно бредя по широкому пешеходному мосту, она в тот первый после карантина поход к храму почему-то вспоминала именно ту памятную беседу с зятем.

Сережа работал в ЦК, она помнила его идейную закваску и недоумевала, как получилось, что чуть ли не все бывшие горбачевские партсекретари заделались либо чиновниками, либо бизнесменами. Виктор ответил со смехом:

— Катерина Дмитриевна, милая, да ведь на верхах перестройку для того и затевали, чтобы перевоплотиться. Тесно при Советах стало: власть есть, а жить по-западному не могут. Но знаете, дорогая моя... Конечно, я хамелеонов этих не люблю, да их уже мало осталось, по возрасту от дел отошли. А вот кого особо презираю, так это бывших шестидесятников. Помните таких?

— Знать не знала, но разговоров о них было много. Сережа говорил, у них вымыслов и двусмыслиц полно.

— Очень точно, между прочим, сказано. Если словесную шелуху отбросить, они ведь что доказывали? Что на Западе жизнь лучше, чем в СССР. Сортов колбасы больше. По заказу архитекторов перестройки телевизор только и крутил, как прекрасно жить на Западе. Ну и соблазнили народ.

— Я бы не сказала, что народ соблазнился...

— А кто, дорогая Катерина Дмитриевна, Манежку толпами наполнял? Кто на русский манер кричал «Коммуняку на гиляку!»? Да, обезумели, а теперь сокрушаются. По Леваде, ныне уже семьдесят процентов — за Сталина.

— Я те времена помню, очень уж партию, советскую власть тогда кляли.

— Так вопрос-то в чем? Сегодня то же самое и, что поразительно, те же самые! — возбудился Виктор. — Потому не люблю этих шестидесятников, что их наследники опять ту же песню затянули. Вместо колбасы подставили права человека, только и всего. Снова вымыслы и двусмыслицы, снова неправдой соблазняют.

Катерина росла сиротой. Ее отец, капитан третьего ранга, служил командиром дивизиона на линкоре «Новороссийск» и в 1955 году погиб при чудовищном взрыве на бывшем «Джулио Чезаре», отошедшем к нам по репарациям после войны. О загадках той жуткой катастрофы на севастопольском рейде рассказывала мама: то ли жахнула нетраленная донная фашистская мина, то ли диверсию устроили итальянские боевые пловцы с мини-подлодки — выяснилось, что в ту ночь по неизвестной причине сетевые ворота в бухту были распахнуты, а пеленгаторы шума отключены. Но об этом Катерина узнала позже, в лета юности, уже после отъезда из Севастополя. Жилье было служебным, и они перебрались в Москву, где в коммуналке жила овдовевшая еще в войну отцова сестра. Две вдовы ее и растили.

После школы она принимала телеграммы на почте и однажды в парке Горького случайно познакомилась с Сережей, приехавшим из тульского Щёкина навестить родных.

Да, сейчас она почти счастлива. А почему почти...

Десять лет назад, одевшись потеплее, она решила с благочестием и боголюбием, с молитвой и просьбами приложиться к Поясу Пресвятой Богородицы, святыне, для поклонения доставленной в столицу аж с самого Афона. Очередь была невиданная, тянулась вдоль набережной Москвы-реки, от храма Христа Спасителя до Крымского моста. И за восемь часов терпения кто двигался рядом перезнакомились; как и должно в очередях за Божьей помощью, излили друг другу душу. Катерина сошлась в беседе с дородной женщиной ее возраста, приехавшей из Коломны, по рассказам, много на своем веку повидавшей и претерпевшей, сильно верующей, о страждущих страждавшей. Полная, в сером пуховом платке, пущенном поверх пальто, она переступала утицей, и было что-то очень прочное в ее облике. Звали попутчицу Нина, говорила она, что казачьей породы и что в их роду замечена удивительная повторяемость судеб.

— Мы, считай, заране знаем, у кого как жизнь сложится, так уж повелось. Но вообще-то, если кругом на людей посмотреть, это часто бывает. Особенно у нас, у баб. Вот, допустим, разведенка одна воспитывает дочь, а потом, глядишь, все у дочери в точь повторяется. Сколько таких случаев!

Помнится, Катерина примерила примету на себя: сама она одиночка, а теперь — как бы и Вера не осталась без пары. Мелькнула мысль и тут же ушла, ее заслонили другие рассказы попутчицы. Но потом, уже после Пояса Богородицы, к которому из-за громадной очереди не велено было прикладываться, дозволяли только рукой касаться, — Катерина, правда, и перекреститься трикраты успела, — она снова вспомнила разговор с Ниной и ужаснулась. С другой стороны поглядела: у ее мамы муж в расцвете лет трагически погиб, оставив ее с малым дитём, у нее Сережа погиб трагически, сделав матерью-одиночкой... Господи, неужто и Вере такая судьба уготована?

С тех пор эта тайная тревога жила в Катерине постоянно, ничуть не умалившись после замужества Веры, а, наоборот, даже усилившись. И, ставя свечку перед иконой святителя Николая Чудотворца в храме Христа Спасителя, она просила об избавлении дочери от повторения своей судьбы, с шевелением губ произнося услышанное еще от мамы: «Николай-угодник, Божий помощник, ты и в поле, ты и в доме, в пути и в дороге, на небесах и на земле, заступись за дочь мою Веру, сохрани ее от всякого зла и приворотов и даруй ей здоровья». Но где-то в глубине сознания по-прежнему шевелилась тоскливая мысль о бесовском наваждении: два женских поколения, и судьбы одна в одну — неужели заклятье?

Ушедшая в переживания, услышала тихий голос:

— Горячую молитву хорошо бы акафистом сопроводить.

Рядом стоял священник, словно сошедший с благообразного лубка: аккуратная седая борода, приветливое лицо, мягкая полуулыбка.

Катерина растерялась от неожиданности, искренне ответила:

— Да я, батюшка, акафистов-то и не знаю. Верую глубоко, но текстам богослужебным не обучена.

— Это поправимо. Вы раба Божия...

— Катерина, Катерина, — поторопилась она.

Он повернулся к иконе и внятно, без излишней скороговорки прочитал акафист Николаю Чудотворцу с икосом «Радуйся». Потом сказал:

— Для полноты моления Николаю Чудотворцу, «скорому помощнику», хорошо бы сорокадневный акафист заказать.

Очень уж понравился Катерине этот аккуратненький, приветливый старенький священник, впечатлилась она чудесным звучанием его слов, сразу поверила, что они скорее до Господа дойдут. Спросила, как записочку с сокровенной просьбой передать, посоветовалась от незнания, сколько за сорокоуст на храм пожертвовать.

Но он ответил:

— Нет, нет, уважаемая. Я не здешний, к другому приходу приписан. Но как заштатный клирик, пользуясь свободой от череды, от графика литургического, имею возможность для душевной радости посещать выдающиеся храмы.

Пока они медленно шли к выходу, батюшка рассказал, что по возрасту и ослаблению здоровья его почислили за штат, но — с правом служения по мере старческих сил. Обычно приглашают по воскресеньям, чтобы после литургии приходский чай для мирян душеспасительной беседой услаждать, — церковный староста очень уж упрашивает, приход-то у них не «хлебный».

На пороге храма он слегка преклонил голову, намереваясь распрощаться, но Катерине, которая впервые в жизни вот так, напрямую, глаза в глаза общалась с лицом священного сана, понравилась его складная речь, и она деликатно предложила:

— Батюшка, если вы располагаете временем, может быть, мы побеседуем во-он на той скамеечке, в тенечке? Очень хотелось бы вас послушать.

У Православия в России женское лицо, слева в церквах молящихся всегда больше. На службах головы, повязанные платками, чаще, чем непокрытые. «Во вся дни жизни своя» глубокая вера помогает женщинам излечивать духовные недомогания, навеянные правилами мира сего, от которых в повседневности они страдают больше, нежели мужчины. На их долю выпадает отмаливать мужние грехи, проступки детей. Слово пастыря рождает в их сердцах особо сильный эмоциональный отклик. И Катерина, чьи неусыпные тревоги обострила всеобщая карантинная замкнутость, искренне возрадовалась возможности исповедаться отцу Симеону — так он назвал себя — о своих душевных расстройствах и терзаниях.

Но церковный народ знает: человек предполагает, а Бог располагает — исповеди не получилось. И по пути домой, осмысляя тот не короткий разговор под сенью храма Христа Спасителя, Катерина пришла к выводу, что не зря приметила, как обрадовался отец Симеон ее предложению посидеть в ухоженном прихрамовом скверике. Видимо, ему нужен был слушатель, хотелось ему высказаться, выговориться сильнее, чем ей исповедаться.

Когда присели на скамеечку, отец Симеон, чтобы начать разговор, слегка усмехнулся, сказал:

— Можно молебен заказать и в Бари, у святых мощей святителя Николая Чудотворца, в его базилике, туда записочку подать с уточнением требы. Теперь это просто делают, по Интернету.

И, опережая Катерину, изготовившуюся поведать о своих опасениях, посетовал:

— Я человек поживший, к встрече с Ним, — выразительно поднял глаза к небу, — готовлюсь. А в поздние годы, знаете, особенно беспокоит горечь земного бытия, которая способна омрачить радость жизни новым поколениям. Много сейчас ненавистей и антипатий, развратов и бесстыдных увеселений, об однополых дрязгах-разгулах и говорить нечего. Духа примирения нет, вместо правды — двоемыслие, повсюду мирское зло торжествует, кощунники, сатанаилы верх взяли. А главное, нищета нравственная одолела, цинизм и глумление кругом. С таким аминем беса не перешибешь. — И, видимо, желая показать, что он не только вероучительные смыслы постиг, но и человек широкого культурного кругозора, со вздохом подвел итог: — Раньше-то, как справедливо Ключевский подметил, верхом грехопадения считалось, если у девушки башмачок из-под платья выглянет. А сейчас, как в «Бесах», весь мир в кашу.

Слушая горькие, но незлобивые сокрушения отца Симеона, Катерина по его интонации, по складу речи понимала, что это лишь разгон, прелюдия, подступы к какой-то другой, более сложной теме, за которую сейчас примется этот своеобразный заштатный клирик с приятным лицом и очень добрыми глазами. Даже не пыталась угадать, куда он повернет, но знала точно — повернет.

И священник «повернул».

Опытный проповедник, он сумел завладеть вниманием слушателя и заговорил о том, что у него наболело на душе, — о пассивной роли Церкви. Впрочем, видимо, к главной для него теме он тоже подошел аккуратно.

— Известно, уважаемая, в нашей России традиционные ценности основаны на христианских религиозных предписаниях. Да разве только традиционные! Извините, по возрасту вашему вы должны помнить лозунг нечестивых коммунистов: «Партия — ум, честь и совесть эпохи». Но «ум, честь и совесть», они из Библии, из Священного Писания, Христовы умности. Я к тому, что Православие у нас всегда, и даже в советские, отчасти катакомбные времена, подспудно оказывало очень заметное влияние на русские воззрения. Религиозное пространство наше всеобъемлюще. В русской душе стояние в любви и вере продолжалось. Каждое большое дело с крестного знамения начинали — молясь, пусть и в душе. А уж ныне, в годы православного ренессанса!.. — И после короткой паузы: — Народ, и церковный, и невоцерковленные — полагаю, как вы, — и даже богоотставленные, — все возлагают надежды на благотворную роль Церкви, способной убавить непомерное медийное возвышение похабничающих, умерить срамные услуги хипстер-богемы, облагородить нравы, избавить от ложного апокалипсиса. Но что мы видим? Справедливо патриархом сказано, что нашествие вируса может поколебать богопротивные идеалы общества потребления. Однако священноначалие наше как бы робеет со всех амвонов громко провозгласить требование осудить вакханалию безнравственных содомитов, бездействует в наложении анафемы на вызывающих дрожь и омерзение. Церковь, отделенная от государства, словно опасается погрешить против главенствующих во власти, расточая им реверансы. А могла бы в согласии с настроениями народа даже и потребовать от властей предержащих улучшения нравственной среды, ограждения от смердящих чуждых обычаев. И нет подвижников среди священства, поднимающих голос против развращения нравов.

По мере произнесения этого монолога отец Симеон все более оживлялся, охотнее говорил, его словно прорвало. Но не изменял своей незлобивой манере, не было в его словах отзвуков гнева или негодования. Он просто сокрушался, это был словно личный чин покаяния за общие, по его разумению, священнические упущения.

Катерина, для которой такие речи были внове, согласно кивала. Ее, правда, слегка зацепило упоминание о «нечестивых коммунистах» — как-никак Сережа работал в ЦК КПСС, — однако клерикальная позиция была объяснима, и она поддакнула, вложив в реплику потаенный реабилитирующий смысл:

— Да, отец Симеон, очень уж много у нас низвергателей объявилось. Прошлое... как бы вернее сказать... линчуют.

— Низвергателей? — Священник поднял брови и опустил уголки губ, отчего лицо его выразило удивление. — Как вы точно сказали! Именно низвергателей! Сейчас это стало поветрием — все низвергать. К сожалению, дух порицания недавнего прошлого возобладал и в церковной среде. — Катерина подумала, что он учел ее замечание, однако оказалось, отец Симеон понял его по-своему, это видно было по эмоциональному настрою священника. И перешел к тому, что его особенно интересовало: — Меня смущает подход нашей клерикальной братии к оценке исторических личностей. Возьмите недавние дебаты о мозаике на стенах нового воинского храма в Кубинке. Вопросом о ныне действующих персонах я не увлекаюсь, а вот внутрицерковные споры о крохотном изображении Сталина огорчают. В миру пусть спорят, это дело привычное. Но почему же в Церкви взбудоражились? Вы, уважаемая, понимаете, что я в принципе, как принято говорить, по определению не могу быть сталинистом. В прин-ципе! И рассматриваю Сталина исключительно как историческую фигуру.

Быстрым жестом достал из-под рясы сложенный вчетверо лист писчей бумаги, развернул.

— А вот я вам сейчас кое-что прочитаю. Та-ак... Источник: «Журнал Московской Патриархии» за 1953 год, номер четыре, апрель. В нем напечатано слово патриарха Алексия Первого в патриаршем соборе перед панихидой по Сталину, в день похорон, девятого марта. Текст довольно большой, я только выдержки — для пояснения общего церковного взгляда тех лет на эту историческую личность. Итак: «Упразднилась сила великая, в которой наш народ ощущал собственную силу». Как верно сказано! Далее: «Наша Русская Православная Церковь провожает его в последний путь горячей молитвой... Нашему возлюбленному незабвенному Иосифу Виссарионовичу мы молитвенно, с глубокой, горячей любовью возглашаем вечную память». Ну, что скажете?

Внимательно посмотрел на умолкшую от нового неожиданного поворота Катерину и в своей улыбчивой манере продолжил:

— Сегодняшние порицатели, конечно, воскликнут: патриарх вынужден был славословить из боязни репрессий. Но простите, Сталин-то умер. Чего же от испуга так истово лоб в неискренностях расшибать? Не-ет, Сталин, конечно, поколебался в вере в Бога, но потом пришел к покаянию. Спроста ли он не поторопился признать обновленческую церковь, которую активно поддерживал Фанар и через которую удобнее было бы устраивать заграничные дела? А ситуация-то была как сегодня на Украине — один в один. И церковные иерархи того времени сумели оценить роль Сталина в судьбе России. В нем народ ощущал собственную силу! Как сильно сказано! — Мягко улыбнулся. — Сейчас бы так! Не-ет, такое слово восславления не может идти через страхи — только от сердца.

Помолчал. Как показалось Катерине, обдумывал какую-то новую мысль.

— Знаете, уважаемая, вот верный ленинец, а правильнее бы сказать стихийный троцкист Хрущев, тот истязал Церковь особо. Сколько при нем — никогда не было снесено столько храмов. Да каки-их! Александр III пятиглавые соборы на центральных площадях по всей России возводил, да где они? Никитке спасибо. Он-то личность не историческая — скорее исторический анекдот... Сей год празднуем 75-летие нашей Победы. Кстати, уважаемая, знаменитый Парад Победы 1945-го, он ведь на день Святой Троицы пришелся. Знамение! Да, спустя десятилетия в научном споре можно о Сталине много разного сказать, и все будут правы; потомки тех, кто пострадал, не в силах избавиться от мстительного искушения. Я бы в такой диспут ввязываться остерегся, ибо земные перегородки до неба не доходят, там, — показал глазами на небо, — высшие сущности. Есть суд кесаря и суд Божий. И сожалею, что среди священноначалия, кто с панагией, есть любящий высказаться на эту тему, для него это словно музыка.

Продолжил, как бы размышляя:

— Смотрите, уважаемая, коммунисты кончились, Советы кончились, а Россия осталась. Ее ипостаси ХХ века были покровом Святой Руси. И Церковь Православная осталась. И Сталин в народной памяти остался. Вымарывать его из русской истории, оптимизировать ее равнозначно беспамятству. А беспамятство через букву «с» пишется, это козни бесовские. Много у нас таких беспамятных, зорких к чужим ошибкам, слепых к своим просчетам, но пока эта саранча еще пешая. Не приведи Господь, на крыло встанет... Молюсь коленопреклонно, чтобы скорее явился у нас Родомысл с верными словами о том, как уберечь от напасти наше пространное и просторное Отечество.

Опять помолчал.

— Священство, оно по природе своей мыслит историческими категориями — Писание обязывает, две тысячи лет. И когда случайно обнаружил в старом журнале прощальное слово о Сталине патриарха Алексия I, кажется, лучше стал понимать теперешнюю церковную стеснительность в этом вопросе. Те, кто фестивалит ненависть вокруг Сталина, они же, в большинстве своем, и Русскую Православную Церковь поношению подвергают. И Церковь во избежание трений с нынешними противосталинскими лидерами общественного мнения как бы уступила им историческое поприще. С нашим митрополитом почетным Софонием — за пределами храма мы с ним по имени-отчеству, он давно на покое — такие беседы ведем в согласии безукоризненном. Он у меня в далекие годы ставленническую присягу принимал.

Вдруг встрепенулся с улыбкой:

— А знаете, о чем мы с его преосвященством мечтаем, вернее бы сказать, где мы в мечтах своих летаем?.. Чтобы в Крыму воссоздали когда-нибудь, уже после нас конечно, храм Святой Софии, пребывающий сегодня как мечеть.

Отец Симеон перекрестился на золотой купол, глубоко вздохнул. Катерине показалось, будто он душу облегчил, совершив некое очень важное для него деяние. Конечно, священник не мог назидать о своих исторических изысканиях с амвона, похоже, он и не стремился к широковещанию. Ему достаточно было одного слушателя, важно было выговориться, пустить в мир свое личное понимание темы, от которой людская память будет кровоточить до тех пор, пока не удастся найти исторический компромисс. Как бы подводя итог, обращаясь уже не к Катерине, а мысленным взором глядя в будущее, он так и сказал, вернее, задумчиво произнес:

— Исторический компромисс нужен...

Видимо, главное было высказано, вершина духовного взлета достигнута, и отец Симеон начал спускаться к повседневным, текущим раздумьям.

— Да, уважаемая, стеснительность и робость, упомянутые мною, они как бы мешают священноначалию почувствовать перемены жизни, которые начали происходить после ниспосланных эпидемических испытаний. Духоносные обращения к народу лидера государства были необычными. Пожалуй, только «Братья и сестры» в них не прозвучало. — Улыбнулся, добрые глаза сверкнули задором, выждал слегка, оценивая, поняла ли Катерина тонкий намек. — После таких обращений назад пути нет. Сейчас для Русской Православной Церкви самое время громко и требовательно — да-да, требовательно! — призвать государственных мужей к особой заботе о традиционных ценностях и привычных в России обычаях публичной жизни, к очищению наших великих духовных пространств от скверны безнравственной разнузданности. Народ ныне встрепенулся, томительно ждет избавления от постыдностей, навязанных чужеродными влияниями... Русская повесть еще не дописана...

Возвращаясь домой, Катерина снова и снова перебирала в уме своеобразную проповедь отца Симеона. Она была удивлена, даже потрясена, чувствовала особую важность услышанного, однако не могла глубоко осмыслить сгусток новых представлений о жизни, которые раскрыл перед ней священник. И решила дождаться очередного чаёвничества с Виктором, чтобы рассказать ему о своем духовном приключении, попросить разъяснений.

Но едва угомонилась от переживаний, навеянных неожиданной встречей в храме Христа Спасителя, как в сознании снова возникла та долгая, с замерзаниями и отогреваниями, очередь к Поясу Богородицы и дородная коломенская Нина с ее приметой о повторяемости женских судеб.

И опять навалилась изнуряющая тревога.

8

Уже через неделю после возобновления регулярных рейсов Боб Винтроп вылетел в Москву. Двухнедельный карантин для иностранцев отменили, и включаться в дела можно сразу по прибытии, лишь слегка отоспавшись, чтобы учесть перемену дня и ночи. Но на сей раз он не рискнул бронировать номер в отеле, а предпочел гостевую малоэтажную зону посольства — ввиду пандемического форс-мажора там дополнительно отдали под временный ночлег несколько двухэтажных офисов.

Пока Америка и весь мир сражались с ковидом, службы, анализирующие геополитические расклады, напоминали растревоженный улей. Пандемия неминуемо изменит конфигурацию мировых сил, и к этому надо готовиться заранее. Где-то в тиши очень высоких кабинетов была подтверждена концепция, согласно которой перед неизбежным конфликтом с Китаем необходимо вывести из большой игры Россию. Но в России еще до вирусного нашествия случилось нечто: Путин остается у власти. Вдобавок ясно, что пандемию страна пройдет с наименьшими потерями в живой силе, что поднимет авторитет кремлевского диктатора. Новая ситуация требовала осмысления уже на том уровне, где вращался Винтроп. Бессмысленность ставки на цветную революцию, которую ранее связывали с президентской пересменкой 2024 года, становилась очевидной. Нужны иные пути решения русской проблемы. И они были найдены. В той части, в какой о них был осведомлен Боб, речь шла об «отравлении колодцев» — нагнетании противоречий в экономике и обществе, создании атмосферы хаоса, подстегивании недовольства, причем у этих общих подходов было много конкретных подпунктов. «Надо создать им небольшой адок, — формулировал для себя задачу Винтроп. — Чтобы поджарить пятки».

Впрочем, перед такими, как Винтроп, поставили отдельную крупную цель: используя пиар-сопровождение, предпринять максимум усилий для продвижения некоторых российских деятелей, с кем налажена связь, в разряд так называемых «подателей смыслов», подсказчиков власти. На самом деле они будут выполнять функцию «предателей смыслов», неких идейных суфлеров подставных идей, тормозя выработку нового путинского курса аппаратными творцами идеологии.

Однако ситуация на русском направлении уже начала меняться. Те люди из идеологизированного меньшинства, с которыми Винтроп еще год назад свободно встречался в ресторанах и на тусовках, по донесениям из Москвы, стали гораздо сдержаннее по части общений с зарубежными гостями. И кроме прочего, предстояло разобраться: это осторожность или трусость? О новых порядках говорили и те, кто прибывал в Вашингтон или европейские столицы с деловыми визитами и для кого устраивали закрытые встречи, — в службе Винтропа их называли инструктажными. В итоге в Вашингтоне сделали вывод о необходимости резко усилить меры предосторожности, чтобы не спалить агентов влияния. Боб вынужден был отказаться от нескольких прямых контактов, важных для разъяснения долгосрочных установок, работать через посредников, что требовало дополнительного времени. Между тем российская экономика в нокдауне из-за пандемии, и упускать благоприятный момент Америка не желала. Урок истории, когда в 90-е годы Штаты, посчитав, что с русскими амбициями навеки покончено, не дожали растерзанную Россию, бросили ее на произвол судьбы, позволив подняться и освежить ракетный потенциал, не прошел даром.

Как сто раз говорил Путин, времени на раскачку не было, что и потребовало прибытия Боба в Москву еще до окончания вирусной эпопеи.

На второй день после прилета, когда по телефону Боб уже «зарядил» несколько встреч, он отправился побродить по центру Москвы. Через старый Арбат вышел к резиденции посла — Спасо-хауз, и его захлестнули воспоминания. Спасо-хауз! Здесь играл свадьбу академик Сагдеев, женившийся на внучке Эйзенхауэра. Здесь жили Вишневская и Ростропович. На День независимости здесь собирался московский бомонд, приглашение на прием почитали за особую честь, его считали как бы пропуском в высший свет. Во всю длину главного зала выставляли стол, полный изысканных яств, что в ту пору для Москвы было редкостью. Другой стол накрывали под большим шатром на стриженой лужайке. Публика — бывало и по тысяче персон, посол Пикеринг, с супругой встречавший гостей на верхней площадке широкой лестницы, потом шутил, что от бесчисленных рукопожатий у него ладонь немела, — кучковалась по интересам, по знакомствам. Бывали и казусы — помнится, Ахмадулина поскользнулась на вишневой косточке, кем-то небрежно брошенной на паркет. Дежурившие в зале морпехи в штатском — грудь колесом! — мигом подоспели на помощь, инцидент превратили в шутку. Почти весь дипломатический состав «обслуживал» те фуршеты, за глаза именуемые «стоячкой», используя их для укрепления контактов с нужными людьми. Некоторые из них по сей день на связи с Бобом, однако встречи именно с этими, проверенными кадрами теперь придется отменить.

А однажды Винтроп по срочной надобности приехал в Спасо-хауз в тот день, когда там открыли часть помещений для свободной экскурсии — особняк-то с историей. Боже мой! Сколько суперэнергичных девиц записались на ту экскурсию! Красоты старинного здания их, конечно, не волновали, они ринулись в гости к американцам в надежде ухватить свой шанс, с кем-то познакомиться, вписать свое имя хотя бы в список случайных посетителей, чтобы — вдруг! — поехать учиться в Штаты. Но, между прочим, поросль, взраставшая на конкурсах голых сисек, которые в ту расхристанную пору устраивали в Лужниках пособники разврата, пригодилась — для раскрутки проамериканских настроений и вброса негатива о российской власти. Эти полезные идиотки и сейчас «при деле», иногда заглядывая в русский сегмент Фейсбука, чтобы освежить понимание стихийных настроений; Боб сразу узнавал их демофрению: они видят только то, что им советуют видеть заочные заокеанские френды.

Да, то были славные времена. Боб со смехом иногда называл их эпохой прокладок: по телевидению без конца крутили рекламу этого женского приспособления, неведомого для бывших совграждан. В те годы Винтроп без труда устраивал приватные встречи некоторых российских селебрити с Пикерингом — в маленькой переговорной комнатке, куда можно было попасть через неприметную боковую дверь в арке парадных посольских ворот, со стороны Садового кольца. На улице там всегда маячил милиционер, но в ту — да, славную! — пору это никого не смущало, никто не опасался, что за укромное свидание с американским послом его возьмут на карандаш.

Боб снова вышел на старый Арбат, приглядывая кафешку, где удобно встретиться с Подлевским. Из-за множества веранд улица несколько сузилась и напоминала Бобу широкие коридоры Пентагона, по которым свободно мог проехать грузовик. Винтроп давно перестал честить Аркадия «флешкой»: этот парень за последний год заметно прибавил, а стажировка в Штатах — по обстоятельствам пусть и короткая — окончательно промыла ему мозги. Он взял патент, стал фондовым маклером, внимательно следил за форекс-обзорами, и у Винтропа были на него свои виды. Люди, экземплярные, не падкие на прелести биржи наслаждений, а верные идейно, — на особом счету. Но пока Боб не считал Подлевского самостоятельной агентурной единицей, и именно в этом первичном качестве он сегодня особенно нужен: общение с людьми, не обремененными ни солидными должностями, ни секретными сведениями, не вызывает подозрений. Этот Подлевский, он не один — такими деятелями Боб сумел «оснастить» несколько ячеек. Он просто оказался первым в расписании встреч, поскольку для Винтропа свободен всегда, в любой час дня и ночи. Подумал: «Кстати, на сей раз его придется вывести на Немченкова». И тут же осадил себя: «Зачем? Пусть работает через Суховея».

А вот Болжарский... Этот свободный и свободолюбивый художник слова, судя по фейсу, любитель застолий, напыщенный господин писательского сословия, обожающий рассуждать на отвлеченные темы, — он готов выполнить любое указание. Классическая внутренняя эмиграция. Боб помнил, как однажды, когда разговор коснулся судьбы России, этот заядлый фрондёр небрежно махнул рукой и величаво произнес: «Пускай дом горит. Зато клопы сдохнут». Но у Болжарского нет никаких рычагов влияния, он годился только для вброса в среду интеллектуалов будоражащих слухов. Зато теперь пригодится в качестве «курьера»: донесет нужную информацию до нужных людей, с которыми его придется свести. Но — анонимно!

В эпоху пандемии Боб и Подлевский бесстрашно устроились за угловым столиком на почти пустой летней веранде итальянского ресторанчика, — только два парня южной наружности сидели в противоположном углу. Заказали по бокалу просекко и по чашке капучино. Привычная разминка с разговорами о погоде и последствиях ковида была не нужна — начальник вызвал на беседу подчиненного, и незачем было грузить его банальностями. Винтроп сразу перешел к делу:

— Дорогой друг, то, что я сейчас вам скажу, я мог бы сказать Суховею напрямую. Но Суховей — чиновник, а в наши, простите, ваши смутные дни не рекомендуется вот так, запросто, на глазах у всего честного народа, распивать просекко с чиновником из солидной государственной конторы. И уж тем более общаться с ним на каких-то приватных встречах. Поэтому прошу вас, дорогой друг, передать Суховею то, что я скажу, в наиболее полном виде.

— Включаю магнитофон. — Подлевский дотронулся до своей головы. С лица его исчезла вечная подобострастная улыбка, он напрягся. Начало разговора бодрило.

Боб внятно, акцентируя междометиями и поднятым указательным пальцем наиболее важные тезисы, изложил стройную систему взглядов на текущие события, которую в известных кругах принято называть «методичкой». На сей раз она не сводилась к простой формуле «Все, что исходит от Путина, — плохо», а включала перечень конкретных действий. Закончил указанием:

— Суховей знает, что делать с этой информацией. Передайте ему мои слова.

Сделал затяжной глоток вина, словно цедил просекко сквозь зубы. И, не давая Аркадию очухаться от важного и очень доверительного поручения, принялся вышивать на другую тему:

— Перехожу к вашей персоне. Желательно, чтобы на бирже вы стали заметной фигурой. — Выжидательная пауза.

Аркадий на миг растерялся от внезапного поворота беседы, ответил с огорчением, но искренне:

— Боб, с моим капиталом об этом, увы, можно только мечтать.

Винтроп улыбнулся, изобразил на лице загадочную гримасу:

— Дорогой друг, вы знаете, я не любитель пустого трёпа. К сожалению, по многим причинам не могу снабдить вас достаточной суммой наличных. И главная из этих причин состоит в том, что ваши деньги должны быть легальными, прошедшими через налоговую процедуру. — Опять поиграл загадочной мимикой, наблюдая, как напрягся Подлевский. — Короче, в один из дней — возможно, через месяц, не исключаю, через два-три месяца, а возможно, и через полгода–год — к вам подойдет некий завсегдатай московской биржи — наверное, вы с ним шапочно знакомы — и передаст привет от нью-йоркских друзей. Вы запомнили? «Привет от нью-йоркских друзей». Он скажет, в какие бумаги надо вложиться по полной. Не стесняйтесь, не опасайтесь. Вы возьмете у плинтуса, а через неделю они взлетят к потолку. Несколько таких операций, и вы — герой биржи. Не думаю, что эти честно заработанные капиталы позволят вам гнать котировки вверх, суть не в этом. Ударные купли-продажи — вот что побудит других брокеров учитывать ваши ставки. Наверняка инсайд! И в один из дней — возможно, через месяц или три, но не исключено, через полгода–год, — он намеренно повторил прежнюю фразу, чтобы создать эффект неопределенности, — вам подскажут нужную в тот момент стратегию инвестирования. И знайте, вы будете не один, только сообща можно поставить биржу на уши.

Винтроп в упор смотрел на Подлевского и, казалось, слышал шуршание шариков, бешено бегающих в его голове. Аркадий пытался оценить услышанное, его лицо выдавало высшую степень умственного подвига, даже брови сошлись. Боб снова улыбнулся:

— Дорогой друг, чтобы облегчить ваши страдания над загадкой, откуда эта манна небесная, сделаю два кратких примечания. Первое. Речь о том, чтобы создавать на фондовой бирже нервозность, хаотизировать финансовую среду, сделать спонтанными колебания фондового рынка. Второе. Суммы, которые вы заработаете по подсказке, лишь частично можете использовать в личных целях, они предназначены для раскачки биржи... У вас есть вопросы, мой дорогой друг?

Аркадий молчал, глядя на Винтропа, и его взгляд не нуждался в словесных обрамлениях. Это был взгляд бесконечно преданного пса, готового выполнить любую команду хозяина. Десятилетиями он шел по жизни на цыпочках, стремясь фрилансить неофициально, незаметно. И наконец-то он, Подлевский, в настоящей игре! Его распухшее самосознание кричало: «Впереди жизнь, полная побед!» И как полно новая роль совпадает с его теперешними радикальными настроениями! В избытке чувств он без прежней заискивающей улыбки через стол протянул руку Винтропу:

— Боб, вы можете рассчитывать на меня во всем. — Пауза. — Во всем!

С Болжарским было не так просто, как с Подлевским. Этот напыщенный индюк, а скорее боров тоже готов был служить беззаветно, но, сняв перед Бобом шляпу, он не потерял голову и выполнял поручения только по договорной цене, за наличные, поскольку, по его убеждению, ныне главной российской ценностью провозглашен чистоган. Впрочем, в понятие «наличные» он вкладывал свой смысл. Отзванивая Винтропу после предложения встретиться, проинформировал:

— Боб, я заказал номер «Советский» в Сандунах. Завтра, два часа дня. Погреем кости, попаримся, отобедаем, а заодно и поболтаем.

Разумеется, предполагалось, что оплачивать отнюдь не дешевый номерной парильный релакс предстоит Винтропу.

Боб не был завзятым любителем банных наслаждений, но по профессиональной необходимости «знать обо всем хотя бы понемногу» бывал в баден-баденских термах, даже на втором нудистском этаже каракалл и уж конечно в новом комплексе с семнадцатью банными залами. Но в знаменитых московских Сандунах париться не приходилось, и он воспользовался возможностью пополнить багаж своих познаний по части русского барского отдыхалова.

Пылкости воображения у Болжарского хватало с избытком. Он, конечно, брезговал первым мужским разрядом, где славно гуляли герои кинофильма «С легким паром», ему подавай обособленное номерное отделение с гидромассажной купелью, шикарной авторской мебелью, персональными парильщиком и массажистом, даже с компьютерным кабинетиком. Сразу заказав сытный, изысканный обед в ресторане Сандунов — с подачей в номер, он предупредил банщика, заправлявшего паром, что любит парильный стандарт с мягкой отдушкой эвкалипта, и лишь завершив эти приготовления, вальяжно развалился на удобных подушечках, смешно обняв руками непомерный живот.

— Боб, я внимательно вас слушаю.

Но, опять же в отличие от беседы с Подлевским, здесь приходилось осторожно идти по битому стеклу. Винтроп на сей раз не спешил переходить к делу, предпочитая сперва расслабить собеседника, обожающего общие рассуждения.

— Нет, дорогой Виталий, это я вас слушаю. Был бы весьма признателен, если бы вы ввели меня в курс российских дел. Из-за этой чертовой пандемии давно не был в Москве, отстал от здешних событий. Какие настроения у политбогемы?

Живот заколыхался, пахнуло привычным ассортиментом упреков власти. Затем последовала серия восклицаний и наконец странный вопрос:

— Ха! Пандемия! Здесь все еще мрут как мухи. Он меняет в правительстве шило на мыло, поговаривают, что теперь от его погляду люди каменеют, но воз ни с места. Куда, в какую сторону тащить Россию? Трясина безысходности. Боб, скажите, вы когда-нибудь держали в руках доллар?

— Я?! — От неожиданности Боб повелся на подначку.

— Да, вы. Что на нем написано? «Ин год ви траст» — на Бога уповаем. А какой национальный девиз у французов? «Свобода, равенство, братство». А в Российской империи какой был девиз? «С нами Бог». Подождите, Боб, а какой девиз был у СССР? «Пролетарии всех стран, соединяйтесь». Теперь ответьте мне, Боб, какой девиз у путинской России? — Приподнялся с подушек, чуть не вывалив живот на низкий журнальный столик. Испытующе посмотрел на Винтропа. — Ага, не знаете! Откуда же вам знать, если его просто-напросто нет? Он понятия не имеет, куда ведет страну, потому и топчется на месте. Диагноз: барахтается в каждодневности. Хорошо бы стало хорошо! У Кремля проблема с целеполаганием. Идеологию, которую в общем виде фиксирует национальный девиз, он заменил... Чем он заменил идеологию, Боб? Я вам отвечу. Вместо государственной идеологии он подсунул народу антисоветизм. Позволил вывалять в грязи советское прошлое, драпирует Мавзолей, трамбует Сталина, а теперь негодует, чего это на Западе переписывают историю Второй мировой. Пытается строить будущее на отрицании минувшего. Наи-ивец! Вы наверняка бывали в Барселоне, Боб, у храма Святого Семейства. Но почему этот храм считается верхом совершенства? Это первозданная чистота — там нет ни прямых линий, ни углов! Гауди гениально угадал, что их нет в природе, они по необходимости придуманы человеком. Он что, хочет построить общество на плевках в прошлое, вовсе без целеполагания? Оно уже было: первобытное племя, озабоченное лишь пропитанием и размножением. А эксперты, нанятые им для пиара, напоминают мне гоголевского Костанжогло, в усадьбе которого каждая свинья глядела дворянином. Они все делают под себя. Боб, вы хорошо знаете русский язык и должны понять двойной смысл этой фразы.

Этот Болжарский всегда производил на Винтропа странное впечатление. По каким-то причинам, возможно сугубо личным, он был яростным противником власти. И в своих суждениях, вернее, осуждениях Путина все валил в одну кучу, смешивая риторику противостоящих политических сил. За этим литератором никто не стоял, а он чудесным образом умудрялся избегать групповщины. Он просто не терпел Путина, презирал Россию и делал свой мелкий бизнес на вызывающем свободомыслии, вернее, на заядлой интеллигентской фронде. Винтроп, хорошо знавший российскую богемную среду, еще в 90-х годах подцепил Болжарского, человека неглупого, но — с комплексом недооцененного гения, не попавшего в обойму тех, с кем надрывал глотку в перестроечной свалке. Боб аккуратно навел справки, и выяснилось, что по своей дурацкой привычке зубоскалить этот парень однажды громко пнул забойщика перемен Яковлева, а тот не прощал насмешек и выставил Болжарского из числа приближенных и платных умственных лакеев. Такие неприкаянные, отринутые своей средой одиночки были законной добычей Винтропа, из них вырастали отъявленные недруги России. Но, слушая «банные» потоки эрудиции, Боб вдруг подумал: минуточку, в 90-е Путина еще не было, откуда же ненависть к нынешнему царю?

Перебил:

— Виталий, насколько я понял, Путин — это ваша страсть?

Болжарского словно интеллектуальный спазм сжал, он споткнулся, умолк, с трудом перестраиваясь на новую тему. И предпочел заячью скидку в сторону.

— Боб, вам же известно, как клянутся в американских судах. Говорить правду, и ничего, кроме правды. Не так ли?

— И что?

— А то, что ваша клятва не обязывает говорить всю правду. — И хитровато хмыкнул. Удачно, мол, вывернулся.

— Простите за вопрос, который для Америки считается вполне нормальным, но в России почему-то носит щекотливый характер. Вы еврей?

Болжарский снова блеснул эрудицией, ответил обтекаемо:

— Дурной памяти небезызвестный гитлеровский рейхсмаршал Герман Геринг однажды сказал по этому поводу: кто еврей, а кто не еврей, буду решать я. Ха-ха! Кстати, вы знаете, как в последние советские годы у нас называли еврейских жен? Писательские остряки говорили, что они — всего лишь средство передвижения, с ними можно было эмигрировать в Израиль.

Потом они парились, отдавшись в умелые руки сандуновских банщиков, затем, завернувшись в простыни, вкусно обедали в столовой, отделанной в стиле позднесоветской роскоши. Винтроп потихоньку приближал беседу к политическим реалиям поствирусной России. Спросил:

— Как в ваших кругах восприняли обнуление?

Болжарский, разрезая блинчики с черной икрой — не блины, а именно сандуновские блинчики! — небрежно ответил:

— О чем речь, Боб! В Думе, варварски нарушая регламент, «экспромт» Терешковой, в кавычках конечно, приняли с голоса. Хотя за четверть часа до этого потребовали оформить письменно запрос о самороспуске Думы. Всем все ясно. Вообще, о каких кругах вы говорите? Творческая интеллигенция, даже титулованная, стала деклассированным элементом, она торгует собой, культурный контрафакт, проститня. Старые голые лесбиянки в театре. В лучшем случае средний класс наравне с лабазниками, профессорами и булочниками — все средний класс. Не быль, а пыль. Старая советская диссида уже сдулась, ее просто забыли похоронить. «Пурпур высоких слов», как писал Шестов, уже в прошлом. Даже бывший так называемый вовлеченный советник власти Глеб Павловский, который много чего намутил, и тот сидит в глухом эховском подполье. Финита ля комедиа. Беспутные времена.

Минут за двадцать до окончания двухчасового сеанса Винтроп сказал:

— Ну что, Виталий, окунемся напоследок?

Они погрузились в купель, подставив тела упругим струям негромко шипящего пузырьками гидромассажа, и Винтроп перешел к делу:

— То, что я сейчас скажу, надо по возможности дословно передать человеку, чьи координаты я вам дам. Позвоните ему, представитесь, что от Бориса Игнатьевича. Запомнили? От Бориса Игнатьевича. Он назначит встречу.

С Болжарского слетела наигранная поза, он ответил кивком головы с красноречивым закрытием глаз. И Боб четко, с паузами продиктовал методичку, а Болжарский запоминание каждого пункта подтверждал кивком.

Когда вылезли из бассейна и вернулись к столу, Винтроп передал заготовленную записку с телефоном и предложил:

— Под занавес по кружке пива?

Болжарский сделал долгий глоток, отер губы краем простыни, сказал без своей привычной слегка язвительной манеры:

— Боб, возможно, вы помните Кашпировского, который по телевидению говорил миллионам: «Даю установку!» Вас я воспринимаю в аналогичном качестве. Можете на меня положиться. Полностью... Знаете, на последнем пленуме Союза писателей — советских! — поступило предложение избрать секретарями двух очень известных в ту пору письменников, активно промышлявших партийными лозунгами и советчиной. Я их хорошо знал, у одного, кстати, певчая фамилия. Но они вдруг наглухо отказались, взяли самоотводы, и никто не мог понять почему. А примерно через год эти письменники вылезли в Киеве с жутко антирусскими заявами, напомнив, что наотрез отказались от высоких московских постов. И стали депутатами Рады. Иначе говоря, Боб, они знали, что делали, знали задолго до решающих событий. Все было просчитано наперед. Вы меня поняли, Боб? У пророков всегда проблемы с властью. Приходится выбирать: встать в очередь за милостями или же встать в позу? Я выбрал второе... Знаете, в драматургии известно: комедия — это события, а трагедия — это личность. Так вот, жизнь сегодня — комедия, а у меня своя судьба. Теперь одна забота: чтобы старость не застала в нужде и хлопотах.

Было ясно: Болжарский люто ждет перемен.

Винтроп на такси подвез это «обиталище мысли», этого полунищего пророка-сибарита, лелеющего планы на светлое будущее, в конец проспекта Мира, где он жил, и сразу забыл о нем, нацелившись на следующую встречу. Он делал свое дело.

9

Это был день любви.

Когда в Поворотихе начали осторожно послаблять карантинные строгости, Донцову разрешили по субботам наезжать к жене и сыну, однако с непременным условием: без посторонних общений. А Деда и Антонину стреножили: было велено никого в дом не приглашать. Береженого Бог бережет, деревенская спайка при вирусной катавасии только укрепилась.

Жизнь постепенно возвращалась в свои берега, однако лишь отчасти. Поворотиха погрузилась в затишье. Не слышно было шумных дачников, все еще не открылась «Засека», народ с былым усердием налег на огороды, полагаясь в основном на самообеспечение. Люди терпеливо, молча пережидали лихолетье, воспринимая его как стихийное бедствие, по счастью, не угрожающее ущербом для имущества. Но Дед ворчал: «Ох, боже, боже, спад жизни хуже бедности».

В первый свой приезд Донцов на радостях привез, считай, целый ресторан — каких только припасов не набрал в «Азбуке». Оглядывая праздничный стол, Дед и Антонина сокрушались, что не вправе назвать гостей, ведь еще с зимы мечтали о новоселье в подновленном доме. А когда Виктор вошел в еженедельный ритм, не только подсобляя продуктами, но и наставляя непубличными новостями из кругов, в которых крутился, в доме Богодуховых утвердилось спокойствие по части завтрашних дней. Вдобавок радовали телефонные звонки из Сибири — вирус никого из детей и внуков не задел, остереглись.

В общем, жизнь без постных дней.

В какой-то раз Донцов, уведомив Веру, нагрянул в пятницу вечером, и с утра в жаркий субботний день они отправились по знакомому маршруту — на лесную опушку. Теперь Ярик, свесив ножки, уже мог сидеть на плечах, но Виктор несколько раз спускал сына на землю, чтобы тот топал, держась за папину руку. Эта неспешная прогулка сама по себе доставляла уйму радостей, а уж когда всей семьей пришли к своей тенистой, нарядной березе, расстелили одеяла, разложили провизию для пикника — было им счастье.

За лето Вера загорела лицом, по мнению Виктора, выглядела роскошно. С обнаженными плечами, тугой грудью, в простом сиреневом топике, она стояла у толстоствольной березы — красавица! Донцов «щелкал» жену на ее смартфоне, свой оставил дома, чтобы полностью отключиться от дел, не жить «на нерве», ведь и по субботам дергают.

Потом лег плашмя, глядел в блеклое летнее полуденное небо, по которому плыли редкие кучерявые облака, именно плыли — банально, но очень точно. В тревожные минуты жизни ему порой не спалось, по ночам он лежал на спине и тупо смотрел в потолок, выше которого, представлялось ему, все равно не прыгнуть. Сейчас — наоборот, беспредельно высокая небесная высь рождала уверенность, что с Верой им все по плечу. Ночью на тесной верандочке цветковской баньки, куда она пришла, оставив спящего Ярика под присмотром Антонины, они упивались душевной близостью, которая умножала восторги любви. В нынешней суетной жизни, думал Донцов, поймав взглядом облачко, похожее на большую рыбу, даже на кита, такое полное слияние душ и тел — дар Божий. Все, абсолютно все, что делала Вера, — нянчила Ярика, накрывала стол, подметала дом, да просто резала хлеб, — каждое ее движение рождало в нем непреходящую радость человека, который после долгой, нелегкой дороги пришел в свой теплый, родной дом и обрел уют для сердца. Он не был восторженным юношей, очумевшим от радостной близости с желанной женщиной. Взрослым, трезвым умом он понимал, как отчаянно ему повезло, сколь замечательно повернулась жизнь, и не хотел для себя ничего лучшего, мечтая, чтобы подаренное ему сладостное счастье длилось вечно.

— Здесь чудесно, Витюша. — Она села рядом, ласково гладила его по голове.

— Знаешь, сейчас я словно физически ощущаю ток жизни. Ты, Ярик, солнце, береза — для меня и для тебя символ всего родного. Скажи, что человеку еще нужно? Я до краев счастлив. — Засмеялся. — А я ведь тебя долго, о-очень долго искал.

— А я тебя долго, о-очень долго ждала. — Взъерошила ему волосы, поцеловала в голову.

Он приподнялся на локте, обнял ее за талию, и они оба смотрели, как Ярик упорно преодолевал маленькие кочки, падал, поднимался, делал несколько шагов и снова падал в мягкую траву.

— Поднимется или ползком?

Она засмеялась колокольчиком:

— Ты, мой дорогой, во всем смыслы ищешь. Но сам же ночью говорил, что многое тебе не ясно, что надо для уяснений с профессором из Курчатовского института повстречаться.

— О! Когда был строгий карантин, я им периодически позванивал, не нужно ли чего. Дай-ка смартфон, сейчас тоже позвоню.

Лидия Петровна, как всегда, была рада «сразу узнаваемому голосу», источала бодрость и оптимизм. Потом Донцов разговаривал с Михаилом Сергеевичем, который, по его словам, ждал вакцинации, после чего можно будет приступать к широким общениям, и уповал на встречу с Донцовыми — да, да, во множественном числе.

Когда распрощался, Вера спросила:

— Видишь, твой профессор ждет вакцину. А как же с юбилеем Синягина? Он на осень намечает, но вакцина, дай бог, только к Новому году появится, а скорее к весне.

— Во-первых, Веруня, Иван Максимыч, как ты знаешь, от широкого ресторанного празднества отказался. Поскольку дата уже миновала, хочет всего лишь пригласить на дачу нескольких близких людей, и я рад, даже горжусь, что в их число и мы с тобой вошли. Во-вторых, думаю, к осени число инфицированных резко сократится, а значит, и риск заражения сойдет к минимуму. Ну и наконец, весьма вероятно, что все гости накануне сдадут экспресс-тесты. Во всяком случае, мы с тобой тест пройдем обязательно, и до, и после. Теперь это просто.

— А ты с Синягиным давно общался?

— Как теперь говорят, офлайн, очно, глаза в глаза — давно. А вот онлайн мы часто перезваниваемся, новые проекты наклевываются, к тому же он хочет меня кое-кому посватать. Хотя в экономике дела швах, чувствую, настроение у него на подъеме. Он же в словах не стесняется, говорит напрямую: содержимое власти начинает меняться, Белоусов намерен трансформировать систему управления экономикой, теперь либеральная выумь-заумь на нет сойдет, а коли так, Россия вот-вот вперед рванет. Дай только с вирусом расправиться. Да, кстати! Я тебе намеренно некоторые детали не рассказывал. Иван Максимыч осенью задумал учинить сугубо мальчишник, без жен. Ну, я, конечно, отказался, так и рубанул: без меня. Веруня, это дело принципа, без тебя я никуда, без тебя я теперь ничто и никто. Он перезванивает через несколько дней, говорит: твоя взяла, приедешь с женой, молодец, что заупрямился, уважаю.

Вера обняла его, стала зацеловывать.

— Да, хороший мужик Иван Максимыч. Помню, мы про чиновников говорили, он смешную байку из прошлого рассказал. Тогдашние начальники, советские, они, как и сейчас, были кабинетчиками, по телефону указания давали, в реальной жизни многое упускали. Ну, один секретарь обкома и надумал их уму-разуму научить. После совещания повез осматривать новую коровью ферму. Но ферма-то новая, а к ней ни пройти, ни подъехать, кругом жирная грязь по щиколотку. Все из машин вылезли, мнутся. А секретарь надел резиновые сапоги — он-то знал, куда едет, — и говорит: пошли, ребята! Ну, хоть ты в паркетных туфлях, а попробуй не пойди!

Вера рассмеялась:

— Да-а, круто проучил.

— Синягин мне и говорит: тот поучительный случай у меня на заметке; грязь, она не только под ногами, знаю, куда и как своих управленцев носом сунуть. Чтоб не дремали.

— Кто бы теперешних бюрократов так проучил. Помнишь, как с мамой вышло? Еще до эпидемии.

— Конечно, помню. Я водителю велел куда-то в конец Москвы ее к врачу везти.

— Представляешь, хотела записаться в райполиклинике, где тридцать лет на учете, а ей говорят: вас открепили, езжайте на Автозаводскую. Почему, отчего? Это страховщики: где пациентов мало, туда они живые души и подбрасывают, чтоб платить за них. И главное, не считают нужным ставить в известность! Люди, считай, без врачебной помощи, не у всех зять с машиной, чтобы везти куда-то на кулички. Наворотили, наоптимизировали! Койки сократили, врачей поувольняли. О чем говорить, если бывший министр Скворцова утверждала по ТВ, что сто лет назад наши предки массово лечились подорожником! Как ей орден за такие речи не выдали, не понимаю. Вот и пришлось в эпидемию из кожи вылазить. Но никто не ответил за прежние ошибки. Ни-кто!

— Знаешь, Вера, эти люди... Я ведь часто имею дело с чиновниками, пусть и не высшего разряда. Чугунные зады! Но стиль-то, он с верхов идет. Наш бюрократ твердо знает, что безнаказан за безделье и ошибки. Если на взятке подловят — да, тогда погорит. Эти люди... Это особая каста, они пришли ниоткуда и уйдут в никуда. Все, снизу доверху. Останутся Синягины, люди дела. Только их добром поминать будут.

— Пришли ниоткуда и уйдут в никуда... Сильно сказано, даже мощно. Но вот насчет «снизу доверху», тут надо подумать. На мой-то взгляд, твоя раздача как бы адресная, под нее только самые «достойные» попадают. В моем понимании это те чубайсы со строчной буквы, которые под шум перестройки вынырнули и впрямь ниоткуда, иногда без прошлого, даже с вымышленными биографиями. Словно мухи, засидели Россию, нагадили, испохабили чужие жизни и уйдут в никуда. Это их девиз, но также и их клеймо: «Ниоткуда в никуда». Ничто никогда не превращается в нечто. — Она сделала акцент на местоимении «их». — В общем, заслуженные проходимцы, носители вируса народофобии. Люди случайных происхождений, если глубже взглянуть — партия госсмуты.

Зацепившись за край одеяла, на него, вякнув, упал Ярик, и Вера подхватила сына на руки:

— Ушибся?

Ярик молча обнял ее за шею.

— Не ушибся, а испугался. Давай-ка его сюда, пусть на папиной груди полежит.

— А знаешь, что тревожит? — Вера продолжила разговор, но глядела глубже. — Прочла в Фейсбуке у госсекретаря Помпео про великую идею Запада. Сегодня «великая идея Запада» это что? Демократия с ракетами? Фарисейская политкорректность? Диктатура толерантности с гендерной битвой? Митутки? И тем не менее они используют ее на всю катушку, словно кофе навынос. Как мы раньше — социализм. А что несет миру Россия? Сформулируй... А-а, не получается. А Россия еще с «Третьего Рима» предлагала человечеству великие идеи. Но теперь на пьедестале стяжательство и пороки — подумаешь, невидаль. Даже при Ельцине искали нацидею, а сегодня — патриотизм, и точка. Но это же не идея, — чувство! И хуже всего, об идеях уже никто не думает. Путин — по макушку в текучке, а идеологов за версту не видно. Чертоги разума не при деле. Политтехнологи на коне, теоретическую мысль копытами топчут. Извини за едкие слова... Благодаря Савве Васильевичу Ямщикову я живопись лучше узнала и как бы сопоставляю ее с политической жизнью. Вот эпоха Возрождения! Художники поняли, что такое перспектива в живописи, на перспективе все классическое искусство зиждется. А в ХХ веке пришел кубизм. Что он принес? Изображение одного предмета с разных точек зрения. Да, шедевров и в кубизме немало, великое не сравнивают. Но политика наша сегодня напоминает именно кубизм: перспективы нет, по одному и тому же вопросу без устали хлещемся.

— Это, Веруня, разговор долгий.

— Именно что долгий. А ведь самое время предложить Западу нашу народную нравственность — от традиционной семьи до межнационального мира. Если по-крупному, Россия — последний оплот классических европейских ценностей, о которых миллионы людей на Западе мечтают. Человечество-то ныне гниет с Запада. Но Путину — не до того. Даже позволяет внутри страны над российской духовностью издеваться. Демократия! Великая идея Запада! Э-эх! А у нас: больше цифры — меньше духа. В вопросах теории, я бы сказала, полная беспечность, какое-то стратегическое безмыслие. Нельзя по их правилам играть, они — шулеры. — Засмеялась. — Помню, по ТВ показали юмориста Галкина: дебаты Путина с Путиным. Один только раз мелькнуло, и все. А ведь Галкин самую суть ухватил: такое впечатление, что Путин без конца сам с собой дебатирует. Ты ведь понимаешь, что это значит.

Выговорившись, умолкла.

Потом все трое со смаком, с чувством, со счастливым смехом очень вкусно перекусили. Видя, с каким удовольствием уплетают мама и папа, Ярик «составил компанию», не капризничал, сам тянулся ртом к ложке с овощным супчиком, с творожком и даже отпробовал свежепросольного огурчика. А пообедав, послушно позволив маме влажной салфеткой отереть ему губы, уставший от падений и вставаний, «наетый и напитый», сразу уснул на приготовленном для него мягком одеяльце.

Глядя, как она бережно, со словом «любимка» укрывает сына простынкой, сколько радости на ее лице, Донцов сходил с ума от нахлынувших трогательных чувств и, хорошо зная и понимая Веру, был уверен, что сейчас услышит именно тот вопрос, какой вертелся на языке у него самого.

И услышал.

— Витюша, думаю, на следующий год надо рожать второго, а?

Он жарко обнял ее, повалил на одеяло и долго целовал губы, щеки, глаза, шепча между поцелуями:

— Да... Да... Да. Надо, надо, обязательно надо второго.

— Мальчика или девочку? — засмеялась она.

— Двойню!

Когда угомонились, Вера принялась аккуратно раскладывать по пакетам блюдца, ложки, вилки, конечно, и пищевой мусор, говорила:

— Как жизнь меняется, Витюша! Третьего дня мне Антонина сказывала, что раньше деревенские бабы полиэтиленовые пакетики сберегали, мыли их в теплой воде и снова пускали в дело. А сейчас они стали экологически вредными, идет возврат к бумажной упаковке. Но мясорубки ручные добром поминают. Электрические, они ненадежные, а те, железные, были вечными, столы ломались, к которым их прикручивали, а мясорубкам хоть бы что. Вот умора!

— «Сказывала»! Ты совсем окрестьянилась. Раньше-то у тебя было «рассказывала».

— Да ведь верно люди говорят: с кем поведешься, от того и наберешься. А по мне, между прочим, этот старосельский язык — он вкусный. Вечерами, когда Ярика уложу, я обычно сажусь пояндексить. И когда был строгий карантин, в соцсетях шла жуткая бойня, люди от безделья устали больше, чем от работы, скука, тоска, вот злость и выплескивалась. Оно и понятно: бокса без мордобоя не бывает. Потому и язык несносный. Исковеркали родную речь, сплошь гадости да гнусности, сплошь горбатые слова, сплошь «онлайн в прамтайм». А здесь, в русской языковой стихии, сижу словно в блиндаже. Хотя народ не устает импровизировать. Знаешь, как здесь выходные дни называют? Просто «выхи». А «кстати» — просто «кста». Но я укрылась от хвори не только вирусной, но и от безумия новых условностей, аж страшновато в город возвращаться. Наверное, сперва буду там на цыпочках ходить.

— Нет, дорогая моя, тебе это не грозит, ты у меня абсолютно самодостаточная. — Хохотнул. — Хотя эта цифровая жуть всех зацепила. Потому и смешиваешь французский с нижегородским, «сказываешь», что «пояндексила».

Виктор смотрел на жену и не мог налюбоваться, немел от восторга, восхищаясь прелестью ее слов, полной схожестью взглядов на жизнь, без чего настоящей любви-то, пожалуй, не бывает, — только страсть. Чистой воды бриллиант ему достался!

— Ты чего молчишь?

— Веруня, склад ума у тебя, конечно, нестандартный. Начинка для тебя изначально важнее обертки, фантиком, каким бы он разукрашенным ни был, тебя не возьмешь. А сейчас, когда измудряются упаковку делать изощреннее и дороже самих изделий, — ты понимаешь, я говорю иносказательно, — твой талант и вовсе на вес золота.

— Я в тебе сразу начинку углядела, — засмеялась Вера. — Но и обертка тоже высший класс.

Он снова обнял ее, принялся обцеловывать лицо.

— Сегодня у нас великий день любви!

Когда, слегка размякшие от целебной воздушной настойки нескончаемых приокских лесов, они возвращались в Поворотиху, Вера мимоходом сказала:

— Значит, говоришь, мама в полном порядке? Боже мой, я почти три месяца ее не видела.

И Донцов вспомнил то, о чем забыл рассказать ночью, — было не до того.

— Теща не только в порядке, но и ведет общительный образ жизни. Я на неделе заезжал чайку попить, она рассказала о беседе с каким-то священником.

— Она обрядность не соблюдает, но верует глубоко, даже истово.

— Не в этом дело. Разговор-то со священником был о Сталине.

— О Сталине?

— То-то и оно.

— Любопытно. И что мама говорит?

— Я ее понял так, что священник этот очень сокрушался о сатанизации Сталина, которому, впрочем, бить поклоны не намерен, потому что воспринимает его просто как историческую фигуру. Но главное, ее потревожило, что отец... Забыл имя, она называла. Что он озабочен отсутствием гармонии в симфонии властей — церковной и государственной — и нажимал на робость священноначалия по части призыва к духовному и нравственному оздоровлению России. Нет, он говорил даже о требованиях к власти. Она и спрашивала, что это значит.

— А ты что?

— А что я? Сказал, что верно этот священник рассуждает, что сегодня у народа в этом смысле вся надежда только на Православную Церковь, что в миру сферу нравственности подмяли низвергатели. Это, кстати, ее слово, я запомнил. Что я еще мог сказать?

— Мама, конечно, к таким разговорам не готова, она в основном по домашней части. Но то, что среди людей священного сана пошли расхождения по Сталину, по диалогу с властями, — для меня это неожиданность. Будем, Витюша, посмотреть, как дальше в нашей Расеюшке дела пойдут. Похоже, скучно не будет.

10

Схватку с коронавирусом Путин возглавил лично.

Вообще говоря, к тому времени, когда президент воззвал к сплочению в борьбе с угрозой, смертельные страхи, обуявшие сограждан после первых холерно-чумных раскатов пандемии, слегка поутихли. Вести из Ухани обнадеживали: вирус не выкосит половину человечества, история знавала куда более жуткие заразные вспышки, а теперь речь идет в основном об ужесточении санитарных норм. Истероидные настроения пошли на убыль, коронаскептики заговорили о неких, по Солженицыну, «потемщиках», возжелавших через нарочно раздутую панику изменить глобальный миропорядок. В качестве подтверждений надуманности устрашающих слухов даже ссылались на радио «Свобода», ставшее поставщиком нервирующих фейков под девизом «Вирус разгрузит планету».

Но тут ковид полыхнул в расхлябанной гендерно-ювенальными безумствами Европе и в Штатах, где под морги пришлось пустить рефрижераторы. Мир оглянуться не успел, как замкнутые в национальных границах сражения с пандемией превратились в негласный чемпионат лидеров развитых стран, где призом стали личный престиж и авторитет государства. Призрак карантина начал бродить по России.

Однако, по мнению некоторых изощренных умов, охочих до конспирологии, была еще одна причина, побудившая российского президента стать публичным главковерхом антиковидных сражений. Особо осведомленные затейщики, по обыкновению ссылаясь на анонимные источники, утверждали, будто еще в декабре 2019 года стратегическая разведка уведомила Путина об уханьской угрозе, чреватой глобальным катаклизмом. И он срочно перенес мартовское послание на 15 января. Более того, по догадкам пытливых диванных аналитиков, именно угроза загадочной пандемии ускорила отставку Медведева, чью реформаторскую прыть, вязнущую в топях и хлябях экономики, Путин знал слишком хорошо. Он якобы даже вспомнил подходящее для таких случаев сталинское словцо «канительщики».

Впрочем, для ускорения кадровых решений у Путина были и другие резоны. Смена правительства шла рука об руку с поправкой к Конституции, давшей ему право баллотироваться на президентских выборах 2024 года. Между тем опаснейшим ухабом на историческом пути России был именно нервный проект «Преемник», сопровождающий смену кремлевского лидера. Ельцин искал сменщика интуитивно, наугад, по подсказке окруживших его «энергичных людей», вроде Чубайса, которые крупно просчитались: преемник не позволил и дальше транжирить Россию, хотя личную безопасность своему предшественнику и его присным обеспечил сполна. Путин в 2008 году изловчил хитроумную схему тандема, позволившую ему вернуться в Кремль. В 2024 году, учитывая болезненный опыт медведевской пересменки, он предпочел не рисковать и остаться у власти через самопреемство. «Рукопашная» с пандемией — онлайн, на телеэкранах, в прямом эфире, у всех на виду — стала идеальным поводом для усердного воспевания лидера, причем с повышенной дозой восхвалений. Символы и знаки эпохи расставили в нужном порядке.

Но в эту политическую комбинацию был вплетен фактор, выпадающий из стандартной схемы. Конституция позволяла решить вопрос о самопреемстве на кремлевской кухне, в кругу дрессированной правящей стаи. Однако Путин выдвинул условие, усложнившее задачу, — обнуление прежних президентских сроков необходимо одобрить всенародным голосованием.

Зачем? Процедурная легитимность по Конституции соблюдена идеально. В то же время плебисцит, которого добивается Путин, юридически ничтожен.

Почему же, почему, помимо дежурных законодательных норм, центроверху понадобилось задействовать политическую волю народа?

Именно этот вопрос потаенно, неизреченно расколол сознание общества.

Копеечный люд, обездоленные, задавленные нуждой, прижатые вирусной невзгодой к нижней планке выживания на окраине бытия, потерпевшие и безгласные, ставя рекорды безропотности, не раздумывали над глубинными смыслами верховных замыслов, пережидая тягучие дни эпидемии в социальном упадке.

Не вдавался в тяжкие раздумья о долгосрочных планах власти и взъерошенный, бешено мчащийся, словно белка в колесе, средний класс, по которому карантин ударил с особой жестокостью, не только подорвав текущие доходы, но и загнав в мозги, словно иголки под ногти, мучительный, свербящий вопрос: что дальше? Полные штаны счастья от саннадзорных послаблений не могли снять главную проблему: удастся ли сохранить бизнес после пандемии? Эти чернорабочие рынка, до безрассудства поглощенные заботами дня, барахтались в водоворотах жизни — «главные нервы» еще впереди, в туманном завтра! — мечтая сохранить свое место в России грядущих дней.

Как ни странно, эта же тревога, хотя совершенно иного смысла и свойства, снедала тех, кто жил кучеряво, кого ковид затронул вскользь, для кого карантин стал лишь досадным неудобством, слегка осложнившим зарубежные полеты на бизнес-джетах, кто играл на бильярде шарами из мамонтовой кости. Эти изощренные в интригах дяденьки и тетеньки с пряником во рту и «мульёнами зеленью», вечно снующие возле больших денег, угадывали за решением Путина опереться на главный политический ресурс — голосование некий нераспознанный сценарий, грозящий обнулить влияние олигархических групп и кланов, оттеснить на обочину политики сплоченную клику «переустроителей России», задававшую тон с девяностых годов.

Искушенным во властных изысках царедворцам становилось ясно: «кривляние с поправками» сигнализирует, что в России вместо привычных, набивших оскомину пересудов о скором пришествии эпохи перемен настает настоящая «нью хистори», начинается истинная смена вех, причем с каскадным эффектом. За риторическими фасадами антивирусной мобилизации Путин, перефразируя Плеханова, принялся молоть муку для будущих пирогов с новой начинкой. Фон российской жизни, модель власти, политические повадки, стиль общения с народом, да и сам Путин неуловимо менялись. Зависший в точке наивысшего маха маятник русского либерализма, принижавшего роль государства, словно держал паузу перед тем, как пойти в обратную сторону.

Разномастная привластная элита не могла с равнодушной зевотой, сводящей челюсти, взирать на то, как Путин подбирается к золотому запасу русского консерватизма, чтобы пустить его на возрождение страны. Настроения власти менялись. И те, кто рисковал быть изгнанным из круга избранных, использовали вязкую пандемическую паузу для напряженного осмысления своей завтрашней роли. Уход в молчание был отвергнут. Светский террариум зашевелился, групповые интересы топ-тусовочного сообщества возобладали над текущими разногласиями. В домашних уютах, на загородных виллах, на прогулочных речных комфортах независимо друг от друга, приватно, по-приятельски созывались на узкие рандеву люди, чьи интересы могла затронуть новая повестка дня, кое для кого не исключавшая опалу. По их разумению, после всенародного «ДА» обнулению путинских сроков перемены в стране станут неизбежны и обернутся для них историческим вызовом. Но этим людям не нужны были ни революции, ни эволюции — пусть бы все оставалось как есть. Остряки шутили на злободневную тему: старая холера лучше новой заразы. Мастера блефа, они были крайне озабочены предстоящим переустройством собственных судеб, опасаясь блокирующих позиций Кремля.

Их братаны на вершинах власти зашатались. У некоторых настроения были паническими.

Как и в первый раз, бездисковый телефон связи с председателем правления ожил в кабинете Хитрука неожиданно. Счета по компроматным фейкам шли через Сташевского; когда вопрос был закрыт, Валерий Витальевич позвонил и кратко спасибствовал, сухим тоном дав понять, что общаться им теперь незачем.

И вдруг прежнее:

— Борис Семенович, если вы располагаете временем, через пять минут жду вас в переговорной.

Похоже, внезапность была важным элементом его тактики.

Они снова расположились в угловых креслах, и неожиданно для Хитрука, к его вящему удивлению, которое сразу отозвалось настороженностью, Валерий Витальевич начал расслабленно, можно сказать, по-дружески:

— Во-первых, уважаемый Борис Семенович, еще раз спасибо, что пособили в деликатном дельце. Восхищен мастерством, с каким был исполнен этот медийный кашель, а особо ценю отсутствие утечки о моей заинтересованности в публикациях. Полной отдачи замысел не дал, да и не мог дать, однако частично удался — последовал легкий шторм негодования, и он уже сказывается. Но, как известно, аппетит приходит во время еды, теперь ясно, что надлежит держать ухо востро, избегать как чрезмерного пафоса, так и всевозможных увещеваний. Я с вами был предельно откровенен, не сомневаюсь, вы поняли мои устремления. Это и позволяет продолжить наши общения в том же духе. — Угадав, что с губ Хитрука вот-вот сорвется какая-то ремарка, упреждающе сделал стоп-жест ладонью. — Нет-нет, на сей раз никаких прыжков с батута на Луну или попыток углубиться ниже дна. Понимаете ли, Борис Семенович, события развиваются стремительно, на этой почве — кстати, не уверен, что она так уж благодатна, — вызревает потребность в мозговом штурме по важнейшей, базовой теме. Касаться ее сути сейчас не имеет смысла. Стратегическая дерзость! Нужны подробные пояснения. В данный момент я хочу обсудить с вами форму такого мозгового штурма.

Многоопытный службист, Хитрук привык мыслить конкретно, и упоминание о загадочной «стратегической дерзости» его изрядно смутило. От него пахнуло смрадом новых «прогрессивных ценностей», а сегодня они — не комильфо. Вдобавок, устыдившись своего недопонимания, он поплыл от «формы мозгового штурма». Что еще за «мозговой штурм»? Шарада! Но поскольку именно этот вопрос предлагался к обсуждению, нейтрально вставил:

— Под формой вы подразумеваете...

Валерий Витальевич откинулся в кресле:

— Это два раздельных вопроса. Первый относительно... — Поднял указательный палец, нажал голосом. — Относительно простой. Кого привлечь для глубокого осмысления темы? Мне на красной дорожке видится такой состав: я, Сташевский, мой давний приятель, крайне заинтересованный в данной проблеме, вы, уважаемый Борис Семенович, и некто пятый, кого вы сочтете возможным пригласить. Я вам доверяю.

С каждым словом разговор становился круче и загадочнее. Вдруг выяснилось, что деятель среднего кремлевского ранга Хитрук включен в некую топ-группу, которую возглавляет председатель правления крупнейшего банка, чтобы обмозговать тему государственного масштаба. Это в корне меняло ситуацию, и опыт изощренного служаки подсказал Борису Семеновичу, что он должен вести диалог на равных.

— Валерий Витальевич, не предполагая о теме мозгового штурма, затруднительно подыскивать партнера.

— Специальных познаний не требуется. Это должен быть человек, мысленно погруженный в перипетии текущей политики, памятливый, гибкого и нетривиального ума. И, как говаривал небезызвестный сатирик позапрошлого столетия, умеющий умственным напряжением не расстраивать свое пищеварение. Почему я пригласил вас? Знаю, сколь статусно вы внедрены в номенклатурную среду, сколь широк круг ваших интересов, знакомств. И человек, вами рекомендованный, мышлением будет отличаться от расчетливых буквалистов вроде меня, что и требуется. Кстати, не думаю о ком-то из ваших коллег. Разнообразие, друг мой! Искомое таится на перекрестках взглядов и менталитетов. Но, разумеется, без экстремистов и экстремалов... Да, еще одно «кстати» для уяснения замысла: речь ни в коем разе не идет о создании каких-то структур, о составлении неких документов, о дрязгах общественного свойства. Мозговой штурм в чистом виде! Опережающее мышление! Взгляд за пределы текущего дня. Стратегические подходы во имя стратегических выгод.

Валерий Витальевич все более увлекался, речь его, обычно размеренная, степенная, ускорилась. Он поднялся с кресла, расхаживал по просторной комнате.

— Второй вопрос, уважаемый Борис Семенович, представляется мне более сложным. Где, в какой обстановке вести мозговой штурм, чтобы он помог неформально, по-крупному осмыслить проблему?

Хитрук удивленно поднял брови, указал рукой на длинный светло-лакированный переговорный стол:

— Разве не здесь? Полная гарантия конфиденции.

Председатель негромко усмехнулся, снова устроился в угловом кресле:

— А вот представьте... В десять утра у вас совещание в АП. К часу или двум вы прибываете сюда. А на шесть у вас назначена встреча с партнером. Обычный, рядовой день делового человека, будничная заурядность. О каком свободном полете мысли, без чего невозможен мозговой штурм, можно говорить при таком раскладе? Рабочий ритм, нацеленность на решение текущих задач — при чем тут размышления на какие-то абстрактные, оторванные от сегодняшней круговерти темы вне привычной компрадорской морали? Не-ет, уважаемый Борис Семенович, необходимо приподняться над повседневной суетой, вырваться из привычного круга чихов-пуков, избавиться от обременения текущими заботами. Формальная сходка бессмысленна, не даст ничего, кроме ошибочных выводов. Помните, я рассказывал вам о работе с Гусинским? По его словам, он начинал с заначки под стелькой своего башмака, но за несколько лет добился бешеного успеха. Артистическая натура! Но на политической переправе от Ельцина к Путину дал такого маху, что в Бутырку угодил — помню, как всю ночь дежурили у тюрьмы его «мерседес» и несколько сотрудников, в том числе и я, грешный. Правда, просидел лишь двое суток, после чего, как вам известно, отправился в дальние странствия по земному шару. Но почему его судьба вывернулась наизнанку? На этот вопрос в открытом письме ответил бывший гендиректор НТВ Добродеев: Гусинский использовал канал как «информационную заточку» для шантажа правительства и доступа к финансам. Ну, каково? Зарвался парень.

Опять поднялся с кресла, в задумчивости прохаживался вдоль переговорного стола. Вдруг воскликнул:

— Борис Семенович, а вам никогда не приходило в голову, почему знаменитая идея семибанкирщины 90-х годов зародилась на выездной тёрке наших олигархов в Давосе? Как говорится, на чужбине. Они что, не могли в Москве пересечься, чтобы умами пораскинуть, мозгами пошевелить? А вот не могли! По себе знаю: дела заедают, не до общих рассусоливаний. Но оторвались от повседневных насущностей — у них мозги и выдали свежие смыслы. Между прочим, с шутки все началось, мне рассказывали. Один ляпнул, что в Давосе можно передохнуть от московской свистопляски. А другой ответил: передохнуть-то можно, да как бы потом при Зюганове не передохнуть. А люди-то умные, ушлые, сразу и смекнули, вокруг чего надо копья ломать и вокруг кого объединяться. Вот так, Борис Семенович.

О чем-то думая, продолжал вышагивать вдоль стола.

— Или другое возьмите. Вот готовят новых лидеров России. Зачем они на высотных тарзанках в пропасть прыгают, на Эльбрусы карабкаются, более того, в оперной школе «Геликон» стажируются? А суть та же: вырвать этих древолазов из повседневности, создать атмосферу исключительности, внедрить мысль о карьерном катапультировании, что позволяет переформатировать сознание. Какой-нибудь молоденький чинодральчик из провинции, который только и умел, что подхрюкивать, глядишь, и кукарекать начнет. — Валерий Витальевич сдержанно рассмеялся. — На эту тему я мог бы трактат сочинить, люблю с людьми экспериментировать. Потому, уважаемый Борис Семенович, столь важное значение и придаю обстановке, в которой имеет смысл затевать мозговой штурм. Вот подобрали мы с вами нужных людей — а где собраться? Где наш Давос? Укатить в загородное поместье? Эка невидаль! Слетать в Ниццу, в одну из шикарных вилл Антиба, или, наоборот, на север Франции, в Довиль? Технических проблем нет, в разгар пандемии спрос на аренду бизнес-джетов бьет рекорды, санитарный режим для частных полетов упрощен донельзя, лети не хочу. Ну, полетим — и что? Курорт, он, во-первых, не в новинку, а во-вторых, хотите не хотите, отвлекает соблазнами. Там состоятельные господа жен и любовниц выгуливают, кругом клики пиршеств, заманчивые извивы вокруг металлических шестов, сплошной супер-гипер, глассаж обуви. А мы не герои стоицизма, способные избегать светского тлена. — Испытующе посмотрел на Хитрука. — Ну, что скажете по поводу моих измышлений, Борис Семенович?

Человек практического ума, Хитрук никогда не лез со своими мнениями в те сферы, о которых знал лишь понаслышке. В Ницце он бывал, заскочил на пару дней даже в Монте-Карло, однако полеты на частных «бомбардье» — не его стихия. И он предпочел вместо ответа перейти к вопросам.

— Валерий Витальевич, в ваших размышлениях, — он намеренно сделал сильный упор на приставку «раз». Умелое льстивое слово, в отличие от тошнотворного сюсюканья, всегда кстати, он подчеркнул, что всерьез воспринимает монолог председателя, иронически назвавшего свой спич измышлениями. Повторил: — В ваших размышлениях мелькнули речения, которые в общем виде подсказывают тематику мозгового штурма. Повторюсь, в общем виде. Вы упомянули о политической переправе от Ельцина к Путину.

Валерий Витальевич удовлетворенно кивнул:

— Искренне рад, что вы сразу ухватили главное, это еще одно подтверждение вашей проницательности. Мои размышления о форме мозгового штурма как раз для того и нужны, чтобы аккуратно ввести вас в курс дела, объяснив масштабность задачи. — Улыбнулся. — Я намеренно упаковал суть дела в уйму частных подробностей, мимоходом и Гусинского приплел, а вы спикировали именно на переправу. Мы с вами сотрудничаем уже несколько лет, и вижу, что я в вас не ошибся.

Хитрук никак не откликнулся на комплимент и продолжил в деловом тоне:

— Тем не менее в данный момент меня особенно интересуют сроки мероприятия, ибо по части его локации я полностью доверяю вашему опыту.

— Откровенно говоря, все уже продумано. Как только мы завершим формирование команды, можно начать согласование удобных для всех сроков. Что касается регламента, считаю наилучшим такой график: вылететь из Москвы после обеда, заночевать, потом работать полный день и следующим утром вернуться в Москву. Весь банкет за мой счет. Медлить нельзя, иначе всех нас потом упекут в каталажку за растрату времени.

После той странной — нет, скорее загадочной беседы Хитрук долго сидел за рабочим столом, в задумчивости барабаня пальцами по мягкому сукну. Безусловно, это был звонок новой реальности. Его поразил — нет, все-таки приятно удивил мудрый ход Валерия Витальевича, который через долгие рассуждения о форме мозгового штурма дал понять, что намечается обсуждение политической переправы от одного Путина к другому Путину, однако так и не обозначил конкретную тему, лишь пояснив, что никакой общественной бузы не предвидится. Не без удовлетворения подумал: «Да-а, в моих перспективах замаячил уровень государственных деяний».

Но во всем этом деле была одна мелкая, частная загадка: при чем тут Сташевский? Рядовой помощник председателя, имеющий доверительные отношения с шефом, только и всего. И вдруг — на красной дорожке, участник мозгового штурма. Чиновничий инстинкт подсказывал: не-ет, не такая уж сия загадка мелкая, присутствие этого пожилого, медленного, скучного, даже унылого человека со следами увядания на лице таит в себе некий сюрприз.

Капитально обмозговав нестандартную беседу в переговорной, Борис Семенович утвердился во мнении, что везучее сближение с кругом лиц олигархического звания, к которым как пить дать принадлежит председатель правления банка, подоспело в самый раз. В коридорах власти пошла большая суета, чреватая кое для кого позором отвержения; иных думаков и кремлядей средней руки, вроде Хитрука, могут пустить в политический расход, погоду будут делать другие люди. Однако после таинственного мозгового штурма, затеянного — мать честная! — самим Валерием Витальевичем, в предстоящей кадровой кутерьме можно задуматься и над игрой на повышение. Нужен! Но, верный своему правилу погружаться не в мечтательные разные разности, а в решение текущих проблем, он отбросил витание в облаках и углубился в обдумывание поставленной задачи: кого взять пятым?

Вариантов хватало с избытком, однако же председатель правления неспроста красиво, мимоходом предупредил, что не рассчитывает на кремлевских коллег Хитрука, поскольку это обернется однообразием подходов. А кто из добропорядочных знакомых представляет другой срез власти? Но только спросил, как сам собой явился и ответ: дел-то всего ничего — Немченков! Тут и гадать незачем. И должность в самый раз, а главное, с окружного уровня многое видится иначе, нежели с федерального. Вот вам, Валерий Витальевич, и искомое разнообразие.

Позвонил сразу:

— Георгий Алексеевич, удастся ли вам завтра в удобный для вас час заскочить ко мне в банк? Минут на десять. Разговор краткий, но важный.

Разумеется, Немченков прибыл тогда, когда было удобно Хитруку, — к полудню, — и Борис Семенович, лицо в лицо усевшись с ним за приставным столиком, красочно живописал заманчивую поездку узкой группы лиц во главе с председателем банка. Он был уверен, что получит благодарное согласие, но Георгий Алексеевич не торопился с ответом.

Вопрос был непростой. Заповедь, воспрещающая агентам влияния принимать участие в активных мероприятиях, крепко въелась в сознание. Низ-зя! Но сказки Шехерезады, расписанные Хитруком, очень уж походили на описание сходки, участников которой, вполне возможно, если не наверняка, возьмут на карандаш. Тут без оглядки никак! Не кошерно! В то же время загадочный «полуолигархический» мозговой штурм был крайне интересен по части добывания политической информации, бесценной для Винтропа. Упустить такой редкий шанс — ни боже мой! Взвесив «про» и «контра», мягко, в задумчивости постучал тыльной стороной ладони по столешнице, поморщился как бы с досады:

— Безмерно признателен, Борис Семенович. Предложение восхитительное, вдобавок, я бы сказал, с некими перспективами. Мы с вами понимаем, о чем речь, с какими людьми входим в близкий контакт, до какого уровня возвышаемся. Но я не могу сразу, вот здесь сказать «да». Дело не в сроках, сроками можно варьировать. В том дело, что наша чиновная жизнь помчалась во весь опор, с запредельными перегрузками. Весьма важное начальство, повыше моего непосредственного шефа, факультативно попросило меня изучить некую проблему, требующую глубинного погружения. Сейчас я целиком в ней. — Коснулся головы пальцами обеих рук. — А в столь ответственном мозговом штурме надо держать себя высоко. Смогу ли? Тем более не зная темы, не имея возможности заранее все лишнее из головы вон. А наудачу, вслепую удочку закидывать я не приучен. Надо крепко подумать, я не вправе вас подвести, Борис Семенович. — Завершил четко, ясно: — Ответ дам завтра.

Выйдя из банка и сев в машину, сразу позвонил Суховею:

— Через двадцать минут буду на Варварке.

Когда они, по обыкновению, пересеклись на прогулке вдоль верхнего ограждения парка «Зарядье», Суховей сразу уловил, что Немченков на взводе. Он начал с ходу, напористо, не поздоровавшись, подчеркивая непривычной манерой особость срочной встречи:

— Я нутром чуял, что тот левый кешбэк выведет нас на крупное дело. — Сделал короткую паузу, добавил многозначительно: — По профилю! Компромат на банкира мне подкинул некто Хитрук из того же банка. Ну, это еще куда ни шло: в каждой избушке свои зверушки. Важнее другое. Полчаса назад этот Хитрук пригласил меня вместе с ним на пару дней слетать за рубеж, чтобы в узкой компании обсудить какую-то государственную тему. И кто во главе? Кто закопёрщик? Банкир, на которого Хитрук накопал компромат. Только руками развести! Азартная у них игра! — Завершив энергичный вступительный спич, перешел на обычный деловой тон. — Формально их игры нас не касаются, пусть друг другу кудри расчесывают. Но!.. — Остановился, в упор глянул на Суховея. — Валентин Николаевич, вы представляете, сколько интереснейшей политической инфы можно снять с такой зарубежной эскапады?

— Простите, Георгий Алексеевич, — вставил Суховей. — Международные авиаперелеты пока не возобновлены.

— Бизнес-джет! В том-то и дело, что публика архисолидная, разговор у них неофициальный, конфиденция, а тема государственного звучания. Валентин Николаевич, это же какие наваристые щи! Нет, уха осетровая! Олигархи-неформалы!

Несколько минут Немченков вышагивал молча, давая возможность Суховею переварить услышанное. Потом снова остановился, снова посмотрел в упор.

— Думаю, незачем объяснять, почему мой статус по линии нашего общего друга не дает мне права во благо использовать эту необычайно заманчивую комбинацию. Но проморгать такую бешеную удачу недопустимо. Хитрук намекнул, что намечается мозговой штурм, так или иначе связанный с обнулением путинских президентских сроков.

Суховей все понял с первых слов этого длинного монолога. Немченков абсолютно не нуждается в советах и если поведал всю эту историю, да вдобавок раскрыл имя заказчика компромата, значит, намерен задействовать его, Суховея. Мужик опытный, глядит в оба: на бизнес-джетах санитарные нормы упрощены, да погранцы начеку. Зачем Немченкову привлекать к себе повышенное внимание? Не приведи господь, поставят на учет, а там и потаенное наружу вылезет.

Но для Суховея это была фантастическая везуха. В случае удачи информация пошла бы не только к Винтропу. Если же туристов возьмут под наблюдение, чего по делу опасается осторожный Немченков, готовый на худой конец пожертвовать служебной карьерой Суховея, то «своего парня» прикроет Служба, о чем Георгий Алексеевич останется в неведении. Вариант абсолютно беспроигрышный.

Валентин продумывал, как ловчее поторговаться, чтобы дороже продать свое согласие на риск, уже рот раскрыл, но в последний миг прикусил язык, самокритично осознал, что чуть не свалял дурака: у него еще нет иностранного паспорта, а ускорять оформление через своих недопустимо, нельзя категорически. Но едва отошел от беспроигрышного радужного наваждения, как сразу возник другой контраргумент.

Боевой режим отменялся. Напрягаться в церемониях незачем.

Молчание затягивалось, и Немченков осторожно сказал:

— Валентин Николаевич, мне показалось, вы меня поняли.

— Еще бы, Георгий Алексеевич! Да я за милую душу, о чем говорить! Но, увы, обедню портят два препятствия, которые не позволят мне принять участие в этой заманчивой для нас операции. — Помедлил. — Не знаю, с чего начать.

Немченков хмуро бросил:

— С препятствия непреодолимого, с форс-мажора.

— Георгий Алексеевич, по правде сказать, у меня ведь иностранного паспорта нет, все еще оформляю. Потому и европейничать не могу.

— Едят его мухи! — зло выругался Немченков, а в уме, наверное, просклонял Суховея по всем падежам. Но вдруг ободрился, встрепенулся. — У меня есть свои квасоделы в МВД, это препятствие преодолимое, плевое дело. Что еще?

Второй контраргумент требовал пояснений.

— Судя по вашим словам, компания подбирается очень солидная, потому вас и пригласили. Но сравните вашу высокую должность с уровнем обычного замзава в рядовом, даже второстепенном департаменте. Боюсь, не к масти козырь. Сообразно ли предлагать мою кандидатуру? Не вызовет ли она отторжения, поставив под удар вашу репутацию? Ряд-то у них калашный, не свора шарлатанов. Со мной не сочетаемо. Как бы не послали меня по матушке да в три этажа.

На сей раз Немченков замолчал надолго. Он корил себя за оплошность: Суховей, не без царя в голове, прав. Штудировать эту тему было незачем. И в самом деле, подсовывать Хитруку «низшего клирика» рискованно, даже опасно, там селекция на уровне. Петух орлу не замена. Вспомнилась старая шутка: где блистают примы, там не место приматам. Ничего не поделаешь, придется идти на попятную, бить отбой. Да и откровенность по заказчику компромата теперь насмарку. Впустую козырнул, сказал Суховею лишнее. Было от чего негодовать на самого себя.

А Суховей переживал о своем, его донимали другие мысли. Уж ему-то вдвойне жаль было так бездарно упускать случайный и по-своему уникальный шанс прощупать политические настроения суперэлиты. Сказал:

— Георгий Алексеевич, кажется, мне пришел на ум интересный ход.

— Ну? — брезгливо поморщился Немченков.

— Давайте, по Аристотелю, от общего к частному. Предлагать замзава департамента негоже. Но компания у них разношерстная, насколько я вас понял, их интересуют свежие подходы. И вот вы, к великому сожалению, не имея возможности лично принять участие в мозговом штурме, советуете пригласить некоего известного вам солидного биржевика, более того — завсегдатая различных политических тусовок, который вдобавок из-за пандемии вернулся в Москву после длительного пребывания в США. А уж по части манер! Аристократа из себя корчит, гоголем держится, тары-бары вокруг политики разводит с придыханием. Такого, глядишь, с руками оторвут. При этом вы готовы поручиться за его добропорядочность, ибо знакомы с ним немало лет и даже имеете общие интересы.

Немченков в очередной раз остановился. Глядя на Суховея, приговаривал:

— Так, так, так... Вы имеете в виду...

— Ну конечно, Подлевского! После Америки, где его опекал Винтроп, он заматерел. Для тех целей, которые обозначил этот... как его... Хитрук, фигура Подлевского очень подходит, привлекательна. Да и рекомендовать его можно с чистой совестью, нашего поля ягода, не подведет. Через него инфу и снимем. Вот и вся недолга. — Улыбнулся. — Вдобавок у него и плутовского азарта хватает, а в данной ситуации это не помешает.

— Но я с ним не знаком, нам нельзя водить хлеб-соль.

— Но вы же не за руку его приведете. И ему на вас ссылаться незачем, он вас не знает.

Немченков молча двинулся дальше. Он думал. Подлевского действительно можно очень выгодно продать Хитруку под соусом разнообразия, какого требует председатель банка. И Подлевский, похоже, не ударит в грязь лицом, скажет слово, не будет кашу по столу размазывать, укрепив реноме поручителя, то бишь его, Немченкова. Однако возникает один щепетильный вопрос.

— Валентин Николаевич, вариант с Подлевским любопытен, парень он оборотистый, предприимчивый. Во всяком случае, это достойное предложение. Почему бы не попробовать? Но... Но всплывает другая проблема. У Подлевского прямой выход на Винтропа, и при наличии важной информации он не преминет доложить напрямую, а мы с вами останемся с носом.

«Мы с вами», разумеется, отражало беспокойство самого Немченкова, ибо роль Суховея при любом раскладе сводилась исключительно к функции курьера по доставке информации.

— Этот вопрос я готов взять на себя, — твердо ответил Валентин. — Как-никак работаю с Подлевским давно и знаю, о чем его предупредить, чтобы не заикнулся Винтропу об эскападе на бизнес-джете. Если, конечно, его возьмут в компанию. Он изложит инфу мне, а я — вам. Га-ран-тирую.

— Но действовать надо стремительно. Я должен дать ответ завтра.

— Стало быть, звонить с маху, прямо сейчас?

— Давайте.

Номер Подлевского значился в смартфоне Валентина под звездочкой, и через полминуты Суховей приветствовал Аркадия, как положено, начав с дежурного вопрошания о делах и самочувствии. Потом сказал:

— Аркадий Михалыч, есть острая потребность пообщаться на веранде нашей «Кофемании». Жду вас ровно в семь... Нет, нет, именно сегодня, скорректируйте, пожалуйста, график. До встречи.

Обратился к Немченкову:

— Завтра я приеду на четверть часа раньше, и мы могли бы «перекурить» — в кавычках, разумеется, — внутри периметра, вблизи главного входа.

— Пусть сформулирует, как именно его представить этим булкохрустам, — подвел черту Немченков. — Посмотрим, каков герой. До завтра.

Неочевидность будущего заставляла рисковать. Впрочем, нулевых рисков в его делах вообще не существовало.

Подлевский слегка раздобрел. Он вальяжно, с видом эпикурейца ожидал Суховея на почти пустой веранде и начал наигранно бодрячески, как бы показывая, что он на пике деловой формы, в сырах-медах катается.

— Здесь все еще вавилонское столпотворение, не то что во дни увеселений и желаний. Но, судя по вашему срочному вызову, политический карантин заканчивается. Слава богу! Надоело тлеть на обочине великих исторических событий.

Валентин заказал свежевыжатый сок из моркови с сельдереем — Подлевский кинул официанту «Ми ту» — и долгим, то ли оценивающим, то ли переоценивающим взглядом посмотрел в глаза Аркадию. Подумал: «Умеет парень при случае сказать».

— Чувствую, что-то серьезное, — озабоченно откликнулся Подлевский на этот внимательный взгляд, сразу съезжая с разухабистого настроения, «отложив в сторону» и наигранное эпикурейство, и вальяжность.

— Будет ли оно вам в подъем? Вот в чем вопрос.

Подлевский замер, поедая глазами Суховея. Но молчал, ждал. А Валентин намеренно затягивал паузу, пусть у Аркадия от напряжения мозги набекрень съедут. Наконец отчетливо, словно какую бумагу зачитывал, начал говорить:

— Куратор хочет ввести вас в сложную разведигру, которая идет уже несколько месяцев. Ввести не сошкой, не седьмой водой на киселе, а в полный рост, причем на завершающем, я бы сказал, ключевом этапе этой многоходовки.

Напустив туману, умолк.

У Подлевского аж пересохли губы, он нетерпеливо махнул рукой баристе, шумнул: «Соку!» — и повернулся к Суховею:

— Валентин Николаевич, я как на угольях раскаленных, весь внимание.

— Тогда внимайте. Через неделю-две, точная дата пока не определена, небольшая группа весьма и весьма влиятельных персон элитарного сословия вылетает бизнес-джетом за рубеж, чтобы в узком кругу обсудить волнующий их некий важный вопрос. О чем именно пойдет речь, неизвестно, однако все будет крутиться вокруг обнуления путинских сроков. Серьезнее некуда! Нам необходима от вас полная информация о содержании бесед этих кингмейкеров.

Подлевский сильно побледнел, в растерянности откинулся на спинку стула:

— Но как?.. Как я могу выполнить такое задание? — Схватился словно за соломинку: — Кроме того, для России еще не сняты ограничения полетов в Европу.

— Кажется, Шкловский когда-то пошутил, что на третьем «как?» он начинает думать о чем-то постороннем, — вкинул для разрядки Суховей. — Вы отделались лишь двумя «как?», и я могу продолжить. Уважаемый Аркадий Михайлович, по этой теме трудится большая команда, и она уже сделала свое дело: вы станете участником дискуссии, вас включат в состав группы, вылетающей деловым бизнес-джетом.

— Меня?! — в экстазе воскликнул Подлевский.

Суховей глазом не повел, продолжил:

— Кстати, мы даже не знаем, куда они летят. А что до санитарных кордонов — для бизнес-джетов они многократно смягчены.

Но Подлевский, лицо которого стало красным, как маков цвет, этих пояснений словно не слышал.

— Меня?! — снова воскликнул он.

— Да, вас... Крупного биржевика, политического мыслителя, фрилансера, обладающего очень широкими связями в благоприличных, продвинутых кругах. — Хмыкнул, давая понять, что переходит на шутливый тон. — Любые небылицы в лицах. Кум королю, сват министру. Аятолла либерализма. — И, не давая обескураженному Подлевскому опомниться, погнал его дальше: — Но прежде чем по указанию куратора ввести вас в крайне важную спецоперацию, я, как говорится, по обязанности, по регламенту вынужден задать вопрос: вы готовы выполнить задание?

— Еще бы! У меня голова не покрыта, а то козырнул бы и гаркнул «Служу России!».

Суховей вспомнил давний кинофильм «Подвиг разведчика», где советский офицер, переодетый под эсэсовца, в компании врагов произносит вместе с ними тост «За нашу победу!», вкладывая в слово «нашу» свой смысл, и не смог отказать себе в удовольствии, ответил Подлевскому:

— Не иронизируйте, Аркадий Михалыч. В данном случае вы действительно можете по-крупному послужить России верой и правдой.

Сменил полуофициальный тон на дружеский:

— Понимаете, мой дорогой, дело очень тонкое, папиросная бумага. Даже я не знаю, кто будет завтра — да, уже завтра, отсюда и срочность — горячо рекомендовать вас в состав этой компании избранных. Кстати, хочу повторить: вам предстоит участвовать в разговорах на равных, а поездку организует председатель правления крупнейшего банка. И знакомство с ним не повредит в личном плане.

Подлевский интуитивно кивнул. Разумеется, он сразу подумал о перспективах. Сойтись с людьми, которые деньгам счета не знают! Песня! Тут надо подналечь, во все тяжкие стараться.

После артподготовки Суховей перешел к главному:

— Теперь о цели, которую ставит куратор. Выяснить позицию элитного слоя по Путину после обнуления. «За» или «против» — не имеет значения, главное — знать реалии. От вашей информации будут зависеть выводы всей многоходовки. Куратор не посвящает меня в общий замысел, но мне известно, что итоги невозможно подвести без понимания подспудных, потаенных настроений элитариев. И вас внедряют в группу затеявших мозговой штурм топов, ради чего проведена огромная подготовительная работа.

Подлевский, слегка успокоившись, слушал внимательно. Но едва Суховей сделал короткую паузу, быстро спросил:

— Валентин Николаевич, не могли бы вы пояснить детальнее, о чем пойдет разговор? Хотелось бы подготовиться.

— Нет, не мог бы. Потому что не знаю. Такие люди по струнке не ходят. Не с бухты-барахты, не скуки ради вояж замышляют, летят, извините, по нужде, что-то неотложное гонит. Вам, дорогой Аркадий Михалыч, предстоит действовать по обстоятельствам. Куратор называет этот метод классикой жанра.

Морковно-сельдерейный сок они потягивали через соломинку. Каждый думал о своем. Подлевского обуял восторг. Еще бы! Даром, за здорово живешь получить такой шанс для возвышения! Мечты уносили в высшие сферы богатств и власти, где дают «по вере вашей», перспективы открывались грандиозные. А Суховей прикидывал, как завершить разговор, чтобы жестко предостеречь Подлевского от прямого выхода на Винтропа.

Но в следующую минуту оперативные заготовки разбились вдребезги.

— Итак, поездка намечена через неделю-другую, — задумчиво сказал Подлевский. — Что и когда я должен сделать, чтобы войти в игру?

— Координаты я сообщу уже завтра. Вы позвоните некоему господину Хитруку...

Подлевский в самом буквальном смысле подскочил на стуле, даже заикаться стал:

— Б-б-борису Семеновичу?

У Суховея на задворках разума вспыхнула красная лампочка, предупреждающая об опасности.

— Вы его знаете?

— Бориса Семеновича Хитрука?.. От аза до ятя, близко, с гаком! Он же работает в том банке, который вы упоминали.

Суховей надолго замолк. Вот так штука! Ситуация изменилась кардинально, он обязан доложить о новой вводной Немченкову.

Молчание собеседника насторожило и Подлевского, примитивно прикинувшего, что Суховей, должно быть, усомнился в его неумеренных восторгах.

— Валентин Николаевич, поверьте, мы с Хитруком в весьма доверительных отношениях.

— Как раз это и меняет дело. Вас представят как человека со стороны, а вы, оказывается, в приятельствах с «кадровиком» этой группы. Ничего себе сюрприз!

— Минуточку, Валентин Николаевич, а вы вообще-то знаете, кто такой Хитрук?

— Я впервые услышал эту фамилию примерно пять часов назад. Мне сказали, что он работает в банке, остальное меня не касается, хоть трава не расти. Аркадий Михалыч, мой сектор — работа с вами.

— Подождите, подождите, — возбужденно запричитал Подлевский. — Вам просто необходимо понять, кем является Борис Семенович Хитрук на самом деле. Банк для него лишь «крыша».

— Крыша?

— Да! Хитрук напрямую связан с Администрацией Президента и выполняет ее поручения, в том числе деликатные. — Поддал жару: — Наторелый царедворец первой руки, опытнейший аппаратный манипулятор. Банк кредитует его схемы, только и всего. Это очень влиятельная фигура.

В голове Суховея заработал персональный компьютер. Немченков не может не знать об истинной роли Хитрука. От Хитрука поступил левый заказ на компромат. Против кого? Против его формального банковского начальника. А теперь они вместе устраивают мозговой штурм для обсуждения путинского обнуления. Темна вода во облацех. Возможно, Хитрука «подсадили» под председателя банка? Но это не мой вопрос. Главное в том, что Немченков подсунет Хитруку Подлевского, а прожженный Хитрук прекрасно его знает. И еще неизвестно, как воспримет эту кандидатуру. Слишком уж громко бренчит во славу своей дружбы с Хитруком эта бесструнная балалайка. Фу-ты ну-ты какой важный! Пороховой момент! Решение должен принимать лично Немченков... А сейчас необходимо действовать по плану.

— Аркадий Михалыч, это очень интересно, я бы даже сказал, забавно. Шансы на то, что Хитрук благожелательно отнесется к вашей кандидатуре были очень высоки — за девяносто процентов. Но теперь ясно, что эти шансы равны ста баллам. Абсолютный верняк! В этой связи позвольте вернуться к смысловой части нашей беседы.

— Да, да, я вас внимательно слушаю.

— Я упоминал, что не знаю, кто «предъявит» вас Хитруку во всей красе. Не уверен, что это известно и куратору, все идет через третьих лиц. В серьезных делах главный интересант всегда в тени. Куратору нужно внедрить вас в группу элитариев, а через кого — не суть важно. Но, неплохо зная вас, дорогой друг, хочу предостеречь от оплошности. Боб не должен знать о бизнес-джете. Ни-че-го! Объясню почему. Формулируется новая политика по России при «вечном Путине», задание Винтропа в этом русле. И всей полнотой информации в нашем случае владеет куратор, который готовит итоговое донесение. Получив от вас инфу, Боб просто не поймет, о чем речь, как она соотносится с общей задачей. Прямой выход на Винтропа в условиях командной игры обернется чудовищной неразберихой и разрывом с вами. Вот так, Аркадий Михалыч. — Добавил дружески: — В скобках замечу, что ваш вклад будет отмечен, без ссылки на вас итоговый вывод просто невозможно сделать.

После каждой фразы Аркадий согласно кивал. Потом с чувством сказал:

— Валентин Николаевич, я имел возможность убедиться в мудрости и искренности ваших советов. Поверьте, даже смысла нет зацикливаться на этой теме, все будет о’кей, я все понял. Сейчас меня волнует совсем другой вопрос. — И с присвистом принялся вытягивать через соломинку остатки сока в бокале.

Изначально он и впрямь подумал, не блеснуть ли сведениями, добытыми в беседах с сильными мира сего, перед Бобом. Однако после разумного предостережения Суховея напрочь, наотрез отказался от самолюбивых притязаний. Даже волевым усилием он не мог избавиться от другой мысли. Всего лишь полтора года назад он состоял у Хитрука на посылках, на побегушках, рассыпаясь перед ним мелким бисером, был как бы его портфеленосцем. Борис Семенович наверняка считал, что Подлевский мыкает свой век через пень-колоду, едет на подножке жизни. А сегодня Аркадий на равных летит с ним в какой-то таинственный зарубежный вояж на бизнес-джете. Грандиозный рывок! Невозможное стало возможным! Судьба встретилась с мечтой. Он представил себе, как поразится Борис Семенович, когда услышит фамилию Подлевского из уст некой особо важной птицы наверняка федерального полета. И в то же время очень обеспокоился: а вдруг, чего доброго, взбрыкнет? Не ровен час, усомнится?

Покончив с соком, обратился к Суховею:

— Валентин Николаевич, позвольте задать нескромный, но важный вопрос, на который вы частично уже дали ответ. В каком качестве я буду отрекомендован Хитруку?

— Будет так, как вы сейчас скажете.

Аркадий задумался, перебирая варианты. Куратору позарез нужно вбить его в состав этой загадочной группы, и он попросит кого-то пропеть любые дифирамбы в адрес Подлевского, придавая ему ложную значимость. Суховей тоже крайне заинтересован. Зачем же брести околицей? Стесняться нечего и незачем.

— Валентин Николаевич, к тому, что вы уже сказали обо мне, можно было бы, учитывая личностные особенности Хитрука, добавить, что через неформальные структуры, опекаемые АП, меня сейчас на экспертном уровне привлекают к разработке новых, актуальных аспектов внутренней политики. Следовало бы, наверное, нажать на мои поразительные биржевые успехи, что соответствует истине. Я вдохновлен прибылью. Общий пафос таков: Подлевский после возвращения из Штатов вырос в заметную общественную личность, парень оказался о двух головах. И вообще — труженик мысли, более того, политический мыслитель.

Суховей улыбнулся, картинно приложил руку к непокрытой голове.

— Будет исполнено, Аркадий Михалыч! Надеюсь, все пройдет благополучно, и я отзвоню вам завтра во второй половине дня. Ну что, хватит чавкать?

Подлевский подозвал официантку, а Суховей, уже поднявшись, вдруг спохватился:

— Да! Аркадий Михалыч, чуть не позабыл — не ахти как важно, но все-таки. Когда будете беседовать со своим Хитруком, он, вполне вероятно, пульнет фамилией человека, который отрекомендовал вас по высшему разряду. Как сказано, я его не знаю, вы — тоже. Но придется сделать вид, будто вы с ним близко знакомы, чуть ли не в приятелях ходите. В общем, жилетку с рукавами изобрести. У вас артистических способностей хватит. Но в целях конспирации желательно сразу уйти от разговора про имярека, вас восхвалявшего, кивками и улыбками отделаться, чтобы случайно не проколоться на незнании какого-то факта, упомянутого Хитруком. Одна фамилия чего стоит! Хитрук-то ваш наверняка с этой влиятельной персоной дружбу водит. А как иначе?

На сей раз Подлевский кивал раз пять.

— Валентин Николаевич, от души спасибо. Подсказка бесценная, я об этом и не подумал, а случись, мог бы растеряться, ляпнул бы какую-нибудь чушь. Спасибо!

Они ополоснули руки под санитайзерами и, чокнувшись кулаками, разошлись.

11

Из Москвы они вылетели на комфортабельном «бомбардье» в серебряно-желтой ливрее около пяти вечера и примерно через три часа приземлились во Франкфурте, выиграв час за счет европейского времени. Деловитый Хитрук, взявший на себя инициативу, мигом отыскал на второй дорожной линии перед терминалом заказанный просторный темно-синий мини-вэн бизнес-класса, и он помчал их по германским автобанам, где скорость не ограничена. Проскочив Баден-Баден, к девяти вечера они уже въезжали в Страсбург, оставив за спиной почти двести пятьдесят шоссейных верст.

В наступавших сумерках мини-вэн осторожно пробирался по узким, с односторонним движением улочкам старого городского центра, плотно запаркованного машинами вдоль всех тротуаров. И остановился у скромного пятиэтажного отельчика «Принц», по всему видно, обустроенного в бывшем жилом доме.

Гостям по предварительной договоренности отвели пятый этаж, куда пришлось подниматься лифтом с кабиной, едва вмещавшей троих. После чего, оставив в номерах легкую портфельную поклажу, — разумеется, все без багажа, — на том же лифтике они по очереди спустились для легкого ужина в уютную полуподвальную трапезную, дверь из которой вела в небольшое патио, украшенное цветами.

Своего ресторана в «Принце» не было — только кухня для завтраков, — и ужин с подачей на всю компанию загодя доставили из солидного заведения торгово-делового центра Страсбурга.

Только здесь, удобно устроившись за сдвинутыми столиками, пятеро путников получили возможность разглядывать и разгадывать друг друга. На смену дежурным фразам, сопровождавшим процедуру знакомства, пришел свободный обмен впечатлениями об успешном и стремительном «десантировании» в неизвестность.

Всего шесть часов назад Подлевский проходил во Внукове санитарный и пограничный контроль, а сейчас ему казалось, что это было бесконечно давно, в каком-то другом жизненном измерении. Загадочная, чуть ли не спартанская, хотя вполне комфортная, обстановка не вязалась с ожиданиями роскоши после полета на суперджете. Пожалуй, прав был Борис Семенович, когда объяснял Аркадию, что для плодотворного мозгового штурма полезно полностью выключиться из ситуативной текучки, временно переместиться в другую реальность, как бы в башню из слоновой кости, стимулирующую умственные подвиги. Сюрпризная двухчасовая гонка по автобанам с переменчивыми видами из окон мини-вэна — от силуэтов старинных замков на удаленных холмах до цветных складских амбаров, прижатых к трассе, — и неожиданная обыденность страсбургского «Принца» вполне соответствовала замыслам Хитрука.

Аркадий, готовясь к дебюту в топ-компании, решил вести себя непринужденно, слегка отстраненно, как и подобает приглашенному независимому во всех отношениях эксперту. Не зная тему предстоящей дискуссии, он без всяких заморочек с интересом изучал тех, с кем внезапно свела его судьба.

Внимание прежде всего привлекал Валерий Витальевич, которого Хитрук в московской установочной накачке конспиративно именовал ВВ и считал личностью, богато одаренной во всех отношениях — не только по финансовой части, но также чувством предвидения. Лет пятидесяти, худощавый, с тощими ягодицами, спортивного вида и с правильными, как принято говорить, норманнскими чертами лица, он, наперекор уведомлениям Бориса Семеновича, держался просто, без надменности, говорил спокойно, не выказывая своего лидерства. Аркадию показалось, что ВВ озабочен тем, чтобы за непритязательным ужином установилась атмосфера дружеского общения.

— Время убивает тех, кто убивает время, — пошутил он. — Нас, как вы понимаете, минует чаша сия.

Слово «нас» ВВ произнес с едва уловимым акцентированием, как бы сплачивая собравшихся, негласно объединяя их местоимением «мы».

— В этом смысле социальные сети каждый день притаскивают мертвецов, — откликнулся литературным каламбуром Борис Семенович. — Народец штанцы просиживает перед компьютерами, именно что убивает время.

Тон был задан, и Подлевский, дабы показать себя в глазах ВВ, а также удостоверить свой новый статус перед Хитруком, пустил в оборот одну из глубокомысленных заготовок:

— Эта публика ищет град Китеж, а проживает в городе Глупове.

ВВ одобрительно поиграл головой и бровями, а Борис Семенович с добродушным смешком явно в пользу Аркадия вспомнил «Золотого теленка»:

— Гроссмейстер сыграл е2–е4.

К заданному тону явно прибавилось подспудное соревнование: каждый должен вставить свое «ни о чем», да покруче. И верно, следующим подал голос Сташевский. Пухлощекий, а скорее одутловатый, с обвисшими складками кожи ниже подбородка, в очках с такой тонкой оправой, что они смотрелись как пенсне на покляпом от возраста носу, он — по всему видно, тертый калач кабинетной выделки — производил скучное впечатление. Да и сказанул без блеска.

— Да-а, как говорил Суворов, каждый солдат должен знать свой маневр. А интернетная тусовка способна только на кухонно-диванный трёп. Действительно, убивают время.

— У каждого своя лестница Иакова, — поспешил вкинуть Хитрук, в этот вечер неожиданно бойкий на язык.

По логике теперь предстояло проявить себя пятому участнику завтрашнего таинственного мозгового штурма — при беглом предполетном знакомстве в его имя Аркадий, как говорится, не врубился. Это был мосластый, кряжистый человек — грудь колесом, в простой, неброской облицовке из светло-голубой водолазки и распахнутой зеленоватой вельветовой куртки, но в элегантных полуботинках-оксфордах со шнуровкой. В сравнении с ним сидевший рядом среднего телосложения Хитрук выглядел тщедушным. Мужиковатый, с грубым, словно вырубленным из скалы, лицом и глубокими природными складками вокруг рта, «пятый» продолжал неторопливо потягивать «Хайнекен», не проявляя ни малейшего желания вступать в пустопорожний, бессмысленный трёп случайных попутчиков.

«Чего это он держит язык на привязи? — подумал было Аркадий, но вдруг его осенило: — Этому, по повадкам, явно состоятельному господину, должно быть, незачем участвовать в застольном конкурсе остряков, он априори здесь выше всех, возможно, круче ВВ».

И когда трапеза подошла к концу, Валерий Витальевич подтвердил догадку Подлевского.

— Друзья мои, думаю, перелет, который соорудил для нас Виктор Тимофеевич, прошел безболезненно. Однако всем нам надо отдохнуть умом и телом. — Он опять слегка нажал на «нас» и «нам». — А регламент такой: в девять завтрак, в два обед, в семь вечера ужин — все здесь. Остальное время посвятим рождению новых идей.

— Кажется, русский грек Гаврила Попов однажды изрек, что идеи рождаются в образе ересей, а умирают в ранге предрассудков, — тут же вставил Хитрук, продолжая застольный обмен пустячными сентенциями.

ВВ вежливо улыбнулся и продолжил:

— Собираемся на пятом этаже, в моем просторном двухместном номере, его обставили дополнительными креслами. Просто и удобно. А утром следующего дня сразу после завтрака стартуем на Москву. Самолет ждет.

Виктор Тимофеевич кивнул.

Аркадию, который, грешным делом, изрядно дрейфил перед завтрашним дебютом и считал, что пустая застольная болтовня — сплошь для отвода глаз, чтобы обойти тему предстоящего разговора, показалось, что настал его момент.

— Валерий Витальевич, прошу прощения за нарушение атмосферы нашего ужина, но не могли бы вы обозначить если не конкретную тему, то хотя бы вектор мозгового штурма?

ВВ пожал плечами и развел руками.

— Увы, уважаемый Аркадий Михайлович, не мог бы. Не в смысле не хочу или ухожу от ответа, а по той причине, что вопрос, который мы будем обсуждать, удастся четко сформулировать лишь после доклада Александра Сигизмундовича.

Сташевский счел нужным уточнить:

— Пожалуй, Валерий Витальевич, все-таки не доклада, а развернутого информационного сообщения.

— Судя по нашим договоренностям, это будет некий обзор данностей с выходом на новые тренды. Так я понял?

Сигизмундович активно закивал, и ВВ поднялся из-за стола.

— Ну что, друзья, — почивать? — И шагнул к выходу, подбросив Подлевскому на сон грядущий, — впрочем, возможно, и на бессонницу — еще одну головоломную загадку.

А Борис Семенович Хитрук, пребывавший в неведении относительно особенностей мозгового штурма, только в этот момент понял, что помощнику председателя Сташевскому, чье участие в поездке вызывало его удивление, суждено сыграть в этом бизнес-джет приключении какую-то особую роль.

Из двухкомнатного номера ВВ были видны небольшая цветочная клумба и бритый газончик на крыше дома напротив, а далеко за ней возвышался шпиль кафедрального Страсбургского собора. Стены номера пестрели невнятными абстрактными гравюрами в простых рамках, а главным украшением были старинные настольные часы негромкого четвертного вестминстерского боя с переливами. Четыре удобных мягких кресла расставлены полукругом, а между окнами — закрытый ломберный столик, за которым, словно за конторкой, восседал Сташевский с дорожным ноутбуком.

Когда расселись, Валерий Витальевич сказал:

— Позвольте начать с краткого вступления. Александр Сигизмундович, мой референт лишь частично занимается банковскими делами. Половину рабочего времени он тратит на то, чтобы анализировать... — Сташевский негативно замахал ладонью, и ВВ поправил себя: — Да, правильнее сказать, он тщательно наблюдает за политическими событиями в стране. И, говоря его словами, складирует существенные факты общественного бытия. Со временем его, с позволения сказать, склад стал уникальным собранием цитат и примечательных выдержек из СМИ. Сегодня Александр Сигизмундович предложит нам некую целевую выборку из своих многолетних фиксаций, которая, по моему разумению, позволит уточнить тему мозгового штурма. В общих чертах я представляю, о чем пойдет речь, однако этот обзор данностей не читал, услышу его впервые. Как говорится, все мы в этом смысле на равных, что должно повысить качество размышлений. Приступайте, Александр Сигизмундович.

Сташевский тоже счел необходимым сделать вступление:

— Господа, я намерен изложить факты, достойные вашего внимания. Но в мою задачу не входит не только анализ или интерпретация этих фактов, но даже их оценка, а уж тем более их исследование. Валерий Витальевич абсолютно прав, я скрупулезно и бесстрастно изо дня в день складирую примечательные особенности времени, запечатленные в СМИ, в том числе высказывания ЛОМов — лидеров общественного мнения. В данном случае я предложу вам факты, относящиеся в основном к периоду президентства Медведева. Но за давностью лет изредка отважусь на скупые комментарии, чтобы связать их с текущим днем. И последнее. Для экономии времени не буду указывать ссылки, но прошу учесть, что каждое слово, которое я здесь произнесу, в моем архиве строго документировано по источникам и датам, Интернет все помнит.

Подлевский томился неведением. Более того, интрига стремительно нарастала. Ему никогда не приходилось даже слышать о такой странной процедуре дискуссий, ничего подобного не было и в «Доме свиданий». Аркадия охватил испуг: он будет застигнут врасплох, а оплошать на такой эксклюзивной сходке — дорогостоящий бизнес-джет наводил на мысли о серьезном деле — ну никак невозможно.

Между тем Сташевский занялся ноутбуком, готовя его к работе, и вскоре принялся беглым слогом, однако очень внятно, с редким легким покашливанием зачитывать обзор данностей:

— Итак, господа, я начинаю. Факт первый, который, вероятно, поможет вам определить вектор, — мельком глянул на Подлевского, — предстоящего разговора. Да, кстати! Я расположил факты не по важности, не по какому-либо ранжиру, а в произвольном порядке. Сделал это намеренно, ибо любая попытка систематизации отразила бы мое мнение, но оценивать, что из сказанного наиболее важно, предстоит вам, господа.

Удобнее устроился в кресле.

— Итак, факт первый. Сначала цитата: «Наиболее авторитетные российские эксперты, к чьим рекомендациям прислушивается правительство, однозначны в оценках: сокращение коренного населения — благо для России, а недостаток рабочих рук надо восполнять за счет мигрантов, которые лучше аборигенов адаптируются к реалиям либеральной экономики. Депопуляция — вот столбовая дорога». Теперь мнение на сей счет наиболее раскрученного эксперта в этой сфере, члена научного совета при Совбезе РФ — ставлю восклицательный знак! — руководителя Центра демографии РАН Анатолия Вишневского: «Главная демографическая проблема человечества в целом — это не недостаток людей, а их избыток. Есть общемировые задачи, которые важнее национальных. Много у нас будет населения или мало — уже не будет иметь значения. Возможно, надо смириться с такими потерями для себя». И далее: «Активное население содержит не только пенсионеров, но и детей, и неизвестно, какой пресс тяжелее. Пожалуй, второй, потому что у детей большие запросы. Так что низкая рождаемость имеет свои хорошие стороны». Приведу и пояснения автора статьи: «К отрицательным последствиям эксперт Вишневский относит демографическую волну 80-х, вызванную активной поддержкой рождаемости. Повторять тот опыт категорически, — выделил это слово голосом, — не рекомендуется: потребуется много новых мест в роддомах, детсадах, школах. Директор Института этнологии РАН Валерий Тишков также уверяет: “Это свойство всех развитых стран”».

Докладчик сделал небольшую паузу для отдыха. Вдруг спохватился:

— Кстати, господа, хочу обратить ваше внимание на то, что я не работаю с оппозиционными источниками. Вообще! Не интересно. Существенно то, о чем пишут провластные СМИ... А теперь краткий комментарий. Разумеется, не по существу цитаций, а для связи с текущим днем. Анатолий Вишневский ныне ведущий эксперт Высшей школы экономики. Прежние взгляды публично не высказывает, в таких случаях принято говорить, что ждет своего часа. Тишков по-прежнему директор института.

В комнате воцарилось молчание.

Аркадий не без оснований считал, что из пятерых только он абсолютно несведущ по части смысла и цели происходящего. ВВ и его близкий друг — грудь колесом — наверняка в курсе замысла, Хитрук, возможно, не посвящен в детали, однако тоже знает, куда клонит Сташевский. И лишь он, Подлевский, все еще ничего не понимает. Какое отношение к мозговому штурму имеет давняя демографическая чушь какого-то Вишневского, его идиотский «бэби-крах»? Сегодня Путин ежедень твердит о приросте населения. Зачем эти нелепые цитаты? И о чем пойдет речь дальше?

Александр Сигизмундович поиграл клавишами ноутбука. Начал снова:

— Теперь три коротких факта, составляющих смысловое единство. Первый (цитирую): «Президент Дмитрий Медведев огласил на пятом Красноярском экономическом форуме либеральный манифест». Второй: «Главный носитель либеральной идеи — будущий премьер Дмитрий Медведев». Третий (от 2012 года): «ЦИК объявляет победителя президентских выборов, и в этот самый момент уходящий президент поручает Генпрокуратуре проверить, справедлив ли приговор Михаилу Ходорковскому». Не уверен, что к этим цитатам требуются комментарии.

Слегка откашлялся, переждал бой часов.

— Идем дальше. Цитата: «На Петербургском экономическом форуме 2008 года Набиуллина исходит из того, что главная цель концепции 2020 года — обеспечить полноценную госзащиту частной собственности». Там же Чубайс провозгласил: «Да здравствует новый российский либерализм!» Та-ак... Теперь цитата из особо влиятельной газеты: «Под давлением бурных протестов правящие круги пошли на ряд предвыборных уступок, воплощенных в так называемых «медведевских законах». В России назрела необходимость весьма радикальной конституционной реформы. Но для устранения перекосов не следует бросаться в другую крайность, как это делают, к примеру, либералы-ельцинисты, готовые ради избавления от ненавистной им путинской власти трансформировать Россию».

Сташевский на миг оторвался от ноутбука.

— Теперь цитаты более объемные, связанные с исходом президентских выборов 2012 года. Первая: «Что ожидает победителей “армии Путина”, отстоявших страну, да и самого Путина перед лицом “оранжевой угрозы”? А ожидает их, вероятнее всего, правительство либералов из окружения Медведева, еще вчера устами Болотной, а то и от собственного имени называвших сторонников только что избранного президента быдлом, рабами. Реальную власть в России может получить вовсе не победившее путинское большинство, а то самое “болотное меньшинство”, которое консолидировалось вокруг фигуры Медведева. “Реформаторы” и “модернизаторы” медведевского призыва, интеллектуально окормлявшие своего президента, требуют для себя все новых и новых полномочий. Если путинское большинство выложилось по полной, то вклад в победу Путина Дмитрия Медведева и его сторонников был минимальным, если не сказать, отрицательным». Еще цитата: «Среди главных застрельщиков антипутинской волны вдруг замелькали лица из медведевского окружения. Гламурные друзья и знакомые пресс-секретаря Натальи Тимаковой, Аркадия Дворковича... Что касается некоторых людей из ближайшего окружения Медведева, претендующих на министерские портфели — они все эти месяцы скорее работали против Владимира Путина при явном попустительстве Медведева. А Дворкович прямо заявил, что «путинскому приходу радоваться нечего». Сторонники этой группы, по сути выступающие за ослабление государства, настаивали на отказе Путина от возвращения на пост президента, на его самоустранении из политики. Сейчас же они, не стесняясь, вновь навязывают ему свои идеи и вместе с ними самих себя».

Сташевский устал и сделал перерыв, набулькав в хрустальный стакан минеральной воды. Пил маленькими глотками, оглядывая собравшихся.

Подлевский совсем растерялся. Все сказанное о медведевском либерализме ложилось ему на душу, он даже вспомнил о своих послевыборных терзаниях 2018 года там, на скамейке на Чистых прудах. Более того, он восторгался умелым маневром, который в 2012 году позволил противостоящим Путину «медвежатам» остаться если не у власти, то при власти и под новыми лозунгами гнуть прежнюю линию. Для него, Аркадия, это были годы расцвета. По сути, Сташевский говорил и о самом Подлевском, как бы от его имени. Куда, куда же завернет этот «обзор данностей»? Над чем предстоит трудиться мозгам этой странной компании?

Между тем Александр Сигизмундович снова перешел к чтению:

— Цитирую дальше: «Дворкович на встрече с Ларри Кингом выразил готовность поработать в новом правительстве и уверенно пообещал, что “еще пятнадцать лет страна будет двигаться медведевским курсом”». Далее: «Идея либеральных корректив в Конституцию получила развитие немедленно после встречи президента Медведева с представителями незарегистрированных партий в Горках. Медведев был готов менять Конституцию по указке “болотных”, но немедленно включил задний ход, как только этой инициативой захотели воспользоваться сторонники Путина. Опасность исходит от стоящей за спинами митингующих антипутинской партии внутри правящего класса и элиты. Явные и особенно скрытые сторонники Болотной разделились на две части. Одна заходится в истерике, обличая Путина. Другая предлагает ему в качестве добрых советов для выхода из кризиса свои идеи, проводит масштабную операцию по инфильтрации во властные эшелоны столь ненавистного ей путинского режима, чтобы разложить или низложить его. Проигравшие на выборах диктуют, причем все громче и активнее, победителю и его избирателям условия их капитуляции».

В те далекие времена Подлевский читал СМИ от случая к случаю и не помнил подобных комментариев. Но сейчас остро ощутил, сколь точно, снайперски зачитанное Сташевским отражает ситуацию тех лет. Все так! Он только что именно об этом думал. Даже вспомнилось, что как раз на эту тему он однажды под девизом «Хорошо бы!» балаболил с приятелем: хорошо бы медведевские, проигравшие выборы, остались при Путине. Но башку все сильнее сверлила мысль: зачем, зачем все эти старые цитаты? к чему клонит скучный, хотя далеко не глупый Сигизмундович?

А Сташевский продолжал поддавать жару:

— Следующий факт. Цитирую: «Тот же Михаил Абызов, который строит для Медведева “большое правительство”, далеко не бессребреник. Хорошо заработав на проведенной его учителем Анатолием Чубайсом приватизации РАО ЕЭС, он не прочь заглянуть и в государственный карман. Деньги Абызова уходят в кипрские офшоры без уплаты налогов в России. И этот человек хочет “научить жить” всю российскую экономику». Закрыть кавычки.

Позвольте комментарий. Как известно, Абызов сейчас под следствием, а цитата датирована апрелем 2012 года. А вот и дополнение: «Тихие гавани в офшорных юрисдикциях имеют все без исключения лоббисты грядущего медведевского правительства. За Медведева антинациональный криминальный бизнес и шкурный интерес интегрированной в мировую элиту горстки людей». Напоминаю снова, это 2012 год. Та-ак... Теперь у меня идут факты как бы вразброс.

«Под руководством Игоря Юргенса подготовлен доклад “Обретение будущего. Стратегия-2012”. Юргенс заявляет, что доклад является попыткой создать предвыборную программу президента Медведева, который пока ничего не сообщил о планах на март 2012 года».

Далее мнение Анатолия Чубайса, декабрь 2010 года: «Дмитрий Медведев, скорее всего, пойдет на второй президентский срок, а выдвижение Владимира Путина маловероятно». Далее: «Все бывшие путинские министры переехали с ним в Кремль и на Старую площадь, где базируются помощники президента. Э.Набиуллина выбрала самый большой кабинет, велела сделать в нем ремонт, осовременить его. Раньше в этом скромно обставленном кабинете сидел Генеральный секретарь ЦК КПСС Брежнев». А вот еще: «Выступая на конференции движения “Наши”, Андрей Фурсенко посетовал на оставшуюся с советских времен косную систему, упорно пытающуюся готовить человека-творца. Ныне, по мнению Фурсенко, главное — вырастить потребителя». И еще два коротких факта: «Медведев создал юридический механизм по разруливанию дела ЮКОСа. Перед уходом потребовал ускорить приватизацию. Набиуллина нажимала, а Сечин противился. Лично Аркадий Дворкович идет в атаку на государственную Роснефть, настаивая на ее скорейшей приватизации». И наконец, прямая речь Чубайса: «Нет у меня для вас другого народа! Население планеты упадет в ХХI веке до двух миллиардов. Россия должна внести свой вклад в этот системный вызов».

Оторвался от ноутбука.

— Вот, господа, откуда росли ноги Вишневского... А теперь, продолжая обзор, вынужден назвать орган печати, из которого заимствована цитата, ибо это имеет значение для сути дела. Итак, всегда выступавшие на стороне Медведева «Ведомости» в декабре 2011 года пишут: «Складывается впечатление, что Медведев сейчас не уверен в том, что его друг и сменщик сделает его премьером. Растерянные слова действующего президента о том, что надо бы создать нечто под названием “большое правительство”, выдают в Медведеве желание заручиться еще какой-нибудь, пусть призрачной, поддержкой. Такой же цели служит заявление, что он плоть от забронзовевшей плоти “Единой России”».

Чувствовалось, Сташевский устал, но и доклад близится к завершению. Сигизмундович глотнул минеральной и на последнем усилии, с подлетом в конце почти каждой фразы ускорил говорение:

— Еще одна, вернее, две цитаты. На Петербургском форуме 2008 года Герман Греф заявил, что «становление рубля как мировой резервной валюты займет около пяти-шести лет. Это было сказано после того, как президент Медведев поставил задачу создать в Москве альтернативу МВФ». Далее газета пишет: «Алексей Кудрин пошел еще дальше. Он фактически предложил ликвидировать... — докладчик сделал паузу, — НАТО».

В комнате раздался негромкий, но дружный смешок.

— Зайцы во хмелю! — угрюмо вынес приговор Виктор Тимофеевич.

И даже Подлевский внутренне похолодел: и эти безоглядные, безответственные шапкозакидатели руководили российской экономикой?

— Подхожу к финалу, — оповестил Сигизмундович. — Однако оставляю за собой право в итоге сказать еще несколько слов. Последняя цитата: «4 марта 2012 года политическая жизнь не закончится. “Креативный класс” — оппонент серьезный и, если рассматривать ситуацию в долгосрочной, исторической перспективе, обреченный на успех. С точки зрения партноменклатуры, проигравшей в 1991 году. Она укоренилась в новой жизни не хуже, а зачастую и комфортнее. А все потому, что вовремя сдалась креативному классу».

Сташевский облегченно вздохнул и сказал:

— Этим, как принято говорить, толстым намеком и завершу. Отдышусь слегка, потом подведу итоги.

Между тем в комнате по-прежнему стояла тишина. Каждый напряженно обдумывал, какова цель этого странного экскурса в период медведевского президентства. Да, порядок изложения «данностей» в сообщении Сташевского был произвольным. Но их подбор конечно же не был случайным. И сложность заключалась в том, что изложенные факты соприкасались друг с другом слишком многими гранями, нащупать шампур, на который они нанизаны, найти их общий знаменатель было непросто. Все ждали подсказки Сигизмундовича. Подлевскому показалось, что даже ВВ, заказавший этот обзор данностей, но слышавший его впервые, обескуражен, не в силах ухватить тот вопрос, ради которого они собрались на мозговой штурм в тихом провинциальном отеле Страсбурга. Из затянувшегося молчания Сташевский уловил, что ему удалось тонко, головоломно сочинить свою политическую шараду. Он слегка улыбнулся, в очередной раз глотнул минеральной, отчетливо, медленно начал говорить:

— Господа, все очень просто. Элементарно, Ватсон! Смысл того собрания фактов, которые я вам представил, можно выразить одним утверждением и одним вопросом. Утверждение таково: вся властная верхушка времен президентства Медведева была активно антипутинской. Как и привластная элита того периода, вообще все медведевские лоялисты, включая такую, с позволения сказать, мелочь, как идеолог сокращения населения России Вишневский. А воззрения самого Медведева по многим позициям отличались от подходов Путина. Как известно, антипутинское стояние на Болотной Медведев и Сурков назвали мнением продвинутой части общества. — Вдруг спохватился, в уже привычной манере высоко поднял брови. — Да! Я ведь абсолютно не касался международных аспектов, заказов на «мистрали», расхождений по Ливии... Но вернусь к главному. С утверждением все ясно. А теперь о вопросе, который неизбежно вытекает из заявленного мною бесспорного утверждения.

Умолк, медленно обвел глазами сидящих перед ним:

— Господа, как могло случиться, что должно было произойти, чтобы активно антипутинская властная верхушка, вскормленная ею провластная элита и ее сателлиты тех лет, ничуть не стеснявшиеся в открытом проявлении своих воззрений, — что должно было произойти, чтобы они практически полностью перекочевали в ряды президентской рати Владимира Путина? На целых восемь лет!

Валерий Витальевич вдруг выпрямился в кресле, порывисто, с чувством прервал:

— Спасибо, Александр Сигизмундович! Лады! Вернее, ве-ли-ко-лепно.

Обратился ко всем, почему-то в упор глядя именно на Подлевского:

— Теперь можно с абсолютной ясностью сформулировать и причины нашей духовной растерянности, и тему нашего мозгового штурма. Она, понятно, не касается исторических расследований событий 2012 года. После ухода Медведева и обнуления путинских сроков, когда сам Путин, по сути, объявил, что намерен остаться в Кремле минимум до тридцатого года, дыбом встает вопрос: что нужно и должно сделать, чтобы пойти на новый виток? Чтобы повторить маневр медведевских лоялистов 2012 года? При этом хочу предварить наш мозговой штурм оптимистической максимой: ничего не потеряно, пока не потеряно все!

После долгого молчания, повисшего в комнате, дав собраться с мыслями всем, в том числе и самому себе, начал как бы размышлять вслух:

— Ситуация в корне иная, попугайничать нельзя. Оставшись при Путине, люди медведевского призыва лишь слегка изменили лексикон, однако открыто, без политической двусмысленности и совлечения одежд продолжили прежнюю линию, убеждая президента в святости их рецептов, а если откровенно, навязывая ему свои взгляды во всех сферах жизни.

— Кроме международной. А еще вооруженческой политики, — веско поправил Виктор Тимофеевич.

— Ну, эти сферы вне наших интересов. Мы говорим о том, как сохраниться в путинской обойме. Уже ясно, что примитивный переход на державную риторику бесполезен, пафосная ерунда даже опасна. СМИ начнут подлавливать в формате «Было–стало». Нужны иные варианты. Но мне кажется, прежде чем перейти к выработке конкретных мер, следовало бы продумать общую стратегию, которая позволит органично запрячься в новую путинскую кадровую колесницу. Кстати, как бы на полях нашей дискуссии хочу напомнить фразу, которой Путин припечатал Ходора: «Поураганили в девяностые!» Ее надо держать в уме.

Аркадий, которому наконец-то открылись и замысел, и смыслы этого мозгового штурма, был потрясен их масштабным замахом. Вот это да! Не какая-то абстрактная частная проблемка, а задача поистине исторического свойства. Ее решение предопределит судьбы России! Вспомнилась одна из цитат, зачитанных Сташевским: инфильтрация в эшелоны власти, чтобы разложить или низложить ненавистный путинский режим. Перехватить управление страной! А по сути, говоря попросту, не допустить утилизации либерализации. Да, это великая миссия. Подлевский почувствовал себя участником исторического события, его мозг заработал с присущей ему изворотливостью и на уровне скоростного Интернета.

— Валерий Витальевич, — откликнулся он, — не буду рассыпаться в комплиментах, однако теперь, когда мне ясна задача, стоящая перед нашим высоким собранием, не могу воздержаться от восхищения. Вопрос затрагивает не только судьбы отдельных влиятельных персон, — выразительно посмотрел на Виктора Тимофеевича, — он на порядок, на два порядка значительнее. Из уст Александра Сигизмундовича мы услышали то, что знали, но забыли. Услышали в сгущенном изложении, в ослепительно-ярком свете. Здесь и теперь мы можем и обязаны быть откровенными. Простите за некую фривольность, но позволю себе напомнить известное высказывание о том, что свидание в Париже не терпит интимной недосказанности. Точно так же и в этом необычном страсбургском уединении нам надлежит говорить до конца. — Он отбросил слой дипломатической пудры, предстал таким, каким был на самом деле. — Маневр, совершенный в свое время близким мне по духу медведевским окружением, позволил на восемь лет сохранить — как бы законсервировать, пусть в неявном виде, — дорогие для нас принципы российского развития, не позволить радикалам из ура-патриотов извратить тенденции носителей передовых взглядов, заложенные еще светлой памяти Гайдаром.

Аркадий говорил возвышенным, отчасти даже выспренним слогом, стремясь произвести впечатление своей эрудицией, глубиной суждений. И, словно приветствуя его патетику, в этот момент зазвучал торжественный вестминстерский часовой бой. Подлевский умолк, пережидая переливчатый перезвон. Потом продолжил:

— Однако после ухода Медведева — стократно прав Валерий Витальевич — было бы нелепо вступать во фронтальное столкновение с консервативными силами, которые могут обосноваться под крылом у Путина. Очень, очень верно сказано о поисках стратегии для решения проблемы, исчерпывающе точно озвученной термином «инфильтрация». Хотя я бы еще более уточнил эту формулу. Сегодня речь идет о внедрении в эшелоны власти слоя людей глубокого залегания. У Путина вот-вот начнется активная кадровая путина, — нажал на букву «и», — как изумительно писал Тютчев, «новые садятся гости за уготованный им пир». Волны времени могут смыть примелькавшихся говорунов предыдущего периода, примитивно прославлявших деяния власти. И важно не упустить момент неизбежной селекции политиков, представ в новом качестве. Я позволю себе высказать один из вариантов стратегического плана действий.

Подлевский заговорил еще более горячо, убежденно, не только полностью завладев всеобщим вниманием, но и, по своему обыкновению, по опыту дебатов в «Доме свиданий», создав увертюрой некую интригу. В его сознании всплыла старая, знаменитая история советского академика Заславской, автора нашумевшей концепции сселения так называемых неперспективных деревень. Но отнюдь не судьба русской деревни, гибнувшей под напором той концепции, взятой на вооружение властью, волновала в данный момент Аркадия. Вспомнился «академический» в кавычках метод, который раскрылся в годы перестройки, когда Заславская стала одним из ее забойщиков. Тогда-то и выяснилось, что с 60-х годов это научное светило последовательно, одну за другой выдвигало целый ряд крайне спорных социально-политических идей, позволивших их автору возвыситься. При этом, как только проявлялись симптомы провала, неприятия жизнью одной идеи, академик немедленно провозглашала новую, еще более громкую, опять завладевая вниманием властей предержащих. Об этом ловком «фокусе» не раз судачили в тех кругах, где вращался Подлевский, считая, что шустрая социологическая «академша» перещеголяла своим умением угодить власти аж самого Трофима Лысенко с его кустистой пшеницей. И в патетический момент страсбургского мозгового штурма Аркадию припомнился именно лукавый метод академика Заславской.

Впрочем, старый угоднический трюк конечно же нуждался в модернизации. Но для изощренного ума Подлевского такие извороты были делом техники.

— Валерий Витальевич, — снова обратился он к ВВ, — мне представляется, на нынешнем переломном этапе целесообразно ни малейшим образом не препятствовать новым веяниям жизни, которые стремятся утвердить князи мира сего. Но в то же время и не рукоплескать им. «Жизнь за царя» уже не в моде, даже высший холуяж не пройдет. Самая здравая позиция такова: «Не отрицая достигнутого, без неприязни и с одобрением, однако без аплодисментов». Это солидно и достойно. Именно на этом фоне весьма выигрышно смотрелся бы главный вектор наших действий: увлекать власть интересными и заманчивыми идеями, лежащими в русле устремлений Путина. Как гласит классика, бежать впереди прогресса, и никаких идейных блужданий. Таким, на мой взгляд, может быть общий подход. — Криво усмехнулся. — Главное, голосистее прокукарекать, а там хоть трава не расти. — Назидательным тоном добавил после короткой паузы: — Чтобы обеспечить себе место под новым солнцем, элитарная биомасса должна стать генератором свежих идей. — Опять короткая пауза и еще одно добавление: — С о-очень легкой примесью имперских стандартов.

Подлевский заметил, что Виктор Тимофеевич удивленно качнул головой. Но в тот же миг Валерий Витальевич чуть ли не восторженно воскликнул:

— Борис Семенович, вы обогатили нашу компанию поистине золотыми мозгами! Аркадий Михайлович с ходу, с первого выстрела попал в самую точку. Да, конечно! На сегодня это самый верный путь к завоеванию доверия президента. Лично для меня теперь многое прояснилось. Люди глубокого залегания! Мощно сказано. Коллеги, уточняю цель нашего мозгового штурма. Мы как бы перевоплощаемся, — тоже криво усмехнулся, — перекрашиваемся, переводим стрелки, думаем о конкретных инициативах, которые можно предложить власти. Аркадий Михайлович, независимо от того, что мы сегодня намудруем, предложенный вами метод решения главной проблемы уже можно считать успехом. Стратегия людей глубокого залегания окончательно прояснилась. Да, пришла пора мчаться впереди прогресса, чтобы услышать: «Милости просим!» И упаси Бог, никакого пораженчества!

Тут подал голос Виктор Тимофеевич, он сидел, откинувшись в кресле, нога на ногу:

— Двоемысленный ход в обход, предложенный нам, заслуживает внимания. По сути, он использует известный «принцип бамбука»: гибкость — то есть умение изогнуться в любую сторону, и упругость — то есть способность, не надломившись, сохранять исходные свойства. Сам по себе вариант интересен. Дети и наследники «Краткого курса» уже тридцать лет едут на этой «панаме» — но только в Думе. И я плохо представляю себе конкретное воплощение замысла. Власть устроена по аналогии с парной: на верхней полке жарче всего. Подступаться туда надо осторожно. И не забудьте: на равенство претендуют только глупцы, умным людям достаточно привилегий. — Он как бы перехватывал у ВВ лидерство.

— Стремление заморочить Путина лавиной новых идей мне тоже кажется перспективным, — вступил Хитрук. — Но какого рода должны быть эти идеи? Они должны учитывать общую ситуацию в нынешней властной верхушке. Она необычна. При Советах старцы были консерваторами, а шедшая на смену перестроечная молодежь — радикалами. Сегодня наоборот: прежние радикалы стали пожилыми реформаторами — возьмите самого Путина, который замом у Собчака ходил в малиновом пиджаке, известно чьем атрибуте тех времен, — а их поджимают юные ретрограды, жаждущие возврата к вседозволенности девяностых годов. В этой связи при отборе новых идей требуется учитывать очень тонкие нюансы и материи.

Но взбодренный похвалами Подлевский в этот день фонтанировал свежими мыслями:

— Как раньше говорили военные летчики, надо выбрать верный угол атаки. Нам незачем изобретать велосипеды. Лучше занять позицию критиков главного ритора.

— Не понял, — удивился ВВ, смешно вытянув губы уточкой. — Мне кажется, это противоречит вашим предыдущим умозаключениям о маске послушания.

— Критика критике рознь, — улыбнулся Аркадий. — Не в качестве предложения, а лишь для указания вектора раздумий, — в этой компании он почему-то слишком напирал на слово «вектор», — приведу пример. Представьте, что элита, которую привыкли упрекать в либеральном уклоне, примется прессинговать Путина за поношение достижений советской власти. Помните его «в СССР делали только галоши, чтобы африканцы ходили по горячему песку»?

— Понял! — словно контрапунктом к словам ВВ воскликнул Борис Семенович. — Это отличный ход, позволяющий незаметно сместить акценты и предстать сторонниками Путина. Но взыскательными! Могу даже пример привести, с ходу. Почему бы, скажем, смело не критиковать Путина за то, что, отмечая 75-летие Победы, власть затратила миллиарды рублей на пропаганду, однако не удосужилась огромными тиражами издать военную прозу Бондарева, Симонова, чтобы бесплатно раздать их книги школьникам? Такого рода критика выглядит вполне патриотично. Как говорится, критика слева, в помощь президенту. Кроме того, такие подходы позволят учесть тайный принцип истории: союз царя с народом против изменников-бояр. Эти смыслы подспудно перемигиваются друг с другом.

И опять слово взял Виктор Тимофеевич. Теперь он сидел не в ленивой, расслабленной позе, а подался вперед, опершись локтями в колени:

— Слева, справа... Это дорожные знаки для моих шоферов. Замечание господина Хитрука очень верное и очень мелкое. Похоже на невротический бред или интеллектуальный спазм. — Он щелкал словами, не щадя самолюбия Бориса Семеновича, которого, похоже, не считал себе ровней. — С таким же успехом можно скорбеть, почему в России не отмечают 17 мая. В этот день в 1964 году, в 18 часов ноль шесть минут скважина номер 80 дала первую нефть Западной Сибири, изменив геополитическую судьбу страны. Всевозможную поверхностную мозаику такого рода, работающую на новый курс Путина, можно пустить в оборот. Но это семечки, а время тактики малых дел исчерпало себя. Необходима критика крупная, глубинная, затрагивающая управленческое мышление. Без нее мы останемся обнуленцами. На политической бирже нас сожрет новая стая койотов, рвущихся в объятия власти. Эти каменные лбы своего не проспят. Сохранить кошелек мы можем, лишь сохранив лицо.

Откровенный, даже слишком, новомодный термин «обнуленцы» не нуждался в комментариях, он звучал как сигнал тревоги. В комнате снова повисла тишина. И Виктор Тимофеевич, по всей видимости, крупный нефтяной барон, наверняка процветавший при Медведеве, обладавший в ту пору единым проездным билетом во власть и сумевший с блеском совершить маневр 2012 года, пошел на глубину, вонзив когти именно в Медведева:

— В 2008 году, едва придя к власти, президент Медведев забабахал статью «Россия, вперед!», провозгласил громкий концептуальный лозунг четырех «И»: институты развития, инфраструктура, инвестиции, инновации. Известно, на деле у этого, как здесь было сказано, «зайца во хмелю» случилось пятое «И» — имитация. Позднее, в качестве премьера, он в основном «улюлюкал» — производное от известной фамилии, носитель которой как раз и занимался такими вопросами. Их деятельность — уже в колумбарии прошлой эпохи, она архивирована. Но сейчас пришла пора по-крупному вцепиться в те непогребенные идеи. Откровенно скажу: организуя данное скоротечное путешествие, я не был уверен в его результативности. Но Валерий Витальевич оказался прав. Более того, удалось на удивление быстро, — благосклонно кивнул в сторону Подлевского, — нащупать главный нерв той политической позиции, которая позволит сохранить близость к верховной власти, а значит, и возможность влиять на ее решения. — После паузы добавил: — В дальнейшем.

Подлевский понял: это «в дальнейшем» и есть самое главное, оно прозвучало как пароль для людей глубокого залегания, ждущих и готовящих моральный износ режима, подтачивающих его устои. «И агентура глубокого залегания, разжигающая очаги измены, тоже в дальнейшем», — подумал Аркадий, имея в виду свои связи с Винтропом. Безусловно, у этого нефтяного магната был интересный склад ума. Он мыслил категориями дальних лет, с заглядом вперед. Из его слов становилось ясно, что битва за будущее еще предстоит.

Но — барин!

Коллективный договор на лицемерие был подписан, хотя и негласно, однако по общему согласию. Виктор Тимофеевич снова откинулся в кресле, лениво завершил длинный спич:

— Конечно, сегодня мы не сможем по-новому оформить старую концепцию четырех «И», чтобы под новым имиджем с помпой представить ее на суд общественности. Это очень большая, очень сложная работа, требующая привлечения специалистов. Но возродить публичный интерес к этим «И», повторяю, в ином, формально неузнаваемом виде, чтобы не прослыть перекупщиками краденого, короче говоря, как тут хорошо сказали, — снова кивок в сторону Подлевского, — прокукарекать погромче, скажем в цифровом формате, было бы полезно. Неообновленцы! Кстати, цифровой шум сегодня в фаворе, это, по моему убеждению, ход грамотный. Можно требовать и ускоренной наладки отечественных серверов. По сему поводу вспоминаются крылатые слова незабвенного Никитки Хрущева: «Задачи ясны, цели определены. За работу, товарищи!» — Вдруг впервые слегка улыбнулся, отчего глубокие складки вокруг рта раздвинулись в широкий овал. — Как ни прискорбно это признавать, после окончания медведевских лет мы являем собой некую разновидность вторичного продукта. Однако хорошо известно: именно вторичный продукт не тонет.

Сидевший рядом ВВ рассмеялся, одобрительно, дружески похлопал соседа по колену и оповестил:

— Виктор Тимофеевич знает: без куража рекордную штангу не взять! — Вдруг перешел на серьезный тон. — Кстати, нам важно договориться о следующем. Уже явились откуда-то политические национал-либералы, которые жаждут захватить свою нишу в новой системе взглядов. Переобуваются, делая сальто-мортале, предлагая свои услуги. А попросту говоря, хотят, чтобы мы взяли их на содержание. Но именно такая публика склонна продавать своих покупателей. Лично у меня их суета не вызывает ничего, кроме сарказма. Мне представляется, нам надлежит полностью отстраниться от любых политических поветрий. Никакого месива протестов! Никакого нигилизма пятой колонны! Мы идем своим путем. Берем на вооружение Принцип Лампедузы: чтобы все осталось по-прежнему, надо все изменить. Под вторым словом «все» в данном случае я подразумеваю наше общественное поведение.

12

Синицын впервые летел в Москву по приглашению.

Это было удивительно, даже странно. Он всегда мотался в Первопрестольную по делам, утрясая в различных ведомствах уйму мелких вопросов, которые либо относились к компетенции федералов, либо тормозились на региональном уровне. Но неделю назад ему позвонили из министерства:

— Георгий Нефедович, мы готовим решение по тематике вашего бизнеса. Хотели бы с вами проконсультироваться, чтобы понять, как оно будет воспринято на местах.

С ним хотят проконсультироваться. Ну и дела!

Томительные месяцы карантина измотали народ, от безделья уставали больше, чем от работы. Хотя как раз у Синицына настала страда: в самоизоляции люди день-деньской у мониторов, компьютерный трафик заметно подрос. Жора волчком крутился, пришлось даже учредить дополнительные дежурства для срочного устранения сбоев. Зато соответственно подросла и прибыль.

Но то были авралы технического свойства, Синицын умел снимать их, что называется, по щелчку. Однако по крупному жизненному счету, который был для него неотделим от российских судеб, Георгий пребывал в состоянии смутного беспокойства и ожидания неизвестно чего, считая, что коронакризис неизбежно разрядится серьезными сдвигами где-то на верхах власти. Сейчас-то политическая жизнь вроде встала на паузу, большие начальники каждый день в прямом эфире воюют с пандой, как на Южном Урале запросто окрестили пандемию, и казалось, все «вечное» выкинули из своих светлых голов. Но Синицын, отдавшись внутреннему чувству, угадывал, что где-то в коридорах власти карантинную паузу используют для глубоких раздумий о дальнейших путях-дорогах России.

Иначе: кризис кончится, а счастья как не было, так и не будет.

В самолете он по привычке предавался анализам и воспоминаниям. Припомнились священные тексты бывшего кремлевского замполита Суркова об извечной незыблемости путинского внутрироссийского мироустройства. И тут же в голове юркнула когда-то поразившая его частность. Сурков, рассуждая о том о сём, сослался на «Лешу Венедиктова». Леша! Для Синицына патлатый «Веник» из «Эха Москвы» был символом другой России, и панибратски якшаться с ним мог только его единомышленник, пусть и потаенный. Та-ак, с незыблемостью разобрались... Потом почему-то всплыла тема об энергетике реванша. Известно, страны, попадавшие в крутой переплет, на удивление быстро возрождались после краха. Германия, Япония, Сингапур... Да и Китай, полвека назад ходивший в телогрейках и ездивший на велосипедах. Еще Пушкин писал: «Недвижный Китай». Он таким и оставался до прошлых семидесятых, казалось, навсегда отставшим от прогресса. Серьезные люди такие взлеты объясняют ядерной мощью энергетики реванша, пробуждаемой в недрах великих народов, по немилости истории впавших в упадок. Для России такая перекройка — в самый раз, позарез нужен реванш. Сумеет ли Путин пробудить дремлющую втуне мощь? Планы у него, возможно, есть. Да вот идей не видно, не слышно. А тут без духоподъемного слова никак. Впрочем, время косит, оно же и сеет. Глядишь, займется перезагрузкой идей и элит. Правда, слишком уж неторопливо он в кадровых делах поспешает... Вдруг, неожиданно, совсем-совсем ниоткуда явился Шнурок из думского Совета по культурке. Задорный мужичонка! Но ежели этого «писающего мальчика» возводят в ранг властителей дум и законодателей художественных вкусов... Не-ет, что-то тут не так. Хотя... Искюйство! И сразу вслед за этим другое, что-то вроде горького сожаления: боже мой, во все века эпидемные карантины оставляли потомкам драгоценные россыпи личных писем, отражавших суть эпохи. А теперь — все! Такие, как он, Синицын, покончили с традицией душевных посланий из вынужденной самоизоляции, заменив ее жизнью в онлайне, суетливой перепиской через гаджеты, которая не оставит следов в истории.

Эти таракашки безобидно шевелились в башке, как бы отгоняя, заслоняя все ту же главную, беспокойную мысль: что после панды? Вирусный удар вышел столь назидательным, что Россию придется вакцинировать. Но от чего? От каких хворей?

Вот в чем вопрос.

Еще перед вылетом в Москву Георгий условился встретиться с Добычиным, который, опасаясь заразного вируса, отказался от курортных отпускных приключений и самоизолировался в казенной депутатской квартире, совершая семейные вылазки по Подмосковью. Завершив дела, Синицын позвонил ему:

— Ну что, Сева, накатим где-нибудь по паре «даблов» крутого вискаря со льдом?

Они приземлились на Поварской, на тенистой верандочке какого-то ресторанчика вблизи стоящего на страже русской словесности бронзового Ивана Бунина. И торопливо, под селедочку с картошкой, — давно не чокались, трубы горят! — остограммились. Отдышавшись, хотели сделать серьезный заказ, но Добычин вдруг предупредительно поднял указательный палец:

— Погоди, Жора. Чтой-то вспомнилось мне, как мы два года назад в Питере на троих гуляли. Славно посидели, душу отвели! Те густые разговоры до сих пор памятны, а главное, согревают. Не повторить ли, а? Давай-ка звони Донцову.

Второй раз просить Синицына было незачем. Но оказалось, из-за коронавируса Власыч теперь без шофера, сам за рулем, а потому губы спиртным не пачкает. Но откликнулся горячо:

— Через двадцать минут подскочу, страсть как охота свидеться. Дай мобильник Севе, он точный адрес подскажет.

Пока ждали, Добычин молчаливо играл пальцами на столе, о чем-то размышляя. Потом сказал:

— Хочу вопросить. Ну, приедет Власыч — и что? Трезвый, он на кой нам нужен?

— А мы его заставим здесь машину бросить, — с ходу нашелся Синицын.

— Это мысль... Но все равно, Жора, какие душевные разговоры на этом ресторанном ристалище? Сплошь пастеризованные речи. Помнишь питерский уют? Отгородились от всего мира, уединились — ну и пошла откровенка. А тут... — Обвел рукой веранду. — Голоса не повысишь. Как здесь рецидив разномнений учинить?

Добычин глядел в корень. Тот питерский загул на троих и у Синицына оставил в памяти, да и в сердце очень уж теплый след. Сейчас, словно по воле Божьей, все звезды сошлись, все сложилось так, чтобы повторить, снова расстегнуть души: дел нет, время есть. Власыча уломаем, машину бросит. Но где, где? Верно молвит Сева: не ресторанный это загул. Уют нужен, заточение. Неуверенно спросил:

— А может, дома у Донцова? Вера с Яриком в Поворотихе, живет один.

— Ишь, какой ловкий в разгадывании кроссвордов! — ткнул Сева. — Набеспорядим, посуду перепачкаем, ему потом с уборкой возиться. Не мужское это дело.

Казалось, поезд дальше не идет. Но тут Синицына осенило, и он схватился за смартфон:

— Ирка, это снова я... Нет, не улетел. Ты сегодня дежуришь или дома? Дома?! Слушай, если к тебе через полчаса трое мужиков завалятся, выдержишь?.. Вечно ты со своими шуточками. Ну, ладно, ладно... В общем, жди, скоро будем.

Конечно, не через полчаса, а спустя час с гаком Синицын, Добычин и Донцов, навестив по пути «Пятерочку» и другие «ашаны», нагруженные снедью и «боекомплектом», ввалились в однокомнатную квартирку Ирины. Само собой, Власыч без пререканий согласился оставить машину на ночной парковке, только Вере в Поворотиху позвонил, — и путь к вожделенному отдохновению был открыт.

Три тарелки, рюмки и столовые приборы уже ждали гостей. Хозяйка мигом сняла пленочную упаковку, расфасовала мясную и рыбную нарезку, салаты, сыры, кружки лимона под коньяк, а сама, скрестив на груди руки, чинно уселась на маленький полудиванчик, обитый бледно-синей тканью-полосушкой.

— Вот это укрывище! — с восторгом воскликнул Добычин и, намекая на питерскую пьянку: — То, что надо. Здесь и сейчас — ну в точности как там и тогда.

— У вас, ребята, бутылок больше, чем тарелок. Чую, будут безумства карантина. Что ж, приступайте, а я послухаю.

— Нет, уважаемая, напитков всего два бутыльца, — оправдался Добычин. — Остальное соки, минералка.

— Складно говорит, — поддакнул Донцов. — Во хмелю мы тихие, по задворкам разума не гуляем. По другой части бушуем.

— Да ладно тебе, Власыч, вумного включать, картиниться, — съязвил Синицын и повернулся к Ирине. — У него одно на уме: хлопнуть стакан, песню сгорланить да каблуками сбацать. Учили читать и писать, а выучился он петь да плясать. К тому же приставуч к барышням в хамской форме.

— Танцы-то будут с бубнами? — в тон отозвалась Ирина, и скованность первых минут как рукой сняло.

Жора, чтобы вконец расслабить друзей, с чувством произнес:

— Ирка — она своя!

За нее, за хозяйку дома, и подняли первую рюмку, по поводу чего Ирина пошутила:

— Приятно слышать доброе слово от носителей передовых взглядов.

Добычин сразу вцепился:

— Во как нас величают! Ну я, положим, по этому разряду прохожу, как-никак депутат. А вы кто? Не пойму — дельцы или деятели?

— Люди, меченные временем, — поправил Донцов.

Соскучившись по тесному общению, когда можно не ёрзать, а запросто, без самоцензуры и даже с язвой в подтексте валить в котел общего трёпа любые «несвоевременные» мысли, утоляя голод на дружескую толкотню словами, мужики сразу ринулись кидаться мнениями и сомнениями.

— Меченные временем, они уже в Европах, если не дальше, — подковырнул Жора. — Как утверждал бывший министр образования Фурсенко, не уехавшие на Запад просто не смогли себя продать.

— Ну-у, полез на стенку! Ты вожжи-то натягивай! — наигранно сердитым тоном урезонил Добычин. — Фурсенко в помощниках президента до сих пор ходит, ему сам черт не брат.

— У нас на Урале пошел звон, будто Путин, чего доброго, и к внутренней политике подберется.

— Может статься, — авторитетно изрек Добычин. — Корпоративного юриста Медведева убрал, экономика задышала.

— Другой стиль руководства пошел! Меня консультировать позвали. С ума сойти! Того и гляди, стратегическое планирование учинят.

— Каждого министра теперь жучить не надо, — продолжил Сева. — В мировых делах затишье, у Америки и Европы своих хлопот выше крыши, тявкают по привычке, для острастки, перед своими избирателями красуются. Штаты вдобавок с Китаем грызутся. В оборонке у Путина порядок. Что остается? Где бардак?

Вдруг подала голос Ирина:

— Ребята, бардак у нас везде, куда ни сунься.

— Ирка в горбольнице старшей медсестрой, жизнь изнутри видит, — пояснил Синицын.

— Нет, Жора, я не про медицину. — Кивнула на телевизор. — Ящик душу рвет. Помню...

— О-о-о! — застонал Добычин. — Это разговор особый. Балаганная челядь, лапшегоны! Спроста ли телерейтинги рушатся?

— Погоди, дай сказать, — вступился Жора.

— А чего говорить? 75 лет Победы отмечали, на Мамаевом кургане чудесный концерт устроили, певцы не заезженные. Об этом даже в «Новостях» особо заметили. А вел-то концерт кто? Кто в этот святой день людям глаза мозолил? Малахов! Гламурище-глумилище лютое. Который экран заполонил, грязь да пошлятину льет. И все шито-крыто. У нас и медики, и пациенты были возмущены. Вот он где, бардак-то, ребята. Вроде мелочь, а людям простым, из захолустьев сто-олько за ней угадывается. Вот кто нашими душами крутит-вертит, отсюда и недомогание душевное.

— Неожиданно... — неопределенно вымолвил Донцов. — Пожалуй, верно вы, Ирина, подметили: в капле воды мир отражается.

— А вы, бухарики мои, на закуску активней нажимайте, — засмеялась Ирина, как бы подводя черту под своей телевизионной репликой.

В квартирке было уютно, хотя казалось, негде и шагу ступить. Утолив первую жажду по части легкого возлияния и тусовочной болтовни, гости отвели душу и занедужились серьезными размышлениями. Все они, хотя по-разному, ощущали, что после отмены Медведева и обнуления путинских сроков в стране начало что-то поворачиваться — несмотря на эпидемные издержки, а возможно, и благодаря им, пусть отчасти. На Россию навалилось тяжкое бремя, и на этот раз ответ держал не народ, пребывавший в тяготах и сомнениях, а власть, обязанная защитить его от злой хвори. Добычин помнил, как перед Новым годом Дума впустую просила премьера не срезать фонд инфекционных коек в больницах, — эту затею учудила команда Медведева. Крапивное семя! А ныне в месяц отгрохали уйму новейших ковидных госпиталей. Не верится! Кстати...

— Ирина, вам, наверное, довелось лечить коронавирусных?

— Не ахти! Президентских добавок не перепало, отделение на плановом приеме держали. А кто в красной зоне работал, тем в ноги надо кланяться.

— А как ваш щирый хохол? — спросил Донцов Синицына.

— Остапчук? Считай, главный удар на себя принял. День и ночь в бою, день и ночь. Лица на нем нет. Уж на что его наши местные царьки да канцелярские крысы не жалуют, а пришлось им публично Филиппа славословить. — Вдруг завелся. — Пандемия! У таких, как Филипп, череда дел бесконечная, а у других, тухло-жарено, политический карантин. Возьми «Единую Россию». Где она? О ней и не слышно. Живет, не мозоля рук. Сервисная партия, самая крупная в России при полном отсутствии политических проявлений. Продуктовые заказы по домам разносит — и ура! Вы бы хоть за искоренение безнравственности на ТВ ратовали. Нет, не позволяют? Скажи честно: туша ЕР еще не гниет? Морг идеологий, насколько я понимаю, у нас уже есть.

Едросовец Добычин воспринял упрек болезненно:

— Жора, не жми на больной мозоль. Думаешь, мы не чуем, что во главе с Медведевым партия на выборы идти не может? Но ты лучше на коммунистов посмотри: обслуживают недовольных, выпуская пар и гарантируя Кремлю, что его курс трогать не будут. Приспособленцы!

— Думцы-вольнодумцы, — язвительно вздохнул Донцов. — Позволь, Сева, заметить, что не вам этот вопрос решать.

— А я, Власыч, позволю не позволить. Обязательная программа завершается, на носу произвольное катание с выкрутасами. Подумайте, мужики, зачем в будущей Думе правящее большинство? Дума свое дело сделала. Ближайшие десять лет конституционных законов не предвидится, а если пойдет партийный разнобой по частностям, так Путину это теперь на руку: законодатель будет старательнее, законы станут чище.

— Над вымыслом слезами обольюсь, — не унимался Жора, продолжая подначивать. — Ты все еще в доброго царя веришь?

— Ну, репей! Как прицепится... Слушай, Синицын, мы же с тобой, когда Власыча ждали, про Кипр и Мальту судили-рядили, мол, кончилась лафа бабки без налога за кордоном прятать. При Медведеве с этим делом тянули, карманы причастных лиц оберегали, а теперь мигом обладили. Ты же не можешь не сечь, — повернулся к Донцову, — все мы сечем, что президент на новый курс поворачивает.

— Президент у нас хороший, — подала голос Ирина. — А жизнь лучше не стала.

Донцов вдруг вспомнил Гостева:

— Мужики, в Поворотихе живет старый сельский учитель Иван Михайлович Гостев, личность уникальная, городским образованцам сто очков вперед даст. И когда Путин после выборов объявил прорыв, который в народе очень скоро начали называть застоем, Гостев любопытную мысль мне изложил. У нас, говорит, вытанцовывается гибрид прорыва с застоем. Ну-ка, скрестите. Что получится? Получится простой! А у Даля «простой» — это ожидание работы, потеря времени. И это не игра слов, а суть происходящего. Вот Россия историческое время и упускает.

— До чего верно сказано! — изумился Синицын.

А Донцов продолжил:

— Я его слушал и думал: страна по новым рельсам катится, машинист на скорость до упора жмет, форсаж включает, а состав еле-еле ползет, на каждом разъезде простаивает. Почему? Да все просто: панель управления собрана из БУ-деталей, и вдобавок кто-то раз за разом срывает стоп-кран. Время и уходит впустую. Что ни сделают — всегда неясно, в чью пользу и за чей счет. Я с того разговора в Поворотихе был сам не свой. Думаю: когда же машинист обновит панель управления? О цифре всем плешь проел, а сам на деревянных счетах костяшками щелкает, приход с расходом сводит.

— Сильно! — с ударением на «о» воскликнул Добычин. — Поди ж ты, как закрутил. БУ-детали это гайдайсы?

— Если гибрид прорыва и застоя — простой, то Гайдар и Чубайс конечно же гайдайсы. А может, гайбайсы, какая разница? Как ни назови, все равно к масти козыри, — откликнулся Жора.

— Вот он панель управления и поменял, — примирительно попытался успокоить Добычин. — Два года простаивал, а теперь президентскую шестилетку выполнит за два года.

Но только керосину в костерок плеснул.

— Какие два! — горячо вскинулся Синицын, словно в припадке падучей. — Восемь! Восемь лет пар в свисток гнал, как пить дать. Когда вернулся в Кремль после Медведева, его вокруг пальца обвели, опутали, небылиц надули в уши. Верхом эти бэушные на нем ездили. Чего он так долго с обновлением панели тянул? Пока совсем не приперло?..

— Хороший человек наш президент, — опять вякнула Ирина. — Старых друзей не сдает.

Донцов быстро наполнил рюмки, поднял свою, начал нараспев:

— Выпьем за Ро-одину, выпьем за Пу-утина. Выпьем и снова нальем!

Добычин подхватил перемену темы:

— Кстати, Власыч, а ты знаешь, что именно Сталин в середине 30-х категорически запретил вывоз икон на Запад? Их же списками гнали на зарубежные аукционы, чаще в Америку, между прочим, напрямую знаменитому Эндрю Мэллону, основателю Вашингтонской национальной галереи. Эрмитаж напропалую грабили. А Сталин сказал: баста, хватит им кровь русских шедевров пить! Да-а, так и было, спроси у Пиотровского, он подтвердит.

— Ребята, что-то я не поняла, при чем тут Сталин? — удивилась Ирина.

Мужчины расхохотались, и Жора объяснил:

— Это же про Сталина была песня. Выпьем за Ро-одину, выпьем за Ста-алина...

Но все-таки выпили, закусили и снова налили.

Потом Донцов продолжил линию Добычина:

— Ты, Сева, про Сталина вспомнил, а я недавно про его ненавистников кое-что вычитал. Оказывается, 15 ноября 1991 года на самом первом заседании правительства России, уже с гайдайсами, министры новоявленные заявили, что до того момента, пока их реформы не дадут положительных результатов, цитирую: «Мы отказываемся от социальных благ и привилегий». Вот какие кристально честные народолюбцы власть взяли. То бишь проходимцы, которые только личным обогащением и занимались. Можешь, Сева, подробнее разузнать о той вечере бессребреников у Шохина, он там заседал. Невыразимо грустно от такой правды. Дно!

Не выдержал и Синицын:

— А вы можете у Сысуева, бывшего вице-премьера, — он потом в «Альфа-банке» прочно замом пристроился, — уточнить, что в конце 1997 года на закрытом совещании у Чубайса обсуждался вопрос о продаже на аукционе Белого дома на Краснопресненской набережной, здания правительства. Бесстыдство! Вот как гайдайсы разгулялись, четкие пацаны, ни в чем им запрету не было. Всю Россию под нож хотели пустить. С души воротит.

— Стратегическое ничтожество, моральный инвалид, гламурная пыль, резиновое изделие номер два, то есть одноразовое приспособление для сношений, этот Чубайс, — ругнулся Добычин. — Простите, Ирина... Слесарю двоюродный кузнец. Отъявленный большевик, склонный к окаянству. Помните, Сталин говорил: «Нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики». А Чубайс как сказал? Чубайс сказал: «Вы мне скажите, какую я должен брать крепость, и я ее возьму!» Ясин подтвердит, это ему было сказано, потому и будет Чубайс наверху, пока паркинсон о нем не вспомнит.

Вдруг спохватился:

— Жора, а ты, кстати, о Маршалле Голдмане слышал?

— Что за маршал?

— Маршалл с большой буквы, это имя. Очень известный экономист, был директором Русского центра в Гарвардском университете. Так вот, он знаешь что сказал о русском капитализме 90-х годов? Цитирую: «Чубайс сотворил монстра».

— Сева, ты рехнулся, через край хватил. Кого с кем сравниваешь? Мы про Сталина, а ты о пигмее? — возмутился Власыч.

— Да не сравниваю я вовсе. Мы же бродим по прошлому, полет сквозь годы, только и всего.

И снова, в который уже раз, в разговор вошла Ирина со своими точными репликами:

— Ребята, а у вас «А» без «Б»...

— Ирка, ты чего подначиваешь? — разозлился Жора. — Ишь, патриотичка-оптимистка.

— Почла бы за честь. Но насчет оптимистки ты загнул. Среди старших медсестер операционных отделений оптимистки не водятся.

Мужчины молчали долго, лениво ковыряя вилками закуску. Понимали, что Ирина, за которой стоит правда жизни, подбивает их, а может быть, и требует от них ответить на вопросы, раздваивающие сознание простого человека. Народ наш царепочтительный сказал Путину — да! Но почему, почему Путин зашевелился только сейчас, а восемь лет ухнули коту под хвост? Кроме Крыма, конечно.

А Ирина еще и подбавила:

— Аптеки перевели в разряд торговых магазинов. Кроме прибыли, ни о чем не думают. Когда это было видано?

Наконец Добычин — его негласно считали за старшого — пригладил для солидности льняную шевелюру и начал размышлять вслух, с оговорками:

— Тут так... По моему разумению... Хотя из Думы мне кое-чего видать... У нас память короткая. После медведевской пересменки Путину ловко всучили верховный арбитраж. Кланы олигархические грызлись за деньги, за влияние, захватывали центры силы. А система эта клановая, скажу вам, братцы, — повернулся к Ирине, — и сестрица, о-очень сложная, коварная. Интриги внутриэлитные ку-уда заковыристее, чем киношные выдумки. Разводка изощренная. Инквизиция! Лютый цинизм, друг под друга такие мины подводят, что и государственный корабль ко дну могут пустить. Каждый рвет свое зубами-когтями, да ведь не в одиночку — стаями. Групповые интересы в лоб сшибаются, и не все они пророссийские. Путин их и балансировал, чтобы драка бульдогов напоказ не вылезла, не то все кувырком пойдет. Кого на ковер вызовет, кого под сукно засунет. Раскинь умом, Жора, вот куда пар-то уходил. Не в свисток, как у либералиссимуса Жирика, а на дрессуру хищной рентно-офшорной публики. Ну, видимо, и не уловил, что превращается в президента элиты. Ты, Власыч, чутко схватил: он панель управления из бэушных деталей смастерил — в угоду балансу элит. Оттого страна и застревала на полустанках.

— Да это же из рук вон! — вырвалось у Синицына. — Выходит, он в друзьях запутался, а страна буксовала. Дорого же ей обошелся маневр 2008 года! То-то он не по смыслу жил-был, а как бог на душу положит. Одна забота: тут построить, там обновить, здесь улучшить, расширить, удлинить, повысить, оцифровать, осовременить. Олимпийские игры — быстрее, выше, сильнее! А идеи духоподъемной как не было, так и нет. И вообще... Верно Гуриев, этот гуру экономический, заявил: нет у Путина стратегии!

— А жизнь народу улучшить разве не стратегия? — прервала Ирина.

— Господи! Так чего же он у власти так долго этих гайдайсов держал? У них-то уж точно не про народ замыслы, они и его самого... — Глянул на Добычина. — Вот ты говорил про медведевскую пересменку. А вспомни, как они возврату Путина противились, с Брежневым его сравнивали, застоем пугали. Все они против Путина были. А он их, считай, поголовно сохранил у власти, начиная с медведя-берложника, который у либералов негласным паханом считался. — Вдруг всколыхнулся да кулаком по столу. — А ведь это они застой позднепутинский учинили. Их иго! Почему он их раньше не выгнал?

— Жора, ты вроде уже подшофе, — урезонил Донцов. — Перенедопил?

— При таком душервущем разговоре даже с пол-литра не захмелеешь. — И снова за свое: — Он же тяготился Медведевым, чего греха таить. У нас глаз наметанный. А держал! Вместо демократии тандемократию устроил. Чего, зачем, почему — нам плевать. Но мы, в глубинке, сразу учуяли, — да не учуяли, а зримо поняли! — как только он эту пробку из горла русской жизни вышиб — Медведева, сразу дышать стало легче, свежими ветрами повеяло. Чиновники наши теперь «на нерве», иначе с людьми говорить стали. А тут еще пандемия подвернулась, под это дело их вмиг вымуштровали. Не всех, конечно, но аж подумать страшно, что творилось бы в стране, останься Медведев премьером, когда пошел вирус. — И после короткой паузы: — В общем, Ирка, ежели у него такая стратегия, как ты говоришь, то, убрав Медведева, он получил шанс, и пущай теперь свою шестилетку в четыре года выполняет, вину перед народом искупает за потерянное десятилетие. Сам пусть решает, кто кого больше виноват. Обещал прорыв — в три дуги изогнись, а сделай.

— Уже в полный голос наши думские заговорили, что можно, оказывается, управлять экономикой много рачительнее, чем при Медведеве, — вставил депутатский официоз Добычин.

Но Жора вдруг снова кулаком по столу:

— Окружение-то ближайшее, оно снова норовит его обсесть. Мы же зрячие, видим, как они приторно юлят, словно бесы перед заутреней. Меняют позиции как исподнее белье. Либеральные витии из кожи лезут, политической предвзятостью от них как чесноком разит. Новых управленцев подсовывают — которых те обучали, кто при Медведеве экономику тормозил, те самые бэушные динозавры. А от осинки не жди апельсинки. Кстати, смотри, как снова ловко инфильтруется во власть Греф, — теперь под прикрытием цифровизации. Главный цифровик! Маньяк цифрового прогресса! Сталин-то молодых министров с производства брал, Косыгин, Устинов — они все были с заводов. А сейчас каких-то управленцев придумали, низовой жизни почти не нюхавших. То ли каста, то ли секта — поди разберись. Но видно же — сплошь карьеристы, эти новые кириенковские лидеры с безупречной «чего изволите» репутацией. Ничего, кроме амбиций. Гайдайсы под себя эту плеяду лепят. Не ровен час, либерота снова примется с Путиным в жмурки играть. С остервенением! В ход все пойдет — связи политические, интимные, родственные. Понятно, и глобальные. Подстава! В правительстве, в экономике он вроде наладку начал. А на кремлевском-то фронте без перемен. Какие ни есть, а свои. У нас по такому случаю, когда хорошее и худое идут надвое, знаете, как говорят? Мама — героиня, а отец — героин.

Отсмеялись, и Добычин в своей депутатской манере изрек очередной шедевр:

— Думаю, пандемия ускорит кадровые решения. Живинка в этом деле появится. Кое-кого ушлют в коррекционную школу.

— Партии служения нет! — воскликнул Синицын. — Сам Путин России служит, а партию служения не создал. Кто истинные сподвижники? Шойгу, теперь вот Мишустин и Белоусов с командой... А всем остальным он нужен, и все. Просто нужен! Руководство питерской мэрией при Собчаке, оно сейчас целиком на верхушке власти, но разве они Путину сподвижники по партии служения? У них интерес личный. Боги комфорта. Вот в чем его ошибка и наша беда. Потому планов у него полно, а идей нет. — Вдруг ткнул рукой в сторону Добычина. — А ты, Сева, у нас прожженным канцеляристом заделался, номенклатурным наречием овладел. Мы с Власычем дельцы-деятели, по уши сидим в бизьнесе, — нарочно мягкий знак вставил, — а ты в думской своре, простите, тусовке ко двору пришелся, ей-ей. Чертоги разума, титулы, почеты. Гляди, как из тебя чиновная грамота прет. — Рявкнул: — Где партия служения?

Добычин хотел сразу ответить, но Донцов остановил:

— Сева, не плюй на раскаленное железо. Зашипит! Об этом еще Некрасов писал.

Однако Добычин не желал отступать:

— Эх, Жора, Жора. Малята вы с Власычем, вот что, — покачал головой Добычин. — Похоже, не ухватываете, что на дворе новые времена. А что такое новые времена? Это, братцы и сестрица, всегда терра инкогнита, за поворотом поворот, куда жизнь повернется, наверняка не известно. Пока! К тому же пандемия, нефть в цене упала. Как теперь бюджет верстать?

— Да просто, Сева, очень просто! По мульёну с носа, по пятаку с рыла. Народу дали волю, да не взяли его в долю. В те постыдные ваучерные дни рекламой прокладок и макдоналдсами людям голову задурили, мозги запудрили, а под шумок страну и разграбили. Вот она где, правда оголтелая. И правдой этой не глаза колоть, а назвать вещи своими именами, чтобы с изысканных особ по мильёну в казну брать, а с простого люда — по пятаку.

Добычин не сдавался:

— Да, так же просто, как из лучин полено сложить. Тебя на демагогию потянуло, трюк из старых брюк. Исполать тебе!

Донцов вполуха слушал пьяненькую ершистую перебранку старых друзей, — чешут языками, — и под аккомпанемент этих словесных распрей вспоминал свой разговор с профессором из Курчатника. Михаил Сергеевич тоже говорил о том, что Кириенко одержим созданием слоя новых управленцев с «отформатированным» сознанием и мышлением, так сказать, управляемых управленцев, прошедших через методологическую, а на генном уровне, по сути, саентологическую «санобработку». Каста, секта... Их интересует только самореализация, карьера. Тот разговор с профессором вышел тяжелым, на душе скребло, потому что где-то впереди маячил транзит власти, и Господь ведает, как сложились бы судьбы России. Сейчас все иначе, ушла угроза транзитной бойни кланов. Да и сравнить ли стиль нового премьера с канительщиком Медведевым, взращенным в аппаратном кресле? Мишустин пустил корни в живой, горячей жизни и пришел с командой, проверенной в долгих, трудных налоговых боях. А Кириенка по-прежнему штампует какие-то тимбилдинги — одно название иноязычное чего стоит! По сути, это компашки «добрых молодцев», перезнакомившихся в ходе «санобработки» сознания. Россыпи приятелей, повязанных обучением на курсах управляемых управленцев. Они не пригодны для того, чтобы делать дело, зато удобны, чтобы делишки обделывать. В Китае для избавления от коррупции обучают таможенников так, чтобы они никогда в жизни не пересекались. А тут наоборот. Везде свои люди! Мега-мегакарьеристы, менталитет краткосрочности и сиюминутной выгоды, короткие цели и быстрые деньги. И очень уж в нынешней власти у них совоздыхателей много. Вроде бы эта система должна при новом Путине отойти в область преданий. Ан нет! Снова поют тимбилдингам аллилуйю. Не приведи Господь, Синицын окажется прав: опять обсядут Путина гайдайсы или их выученики-неолибералы.

После перепалки Добычина и Синицына взгрустнулось, мужики погасили по рюмке, не чокаясь, без тоста. И Сева начал другую песню:

— Между прочим, России пора запасаться попкорном. Кина будет очень интересная.

— Ты о чем? — вяло спросил Донцов.

— О том, что Расеюшка наша, пожалуй, впервые — почему «пожалуй»? — точно впервые, во всяком случае за последние тридцать лет! — обрела возможность для настоящего, не ради лозунга, рывка-прорыва в завтра.

— И этот деятель упрекает меня в демагогии, — буркнул Жора Власычу. — Такому депутату у нас врезают по мандату. А его льняной волос сурнить заставят. Словно настойчивая пробка в бутылке, которую пальцем не проткнешь.

— А вот сами посудите, — не унимался Сева. — Америка сходит с ума, мы об этом говорили, и после выборов в любом случае — Трамп ли, Байден — бардак там на нет не сойдет, как бы горячее не полыхнуло. Не чуют они, что царство их обветшало, что «грейт эгейн» уже не проходит, и все еще хорохорятся. У шопы-Европы, — при женщине интеллигентно обошел букву «ж», — проблем выше крыши, только разгребай. Распад Запада пошел изнутри и безвозвратно. Началось с сексуальной революции 1970–1980 годов, сами под себя гадят. Потом орда мигрантов. ЕС — это уже скорлупа. Китай, и тот забуксовал из-за пандемии и тёрок со Штатами. Кто еще?.. Власыч, напомни. О! На Ближнем Востоке покоя как не было, так и нет. А что Россия? Россия со страхом катилась к дефолту власти — транзит двадцать четвертого года мог стать катастрофой, цветной революцией обернуться. И вдруг — именно что вдруг, нежданно-негаданно, внезапно да к тому же перед самым нашествием ковида — опасность политического дефолта власти исчезла. Напрочь! Испарилась дочиста. О тех рисках и страхах можно забыть. Транзитные коалиции кланов — вдребезги. Бессмысленны. Вдобавок не стало Медведева, который крышевал либеральную тормозную команду, «творческое меньшинство», как называл таких узурпаторов Тойнби. Мужики, поверьте моему слову: от этого пандемического шухера в мире Россия выиграет.

— Ишь какой эрудит выискался, — с издевкой вкинул Жора.

— Включили национальный эгоизм в экономике, модель управления прямо на глазах меняется. Надо же, провинциального Синицына вызвали...

— Не вызвали, а пригласили, — уже миролюбиво поправил Жора.

— Пригласили в министерство, чтобы он проконсультировал столичных столоначальников по части местных настроений... И что получается? А то, братцы и сестрица, что сегодня, если смотреть в мондиальном разрезе, только у России нет драматических угроз, которые ставили бы под сомнение завтрашний день страны. По-китайски — сиди на горе, жуй попкорн и поглядывай, как внизу цапаются конкуренты. Кино! А если по-русски — то занимайся спокойненько своими внутренними делами, которых накопилось полным-полно, видимо-невидимо. И уровень нашего мирового влияния будет расти, и цивилизационного отката уже не предвидится. Возражения есть?

— С прозрением! — отчасти издевательски комментировал Донцов. — А силенок при таком замахе хватит?

— С избытком! Лишь бы изнутри не тормозили. Мутная аппаратная возня любое дело погубит.

— Партийные фантазмы, Сева, — несогласно покачал головой Синицын. — На подателя благ небесных в таком деле полагаться нельзя. Сперва надо жизнь по понятиям обнулить. Вот есть у нас на Южном Урале некий магнат — бензин мочой разбавляет. Так он почти в открытую финансово кормит борцов «с рыжымом» и получает за это дивиденды. Из Москвы! Если с этим не покончить, прорыва будем ждать до морковкина заговенья. И вообще, пока в СМИ говорить против России будет престижнее, чем за Россию, больших перемен не увидим. К великим стройкам меньше внимания, нежели к похождениям знаменитых шлюх, от конвейерных сериалов мозги тухнут. Парад побежденных! Какой уж тут прорыв? Порядок-то с идеологии начинается.

— Верно Георгий говорит, — откликнулась долго молчавшая Ирина. — Каждый чих этих ксюш на телеэкран дают. Вот кто сегодня в примах, а человек простого звания принижен и пристыжен. Быдло! Через мой кабинет сотни людей проходят, и каждый свое словечко молвит, сердечного участия жаждет. А некоторые душу излить заглядывают — в дежурство, вечерком, когда мне посвободнее. Сто-олько наслушалась! Несть числа...

Донцов сразу заинтересовался:

— А в общем знаменателе всех словечек — что? О чем у людей душа болит?

Ирина задумалась.

— Каждый о своем щебечет, из края в край разговоры, кто на что горазд. Трудно что-то выделить, проза жизни, бытовой антураж... Многие отверженными себя чувствуют, считают, что власть выше милости, помощи от нее не жди. Ну, про власть вообще — чтоб ей пусто было. Обычно о притворствах и пронырствах придворного слоя. Но почти всегда правда с кривдой пополам. Это понятно: у больных людей житье не сахар, у них всегда отрицалово, от века заведено Лазаря петь да виноватых искать. С какой радости им власть хвалить? Ни боже мой! Риторика ненависти. Иной раз как пойдут один за другим жизнью ужаленные, да еще с комплексом самоунижения, чувствуешь себя словно на кладбище мечтаний и надежд. Про врачей доброе слово скажут, это да... Есть просто словоохочие. Бывалые, со всячинкой. Семь верст до небес упоенно нагородят, там жили-были, куда ворон костей не заносит. А вот что-то общее на ум не идет. Разве что... Мне самой порой хочется уловить это общее, а особенно понять, чем мы, нынешние, отличаемся от прежних, советских. Я тех времен по возрасту не застала, но среди больных чаще люди пожилые, они-то волей-неволей сравнивают.

— Ну, младые годы всегда в розовом свете, — встрял Добычин. — Ясный перец, говорят, что им при Советах лучше жилось. Вздор! Это пороки старших поколений.

— Да нет, ребята, не в этом дело, — все так же задумчиво продолжила Ирина. — Понимаете... Однажды наш пациент мимоходом шутливую фразу бросил, а она у меня в мозгу и застряла, многое мне объяснила. Он сказанул между делом, что, мол, он человек свободный, может и вправе делать все, что ему скажут. Вот это «свободен делать, что скажут» и показалось мне главным сравнением прошлого и нынешнего. А сравнение-то в том, ребята, что ничего не изменилось, как было, так и осталось. Как были люди подневольными, такими и сейчас пребывают. Ни равенства, ни согласия. Отсюда — раздражение, отторжение. Вы, — запнулась, — Власыч, спрашиваете, что общего, а вот оно и есть общее. На какой бы манер человек ни говорил, о чем бы ни сокрушался, а сразу видно: его эта «свобода» точит. А за этой «швабодой» маячит отсутствие перспективы жизни. И я же вижу, что у многих больных происходит как бы капитализация страха, он нарастает. Это и есть рядовые персонажи русской жизни.

После тоскливых жизнеречений Ирины Добычин тяжело вздохнул:

— Глубоко пашете, Ирина. Все так. Только причины у прошлой и нынешней «свободы» разные. По поводу этих причин дураки кричат: сменили шило на мыло. А кто поумнее, понимающие, что к чему и отчего, почему народу сегодня не сладко, говорят иначе: перешли от атеизма к сатанизму. Не в религиозном, разумеется, смысле, а в олигархическом.

Две бутылки коньяка уже стояли на полу, держать пустую посуду на столе — плохая примета. И хотя головы оставались ясными, мужики потихоньку соловели, начали косноязычить, хоровод слов вырвался из-под контроля. Разговоры пошли вразброд, каждый о своем. Добычин почему-то вспомнил, как идиоты америкосы ввели эмбарго на поставку в Москву-80 кока-колы, решили, будто отсутствие ее торпедирует Олимпиаду. Донцову на память пришло, как Шаляпин, опустившись на колено перед царской ложей Большого театра, пел Николаю II «Боже, царя храни!», за что левые освистывали его до конца жизни. А Синицын бубнил, что Ельцин на пьянках с Кучмой всегда говорил: «Каждое утро встаю и прежде всего думаю только о том, что бы мне сделать для родной Украины».

Ирина чутко уловила момент:

— Ребята, раскудахтались вы славно. Слухать очень интересно, никогда в такой знатной компании не бывала.

— Понял, понял... — кивнул Донцов, поднимаясь на неверных ногах и слегка пошатнувшись.

Жора, нащупавший на полу бутылку и пытавшийся что-то нацедить в свою рюмку, заблеял:

— Ва-аше бла-агородие, госпожа удача... М-мужики, вызывайте т-такси и по д-домам. А я Ирке убраться помогу.

— Пришли ниоткуда и уйдем в никуда, — покачиваясь, галантно прощался с Ириной Добычин.

13

Соснин, известивший своего московского куратора Тэда Кронфильда о затянувшемся из-за пандемии пребывании в столице, не получал от него никаких советов и начал привыкать к беззаботному ничегонеделанью, даже слегка жирком заплыл. «Подъемные», как он называл средства, поступавшие по линии Винтропа, шли регулярно — уже не на карточный счет, как в Вильнюсе, а, учитывая российские строгости, через некоего забавного субъекта, назвавшегося Алешей. Он позвонил, обратившись к Соснину по имени-отчеству — Дмитрий Евгеньевич, и сказал:

— Завтра в шесть вечера жду вас у выхода из метро «Серпуховская». Вы будете держать в левой руке газету трубочкой и по три раза, с перерывами, похлопывать ею по ладони правой руки. — Прощаясь, акцентировал: — Левой, три раза.

Есть приемы, которым не надо обучать, понять их не ахти как сложно.

Соснин понял сразу.

Алеша оказался непримечательным невысоким очкариком с растрепанной черной шевелюрой и обязательным для такого типажа рюкзачком «Робинзон». По возрасту и глубокомысленному выражению лица он походил на личность аспирантского сословия. С видом крайне занятого делового человека, хотя был всего лишь курьером, он передал Дмитрию файлик с листками писчей бумаги, между которыми прятался конверт. «А почему этот курьер Алеша — подвяжи калоши и впрямь не может быть аспирантом? — думал потом Соснин. — Наверняка развозит конверты не только мне, ему доверяют, приплачивают и что-то обещают. Для креативной популяции, — а он явно из них — двойная жизнь стала едва ли не нормой».

Алеша звонил раз в месяц и говорил:

— Дмитрий Евгеньевич, завтра в шесть.

Но не финансовые приветы от Винтропа делали московский этап жизни абсолютно безмятежным. Соснин крупно заработал на левой заказухе от Суховея. За бешеный двадцатитысячный гонорар пристраивая «джинсу» в СМИ, он, не будь дураком, содрал с барана две шкуры, хорошо завысив расценки за размещение компромата. Наличка!

Однако сытая, бездельная, безмятежная жизнь, да еще в тисках принудительного масочного режима, ограничившего тусовки, постепенно стала тяготить. Одолевали скука и пошлость. Мода Соснина не слишком заботила. В плясуны рок-н-ролла он никогда не лез. Не был ни сексуальным неудачником, ни страдальцем от непотребства, падким на платных девок. У него случилась пара быстротечных вульгарных романов с девицами, всплывшими из давних-давних столичных связей в журналистской среде. Впрочем, это были всего лишь дежурные, не жаркие встречи с теперь уже замужними женщинами, откликавшимися на его предложения скорее из любопытства. Желалки — только и всего! К ним и клинья подбивать не надо, с амурами подъезжать незачем — глаза с блядинкой. Куда до них вавилонским блудницам! Простота нравов, рожденная новейшей моралью, шагала под руку с разгулом потребительских страстей. Иногда Дмитрий не мог понять — это утеха или бремя?

Однажды, скуки ради «листая» старые записи в смартфоне, он наткнулся на телефон какой-то Полины и долго вспоминал, кто такая. Потом сообразил, вернее, вычислил по датам: та, с короткой стрижкой под мальчика, которая прошлым летом мелькнула в Поворотихе с долговязым хахалем. Как-то Соснин встретил ее в «Засеке» одну, стал заигрывать, и она на удивление легко согласилась скинуть свой телефончик. От нечего делать Дмитрий нажал кнопку вызова и услышал приятный, спокойный, строгий голос:

— Я вас слушаю.

— Здравствуйте, Полина, — игривым тоном начал он. — Вы наверняка меня не узнаете. Мы с вами в прошлом году пересекались в Поворотихе, в «Засеке». Меня зовут Дмитрий.

После короткой вспоминательной паузы Полина ответила менее строгим голосом, но с иронией:

— Да, это была незабываемая встреча.

Разговор пошел, и Соснин без проволочек, с неотразимым холостяцким напором предложил увидеться снова. Но ответ был неожиданным:

— Понимаете ли, Дмитрий, сейчас я очень занята. Не в смысле данного момента, а с учетом ближайших двух-трех недель. Когда освобожусь, если вы не возражаете, позвоню, и мы продолжим беседу.

Соснин недоумевал: телефонная Полина ну никак не походила на простушку-хохотушку из Поворотихи, которую он помнил. Но через несколько минут забыл о несуразном телефонном порожняке, снова погрузившись в затяжную скуку. Тягучая безынтересность жизни продолжала угнетать. Ему необходимо было чем-то заняться. И он запросил у Валентина встречу — давно не прогуливались по старому маршруту вдоль Кремлевской набережной.

Тема была одна.

— Валь, помнишь, когда шел левый заказ, ты говорил, что выведешь меня на серьезные банковские круги?

Суховей на миг растерялся, но быстро извлек из памяти тот разговор в квартире Димыча. Чтобы разжечь азарт и кураж, ему пришлось «метать икру» — перейти на дешевый трёп с несбыточными обещаниями.

— Ты чего молчишь, Валь? Забыл?

Но теперь у Суховея были на руках козыри, и он выложил их на стол:

— Как не так! Вопрос гораздо глубже. После Поворотихи ты в обойме, на тебя рассчитывают и кое-что разработали под Соснина. — Суховей намеренно говорил о Димыче в третьем лице, как бы намекая, что решение принимал некий синклит. И выложил отработанный в годы учебы именно для таких случаев прием: — Ты просто опередил события, я намечал наш разговор примерно через неделю.

— Как всегда, интригуешь?

— Тут не до интриг, ситуация архисерьезная. Скажи, Подлевский знает, что ты написал и разместил компромат на престижный банк?

— Ты что, спятил? Конечно, не знает. За кого ты меня принимаешь?

— Отлично! Мы так и думали.

— Но при чем тут Подлевский?

— Не задавай вопросов, пока я не изложу все, что отныне тебе предстоит учитывать. Пожар в Поворотихе — дело темное, нас он не касается. Но позднее выяснилось, что именно после того ЧП, всколыхнувшего село, на верхах приняли решение вести газопровод в обход Поворотихи и бросили на это бешеные деньжищи. Что же получается? Ты помнишь, мы слегка притормозили публикацию твоей статьи. Почему? Да потому, что был расчет спровоцировать сельский бунт ближе к осени, а еще лучше — когда зима у дверей. Тогда вариант обходной трубы сорвался бы наверняка, до холодов не успели бы, а в снегах ковыряться — пропащее дело. Их ведь сроки поджимали: до Нового года не управятся, весь проект лопнет. И вдруг этот пожар, резко ускоривший события. В итоге газопровод проложили, а Боб рвал и метал. Теперь скажи: на кого сработал Подлевский, получивший, кстати, сто тысяч долларов? Я вот этими руками их передавал. — Раскрыл перед носом Димыча ладони. — И главное: кабы не твоя ценнейшая информация, мы вообще не узнали бы, что за пожаром стоял именно Подлевский.

Тут Димыч сдержаться не мог и, как пишут в летописях, «встрепенулся великим трепетом». Слишком прочно сидела в памяти слежка, которую он вел за людьми Подлевского.

— Валька! Клянусь честью, вот те крест, я тоже подумал о роли Подлевского. Хотел у тебя спросить, да убоялся, как бы глупость не сморозить.

Суховей пропустил реплику мимо ушей, сказал главное:

— В общем, ты понял, что за Подлевским нужен глаз да глаз. Не зря тебя подсадили под него в Поворотихе. Теперь Соснина снова вводят в игру: попросишь Подлевского вывести тебя на солидные банковские круги.

Димыч от удивления даже рот раскрыл, изготовившись что-то воскликнуть. Но Суховей опередил:

— Чего рот раззявил? Пушку вкатят. Заткнись и слушай. Подлевский обзавелся очень прочными связями в одном из самых крупных банков... Димыч, вцепись в парапет, а то опрокинешься в воду... Именно в том банке, на который ты накропал компромат.

Соснин инстинктивно оперся рукой на гранитный парапет.

— Более того, Димыч, я сейчас изложу инфу, по которой ты поймешь, как глубоко мы влезли в это дело. Я знаю, с кем сведет тебя Подлевский, и дам установку по этой персоне: некий Хитрук, формально помощник председателя правления банка, а конкретнее — того самого банкира, коего ты ославил. Почему формально? Да потому, что для Хитрука банк — это крыша. Он сапог не стоптанный, высоко летает, напрямую работает на Администрацию Президента. Изучает политический андеграунд и, кстати, будет заинтересован в знакомстве с тобой. А ты уж пожалуйста предстань перед ним матерым журналюгой, прекрасно знающим настроения своей среды.

Несколько шагов сделал молча.

— Но главное — это Подлевский. Он знает твою подноготную, ты ему рассказывал о близком знакомстве с Бобом, и он полностью тебе доверяет. Будете в ладах на троих. Нам нужно знать все о замыслах Подлевского в этой сфере. Вопросы есть?

С Суховеем такое уже случалось: импровизируя, он неожиданно для самого себя выходил на интересные, причем вполне реальные варианты. И поскольку дело перетекало в практическую плоскость, счел нужным предупредить:

— Но есть одна тонкость, нет, пожалуй, две тонкости. Банкир жаждет мести и роет землю в поисках авторов компромата. А мщение, как известно, паче веселия. В этом смысле сближение с Хитруком, как ни странно, играет тебе на руку, будешь «помогать» — в кавычках, — искать виновных. Серьезной угрозы, на мой взгляд, на этом направлении не просматривается, люди, работающие с наличкой, держат язык за зубами. Ни гу-гу! Важнее другое: ты не знаешь Суховея и никогда не слышал этой фамилии. Ни под каким видом! Не буду вдаваться в детали, но обязан предупредить. Избави Бог в разговоре на любую тему случайно проколоться: Хитруку сразу станет ясно, что именно ты автор компромата. Недоумков там нет, народ мнительный и мстительный. Кто миллионами ворочает, они не прощают. — Артистическим жестом провел рукой по шее. — Помнишь «Кавказскую пленницу»?

Соснин молчал. Он был ошарашен.

— И последнее. Я намеревался встретиться с тобой через неделю, нам надо кое-что уточнить. Поэтому на Подлевского выходи дней через десять, не раньше.

На прощание с философской задумчивостью по-приятельски посетовал:

— Видишь, Димыч, как странно в жизни получается? Наше с тобой левое дельце вдруг вывернуло на самую что ни на есть магистральную линию. Игра пойдет сложная, я на связи днем и ночью. Но лучше общаться вот так, очно, как говорят теперь, офлайн. Чуть что — аллюром «три креста» ко мне.

Соснин не выходил из дома двое суток. Двое суток не включал ни телевизор, ни компьютер. Ему было о чем подумать.

Болотная и Майдан стали острыми эпизодами его жизни, однако позволяли без ущерба для будущего в любой момент выйти из игры, что в конечном итоге и происходило. Но теперь ему предстояло лезть в пасть к дьяволу, откуда назад ходу нет, а там, в хитросплетениях незнакомых «материй», при малейшем промахе пасть может превратиться в пропасть, куда немудрено упасть и где легко пропасть. «Они не прощают», — звучали в ушах слова Суховея.

Стремясь по-журналистски войти в сферу банковских интересов, Дмитрий думал только о хорошо оплаченных заказах, о возможностях присосаться к большим деньгам. Но оказалось, его внедряют в сложную, тонкую разведигру, суть которой ему неизвестна. Его снова «подсаживают под Подлевского», как сказал Валентин, напомнив о Поворотихе. И все бы ничего, если бы... Тот же банк, который он разнес в СМИ! А они жаждут найти автора компромата...

Конечно, он мог бы отстраниться от слишком рискованного жизненного кульбита. Но отказ означал разрыв с Винтропом, с Суховеем... Уходя от Боба, как бы не остаться на бобах. Эпизодический статейный гонорар угрожал нищетой.

Беспросветно.

Да, ему было о чем подумать.

Особенно Соснина поразила конкретика Суховея. Надо же! Не только назвал фамилию банковского заводилы, с которым сведет Подлевский, но и раскрыл его истинное амплуа. Сидит «под крышей»! Но на Боба не работает, о двойственности Подлевского знать не должен, потому Аркадия и подсадили под него. Подумал: «Они всех под кого-то подсаживают». А птица эта, по всему видать, важная. Кроме того, Валентин часто говорил «мы», «у нас», что указывало на наличие некоего мозгового центра, принимающего решения. Суховей обычно маскирует этот центр термином «куратор». Очевидно, задумана какая-то политическая комбинация, и внедрение в банковскую среду Подлевского — ее составная часть. А Соснин нужен, чтобы присматривать за Подлевским, — повторяется история Поворотихи, куда Подлевского тоже прислали. Но в данном случае по иронии судьбы речь идет именно о том самом банке, на который Дмитрий накропал компромат. Вот так беда и стучится в дверь — внезапно, безжалостно, неотвратимо. Не-ет, премного благодарен, кукиш вам с маслом...

Соснин был напуган, выглядел потерянным, от былой безмятежности капли не осталось. Как писал великий поэт, его оглушил шум внутренней тревоги. Зачем ему это «соло на фаготе с оркестром»? Он раз за разом прокручивал в памяти разговор с Суховеем и не мог собрать мысли. Сокрушался: эх, голова садовая, куда же меня нелегкая занесла! Зачем эти танцы на краю? Как бы не нырнуть головой в сваю. Ночью — не сон, а изнуряющее полузабытье. В сознании противно шевелилось что-то похожее на «манию преследования». Не оседлал ли он тигра?

Но следующим утром заставил себя анализировать происходящее в целом.

Да, оказывается, его ищут для расправы. Но, во-первых, даже ФСБ вряд ли докопается до истоков компромата, любая попытка что-то на сей счет разузнать заставит еще глубже затаиться тех, кому Соснин передавал валюту. Во-вторых, Валентин, пожалуй, прав: тесные контакты с банком позволят «помогать» в поисках виновных, в случае надобности подбрасывая ложный след, — пока тема не заглохнет сама собой по истечении срока давности и ее не смоют волны времени. Эти аргументы выглядели утешительными. Опасность лишь в том, что можно проколоться, случайно обозначив связь с Суховеем, — вдруг черт за язык дернет.

Но интересно, почему в этом деле Суховей такой токсичный?

Он получал компромат и валюту у Суховея, а значит, Валентин каким-то боком, но очень плотно связан с банковской историей. Но раньше речь шла о левом заработке, теперь же началась игра по линии Винтропа, потому и Подлевский объявился именно в этом банке. О компромате он не осведомлен, и эта «кока с соком», этот странный микст шабашки и интересов Боба сбивал с толку. Почему фамилия «Суховей» чревата для Соснина угрозой личного провала?

На этот вопрос Соснин, сколько ни силился, ответить был не в состоянии. Не по зубам, ни бум-бум. Но пришел к мысли, что Валентин играет все более возрастающую роль в российских делах Боба. Однако ему, Дмитрию, в конце концов, незачем разгадывать эти шпионские ребусы. Он не знает Суховея, никогда ни от кого о нем слыхом не слыхивал — и баста! При банковских общениях надо напрочь выкинуть из головы эту фамилию.

Постепенно Соснин выбирался из глубокой эмоциональной ямы, куда угодил, капитализируя свои страхи. Когда-то на экспресс-курсах для русских журналистов в Стэнфордском университете слушателям вдалбливали максимуму хромоногого «отца лжи» Талейрана: «Соглашайтесь с неизбежностью», трактуя ее в том смысле, какой ближе всего совпадает с русским мемом «волк в овечьей шкуре», то есть прикиньтесь согласным, а на деле гните свое. Правда, сам Соснин воспринимал завет Талейрана иначе, как бы тоньше, а попросту в ином переводе: «Сотрудничайте с неизбежностью». Что означало — живите по обстоятельствам, но оставайтесь самим собой, неизбежности временны. Короче говоря, «змея меняет кожу, а не повадки». Вспомнив свой тонизирующий вывод далекого по годам и расстояниям американского ученичества, Дмитрий начал перестраиваться на философский лад. И после нескольких забавных умозаключений вдруг озаботился странным вопросом, много лет назад запавшим в память тоже за океаном, в том же Стэндфорде. Вообще-то говоря, кто он есть или кем он хочет быть в этой торопливой, суматошной жизни — галькой в море или булыжником в луже?

За безнадежными попытками разгадать свое предначертание или предназначение он уснул. А на третье утро проснулся почти бодрым, почти готовым к предстоящей схватке с неизбежностью.

Почти...

После нервной встряски, предварившей встречу с пугающей неизвестностью-неизбежностью, что-то мешало ему обрести свой привычный комплекс полноценности, который позволял без изнурительных сомнений, бестрепетно браться за дела любой сложности. Этот комплекс полноценности он образно уподоблял встроенному в его характер мощному «аккумулятору», заряженному при рождении по принципу «Все, что дано сверху, все, что от Бога, — все мое и всегда со мной. Днесь и присно!» И вдруг, пожалуй, впервые в жизни Дмитрий ощутил, что его аккумулятор уверенности в себе требует подзарядки.

Он не раздумывая, «автоматом» схватился за мобильник.

У мужчин это бывает, у них свои стандарты поведения. Когда что-то не ладится, когда одолевают сомнения в своей способности преодолеть жизненные преграды и ниже плинтуса падает самооценка, одним из самых верных способов излечения от хвори неверия в себя многим видится встреча с женщиной, при общении с которой можно проявить свое лидерство. Эта потребность в самоутверждении возникает сама собой, без чьих бы то ни было поучений и научений, без заемной книжной мудрости или вычитанных, услышанных, подслушанных житейских советов. Она идет от мужской природы, от естества и сродни инстинкту самосохранения. Она настойчива в своей устойчивости и всегда безотлагательна, безотложна, ибо продиктована острой необходимостью восстановить внутреннее равновесие.

Почему Соснин позвонил именно Полине?

Ну, если откровенно, и звонить-то ему в тот период времени было больше некому. Кроме того, поразительные голосовые, да и по складу речи различия между простушкой-хохотушкой из Поворотихи и той женщиной, с которой он говорил по телефону, интригующе зацепились в сознании. Он с интересом ждал ее звонка, но в тот день неверий и сомнений ему стало ясно, что она не позвонит, а потому он позвонил сам.

— Здравствуйте, Дмитрий, — приветливо отозвалась Полина, узнав его по номеру телефона в своих «контактах».

Уже не игривым, а скорее уважительным тоном он сказал:

— Простите за назойливость, но я помню ваше обещание продолжить беседу.

— Я тоже помню. Вы просто опередили меня. Я намеревалась позвонить вам завтра.

«Странно, я вдруг начал опережать события, — мелькнуло в голове Соснина. — Три дня назад мне так же сказал Суховей. Точь-в-точь, слово в слово».

— Насколько я понимаю, вы освободились от неотложных дел? — спросил он участливо.

— Если бы! Была занята по горло, а теперь и макушки не видать.

Не уловив стремления поскорее закончить разговор, Соснин воспрянул духом и блеснул мастерством обходительного обаяния, отточенным в амурных переделках. Умело подвел диалог к сакраментальному вопросу «когда и где встретимся?», в манере лживой светскости намекнув, что не прочь вместе посмотреть какой-нибудь фильм с эротикой в духе времени.

— Одну минуту, Дмитрий, — неожиданно остановила его Полина. — Я вынуждена прервать нашу беседу. Перезвоню примерно через четверть часа.

«Четверть часа» сильно затянулись, и Соснин неприязненно подумал, что его попросту кинули. Песенка спета. Но, как ни удивительно, минут через сорок Полина все же отзвонила.

— Мы с вами остановились на где и когда?

— Готов на любые варианты.

— Тогда вот что, Дмитрий... Мне было бы удобно послезавтра в шесть часов. Если не возражаете, давайте встретимся у метро «Арбатская». У старого, с колоннами вестибюля. — Засмеялась. — Обычно там людей немного, нам будет легче опознать друг друга.

Распрощавшись и обдумывая разговор, Соснин похвалил себя за то, что не пустил в оборот привычную развязную манеру, которая, по его опыту, взбадривала женщин из круга его бывших приятельниц.

Он угадал Полину исключительно по короткой стрижке. Перед ним предстала красивая женщина, одетая по классической моде, в аккуратном костюмчике в мелкую бело-серо-черную клеточку. «Кажется, это вечно модная норвежского происхождения ткань “пипито”, — прикинул он. Искренне удивляясь метаморфозам, произошедшим в каждом из них со времен Поворотихи, они по подземному переходу двинулись в сторону старого Арбата, и в его устье, на углу, у «Праги» — на ремонте! — Полине приветственно помахал рукой человек примечательной наружности: пожилой, выше среднего роста, такой худой, что казалось, при движении он должен греметь костями, с лицом словно сушеный урюк. Полина подошла к нему, они перекинулись несколькими словами, и, вернувшись к Соснину, она известила:

— Итак, Дмитрий, сегодня у нас культпоход. Мы идем на репетицию в Вахтанговский театр. Сейчас карантин, спектаклей нет, но труппа готовится к открытию сезона. И этот удивительный человек сумел за полчаса решить проблему. Нас как бы тайком пропустят в зрительный зал.

Журналистские мозги Соснина варили исправно, он мигом сообразил, что, прервав телефонный разговор на теме «Когда и где встретиться», Полина занялась организацией культпохода.

А она продолжала:

— Да, это удивительный человек! Его зовут Николай Аристархович, а фамилии не знаю. Понимаете ли...

Полина начала рассказывать о себе, и Соснин был поражен. Она, деревенская девчонка, впервые попав в столицу, увлеклась театром, заделалась страстной театралкой. У нее и мысли не было «поступать в актрисы», нет. Но театр! За несколько лет она побывала на спектаклях чуть ли не всех известных московских театров. Со смехом пожаловалась:

— Как у нас в деревне говорят, все кузни обошла да не кована вернулась... Но это шутка. Конечно, нашла искомое. Кстати, Дмитрий, хочу сразу предупредить. Не знаю, понравится вам или нет, но я из категории бессребрениц. — Выждала, дала ему время недоумевать и гадать, потом разъяснила: — Я не отношусь к поклонницам Серебренникова и его театральных новшеств. А Николай Аристархович... Мы познакомились случайно, он — давний фанат Вахтанговского театра, говорит о нем «мой театр», знает его легенды, знаком чуть ли не со всеми артистами, и его пропускают на спектакли за так, без билета. Он и договорился, чтобы нам разрешили присутствовать на репетиции. Мне кажется, это очень интересно: увидеть театр изнутри.

Весь старый Арбат, до дверей Вахтанговского, Полина посвящала Соснина в тонкости своего возвышенного увлечения, просвещала его по части, как она говорила, театральных «всенепременностей» и «возвышающих обманов». А он, подавленный широтой ее познаний, понимая, что выглядит в ее глазах полным профаном, лишь кивал, поддакивал и фальшиво изображал изумление. Но в какой-то момент, когда она мимоходом упомянула о шоу-бизе на Бродвее, успел вставить, что три года отучился в Штатах. Увы, Полина не откликнулась удивленным возгласом, на что он рассчитывал, американский бэкграунд Дмитрия не произвел на нее впечатления.

Соблюдая строгие правила социального дистанцирования, в масках, которые теперь у каждого с собой, они с интересом наблюдали за репетицией, а на выходе из театра вновь увидели Николая Аристарховича, который, судя по всему, ожидал их.

Обсуждая спектакль, втроем двинулись в сторону Нового Арбата и там, у первой же кафе-веранды Полина предложила:

— А не посидеть ли нам здесь за чашечкой кофе? С пирожными.

— Мне только черный чай, — деликатно сказал Николай Аристархович, когда подошел официант.

— С какой выпечкой?

— Ни в коем случае! — Пояснил Полине и Дмитрию: — Живу напротив, на другой стороне Нового Арбата. Молчановка. Дома меня ждет пир: еще стакан чая — с медом и тремя половинками грецкого ореха. Это мой вечерний рацион с тех пор, как безвременно ушла Виолетта, царство ей небесное. — Перекрестился. — Уже десять лет.

Разговор сам собой свернул на Вахтанговский театр, о котором, воскуривая фимиам, Николай Аристархович мог говорить бесконечно, и Полина спросила, как зародился его жгучий интерес.

Одинокому старику, видимо, было приятно общаться с чуткими слушателями. Но он не торопился с ответом, думая о чем-то своем. Наконец начал:

— Знаете, молодые люди, жизнь простого человека — а я из простых, в том смысле, каким был рядовой советский инженер, полным домом никогда не жил, а сейчас и вовсе задет бедностью — становится чарующей, если страстно увлечься... Ну, в самом общем виде назовем эту страсть коллекционированием. Неважно чего — пусть спичечных этикеток. Кстати, интересное занятие, позволяет понять символы эпохи. — Вдруг назидательно поднял указательный палец. — Страсть коллекционирования продлевает жизнь! Это научно доказанный и литературой освященный факт. — Ложечкой попробовал горячий чай. — А можно жить страстью познания любимого театра, так живу я. По десять раз смотрю каждую постановку, и всегда актеры играют по-разному. Браво-брависсимо! Это вам не кино с попкорном и на веки вечные застывшими кадрами. А уж что до внутренней жизни театра... Звезды сцены — люди яркие, окружают их тоже сплошь незаурядности. Быть очевидцем этого пиршества духа — почетно и самоуважительно. Само лицезрение этих личностей упоительно.

Морщинистое лицо Николая Аристарховича слегка разгладилось в улыбке, но в следующий момент он озаботился:

— Полина, извините, я отвлекся и не ответил на ваш вопрос, это невежливо. Как я заболел театром?.. В жизни порой все решает случай. Мне было пятнадцать, я шел по переулку в направлении Консерватории, а навстречу тяжело брел хромой старик, держа на плече и поддерживая руками большую поклажу в чехле из темной ткани. Мы поравнялись, и я спросил: «Может быть, вам помочь?» Он остановился, долгим взглядом посмотрел на меня. «Спасибо, мальчик доброе сердце. Свою работу я исполню сам. А ты... Если есть время, подожди меня во-он у того подъезда». Так состоялось наше знакомство. Он жил в каморке под лестницей в старом большом доме. После войны люди ютились везде, где можно было укрыться от непогоды. Старик сходил в соседнюю первоэтажную коммуналку за кипятком и усадил меня чаёвничать с леденцами, пошутив: «Печатных пряников нет...» Свое имя он так и не назвал, на что, видимо, были причины. Жизнь швыряла его основательно. Охромел на Первой мировой, в годы Великой Отечественной потерял семью. Доживать век судьба какими-то зигзагами закинула его в столицу. «Нарядный дом напротив, куда я хожу, это дом артистов Большого театра, — рассказывал он. — Здесь живут великие люди. Нежданова, Максакова, Козловский. И лучшая в мире арфистка Ксения Александровна Эрдели, преклоняю колени перед ее талантом. Носить свою арфу в Консерваторию и обратно она доверяет только мне... Живет на шестом этаже, большой инструмент не умещается в лифте. Тяжело, но я стараюсь. К тому же какое-никакое, а подспорье. Пиастры!»

Николай Аристархович все более увлекался воспоминаниями.

— Память не сохранила его рассказ полностью. Но когда я уходил, он достал из маленькой прикроватной тумбочки книгу и протянул мне. «Это книга о Станиславском. Продавать незачем, а оставлять некому. Возьми ее, мальчик доброе сердце, пройдут годы, помянешь меня. Там, где вечная жизнь, это доставит мне радость».

Видно было, что нахлынувшие чувства растревожили его душу. Слегка дрогнувшим голосом он задумчиво произнес:

— Прошли годы, теперь старость уже на моем дворе, и тот хромой старец словно воплощается во мне. Мой немалый запас познаний тоже невозможно продать, да и незачем, а оставить некому. Вот, молодые люди, и передаю их таким, как вы.

Полина выразительно посмотрела на Дмитрия. Для всех троих это была трогательная минута.

Но Николай Аристархович взял себя в руки и спокойным голосом продолжил повествование:

— Вполне понятно, та встреча вскоре выпала из памяти, захлестнули подростковые заботы. Но через много лет я все-таки прочитал ту книгу о Станиславском. С этого, Полина, все и началось. Я не устаю благодарить Всевышнего за тот мимолетный эпизод моей юности, который в зрелом возрасте возвысил мою жизнь, обогатил пониманием театрального мира.

По мнению Николая Аристарховича, настоящий театр — это уникальное, ни одному другому виду искусств неизвестное смешение чудес и идеалов. И с восклицанием «Театр уж полон, ложи блещут!» он окунулся в воспоминания о великих вахтанговских реликтах, презиравших, говоря его словами, «светский террариум», назойливых поклонниц из мирка богемок и элиток, крутившихся вокруг театральных звезд, — «это люди так себе, каковы веки, таковы и человеки». Зазвучали имена, которые у всех на слуху. Ульянов — «умел все, от ярости до радости». Яковлев — «красавец, умница, что и говорить». Борисова — «какие эмоциональные вензеля выводила, а!». Гриценко — «талантище дерзновенный. Тиха вода, да омуты глубоки. Но, увы, гордыня успеха».

Николай Аристархович был в своей стихии, говорил не только о вахтанговцах, но и рассказывал забавные байки, услышанные от них.

— А как тетка Чарлея потом сыграла Ленина! До-олго Калягину после той тетки не доверяли образ вождя. Не те ассоциации! А Дунаевский, Дунаевский! Его спросили: это вы написали «Купите бублики»? — ведь авторство старого шлягера было неизвестно. А он говорит: «Нет, я про тесто не пишу». Про тесто! Он же имел в виду протесты.

Ни Полина, ни Дмитрий не перебивали этот сумбурный поток воспоминаний, и только один раз Соснин отважился задать вопрос — не потому, что тема так уж волновала его, а как бы продолжая диалог с «бессребреницей», чья нестандартность все более интриговала его:

— Николай Аристархович, а как вы относитесь... — Он хотел употребить достаточно резкие выражения, но вспомнил тактичную оценку Полины и повторил ее слова: — ...к театральным новшествам Серебренникова?

Старик ответил без раздумий:

— Как почитатель вахтанговцев, я не могу чтить его манеру. Но на театре всегда возникали духовные распри и различные веяния — и удачные, и, я бы сказал, уродливые. Не только по части сомнительных телесных изысков, но и в смысле вербальных излишеств. На них порой подвизаются даже моветонщики. Сцену невозможно оградить от экспериментов, увы, граничащих с культурным одичанием, — иногда. Вдобавок конкуренцию поколений никто не отменял, кстати, как и очередь за место в истории театра. Но Серебренников в скверную криминальную грязь вляпался и сразу отлетел в самый конец очереди. — Помедлил. — Меня, откровенно говоря, беспокоит другое. Сама природа актерства предполагает искание истины на сцене и поиски славы среди современников и в потомках. Это тоже вполне естественно. Но, скажем, сынок величайшего Аркадия Райкина просто живет громкими, подчас политическими, скандалами — не ради истины, а для добычи денег. И разве по эпатажному промыслу такого рода он одинок? То и знай выскакивают на окраинах культуры разные имена, словно черти из табакерки. Наваждения межвременья. Новая нормальность. По мне, это и есть скверна на театре, как однажды сказал Табаков. А Кончаловский и вовсе считает скандал главным инструментом авангардистов. Эх, нет в старости покоя...

Постепенно неутомимый рассказчик начал уставать. На прощание сказал:

— А теперь, как нынче принято говорить, вишенка на торте. Так и быть, поведаю-ка вам о баронессе Будберг.

— Баронессе Будберг? — чуть ли не хором воскликнули Полина и Дмитрий. — Кто такая? Впервые слышим!

Николай Аристархович загадочно улыбнулся:

— Ну конечно, откуда же вам, молодые люди, в век шоу-бизнеса и серебренничества слышать о баронессе Будберг?.. Жена русского дипломата с известнейшей фамилией Бенкендорф, любовница британского консула в Москве Локарта, организовавшего антисоветский заговор, фиктивная жена эстонского барона Будберга, купившая его фамилию за тысячу долларов, затем гражданская жена Максима Горького, которую, говоря попросту, отбил у него английский писатель Герберт Уэллс, женившийся на ней, — и все это она, дородная русская красавица Мария Игнатьевна Закревская.

Насладившись нетерпеливым любопытством слушателей, сумев разжечь в них высшую степень интереса, Николай Аристархович — наверняка не впервые! — принялся за свой увлекательный рассказ.

— Об этом случае мне говорил Николай Тимофеев, замечательный актер, кстати, был у вахтанговцев партийным секретарем, меня привечал очень, свою ролевую тетрадку показывал. Так вот, суть в том, что одна из актрис театра, Дарья Пешкова, внучка Максима Горького, поддерживала тесные связи с жившей в Англии баронессой Будберг. И однажды Дарья попросила Тимофеева, только-только купившего новый «москвич», встретить Марию Игнатьевну в Шереметьеве. Дело было зимой, баронесса вышла к встречающим в шикарной нейлоновой шубе под норку — в те годы это был писк великосветской моды. С немалыми трудами Тимофеев втиснул дородную Марию Игнатьевну на переднее сиденье тесной машины. А она, едва очухавшись, воскликнула: «Уф-ф-ф, жарко!» — и с облегчением расстегнула шубу. «А под ней была еще одна, точно такая же! — с восторгом говорил Тимофеев. — Привезла кому-то в подарок».

Полина и Дмитрий долго смеялись, тоже восторгаясь женщиной легендарной судьбы. Пока Николай Аристархович, очень довольный эффектом, не поддал жару:

— Это, молодые люди, еще не все. Тимофеев привез Марию Игнатьевну на квартиру Дарьи Пешковой, у Зубовской, на Садовом, где за накрытым столом ее ждали Юлия Борисова, ее муж, директор театра Спектор, еще несколько вахтанговцев. Устроившись на почетном гостевом месте, баронесса — цитирую Тимофеева — орлиным взглядом оглядела стол, приметила бутылку «Старки» — в те годы она считалась лучшей водкой — и попросила подвинуть ее поближе, сказав кратко: «Это мое». Тимофеев с придыханием говорил, что за вечер, а застолье длилось долго, Мария Игнатьевна «убрала» всю бутылку — и оставалась в «кристальном состоянии». Ничуть не сказалась «Старка» на ясности и остроумии ее говорений. И это в шестьдесят с большим гаком!

Когда Николай Аристархович откланялся, над столом довольно долго висело молчание. Чрезмерное обилие впечатлений этого вечера не располагало к обмену мнениями, услышанное требовалось «переварить», а вдобавок оценить его восприятие каждой из сторон. Наконец Полина спросила:

— Ну и как наш культпоход?

Соснин, задержав взгляд, впервые посмотрел ей в глаза. Без привычной игривой улыбки, которую дежурно надевал при фривольном общении с женщинами. Ответил коротко:

— Спасибо. Это было потрясающе.

На такси он отвез ее домой — не ближний свет, она снимала квартиру на Коровинском шоссе. На удачу — как раз в направлении Лианозова. А вернувшись к себе, долго сидел в кресле, минута за минутой, слово за словом перебирая в памяти этот удивительный вечер. Никогда ему не приходилось пребывать в столь многочисленной «компании» великих имен. Собственно, он и не знал этот вдохновляющий мир, даже мысленно ни разу не соприкасался с ним. Полина словно приоткрыла ему дверь в другую, чарующую реальность, о которой говорил Николай Аристархович. В тревожном сером безвременье пандемии, отягощенном вдобавок поручением Суховея, перед Дмитрием замаячила не просто светлая, а яркая полоса жизни. Разумеется, Дмитрий вовсе не проникся внезапным, всепоглощающим интересом к загадочному закулисью сцены. Дело вообще было не в театре.

Дело было в Полине.

Они встретились в первый раз, и Соснин твердо знал: не в последний. Она его всем взяла!

Подлевский был явно доволен, услышав просьбу Соснина свести с кем-либо из финансистов.

— Отлично, Дмитрий! Все будет о’кей, познакомлю с нужными людьми, — скороговоркой заверещал он по телефону. Однако Аркадий не был бы самим собой, если бы сразу не застолбил выгоду. — Но давай договоримся так. Банковская среда сложная, подозрительность у них в крови. Я тебя представлю как своего человека, а ты при случае меня поддерживай. Друг у нас общий, будем работать в его русле.

В назначенный день он прихватил Соснина у кольцевой станции метро «Парк культуры». Теперь Аркадий ездил на шикарном белом «порше». Его переднее сиденье было сдвинуто к «торпеде», а Подлевский развалился справа сзади, свободно вытянув ноги, иногда полулежал.

— Ты в отличной форме, — снисходительно похвалил он Дмитрия, осмотрев его. И сразу перешел к делу: — Даю вводную. Мы едем к Борису Семеновичу Хитруку, помощнику председателя правления крупного банка. Ты — тот, кто есть: известный журналист с большими связями в газетном мире.

— Не только в газетном, — поправил Дмитрий. — Многие издания ушли в онлайн, в Интернет. Там точат зубы еще острее, кому хошь соли на хвост насыпят. Или наоборот: водопад лести, из омута за уши вытянут. Там народ крутится дерзкий, рук не покладает. Голодная публика. Жаждет гонораров в любом формате.

Памятуя наставления Суховея, Дмитрий сразу взял небрежно-залихватский тон и угодил, попал в точку.

— О-о! — удивленно воскликнул Подлевский. — Да ты, оказывается, парень хоть куда! Свою среду знаешь! Борис Семенович таких привечает.

— Плотник первой руки, — в лад подкинул Дмитрий, выставив себя охотником до замысловатостей.

Шутка понравилась, и Аркадий, представив Соснина, повторил:

— Плотник первой руки! — А в ответ на недоумения разъяснил: — Ас своего дела. Набил руку на журнализме, в Штатах обучался, знает СМИ и снаружи, и с изнанки.

Хитрук встретил Соснина приветливо, без надменностей, заодно усладив и Подлевского замечанием о том, что рекомендация Аркадия Михайловича дорогого стоит. Знакомство с маститым, как о нем было сказано, журналистом само по себе тоже представляло для Бориса Семеновича интерес. Однако главной мишенью для своего, как всегда, прицельного внимания он считал Подлевского, на чью просьбу охотно и откликнулся. Этот парень удачно, вдобавок с изысками и ухищрениями красноречия выступил на страсбургской сходке, показав, что вырос из подручного времен поездки на Южный Урал в самостоятельную фигуру. И все же дело заключалось в другом. Подлевского подсунул Немченков, а это имело особое значение. Уже в пандемию Хитрук по неотложным делам накоротке летал в Астрахань, и поди ж ты, там тоже отыскался какой-то знакомый Георгия Алексеевича, которому необходимо было передать «котлету» долларов. Но этот малый опять не объявился, а Немченков снова наотрез отказался «заниматься чепухой» с возвращением денег.

Логика срабатывала четко. Немченков дал Подлевского, и тот, кстати, не оплошал, пригодился. А Подлевский сует Соснина, возможно, по указанию того же Немченкова.

Лишних вопросов не возникало.

Тем более этот парень, прошедший через «дрессуру» в Штатах, должен понимать, что к чему, и может здраво разъяснить ситуацию в сегодняшней журналистике, где, по прикидкам Хитрука, вот-вот начнут назревать перемены, хотя и с запозданием по отношению к аппаратной возне.

С этой темы Борис Семенович и начал. Прощупывая, стремясь понять истинную профессиональную ценность гостя, подкинул заготовленный впрок вопрос на засыпку:

— Дмитрий, вы журналист опытный. Аркадий Михайлович говорил, что прошли Болотную, Майдан. Скажите, как оценивают в вашей среде постмедведевскую экономику? Долго еще Запад будет пить нефть российских младенцев?

Нет, не напрасно в американских университетах, где Соснина тренировали журнализму, от него требовали очень внимательно следить за громкими заявлениями топовых политиков, фиксируя их в записной книжке, которую обязан вести каждый профессионал. За многие годы у Дмитрия накопилась солидная пачка таких блокнотиков, он периодически просматривал их, отсеивая устаревшие факты, — но никогда не вычеркивая их! — и перенося в очередной блокнот те, которые могли «сыграть» в текущей жизни. Новым блокнотиком он освежал память перед каждой важной встречей.

Привычка была давняя, въевшаяся, без нее ни сесть, ни встать. И Дмитрий мысленно даже не похвалил себя за то, что именно вчера, готовясь к этому рандеву, перелистал интересные записи.

— Борис Семенович! — без малейшей запинки воскликнул он. — Теперешние журналюги барахтаются в текучке, глядят себе под нос, глаз не пялят, чтобы глянуть вперед. Прогнозы — не их стихия. Это же азы профессии, вторая древнейшая! Сегодня пишем так, завтра эдак — вот и вся недолга. — Как бы между прочим добавил: — Что будет со следующими поколениями, если Запад выпьет российскую нефть, задумываются лишь такие светочи, как Сурков.

У Подлевского глаза на лоб полезли: при чем тут Сурков? А Хитруку стало ясно, с кем он имеет дело. Улыбнулся:

— Дмитрий, извините, но это мое правило. При знакомстве с новым, интересным для меня человеком задаю ему каверзный вопрос. Я вас понял.

Но и Соснин понял Хитрука — по термину «постмедведевская экономика». Этот деятель, по подсказке Суховея давно пригревшийся на склонах вершин власти, выполняет ее весьма деликатные поручения и дышит «горным» воздухом. Но теперь он скептически лягает прежние порядки. А у них все строго. Как по нюансам церковной службы — кого упомянут, можно судить о настроениях высшего клира, — так и оценки деятелей из популяции Хитрука отражают намерения верхов власти.

Соснин был близок к истине, однако по незнанию до конца не раскусил витиеватые раздумины Бориса Семеновича. После мозгового штурма в Страсбурге, где в преддверии больших перемен обсудили стратегию «удержания на плаву», среднесрочные прикидки Хитрука претерпели изменения. Раньше он мыслил близоруко: как бы укромно притаиться в извилистых коридорах власти, когда там пойдет дым коромыслом, чтобы переждать кадровое цунами, только и всего. Но, поднявшись на уровень мышления элитариев, осознал наивность прежних надежд. Теперь речь шла не о личной изворотливости. Те, кто задавал тон при Медведеве, готовили масштабный, по сути, политический прорыв в постмедведевское завтра, чтобы сохранить свои позиции. И он, Хитрук, волею судеб, через сближение с ВВ, оказался в группе прорыва.

После Страсбурга Борис Семенович несколько раз приватно общался с Валерием Витальевичем и искренне восхищался его дальнозоркостью. Компромат на самого себя понадобился ему, чтобы слегка пригасить свое либеральное реноме. Но теперь он смотрел дальше, на-а-много дальше. Анатомируя весь комплекс грядущих перемен, он почуял, что период расцвета коммерческих банков — на закате. Кому нужны вклады под мизерные проценты? Эпоха благополучных рантье уходит в прошлое. Да, богачи удержат часть своих бездоходных денег в банках — для сохранности. Да, финансовые расчеты будут по-прежнему идти через них. Но потребность в финансовых услугах ужмется. Из крупняков выживут лишь банки, связанные с госсектором. ВВ не сомневался, что ради выживаемости ему придется плясать кадриль с государством, для чего предстоит двинуть в политику.

Аргументов у Валерия Витальевича было много. Но один из них — неотразимый, убийственный, как считал Хитрук, именно на уровне элитарного мышления.

— Борис Семенович, вы согласны, что Уолл-стрит и Сити — это мощнейшие финансовые центры мира? — спросил ВВ однажды. И после утвердительного кивка одним ударом загнал гвоздь по шляпку. — А теперь представьте, что в США нет Пентагона и ЦРУ. Что представляла бы собой Уолл-стрит? Глухую улочку Нижнего Манхэттена? И много ли стоит Сити без британской мощи? Если же с мировых вершин спуститься на наши равнины, так ли приметен был бы, скажем, Промсвязьбанк, кабы через него не шло финансирование оборонки?

Из сказанного явственно проглядывало, что дистанцирование от либеральной тусовки через хитроумно-лживую уловку компромата было лишь первым шагом, само по себе оно не решало проблему «удержания на плаву». Предстояло на волне перемен прорываться в высшие эшелоны власти. Разумеется, под знаменами наступающей эпохи, которые предполагалось вскинуть одним из первых. «Была бы пуговичка, а петельку мы прорежем», — вспомнил Хитрук итоговую шутку ВВ.

Прощупав Соснина на предмет его профессиональной солидности, Хитрук шагнул смелее:

— Да, Дмитрий, я вас понял, вы человек серьезный. — Обратился к Подлевскому: — Спасибо, Аркадий Михайлович, ценю такие знакомства... А к вам, Дмитрий, у меня вопрос общего свойства: как вы думаете, если по-крупному, в чьих руках сейчас штурвал СМИ?

— Борис Семенович! — опять быстро и отчасти как бы укоризненно воскликнул Соснин, на которого под влиянием перспективных обстоятельств накатил приступ пассионарности. — Тут и думать нечего. Нас держат на длинном поводке, позволяют рыскать в поисках хлеба насущного да за долю малую, за базарный доход правду кривдой оборачивать — вот и все. Наше вам с кисточкой! Даю стопроцентную гарантию и, как у нас говорят, сто рублей в придачу. Политцензура канула вместе с Советами, а на ее месте финансовая, — тыщи вариантов! Неважно, госСМИ или частные, у власти набор приемов на все случаи жизни: ворохом льгот и дотаций играют, кого на подсосе держат, кого штрафами изводят, иной раз — без ножа режут, ущемляя распространение. Медиаполе ведь не рыночное, его регулируют. Формальных запретов мало — ну, топят тех, кто калечит имя вождя непристойностями. А в остальном... Народушко все хавает, особенно болтовню злоучительную. Главреды нюхом чуют, чего стыдиться, а чем гордиться. Фронда — да ради бога! Но от красной линии — за версту, в тон Кремлю поют. Индикатор порицания власти у них сигналит безошибочно. Баланс, Борис Семенович, баланс! Между дозволенным и щекотливым. Потому у нас в СМИ факты с фейками вперемешку. Чумное время. — На миг прервал трёп. — Конечно, как говорится, включение исключений тоже в ходу, кое-кому опять же по соизволению власти разрешают ее демонизировать, даже за счет Газпрома. Но это политика, чтобы за рубежом нашей демократией гордиться. Или объявят сезон охоты на кого-то из неприкасаемых. Или диктуют, чьи имена из СМИ изгнать, какие испозорить, а кого в квадрат возвести, под водопад лести поставить. Пара пустяков — подмигнуть, кто не к месту, кому рот зажать. Вы же знаете: о ком молчат СМИ, того нет. Все сверху! Царево око видит далёко.

Соснина понесло. Войдя в роль матерого журналиста, он без умолку молол немудрящую тягомотину, пока не споткнулся о новый вопрос Бориса Семеновича, который был далек от медиасферы и воспринимал банальности гостя как откровения. Почуяв перед собой и впрямь опытного «смишника», Хитрук вошел в познавательный раж, спросил:

— А что нового, на ваш взгляд, в СМИ? Какие процессы? Прежняя рутина или проблески новшеств?

На конкретный вопрос Соснин не мог отвечать так же шустро, как трепался по поводу «общих свойств». Он давно не работал на штатных должностях и не знал, какие щи варятся на редакционных кухнях. Дмитрий задумался, не забыв изобразить на своем лице крайнюю степень умственного напряжения. Но балаболить по существу было нечем. И Соснин, как опытный диспутант, решил попросту отвертеться, а заодно вновь показать свою ученость, ухватившись за слово «новшества»: за последнее слово вопрошающего искушенному демагогу ухватиться легче всего. Но не знал он, разумеется, что своим косвенным, не по делу ответом угодит не просто в яблочко, а в самую точку, в самую сердцевину интереса, каким жил в тот период Хитрук.

Начал не шибко:

— Новшества?.. Понимаете ли, Борис Семенович, новшеств в нашей «сми» и в наши дни хоть отбавляй, счету нет. Однако же если поковыряться... А вы поглядите, сколько лет, — нет, десятилетий! — словно анкерными болтами прикручены, сидят в своих креслах главреды ведущих газет, о телевидении и не говорю. Есть латинская максима: «Темпере мутантос эт нос мутамур ин илис». — Решил показать свою широкую ученость и уточнил: — Она и в Большом оксфордском «Лексиконе» означена. В переводе — «Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними». Но в наши-то дни, уважаемый Борис Семенович, у этого правила новое звучание. Времена меняются, а смишные начальники к ним приноравливаются, к любому тараканьему шороху власти прислушиваются, пляшут, как Тина Тёрнер на сцене. По сути-то, остаются выкормышами девяностых со своими нафталинными технологиями, когда волею случая вынырнули из ниоткуда и вознеслись на вершины четвертой власти. Вот сменил Путин правительство, вроде как сквознячки повеяли, затхлости поубавилось. Да ведь Ленина заветы, которые в КГБ зубрили, он позабыл. Ленин что говорил? Почту и телеграф сперва надо взять! По-нынешнему — информационную сферу. А в ней, говорю, начальники прежние, приспособились. Кстати, помните у Маяковского: «Вова приспособился...»? При Медведеве очень актуально звучало. Ну, это так, шутка. Но в том дело, что, перефразируя классика, в теперешних новизнах старина девяностых годов слышится. Коротич-то когда-то назвал СМИ «цепными собаками перестройки». А сейчас просто интеллектуальная импотенция. — Для ради важности со смаком прикозырнул цитаткой из Шекспира: — «Ничтожество в роскошном одеянье!» Вы меня понимаете, Борис Семенович?

О-о, Хитрук понимал Соснина гораздо глубже, чем мог предположить Дмитрий. Стратегия «удержания на плаву» предполагала очень похожий вариант: вопреки ротации кланов, сохраниться под видом рьяных, но взыскательных поклонников и даже соратников новой управленческой политики. Именно взыскательных! Требующих, образно говоря, «удвоения новшеств». Конечно, речь уже не шла о самозваной элите девяностых, о допотопных чудищах «парка гайдаровского периода» — за исключением Чубайса. Однако же и медведевским элитариям было не просто тайком-ползком перебраться в грядущее десятилетие Путина-2.0, пристроившись хотя бы в самом конце его свиты.

Поначалу!

Борис Семенович еще не знал, как именно использовать этого толкового журналиста, к которому начал испытывать чувство приязни, но укрепился во мнении, что Соснин пригодится. Боевой парень! К тому же в нужное время объявился, в самый раз. Вдобавок не политический наркоман, идейными пристрастиями не страдает. Да и внешностью под кадриль асам профессии — яркий, самоуверенный. Общаться с ним полезно не только в кабинетном формате. Разумеется, его можно подрядить сочинителем речей для ВВ, но это не главное, в пресс-службе полно умельцев-спичрайтеров. Важнее, что этот Соснин в паре с Подлевским и, значит, сгодится для выполнения деликатных поручений, о которых работникам банка знать незачем. Впрочем, «тему Соснина» надо обсудить с Подлевским наедине.

Между тем Аркадий как бы затаился, внимательно приглядываясь к говорившим. Столь странная, непривычная для него ситуация отнюдь не смущала Подлевского. Он вовсе не чувствовал себя третьим лишним, ибо видел, что Борис Семенович весьма доволен новым знакомством. Сам он тоже осознал ценность Дмитрия для их общего дела — новый Соснин ничего общего не имел с вечно поддатым журналистом из Поворотихи. И Аркадий тоже понимал, что позднее обсудит с Хитруком эту встречу тет-а-тет.

Прощаясь, Борис Семенович пошутил:

— Дмитрий, мы с вами беседовали без масок, не только в прямом, но и в переносном смысле. Однако обстоятельства мешают нам крепко пожать друг другу руки. Аркадий Михайлович, как вы думаете, у нас будет возможность восполнить этот пробел?

— Не сомневаюсь, Борис Семенович.

— Кстати, Дмитрий, я хотел бы при случае представить вас председателю правления нашего банка. Возможно, извините за тавтологию, случай представится в скором времени. Если не возражаете, свяжусь с вами через Аркадия Михайловича.

Соснин благосклонно кивнул. Ответил без телячьих восторгов:

— Спасибо. Буду искренне рад.

Когда разместились в белом «порше», Подлевский, аж причмокивая от удовольствия, сказал:

— Ну и обласкал тебя Борис Семеныч! По первому разряду. А ты молодец, все о’кей. — Помолчал. — Хитрук о встрече с председателем сказал «кстати». И я тоже кое-что хочу добавить кстати. Надо нам с тобой, Дмитрий, где-нибудь посидеть вдвоем. Просветишь меня по части ваших журналистских обстоятельств.

С Суховеями Полина Пашнева сошлась быстро. В управлении она появилась, когда их уже командировали в Вильнюс, и лишь краем уха слышала эту фамилию. Но теперь, с подачи Валентина заполучив его бывшую должность в Красногорске и «официально» двинувшись, как шутила Глаша, тропою Винтропа, она могла свободно, не таясь, задружиться с этой семьей. Более того, из круга бывших знакомых ей пришлось исчезнуть — надолго ли? — и Суховеи стали для Полины единственными «легалами». А она для них вдвойне своей — и по линии Службы, и по работе на Боба.

На первых порах Пашневой нужны были советы Валентина — он ориентировал по людям, с которыми ей приходилось вести дела в Красногорске, — с кем можно впрямь, с кем нужно вкривь, с кем лучше вкось, а кого и за жабры треба взять. Но деловые связи скоро переросли в тесную дружбу. Предварительно созвонившись, Полина заезжала к ним часто — обязательно с подарками для Диночки, заранее сделав запас детских игрушек.

Однажды позвонила ближе к вечеру — просто так, с тоски, услышать дружеские голоса. Поболтала с Глашей, попросила позвать Валентина.

— А его нет. Включили в какую-то комиссию, и он на пару дней укатил в Кострому.

— Так ты одна?

— Ну как одна? С Диночкой, спать ее укладываю.

— Глашка, я к тебе на огонек сейчас приеду! — неожиданно для себя самой воскликнула Полина. — Не приеду, а примчусь. Вызываю такси.

И дала отбой.

Добралась она до Автозаводской нескоро: час пик. По пути несколько раз дозванивалась до нее Глаша, но Полина не отвечала на вызовы. Зато в квартире вместо «здравствуй» сразу нарвалась на тревожный вопрос:

— Что стряслось, Поля?

— Да ничего не стряслось. Душу бабью излить надо. Хотя... Нет, Глашка, все-таки стряслось.

Они устроились на кухне, и на повторный вопрос Полина выдохнула одно слово:

— Соснин...

— А-а! — сразу сообразила Глаша: как бабе бабу не понять! — Тогда погоди, в один момент стол накрою. Всухую такие разговоры не ведут.

Достала из навесного шкафчика бутылку «Столичной», выставила закуску и до краев налила две большие рюмки.

— Я Диночку уже не кормлю, можно и расслабиться. Давай, Поля, сперва шарахнем без тоста. Гуляй, бабы!

Полина знала: стопарь водки, если не сопротивляться, стремясь играть в трезвую, а охотно поддаться высвобождению затаенных чувств, — лучшее душевное лекарство. И была благодарна Глаше, что та все поняла. После рюмки ее, как и должно быть, отпустило, и она по-бабски пожаловалась:

— Глашка, влипла я по самое некуда.

— Понесла, что ль?

— Хуже, хуже, Глаша. Гораздо хуже. Тут чисткой не отделаешься. Втюрилась, как девчонка несмышленая. Не шашни.

— Да-а, видать, далеко дело зашло. На авось здесь нельзя, — задумчиво и тревожно протянула Глаша. — Выпить-то мы выпили, а разговор у нас с тобой получается трезвый. Он про Винтропа в курсе?

— Темню. Уж не под силу. Строю из себя художественную даму. Скрываю, где работаю. Чего доброго, узнает, что я на бывшей должности Валентина, сразу все и поймет. Парень-то не глупый.

— Давай-ка, Полинушка, займемся нашим профессиональным занятием — анализом. Как ты полагаешь, сколько еще тебе удастся от правды уходить?

— Не знаю, Глаша, не знаю. Тут ни рассудочность, ни наивная рассудительность не в подмогу.

— Я почему спрашиваю? Время, оно, знаешь, все по своим местам расставляет, все узлы развязывает. Может, заморозить отношения на позиции «как есть» и ждать?

— Чего ждать-то, Глашка? Я про него все знаю, он про меня ничего не знает. Страшно сказать, сплю с идейным ворогом, он же прозападный симпатизант. Лежать рядом, а думать врозь! Все вывернуто наизнанку. Пространство согласия как небо в овчинку, только чувства, ни о чем другом заикнуться не могу. Эх, елки-моталки! Неужто не понимаешь, какие в душе муки адовы оттого, что обязана с ним лукавить?

Помолчали. Глаша налила еще почти по полной.

— Давай выпьем просто за жизнь. Сложная у нас, Поля, жизнь, сами себе не принадлежим.

— Тебе-то что жаловаться! Вы с Валентином люди счастливые, дочь на пределе успела родить. А я? Несколько лет еще в запасе есть, да я ведь еще незамужняя. В башке только и стучит: кому сердце отдать? Любви хочется, Глашка! А тут звездочка засветила. И кто? Это какой же надо быть невезучей, чтобы именно — Соснин. Жизнь из колеи выбил... Ты-то даже фамилию не меняла, а меня под церковные книги в Вязьме легендировали. Вот и стала Пашневой. Хорошо, имя сохранилось — это уж наши умельцы постарались, подправили пару буковок в книжных записях.

— А я-то имя сменила.

— Да брось ты! У тебя прозвище вроде псевдонима, по документам осталась Гульнарой. А я... — Полину прорвало: — Глашка, ну как я могу ему объяснить, что я не Пашнева, а Дубовская? Что не деревенская, а московского пошиба, да из профессорской семьи? У мамы звание... Что театром давно увлекаюсь. Мы с Димой как-то общались с моим старым-старым театральным знакомым — так этот человек фамилии-то моей «девичьей» не знает. Полина и Полина. На душе ад кромешный. Влипла я, Глашка, влипла! Не знаю, как быть, как жить. Выхода не вижу. Разливы чувств весенние, а впереди что?

— А если все-таки...

Полина поняла и прервала сразу:

— Думала я об этом, думала. Открыться, что знаю Суховея и, значит, работаю на Винтропа. Тогда мы с ним вроде как заодно. Но так можно жить только с чужим, нелюбимым и временным. А мне счастья хочется, Глашка! Ну как в своей семье нелегалом быть? Как тут рука в руку держаться? Невозможно! А дети пойдут?.. Неустранимо все это... Нет, это мертвый тупик. Идти в никуда? Сама знаешь: не приучена.

Налила себе еще половину рюмки. И вдруг — в слезы.

— А душа-то уюта просит. Иной раз приеду вечером домой, он позвонит, переговорим по-свойски, а потом я — пластом на тахту и реву белугой. А в другой раз — в жар бросает, сама не своя. Как пишут поэты, слезы разлуки, трепет свиданий. Я все варианты перебрала. И так и сяк, и так и этак. Вроде решила рожать безотцовщину, зато от любимого человека. Он для меня теперь не встречный-поперечный. Но сейчас-то не время! Сейчас-то я не могу с задания в личную жизнь соскочить. Только-только начала врастать в агентуру влияния и кожей ощущаю, что винтропы меня к чему-то интересному готовят. Неспроста им срочно понадобилась женщина. Как тут рожать? Вот и получается ни то ни сё, ни тпру ни ну. Вся в растеряшках. Голый постельный расчет. А на сердце такая щемь... Мой земной рай за глухим забором.

Теперь налила себе половину Глаша:

— В Вильнюсе-то я его несколько раз видела. Парень, конечно, видный, в самой поре. В общении приятный, как Валя говорит, галантерейный. Поль, а что он сам-то о себе рассказывает? Как представляется? Кем? Много о себе мнит?

— У него-то вроде душа нараспашку, весь наружу. Все сказал, как есть, кроме Винтропа. В Вильнюсе у шпротников просто жил-поживал, отдыхал от прежней горячки. Приобрел там хорошего друга, который сейчас живет в Москве, — это про Валентина. Но фамилию не назвал. Да! Говорит, что недавно лихо подзаработал на журналистском заказе. Но я-то об этом знала.

— Как же! Помню, помню, Валя тебя о компромате на банкира просвещал, чтобы на всякий случай была в курсе. А сейчас-то он чем занимается? Что говорит?

— Свободный журналист, вольная птица. Правда, вчера вечером по телефону сказал, что получил весьма престижное предложение, — мол, должность солидную предлагают, крутую. Хочет увидеться, рассказать, твердит, будто мой совет ему нужен, без меня, божится, решение не примет. Похоже, что-то серьезное.

Глаша уже знала от мужа, о чем идет речь, однако в данном случае дело касалось сугубо служебных дел, которыми незачем делиться даже со своими. Прикинулась наивной:

— Да, это что-то новенькое.

— Валентин, наверное, узнает. А мне, прежде чем с Димкой увидеться, надо с твоим этот вопрос обговорить... — Горячо воскликнула: — Господи, что же это деется! Какая уж тут любовь, если каждое слово должна согласовывать? Что за любовь под ярмом рассудка?.. Глашка, у меня эмоциональный ресурс на исходе.

У Глаши вдруг слезы покатились из глаз, она по-детски утерлась тыльной стороной ладони.

— Ты чего?

— Тебя-а жалко. Что за жизнь собачья? Любить нельзя-а...

Полина тоже заплакала. Женщины обнялись, вздрагивая и подвывая от тихих рыданий, хлюпая носами. На несколько минут застыли в объятиях, положив головы на плечи друг другу.

Женская пьянка на двоих совсем другая, чем у мужчин. Мужики предвкушают удовольствие от тарабарщины с другом и после выпивки становятся навеселе. Бабы, наоборот, на пару садятся за бутылку, чтобы излить душу, бедой-горем поделиться с близкой подругой, и кончается застолье чаще всего слезами. Мужики пьют с женщинами и за женщин, а бабы только за свое, бабье, и не дай бог появиться в такой момент мужику, всю обедню испортит.

«Какое же счастье, что нет Валентина и можно выть вот так, не стесняясь, облегчая душу, — думала Полина. — Для того ведь и примчалась, чтобы исповедаться».

— Погоди, Полина, — вдруг отстранилась Глаша. — Я так и не уразумела, как тебе Соснин-то подвернулся?

— Да как же! Мы с ним в прошлом году в Поворотихе пересеклись, перед пожаром. Я туда с Кушаком ездила, для прикрытия. В тот раз и твоего Валентина мельком видела, он Кушака наставлял.

— А-а! — воскликнула Глаша. — Это ведь я Вальку в Поворотиху погнала. Там Подлевский злодейство затевал, хотел заживо сжечь Веру Богодухову с грудным ребенком. А Соснин-то и предупредил о страшном замысле.

— Богодухова... Кто такая?

— Потом как-нить расскажу, она не из наших. А Соснин... Точно! Без его подсказки мы бы с Валентином Подлевского прозевали. Святое дело Соснин сделал. Кушак-то в Поворотихе неспроста объявился, — чтобы Богодуховых предупредить. А ты там с Сосниным познакомилась — так?

— Случайно и мимоходом, хотя от Кушака знала, кто он такой. Потому и телефончик дала, на перспективу. Но как мужик он на меня тогда впечатления не произвел. Забыла. И вдруг через год звонит — я вам с Валентином об этом рассказывала. А уж когда встречаться начали, тут я и поплыла. Совсем другим он оказался, чем в Поворотихе. Говорит, и я совсем другая была.

— Господи, как в жизни все случается-переплетается! Что же делать-то, Поля? Ты скажи, кстати, Валентину про наш разговор сказывать, или мы сами разберемся? Дело-то серьезней некуда.

— Нет, Глаша, приехала я к тебе душу облегчить, выплакаться. А разбираться буду сама. Ты мне сказала как раз то, о чем я сама думаю. Выхода нет, и ты права. Я крестилась в возрасте по чину «Аще не крещен есть», и надеяться мне остается только на Господа Бога, без воли Коего ничего у меня с Димкой не сложится. Да, надо оставить все, как есть, а жизнь, она покажет, развяжет узел этот запутанный.

— Да что она покажет-то, Поль? — с горечью отозвалась Глаша.

— Ну, во-первых, пока все твердо не проясню, я его кому-то отдавать напрокат с возвратом не собираюсь. А рожать или не рожать, у него спрашивать не буду, решила уже. Мой вопрос! Так может повернуться, что он и не узнает. А вот когда-а... Бог весть. Когда рожать, зависит опять же от моих обстоятельств. Служебных. Валентину о нашей пьянке не говори, я сама с ним по Соснину посоветуюсь — в другом формате, в другом режиме. Пока буду каждым днем жить. Не уходить же в затворничество, спиной к зеркалу не встанешь. Как говорится, страданье — путь познанья. Сперва, кстати, надо выяснить, в какие кущи райские Димку зазывают и как мне на это реагировать. Я так поняла, Валентин завтра прибывает?

— Послезавтра.

— Скажи ему, что мне срочная встреча нужна... Ну что, Глашка, буду собираться? Вызывай такси.

— Поль, уже поздно, считай, ночь. А ты выпивши, под мухой. Не опасно ли? Знаешь ведь, какие нынче таксисты, по телевизору столько жути. Того и гляди, какой-нибудь разудалый негодник попадется. Может, останешься? Я мигом все оборудую.

— Я с наших разговоров уже протрезвела. Но ты вообще-то верно насчет опасности... Знаешь что, вызывай-ка такси по классу «Бизнес», на «мерседесах» шофера исправные работают, обходительные, без закидонов. Зарплаты моей хватит, чтобы от нечаянной беды ночью пооберечься.

— Только позвони обязательно, когда домой доберешься. Спать не лягу, пока звонка не дождусь.

— Лады. Спасибо тебе, Глашка, за этот вечер. Ты меня поняла, а я от твоей душевной заботы, от участия сердечного еще крепче в своих помыслах утвердилась. Разберусь!

14

Соснина одолели воспоминания. До глубокой старости — дай Бог дожить! — он не забудет, как в младенчестве ненавидел маму, которая заставляла его пить вонючий рыбий жир. А мама сейчас приболела — давление! — но он, негодник, уже тысячу лет не был в Томске, и неизвестно, когда посмеет туда сунуться. Вдруг мелькнула мысль: чтобы обнять стариков, почему бы не купить им авиабилеты до Москвы и обратно? Проще простого. Разумеется, после похорон этой проклятой пандемии, после вакцинации. К тому времени, может статься, и повод подвернется.

Именно этот повод, маячивший скорее в мечтах, чем в яви, и побуждал Дмитрия перелистывать страницы своей жизни. Томск, Чикаго, Москва, Киев, Вильнюс, теперь снова Москва. Но странно, он перебирал в памяти не сами «этапы большого пути», а то, как, распахивая душу, исповедовался о своих плаваниях по житейскому морю Полине. Известное дело, мемуаристы падки на байки о всякой всячине, любят кое-что приукрасить себе в пользу. Однако Соснин в разные разности не лез, по-крупному был честен, не скрывая своих публичных неблаговидностей и благоглупостей вроде антипутинской истерики на Болотной. И только об одном глухо молчал — о связи с Винтропом. Этой темы в его частых и все более длительных беседах с Полиной не существовало вовсе, порой Дмитрию казалось, что его расчетливая работа на Боба — из другой жизни, не имеющей ничего общего с той одухотворенностью, какая открылась ему после близкого знакомства с Полиной. Конечно, в голове нет-нет да стучала тревога о том, что рано или поздно придется открыться, однако он малодушно гнал ее, надеялся — Бог даст! — в будущем изворотливо выкрутиться из щекотливости двойной жизни благодаря неким переменам глобального свойства. И в самом деле, разве не грядут в мире крутые перемены? Все о них говорят, в телевизоре предсказаний море разливанное, без числа.

Но так или иначе, а открывшаяся ему новая жизнь настолько захватила Соснина, что он попросту забыл о Суховее, о Подлевском, Хитруке, о планах встретиться с Аркадием. Нет, не забыл, конечно, а все они, вместе с Бобом, как бы отодвинулись на окраину его сознания.

Он жил общениями с Полиной, и каждая их встреча множила его восторженные мечты о том поводе, благодаря которому он мог бы вызвать в Москву родителей.

На грешную землю его вернул звонок Подлевского. Со времени их встречи с банковским Хитруком минуло уже немало дней, и Соснин, поглощенный мечтами о будущем семейном счастье, вспоминая между делом о договоренностях с Аркадием, считал, что дело завяло на корню. Жаль, ей-богу, жаль, но не набиваться же на новую встречу, роняя престиж. К тому же сейчас не до Подлевского. Наверстаем!

Но выяснилось, что дело не только не завяло, а обрело и корни, и — удивительно! — даже пышную крону.

— Ну что, пришла пора перемолвиться о днях грядущих? — деловито начал Аркадий. — Сегодня у нас вторник, предлагаю пообедать в четверг. Но не в ресторане, а в одном укромном местечке. Все беру на себя. А ты пригласи кого-то из серьезных журналистов вроде тебя, с которым можно потолковать о четвертой власти в целом. Посидим втроем.

Для Соснина проблема не выглядела пустяковой. За годы странствий он выпал из столичной тусовки, потерял связь с корифеями СМИ, которых подкармливал, когда командовал самой массовой и, главное, гонорарной городской многотиражкой. Контакты возобновил с немногими, и подобрать подходящего журналиста для встречи с Подлевским не просто. Дмитрий понимал, зачем понадобился третий. Само по себе знакомство с новым неизвестно каких воззрений «пиратом пера», не прошедшим «тест на Боба», Аркадия не интересует. Ему нужно другое. Он усвоил все, что говорилось на беседе с Хитруком, и хочет расширить свои познания в сфере СМИ.

Дмитрий сел за письменный стол, составил список тех, чьи телефоны хранились в его «Контактах», и фамилия за фамилией принялся перебирать кандидатов, зримо представляя себе внешность и манеру каждого. Занятие затянулось часа на полтора, но в итоге Соснин остановил выбор на Филоныче. Это была тусовочная кликуха уже не молодого, средней руки информационщика, переменившего на своем веку немало редакций. В миру его звали Никитой, псевдоним он себе изобразил громкий — Черногорский, а истинную фамилию Дмитрий и не знал. Филонычем Никиту прозвали за показное, отчасти даже демонстративное нежелание обременять себя излишними хлопотами, он все делал как бы с ленцой, вполсилы, небрежно, подразумевая, что если уж он сработает в полную силу, то родит истинный шедевр. Однако все понимали, что такой стиль просто прикрывает профессиональную слабину, из-за чего Филонычу и приходилось мыкать жизнь, регулярно меняя место службы. Но, трезво оценивая свои скромные творческие способности, Никита брал тем, что становился душой любой журналистской компании.

Он говорил лучше, чем писал.

Чуть выше среднего роста, плотный, в солидных роговых очках, придававших умный вид, бойкий на язык, Филоныч не был глубоко пьющим, но выпить любил — в меру, причем желательно за чужой счет, — и всегда был в курсе скандалов, в том числе интимных, частенько сотрясавших среду пишущей и снимающей братии. А главное, умел производить неотразимое и неизгладимое впечатление на людей, далеких от журналистики. Как начнет за что-нибудь распинаться, сам черт ему не брат. Набил руку на трепотне. Это изумительное искусство Филоныча и побудило Соснина нацелиться именно на него. К тому же — с какой стати знакомить Подлевского с кем-то из серьезных людей? Зачем нужен конкурент в зачатом банковском романе?

Черногорский клюнул на предложение безоговорочно. Еще бы! По наводке Соснина, который очень ценит журналистский талант Никиты, его приглашает встретиться некий крупный бизнесмен, чтобы поговорить о ситуации в СМИ. Для Филоныча это любимейшее занятие. Вдохновляла возможность показать себя во всем блеске своего незаурядного мышления. Да вдобавок — пообедать! То есть оттянуться по части классического коньяка. На водяру он в данном случае не согласится: не-ет, держать себя надо высоко!

Это единственное условие Филоныч, не таясь, выложил по телефону, и Соснин охотно успокоил Никиту, похвалив себя за то, что сделал правильный выбор.

Отзвонив Подлевскому, поинтересовался, о каком укромном местечке говорил Аркадий, но тот отделался смешком, сказав, видимо, в шутку:

— Пообедаем на конспиративной квартире. Вернее места не найти.

Между тем Подлевский не шутил. Когда-то эту большую квартиру на седьмом этаже дома сталинских лет — угол Тверской и Страстного бульвара, с окнами на «Известия» и «Труд», а из крайнего правого окна и на памятник Пушкину — купил Гусинский. Не в личных целях, не для проживания — это была собственность МОСТа, чья штаб-квартира находилась практически рядом, в Трехпрудном. Недвижимость на Тверской использовали для специальных случаев, чаще всего для приватных встреч с нужными людьми. Когда империя Гусинского рухнула, квартиру начали перекупать друг у друга новожалованные олигархи путинской эпохи, и в итоге она оказалась во владении банка, где председателем правления был Валерий Витальевич. В ней по-прежнему никто не жил, слегка перепланированная и осовремененная, она продолжала служить своего рода явкой, куда порой наведывались для откровенных бесед члены правления, сам ВВ и карьерные, большой руки люди из его добрых знакомых: самый центр Москвы, удобно! Их ритуал был отработан четко: в назначенный час в квартиру прибывал официант из ресторана на Страстном бульваре — всегда один и тот же! — с набором закусок и готовых блюд; посуда и напитки «пребывали» в квартире постоянно и в избытке. Официант, которому доверили ключи, сервировал стол, менял тарелки и приборы, подавал блюда, а после завершения трапезы наводил порядок. Ни государственные, ни корпоративные секреты здесь не обсуждали, и квартиру не «чистили» техническими средствами, выявляющими жучки, — впрочем, возможно, они там были, чтобы уведомить хозяев в случае, если их недвижимость попытаются использовать без разрешения или не по назначению, под шуры-муры. Она была оборудована только для деловых встреч.

Подлевский снова предложил встретиться у станции метро «Парк культуры». На этот раз он занял переднее сиденье, а Соснин и Филоныч, слегка обалдевший от шикарного белого «порше», расположились сзади. Когда по узкому проулку с тыла подъехали к дому, Аркадий передал водителю взятый у Хитрука «напрокат» электронный ключ от дворового шлагбаума: «Иван, пусть пока он будет у тебя». У подъезда нажал нужную комбинацию цифр, и официант открыл дверь.

— Это наша корпоративная квартира, — на правах хозяина пояснил Подлевский, когда они расселись за накрытым столом, напустив туману словом «наша». Чтобы создать непринужденную атмосферу, с улыбкой как бы пожаловался: — Место для деловых встреч, но, увы, не для свиданий... Ну что, приступим к трапезе? Дмитрий, займись, — указал глазами на непочатую бутылку «Хеннеси».

Соснин шустро откупорил, сорвав знакомую ленточку, и плеснул всем коньяка — понемногу. Но когда Подлевский провозгласил «За встречу!» и поднес фужер ко рту, чуть помедлил. В Америке его однажды пригласили в еврейскую семью на праздничный обед по какому-то религиозному поводу. Пока глава семейства читал молитву, Дмитрий, подобно остальным гостям, держал в руке полную рюмку водки и, когда пришло время, с удовольствием опрокинул ее в себя. Но, поставив на стол пустую рюмку, вдруг увидел, что все с удивлением на грани осуждения уставились на него. Присмотрелся — мать честная, оказывается, по ритуалу надо было под первый тост делать лишь маленький глоток. С тех пор Соснин взял за правило в незнакомой компании сперва глянуть, как пьют другие. Не подвела осторожная сноровка и на сей раз. Филоныч-то осушил бокал сполна, а Подлевский только губы коньяком помазал.

Так и пошло: Филоныч — до дна, а Подлевский с Сосниным — по чуть-чуть.

— Никита, с вашими публикациями я знаком, регулярно читаю статьи за подписью «Черногорский», — грубовато польстил Подлевский, потому что Филоныч статьями не славился, редко выдавал что-то крупное.

Но Никита, польщенный приглашением в потаенную корпоративную квартиру какого-то олигарха — пуп Москвы! Пушкинская площадь! — лихо и быстро освоился в роли одного из ведущих мэтров журналистского цеха и на общий вопрос Подлевского, как дела, принялся отвечать мудрено, витиевато и задумчиво, словно был не рядовым бойцом информационного фронта, а по меньшей мере командармом, ворочающим политикой СМИ.

— Дело в следующем, уважаемый Аркадий Михайлович. Если раньше СМИ чаще всего называли четвертой властью, то ныне применительно к информационной сфере нередко используют термин «шестая держава». Термин, кстати, родившийся не сегодня и не вчера, а еще на закате девятнадцатого века. В ту пору Китай еще не звучал и среди великих держав числилась Австро-Венгерская империя. — Патетически воскликнул: — Держава СМИ! Звучит... Власть запросто можно теперь менять через выборы, как в Штатах дерутся сейчас «ослы» и «слоны». А держава, она незыблема!

— Но разве СМИ не зависят от власти? — поднял брови Подлевский.

— Уважаемый Аркадий Михайлович, еще как зависят! Власть всегда играет белыми, у нее первый ход. Мы же не средний класс, а очень средний. Очень! Нас со стороны, люди несведущие, как честят? Мошенники пера, разбойники печати! А зря! Да, не за копейку бьемся — за гривенник. Но и не за рубль, лишнего рубля в нашем деле не высочишь. Тянемся из последнего. Хотя есть, конечно, в нашей братве и сермяжники, и бархотники. Однако, право слово, живем-то все равно по своим законам, правилам и, — запнулся, — понятиям. Табель о рангах своя. Скажем, Познер — это обер, а Соловьев — всего лишь унтер. Кстати, подавляющее, — подчеркнул с нажимом, — подавляющее большинство тех, кто блеет у микрофона, стажировались в США. Вот и соображайте... Пиар-лакеев целая дивизия, не перечтешь. Другое дело, что... Эйнштейн как говорил? Образование — это то, что остается в человеке после того, как забывается все выученное в школе. А в интернетную эпоху тьма полуобразованных шваль-блогеров объявилась, супердилетантов, тоже в журналистскую корпорацию рвущихся. Вот уж проститня! Членотрясы, чепушилы, волосатые черепахи — дальше некуда. Да погодите, саранча эта как на крыло встанет, как взлетит тучей — всех пожрет! Мамаево побоище устроит. Кажись, еще недавно говорили просто: потоки информации. А теперь-то иначе. Уже криком кричат, да с ужасом: селевые потоки информации! Се-ле-вые! То есть разрушительные, все на своем пути сметающие. Раньше вторая древнейшая чем хромала-славилась? Грехопадением. А сейчас? Сейчас, дражайший Аркадий Михайлович, все гораздо, несравненно печальнее — о гретопадении речь пошла.

— Как вы сказали?

— Гретопадение. Грета, Грета. Как ее?.. Тумберг, что ли? Унизиться до прославления полоумной девчонки, которую СМИ чуть ли не в Жанну Д’Арк вознесли. Кумирню устроили. Самолетами не летает, океан на шлюпке переплывает — будто цистерны морских лайнеров святым духом заправляют, а не мазутом. Стыдно, горько, грешно. И затхло. Уважаемый Аркадий Михайлович, это же не трагедия, даже не фарс, — низкопробный водевиль.

Для Подлевского такие речи были в новинку. Да и Соснин заслушался, подумал: «Ну и Филоныч! Жжет!»

А Черногорский, без тостов осушая бокал за бокалом, — Дмитрий подливал понемногу, — начинал входить в раж. Поистине он был гением разговорного жанра. Голову, впрочем, не терял, с логикой был вполне в ладах, но, видимо, очень уж хотелось ему блеснуть перед неведомым олигархом, показать себя во всей творческой красе. И выяснилось вскоре, что его броские рассуждения были всего лишь прелюдией к гораздо более крупным темам, которые Никита излагал с позиции профессионального журналиста, глядящего на события, на все и на всех со своей, особенной точки зрения. Часто парадоксальной, порой ироничной, иногда циничной, не всегда безгрешной, но обязательно интересной.

Увертюра завершилась после четвертого бокала — сто пятьдесят с прицепом, прикинул Соснин, — когда Подлевский спросил о ситуации в стране в целом, разумеется с точки зрения журналистского сообщества.

Филоныча будто током ударило. Он взвился:

— Какое сообщество, Аркадий Михайлович? Кто в лес, кто по дрова, от газеты «Правда-кривда» до радио «Йеха-потеха». И каждый жизнь под свою выдумку подгоняет. Неистощимо! Простое чтиво теперь никому не нужно. Как в сказке: добудь то, не знаю что. И не добудь, а добывай — неусыпно! Верно когда-то, кажись, Сурков сказал: Россия — это плохо освещенная окраина Европы. Все у нас шиворот-навыворот. — Вдруг запнулся, как в прошлый раз, и добавил с вызовом: — Было!

Отхлебнул коньяка, заговорил спокойнее:

— Конечно, Аркадий Михайлович, журналистская среда, она не простая, особенная, я бы сказал, другой такой и не сыщешь. Ведь через нас элита навязывает людям свои представления о ценностях жизни, — это роль, я вам скажу, историческая. Потому одно пишем, а в уме, думаете, два? Черта лысого! Не два, а все двадцать. Каждый, о чем бы ни писал, знает тему вдоль и поперек, до тонкостей, ку-у-да больше, чем в статье излагает. Да такое знает, о чем и писать нельзя. Все равно редактор в корзину отправит, а потом, глядишь, из редакции начнет выжимать, висишь как пуговица на последней нитке, в любой миг отлетит. Вот и приходится петли метать, очки втирать, чародейничать. Самоцензура в нашем деле — это самосохранение. Иной раз и на цыпочках ходишь, не то рукава от жилетки только и останутся, семья — зубы на полку. Но между собой-то мы честь честью, изустно-то, за столом, как сейчас, правду-матку острым ножом режем. Такого, говорю, профессионального сообщества больше и нету.

Соснин почувствовал, что Подлевский сделал стойку. Да, не для того Аркадий затеял эту пьянку на приватной квартире, чтобы познакомиться и сойтись с кем-либо из известных журналистов. Какой-то иной был у него прицел, и только сейчас разговор начинает приближаться к его интересу. Дмитрий был заинтригован замыслом Подлевского и, потихоньку освежая бокал Филоныча, ждал развязки, попутно предаваясь размышлениям о превратностях судьбы.

Этот большой дом на углу Пушкинской площади был ему хорошо знаком. Когда-то именно здесь, в другом подъезде, он брал интервью у Александра Проханова, дивясь уникальной коллекции бабочек — под стеклом, на стенах, — которую Проханов собрал в годы писательских странствий. И вот теперь, опять в этом доме он переживает еще одно удивление: загадочная конспиративная квартира, пока непонятное, однако вовсе неспроста прощупывание Подлевским Филоныча.

— Никита, но разве есть в наши благословенные времена свободы слова запретные темы для СМИ? — с деланым изумлением и, конечно, с подвохом спросил Аркадий. — Говоря по-вашему, кто в лес, тот не напечатает, зато тот, кто по дрова, должен вроде бы взять с удовольствием. Приведите хотя бы один пример, чего нельзя. В рамках закона, разумеется.

Филоныч аж глаза выпучил от забавного вопроса, воскликнул:

— Да таких примеров тьма тьмущая!

— Ну хотя бы один.

Черногорский задумчиво уставился на хрустальную люстру. Отвечая, вернулся к прежней многословной витиеватости — видимо, обдумывал, что и как сказать.

— Если нырнуть в историю, то можно припомнить, что во время оно, после Наполеона, во Франции начали изготовлять новейшие, — понятно, по тем временам — домашние светильники. И что же? Для роста прибыли производители тех светильников потребовали упразднить в домах окна за ненадобностью, есть, мол, теперь внутреннее освещение. — Сделал паузу, вроде как воздуху в грудь набрал перед залпом, и горячо выдохнул: — А госпожа Набиуллина ради эффективности экономики предложила не только закрыть нерентабельные производства, но и ликвидировать дотационные бывшие эсэсэровские закрытые города — их содержать дорого. А жителей переселить в миллионники, что гораздо выгоднее. Ничего себе глава ЦБ! Сорвиголова баба, буйная! На мой-то взгляд, эта потрясающая идея ну ничуть не уступает по прозорливости замыслу ликвидировать окна в жилых домах. И с таким типом мышления руководить ЦБ? — Взорвался. — И скажите, уважаемый Аркадий Михайлович, где я, боязливый раб обстоятельств, сегодня могу опубликовать статью о безумной банкирше? Зашибись-застрелись, нигде! Ни за что! Дифирамб ей пропеть, панегирик — это ради бога, сколько угодно. А-а, молчите... А кто сегодня опубликует мою статью о парадах мерзости, о том, как воюющая ныне за нравственность молодежная газета в девяностые годы устраивала в Лужниках конкурсы сисек, ради рекламы сея разврат? Черта лысого! Никто! Тоже молчите... А зачем наш посол во Франции вручает премию переводчику романа Сорокина? Зачем великую русскую литературу унижает? Я написал, да кто тиснет?.. А кому нужна статья о том, как некий известный словоизвергатель в апреле сего года — да, да, сего года! — громогласно объявил, что через полтора месяца в России неизбежен социальный взрыв? Скажи на милость, какая кукуха, какой пророк, ишь какой фортель выкинул. А зачем? Медийная личность, жизнь разлюли малина, кукарекает к ночи, заснуть не дает. Из кожи лезет, любую чушь скажет, лишь бы мелькнуть в СМИ. Блок такую публику называл взбунтовавшимися фармацевтами. А я — статуями прискорбного содержания. Но затронь-ка их репутации — такой вой поднимут, язык по самую шею укоротят. Тщеславятся, едят их мухи с комарами, мнят себя...

Как себя мнят медийные персоны, Филоныч сказать не успел. Официант вкатил в гостиную посудную тележку. Быстро сменил блюда и вновь удалился в кухню, спрятанную в дальнем конце коридора. Филоныч, пользуясь паузой, лихорадочно глотнул коньячку и уже на втором взводе, не давая опомниться слушателям, рьяно начал другую сагу.

Кокетливая показуха завершилась, и Никита перешел к «мясу»:

— У них же там, наверху, помрачение умов. Бандитский Петербург времен Собчака, а значит, и Путина раскрутили, как «Малую землю» Брежнева. Эта историческая загадка мне покоя не дает. Потому Путин в сознании народа никогда и не станет Сталиным.

Подлевский и Соснин, цивильно говоря, обалдели.

— Вы хотите кровавых репрессий? — нахмурился Аркадий.

— При чем тут репрессии? Это дань времени. Робеспьер головы рубил, англичане сипаев к жерлам пушек привязывали, в куски рвали. А уж газовые камеры... — отмахнулся Никита. — Я совсем о другом. Сталин правил тридцать лет и оставил после себя великую державу. Путин тоже будет царствовать тридцать лет, это уже ясно. И тоже оставит после себя великую страну. Вчера я в это не верил, а сегодня верю, как перед Богом клянусь. После сброса с парохода современности господина Медведева Путин стал другим. Медведев его горбил.

— Что значит горбил? — с интересом в два голоса вскинулись Подлевский и Соснин.

— Господи, да неужто не ясно, что Медведев это клон Горбачева? Если бы не Путин, он устроил бы нам новую перестройку, на этот раз с распадом России... Сейчас-то Путин во весь рост выпрямляется, это видно. А Сталиным все равно в историю не войдет. Почему? Не понимает он, что в России публично хулить царя не позволено. Коли царь дозволяет себя хулить, значит, не настоящий царь. Пускай за кордоном взахлеб лают, у народа это только в авторитет идет. А своим — нельзя. Бояр громите, умный царь все поймет и свою промашку исправит. А имя царское тормошить — ни в жисть! Путин еще под Собчаком заразился страшной для царей болезнью — плевать на оскорбления, неуважения не замечать. Все перенимал: рядом с ним в малиновом пиджаке ходил — это же бандитский Петербург. Оттуда и печенеги с половцами. Пора бы уж излечиться, коли Медведева наконец-то со своей шеи сбросил.

— Ну, ты, Никита, даешь! — воскликнул пораженный Соснин. Прикинул: «Филоныч не только говорит, но и думает лучше, чем пишет».

Но Подлевский неожиданно для Дмитрия включился в странную тему:

— Погодите, Никита, а что же делать, например, с Навальным, резко оппозиционным Путину?

— Навальный? Да кому он у нас нужен? Пусть оппонирует, его право. Однако же какой огромный ущерб нанес России, помогая затормозить «Северный поток»! Конечно, за это ниже спины горячих не всыпешь, да и что за охота с таким слизнем возиться? За это не судят, опять же его право негодничать. Зато у Путина есть право лишить его гражданства, вот чего этот Навальный боится, как дьявол — крестного знамения. Для него это нож вострый. Пусть ему бритты или швабы даруют туземство, пусть за рубежом кричит, пока не охрипнет. Вот и весь сказ, другим неповадно будет. Собери на Мамаевом кургане митинг в полмиллиона и спроси про Навального. Хором завопят: «Лишить гражданства!» Вот вам и мнение народа.

Соснину показалось, что Подлевский, как ни странно, был доволен этой частью Никиткиного уже полупьяного бормотания. Да и сам Дмитрий вспомнил любопытный пассаж из многословных излияний Филоныча. Спросил:

— А вот ты говорил, что у нас в России все шиворот-навыворот. Но потом добавил: «Было!» Теперь, выходит, не так?

— Тьфу, Соснин! Ты что, «Чевенгур» не читал? Помнишь, страна освещала миру путь в будущее, а сама жила впотьмах? В темени и угодила в горбачевские колдобины — вот он, шиворот-навыворот. А теперь что? Пока в Штатах кутерьма да идейная истерика со сносом памятников, пока громыхает эпическая президентская битва, чреватая этнополитическим сдвигом, то бишь катастрофой, пока Европа от мигрантов стонет, Путин начинает в России свет зажигать.

— А как в среде журналистов относятся к обнулению прежних сроков президентства Путина? — Подлевский явно задавал прицельные вопросы.

Но Никита только недоуменно пожал плечами:

— Я же говорил: одно пишем — двадцать в уме. Про путинское обнуление писать вообще как бы не принято — давай на социальные поправки жми. А я — да и не только я, на эту тему разговоров застольных много — твержу, что сделано самое главное, самое важное: Путин обнулил либеральную эпоху Медведева, говорю же, горб со спины скинул, во весь рост выпрямился. Секта гозманов-сванидзе в тираж выходит, изжила себя, пятый акт! Без них пьеса сыграна, им пора мыть ноги в реке забвения.

Филоныч дошел до кондиции и начал терять интерес к разговору. Глянул на часы.

— Батюшки святы! Уже четыре! Ну, какой последний тост? Я предлагаю так: «За Конституцию в разгар коронавируса!»

Аркадий спросил:

— Вам куда ехать, Никита?

— Район Пресни.

Подлевский позвонил шоферу:

— Иван, отвезешь пассажира куда скажет. — Обратился к Соснину: — Дмитрий, проводи Никиту к машине. Потом поднимешься, код 67, я буду ждать, надо кое о чем переговорить.

Прощаясь, долго тряс руку Филоныча:

— Спасибо, Никита, что нашли время для встречи. Было очень интересно. Надеюсь, мы видимся не в последний раз.

А Филоныч продолжал разыгрывать из себя чуть ли не аристократа пера:

— По гроб ваш, уважаемый Аркадий Михайлович.

Поднимаясь на седьмой этаж, Соснин прикидывал варианты предстоящего разговора, но уж сюрприза никак не ждал.

— Любопытный парень этот Черногорский, — начал Аркадий. — Когда рюмится, он всегда голую правду-матку режет?

— Сегодня что-то особенно разошелся, такие узоры развел, что даже я удивился. Он любит на фу-фу выпить. А журналист не ахти какой, так себе, по-крупному — никто. Правда, сегодня дал понять, что в полный голос писать побаивается. Но говорить умеет, звезда тусовки. Там, тут, здесь — везде крутится. Потому его и привел.

— А вот скажи, пожалуйста, Дмитрий, он кидал примеры, о чем писать вроде бы нельзя. Точечные, шелуха. Погоду они не делают. Но что-то между ними было общее, оно-то меня и привлекло. А что именно, понять не могу.

Ответить на этот вопрос было несложно. Соснин знал, что Филоныч не на широкую ногу живет, хлопот полно, не устроен, теряет равновесие в жизни, а потому недоволен прежними порядками, ждет перемен и заведомо уповает на обновление, подыгрывая возможным новациям. Это чувство и прет из каждой его заявы.

Выслушав, Подлевский пришел в волнение.

— Точка в точку, Дмитрий! Недовольство я и уловил, но не мог сформулировать. Критикуя день вчерашний, он рассчитывает внедриться в день завтрашний и преуспеть в нем. Так?

— Думаю, так. Но мыслит высокопарно, в мечтах парит. Я от него слышал об историческом вызове, стоящем перед Путиным. Сегодня он про исторический вызов, наверное, забыл.

— Интересно, интересно, — задумчиво повторял Подлевский, пальцами выбивая на столе дробь. Он вспоминал страсбургский мозговой штурм, где речь шла именно об этом, о внедрении в новую путинскую команду.Как все сходится! — Говоришь, он подыгрывает возможным новшествам? Интересно... Слушай, Дмитрий, а вот представь, что начнет выходить газета, которая тоже работает на завтрашний день. Но не захлебывается в похвалах Путину, как этот Черногорский, а подсказывает, что не сделано, что недоделано, что да как надо сделать. Через критику бояр или же обращаясь напрямую — это второй вопрос, о нем надо отдельно думать. Главное — подсказывает! Не порочит, а способствует. Если сказать образно, по-старосоветски, не «Долой!», а «Даешь!». Помнишь этот комсомольский клич: «Даешь Днепрогэс!»?

— Какая газета, Аркадий! Сейчас у печатных СМИ шаром покати — хоть в петлю, на волоске держатся, одно за другим уходят в Интернет. Средств нет в Роспечати устоять.

— Средства тебя пусть не волнуют, средства будут. Ты на мой вопрос ответь.

— Если гипотетически, подобная газетенка сейчас, пожалуй, в масть. Но я не вижу общественных сил, которые могли бы сегодня такое дело поднять. Да чтоб с деньжищами!

Подлевский загадочно улыбнулся:

— Есть, есть, Дмитрий, такие силы. — Потянулся за бутылкой. — Подвинь бокал, я плесну, выпьем по маленькой.

Когда хлебнули, Аркадий, устойчиво опершись на стол, скрестив руки, сказал:

— Задумана именно такая газета, и стоять за ней будет мощная элитная группа деловых людей. Концепцию издания еще предстоит продумать, даже названия пока нет. Но суть понятна: не ёрничать, как «Коммерсантъ», а открыто способствовать возрождению России. В учредителях будут личности крупные. В том числе председатель правления банка, где Борис Семенович. — Негромко рассмеялся. — Потому мне и предоставили во временное пользование эту квартирку.

Соснин ничего не понимал. В его сознании Подлевский и возрождение России никоим образом не сопрягались. Ну никак! Еще в Поворотихе за кружкой пива или рюмкой водки из укромного бутыльца — в «Засеке» крепким не торговали — Аркадий, ничуть не стесняясь, излагал Дмитрию свои густые предпочтения. Он на чем свет стоит крыл Путина за тёрки с Западом и считал Россию страной непоправимо варварской. Подлевский знал, что они оба работают на Боба, и не считал нужным скрывать свои настроения. А год спустя он занедужился возрождением России! С чего вдруг? Что случилось? Понятно, с самим Аркадием случиться на этот счет ничего не могло, он не из тех, кто способен превратиться из Савла в Павла. Значит, круто изменились обстоятельства. Какие?

Аркадий прекрасно осознавал, какая умодробительная сумятица буйствует в сознании Соснина. Но на руках у Подлевского был козырной туз, и он садистски наслаждался растерянностью Дмитрия.

— Мне интересно твое мнение о газете. Ты у нас парень о двух головах.

Соснин почесал в затылке, раздумывая над ответом. Подлевский либо блефует — зачем? — либо... либо... Рванул напрямую:

— С места не сойти, ты меня провоцируешь.

— Ха-ха-ха! — заливисто и радостно расхохотался Аркадий. — Провоцирую? А вот сейчас такого леща влеплю, что у тебя и вовсе ум за разум зайдет, мозги набекрень съедут. — Он помнил, как хитро развел его в «Засеке» Суховей, подбросив идиотскую мыслишку порадеть за Поворотиху и лишь потом выложив козыри. И чуть ли не буквально разыгрывал ту психологическую сцену с Сосниным.

— Главным редактором газеты решено назначить тебя.

— Меня?!

— Да, тебя.

Соснин замолчал надолго. Он чувствовал, что за этой словесной игрой скрывается какой-то жуткий подвох, однако здравый ум подсказывал не торопиться с выводами. Если по поводу газеты — просто розыгрыш, ну и черт с ним. Похохочем, по бокалу коньяка жахнем, и дело с концом. А вдруг Подлевский не шутит? Тянуться во фрунт перед Путиным?.. Бред какой-то. Но сразу вспомнилось, как Суховей советовал ему отмежеваться от пятой колонны, играть журналиста умеренных взглядов. Мысли путались. Стало ясно: прежде всего надо переговорить с Суховеем.

— Вопрос не простой. Надо его основательно обдумать. Когда нужен ответ?

Подлевский опять громко расхохотался:

— Нет, голубчик, ответ нужен сей момент, прямо здесь.

Веселый хохот Аркадия — вроде и не пил, только разок пригубили — привел Дмитрия в чувство. Он даже головой мотнул, стряхивая наваждение. Над ним просто надсмехаются, на пушку берут.

Сказал твердо:

— Если я обязан дать ответ здесь, немедленно, не раздумывая, то мой ответ — нет!

Подлевский в очередной раз хохотнул, наслаждаясь своим превосходством и предвкушая убойный эффект, который готовился произвести. Плеснул в свой бокал малость коньяка, выпил залпом. Вдруг стал абсолютно серьезным, даже строгим, откинулся на спинку стула, несколько секунд пристально смотрел в глаза Соснину, испытывая его терпение.

Внятно, с расстановкой слов произнес фразу, которая объяснила все — и «метаморфозы» самого Подлевского, и глубинные смыслы затеи с изданием пропутинской газеты:

— Дмитрий, вопрос о твоем назначении главным редактором газеты, о которой я говорил, согласован с Бобом.

15

Из-за пандемии свой апрельский юбилей Иван Максимович Синягин сперва отложил до лучших времен, а потом, как ни досадно, и вовсе, говоря его крутым слогом, похерил. Однако к осени, когда заразная ковид-хворь поутихла и карантинная горячка слегка улеглась, все-таки решил круглую дату отметить. Семьдесят лет раз в жизни бывает. Для делового человека, не чиновника — у них выход на пенсию словно рубикон — семьдесят лет возраст очень интересный. Вроде бы уже с горы поехал, на мафусаилов век замахнулся, но силенок еще невпроворот, планов ни на малость не убыло. А уж что до жизненной сноровки, до кладезей опыта и широты знакомств — пожалуй, самая-самая вершина, любому мозги вправит, бизнес свой крепко в руках держит, до запятой знает. Вот и Синягину не приходилось раздумывать, чем развлечь подступающую старость, — весь в делах-заботах.

О канувшем в прошлое пропущенном юбилейном торжестве он сожалел. Хотел широко размахнуться, помимо родственных душ, созвать для престижа и контрагентов, пусть раскинут умом, с каким тертым калачом, с каким волком травленым ведут бизнес. Но — не судьба. И теперь подумывал юбиляр просто о дружеской встрече с людьми, близкими по духу. Их тоже было немало, однако не звать же всех под гребенку. И не в числе дело, у Ивана Максимовича был свой, особый счет, который учитывал не общественный, финансовый и прочий вес человека, а некие самим Синягиным привечаемые личные свойства.

Не ясно было сперва и где собрать друзей. Рестораны, независимо от антивирусных послаблений, отпадали: своим, узким кругом задушевно на людях не оттянешься. Уже почти было решил — в квартире на Химкинском водохранилище, но вдруг передумал: нет, лучше в загородном доме, там веранда широкая, за окнами почти от пола до потолка — сплошь буйная зелень. Да и вообще, дачная безмятежность, она располагает. Вдали от шума городского юбилейные общения приятственней.

А повод-то прежний — семидесятилетие.

Настроение у Синягина было неплохое. Хотя из-за этой чертовой пандемии экономика падала, опытный в бизнес-делах Иван Максимович понимал, что статистику портит прежде всего временный закат мировой цивилизации услуг и развлечений — в широком смысле, включая торговлю, турбиз, авиа. А производство в основном на уровне, на синягинских заводах санитарные меры сработали, все шло по графику. Прикидывая, как и что, он не сомневался: сгинет вирусная угроза — и сфера услуг в момент выпрямится, был бы спрос. Страна наконец рванет вперед.

Не за счет забитых до отказа салонов красоты, переполненных ресторанов и бронированных до «мест нет» отелей. На собственной шкуре, если считать шкурой свой бизнес, Синягин — всякие виды видывал, — умевший щупать пульс времени и стрелять глазами по сторонам, подмечая то, что носится в воздухе, почувствовал: за полгода антивирусной драки в России изменилось очень многое. И в первую голову способ и манера управления. Его опытному взгляду открылось, что экономическая политика в корне изменилась, государство с курса либерального монетаризма поворачивало к подобию госкапитализма. Отличие от канительщины медведевских времен стало не огромным, а грандиозным, решающим. Наверху слишком многое шло по-новому, и это било в глаза, хотя, казалось бы, лично Синягина пока не затрагивало. Клячу чиновного исполнительства словно пришпорили, правда, пока только на федеральном уровне. Дали ход законам, которые, заправляя Кремлю арапа, заговаривая зубы отжившими либеральными мантрами, годами волокитили в прежнем Белом доме.

Конечно, Иван Максимович, варившийся в приэлитном слое, а вдобавок обладавший навыками чекизма, приобретенными в молодости, примечал и лакейскую сутолоку, возникшую в предгорьях властных вершин. На глазах менялось время, и высокое чиновьё с подвохами, интригами и ехидством суетилось в стремлении «остаться при своем». Синягин по этому поводу вспоминал меткое присловье, услышанное где-то когда-то от кого-то: начать с чистого листа проще простого, но как изменить почерк?.. А клевреты-приживальщики персон высшего полета так и вовсе с ума посходили от тревог за свое будущее. Грянула облава на начальников, баловавших безгрешными доходами, запахло жареным в иных высоких кабинетах.

«Словно чудотворцы-рузвельты у нас появились», — думал иногда Синягин, как говорится, со смешком в усы, которых у него отродясь не было, никогда не носил. Он хорошо знал мировую экономическую историю прошлого века, и происходящее в России начинало напоминать ему знаменитый Новый курс Рузвельта, который вывел Америку из трясины Великой депрессии. На одну доску он разные века и страны не ставил, не о буквальном сопоставлении раздумывал. Мысль крутилась вокруг возросшей роли государства, которое наконец-то начало устанавливать — спасибо, Господи! — разумные правила деловой жизни. «Если без дураков — глядишь, и Кудрину кудри расчешут!» — мысленно балагурил Иван Максимович. Кудрин в его понимании был не конкретной личностью, не министром или старым приятелем Путина, а символом кубышки, мертвой хваткой державшей экономику. Раньше-то Путин с ним нет-нет, да садился за шахматы, Кудрин сам сказывал. За игрой удобно было лить в уши бухгалтерскую псевдолиберальщину. А теперь Путин, похоже, другие фигуры двигает. Переустроителей российского мира девяностых годов отодвигали на обочину. Да, душой болевший за Россию Синягин уже не ждал и надеялся, как прежде, а твердо был уверен, что страна после пандемии станет гораздо сильнее.

В нечастые минуты отдохновения он, вышагивая по кабинету химкинской квартиры, издавна привык останавливаться у окон, смотрящих на водохранилище. На другом берегу, напротив лежали руины когда-то шикарного речного вокзала, завершавшего канал Москва–Волга. Потом здание сталинской постройки потихоньку, ни шатко ни валко начали реставрировать. А нынешним летом, несмотря на пандемию, работы резко ускорили и недавно водрузили на высоченном вокзальном шпиле огромную, сверкающую на солнце звезду, восстановив былую славу памятника прошлой эпохи. Для Ивана Максимовича, прямым глазом наблюдавшего возрождение архитектурного шедевра, обновленная звезда на его шпиле стала знаком завершения зыбких времен и пришествия новых, победных.

«Чубайсу-то чуб тоже срежут!» — продолжал балагурить Синягин. Впрочем, в отличие от абстрактного Кудрина, пассионарный питерский честолюбец Чубайс, жаждавший громкого признания, был для Ивана Максимовича живым воплощением антироссийского зла, неким социальным мутантом. Карабкался в пророки товарного рынка, а наплодил уйму пороков, изувечивших жизнь народа. Моральный инвалид, он еще в девяностых сколотил мощный политико-медийный клан прозападного уклона и по сей день остается его закулисным паханом. В знающих кругах членов и приспешников этого клана окрестили «говорящим классом», заявления которого охотно и с особой страстью транслируют СМИ, выдавая их за общественное мнение. Но, похоже, и бессудный клан Чубайса вот-вот начнут отодвигать в сторону. Отжили свое. Дней минувших анекдоты. В архив! Или в утиль?

Потому и решил Иван Максимович, пусть задним числом, все же отметить юбилей, что нежданно-негаданно он совпал с крутыми, хотя не всеми пока распознанными, переменами российской жизни. Потому с особым тщанием и выбирал, кого пригласить, чтобы в дружеском кругу потолковать о сегодняшнем и грядущем. Юбилей Синягин задумал сделать как бы памятной вехой. Запоздалое, но задушевное торжество будет напоминать ему о повороте, после которого время наконец-то зашагает в ногу с его всегдашней мечтой о России. Эта основа его генетической памяти уходила на глубину четырех поколений — дальше прапрадеда он семейной истории не знал, — и Синягин чтил свою обязанность перед предками. Все же он в сорочке рожден, по Божьей милости дожил до чаемых дней. Успел!

Но задушевность не терпит многолюдия. И вопрос о числе приглашаемых для Синягина был едва ли не из самых сложных. Сперва хотел позвать только мужиков. Но как быть с супругой? Без Клавдии невозможно. Да и Остапчук с Раисой прилетит. А тут еще и Донцов взбеленился: без жены не приду. По этому поводу Иван Максимович высказался очень образно, со свойственной ему вербальной свободой, но сдался, твердо решив, что три женщины — это предел. Потом долго советовался с Клавдией, сколько персон можно усадить за стол, чтобы шла спокойная беседа — без перебранок, как на ток-шоу. Тамада ни к чему, кто-то посторонний исключен, а среди гостей, прикинул Иван Максимович, заводилы не просматривается. Да и зачем он нужен, тамада? Вести стол будет юбиляр, это верней.

Пандемию постепенно изживали, но Вера с Яриком намеревалась оставаться в Поворотихе до глубокой осени. Хотя Антонина что ни день уговаривала ее зазимовать в деревне:

— Здесь ток жизни спокойнее, тревог меньше. В городе-то зараза еще гуляет, только и смотри в оба, без оглядки шагу не ступишь, придется по одной половице ходить, да на цыпочках. Москва! Скажи, пожалуйста, какое царство тридевятое.

Однако подтвержденное вторичным звонком приглашение на синягинское торжество спутало все планы. И за неделю до назначенной даты Донцов перевез семью в московскую квартиру.

Вера всегда была хороша собой, а за лето на вольном воздухе и вовсе расцвела, наливчатая. Но, готовясь к выходу в свет, как она шутила, к первому балу Наташи Ростовой, посчитала нужным записаться на нужный день в известный салон красоты «Долорес» в арбатских переулках.

Дамский мастер, вернее, мастерица предварительно спросила:

— Вам каре-каскад цвета блонд?

— Что-что?

— Это прическа Волочковой, очень эффектно.

Но Вера только рассмеялась.

Чтобы дать дочери простор для бытовой суеты, к Донцовым временно перебралась Катерина, до умильных слез скучавшая по внуку. Виктора выселили из спальни, перевели в кабинет.

Как и раньше, он много мотался по делам, но был предельно осторожен, особо надежную, с угольным фильтром, маску почти не снимал, за руку ни с кем не здоровался и держал в машине флакон антисептика, которым протирал руки после каждой встречи. За день до поездки к Синягину они с Верой прошли платный ускоренный тест на ковид.

— Мы же цивилизованные люди! — смеялась Вера и по памяти цитировала «Этюды о природе человека» великого Мечникова: свобода не прививаться от оспы уйдет вместе с развитием цивилизации. — Свобода уйдет!

Все шло бы распрекрасно, если бы Донцову ради душевного спокойствия жены не приходилось тщательно скрывать от нее крупные неприятности.

На Ростовском заводе беда как худо. Помимо станков, там клепали мелочь для гигантов типа Газпрома. Но монстры не работали с мелюзгой напрямую: хлопотно. Проще — через фирму-посредника, которой сбрасывали мелочевку на аукционах. Фирма размещала заказ, а Газпром обязан в месяц оплатить поставку. Однако платежи шли через два-три месяца, и никаких процентов за просрочку не насчитывали. А ведь срок расчета фирмы с заводом тоже месяц, тут вынь да положь. Но где деньги, Зин? Получалось, что монстры экономики, задерживая оплату, как бы зарабатывали на процентах, пуская мелкую сошку по миру, ибо посредники часто банкротились. Можно было, конечно, подать на Газпром в суд — да куда лилипуту заводить тяжбу с Гулливером? Только и остается, что по матушке пустить после стакана горькой, по всем падежам просклонять.

В такую западню угодил и Донцов. Один заказ выполнил, другой взял под договор, надеясь удержаться на плаву среди бурных пандемических волн. Но Роснефть тянула с оплатой поставки — для нее это микронная сделка, не уследишь. Посредник в ногах у Донцова валялся, сорок сороков наговорил, об заклад бился, умоляя «слегка обождать», не подавать в суд. Потому Власыч и взял кредит под обязательство не сокращать рабочих — тогда кредит спишут. Но — вот те раз! — другой посредник, от Норникеля, затянул с переводом 30-процентной предоплаты для закупки исходных материалов — ждет просроченного платежа за предыдущую поставку. А без металла что сделаешь? Жуть: люди без работы, без заработка, а впереди маячит выплата кредита из-за сокращений. Все кувырком!

Донцов волчком крутился, выкарабкиваясь из негаданной западни, куда засадила его небрежность экономических первачей. Он с ног сбился, а им все сходит с рук. Пора, пора хозяйственные споры разрешать по правилам — не по понятиям. Где-то на верхах, чувствовал Власыч, чутко наблюдавший за повадками власти, механизм управления, заржавевший при медведевской спячке, но протертый Путиным мишустинской смазкой, поскрипывая, начинал набирать обороты. На верхах! А внизу, где копошился и колотился Донцов, безуспешно сводя дебет с кредитом, пока все по-прежнему. Вспомнил, как Жору Синицына позвали для совета в министерство, но министерские — это все ж верха, там еще куда ни шло, уже чешутся. А на донцовском уровне — средний возраст, средний класс — правит своя арифметика разнузданной управленческой стихии, въевшаяся в былые годы первоначального накопления. Никто никому ничего! Дважды два — больше пяти! Каждый берет свое по чину, как наставлял Городничий в «Ревизоре».

По натуре осмотрительный в бизнесе, Донцов клял себя за то, что на сей раз недосмотрел, был необузданно неосторожен, поддавшись общим настроениям. Хотя у многих в условиях пандемии дела встали, хотя все захлебывались в текущих заботах, люди не могли не замечать, что власть наконец перестала под барабанную дробь многократных, под копирку обещаний переливать из пустого в порожнее, языки мозолить, а начала принимать ясные и быстрые решения. К тому же ковид, притормозивший экономику, заметно ускорил кадровые аппаратные обновления, что тоже укрепляло веру в завтрашний день. Но на Донцова — только руками развести! — беда наскочила как бы со стороны, даже с тыла, из душных, спертых, еще не проветренных полуподвальных коридоров прежней управленческой махины.

По рассказам старших он знал, что на заре перестройки первые дельцы-рыночники на скорую руку, второпях дробили, растерзывали крупные заводы, превращая их в скопище разномастных кооперативов. Тот разбой, негласно поощряемый сверху, насмерть губил производство, зато позволял лихо обогатиться. Теперь, словно в отместку, корпорации-крупняки гнобили средний бизнес, подавляя его своим равнодушием и необузданным эгоизмом, оголтелой жаждой прибыли.

И после синягинского торжества, где среди прочего вспоминали и о приметах былого времени, возбужденный Донцов не удержался, ляпнул жене про сложности своего бизнеса — разумеется, в мягком варианте, не упоминая об истинном драматизме ситуации, как бы с рельсов не сойти. Вера, тоже вдохновленная застольными дебатами, по-настоящему не врубилась в суть дела, ответила с безоглядным оптимизмом:

— Витюша, ты у меня сильный! А уж вместе, ты знаешь, мы все переможем. — И с разбегу, совсем-совсем не к месту вспомнила Бродского:

Когда так много позади

Всего, в особенности — горя,

Поддержки чьей-нибудь не жди,

Сядь в поезд, высадись у моря.

Но мысленно тут же осеклась. С ранних безотцовских лет мама, вероятно имея на то жизненные основания, твердила ей, что всуе никогда нельзя поминать недобрые приметы, поговорки, вообще любые горести. Так устроен этот лучший из миров, что они имеют свойство оборачиваться пророчествами.

У Веры аж сердце упало, сразу пошла на попятную:

— Извини, Витюша, за эту дурацкую присказку. Сама не знаю, чего она у меня с языка сорвалась.

Но слово было сказано.

Эта памятная перемолвка случилась уже после званого синягинского обеда. А утром той субботы Вера поехала в салон красоты, потом приоделась — неброско, но со вкусом, даже стильно и, как обычно, в гамме цветов российского флага. Ровно в два часа они с Виктором спустились к подъезду, где их ждала приземистая «тойота» от Ивана Максимовича. По городу, а затем по Новорижскому шоссе домчали до его загородной райской обители ровно за час. Встретила их Раиса Максимовна. На радостях хотела обнять Веру, но тут же слегка отстранилась, иронично воскликнув:

— Социальная дистанция!

— Мы вчера прошли тест! — воскликнула Вера, и женщины обнялись.

— Ай, молодцы! Ай, молодцы! — обрадованно приговаривала Раиса Максимовна. — Мы-то с Филиппом медики, все правила блюдём. Мой главврач тесты каждые три дня делает и меня заставляет. Иначе нельзя, он же в самом пекле, из красной зоны не вылазит. А ты, Вера, красавица! Настоящая русская красавица! По-нашему, по-уральски, девка что надо! Язык не повернется сказать о тебе — баба. Виктор, поздравляю.

Потом были беглые, без представлений знакомства с хозяйкой дома, с подъезжавшими гостями, восхищенные ахи по поводу роскошного розария, буйным махровым разноцветьем полукругом окружавшего придомовую лужайку. Подальше, за розарием, привлекая взгляд, поднимались две стройные березы — одна в одну. Пожилой человек из гостей, в сером твидовом пиджаке, глядя на них, негромко сказал в пространство:

— В точности по Лермонтову, «чета белеющих берез».

Минут через десять на широком, с тумбами и перилами крыльце веранды появился Иван Максимович — в джинсах, клетчатой бело-серой, на искусственном меху рубашке навыпуск. Своим полудомашним видом он как бы напоминал гостям, заранее и категорически оповещенным, что любые подарки строжайшим образом возбраняются, о дружеской, без цирлихов-манирлихов, встрече. Никакой официальщины!

— Дорогие гости! — зычно гаркнул Синягин. — Милости прошу к нашему шалашу. — И, слегка поклонившись, плавным жестом рук пригласил всех на веранду.

Вера видела его впервые, он ее тоже. И когда здоровались, Иван Максимович с удивлением поднял брови, вполголоса сказал Донцову:

— Власыч, а у тебя губа не дура.

За большой овальный пузатый стол — почти круглый — сели, посчитала Вера, восьмером. В заглавном торце Синягин и его супруга Клавдия Михайловна. По правую руку Остапчуки. А еще тот, что в твидовом пиджаке. На другом торце — моложавый, подтянутый генерал с колодкой орденских ленточек на кителе.

Иван Максимович не мешкая поднялся и произнес отчасти полуофициальную речь, которую наверняка тщательно обдумал:

— Пока вы наполняете бокалы, позвольте сделать краткое и кроткое вступление. Первое. Всех присутствующих я вправе считать своими родственными душами. Все здесь один к одному, молодец в молодца, включая, извините за фигуру речи, и дамское сословие. Второе. Наша встреча, конечно, имеет отношение к моему пропущенному юбилею, однако очень отдаленное, я бы сказал, опосредованное, и прошу — без дипломатии тостов. Собрал я вас не для того, чтобы насладиться славословием, хотя искренних пожеланий долгих лет не чураюсь. А хочу в близком мне кругу сообща покумекать о нынешней и завтрашней жизни любимой нашей Расеюшки, чьей мы плоти плоть, за которую горой, живот положим, костьми ляжем. Ибо, дорогие друзья, чует мое немолодое сердце, что настают дни перемен, кои требуют осмысления.

— Сегодня и завтра без вчера осмыслять невозможно, — встрял тот, что в твидовом пиджаке. И, судя по той непринужденности, с какой он перебил Ивана Максимовича, стало ясно, кто за столом старший — не только по возрасту, но и по авторитету.

— Аналитик всегда глядит в корень, — откликнулся Синягин. — Прошу любить и жаловать: Степан Матвеевич Воснецов, мой учитель жизни, кладезь мудростей и премудростей. Профессию его я обналичить затрудняюсь, их несколько, поэтому у меня он проходит под псевдонимом Аналитик.

— Не Васнецов, а Воснецов, иногда путают, — уточнил Степан Матвеевич. — А что до профессии... Первое образование я получил в Историко-архивном институте, а последнее в Академии общественных наук, еще в СССР. — Шумно вздохнул. — О-ох, давненько это было, годам счет потерял. Что ж вы хотите, мафусаилов век заедаю, в двух державах пожил. — Вдруг от души, по-юношески рассмеялся. — Но!.. Живали деды веселей своих внучат!

«Так сказал, что ясно: между первым и последним были и другие учебные заведения, — подумал Донцов. — Не исключено, не только советские».

Синягин был рад, что его перебили. Главное он сказать успел, за столом сразу пошел общий разговор, что и требуется. Спросил:

— Итак, кто начнет?

С места сразу поднялся Филипп:

— Начну я, медики нынче в первачах ходят. Бокал поднимаю, Иван Максимыч, за то, что вам всегда и по сей день везет, и чтобы впредь так было.

— Филипп, это почему же ты считаешь, что мне везет? Я все с боя беру, от покосной работы никогда не бегал.

— А везенье только таким и сопутствует. Прошлый год с газопроводом в срок управился, ибо из кожи чуть не вылез. Но, поверь, вот с этой, сегодняшней встречей тебе повезло отчаянно. На редкость точно сроки угадал.

Все недоуменно уставились на Остапчука. Синягин и вовсе воскликнул:

— Что за бред?

Но Остапчук спокойно, без эмоций гнул свое:

— Иван Максимыч, кто-то из древних, а может, средневековых говорил: бей, но выслушай! Как ни верти, как ни крути, уважаемые господа-товарищи, а вынужден предупредить: вот-вот накатит вторая волна пандемии. По своей больнице я это и нутром распознаю, и объективно прогнозирую. Боюсь, через неделю-другую будет уже не до широких застолий. Так что, Иван Максимович, вы снова успели! Выпьем за предстоящие вам долгие годы и всегдашний попутный ветер удачи. Пусть и впредь любит вас Господь и бережет.

— Вань, Филипп знает, что говорит, — поддакнула Раиса Максимовна. — И обращаясь ко всем: — Краски он не сгущает, пандемия и впрямь снова в двери ломится. Ковид-диссиденты постарались. Так что, дорогие мои, не расслабляйтесь. Не ровен час...

— Ну, ты, Филипп, и напустил холоду. Не пойму, после такого предисловия радоваться надо или печалиться, — комментировал Синягин. — Власыч, а ну-ка, поддай оптимизму. Хочу представить: Виктор Власыч Донцов, станкостроительный бизнес, далеко пойдет. Под пару ему и жена Вера — очарование!

— Не только очарование, но и умница редкостная, — снова вступила Раиса Максимовна. — А уж душевные дарования... Я-то знаю, она с сыном у нас на Урале полгода жила, мы с ней вдоволь и всласть наобщались.

«Про оптимизм мне сейчас в самую пору», — с тоской подумал Донцов. Вдобавок тост, заготовленный с помощью Веры, у него не сказать чтобы был очень бодрящий, скорее раздумчивый. Иван Максимович предупредил, что созывает гостей не на елей-юбилей, а как бы на консилиум: оценим, мол, самочувствие эпохи. Но известно, на свадьбе хошь не хошь, а пляши. Пришлось переобуваться на ходу, правда, лишь отчасти. После дежурной здравицы пошел на глубину:

— Позвольте, как уже сказали, господа-товарищи, вспомнить о первом кадровом призыве наших рыночников. Кто они? Чубайс цветами торговал, Прохоров джинсовой «варенкой» промышлял, Гусинский, если не ошибаюсь, театральными билетами пробавлялся. Эти люди пришли ниоткуда и уйдут в никуда, как и иные из тогдашних политиков. Уже забыты многие имена бывшей звездной семибанкирщины. Даже персональные ковчеги спасения не помогли, все тленно под луной. — Сделал паузу, добавил: — И где сейчас кадровая «золотая сотня» Медведева, о которой он говорил в 2008-м? Бывший губернатор Коми Гайзер, из этой сотни, сидит в тюрьме за коррупцию, кировский либерал-губернатор Белых тоже в лагере рукавицы шьет. Об остальных ничего не знаю. Пока.

— Красиво говоришь, но к чему гнешь, Власыч? — перебил Синягин.

— А к тому, что по неизвестным мне причинам все они, поневоле копируя западный рынок, и устремлениями зажили прозападными, посчитав Россию лишь придатком, пришей-пристебаем великого Запада. Но во втором призыве рыночников, кстати, как и политиков, — середина, конец девяностых — мы увидели других людей, пришедших из недр жизни, с большим человеческим опытом, с заботой о России. Беда как трудно им было. Те, кто ниоткуда, жали там, где не сеяли, хищно делили богатства страны, пустив по ветру половину, закрепились во власти, в медиа, всюду стали верховодить. Вы, Иван Максимович, из числа заботников о России. Четверть века понадобилось, чтобы такие, как вы, вырастив немало таких, как я, — с улыбкой похлопал себя по груди, — начали выходить в лидеры. Были пасынками России, а становятся любимыми сыновьями. За это и пью.

Тост получился серьезный. Выпили и немного помолчали, уделив внимание лакомой закуске. Первым одобрительно начал Степан Матвеевич:

— Такие тосты побуждают к раздумьям. Беда еще в том, что удачливые господа первого призыва совратили немало людей интеллигентского звания. В свое время я долго гадал, из какого слоя в перестройку вылупилось крайне шумное меньшинство ярых, отъявленных прозападных либералов — их тогда демократами величали. Почему какая-то особая часть интеллигенции — я ее называю «третьим элементом», — эти немногие из многих, так перевозбудились? Чего они, не чуя ног, очертя голову, в безрассудство ринулись? Да так и не понял. А прошли десятилетия, и кое-что прояснилось. Мне довелось общаться со многими людьми перестроечного круга, и моя статистика дает такую формулу: среди крикунов была поразительно высокая доля заурядностей с большим самомнением, считавших, что при коммуняках им недодали, их недооценили — кого за беспартийность, кого за национальность, кому сволочной начальник попался, тысяча таких самооправданий. А новая прозападная власть им пьедесталы готовит, при ней они возьмут свое, выйдут в люди, вознесутся и деньгами, и статусно. Но минули годы, и те заурядности, что в облаках витали, с носом остались, из советских середнячков скатились к прозябанию, ветер в карманах гуляет, как писал классик сатирического жанра, пребывают в рассуждениях, чего бы покушать. Теперь снова злобствуют, фриками соцсетей заделались, в зубах навязли. А способные, кого в перестройку запугали, в тень отжали, кто отстранился от тогдашнего угара, они-то как раз и пошли в рост.

— Говорю же, в корень смотрит Аналитик! — воскликнул Синягин.

Согласно закивал головой и Филипп.

— У меня в больнице своя статистика, люблю с пациентами беседовать...

— У него после обеда внеплановый обход, — пояснила Раиса Максимовна. — Не как главврач, а словно исповедник в палаты заглядывает. Ему душу и открывают, больных особо на откровенность тянет.

— Так вот, — продолжил Филипп, — в медицине такие есть, но немного. А вот среди технарей... Разочарованных, с глубокой досадой часто вижу. Им свет не мил, поедом себя едят: а я-то, дурень, надеялся, за них глотку драл, бузотёрил. Понимаете ли, заурядность, она не лечится. А известно, пустую бочку слышней, чем полную.

Филипп умолк, но вдруг со смехом воскликнул:

— А один знаете что мне сказал? Кандидат наук, между прочим, пожилой. Говорит: какой-то эстрадный певец завопил «Мы ждем перемен!», и я, идиот, с крючком заглотнул наживку. Словно уши отсидел, ничего иного не слышал. Все-таки прав Фрейд: «Громкое ругание властей — это история несостоявшейся жизни».

Когда отсмеялись, слово снова взял Степан Матвеевич:

— Но знаете, дорогие мои, это важный, однако все же частный эпизод русской истории. А если по-крупному... Оказывается, Плеханов, Засулич, а потом Ленин, политик западного плана, совершили величайший исторический обман, даже подлог, содеяли грандиозную мистификацию, вокруг пальца весь свет обвели. Они ни больше ни меньше скрыли письмо Маркса, где автор «Капитала» специально писал, что его идеи не предназначены для России, что в России они не сработают, потому что у России свой путь.

— Стоп! — воскликнул Синягин. — Что-то у меня мозги потеют. С этого момента прошу подробнее.

— Иван, да тут все точно, как в аптеке. Засулич поставила перед Марксом вопрос: по какому пути идти России — западному или самобытно русскому? Маркс и ответил: у России свой путь, не западноевропейский. А детали, Иван, можешь прочитать в недавней книге Георгия Куницына «Девять писем архитектору перестройки Яковлеву» — потрясающей силы документ. Книга мое сознание перевернула. Куницын-то с Яковлевым в ЦК работал, к слову сказать, в письмах с ним на «ты», под орех его разделывает.

Вера, пораженная услышанным, спросила:

— А когда письма написаны?

— В середине девяностых. Куницына с нами уже нет, почивает в горней обители.

— И только сейчас опубликовали? Почему?

Степан Матвеевич молча развел руками, смешно сморщив свой слегка искривленный нос.

Аналитик поднял разговор на такую высоту, что дебатировать по частностям было уже не солидно. Снова настала «гастрономическая» пауза. И видимо, для того, чтобы приземлить тему, Степан Матвеевич сказал:

— Раз уж мы задели Яковлева, то поведаю-ка я вам забавную арифметику. Была знаменитая «пятерка из Кембриджа» — советские шпионы во главе с Кимом Филби. Но любопытно, что в те же годы — пятидесятые — в Колумбийский университет Нью-Йорка, перед главным кампусом которого огромная скульптура «Альма-матер», уехали учиться пятеро русских: Яковлев — из ЦК, под прикрытием, легендированный, Калугин и еще один кагэбэшник плюс два гэрэушника. И все пятеро впоследствии стали американскими шпионами или агентами влияния. Счет: пять–пять.

Но неожиданно обнаружилось, что не все хотят приземлять застольную беседу. Словно руку на школьном уроке, поднял свой бокал генерал, и Синягин оповестил:

— Слово просит Генштаб, военная аристократия. Петр Константинович Устоев.

Когда гости, рассевшись по своим местам за столом, оглядывали друг друга, Вера заметила, что генерал как-то очень уж пристально стрельнул в нее глазами. Именно стрельнул — это слово пришло на ум не потому, что смотрел на нее человек военный, нет, взгляд был быстрый, как бы мимолетный, но — словно выстрел. Она тут же забыла об этом, однако женщина всегда остается женщиной, и через какое-то время Вера подумала: «Он так и будет стрелять в меня глазами?» Но генерал больше ни разу не взглянул в ее сторону. И когда начал говорить, когда все смотрели на оратора, а он, как это принято, периодически обводил взглядом сидевших за столом, тоже не взглянул на Веру, скользил глазами мимо, их взгляды не встретились.

А говорил он о фактах весьма интересных.

— Степан Матвеевич затронул тему, которую невозможно оставить без внимания. Но продолжу ее в ином ракурсе. — Устоев говорил спокойно, веско, по-генеральски. — В русской истории останется навсегда позорный факт. В 1992 году, в первый год новой России, по Красной площади парадным шагом прошел тогдашний директор американского ЦРУ Роберт Гейтс, заявивший корреспондентам, цитирую дословно: «Я совершаю одиночный парад победы. Мы прекрасно понимали, что СССР можно было взять, только организовав взрыв изнутри». — Обвел глазами притихших, даже ошарашенных слушателей и выстрелил, словно ракетой: — Благодаря новейшим вооружениям наша армия по своей мощи не уступает американской. Как было в СССР, баланс вооруженных сил с США полностью восстановлен. Но гарантирует ли паритет сил безопасность России, если учитывать замыслы гейтсов?

И умолк.

Вопрос был слишком серьезным, чтобы откликаться на него сразу. Повисшая на веранде тишина длилась дольше общепринятых застольных правил. Синягин на правах хозяина взял нить разговора в свои руки:

— Петр Константинович, ты поднял такую тему, что в лоб, вот за этим столом одолеть ее невозможно. И я зайду на нее как бы сбоку. Спору нет, обеспокоенность твоя понятна, но поведай-ка нам сперва, какие настроения вообще царят в генералитете.

Устоев несколько секунд медлил — видимо, обдумывал ответ. Начал неожиданно:

— Год назад настроения были смутные, я бы даже сказал, отчасти тревожные.

— Тревожные? — эмоционально, непроизвольно всплеснула руками Раиса Максимовна. — Да как же так! Армия-то у нас теперь такая, что не трожь. Вы же сами сказали. И у народа в великом почете.

Генерал мягко улыбнулся, и при улыбке его лицо преобразилось, стало добродушным, приветливым.

— Да, Раиса Максимовна, тревожные. Мы не текущим днем живем, особое почитание военным человеком вопросов стратегии обязывает заглядывать в завтра. Но что мы видели «в завтра» год назад? — Местоимение «мы» указывало, что генерал не личным мнением делится, а говорит как бы от лица военной верхушки. — Да, Верховный главнокомандующий уделяет огромное внимание Вооруженным Силам — и по части оснащения, и с точки зрения заботы о людях. Известно, у военного человека не должно быть проблем — перед ним только задачи, которые он обязан решить. Армия наша близка к этому идеалу. Такого престижа мое поколение еще не знало. А уж если сравнить с позором девяностых... Но!.. В двадцать четвертом году предстоял транзит власти, и кто станет следующим президентом? Мы помним, как парадные расчеты маршировали по Красной площади в полевой форме, — я на себе это оскорбление испытал, — а Верховный принимал парад сидя.

— Путин на нынешнем Параде Победы тоже сидел, — не упустил возможность подколоть Степан Матвеевич. — Что вы на это скажете?

Устоев сказал четко, но так четко, что в его интонации нетрудно было распознать осудительные нотки:

— Я не вправе комментировать действия Верховного главнокомандующего... — И продолжил отвечать на вопрос Синягина: — Так вот, Иван Максимович, была тревога за 2024 год. Мы знали, как к транзиту нашей, — сделал ударение на «нашей», — власти готовятся за рубежом. Минские события — цветочки по сравнению с ягодками, которые для нас выращивали. А что армия? Последний министр обороны СССР Шапошников писал, как в ноябре 1991 года — обратите внимание на дату! — Горбачев вызвал его и сказал, цитирую дословно: «Наиболее приемлемый выход из кризиса такой. Вы, военные, берете власть в свои руки, сажаете удобное вам правительство, стабилизируете обстановку и потом уходите в сторону». Короче говоря, второй ГКЧП по наущению главного лица в государстве. Вот вам Горбачев!

— ГКЧП! А вы знаете, что в тот день «Лебединое озеро» стояло в телевизионной программе? Вот чудеса! — оповестил всех Синягин. — Извини, Петр Константинович, что перебил.

Генерал кивнул в знак принятия извинений и продолжил:

— Сегодня нечто подобное исключено, армия вне политики... Думаю, Иван Максимович, я объяснил истоки наших прошлогодних тревог. Ныне их нет. После обнуления президентских сроков Путина транзит власти отменяется. Не только военные — вся страна вздохнула с облегчением, на душе отлегло, словно гора с плеч.

Видно было, что Синягин очень доволен. Однако продолжил подначивать:

— Но крапленые карты Гейтса — доху ему на рыбьем меху! — все еще в рукаве. Как все же при помощи армии гарантировать страну от взрыва изнутри? Уж на что СССР монолитом партийным был, а взорвали... Как этих гейтсов на место поставить?

— Это вопрос не к генералитету. Могу изложить только личную гражданскую позицию.

В очередной раз над столом нависла тишина. Генерал коснулся очень глубокой темы, и его мнение интересовало всех. А Устоев снова обдумывал, что и как сказать. Начал опять неожиданно:

— Вы, Иван Максимыч, правы в том, что этот вопрос в лоб не взять, потому и зашли на него сбоку. А я зайду с другого боку. — Сделал паузу. — Повторю, это мое сугубо личное мнение... Когда будет очередной парад на Красной площади, Владимиру Владимировичу надо бы подняться на трибуну Мавзолея. Представляю, какой немыслимый вой будет за рубежом, а в наших, родных пределах и вовсе бешеный. Есть кому покричать. Ленин! Сталин! Ждите репрессий! Уйму пальмированных фото выложат. Но Владимир Владимирович поднимется на Мавзолей как на архитектурную святыню, к подножию которой наши деды швыряли поверженные фашистские штандарты. — Прибавил голоса. — Как на традиционную трибуну вождей великой державы! И никаких! Как сказал в ответ на угрозы один из героев прежних эпох: «Здесь стою. И стоять буду». Президент России, презирающий истерику недругов и стоящий на Мавзолее, — это знак политической силы, а вовсе не антидемократический символ.

Генерал говорил твердо, рубил словами, и Вера подумала о том, что фамилия этого человека — Устоев — на редкость соответствует его человеческой сути, его жизненной позиции. Да и внешне он словно устой, опора надежная: выше среднего роста, прямой, подтянутый — военная выправка. На таких Устоях Россия стоит незыблемо.

А за столом снова наступило задумчивое молчание.

— Что такое «пальмированные фото»? — пользуясь паузой, шепотом спросила Вера у мужа.

Виктор, пребывавший в задумчивости, пожал плечами. Но вопрос услышал Степан Матвеевич и тихо, адресно ответил:

— При Сталине с коллективных фото удаляли репрессированных, вместо их лиц иногда впечатывали маленькую пальму.

Но Донцов вдруг встрепенулся:

— Петр Константинович, вашу точку зрения разделяю. Мы с Верой не раз эту тему в семейном кругу крутили. Но вы ее подняли на более высокий уровень, я бы сказал, державный. Однако вопрос-то о взрыве изнутри, он остается. Вы с Иваном Максимовичем его с боков взяли, как бы в клещи. А ответа нет.

Устоев, не замечая Веру, смотрел на Донцова, одобрительно кивая головой.

— Понимаете ли, уважаемый Виктор Власович, я говорил о политической силе президента. Уже создана фундаментальная триада державной российской независимости: армия–хлеб–бензин. Как человек, обученный стратегическому мышлению, я понимаю, что у державы свой ритм исторического движения, свой темп развития государственного бытия, своя динамика народной жизни. Россия вообще любит длинные геополитические дистанции, и я предвижу, что... — Сделал паузу. — Подняв на должный уровень Вооруженные Силы, обеспечив продовольственную безопасность страны, обладая полным набором энергетических ресурсов, президент, чтобы гарантировать Россию от угроз директоров ЦРУ, особое внимание уделит внутренней политике. Сейчас он нацелен на политику социальную, на очереди — внутренняя. Для этого нужна политическая мощь, отвергающая хлам прежних идей, презирающая беснование явных и хвостовиляние скрытых или двулояльных недругов России. Ее и придаст традиционная трибуна вождей, к подножию которой — не грех повторить — швыряли фашистские штандарты. С высоты этой трибуны Владимиру Владимировичу кое-что станет виднее.

— Крепко сказано, однако! — воскликнул Синягин. — Ну, Петр Константинович, ты сегодня в ударе. Как-кие сигналы на верха шлет, а!

— Мне кажется, они своевременны, — подхватил Степан Матвеевич. — Я знаю, уже готов телефильм о Берлинской стене, автор Кондрашов, журналист, приближенный к Путину, большое телеинтервью с ним делал. К тому же речь о Германии, о событиях, через которые Путин прошел лично. Без его визы тут никак не обойтись. Мне сказывали, в новом фильме недоброй памяти Горбачев прямо назван предателем, даже преступником, эпохальным ничтожеством, политиком крайне неопрятным — в моем понимании для лидера это просто дно. И вообще, знающие люди, из тех, кто уже видел фильм, говорят, что в нем можно распознать некое заявление о новом курсе. Ну, если не заявление, то знак и признак перемен. Самого-то Путина в кадре нет, но по фильму можно — опять-таки можно! — предположить, что Путин за двадцать лет исчерпал свои обязательства перед Ельциным, и после обнуления сроков перед нами другой Путин. А еще, сказали мне, будто в фильме прочитывается намек на реабилитацию СССР. Так и сказали: «Будто и только намек». В том смысле, что не одни калоши в СССР клепали. Мы ведь и не заметили, что яростным антисоветизмом, подменившим идеологию, испоганили свою великую историю, во все тяжкие старались. Теперь пора выправлять перекосы. На все сто... А когда фильм покажут по ТВ, мне неведомо. Могут и не показать. Хотя поговаривают, не сегодня завтра.

— У-у, вот это разговоры! — восторженно воскликнул Филипп. — Мы люди не здешние, знать не знали, ведать не ведали, как глубоко в Москве пашут. Песня! Думали, здесь политическое ханжество, сплошь всякие недопускатели. Готовились спорить.

— А спору-то и нет, музыка для мозгов, аккорды эпохи, — подхватила Раиса Максимовна.

Но тут завелась Вера. Взбудораженная услышанным, она выплеснула наболевшее:

— А что же у нас получается? Помню, в 2008 году министр просвещения Фурсенко на форуме молодежи в Сегеже заявил: «Нам нужны не таланты, а исполнители». От тех слов меня аж передернуло, потому и врезались в память. Прекрасно, что Путин образовательный центр «Орион» учредил, учителей призывает в каждом ученике искать таланты. Но в помощниках-то по этой части у него кто ходит? Фурсенко! Который чуть не погубил детские школы искусств. Вот этого я никак понять не могу!

— Эх, Вера батьковна, разве вы одна этого не понимаете? — весело отозвался Иван Максимович и обратился к Аналитику: — Степан Матвеевич, фильм буду смотреть с пристрастием, если покажут, могли ведь и про запас изготовить. Опасаюсь, правда, что насчет реабилитации СССР вы слишком высоко в мечтах залетели. Но все же хочу по этому поводу Сталина процитировать, умные вещи вождь говорил. В его «Вопросах языкознания» сказано: «История не делает чего-либо существенного без особой на то необходимости». И если все так, как вы излагаете, выходит, не с бухты-барахты и сам фильм, и разговоры о нем. Видимо, назревает ситуация особой необходимости. — Как бы закрыв тему, перевел регистр беседы: — Та-ак, кто следующий?

— Ваня, хватит рулить, — по-родственному урезонила брата Раиса Максимовна. — Клава, у меня к тебе вопрос. Мы с Филиппом потрясены твоим розарием, диву дались. Мыслишка мелькнула тоже розы завести. Но слышала я, хлопотное это дело.

Клавдия Михайловна заулыбалась:

— Роза — королева цветов. А может, царица, кто как называет. Потому, Раиса, и хлопотно, верно люди говорят, шаляй-валяй не получится, надо перед ней шапку ломать. Зато и душа, и глаз отдыхают, поглядеть есть на что. Это тебе не астры-пионы, за лето только раз цветущие.

— Теперь ее не остановишь, обожает сахарные разговоры о розах, — засмеялся Иван Максимович. — Клавдия ими давно заболела, все про них знает, от времен Адама, книги, буклеты выписывает.

— А сам розам не нарадуется, — парировала Клавдия Михайловна. — Они ведь с мая до холодов цветут, по три, а то и по четыре раза, сад все лето благоухает. Вырвется из города, и, пока все кусты не осмотрит, пока ароматами не надышится, к ужину не жди.

— А кусты сколько живут? — увлеклась Раиса Максимовна.

— При хорошем уходе до тридцати лет. И любую гамму можно составить. Только синих и черных не бывает — словно по волшебству. Светлый цветок! Но садовые розы, они селекционные, грибка боятся, удобрений требуют, обрезать заболевшие ветви надо до живой ткани, опрыскивать, землю рыхлить. В общем, Рая, и впрямь хлопотно. А шипы? Бывает, руки в кровь. У плетистого Пилигрима крючки даже на изнанке листьев. Да! Поливать только теплой водой, на зиму в четыре слоя укутывать. Возни не оберешься, с таким розарием без помощницы разве справиться? Одной мне уже не в подъем.

— А ты у нее про виды, про названия спроси, — подначил сестру Иван Максимыч. — Все знает. Профессор.

Клавдия Михайловна дожидаться вопроса не стала, ее словно прорвало:

— Видов много. Плетистые — я ими садовую арку увиваю, флорибунда кистистая, махровые и густо-махровые, раскидистые, прямостоящие, почвопокровные. Английские розы Дэвида Остина — вообще отдельный вид. Он возродил густо-махровые со старинных гобеленов; при царе Горохе они были, а позже выродились. Чайно-гибридные — это прелесть ароматная.

— Из лепестков чай можно заваривать?

Клавдия Михайловна легонько хохотнула:

— Рая, чайные вовсе не от чая, а от названия страны. Чайна — это Китай, китайского происхождения розы.

Тут уж все расхохотались.

Отсмеявшись, Синягин сказал в тон жене:

— Коли пошла игра слов, я вас тоже посмешу. Когда построили здание МИДа на Смоленской, его принимал Сталин. Смотрел, смотрел и мрачнел, молча сел в машину и уехал. В чем дело? Он же лично проект утверждал. Опросили на всякий случай шофера, не сказал ли чего Иосиф Виссарионович? Нет, отвечает, ничего не сказал, только одно слово в усы твердил: шпил, шпил... Тут и хватились: вот оно что! Шпиль! Мигом временный шпиль сварили, чуть ли не фанерой обколотили и снова пригласили Сталина на показ. Он опять ни слова, но улыбался, уехал довольный.

— Анекдот, байка! — махнул рукой Филипп.

— А какая разница? Известно, здание МИДа сперва без шпиля стояло, фото есть. Кстати, на Речном вокзале — напротив моих окон — сталинский шпиль со звездой реставрировали. Я эту звезду, только нынешним летом воссиявшую, считаю как бы символом перемен. Глядишь, СССР и впрямь реабилитируют, историческое преемство восстановят. Есть же у нас теперь Герберт Ефремов — за создание передовых ракет Герой Социалистического Труда и Герой России!

Случайно или намеренно Синягин вернул разговор в прежнее русло, и Вера, у которой от всего услышанного на душе накипело, сразу ринулась в бой, не сообразив, что невольно вступает в заочную полемику:

— Мне кажется, историческое преемство не восстановить, пока власть пребывает в раздвоенности. Путин на Мавзолее это прекрасно! — Глянула на Устоева, ожидая отклика, но тот, склонив голову, задумчиво уставился в тарелку. — Но он вынести тело Ленина не дает, а Мавзолей фанерой маскирует. И нашим и вашим! Президент всех россиян! Не знаю, кого Путин считает нашими, кого вашими, но ведь их в стране не поровну. Пусть меньшинства была бы треть, хотя бы четверть. Так нет же! Все выборы показывают: у меньшинства пять процентов. Против поправок в Конституцию, а подспудно за транзит власти — тоже около пяти. Чего же президент перед ними шапку ломает? Чтобы ублажить, Мавзолей драпирует? Большевики в 1918-м задрапировали памятник Николаю — в чем отличие? — Сделав глубокий вздох, продолжила еще забористее: — Телевидение под теми же пятью процентами пляшет. Политические пропорции в народе и во власти, в медиа обратные. Если без обиняков, все наизнанку. С девяностых годов в стране сложилась политико-духовная монополия тех, кого сегодня всего пять процентов, от кого даже в Думе нет депутатов. К слову сказать, взрыв изнутри, с распадом СССР, тоже пять процентов учинили. Они динамит заложили, народу голову задурили, а он, искренний, доверчивый, на этой мине и подорвался. Неужто урок не впрок? Теперь-то мы понимаем, под видом перестройки провели информационную революцию, внедрив заразу исторического нигилизма. При такой раздвоенности никакая армия от взрыва изнутри не спасет. У Лукашенки многовекторность к чему привела? У него она не только внешняя, но и внутренняя была — антирусскую политику вел. Трудно понять, что это было — поиски или происки? Вот почва из-под ног и поползла. А раздвоенность — та же многовекторность, внутренняя.

Выплеснув эмоции, Вера умолкла так же вдруг, как и начала свой горячий монолог.

— Донцов, ну у тебя и бой-баба! — воскликнул пораженный Иван Максимович. — Извините ради бога, Вера батьковна.

Торжествующе воскликнула и Раиса Максимовна:

— Что я вам говорила! Вера, ты просто чудо.

— Иван Максимыч, — откликнулся Власыч, — Вера не Донцова, а Богодухова, девичью фамилию сохранила.

— Кто же от такой фамилии откажется? — согласился Синягин.

Степан Матвеевич, не спускавший с Веры глаз, одобрительно покачивал головой.

— С высоты моих преклонных лет могу сказать лишь одно: как мало прожито, как много пережито. Вы, Вера, так точно нащупали нерв нашей эпохи, такой верный диагноз поставили, словно за плечами у вас десятилетия политического опыта. Наши унутренние дела, — нарочно исковеркал слово, — сейчас под особым вниманием гейтсов.

— Она российскую жизнь нутром чувствует, — подсказала Раиса Максимовна.

— Это редкость — с младых ногтей ощущать различия между Отечеством и человечеством. Помнится, архитекторы перестройки туману беспросветного нагнали: даешь приоритет общечеловеческих ценностей! А каковы они ныне? Однополые браки? Родители А и Б? С десяток гендерных типов? Чемпионы абсурда. Россия эти ценности отвергла, как и «новое мышление» пятнистого тракториста, которое требовало ходить по струнке перед Западом, встать перед ним навытяжку. Читать сегодня горбачевское богопротивное «новомыслие» без содрогания невозможно, мороз по коже. Простите, я в этой связи позволю себе важное отступление. На фоне ужасающего, губительного нравственного упадка Запада Россия получает шанс стать моральным лидером мира. Миллионы людей, затюканных бунтом меньшинств, мечтают о традиционных ценностях, наконец, просто о традиционной супружеской постели. И если Россия станет оплотом нравственно здорового образа жизни — это же идея мирового масштаба, покруче, нежели был социализм. Сегодня такой глобальный проект сильнее американской мечты. Центр моральной силы! Полюс мягкой силы! По сути, речь о новом мессианстве ради сохранения человечества. Правда, сперва надо своих бездуховных авангардистов унять, почистить на этот счет свои авгиевы медиаконюшни... Извините за громкие слова, не мог не высказаться. А теперь продолжу главную мысль. Вы, Вера, правы дважды: впрок ли урок? С военной колокольни смотреть, как Петр Константинович, то все в порядке. Однако же вот свежий пример: финансист Греф, из тех пяти процентов, — глазам, ушам не верю! — нагло полез в сферу образования. Второй Сорос! Какое-то мерзкое дежавю! Первый за год смастерил тысячу ядовитых учебников для российской школы. А теперь Греф в школьные двери ломится с программами обучения. Мультики детские под себя подмял. Метит в идеологи государственной образовательной системы. Зачем? При чем тут банкир Греф? С какой стати он взял на себя ответственность за будущее детей? Ведь он и не благодей — наши деньги расходует. И лезет в самую стратегическую сферу, верно Сергей Михалков сказал: «Сегодня дети — завтра народ». Опять снаряжают пороховой погреб для взрыва изнутри? Не думаю, что Путин согласен с образовательными инициативами Грефа, этого Поприщина с бредовыми идеями. Пусть бы, по завету классика, Луну делал в Гамбурге. Вот вы, Вера, про Фурсенко говорили. Видимо, не акцентирует помощник президента этот вопрос перед шефом, свою линию гнет. Греф-то что заявил? Надо перейти от школы знаний к школе навыков. Это и есть «нужны не таланты, а исполнители». Квалификация дворников не устраивает. По-солженицынски — образованцы, полуинтеллигенты.

— Сговор! — тяжело вздохнул Филипп. — С головой себя Греф выдает своими образовательными идеями. Нет у них богобоязненности. Взять бы этих чертенят с поличным и гнать в шею из госбанка — чего проще? А что до морального мессианства — опасаюсь, что власть столь грандиозную идею не потянет. А возможно, и не захочет за нее браться — наших отпрысков западной распущенности постесняется, хотя поправками в Конституцию такую возможность заложили.

— В свое время я была депутатом горсобрания, — сказала Раиса Максимовна. — Курировала медицину, но сошлась с учительским сословием, до сих пор дружим. И знаю, что в провинции среди педагогов брожение. Одна знакомая забавно пошутила: словно «некто в сером», мифический подпоручик Киже, порчу наводит. Я вас слушаю, Степан Матвеевич, и думаю, что Греф и есть этот подпоручик Киже. Негласно, правдами-неправдами альтернативу Минпросу сколачивает. Вдобавок подконтрольную медиаплатформу создал, полез в Рамблер, бьется за медийное влияние. Кстати, он в свое время и за пресловутый закон о разделе продукции ратовал. В мрачную фигуру Греф вырастает, явно вышел за пределы своей компетенции. Грефомания — это вообще откат в культуре мышления.

Вера снова не смогла удержаться от сердитой реплики. Уж эта тема у нее давно наболела.

— Таких подпоручиков Киже в гуманитарной сфере с избытком. Здесь говорили о триаде независимости: армия–хлеб–бензин. Но без духовного фундамента, без духовной культуры, литературы — что за великая держава? — В упор посмотрела на Устоева, но генерал по-прежнему не поднимал глаз, сосредоточенно глядя в тарелку. И порывисто жахнула на всю катушку: — Трагедия СССР показала, что рок-н-ролл сильнее танковых дивизий. Да и сегодня истерия идиотских баттлов может взять верх над технической мощью армии. Сумели же «дети минут» типа Цоя стать сильнее Советской армии. Сегодняшний лютый цинизм Малахова — разве не коронавирус культуры? А Путин из всех искусств жалует только исполнителей классической музыки, что похвально. Театралы прогорбачевские его нагло оседлали, хотя в театре Путина не каждый год увидишь. Литература вообще побоку, только премии вручает. А хуже всего, ни он сам, ни его ближние не дают отпор диким заявлениям иных публичных персон. Банкир Авен что заявил? «Богатство — отметина Бога. Это аксиома протестантской этики. Богатые нравственнее бедных». — Воскликнула с возмущением: — И наверху хоть бы хны! Да что же это такое? Я счастлива, что общалась с незабвенным Саввой Васильевичем Ямщиковым, который, говоря его словами, сердцем поседел, негодуя против культурной зависимости от Запада. Заимствований слишком много, да и перенимаем самую скверну, порой такие нравственные бесчинства, что с души воротит, волосы дыбом, выгребная яма. Этический надзор отсутствует, потому бесталанные шулеры и процветают. — Чуть отдышалась и снова: — Забыли, как после 1812 года казаки пели песенку «В местечке Париже». Сто лет назад Коко Шанель и Нина Риччи за русских моделей соперничали. О дягилевских сезонах уж не говорю. А ныне наши творцы измельчали, унасекомились, без фронды, без самодовольного менторства шагу не ступят, гламурным бунтом увлечены — я таких без стеснений называю смердящими. Духовных Макдоналдсов кругом полно. Но поверьте, в культурной сфере раздвоение власти особо чувствительно. И — опасно! Опять же с точки зрения взрыва изнутри. Вот где накапливается потенциал поражения. — Снова глянула на генерала, горько добавила: — Духовного дефолта опасаюсь, он и стал бы победой гейтсов.

— Вера батьковна, вы нас сегодня не устаете поражать, — в очередной раз восторженно воскликнул Синягин.

Но тут проснулся Устоев:

— Хотелось бы добавить относительно «В местечке Париже». Роялисты, ненавидевшие Наполеона, хотели снести Вандомскую колонну. И от разрушения этот исторический памятник спас русский Семеновский полк, квартировавший неподалеку. Вандомская колонна по сей день украшает Париж.

А Степан Матвеевич, наверное по роду своих занятий умевший улавливать тончайшие тонкости, счел нужным очень тактично подправить Веру:

— По-крупному все верно. Однако я бы кое-что добавил. Во-первых, нувориш Авен не стоит мизинца Стиглица, фигуры, в сфере экономики и финансов в тысячу раз крупнее. Но он заявил: несправедливость мира в том, что бедные содержат богатых. Однако есть более важное добавление. Когда Путину показали Версаль и спросили, почему он не восхищается этой божественной красотой, Владимир Владимирович произнес только одну фразу: «Я был в Эрмитаже». Такой ответ многого стоит и о многом говорит. Навязанная нам вестернизация не удалась. Пока!

— Вы хотите сказать, что еще не все потеряно? — улыбнулась Клавдия Михайловна.

— Я хочу сказать, что порой лидеры слишком зависят от своего ближайшего окружения. А у бояр всегда своя игра. И низости у них много.

Но тут поднялся генерал Устоев:

— Иван Максимович, на вашем запоздалом юбилее, о котором, увлекшись беседой, гости подзабыли, сказано столько существенного, что каждому из нас будет о чем поразмышлять. И сначала пару слов относительно озабоченности военных проблемами, которым здесь заслуженно уделили много внимания. Начальник Генерального штаба так сказал о сути американской доктрины «Троянский конь»: она предусматривает активное использование протестного потенциала пятой колонны для дестабилизации и одновременное нанесение точечных ударов по наиболее важным объектам. То есть мы все понимаем. А теперь хочу сказать, что при разнообразии высказанных здесь мнений они так или иначе касались сопоставления России и Запада. В этой связи упомяну об уникальной особенности нашего Отечества: исторически принадлежа к западной культуре и христианской религии, Россия сохранила свои восточные цивилизационные корни. А я еще из стен академии вынес представление о различных изначальных свойствах Запада и Востока: Запад силен в деталях, я бы сказал, в глобальной суете, а Восток воспринимает картину мира в целом. Россия — единственная держава, где могут сочетаться эти свойства, что по определению недоступно другим странам. — Подчеркнул интонацией: — Мо-гут! И в нашей истории были блестящие периоды их слияния. Сегодня я пребываю в уверенности, что мы вступаем именно в такой благодатный период. Как сказано здесь, с военной колокольни уже просматриваются его очертания. Для себя, в сугубо личном измерении, я облекаю эту восточно-западную патриархально-футуристическую уникальность России в шутливый образ великого Курчатова, который колол дрова и мимоходом, заодно расщепил атом.

Переждав общий громкий смех, завершил тост:

— Дорогой Иван Максимыч, мы с вами знакомы давно и по делу. Хорошо знаю, с каким скрипом это дело шло, отчасти о его сложностях уже упоминали. Но вы не отступились, победили. Для меня ваша победа — символ тех перемен, о которых мы с вами мечтали. — По-офицерски поднес бокал ко рту от локтя. — За вас! Долгая и благая лета!

Синягин первым отправил в Москву Устоева, который торопился навестить своих двойняшек. За ним уехали Остапчуки; они прилетели на три дня и поселились на Манежной, в отеле «Риц Карлтон», чтобы погулять по центру столицы. Затем распрощались Донцовы. Степан Матвеевич решил заночевать, и ему постелили в знакомых гостевых апартаментах.

Проводив гостей, Иван Максимович пересел в любимое кресло-качалку — удобная парная плетенка стояла на веранде все лето — и стал дожидаться Степана Матвеевича. «Вселенная место глухое», — любил он цитировать Пастернака. Однако в этой глухой, мрачноватой Вселенной все же было одно уютное местечко, где Синягин и его старинный друг-учитель Степан Матвеевич садились в кресла и, раскачиваясь в такт своим мыслям, вели джентльменскую беседу. Не так уж часто это бывало, и оба дорожили возможностью обменяться мнениями.

— Ну что? — многозначительно спросил Иван Максимович.

— Ты знал, кого созывать. Нюх на людей у тебя всегда был отменный. Сегодня меня генерал порадовал. Взгляд с военной колокольни, — кстати, он сам как статная колокольня, крепкий мужик, — меня удивил. По Путину, по обнулению сроков и отмене транзита власти все ясно — армия ликует. Но Устоев-то поставил вопрос о гарантиях от угрозы взрыва изнутри, причем — и это самое важное — не к спецслужбам обращался, имел в виду то, о чем позже сказала жена Донцова. Помнишь про пять процентов? — Синягин кивнул. — Кстати, толковая женщина. Если уж в армии беспокоятся о том, что не входит в компетенцию силовиков, значит, натиск чужой мягкой силы уже начал тревожить даже генеральские головы.

— Они же видят, что в сопределах творится. Та же Беларусь. Закавказье закипает.

Степан Матвеевич, по своей привычке раздвинув большой и указательный пальцы, несколько раз обхватывал, поглаживал свой подбородок. Покачался в кресле.

— Думаю, Устоев о другом беспокоился. А что до Беларуси... Запад деградирует, становится жертвой своих же пропагандистских мифов, на ошибках не учится. США в девяностых прозевали Россию, хотя могли добить, расколоть. Но наша секта гозманов всех национальностей ублажала америкашек раболепно, вопила, что России каюк, пусть готовятся охранять российские атомные станции от террористов, эрэфия при издыхании, со дня на день флаг спустит. Штаты уши развесили и клюнули на политическую лесть, ждали, пока наш ракетно-ядерный щит исчерпает регламентные сроки. Писал же Зиновьев об этих глупостях, дезинформирующих Запад. И когда при Путине пошли новые ракеты, амеры со злобы локти кусали. А сейчас своими руками, не щадя ни сил, ни средств, заталкивают Лукашенку в железные объятия России. Безумцы! Сбрендили, снова в лужу сядут. Опять в ловушку своих политических бредней угодят, дури у них через край. За Беларусь, Иван, я спокоен, сколько бы ни ерепенился Лукашенко, все идет как надо, окончательное сближение — дело времени. У народа нашего долгая память, а у государства длинные руки.

— Но амеры, просчитавшись в девяностых, теперь Россию пуще глаза стерегут, момент ловят. На транзит власти делали ставку. Путин их красиво обнулением сроков на ковер бросил. Дзюдоист! Но все же не многовато ли вокруг нас костерков попыхивает? Пошевели мозгами.

— Я, Иван, давно на свете живу. Ты знаешь, где я был, что видел, с кем общался. Горизонтальных связей, этого страшного резидентского греха, у меня никогда не было. Наверное, потому и уцелел — смекаешь, о чем говорю? И сделал в итоге не научный, однако же любопытный вывод. С юности завел свою арифметику с единственным действием — сложением, а попросту — накоплением фактов. Помнишь, газета «Правда» давала некрологи на маршалов и больших генералов? Когда в домашних условиях мог читать «Правду», те некрологи вырезал — и в папочку. Через десятилетия перечитал и понял, что девяносто процентов крупных советских военачальников родом из деревни. Оч-чень показательно! А еще у меня тетрадочка есть, где я по сей день складирую заметные мировые события, которые сказываются на самочувствии России, — дата и плюс или минус, в пользу или в ущерб. Опять сложение фактов. Проанализировал и нащупал, что история РФ — полосатая. В том загадочном смысле полосатая, что в одни периоды все кругом происходящее, даже с виду позитивное, на деле шло нам в убыток. А в другие периоды — наоборот, только плюсы. Даже соседние горячие конфликты без нашего, разумеется, участия. И могу точно сказать: сейчас Россия в светлой полосе. Все, что в мире творится, ей по-крупному счету на руку. Содом и Гоморра в Европе, там вообще системная старость наступает, в Штатах деменция, исторические памятники крушат. Даже санкции пользой обернутся. Ты знаешь, я всегда вперед гляжу. Повседневную дипломатию и сиюминутные интересы в расчет не беру, стратегический прогноз для меня важнее тактической выгоды или потери. По моей арифметике России надо сейчас собой заниматься и спокойно ждать. Если не будет форс-мажора, какой предсказать невозможно, у Путина впереди десять лет. Он поставит Россию на ноги, она станет таким магнитом, что всех притянет. У меня ощущение, что пандемия ускорит смену мирового порядка. А Россия... Сохранение семейных и традиционных ценностей — вот идея мирового масштаба, которая может сделать нас притягательными для человечества. А мы в обороне сидим, со своими ювеналами всех мастей сражаемся, вдобавок чужеприкормленными.

— А ведь я, Степан Матвеевич, о том же подумываю. Ковид Ковидыч мешает, но я же вижу, какие решения пошли. Экономический пульс бьется иначе. Национальному ядру бизнеса дышать намного легче, медведевская удавка слабеет. Раньше-то в экономике он погоду делал. Верно Макс Вебер сказал: «Нет отсталых стран, есть отсталые системы госуправления». Путин наконец за управление и взялся, переходит к активной промышленной политике. На ум не идет, чего он так долго Медведева премьером держал! Застоем за тандем расплачивался? Не слишком ли дорого? Он-то, похоже, считает, что экономика и идеология друг от друга мало зависят, на чем Медведев его и прихватил. Но я тайно, под рукой узнавал, и вроде бы Путин с ним уже не в ладах, калибры у них разные. А кабы светил России транзит власти, «ласковый Миша» попытался бы вернуться. Вернее сказать, его попытались бы вернуть. Уж ежели они за Тихановскую схватились, это — маркер. Я по шрамам на своей шкуре знаком с неразберихой, какую создавал он в экономике. Свиней солью кормил.

— Ты о чем?

— Да это старый базарный трюк. Перед продажей зададут хряку соли не в меру, он ведра три-четыре воды и выпьет. Разбухнет и видом, и весом, первой руки товар. А когда опростится — одни ребра... В Священном Писании что сказано? Прощать врагов. А о прощении друзей — ни слова. Вам-то ясно, о чем я говорю. Как бы нового сговора не случилось... Кстати, о чем эта Богодухова говорила, имеет к экономике прямое отношение. Думаю, Мишустин с Белоусовым в реализации планов упрутся именно в идеологию и кое-что Путину разобъяснят.

— Это что ж, заградить уста несогласных?

— Несогласные — это мы с вами, Донцов, Остапчук. А речь о тех, кто намеренно мешает.

— Далеко мы с тобой, Иван, от генерала Устоева укатили. Лучше-то всех его поняла эта Вера, которая об опасностях культурной бездуховности говорила. Умная женщина, наддала жару. И не сочла нужным на людях упоминать о пятой колонне — сказала о пяти процентах. И все всё поняли.

Помолчали. Но Степан Матвеевич вдруг встрепенулся:

— Иван, на твоей фазенде гортензия произрастает?

— Гортензия?.. Нет, Клавдия считает ее простушкой, простолюдинкой по сравнению с царственными розами.

— А пусть-ка посадит куст. Осенью гортензия чудеса кажет. Лист желтеет, мякоть распадается, и он становится прозрачным, как папиросная бумага, прожилки проглядывают, словно скелет, прочные, крепко лист держат, он до-олго не падает.

— С чего это, Степан Матвеич, вы в ботанику углубились?

— А с того, что я тоже словно лист гортензии. Все чаще начинаю вспоминать паровозный дым детства. Паровозы! Как гудели, как пыхтели! Романтический символ той эпохи. А еще пластинки «Май мастер войс» — «Голос моего хозяина». У нас был патефон этой марки, отец с Испанской войны привез, до сих пор в ушах мелодия «Рио, рио». И вот я прошел свой путь от романтизма до ревматизма. Глубокая осень. На закате. Мясо убывает, постепенно тощаю, скоро останутся кожа да кости. Но держат они прочно. Чувствую, ключарь небес не торопится меня на довольствие ставить. И надеюсь дожить, увидеть до вечного сна возрождение России. Засыпать буду с радостью, что не зря жизнь прожил.

— Вы всегда философом были...

— И останусь...

Уже стемнело. Было тихо, безветренно. Зажглись фонари на садовых дорожках. Через полуоткрытые высокие окна врывались чарующие смешанные ароматы розария. На веранде в плетеных креслах-качалках сидели два человека праведной, но нелегкой жизни — один пожилой, другой глубоко пожилой — и, словно пилигримы, с твердой верой идущие в будущее, беседовали о грядущих судьбах России.

16

Когда ударила вторая волна пандемии, Донцов решил проведать родителей и наметил съездить в Малоярославец.

Веру и Ярика он к тому времени снова эвакуировал в Поворотиху, где опять ввели самостийный карантин. А сам при содействии Добычина и Простова приноровился каждые три дня проходить в Думе тест на ковид — Виктор все еще числился экспертом. С Верой они держали плотную связь по телефону и по скайпу. Донцов скрупулезно соблюдал санитарные правила, настроился переждать вспышку мерзкой хвори до начала массовой вакцинации.

Но поплевывать в потолок не приходилось, дел было невпроворот. Ростовский завод попал в финансовые жернова, все там шло трудно, со скрипом, даже со скрежетом. Однако не погрязнуть намертво, по грудь в трясине кредитов и долгов помогло то, что правительство Мишустина всерьез взялось за станкостроение, подбросив ему большие деньги. В СССР станкостроение было вторым в мире — вот они, «калоши»! — поэтому в злодейские девяностые его сразу взяли в оборот, изничтожали неутомимо, решая две задачи. Убрали с рынка конкурента и превратили Россию в рыбака без удочки: оборудование только импортное, какие станки позволительно иметь стране, решали за кордоном. Кланяться приходилось даже за поставку запчастей.

Каждый раз, спотыкаясь об эту надоевшую, но репейную тему, Донцов злым словом поминал сладкоречивого Медведева — кока с соком! — который долго тормозил, а потом выхолостил, свел на нет его невесть какую робкую попытку привлечь к станкостроению внимание верхов. «Цирк с медведями уехал», — мысленно хихикал теперь Власыч по поводу своего детского малоярославецкого огорчения. В шапито были медведи, и в какой-то день их увезли. «Но клоуны остались!» — горько додумывал Виктор в трудные для Ростовского завода времена.

А Мишустин, этот, по мнению Донцова, цифровой Столыпин, — полгода не прошло, пандемия! — сразу взялся поднимать базовую отрасль. До Ростовского завода средства, понятно, еще не дошли, но свет в конце тоннеля замаячил. Потому Власыч, словно ему фитиль в задницу вставили, и метался по ведомственным инстанциям, напоминая о своем бренном существовании, чтобы при дележе бюджетных средств урвать свою малую долю.

В тот день Донцов встал пораньше и навестил «Азбуку вкуса», чтобы забить багажник продуктами: незачем маме и отцу в разгар пандемии шастать по магазинам, даже в масках, пусть-ка лучше сидят дома. Потом долго выбирался из стиснутой пробками, не в меру, вдвое разросшейся Москвы — опять медведевская нерасчетливость. Свободно поехал, пожалуй, только после Троицка. Погоды стояли уже прохладные, однако сухие, трасса была отличная, ехалось легко, да и думалось необременительно. А на длинном плече Донцов обожал шевелить мозгами.

Вспомнил почему-то рассказ Синягина о «Косыге», как Иван Максимыч называл проваленную косыгинскую реформу, которая, по его мнению, могла дать импульс развитию. И получалось, что причины экономического провала полувековой давности в принципе мало отличались от бед медведевских лет. Диктатура бюрократии — пагубный вирус любой власти. А еще, по словам Синягина, — отсутствие политических преобразований. Их не было в России целое десятилетие, до 15 января 2020-го, даты, которая, по его убеждению, когда-то станет красным днем календаря. Очень уж значительным для российских судеб стал тот решительный шаг Путина.

Впрочем, Синягин копал глубже. За полстолетия в мире изменилось слишком многое. Рыночники-постмодернисты скумекали, что «крутить деньги» гораздо выгоднее, чем извлекать прибыль из производства, и переседлались, запрягли другую лошадь. Властелином стал финансовый капитал. Кейнсианство, идеологическая база послевоенного подъема Европы, уступило место радикальному либерализму. Донцов помнил, как в студенческие годы особо продвинутые сокурсники рвали из рук эссе Хайека «Дорога к рабству», полстипендии готовы были выложить. Эта лохматая публика вскоре и вдарила либерализмом по демократии, за пять лет вернув симпатии многих к социализму и коммунякам.

Донцов, как всегда, мчал по левой полосе, соблюдая скоростной режим. Но время от времени на пятки наседали любители жать педаль газа в пол и выжимать из моторов полную мощность. Гудели, мигали фарами, сокращали дистанцию до метра — и это на скорости свыше ста! — ехали чуть ли не бампер в бампер. Мозги набекрень, недоумки! Власыч уходил вправо, чтобы пропустить безумцев. Потом снова возвращался в привычный ряд. Такие маневры сбивали с мысли, и каждый раз думалось о чем-то новом. Хотя шарики-ролики вращались вокруг одной темы, так или иначе связанной с бизнесом.

По этой части великим учителем для него стал Синягин. И Власыч вспомнил любопытный пассаж из его рассуждений. В СССР серьезные технократы, даже занимавшие солидные посты в партийной иерархии, в глубине души были, грешным делом, рыночниками, скрывавшими свои взгляды под маской экономической нейтральности. В России сейчас все с точностью до наоборот: технократы, не дутые, не накачанные карьерными стероидами в кириенковских «Лидерах России», а настоящие, стали государственниками. Синягин приводил в пример самого себя и не только.

Помнится, в этой же связи Иван Максимович, не стесняясь изысканных лексических вывертов, шумел о том, что еще в 2016 году Путин потребовал выйти из серверов США, чтобы избавиться от зарубежной цензуры. Так нет же, Медведев заканителил это важное дело — не исключено, намеренно притормаживал? — и вот за океаном нагло, за здорово живешь отключили наш интернет-канал «Царьград», рупор альтернативной, не грефо-набиуллинской экономики.

После очередного маневра в голове зашевелилась мысль о крестном пути русского предпринимателя, которым идет он, Донцов. Перебирая в памяти последние двадцать лет, ужаснулся: боже-боже, сколько же мытарств позади! Но, пожалуй, верно сказал кто-то когда-то: что прошло, то будет мило. Радость преодоления порогов на реке жизни — ни разу преградам спину не показывал! — как бы банально это ни звучало, одно из самых сильных чувств, во всяком случае для мужчины. А как он, Донцов, достойно прошел через холерное время, которое, по многим признакам, на излете... С иголочки, безукоризненно одетого Медведева по ТВ теперь не видно, не слышно... Но сразу остановил себя, прервал бег мыслей: каковы мы, люди, а? Не можем не злословить, ну никак не удается отделаться от упоминания этого имени, лично для Власыча ставшего неким символом потерянного десятилетия, — зона пустозвона. А чего жалеть-то его? Статистика твердит, что резкий скачок неравенства пошел в России с 2008 года, именно с приходом в Кремль Медведева.

И тут же выскочил в памяти другой персонаж — Рыжов. Ректор МАИ, куда поначалу безуспешно пытался поступить Донцов, потом посол во Франции, знатный прораб перестройки, правозащитник. На его политическую деятельность Власычу было плевать, она не интересовала. Память хранила другое. В годы сомнений и бедствий обожаемый Ельциным интуитивист Рыжов — он сам себя так называл — громко заявил, что настает новая эпоха и такого числа инженеров, как раньше, стране уже не требуется. А потому на первый курс МАИ вместо трех с половиной тысяч студентов приняли только полторы тысячи. Такой пакости Власыч простить бывшему ректору МАИ не мог. Как же эти перестроечные выскочки не верили в будущее России! Как торопились, образно говоря, поменять трактора на «мерседесы»! А может, и не образно... Вот из-за кого пошедшая в рост страна испытывает теперь острую нехватку в опытных инженерных мозгах, это Донцов по своему заводу знал. И ту эпоху бешеного, варварского хапка, эпоху девальвации нравов, оргию потребления известный телевизионщик Сагалаев назвал началом нравственного возрождения. Фонтаны пошлости в «Доме-2» и прочий разврат — это нравственное возрождение? Тьфу!

Вскипев, Донцов непроизвольно дал газу, но, кинув взгляд на приборы, — ого, уже 125! — сразу перешел на сто, в пределах нормы для хорошей трассы. Потом его посетили раздумья, зачем Гайдар летал в Чили на выучку к Пиночету. Но впереди ударил в глаза указатель поворота на Малоярославец, и Власыч переключил не только скорость, но и мозги, настраиваясь переступить порог родного дома.

Обед, приготовленный в ожидании сына, был по-настоящему хлебосольным. При одном только виде кушаний и приправы слюнки набегали. Мама по-праздничному выставила на стол с десяток разносолов — от соленых огурчиков и маринованных помидорчиков до набора грибных деликатесов и самодельной баклажанной икры, не считая свекольного и прочих салатов, — на любой вкус. И по своему особому рецепту приготовила ароматный, наваристый куриный суп. Непокладные руки!

— Ножки-то Буша? — нарочно спросил Виктор, заранее зная ответ.

Но отец, одетый опрятно, поскубивший бороду, опередил маму:

— А знаешь, Витек, когда-то на ножки Буша — жареные — нас пригласили соседи, Зябкины, ты их помнишь. Именно что пригласили — как на праздничное угощение, жирные, сочные. Америка! Вот оно как было, вот как народу мозги дурили. Только потом разобрались, что они нам сбрасывают, чего сами не едят. Ты, может, удивишься, но у нас те ножки Буша многим перевернули отношение к Америке. Сперва-то вроде благодарствовали, а потом возненавидели. Ах вы, твари, отбросы сплавляете! Не знаю, как в городе, а у нас простого человека такая вроде бы чепуховина обидками больше всего и жалит.

Виктор не стал вдаваться в обсуждение местных нравов. Пошутил:

— Отец, что ни говори, а одному курицу есть веселее. Помнишь «Клоп»?

— О-о, ты Маяковским увлекался особо! — воскликнул отец и показал на этажерку в углу — твоя библиотека там и стоит, бережем. Хотя в девяностых его особо не чтили, ты книжки Маяковского собирал...

За обедом шли расспросы о внуке, которого старики живьем не видели — только на бесчисленных фотках из смартфона. А потом отец, увлеченный своими «политическими соображениями», перекинулся на идеи вселенского масштаба, выношенные им в долгом карантинном одиночестве. Фактологию происходящего он знал распрекрасно, назубок, ибо с упоением, жгучим нетерпением смотрел телевизионные сводки. Но неспроста он сам себя самокритично называл по-щедрински — ни в городе Иван, ни в селе Селифан. Подоплеку многих событий отец не понимал, придумывая свои, доморощенные способы утрясания конфликтов, которыми кишел белый свет.

Резиденту Ивану Семеновичу докладывать свои персональные уникальные и всегда простые, на раз-два способы решения мировых проблем Влас Тимофеевич не рисковал, опасаясь предстать перед генералом недостаточно компетентным. Да они из-за ковида и не общались. А по телефону много ли нарассуждаешь? Зато встреча с сыном была для Донцова-старшего не только радостью, но и открывала возможность выплеснуть накопленные в мозговых извилинах откровения.

На сей раз отец был перегружен размышлениями о войне в Нагорном Карабахе.

— Витек, я же служил в Закавказье! Про те края все знаю, все понимаю. Помню, мы почти полгода караулили переправщика, который через Аракс забрасывал к нам лазутчиков. Они, конечно, говорили, что шли через границу в поисках лучшей жизни. Но когда наши дознаватели начинали с ними работать, разные варианты всплывали. А переправщика — ишь, курицын сын! — взять не могли, уходил. Костью поперек горла встал, всю отчетность портил. Фото есть, как он за кордоном об очередном рейсе договаривается, — мы же на сопредельной стороне своих людей имели, без этого, Витек, нельзя. Границу надо на подступах стеречь.

— Так переправщика-то взяли? — спросил Донцов, зная, что отец вот-вот ударится в долгие, нудные воспоминания.

— Взя-али, а как же! В Баку, в Багировскую тюрьму упекли, а меня послали допрашивать, через переводчика. Мордатый, думал, его из пушки не прошибешь, а он быстро язык развязал. Я его на фу-ты ну-ты расколол, будто нам и без него все известно. Чего, говорю, губы надул? О себе подумай, будешь запираться, по полной схватишь. Смотрю, у него колотьё, руки дрожат. Тут я ему фотку, где он с клиентами чаи гонял, под нос и сунул. Он и поплыл... В те годы за Араксом народ дикий жил. Он ведет по тропинке вдоль реки ослика либо козлика. Вдруг — стоп. И ка-ак его жахнет! У погранцов молодых на нашей стороне глаза на лоб, они же про скотоложество не знали.

Отец раскраснелся, заёрзал в старом кресле, перекашлялся, готовясь изложить свою самую главную идею.

— Ну, с этим хватит, Витек, это дела давно минувших дней. А сейчас-то что? Алиев без турок черта с два взял бы Карабах. Но теперь-то он победитель, а не потребуют ли от него турки больше, чем он хотел бы им дать? А? Как бы на шею не сели, ноги свесив. На кой это ему?

Донцов всегда слушал отцовские измышления с любопытством. Крестьянская логика была здравой, отличалась от заумных политрассуждений, которыми забиты ток-шоу. Вдобавок провинциальные умы, взращенные на длительных, неторопливых раздумьях, лучше схватывают суть дела. Но при этом по незнанию не учитывают колоссальное обилие сопутствующих обстоятельств, делавших умозаключения отца просто сотрясением воздусей, — взгляд и нечто. Но никогда не спорил, не разрушал его умственные подвиги, предпочитая перебивать вопросом с другого края.

Но тут вмешалась мама:

— Сынок, про политику отец может до ночи бакланить. Ты расскажи лучше, как сам, как Вера. Мы видели-то ее только разок, когда на смотрины привозил, женщина статная, красивая, вроде бы нравом мягкая — не упырь-баба. Нам она по душе пришлась. Но главное-то, как в песне, погода в доме. Не приведи Господь, дым коромыслом. Всяко, сынок, бывает. Иной раз ангелы демонами оборачиваются, семейная жизнь, она, знаешь... У нас как говорят? Доброй жене на Великий пост и молока выпить нельзя. А о чем речь, сам кумекай.

— За меня, дорогие мои, радуйтесь, о такой жене и мечтал. Кончится эта чертова пандемия, пойдут прививки, мы всем семейством нагрянем.

Мама закивала:

— Дай-то Бог! Ждем, — поперхнулась слюной, — не дождемся.

Очень хотелось Донцову подробнее поговорить со стариками о Вере, но, поскольку в его сознании теснилось на эту тему слишком много восклицательных знаков и на мужскую сдержанность уповать не приходилось, он счел за благо не бахвалиться, а порасспросить родителей о малоярославецком житье-бытье.

Отвечать взялся, само собой, отец:

— Ковид этот холерный многим карты спутал. Наших ведь немало в Москве работает, Бордюрыч их прежде других и сократил. Здесь теперь ошиваются. Кто на грядках летом сидел, а кто и вавилоны ногами выписывал — пьяни прибавилось, едят их мухи! Мужик без работы это же стихийное бедствие. Для него самоизоляция — что самоликвидация. Словно некормленые лошади, перестают чуять повод. Ну а ежели мужики клубятся, то и курицы, бабы, тоже закладывать стали — так предписано. Живут как раньше — под знаменем Колбасы. Юницы беспутные вдруг объявились... Но если на круг взять, вроде на бытовом фронте без перемен. Жизнь жизнью, одно в одно. Я свою трудовую «копейку» донашиваю, клапана стучат, а где запчасти взять?

— Как Иван Семенович?

— Раньше-то они на зимние квартиры в Москву к сыну отбывали. А теперь говорит, поостерегусь в столицу торопиться, пожалуй, здесь зазимую. Оно и верно, у нас хвори поменьше, гостеваний, считай, вовсе не стало. Берегутся люди. Свежим воздухом больше пробавляются. Что поделаешь? Злые обстоятельства.

— А помнишь, он рассказывал, как почтовая служба народ обирает? Неужто все по-прежнему?

Отец взбеленился, сделался неукротимо вспыльчив:

— Витек! О чем ты говоришь? Кто в наши дни людям послабление дает? Ну да, Путин где-то наверху указы штампует, чтобы бедность поумерить. А внизу-то простой люд изничтожают.

— Что значит изничтожают, отец?

— Да то и значит! Почтовая обдираловка — это ерунда, меньше писем-посылок шлем, и баста. Обойдемся. А вот аптеки!.. Такую хрень придумали, что рехнуться. В обязательном ассортименте на самые дешевые лекарства копеечная скидка — просто эпидемия щедрости. Но люди-то недомогают по-разному. Одному снадобья от простаты дай, другому — кровь разжижать, третьему еще чего. Ты привозил таблетки импортные. Я зашел в аптеку про них узнать, а мне говорят: нету, но можем в Калуге заказать, завтра доставят. Звонят в Калугу за ценой и вываливают такую, что у меня аж рот застегнуло, чтоб чего лишнего не выскочило. Несоразмерно! В полтора раза дороже Москвы! Витек, что же это деется? — Отец разволновался, вскочил с кресла. — С малоимущих за лекарства втридорога дерут! В Кремлях дивятся, почему в России возраст здоровья самый низкий — 62 года. Ниже пенсии! Человек занемог, лекарство хорошее может его стабилизировать. А вот шиш тебе с маслом! Говорю же, с самых бедных, у кого из скотины блоха на аркане да вошь на цепи, дерут по самой дорогой. Сколько хотят! Куда Путин смотрит? Где его иксперды? — Он издевательски исказил слово. — Есть тут одна бандерша блажная, бедрища — во, не нашенская, каким ветром ее занесло? Так она прямо режет: нет денег — не лечись! И жаловаться на нее без толку — как на комара с рогатиной. Ей-ей, не знает ваш Путин, какой разбой в низах идет. Мраз! Верхние десять тысяч, а может, сто тысяч — все они одного дуба желуди.

Отец вышел из себя, завелся не на шутку — тема-то в прямом и переносном смыслах больная — и долго еще бухтел по поводу несправедливостей, бьющих по малым городам, где народ живет небогатый, а на нем-то как раз и наживаются, карманы набивают областные монополисты. И никто ничего! Видать, эти жопогреи отстегивают кому-то по-крупному, потому им потачку и дают.

— Нету у нас, Витек, затяжных радостей. Где их взять? Ты приехал, мы и ожили.

Как и в прошлом году, когда на лесной пасеке Иван Семенович рассказывал про нечистоплотную почтовую обдираловку, Виктору ответить было нечем.

Ввечеру, на сон грядущий они выпили немного домашней наливки, а утром, еще до завтрака, отец поторопил сына в сад:

— Надо одно важное дело сделать, Витек.

В саду устроил экскурсию. Сперва подвел к старой толстоствольной антоновке.

— Тебе дед сказывал, что он ее сразу после войны посадил. Я ее в какой-то год не обрезал, он мне и дал выволочку. Буря когда-то налетела, верхушку обломила. Но до сих пор живет. Этот год яблок нет, зато прошлый год вся была обсыпана. Красота ненаглядная. — Повел дальше. — Вот эту антоновку уже я сажал, ты должен помнить.

Виктор кивнул.

— А теперь пойдем-ка на зады.

Позади дома была разбита небольшая травяная площадка.

— Отец, мы же здесь картошку сажали.

— Было такое. Но мы огород постепенно ужимаем, спасибо тебе, стеснения денежные кончились. Каждый год по одной-две грядки разравниваем. А эту площадочку я приготовил для твоей яблони. Сперва штрифель подобрал, а потом думаю: нет, надо порядок соблюсти — антоновку! Штрифель я ближе к изгороди, во-он туда воткнул. — Показал рукой. — А сейчас принесу саженец антоновки и лопату — ты вслед за мной тоже должен на земле свой след оставить.

Дело было несложное. Пока Виктор обкапывал приямок и прилаживал саженец, отец сходил за лейкой воды. Аккуратно, не торопясь полил, сказал с облегчением:

— Я уж опасался, что до холодов не приедешь, на год придется посадку откладывать. А ты успел свою яблоню посадить. Следующую накажи сажать сыну. Дом, сын, яблоня — все успел.

В Москву Донцов двинул после завтрака. По трассе гнали в основном фуры и большегрузы, в левой, скоростной полосе ехалось спокойно, свободно. Краткая, но душевная побывка в родительском доме стала передышкой от деловых забот, снедавших его последние дни, и мысли Виктора витали среди прелестей жизни, главной из которых, конечно, была семейная идиллия. В надцатый раз за последний месяц он с огромным, отчасти даже умильным восторгом вспоминал посиделки у Ивана Максимовича.

Вера в том застолье стала примой — безоговорочно, однозначно. Донцов сам поражался ее смелым, блестящим словам, хотя ничего нового не услышал — обо всем они не раз говорили между собой, обсуждая бурные дни теперешней жизни. И всегда в домашних дебатах солировала Вера, которая лучше мужа понимала сложности и перспективы российского бытия. Он барахтался в экономических суждениях, жаловался на управленческие нестыковки. А она смотрела на происходящее шире, гораздо шире. Хорошо сказал тот генерал у Синягина: Запад отлично разбирается в деталях, а Восток видит картину мира в целом.

В этом смысле Вера, конечно, была Востоком.

Как мощно она напомнила, что Россия намного — на столетия обогнала дряблую Европу и дряхлеющую Америку в умении разноликих, по Блоку, народов жить вместе. В Штатах моральный надлом, ожесточенно сводят счеты черные и белые. Во Франции, в Германии бушует межрасовый кризис, лоб в лоб схлестнулись религиозные радикалы, идея мультикультурализма лопнула, приказала долго жить. Комфортабельный «Титаник»! Не учли, что этническое неотделимо от эстетического и этического! То ли дело Россия! И православные, и мусульмане — все свои, доморощенные, веками бок о бок совместное жительство народов, сохраняющих самобытность. Уникальный российский опыт собирания земель.

Когда Вера говорила об этом, вспомнил Виктор, у сидевшего напротив Степана Матвеевича от удивления вскинулись брови, и он шепнул Донцову, наклонившись через стол: «Вы вправе гордиться супругой, идеально точный диагноз, на такие темы женщины обычно не замахиваются».

А про культуру, про духовный слом и взлом, когда для элитарных маргиналов отклонение от нормы становится чуть ли не главным трендом? Про духовное возрождение? Все, в том числе и Виктор, забыли, что даже в приснопамятной, пресловутой программе Явлинского «500 дней», которую когда-то в шутку называли «гуляш-идеологией» рыночников, — даже в ней было сказано, что культура и образование сферы не рыночные, они должны оставаться под неусыпным оком государства. Ну, с образованием вроде кое-как управились, хотя у Синягина с тревогой говорили, что в Школу, наподобие Сороса, рвется Греф, кто-то даже назвал его «нераскаянным ересиархом». А уж культура открыто пошла по рукам, как говорится, «культур-мультур». И результат — «погибшее, но милое создание». Произнеся эту загадочную фразу, Вера очень элегантно намекнула, что имеет в виду жертв общественного темперамента, как в царской России, избегая грубости, называли персонал домов терпимости.

Раиса Максимовна от восторга всплеснула руками:

— Ну и Верочка! До чего же верно сказано. И как красиво!

А про Сталина? Иван Максимыч, который любит вспоминать изречения Сталина и, насколько понял Донцов, втайне ему симпатизирует, как всегда, занялся цитацией вождя. Когда поставил точку, Вера негромко, но очень явственно, как бы между прочим и даже со вздохом сожаления сказала:

— Сталин свою историческую миссию выполнил. Сегодня для него места уже нет. — И добавила: — Не радуюсь и не скорблю, просто констатирую.

Степан Матвеевич, вытянув губы уточкой и слегка склонив голову, снова подал Донцову знак восхищения и тоже негромко, тоже безадресно, в пространство произнес нечто банальное и непонятное для всех, кроме Виктора, с которым встретился глазами:

— В темное время лучше видно светлых людей.

Конечно, это был скрытый комплимент Вере.

Да, первый бал Наташи Ростовой прошел блестяще. Вера была в ударе... В этот момент позади, почти на запятках, сердито, частым, коротким ревом спецклаксонов зарычал рвущийся вперед черный «рендж ровер». Донцов прибавил газу, чтобы вильнуть в близкий просвет между длинномерами справа, «рендж» на бешеной скорости промчался мимо, и Виктор снова встал в свой ряд.

Маневр сбил с мысли. А когда вернулся к воспоминаниям о синягинском застолье, подумал уже не о Вере, а о том странноватом человеке с пристальным умом, явно из разряда реликтовых людей, — Степане Матвеевиче. Виктор изначально предположил, что за плечами Аналитика необычная жизнь, что учился, да и жил он не только в России, вернее, в СССР. И оказался прав. Когда Вера со страстью заговорила о нынешних культурных бедах, Степан Матвеевич спасибствовал ей за то, что вбросила для обсуждения интересную тему, и позволил себе тоже высказаться на этот счет.

Тут-то и выяснилось, что в Париже он познакомился с человеком редкой судьбы — Реже Дебри. В прошлом соратник Че Гевары, а впоследствии советник Миттерана, Дебри в 1968 году был одним из идейных вдохновителей студенческого бунта в Латинском квартале. Там и тогда с ним пересекся путь Степана Матвеевича, — деталей он предпочел не касаться. А вторично Аналитик получил возможность пообщаться с Реже Дебри уже в середине 90-х, когда тот был известным французским философом, занимавшимся в том числе и культурологией.

О любопытных воззрениях Дебри и рассказал Степан Матвеевич.

Оказывается, француз еще в 1984 году книжно предрек развал СССР. Поразительно, не по экономическим, национальным, военным и прочим причинам. И даже не из-за краха коммунистической идеологии. Дебри подошел к вопросу с неожиданной стороны: людям свойственно мечтать, а для этого нужны яркие, вдохновляющие фильмы, песни, музыка. В СССР двадцатых годов, при Сталине, после Второй мировой войны таких вдохновляющих символов было с избытком. Бытовые трудности, репрессии — а энтузиазм искренний! Но к восьмидесятым годам духоподъемный бум исчерпал себя, превратившись в дежурную культурную сферу.

— Балет, где мы были впереди планеты всей, — добавил от себя Степан Матвеевич, — искусство для избранных. А Дебри говорил о символах культуры и приводил в пример Голливуд, который начисто переиграл позднесоветское кино. — И обратился к Вере: — Ну что, уважаемая? Я вас правильно понял? Кончилось в России производство символов и самое современное оружие может оказаться бессильным перед происками гейтсов?

Вера только руками развела, все было слишком ясно. Степан Матвеевич говорил о сегодняшних днях.

Однако на этом тема не затихла. Через несколько минут Аналитик, извинившись перед всеми, сказал, что хотел бы кое-что добавить к своему долгому спичу — мол, точку поставить надо. И поставил: наша культура сегодня только развлекает, на потребительские ощущения жмет, но никак не вдохновляет. Однако же настоящая беда в том, что и политики, Кремль, да и сам Путин не понимают глубинной особенности русского исторического характера: народу вдохновение нужно, в народе на генном уровне живет тяга к национальному восторгу, который способен любые эвересты свернуть. Зажечь надо русское сердце, чтобы полыхнуло оно пассионарным подъемом! Разве не доказала это крымская эпопея? Но ни пропагандистская аллилуйя, ни обещания сытого завтра не могут пробудить эти могучие силы. А вот вдохновенные фильмы, песни, яркая поэзия...

— Думаете, спроста начали с визгом хулить «Кубанских казаков», в грязь втаптывать, обвинив в лакировке действительности? — говорил он. — То был первый шаг к тому, чтобы духовно приземлить народ, веривший в сказку, чтобы искусство, даже талантливое, работало только на потребу — пусть не денег, пусть искренних чувств, — но ни в коем случае чтоб не вдохновляло, не будило в душе народа восторги.

Донцов наизусть помнил последние слова Степана Матвеевича, которые подвели итог его размышлениям, после которых над столом висело долгое молчание:

— Можно, нужно раздавать бесплатные гектары на Дальнем Востоке, они привлекут сотни людей. Но упаси Бог делать такие кинофильмы, как «Поезд идет на восток», после которого туда ринулись сотни тысяч! Тут и пальцем не шевельни. Нет, не понимает Путин, что без вдохновения народ и живет, и трудится вполсилы. Первый показатель: нет ни одной всенародной песни! Зато шлягеров полно. Фильмы — сплошь развлекалово, даже мелодраму, на которой взлетел когда-то Голливуд, и ту извели. По части культуры народ довели до такого состояния, что почти все согласны почти на всё. Апатия.

Потом кто-то, кажется Синягин, говорил о навязывании новых потребительских стандартов, через которые управлять поколениями легче, нежели идейными приманками, — они кружат головы молодежи. И все, по его мнению, упирается в невнятную, по крупному счету бессмысленную, выпотрошенную, как вяленая вобла, внутреннюю политику, которую свели к партийным выборам и штамповке карьерных кадров. Воду решетом черпают, едят их мухи, — ругнулся Синягин.

Ни с того ни с сего мелькнула в башке старая тема: Ярика к гаджетам надо подпускать осторожно. Компьютер сжигает, транжирит свободное время, которое не только по Марксу, но и по собственному опыту Донцов считал главным богатством, приучает к примитивному восприятию. Пусть парень, выучившись грамоте, книжек побольше читает, чем на игры-стрелялки детство тратит. Об этом надо особо поговорить с Верой.

Да, за то и любил Донцов дальние, впрочем, вернее сказать, средне-дальние шоссейные поездки, что вдали от городских пробок, требующих постоянного напряжения, на современных скоростных трассах можно спокойно перебирать в уме и давнее, и недавнее, память работает привольно, широко разбегается мысль, не заботясь о логической связи того, что приходит в голову. Подумал вдогонку прежним размышлениям: «Ярославу предстоит жить в онлайне, в новых временах, а они, как всегда, терра инкогнита».

И сразу перекинулся на осмысление этой новой, предстоящей жизни. Почему терра инкогнита? Да ведь она уже наступает, эта новая жизнь. Впереди много путаницы, недоразумений и неразберихи, стабильность лжи еще не скоро будет поколеблена. Но по-крупному все наконец-то определилось. В мозгу интегральной вспышкой сознания явились раздумья, разговоры, факты последних месяцев, и супергиперскоростной компьютер, которым Господь Бог награждает каждого при рождении, мгновенно выдал итоговый результат. Последние три года были самыми роковыми в судьбе России, страшнее девяностых, когда страну удержали от падения в бездну остатки прежней великой державы. В ту пору все рушилось, но молодому Путину было ясно, как приостановить крушение. А после выборов 2018-го, когда Путин стал «хромой уткой», недруги России — и внутри, и снаружи, — наученные и обозленные промашкой 90-х, начали глубинную подготовку к предстоявшему транзиту власти. Эту подготовку Донцов чувствовал на своей шкуре, видел на опыте Синягина, на неудачном политическом старте Синицына. По всему, по тысячам каждодневных «телодвижений» жизни он ощущал, что началась очень большая игра, развязка которой планируется на события, связанные с транзитом власти в России. После минских волнений и контуры давно затеянной игры начали проглядывать, проясняться. Между прочим, очень верно сказал у Синягина тот генерал, Устоев: в прошлом году даже в армии начали тревожиться о будущем страны.

А теперь все прояснилось, тучи ушли — транзита власти не будет, долги Ельцину отданы. Впереди настоящее — да, настоящее! — политическое десятилетие, без медведевского торможения. На днях Мишустин выступил на Валдайском форуме, и стало ясно, что перед нами и впрямь цифровой Столыпин, на три метра вглубь видящий проблемы новой экономики. Не-ет, Россия вот-вот попрет вперед так, что уже не остановишь. Синягин-то неспроста собрал у себя родственные души, словно праздновал: новая эпоха в дверь стучится.

Метрах в ста впереди, обгоняя медленный большегруз-длинномер, из правого ряда выскочила шустрая фура. Дело обычное: обгонит и снова уйдет в свой ряд, дальнобойщики народ грамотный. Виктор, не снижая скорости, быстро догонял фуру, которая уже включила мигалку поворотника, указывая, что уходит вправо, освобождает левую полосу. И вдруг... Нет, такого не должно быть! Такого просто не бывает! Прямо перед глазами Донцова ослепительно-ярко вспыхнули тормозные огни огромной фуры.

Удар был страшный.

В его угасавшем сознании, по неведомой логике мозгового компьютера, проснулись спавшие со школьных лет прощальные слова Маяковского: «Счастливо оставаться...» — И он увидел, как перед ним раскрываются царские врата иконостаса...

Примерно через час в гаишный протокол записали показания водителя фуры: перед машиной на трассу внезапно выскочил выводок кабанов, и он инстинктивно вдарил по тормозам. Водитель большегруза подтвердил, что видел, как с обочины на дорогу метнулась стайка животных.

17

Есть женщины в русских селеньях...

Вера хоронила мужа одна. Под предлогом пандемийных строгостей наотрез отвергла содействие в суетливых хлопотах, предваряющих похоронную процедуру, позволив себе лишь звонок «телохранителю Вове», чтобы тот переговорил с Синягиным об упокоении Донцова на Троекуровском кладбище. И потом два дня металась туда-сюда, оформляя документы.

На выходе из морга села в катафалк, чтобы проводить мужа до могилы. На скромной литии священник привычно начал: «Миром Господу помо-олимся...» Мир состоял только из Веры и двух затаившихся в сторонке низших клириков в скромных скуфейках, нанятых для обряда погребения.

В одиночестве, без надгробного плача она оставалась у свежего холмика минут десять, потом бог весть как села в такси и поехала в пустую квартиру. Из дома позвонила в Поворотиху, глухим голосом сказала Деду:

— Готовьте девять дней... — И выключила все телефоны.

Поставила на обеденный стол две стопки, наполнила их до краев водкой, на одну положила ломоть ржаного хлеба, другую опрокинула залпом и, не раздеваясь, упала на неразобранную постель, не понимая, спит она или бодрствует.

Она не застыла — она окаменела. За три похоронных дня не уронила ни слезинки. Стенаний не было, мыслей — тем более. Они стали одолевать ночью, когда она пошла в кабинет Виктора и полуприлегла на маленький диванчик. Ее не тревожили ни мучительные раздумья о том, как жить дальше, как в одиночку растить сына, где и как работать, проза жизни не напоминала о себе, уместившись в примитивную формулу бытия: теперь ей предстоит коптить небо, и только. Кончен бал. Жизнь резко сыграла на понижение, превратив Веру в «пожилую девушку» — это странное понятие само родилось в ее сознании. Теперь хуже будет все чаще. Как пишут прегаденькие фейсбучники — коверкальщики языка, которые вызывали у нее дрожь омерзения, теперь ей тоже «фсёравно». С ранних безотцовских лет она не боялась жизни, принимая ее такой, какая она есть. Изводила, противно копошилась в душе тревога — не за себя и даже не за Ярика — вырастет, найдет свой путь, куда ему деться? — не за наличные условия жизни, а за судьбу их с Виктором мечтаний. Рука об руку, вдвоем им все было нипочем, любые преграды готовы были преодолеть — необоримая сила. Она считала его своим защитником от любых бурь века. Он был для нее словно становой хребет.

И вот закатилась звезда. Покинул он земную юдоль.

Мир стал бессолнечным, скучным и тусклым. Тропинки счастья на дорожной карте будущего стерты.

Здесь, в этом уютном кабинетике, не зная устали, они столько раз в высоколобых беседах согревали души совместной верой в грядущие радости, разумея, конечно, не денежные благости и не политические перемены, а свободу от тягостных дум о завтрашних днях — опять-таки не своих и не меркантильных, а всеобщих и судьбоносных. Понимание того, что она не будет одиноко брошена в беспощадные водовороты жизни, жило где-то в глубинах сознания. И это позволяло не бродить, спотыкаясь, по руинам своего бывшего счастья, отмежеваться от воспоминаний и личных горестей. Давило другое. Душа ее теперь беззащитна не только перед духовными мерзостями, но и, что еще страшнее, перед всевозможными вирусами, способными измотать, обессилить, а потом и вовсе взять душу в полон, прибрать ее к чужим рукам.

Чувство душевной беззащитности было опустошающим. Потеря любимого мужа, с которым она сроднилась не только в эмоциональном и бытовом, но и в высоком духовном смысле, означала, казалось Вере, нечто большее, чем бездонное личное горе. Недолго они набылись вместе. Склонная к вселенским обобщениям, она считала, что внезапная гибель Виктора, его неспетая песня, была слишком несправедливой, а потому судьбоносной. Получалось, по ее расчетам, что Донцов был из высокочтимого разряда преждевременных людей, гостем из будущего. Не хватило ему жизненного времени, чтобы исполнить заветное. Это чувство не сохой царапало ее ум и сердце, а глубоко вспахивало их плугом, заставляя думать о главном. На великом распутье, на самом-самом раздорожье он покинул ее — и для кого же расчистил место в истории? Для других защитников или для погубителей? «И погиб-то не у пристани, а в пути», — вспомнила она о неистребимом образе дороги в русской классической литературе, чему учили в институте.

Жуткое предчувствие каких-то всеобщих бед слишком сжимало сердце. И когда она пыталась заглянуть за пределы нынешнего перевалочно-перестроечного времени, что они частенько делали с Виктором, осмыслить, с каких сторон могут налететь ненастья-несчастья теперь, когда безвозвратно настало для него время последнего отдыха, ее мысли опять и опять упирались в беззащитность того образа жизни, который составляет смысл ее существования. В душе вздымался мрак, она словно блуждала в умственных потемках, духовное недомогание нарастало. В сознании — невнятица, путалось сущее и должное. А сквозь этот путаный туман неопределенности проглядывал неясный призрак Подлевского, за которым угадывался активизм и других людей его убеждений, — с ними, по ее мнению, популяцией подонков, с этой слизью, Вера интуитивно связывала удушающий смог, способный окутать Россию.

Физически она была полна сил, но чувствовала себя обреченной на медленную духовную смерть. Ощущала себя бесприютной птицей, которую согнали с гнезда. «Не дело между бабами счастливую искать», — случайно, не по ходу мыслей, но кстати вспомнила она Некрасова.

Прошлые обстоятельства жизни были исчерпаны. Ею овладело скитское смирение.

Через день, снова позвонив «телохранителю Вове», которого называла теперь Владимиром Васильевичем, она попросила машину, чтобы съездить в Малоярославец. Встреча с осиротевшими родителями Донцова вышла тяжелой. Влас Тимофеевич только и бормотал о том, что Витек успел посадить свою яблоню, ничего другого, обезумев от горя, вымолвить не мог. А Нина Никитична вспомнила, как после слова «ждем» закашлялась, поперхнулась перед словом «не дождемся». Вот они, знамения Божьи.

Потом, сидя на Витюшином кресле, она долго копалась в своем смартфоне, отсеивая тех, кому звонить уже не хотелось. И наткнулась на незнакомый номер. Только по сопоставлению дат вычислила адресата: это было в тот замечательный семейный день любви под выбежавшей из приокских лесов размашистой березой; Витюша забыл свой мобильник в Поворотихе и по ее смартфону звонил профессору из Курчатника и его супруге, замечательным людям, с которыми он обязательно должен был познакомить Веру.

Она набрала номер и, услышав женский голос, сказала:

— Здравствуйте, это звонит вдова Виктора Донцова.

Ответом было очень долгое молчание. Потом она услышала мужской голос:

— Мы очень не хотели бы терять с вами связь. Когда позволят обстоятельства, позвоните нам, мы будем терпеливо ждать. Очень ждать.

Как ни удивительно, почти такие же слова она слышала по телефону от мамы, когда отказалась от ее помощи в конторских хлопотах. Мама не плакала, не рыдала, не стенала, хотя говорила безжизненным, деревянным голосом. И тоже сказала: жду, как только сочтешь возможным.

Вера, предпочитавшая в полузабвении отлеживаться дома, выбралась на Полянку почти через неделю. Они выпили с мамой за упокой Виктора, и Катерина без слез, даже со странным спокойствием произнесла загадочную фразу:

— Я знала, что так будет.

— Что ты знала?

— В нашем роду свои скорби — все мужья уходят не своей смертью. Мамин муж, мой отец, погиб при корабельном взрыве. Мой муж, твой отец, спасая нас с тобой, из этого окна кинулся. Твой муж разбился в автокатастрофе. Такова наша семейная бабская участь. Я знала, ждала и... готовилась. Хорошо, что у тебя сын, может, прервется это проклятие? Не знаю, за что оно нам выпало. Может, за мамой или отцом какой грех числился? Времена были темные, в том сумраке родословная наша потерялась.

После второй рюмки они все же всплакнули, и мама, закаленная давней бедой, посоветовала:

— Ты в Поворотихе держись. Не раскисай, но и оттай немного. Сейчас-то ты окоченевшая, заледенелая. Я тебя понимаю, ты сейчас не в себе, а люди-то свое подумают. Девять дней, знаешь, это не поминки, когда горе водкой-пляской, пьяным весельем заливают. Девять дней — прощание, а оно должно быть достойным.

В Поворотиху Вера ехала Тульской электричкой до станции Тарусская, а оттуда автобусом. В траурном черном платке, она успокаивала себя тем, что санитарная маска до глаз скрывает лицо, позволяя не обнародовать горе и не привлекать сострадательных взглядов.

Впрочем, здесь никому ни до кого. Люди, изнемогавшие под грузом забот, углубились в себя, на лицах раздражение, недоумение, неприязнь, злоба, растерянность — среди случайных попутчиков незачем прикрываться беззаботностью. Мужчины с потухшими глазами, недолюбленные бабы, уставшая престарелость. Чуткость к чужой боли в дорожной лихорадке ушла на задворки.

За окном мелькали позолоченные осенью перелески, пустые поля с катушками сена. Времени на раздумья было с избытком. В расписании значились почти все остановки, люди входили, выходили, шастали туда-сюда, и вагонная суета постепенно отодвигала на периферию сознания размышления о вечном и общем, которые все эти дни терзали Веру. Сквозь обычную повседневную рюкзачно-поклажную сутолоку дальней электрички начинали пробиваться мысли о личном будущем.

Возвращаться в институт ей не хотелось: пальцем не покажут, но за спиной будут судачить о ее несчастье и жизненной прибитости. Там ведь и завистницы были; ее позднему, но очень удачному замужеству не все радовались. Теперь душу отведут, непомерными, неискренними жалостями в порошок изотрут. Нет, туда ни ногой!

Где же искать работу, когда подрастет Ярик?

Впрочем, это был не самый сложный вопрос. Веру не покидала уверенность, что в трудный час, коли он наступит, ее возьмет к себе Синягин — скажем, на должность референта. Образование позволяет, а с деловой документацией, этой тарабарской грамотой, она разобраться сумеет. В общем, на трудовом фронте все со временем уладится. Гораздо сложнее было с улаживанием душевных разладов, которым ни конца ни края. Веру страшила ее ненужность, возникшая после гибели Витюши. Ненужность — хуже рабства. С ним, в светлых надеждах на будущее она была словно у Христа за пазушкой, а на людях, как случилось на торжестве у Ивана Максимовича, стала бриллиантом чистой воды в оправе. Но Витюши не стало, и она теперь ноль без палочки. Далекая от наивности, Вера понимала: кому нужны умные речи одинокой женщины, вдобавок еще достаточно молодой? Где, в какой среде, в каком обществе может она попытаться воздействовать на обстоятельства жизни своей искренней верой в завтрашний день России? Да и сможет ли думать-говорить как раньше, когда все, что волновало ее, она как бы обкатывала в легких перепалках с Виктором, чьи согласия или несогласия будили мысль?

Кому она сейчас нужна? — шелестела Вера губами под маской. Зачем? Все прахом. Дело зашло слишком далеко, другая жизнь, духовное сиротство стучится в ее двери, и рад не рад, а встречай. Туман неопределенности застилал жизненную перспективу. Страшное чувство ненужности — навсегда! — бередило душу, ранило, жалило, удручало в тысячу раз сильнее, чем неустроенность матери-одиночки, перерастало в позорное, гиблое ощущение своей ничтожности. Трещина разлома жизни превращалась в пропасть.

Углубившись в себя, за несколько часов монотонной поездной и автобусной тряски Вера перебрала в уме все возможные варианты самостоятельной духовной жизни и, не узрев надежды, изверилась, опустила руки, погрузилась в темные глубины сознания. Морально она была готова к тому, что отныне ей предстоит — да! — всего лишь коптить небо. По милосердию кинуть якорь референта сбоку припёку в каком-нибудь коммерческом офисе, где началит знакомый Синягина, и дело с концом. Не жизнь, а мишура. Служить на совесть, не картавить, в подлостях не участвовать и до гроба тосковать воспоминаниями о радостях короткого и, видимо, непростительно яркого счастья с Витюшей. А что до исторических судеб... Да ей теперь и горя мало, хоть трава не расти. Известно, ключи без стока болотят землю, потихоньку трясина засасывает. Жизнь как жизнь: переходы, переулки, тупики.

Прекрасное прошлое обнулилось.

Душа уже не воскреснет.

И в то же время Вера ощущала, что еще не прибрана для душевного погребения. У женщин это важнее, чем у мужчин: женщина, предчувствуя скорую встречу с Богом, старается прибраться, загодя готовит похоронный наряд, это само собой получается, когда приходят сроки.

Но душой Вера оставалась неприбранной.

Дед собрал всех, кто знал Донцова.

По возрасту они были много старше Веры, и горький опыт жизни не впервые усаживал их за стол девяти дней. Обряд соблюдали строго, каждый и по-своему сказал свое слово о Викторе Власыче. Веру даже удивило, сколь по-разному эти люди воспринимали ее Витюшу, — с безусловной симпатией, но порой под очень неожиданным ракурсом. Конечно, об ушедших всегда говорят хорошие речи, однако искренность их угадывается не по напыщенному пустословию, не по звучанию избитых фраз или подбору пригодных к случаю слов, а по личным, не дежурным оценкам.

О Донцове говорили искренне, посмертные воздаяния были сердечными. В Поворотихе он оставил о себе добрую память.

Но, случайно заметила Вера, ни при одном тосте, — а их было немало, — никто, даже Цветков, не допивал рюмку до дна. По строгому, чинному поведению гостей чувствовалось, что этих людей собрала здесь не охотка выпить и закусить по случаю, а желание в память усопшего побалакать о том, что вообще творится на белом свете и в какой мере текущая жизнь совпадает с надеждами Донцова, безвременно ушедшего на российском перепутье, а в чем противоречит. Именно Донцов привнес в Поворотиху новые темы для разговоров и оценок, а потому к прощанию с ним гости словно готовились. И когда были соблюдены обрядовые обязательности, когда Антонина сменила тарелки, после закусок поставив на стол плотную еду, извечный виночерпий Цветков, захмелевший лишь чуть-чуть, вдруг ни с того ни с сего произнес в пространство:

— Помню, у нас в Поворотихе однажды бродяги-платоновцы объявились.

— Как же! — подхватила Крестовская. — Известная раскольничья секта. Шумят: распоследние, но свободные! Скитальцы-отшельники, своего града не имеющие. У человека, мол, нет ничего, кроме собственного тела, а Бог живет только на путях-дорогах. Их платоновскими бегунами называли. А на деле-то бродяжный промысел, среди них кавалеров амнистий немало.

— Из наших с ними никто не пошел, — подтвердил Цветков. — Они под Кирюху Тарабанова, версту коломенскую, бобыля, подкатывали. Говорили: дай нам лишнее, что у тебя есть. А у него и последнего-то не было. Но он к батюшке сходил — и наотрез. Каких только людей на свете нет! Чего только не бывает!

— А у нас так во всем: у кого лишнее, с того копейки берут, а кто на последнем держится, того скребут до дна, — продолжила Крестовская. Тяжело вздохнула. — Всех в церковь не загонишь, разные люди по земле шатаются.

Вдруг лицо ее расползлось в толстогубой улыбке.

— У нас вроде как присказка есть, по-светски типа анекдота. Идет служба, но один прихожанин не крестится — не молится. Батюшка спрашивает: «Что стряслось?» А он знай себе отвечает: «Я не вашего прихода».

«Ни с того ни с сего» Цветкова, вбросившего в разговор дурацкую, нелепую историю о платоновских бегунах, на самом деле было отработанной мужицкой хитростью, вековой уловкой деревенской застольной дипломатии, помогавшей подвести черту под прежней темой, чтобы открыть другую. Сам же Григорий через минуту и начал.

— А вот скажите, Галина Дмитриевна, — вцепился он в анекдот, — Лукашенка, он нашего прихода?

Крестовская ничуть не удивилась резкой смене темы, словно ждала чего-то в этом роде.

— У меня, Григорий, в голове, да и на языке только и вертится: не разбери-поймешь, уйдет Минск вслед за Киевом или нет. — И перебросила вопрос Гостеву: — Иван Михалыч, без вас нам не разобраться.

Гостев, как обычно, отозвался не сразу и не в лоб. Его ответы всегда были шире вопросов.

Но тут врезался Дед:

— Смотрю по телику 60-минутный бред, шах им в мат, и в толк не возьму, чего ждать. Сплошь свара идет по каждодневным фактам, каждый играет в большую политику, а на деле ни шьет ни порет. Либо ваньку валяют, либо дурака корчат. Шут их знает. Ни уму ни сердцу, только тревог нагоняют.

После Деда вступил Иван Михайлович, видимо обдумавший свой ответ:

— Не знаю, други мои, нынешние трёп-шоу, какие ни возьми, — я их тоже порой посматриваю, — и вправду «либо–либо». Они то ли по недомыслию сопли-вопли разводят, то ли им руки вяжут. Заказ дан водить людей за нос. Что они молотят, даже малости к реальности не имеет. Лукашенка к Путину зачем прилетал? До-го-вариваться. О чем — неведомо. Но одно несомненно: внесли ясность! Дорожную карту составили, все теперь и идет своим чередом. Лука что угодно может вслух говорить, но знает, что даром помощь уже не придет, заслужить надо. А тихановские, шествия уличные — щепки на реке государственной жизни, их унесет течением времени. Что в Минске на самом деле готовят, только Путин знает.

— Хорошо бы! — откликнулся Цветков. — А чего же по трёп-шоу сплошь тухлятина? Помню, у нас на «Серпе и молоте» много заказов для Белоруссии делали, а оттуда оборудование шло, рабочие хвалили.

— В больших играют, — вздохнула Галина Дмитриевна. — Как же, допустили к обсуждению внешней политики, вот каждый и дает жизни, изгаляется.

Но Иван Михайлович, получилось, высказался не до конца, на реплики застольных товарищей бровью не повел. Мысль его была глубже, а кривых речей он не любил.

— Понимаете ли, у каждого исторического явления есть свое время и свое место. Возьмите Крым. У России, у Путина и мысли не было в близкие десятилетия вернуть его домой. Но хвать — и антироссийский Запад устроил жуткую бучу на Украине, от которой крымчаки пришли в ужас и проголосовали за вхождение в Россию. Теперь возьмите Беларусь. Пока Лукашенко игрался с многовекторностью, назрел вопрос о бессмысленности союзного государства. Но Западу же неймется, он все своим аршином мерит, ему подавай все разом. И каков итог? Те самые договоренности в Сочи. Не знаю, доживу ли, но через сколько-то лет белорусы свой референдум проведут. Думаю, к тридцатому году управятся. Путину ведь надо в историю объединителем войти. Но пока спешить некуда, все идет аккуратно, тип-топ. А трёп-шоу волну гонят, крутёж-вертёж устраивают, может, и намеренно. Чтоб глубинные подвижки прикрыть.

— В обчем, спасибо Западу! — эмоционально провозгласил Цветков.

Гусев ответил спокойно:

— Спасибо не спасибо, но такой ныне исторический момент, что козни Запада оборачиваются выгодой России. Кто начинает — тот проигрывает. Почему так, сам не пойму. Рудокопный гном истории, он рук не покладает, роет без устали, без перекуров. Похоже, слом цивилизации надвигается, чего Запад еще не чует, бабушкиными сказками пробавляется. А сам, как пластырь, к гибельным порокам липнет. Но путинское постепенство, которое меня лично подутомило, сегодня, пожалуй, кстати. Наше дело — ждать и собой заниматься. Над нами сейчас не каплет, России надо выиграть время. Мы свои памятники уже посносили, теперь пусть Запад свои святыни крушит.

— Что-то мы таких речей в трёп-шоу не слышали, там словесная какофония, — проворчал Дед.

— Был бы среди нас Власыч, он, может, и возразил бы, — ершисто упорствовал уже слегка пьяненький Цветков, доливавший всем рюмки. — Меня Донцов сразу чем взял? Сделавшись богатым, остался с нами ровней. А какой-то прыщ, сморчок из района, который за десять лет службы цвилью, плесенью оброс, перед простыми людьми нос дерет. Все они там честь и совесть обнулили. Тут один приезжал с санинспекции, сунулся в «Засеку» и шумит: тяп да ляп, почему меж столиками меньше двух метров? А Валентина — она бабенка лихая — отвечает: в Поворотихе чужих нет, только начальство, как вы, пускаем; может, мне для вас на морду бюстгальтер нацепить? Он стушевался, говорит, отчет надо составить, штраф положено наложить. Под одну гребенку метут. Пральна я говорю, Иван Михалыч?

Гостев опять задумался, а Вера, по вдовьему статусу не принимавшая участия в общих дебатах, с благодарностью, хотя и чуть напыщенно, что простительно было для ее душевного состояния, подумала: «А ведь это они Витюшу провожают. Не пьянкой-гулянкой с показной слезой, а уважительной, достойной поминальной песнью. Кабы не он, разве шли бы в старом доме Богодуховых такие разговоры? Он, Витюша, вдохнул сюда это святое возроптание».

— Чего же вы хотите, Григорий? — наконец отозвался Иван Михайлович. — Господа ташкентцы как раз сейчас в низах и властвуют. Их время.

— А при чем тут Ташкент? — удивился Цветков.

— Так, уважаемый, окрестил их благоутробие рвачей государственного пирога незабвенный Михаил Евграфович, который Салтыков-Щедрин. Они всегда для правежа народных нравов наизготовке.

— Я слыхала, у них у всех за границей дома, а то и поместья. Но в Евангелии от Матфея пророчески сказано: «Где сокровища ваши, там и сердце ваше». Эти смердяковы, вся эта публика приказная, они Россию не любят, — вставила Галина Дмитриевна, видимо, чтобы предъявить свои литературные познания. «Хочут образованность показать!» — невольно шевельнулось в голове Веры.

Но Гостев понял, что Крестовская плавает в теме, и, опрятный в словах, деликатно поправил, сказав как бы по иному поводу:

— Писатели наши великие всегда с большой точностью свои взгляды излагали. Как перед Богом! Спроста ли у Достоевского ненавистник России убогий Смердяков зачат от безумной нищенки, а Безухов у Толстого Божьей милостью незаконнорожденный сын вельможи? В большой русской литературе, как в жизни, ничего случайного не случается.

Помолчали. Потом Иван Михайлович, видимо увлеченный неожиданным для таких застолий литературным разговором, воспоминательно продолжил:

— Я человек книжный, таким мать родила, таким и судьба выковала. Почему после пединститута в Поворотиху вернулся? В деревне читать сподручнее, жизнь спокойнее. Помню, в перестройку истеризм историзма настал, прошлое марать стали. А у нас в школе все чин чином. Но я, понятно, не думал, что в новой России с книгой обойдутся так жестоко.

— Да, дороговаты теперь книжки, — подтвердил Дед. — Да и читать-то, смотрю, ни у кого охоты нет.

Гостев задумчиво перебирал пальцами левой руки по столу. Его буйноволосую седую голову заполнили воспоминания. Он родился перед самой войной и детство провел рядом с отцом, вернувшимся с фронта инвалидом — рука скрюченная не сгибалась, в ней не хватало куска кости. Отец был колхозным бригадиром и всегда брал сына на осеннюю сельхозярмарку в Алексин. В Алексине был уникальный сосновый бор, где стояли дачи актеров Малого театра, Пашенная там летом жила. А с другого конца города, на удалении от Оки, на останках старого стадиончика шумело людное торжище. Колхозы и совхозы торговали прямо с грузовичков. В кузовах истерично бились, в свин-голос визжали поросята, меченные по спинам синими цифрами, удостоверявшими их вес. Испуганно бяшили овцы, и жались в кучу бараны, предчувствуя, что их берут колоть. В больших клетках квохтали куры и — запомнил Ваня — поднимали жуткий содом всякий раз, когда по выбору покупателя ловкий торговый парень виртуозно крючком цеплял пеструшку за голенастые ноги и выволакивал из клетки. Ведрами лился в мешки фуражный ячмень, на вес брали комбикорм. На рынок в избытке выбрасывали свежайшую убоину, и продавцам приходилось скидывать цену. Но гвоздем ярмарки были, конечно, полуторки с соломистым, сухим «мужицким» навозом — в сторонке, чтоб ни духу, ни паху. Навоз шел нарасхват, его сразу развозили по адресам.

А еще, врезалось в подростковое сознание, змеями вились очереди за шашлыками и ситро. Раздвигая тело толпы, осторожно вели свои выводки бабы-ребятницы. «Милости прошу к нашему грошу со своим пятаком!» — зычно кричал кто-то с луженой глоткой. А рядом звонко голосила с грузовичка баба: «Поросеночка берите! Ландрасики мясные!» Отец остановился поторговаться, но его перебил какой-то мужичонка, просивший подсвинка, рученца, да подешевле. Баба отмахивалась: «Отстань, видишь, нос утереть некогда. Сэкономить хочешь на выпивку». Мужик вдруг умолк, потом громко, серьезно сказал: «Во-первых, я вино в рот не беру. А во-вторых, с утра уже стаканчик пропустил, раздобыл окаянную». «Где?» — мигом откликнулась баба, но по дружному хохоту народа поняла, что ее околпачили. И сама рассмеялась: «Я об одном только и думаю: как бы моему мужичку подарочек с ярмарки привезти, вечерком покуражиться».

Те картинки живой жизни навсегда остались в памяти Ивана Михайловича. Но особо зацепило то, что он видел на самом краю торжища. Там впритык стояли два складных стола на «козлах», а на них навалом лежали читаные журналы и книги. По сей день помнятся иные названия: «Далеко от Москвы», «Даурия», «Два капитана»... Книги можно было перебирать, выискивая интересные, — глазам запрету нет, — стоили они копейки, и покупали их немало — в «лапотной» России считалось престижным привезти детям с ярмарки не только гостинец, но и книжку.

Так ярко, так отчетливо всплыла в сознании Ивана Михайловича та картина, что он вдруг обозлился на сегодняшний день и решил не таить своих переживаний. Сказал Деду:

— Андрей Викторович, вы, возможно, не знаете, каким обращением великий тульский гражданин Лев Николаевич Толстой начинал письма царю?

— Вчера знал, но, как на грех, с утра позабыл, — улыбнулся Дед.

— Так вот, он писал царю: «Любезный брат...» Да-а. А надысь я смотрел телепередачу, как правнук, а может, праправнук Льва Николаевича Толстого — наверняка не знаю, — ну тот, который у Путина служит, докладывал президенту по культурным вопросам. В струнку тянется. Обо всем в подробностях — от театра до цирка, но про книги, я насчитал, два кратких тезиса: книготорговля хиреет, издательствам худо. А слово «литература» даже не прозвучало. Праправнук Толстого...

За столом стало совсем тихо, посуда не звякнула. Никто пока не понимал, к чему гнет Иван Михайлович, но все знали: просто так он слова не скажет. Ждали.

Между тем Гостев, тоскливо вспоминавший, как на сельской ярмарке ласкал руками потрепанные книги, как мужики грубыми пальцами зазнай, без выбора, но осторожно, почтительно брали их для подарка, решил идти до конца:

— Думаю, все же это какие-то аппаратные игры. Не может быть такого, чтобы праправнук Льва Николаевича Толстого, сидящий рядом с президентом, не сделал много доброго для русской литературы. Сделает! Но другое беспокоит. Путин похвалялся, что ни одной книги про себя не прочел... Ну, не все же книги про него хвалебные, на которые времени жаль. А критика книжная очень даже полезна. Это не газетное тявканье. Во-вторых, читает ли Путин какие-либо книги вообще, один Бог знает, а нам неведомо. Спорт у него всегда на языке, а про литературу я от него слова не слышал. Он ее в министерство цифры замуровал, книжульки! Язык у нее вырвал, заменив духовное общение фанфарными книжными выставками. — Усмехнулся. — Литературный маскарад. Культурную дистанцию держит. Не понимает, что войдет в историю тюремщиком русской литературы. Ни единого живого слова о ней не сказал, а! В президентской библиотеке уже лет десять никого не принимал. В нее и не заглядывает, наверное. Новые книги необрезанными стоят, вернее, теперь-то все в пленке. Чувствуется, ни по службе, ни для отдыха библиотека ему не нужна. Так, для порядка держат... Вот, Андрей Викторович, и ответ, отчего у людей охота читать пропадает.

Цветков, уловивший лишь часть из сказанного, рубанул:

— Я тоже слыхал — с места не сойти! — как он говорил, что ему плевать на всякие забугорные оскорбления. И верно, плевать!

— А мне, Григорий, не плевать, — твердо ответил Гостев. — Это мой президент, я его от души на царствие благословил, а он моей гордостью пренебрегает. Ты что, главное российское ругательство не знаешь? Твою мать тронут, сразу по физиономии ответишь. А тут президента великой страны оскорбляют — и плевать! Эрдоган за карикатуру в суд подал, вся нация турецкая возмутилась. А нам — плевать. Читал бы побольше, понимал бы получше, что для народа авторитет царя важен. А он вишь какой удалой: про себя книг не читает, на оскорбления поплевывает.

— Так ему что ж, на каждый чих пальцем тыкать? — не унимался Цветков, все же немного хвативший лишку.

Галина Дмитриевна решила поддержать Гостева:

— Ну что вы, Григорий, упрямитесь? — Со смехом добавила: — Упрямый муж вечно поперек постели лежит.

Но Иван Михайлович ответил по делу:

— Зачем же в открытую драку с подлецами ввязываться? У царя такие ответы есть, что обидчикам мало не покажется. В другой раз язык-то прикусят. А главное, народ не будет чувствовать себя оскорбленным. Ты же знаешь: нас тронут, мы умеем в зубы дать. А тут обиду за обидой проглатываем, потому что царю наплевать...

Аккорд вышел достойный памяти Донцова, и Дед подмигнул Цветкову:

— Гришка, а ну-ка, долей по полной.

Когда виночерпий выполнил указание, Дед поднялся, строго сказал:

— Светлой памяти Виктора Власыча. Царство ему небесное.

На этот раз все выпили до дна.

18

После Нового года Устоев позвонил Синягину:

— Иван Максимыч, есть потребность пообщаться. За городом. — Это означало, что тема не деловая.

— Та-ак... Прибывай-ка на обед в воскресенье. Клавдия будет рада.

— Мне удобнее после обеда, часов в пять. Да и настроение не застольное.

— Понял. Пришлю машину в шестнадцать часов, ты же по воскресеньям безлошадный.

По пути Петр Константинович еще и еще раз обдумывал предстоящую встречу. Разговор затевался необычный, Синягин будет поражен. Но, во-первых, без Ивана Максимовича тут никак не обойтись, а главное, именно с этим бывалым, прочным мужиком, познавшим и святое товарищество, и людскую неправду, сполна владеющим опытом жизни, можно посоветоваться по жгучим и жгущим вопросам. Привычное Устоеву военное мышление уподобляло беседу с Синягиным своего рода стратегическому предполью. Формально она ничего решить не могла, но от того, как она сложится, как повернется, удастся ли им найти общий язык, поймет ли Иван Максимович суть дела, угадает ли глубину стратегического замысла, — от этого будет зависеть дальнейший ход устоевской жизни. Вспомнился Высоцкий: «По обрыву, по-над пропастью, по самому по краю». А ведь так оно и есть. Он, Петр Константинович Устоев, волею случая оказался на самом краю, по-над пропастью, куда при поражении может рухнуть и разбиться в осколки его судьба.

Но без самооглядки, открыто, положа руку на сердце, как на исповеди, говорить нельзя. В карете четверней не подъедешь, покровы нужны. Глубокий маневр задуман.

Как все сложится?

Они сели в глубокие, на «аглицкий» манер, удобные каминные кресла перед ворковавшим, весело порхавшим по сухим полешкам огоньком, жару почти не дававшим. Его тепло и не требовалось, дом отапливала газовая котельная. Красивый большой камин с кованой решеткой — для уюта и полумрака. Между креслами наборный столик с бокалами, початым коньяком.

Сперва по капельке выпили за встречу.

— Ну что, Петр Константинович, Трамп уже не пишет в Твиттер и не пляшет твист? Если с военной колокольни, чего ждать? Кстати, может, тебе итальянского Кьянти плеснуть или испанского Риоха? Для Божоле не время, а «Вдовы Клико» нет, не обессудь.

Без галстука, в сером гражданском костюме нараспашку, пошитом по его статной фигуре, Устоев выглядел элегантно и в то же время неофициально, вровень с Синягиным, облаченным в просторный домашний свитер. Тет-а-тет они уже давно общались на «ты», и генерал ответил:

— Понимаешь, Иван Максимыч, проблем немало. Но по-крупному армия сейчас в порядке. Не только технические, оперативные вопросы, но сам дух. Как бы тебе сказать... Помнишь, тридцать лет назад одному комдиву дали Героя за стрельбу танковыми болванками?

— По Белому дому?

— Так его в иные высокие кабинеты со Звездой не впускали. Сперва отцепи, потом входи. Мелочь вроде бы, а за ней — настроения, отношения. Генералитет — в рабочем режиме, не на нервах, должностной чехарды нет. Так что Трамп, Байден... Когда Капитолий громили, я не про Штаты — про Россию думал. Американцы кричат о «продвижении демократии», но обанкротились — надо же, заблокировать в Твиттере, Фейсбуке действующего президента Трампа! Вот это свобода слова! Без проблем нарушают первую поправку к Конституции! Они теперь никому не указ, пора пудовые замки повесить на «мягкую силу», через которую они у нас «двигают демократию», а на деле готовят майдан. На вашем юбилее о подрыве изнутри много говорили. Сейчас самое время с этим подрывом покончить. Чего бисер перед свиньями метать?

— Ну, ты же знаешь, есть у нас желающие быть святее папы римского. Скажем, «Эхо» они закрыть не позволят, хотя оно устами Ходора к вооруженной борьбе призывает.

— А зачем закрывать? Отцепи его от Газпрома, пусть иностранным агентом живет, и дело с концом. Да ладно, хватит про эту муть проамериканскую, со Штатами все ясно.

Синягин кивнул, сделал перебивку:

— Кстати, ты вторую-то звезду на погонах не обмыл, зажал. Тоже мне новожалованный...

— Не до этого сейчас, Иван Максимыч. Придет время, отпразднуем. Ты свой юбилей тоже с запозданием отметил.

Но позиция генералитета его все же интересовала.

— А скажи-ка вот мне, что на Кавказе происходит? Похоже, в связи с Карабахом очень уж турки активизировались.

Устоев помолчал, потом сказал:

— Извини, придется вроде как лекцию прочесть. Наши телевизионные болталы столько напутали, что и впрямь не все людям понятно... Конечно, Россия вовремя миротворцев в Карабах ввела. Но надо отдать должное государственному мышлению Алиева. Что ему стоило пару суток с соглашением потянуть, тем более турки этого очень жаждали. За два дня Алиев весь Карабах взял бы. Как говорится, получил бы ключи от города. Почему остановился? Потому что мудрый. В Карабахе с подвоха турок могла страшная резня пойти, второй геноцид, и Алиеву не отмыться. А он свое дело сделал: Карабах — территория Азербайджана, и постепенно разберемся. Но главное — турки, без них войну не выиграть. Вот Алиев им и подписался. А теперь, когда победил, зачем ему альянс по созданию великого Турана, чем грезит Эрдоган? У Алиева своя сильная страна, где он полновластный хозяин. Россия от него ничего не требует, а турки тянут на роль «шестерки» при возрождении султаната. Сейчас-то Алиев перед ними вынужден заискивать. Но начнет аккуратненько отходить, вот увидишь. Красиво, по-восточному. Он уже на параде заявку сделал, пустив много российской техники. Зря ли соглашение на пять лет заключил? Много! Мог бы и годком обойтись. Ан нет, присутствие российских войск его устраивает, как бы противовес Турции. Умный, говорю, политик. И Путин это учел. В общем, на Кавказе мы закрепились. Откровенно говоря, ход конем сделали, турок по рукам-ногам связали. А с Азербайджаном — друзья.

Синягин слушал молча и в конце произнес только одно слово:

— Здраво!

Устоев встал, прошелся по залу, разговаривая как бы сам с собой:

— Другое, Иван Максимыч, беспокоит. За океаном вызревает доктрина «Справедливой силы», модификация рейгановского «Мир через силу». А что такое справедливость по-американски, нам с тобой хорошо известно. Скверна благочестия.

— А ты спину-то держишь! — одобрительно сказал Синягин.

— А знаешь, Иван Максимыч, как сто лет назад в Париже узнавали русских офицеров, ушедших в иммиграцию? Они ведь и таксистами работали, а их узнавали сразу. По осанке, по прямым спинам! Это не россказни, во многих мемуарах проскальзывает. У русского офицера спина всегда прямая, его и возраст не горбит. Ну и характер не гнучий.

Синягин налил себе три капли, выпил. Сказал:

— Ну что, теперь к делу?

Устоев откинулся в кресле, помедлил.

— Да дела-то вроде бы и нет. Как говорят американцы — прайвеси, территория частной жизни. Ты ведь мою историю знаешь...

— Знаю, что у тебя жена погибла в автокатастрофе и ты вдовец с двумя детьми на руках. Что еще?

— Верно. Так и написано в личных документах. Все соответствует. А рассказать, что в жизни не так, я могу только тебе. Потому советоваться и приехал.

— Не пугай. Что не так?

— А то, что я с женой в разводе был, случайно не успел оформить. А уж когда случилась трагедия, сам понимаешь, зачем перед начальством душу выворачивать.

Синягин молчал.

— Ты своему слову верен. Вопросов не задаешь, чтобы я сам всю правду рассказал. А она не простая, моя правда, внутри нее сложная проблема зашита... Женился лейтенантом, когда служил на точке, сто верст от райцентра. Но вскоре понял, что угодил в классический военно-полевой роман. Ты знаешь, для нашего брата не так уж редко, что муж и жена не одним миром мазаны. Всю жизнь так живут, и слава богу. Служба, она помогает сердце в узде держать. Но у меня случилось осложнение: рожать не хотела. Говорила: условия для детей создай, тогда и рожу. Не стану, Иван Максимыч, в детали вдаваться, но факт в том, что условия — в ее понимании — возникли только в Москве, когда я генерала получил. Тут она мне двойняшек и подарила. — Помедлил. — Я был счастлив. Но генеральшу светский тлен одолел. Как-то вернулся из отлучки вечером — девчонки спят, а ее нету. Только к часу пришла, да навеселе. Под настроение, как на блюдечке и преподнесла: лучше тебя мужики есть...

— Погоди, — прервал Синягин. — Говоришь, на точке сошелся. А она из каких? Офицерская дочь?

Устоев замолчал надолго, борясь с желанием выплеснуть накопившееся. Но ответил спокойно, как бы между прочим:

— Наемная продавщица в буфете... А что мне после ее признаний оставалось? Не выяснять же, кто ножку подставил, чьи душевные красоты ее увлекли. Взял мундир, снял однокомнатную квартирку — обстановка отеля, две трети зарплаты на девчонок отдавал. Вот и все, началась другая жизнь, оглоблями назад. Как говорится, карандаши исписаны. Я и в Москве-то почти не бывал, из командировок не вылезал, там да сям. И вдруг получаю известие: ваша жена разбилась в пьяной аварии. Вот он, мой фунт лиха. Понятно, я концы и схоронил.

— Та-ак, — уже не сказал, а хмуро крякнул Синягин, налив себе еще три капли. — Чужая душа потемки. Мир меняется, а порядочные люди остаются все такими же, оттого им и жить труднее. Ну, продолжайте, ваша мрачность...

— Да я вроде все сказал.

Иван Максимович разозлился:

— Слушай, Петр Константиныч, ты из меня простачка не лепи. Теплое с мягким не путай. Я из староверов, у нас одноголосое пение в почете: приехал на переговоры, вот и пой. Я среду вашу знаю: перед переговорами дают директиву с конкретной позицией: чего добиться, где можно уступить, где ни шагу назад. И ты такую директиву сам себе задал. Чего мнешься? Жарко, как эскимосу в Африке? Расстегнись. К делу, к делу!

Между тем Устоев двигался по выверенному плану и как бы под нажимом Синягина, якобы нехотя, вынужденно перешел к делу:

— Иван Максимыч, коли так, войди в мое положение. Пятилетние двойняшки на руках, а я в разъездах. Из Перми старый товарищ — на той точке начинали — прислал тещу, чтобы сидела с девчонками. Квартира моя, развестись, выписаться не успел, но живу в съемной, на Хорошевке, чтоб не мешать. — Резко прибавил голосу и эмоций. — Да эта бытовуха, черт бы с ней! В другом проблема: девчонки растут, через пару лет планирую в президентский пансион их отдать. А Артемьевна, она не пушкинская Арина Родионовна, детей от души холит, а воспитание... Сам понимаешь. Как бы не загубить девчонок, возраст самый восприимчивый. Глядишь, в интернетном болоте утонут.

Устоев выговорил боль, отвел душу и налил себе немного коньяка.

Синягин долго о чем-то соображал, потом спросил:

— Говоришь, за советом приехал?

— Ты, Иван Максимыч, по жизни человек мудрый.

— А совета... совета какого испрашиваешь? Ты мне, Петр Константиныч, голову не морочь. Может, попросишь за ломану полушку другую домработницу подыскать? По моему статусу и чину домработницами заниматься — в самый раз, и к масти, и к месту. Говори прямо, за каким советом прибыл.

Устоев упрямо молчал. Он, конечно, знал, что сказать, сто раз обкатывал те несколько судьбоносных фраз, которые заготовил давным-давно и словно «Отче наш» повторял по пути к Синягину. Но генеральская сдержанность, вручаемая вместе со звездами на погонах, не позволяла дать волю чувствам. Такой матерый мужик, как Иван Максимыч, надеялся Устоев, сам сообразит, о чем речь, и начнет тот разговор, ради которого Устоев и приехал.

Синягин поднялся с кресла, расхаживал по залу. На его светло-коричневом свитере плясали отблески каминного костерка, за плотной фигурой метались тени. Он подошел к аккуратной кованой полешнице, взял пару поленцев, подбросил в огонь. И снова принялся кружить по каминному залу.

Не так часто бывает, чтобы два сильных, мощных мужика, наживших колоссальный жизненный опыт, два зубра, в очном поединке не противостояли бы друг другу, пусть и подспудно, ища свою выгоду, а, наоборот, всей душой стремились понять один другого ради разгадки сложных головоломок судьбы и жизни. «Не тот человек Устоев, — раздумывал Синягин, — чтобы прикатить ко мне по поводу устройства своих дочерей — сам справится! — а уж тем более упоминать о какой-то домработнице Артемьевне. Глубже, много глубже скважина. Он, конечно, знает, с каким советом ко мне обратиться, да ждет, чтобы я первым обозначил тему. Карахтер! Я бы на его месте вел себя так же. А чего, собственно, он мнется, деликатничает? Почему темнит? А-а, ведь сказал же — прайвеси! И какая-то еще в этом деле проблема зашита!»

Но нет, не глуп, совсем не глуп Иван Максимович Синягин, чтобы не сообразить, в чем дело, чтобы не добраться умом до самого заветного. Снова перебрал в башке рассказ Устоева — слово в слово. Ну, конечно!

Остановился перед Петром Константиновичем. В своей манере спросил в лоб, напрямую:

— Значит, воспитательницу для своих двойняшек ищешь?

Устоев молчал. И Синягин, удостоверившись в правоте своей догадки, расплывшись в улыбке, воскликнул:

— Петр, ну ты и стратег! Первой статьи! Не зря тебя в академии учили... Все я понял и готов с благодарностью тебя обнять. Достойно! Займусь вопросом со вторника. Взапуски!

— Спасибо, Иван Максимыч, я только на тебя и рассчитывал. Но хочу заранее оговорить ряд условий. Сам понимаешь, дело тонкое, тоньше некуда, а стратегия без тактики — что ружье без пули, бутафория.

19

Отстранившись от мирской суеты, Вера с сыном на зиму осталась в Поворотихе. Здесь было удобнее, тем более с учетом пандемии, бушевавшей в Москве. Ярик почти весь световой день возился во дворе, и Дед — мастер на все руки — измудрил хитрую, на три движения, задвижку в калитке, выходившей на трассу, чтобы любопытный несмышленыш ненароком не выскочил под колеса машин. Вера помогала стряпать Антонине, учиняла постирушки, бегала в магазин, чистила от снега дорожки — городская, но не тепличный фрукт. Пережитое горе было страшным. Однако слезами она не умывалась, ночами пила снотворное, по знакомству добытое Антониной в Алексине, чтобы не чрезмерно одолевали думы о прошлом. Наверное, это и называется круговращением жизни. За компьютер не села ни разу, что творится в мире, за пределами Поворотихи, что у людей сейчас на языке, ее не интересовало. Все замерло на мертвой точке — ни туда ни сюда.

Но раньше-то она была сорвиголова, все нипочем, со дна морского что хошь достанет. А теперь спокойная, воды не замутит, божья коровка. Никому до нее теперь нет дела. Но и ей отныне нет дела ни до кого. Добровольное изгойство. Вопросов к будущему у нее не было, ей оставалось лишь полагаться на природный ход вещей.

Пару раз приезжал Владимир Васильевич, привозил подарки Ярику, вкусности к столу, а главное, деньги, сбивчиво объясняя, что друзья Виктора Власыча — и в столице, и на Южном Урале — намерены бережно и не скупо опекать Веру Сергеевну и ее сына. Дед и Антонина благосклонно кивали головами: видать, добрую о себе память оставил Донцов.

— Щи лаптем хлебать не будешь, — с напускным равнодушием констатировал Дед. — Не на бобах. Над копейкой трястись не придется.

Но однажды Владимир Васильевич сообщил по телефону, что прибудет завтра в двенадцать дня, чтобы увезти Веру в Москву: ей назначил неотложную встречу Иван Максимович. Вера на этот счет особенно не заморачивалась, предполагая, что речь пойдет о какой-то работе — в будущем, когда Ярика определят в детсад. Но видимо, работа не такая уж простая, — и значит, с приличным окладом, — а потому к ней придется готовиться загодя.

В день отъезда она не без труда натянула на себя любимое трехцветное платье Витюши — от зимней спячки слегка раздобрела. Отвыкнув за несколько месяцев, долго возилась с макияжем, накрутила самодельную прическу с локонами вдоль щек, осмотрела себя в зеркале. Хотя не весна, на щеках кое-где повылазили слабенькие веселые конопушки. Хотела замазать кремом, потом подумала: «И так сойдет. Какая есть, такая есть».

В машине она сидела сзади и с Владимиром Васильевичем, который беспрестанно «висел» на телефоне, практически не разговаривала. Дежурные «Как живешь-поживаешь?», «Как Ярослав?» — вот и всё.

Предстояла встреча с Синягиным, и, вполне понятно, в памяти возникал тот замечательный день в загородном доме Ивана Максимовича. Да, она тогда дала жизни! Жгла! Витюша потом сказал: «Прима!» Боже, как давно это было... В какой-то другой, совсем-совсем другой жизни. Да и было ли это с нею? Возможно, просто наваждение.

Какое это теперь имеет значение?

Чтобы не пересекать загруженную пробками Москву, они заехали по Кольцевой, через Волоколамку, и Вера, казалось, равнодушная ко всему, тем не менее поразилась укромному, окруженному соснами береговому пятачку, где пряталась городская резиденция Синягина. А уж вид на Химкинское водохранилище с пятого этажа и вовсе ее изумил. К природе она никогда не была равнодушна.

Иван Максимович встретил Веру, как ей показалось, сильно не в духе, туча тучей. Велел Владимиру Васильевичу оставить их наедине, и тот плотно закрыл распахнутые наружу двустворчатые двери кабинета.

Начал для разминки:

— А знаешь, Вера батьковна, почему у меня все двери наружу? Классиков читать надо, классиков. Лев Толстой писал в дневниках, что все двери в их доме открываются вовнутрь и что в этом причина всех несчастий. Я когда-то вычитал и учел...

Но потом долго разговаривал с кем-то по телефону, а Вера, не подозревая, что сидит в том же кресле, какое раньше предназначалось для Донцова, в расстроенных от холодного приема чувствах пыталась угадать, зачем она понадобилась Ивану Максимовичу — вдруг, спешно. Откуда ей было знать, что великий душевед Синягин нарочно разыгрывал перед ней спектакль, имитируя плохое настроение?

Наконец начал расхаживать по кабинету. Спросил:

— Вера батьковна, ты знаешь, зачем я тебя позвал?

Вера только плечами пожала.

— У меня есть к тебе просьба. — Нажал голосом: — Личная! Глубоко личная, моя. Выполнить ее в твоих силах. Уважишь ли мою просьбу, не знаю. — И продолжил мерить шагами кабинет, заложив руки за спину, держа Веру в состоянии растерянности. Она-то полагала, речь пойдет о будущей работе, а тут — личная просьба.

Иван Максимович вдруг остановился прямо перед ней, сказал, глядя в упор, в глаза:

— Мой самый близкий друг угодил в очень сложную жизненную пертурбацию. Неловко это тебе говорить, — сама понимаешь почему, — но у него такая же стряслась трагедия: жена погибла в автокатастрофе. На руках пятилетние девочки-двойняшки, а его посылают в длительную загранкомандировку государственного масштаба, и отказаться нельзя. Что делать?

Вера, пораженная услышанным, не могла прийти в себя, молчала.

— Ты, Вера батьковна, сидишь с сыном. Когда придут сроки, найдем для тебя хорошую работу. Но сейчас я ставлю вопрос в лоб: не согласишься ли ты взять на воспитание этих девочек? Проблемы обеспечения не существует. Более того, оформлю тебя самозанятой, чтобы шел стаж. — Отошел к окну, повернулся к ней спиной. — Товарищ мой, о котором я горячо пекусь, человек солидный, но его не называю, хочу от тебя принципиальный ответ услышать. Не в отце дело — в девочках. Через два года он отдаст их в президентский пансион, а до той поры что делать? За ними сейчас смотрит деревенская бабуля, кроме кухни и чистого белья, ни о чем не знает. Я хочу, я жажду помочь товарищу. Вот такая у меня к тебе просьба. Крепко запомни: лич-ная!

Вера приходила в себя постепенно. Предложение было столь неожиданным, что поначалу у нее голова кругом пошла. Взять на воспитание двух малых детишек! Сама мысль об этом не только не выглядела дикой, абсолютно неприемлемой, а скорее наоборот, как-то даже ласкала воображение. Но что значит на воспитание? Кто отец двойняшек? Не абстрактно-отвлеченные, а сугубо практические вопросы начали настойчиво тесниться в уме и в сердце.

Она молчала.

Синягин тоже молчал. Сел за письменный стол, крутил в пальцах карандаш.

— Иван Максимович, — наконец сказала она, — вопрос слишком серьезный, я не могу на него ответить, не зная, не понимая подробностей.

В душе Синягина прыгнул зайчик: согласна! Но он продолжал молчать, ожидая главного вопроса. И этот вопрос прозвучал:

— Во-первых, кто отец?

— Понимаешь, Вера батьковна, — совсем другим, теплым, отеческим тоном заговорил Иван Максимович, — в данный момент этот вопрос даже интересовать тебя не должен. Конечно, со временем узнаешь. Но важнее то, что товарищ мой уезжает надолго, никаким манером в процесс воспитания вмешиваться не будет, как говорится, инспектирование не предусмотрено, все в твоей воле. Если ты дашь согласие, тебе вверят девочек, как маме родной. Я же тебе в десятый раз говорю: это моя личная просьба. Я тебя знаю, я тебя насквозь вижу, я тебе верю аб-со-лютно. — Сломал карандаш, встал из-за стола. — Моя, моя, моя просьба! Товарищ мне полностью доверяет, а у меня на тебя надежда. И пока мы с тобой не нашли общий язык, кто да что вообще не имеет значения. Ты от себя иди, от своей души. Все другие обстоятельства — прочь, прочь, прочь! — И, явно сбивая с мысли, вдруг спросил: — Кстати, ты на самолетах летала?

— Конечно, — удивилась Вера.

— Обратила внимание, что в правилах безопасности указано: при разгерметизации сначала наденьте маску на себя, а уж потом на ребенка?

— И что?

— А то, что трагический опыт авиакатастроф учит: чтобы спасти ребенка, мать должна сперва о себе подумать. Поняла? О себе, о себе думай.

Вера Богодухова никогда не страдала ни от недомыслия, ни от бездумной созерцательности. А жизнь с Донцовым научила ее глядеть на мир широко, всеохватно, не только различая сиюминутные подробности, но и оглядывая умственным взором всю совокупность жизненных обстоятельств. Слушая Синягина, она ощущала, что он, не зная, не ведая, дает ей возможность воплотить в явь давнюю, из сладких снов материнскую мечту. Неспроста же они с Витюшей планировали второго ребенка. Как счастлива была бы она, если б носила сейчас под сердцем еще одно Витюшино подобие... Она готова была сразу, не медля ни минуты, сказать Ивану Максимовичу «да!». Однако в окружающем ее мире витало нечто такое, что заставляло страшиться ответственности, которую она возьмет на себя, приняв на руки не своих детей. Разумеется, этот страх не касался бытовых подробностей жизни, тем более — она обязана была здраво, трезво учесть это — проблем с обеспечением у многодетной матери-одиночки не возникнет. Страх произрастал в тех глубинах сознания, где мог родиться только один и бесспорный ответ — «нет!».

— Если возникают вопросы, давай, — нажимал Синягин. — У меня есть ответы на любые твои вопросы. Будет нужда, сунем кому надо барашка в бумажке, это мы умеем.

Вера собралась с духом, спокойно, внятно сказала:

— Иван Максимович, если говорить честно, от души, о таком варианте я могла лишь мечтать. — Синягин радостно закивал головой. — Ведь мы с Виктором еще о двойне мечтали! — Синягин совсем расплылся в улыбке, но в следующий миг получил такой мощный удар в зубы, от которого не сразу оправился. — Однако, уважаемый Иван Максимович, существуют обстоятельства непреодолимой силы, такой форс-мажор, который заставляет меня сказать твердое, бесповоротное «нет!».

— Как-кой так-кой форс-мажор? — Синягин от неожиданности даже стал слегка заикаться. — Никаких внешних обстоятельств не принимаю. Все в наших силах.

— Я не вправе рисковать не своими детьми, — уточнила Вера. — Взять их к себе означало бы подвергнуть их страшной опасности.

— Страшной опасности? — эхом растерянно повторил Синягин. — О чем ты говоришь? Вера батьковна, какая такая опасность?

Ни дипломатничать, ни галантерейничать было уже невозможно. Разговор пошел прямой, жизненный. И Вера жестко ответила:

— Есть сила, которая уже дважды пыталась погубить меня. Но я была под защитой Донцова и ничего не боялась. Донцова нет, и эта злая сила не сегодня завтра вновь напомнит о себе. Снова начнет угрожать — жду со дня на день. Я не вправе рисковать дочерьми вашего товарища.

Синягин от столь прямого и резкого ответа как бы обалдел, чего с ним никогда не случалось. Завопил дурным голосом:

— Какая злая сила? Кто или что? О ком или о чем ты говоришь? — Очухался, слегка успокоился, тоже резко сказал: — Имей в виду, у нас на любой крепкий сук острый топор найдется. Духом не падай. — Требовательно повторил: — О ком или о чем речь?

Вера ответила кратко:

— Его зовут Подлевский.

— Подлевский, Подлевский... — принялся вслух перебирать Иван Максимович. — Нет, не слышал. Кто таков? Что за птица?

— Его знает Владимир Васильевич.

— Владимир Васильевич?! — С необычной для его неторопливой манеры прытью метнулся к дверям, распахнул их настежь, во весь рот, что было сил закричал: — Владимир Васильич! Сюда! Ко мне! Скорей! Сей момент! Где ты, мать твою?

В кабинет ворвался изрядно испуганный Владимир Васильевич. Сработал профессиональный инстинкт: Вера с внутренним смешком, хотя ей было совсем не до смеха, заметила под откинутой полой его пиджака расстегнутую кобуру.

— Садись! — рявкнул Синягин, указав пальцем на кресло у дверей. — Говори все, что знаешь о Подлевском.

Владимир Васильевич кинул быстрый вопросительный взгляд на Веру, она кивнула головой, встала и подошла к дальнему окну с широким видом на замерзшее Химкинское водохранилище.

Иван Максимович почти не задавал вопросов, угрюмо сидел за письменным столом и вертел в пальцах карандаш. Когда Владимир Васильевич рассказал, как папаша Подлевского принудил к самоубийству Сергея Богодухова, как нынешний Подлевский пытался завладеть Вериной квартирой и как подготовил пожар в Поворотихе, Синягин сухо процедил:

— Спасибо. Иди.

— Иван Максимыч, вы его один раз видели, — вставая с кресла, напомнил Владимир Васильевич.

— Я? Где? Когда?

— Помните, на Рублевке было большое заседание по американским санкциям? Вы там много выступали. Он за столом сидел, но молчал.

— Нет, не помню, — отмахнулся Синягин. — Иди.

Подошел к Вере сзади, осторожно обнял за плечи.

— Настрадалась моя девочка, такое из памяти не выкинешь. — Помолчал. — Дело серьезное, я принимать решение не вправе, не мои дети. Да и вообще, задача усложняется. Возьмешь ты двойняшек или не возьмешь, как их отец воспримет твое «нет!» — это один вопрос. Но теперь во весь рост вырастает другой: как защитить тебя от супостата? Этого Подлевского на месте не положишь, не прихлопнешь, он не сам по себе, он — олицетворение... — Кого или чего, не сказал. — Увертливый слизняк, пройдоха, по мелочам размениваться не придется. — В его интонации Подлевский уже звучал как бы во множественном числе. — Ни шагом, ни локтем его не измеришь. Крашеный, видать, картон. — Для Синягина это была высшая степень подличанья. — Блеск и треск.

Вернулся к письменному столу, мягко, по-отечески продолжил:

— Давай-ка, Вера батьковна, с тобой так договоримся. Три денька ближайших побудь-ка в Москве, не езжай в Поворотиху, чтобы туда-сюда за сто верст не кататься. А я тут разберусь кое в чем, может, снова увидимся. Посоветоваться мне с нужными людьми надо, и ты, возможно, понадобишься. Как у нас говорят, будь под рукой.

В пустую квартиру Вера ехать не хотела, и Владимир Васильевич отвез ее к маме. В тот вечер они очень долго сидели за чашкой чая, сетуя на свою женскую долю, советуясь о дальнейшей жизни, а в общем-то плакались друг другу.

Синягин позвонил Устоеву сразу после отъезда Веры, и в тот же вечер Петр Константинович был в Покровском-Стрешневе.

Сперва по совету Ивана Максимовича он заперся в одной из комнат со старшим охранником и из первых рук выслушал рассказ о похождениях Подлевского. Потом всего-то четверть часа они оставались с Синягиным наедине. Обсуждать было нечего, все предельно ясно.

— Петр, ты понимаешь, как теперь высвечивается вопрос? — спросил Синягин, чтобы согласовать позиции.

— Еще бы!.. Но меня вот что смущает, беспокоит. Мы с тобой одно планировали: договаривались, что моего имени она пока знать не будет. А теперь все так прескверно поворачивается, что мне придется ей открыться. Самому. Не кстати...

— Ну, что кстати, а что не кстати, только сама жизнь показывает, — с подтекстом вставил Синягин.

Устоев глазом не повел, закончил мысль:

— Без этого уже не обойтись, дело гораздо глубже, чем думалось.

— Но стратегия, насколько я понимаю, прежняя?

— Тактика меняется, дорогой Иван Максимович, тактика! Как принято у нас говорить, кризис прогнозов. Я ведь на что рассчитывал? Уйти в тень на пару годков, а там и видно будет. Но тут — жизнь на кону! Возникли такие обстоятельства, что лично обязан быть на переднем крае. У камина, когда мы с тобой по тактике мужской разговор вели, я тебе душу выложил. Сказал, что, впервые ее увидев, сразу понял: неисцелимо! Глаз не мог поднять, боялся взглядом встретиться — она бы все вмиг прочитала, создалась бы неловкость. А тут мне предстоит с ней напрямую общаться. Как себя упрятать?.. Трудно, Иван Максимыч, очень трудно. Она ведь вдовьи слезы еще не выплакала. Ну ладно... Мне нужны сутки, чтобы поднять все по Подлевскому. Но чувствую, проблема не простая, не в нем дело. Вера Сергеевна не зря сказала, что речь идет о неких силах, на пути которых стояли она с Донцовым, да и мы с тобой на их пути стоим... С Верой Сергеевной встречусь послезавтра, связь через твоего охранника. Только вот где встретиться?..

На прощание они приобнялись, словно перед боем, и Синягин сказал:

— Мы с тобой не существа мужского пола, а самые что ни на есть мужики. И давай без цирлихов. Что там да как, пока неизвестно. Но если вдруг понадобятся ресурсы, чтоб какие-нибудь полозья подмазать, звони сразу. У генералов в этом смысле не слишком густо.

Между тем вопрос «где встретиться с Верой Сергеевной?» был для Устоева одним из самых сложных. Не звать же в ресторан женщину, недавно потерявшую любимого мужа, с которым столь счастливо делила земную юдоль? А в театр, чтобы посидеть в фойе? Нелепо, глупо. Побродить по пустынным залам в каком-нибудь безлюдном музее? Тоже невнятица. Петр Константинович чувствовал себя отнюдь не в «генеральской тарелке». Вера Богодухова обожгла его сразу и бесповоротно, он всю жизнь мечтал именно о такой женщине, не представляя себе ее облика. И, увидев, сразу осознал: вот она! А уж когда Вера начала говорить... Да, генералы тоже плачут. Она замужем, недавно родила, и в сознании Устоева даже не шевельнулась мысль о знакомстве с ней. Вера Сергеевна Богодухова сразу заняла навсегдашнее место в его отвлеченных, неисполнимых мечтаниях. Согревало, что на белом свете есть такая замечательная женщина, он мысленно желал ей счастья и ничуть не сокрушался от того, что она движется во Вселенной по совсем иной орбите, нежели он, и им никогда не пересечься. Вера как бы потеряла для него плотские черты, превратившись в яркую звезду, случайно мелькнувшую на небосклоне его жизни.

Человек, закаленный моральными тяготами воинской службы, ставящей приказ выше личных надобностей и желаний, мужчина, потерпевший жесточайшее поражение в семейной жизни, Устоев, подойдя к генерал-лейтенантскому рубежу — на плечах погоны не с неба, а доставшиеся кровью, потом, характером, — обрел душевное спокойствие, которое сформулировал как девиз, некое кредо: прожить жизнь можно без счастья, — как с намеком говорят в таких случаях, преодолев кризис духоподъемного жанра. Но во все свои дни — обязательно с достоинством.

Когда Синягин мимоходом обмолвился, что Донцов погиб в автомобильной катастрофе, Устоев несколько дней был не в себе. Сперва его поразила несправедливость трагедии, потом охватило искреннее сострадание к замечательной женщине, счастливая жизнь которой так нелепо сломалась. Она продолжала пребывать в той сфере его сознания, где теснятся абстрактные мечтания, и по-прежнему ни одной реальной, пусть даже полуфантастической, мыслишки в отношении ее не возникало. Он просто горевал — да, да, именно горевал! — по поводу яркой звездочки, продолжавшей сверкать на его небосклоне, но угасавшей, меркнувшей в реальной жизни. Не возникало и стремления как-то помочь ей: их орбиты слишком далеки друг от друга, неслиянны. Чего ради? Могут не так понять. А главное, она сама вправе неправильно истолковать такую помощь, и этого Устоев допустить не мог. Слишком непочтительно!

Но однажды его пронзила странная мысль. Вера Сергеевна Богодухова — теперь мать-одиночка, воспитывающая сына, а у него подрастают девочки-двойняшки, которые под опекой Артемьевны, по сути, предоставлены сами себе. Вот бы Вера Сергеевна заменила им мать. Это тоже была мечта, но уже не из разряда абстрактных, а тех, за достижение которых можно и нужно бороться. Положа руку на сердце, он мог честно признаться себе в чистоте помыслов: думал только о судьбе своих дочерей, и ни о чем другом. Сначала! Но когда вживую, в картинках представил, как прекрасно было бы, если б воспитанием его девочек занялась такая обаятельная и умная женщина, как Вера Сергеевна Богодухова... Приливная волна чувств захлестнула, в душе случилось землетрясение.

Вот тогда и вызрела целостная, законченная стратегия.

Теперь ему предстояло ждать. Сперва ждать, когда жизнь Веры Богодуховой начнет входить в новую колею, когда вдовье безразличие уступит место думам о будущем. Только после этого можно приступать к первому этапу действий: вести речь о присмотре за чужими детьми. Этот этап, по мнению Устоева, должен был наступить не раньше Нового года — дата рубежная для всех и для всего.

Но тут мощно заявляло о себе чувство достоинства, самоуважения. Он не мог даже мысли допустить, чтобы Вера подумала, будто он, акробат благотворительности, внезапно подвернувшийся под руку, стремится использовать ее бедственное вдовье положение и напомнить о своем существовании — разумеется, с определенными видами. Это было исключено. Ни в какую! И в результате долгих раздумий Устоев пришел к выводу, что, отдавая дочерей на воспитание Богодуховой, — если, конечно, она согласится, — он должен полностью исчезнуть из ее поля зрения. Пол-нос-тью! И снова ждать.

А он готов был ждать. Хоть до второго пришествия, хоть до морковкина заговенья, как любила говорить деревенских корней Артемьевна.

Эту тактику они и обговорили с Синягиным.

И вот теперь эта тактика со всеми своими нюансами летела, черт возьми, в никуда. Оказывается, над Верой, потерявшей Донцова, нависла страшная опасность. По этой причине она отказывается брать на воспитание чужих детей. Достойно! И Устоев, чтобы не подвергать опасности своих девочек, должен отступиться, а Веру просто сбыть с рук — пусть остается наедине со злой силой, преследующей ее, это ее личные проблемы.

Независимо от своих стратегических планов, генерал Устоев никак не мог считать такое решение достойным. Более того, в его понимании оно было бы предельно недостойным.

Привыкший к системному мышлению, Петр Константинович прежде всего занялся сопряжением прежней стратегии и новой тактики. Да, он обязан лично встретиться с Верой Сергеевной и детально обговорить с ней, как лучше всего дать прикурить этому злобному Подлевскому, чтобы он до слез хватил горячего и навсегда забыл дорогу к богодуховскому дому. Но предыдущая установка не меняется: он должен исчезнуть на два года — пока не определит дочерей в президентский пансион. Он не вправе мозолить глаза Вере как благодетель, готовый заменить ей погибшего мужа. Это было бы верхом недостойности.

Решив для себя главные вопросы, Устоев занялся частностями. Начать с того, что при встрече с Верой ему необходимо так жестко, даже жестоко обуздать себя, чтобы ни словом, ни взглядом, ни интонацией — ну ни одним из способов выражения глубинных чувств ни на волос не выдать себя, представ человеком, пекущимся исключительно о судьбе дочерей, а уж заодно, в качестве некой «нагрузки», и о безопасности Богодуховой. С этой задачей Петр Константинович справился относительно легко, жесточайше расправившись со своими чувствами и мечтаниями. Сработала железная воля человека, достигшего генеральского звания.

Как ни странно, гораздо труднее оказался вопрос о том, где встретиться с Верой. Перебрав в уме все возможные варианты, он не нашел ни одного подходящего — хоть лопни! — и решил прибегнуть к своему «главному калибру» — анализу. Что требуется? Надо остаться с Верой наедине, но в окружении людей, как бы в толпе, — это раз. Второе: надо находиться с ней как бы в замкнутом пространстве, чтобы ничто не отвлекало от разговора, и в то же время — на просторе, с разбегом для глаз.

И как только Петр Константинович в своей четкой генеральской манере сформулировал исходные и потребные условия, решение пришло мгновенно. И как нельзя лучше.

Владимир Васильевич позвонил накануне.

— Вера Сергеевна, завтра в двенадцать часов дня вас будут ждать на смотровой площадке над Москвой-рекой. Напротив «Лужников».

Вопросов она задавать не стала, потому что Владимир Васильевич всегда говорил исчерпывающе, без неясностей. Сказанное означало, что человек, с которым назначена встреча, Веру знает и подойдет к ней. Кто бы это мог быть, она голову не ломала, после задушевной беседы с Иваном Максимовичем окончательно расставила точки над «и», закрыв для себя проблему «воспитательницы». Теперь ее волновало совсем другое: разговор с Синягиным разбередил, всколыхнул прошлое, ожили былые страхи, о которых она не вспоминала несколько месяцев, обострилось противное чувство ожидания пакостей от Подлевского, который вот-вот даст о себе знать.

День был яркий, солнцеморозный, и мама навязала ей в дорогу старую, еще бабушкину, котиковую муфту для обогрева рук — их уже давно не носят, наверное, и позабыли о них. Но на смотровой площадке, где дул легкий ветерок, Вера сполна ощутила удобства давнего аксессуара дамского туалета. И странно: заметила, что многие нестандартно, форсисто одетые, праздничные женщины, особенно из молодящегося поколения «вечных девушек», с интересом разглядывают «кисейную барышню» с аккуратной симпатичной муфточкой — уж не последний ли это писк моды? А вдруг — «стандарт светскости», гламурный знак?

Она встала вплотную к высокому гранитному парапету, и перед ней во всей полноте открылся чарующий вид златоглавой зимней Москвы. Свой дом вблизи «Ударника» она отыскала сразу, его было хорошо видно, близко. А вот дом, где промелькнуло ее короткое счастье с Витюшей, в районе Бородинского моста, разглядеть не удавалось — слишком много вокруг разноэтажных зданий, скопище крыш.

— Здравствуйте, Вера Сергеевна, — услышала она и обернулась. — Позвольте пристроиться рядом.

Перед ней стоял высокий мужчина в темном драповом пальто с меховым воротником, в ондатровой шапке. Она не сразу поняла, кто это, и мужчина счел нужным представиться:

— Мы с вами однажды встречались у Ивана Максимовича Синягина. Меня зовут Петр Константинович.

«Генерал Устоев!» — выстрелило у нее в мозгу. Это была большая неожиданность, очень большая. Вера плохо помнила человека в военной форме, сидевшего на нижнем торце стола, хотя память сохранила, что он говорил какие-то умные и нестандартные речи. Сразу стало ясно, что появление Устоева напрямую связано с ее визитом к Синягину, никаких сомнений на этот счет не было. Но в причинных связях ей разобраться не удавалось, она недоумевала, путаница в голове нарастала. Устоев понял ее растерянность, внес ясность:

— Вера Сергеевна, девочки-двойняшки, о которых говорил вам Иван Максимович, — мои дочурки. К великому сожалению, сироты, которых в настоящее время воспитывает пожилая женщина, приглашенная из деревни. Точнее сказать, она их обихаживает, а не воспитывает. — Четко обозначив тему разговора, он предложил: — Может быть, Вера Сергеевна, мы с вами походим вдоль парапета?

Народу на смотровой площадке было премного, и подавляющее большинство без масок: как-никак свежий воздух. Разномастные зимние одеяния создавали ореол некой карнавальности, в толпе во множестве сновали форсы и мажоры, безобидно куролесили, изобретая фокусы для селфи. Вспомнилось Витюшино присловье, перекочевавшее из его студенческих лет: «Жизнь идет, пельмени варятся». И Вера с Устоевым как бы растворились в бурлящей толпе, в мельтешне суетного мира. Они не замечали никого, и никто не обращал внимания на них.

Устоев начал разговор первым:

— Уважаемая Вера Сергеевна, Синягин сказал вам все, мне нечего добавить, а пережевывать вопрос незачем. Вы все поняли, осмыслили и приняли, на мой взгляд, верное решение, исходя из некоторых сложных обстоятельств вашей жизни.

— Да, я не вправе брать на себя ответственность за... — Запнулась. — За ваших детей в силу обстоятельств, видимо, уже известных вам. — Довольно резко добавила: — Вообще говоря, мне не хотелось бы мусолить эту болезненную тему, ибо она для меня уже закрыта.

Несколько шагов они сделали молча. Потом Устоев сказал:

— Позвольте, Вера Сергеевна, уточнить, верно ли я вас понял. Не только вы, но и отец девочек, то есть я, не вправе подвергать их опасности, а потому он, то есть я, должен искать другие варианты. Что же до безопасности женщины, которой он намеревался вверить воспитание своих детей, — это не его вопрос, это его не касается, проехали. Своизм! У каждого своя жизнь, остальное, простите за фривольность, до фонаря. Как писал поэт, под каждой крышей свои мыши. Я вас правильно понял?

Настроенная решительно, бескомпромиссно, уже привыкшая плутать в крайностях и погибелях, ожесточенная душевной хворью, Вера с разбега ответила резким и жестким «да, правильно». Хотела усилить позицию целым каскадом соответствующих фраз, но вдруг осознала, что в вопросе Устоева сквозит какой-то подвох, требующий более спокойных разъяснений. Она разозлилась на себя за то, что сморозила глупость.

Но слово уже было сказано, и Вера услышала в ответ:

— Спасибо, Вера Сергеевна. Вы очень высоко цените достоинство русского генерала, который, заячья душа, отъявленный конформист, услышав об угрозе, нависающей над вами, оберегая своих дочерей и свой комфорт, под шумок, блистая безразличием, зажмурив совесть, стремглав бежит с поля боя, оставляя вас в опасности. И все шито-крыто. Считайте, что я тронут такой замечательной оценкой.

Вера замерла, словно уперлась в невидимое препятствие. Повернулась к Устоеву, посмотрела ему в глаза. Почему-то вспомнила лермонтовского Демона: «И на челе его высоком не отразилось ничего». Она всем существом своим осознала, что не в состоянии осмыслить происходящее. Вопрос о чужих детях, казалось, окончательно решенный еще в разговоре с Синягиным, неожиданно повернулся совсем иной гранью. Она понятия не имела, что отец осиротевших девочек — генерал Устоев, а он ни сном ни духом не знал, слыхом не слыхивал о злой силе Подлевского, преследующей Веру. Теперь, когда вдруг, по сути случайно, покровы спали и вскрылись эти важнейшие подробности их жизни, все становилось сложным, запутанным, переплетенным. Вера поняла: говорить в жестком, отвергательном тоне уже нельзя. Придется объяснять, объяснять, объяснять...

Однако уже в следующий миг разговор принял совершенно иной оборот. Устоев тщательно готовился к встрече и точно угадал момент «главного удара».

— Уважаемая Вера Сергеевна, разрешите мне прибегнуть к профессиональному методу суждений. Разумеется, без военной лексики. Анализ состоит из трех частей. Первое. На данный момент мне известно о Подлевском все. И, к сожалению, полагать, что он не узнает о вашей трагедии, что он в воду канет, было бы наивно. Узнает обязательно и почти наверняка случайно. Из случайности произрастает и неопределенность: когда? Может быть, завтра, но не исключено, через год. Гадать бессмысленно. Но именно неопределенность требует от нас — да-да, он так и сказал: «от нас»! — в любую минуту быть готовыми к его появлению. — Устоев сделал паузу и предложил Вере несколько минут постоять у парапета. — С вашего разрешения я кратко изложу азбучную позицию военной науки. Бывают ситуации, когда неприятель упивается торжеством победы, ощущает свое всесилие и могущество, наслаждается полнотой власти над побежденным. Именно в таком качестве и явится Подлевский перед вами. Но оплаченная миллионами жертв военная история свидетельствует, что такие моменты торжества чрезвычайно уязвимы и могут мгновенно обернуться полным разгромом. Если, конечно, противная сторона заранее и скрытно подготовится к встречному бою... Вера Сергеевна, вас не утомили мои туманные умствования?..

Вера, опершись муфточкой на холодный парапет, пребывала в обескураженном, полувменяемом состоянии и нашла в себе силы только для того, чтобы тихо откликнуться:

— Нет, не утомили...

— Тогда перехожу ко второму пункту. Что надо сделать, чтобы мы, — Веру опять словно ушибло: он снова сказал «мы», — в любой момент были готовы к ответному удару? Это вопрос чисто технический и решается очень просто. Мой помощник майор Арсений Андреевич Твердохлебов — я вас сегодня с ним познакомлю, парень что надо! — первым делом передаст вам обычную электронную тревожную кнопку, какую на договорных началах выдает вневедомственная охрана. Однако я позабочусь, чтобы кнопка была с секретом: ее сигнал через пульт поступит к Твердохлебову. Вы можете пользоваться кнопкой в любой ситуации: застряли в лифте, нужен транспорт, бытовые хлопоты — достаточно одного нажатия, и немедленно придет помощь, галопом. Шутники называют этот метод «блицкрик». Но! Вера Сергеевна, прошу вас запомнить следующее: при появлении Подлевского вы должны нажимать тревожную кнопку пять, десять, бессчетное число раз. Это станет сигналом тревоги высшей степени. — Вдруг улыбнулся. — Тревожная кнопка всегда должна быть при вас, чтобы легко и незаметно нажать ее. А то знаете, как бывает у женщин? Они не расстаются с этой кнопкой, но почему-то именно в момент опасности выясняется, что они забыли ее дома.

Вере казалось, что он впала в состояние столбняка — лицо и впрямь стало белее белого. Все, о чем говорит Устоев, планетарно далеко от тех мыслей, которыми она жила после гибели Витюши. Это был странный компьютерный сон. Какая тревожная кнопка? Какой майор Твердохлебов? Она по-прежнему не могла понять, какое отношение анализ генерала имеет лично к ней, хотя догадывалась, что это всего лишь прелюдия к возобновлению разговора о девочках-двойняшках Устоева.

Однако она и здесь — пальцем в небо. Когда они вновь двинулись через толпу, Петр Константинович сказал:

— А теперь, Вера Сергеевна, кратко коснусь третьего пункта моих суждений. Все, что я излагал, никак не соотносится с вашим решением брать или не брать моих девочек в ваш дом. Узнав об угрозе, исходящей от Подлевского, я не вправе отойти в сторону и намерен действовать так, как наметил. Подлевского вы напрочь вычеркните из памяти до той минуты, пока он не объявится. А когда объявится — черта с два! — мы его встретим с почестями, натянем ему нос, верх возьмем. — Умолк. — Что касается меня, то мне предстоит дальняя поездка, и не удивляйтесь, что отец девочек глаз не кажет. Твердохлебов будет знать, что делать. Вот, уважаемая Вера Сергеевна, пожалуй, и все. — Снова умолк, о чем-то подумал. — Нет, не все. В таких серьезных вопросах, как оборона от неприятеля, важны некие гарантии. Вот наговорил я вам с три короба обещаний защитить от Подлевского, завтраками накормил хоть куда, а как будет на деле — кто знает? Его, то есть меня, потом ищи-свищи. Но я наинадежнейшие гарантии дать готов. — Широко улыбнулся. — Может ли быть гарантия крепче, нежели мои дочери, отданные вам на воспитание? Если, конечно, вы... Артемьевна знаете что в таких случаях говорит? Как отец сказал, так по-мамкину и будет.

Достал из внутреннего кармана мобильник, нажал кнопку:

— Арсений Андреевич, подойди к нам.

Откуда ни возьмись, а вернее, из толпы мгновенно вынырнул щеголеватый майор, подошел к Устоеву.

— Арсений Андреевич, это Вера Сергеевна Богодухова. Ее телефон тебе сообщили. Позвонишь Вере Сергеевне, чтобы она зафиксировала твои данные. Будешь держать постоянную связь. О деталях скажу особо. Свободен.

Когда они вновь остались вдвоем, Устоев, как бы прощаясь, сказал:

— Позвольте, Вера Сергеевна, на всякий случай заметить следующее. Если вы все-таки возьмете моих двойняшек под свое крыло, чему я был бы несказанно рад, то в те крайне редкие дни, когда я буду появляться в Москве, мне хотелось бы общаться с ними. Но вам это не доставит неудобств. За девочками будет заезжать Твердохлебов, он же вернет их домой. Я своей персоной глаза вам мозолить не буду. Командировка предстоит долгая.

Это был тот нечастый случай, когда Петр Константинович Устоев лукавил, глядя в глаза собеседнику. На самом деле он завтра же намеревался записаться на личный прием к начальнику Генерального штаба, чтобы обратиться к нему с неуставной просьбой: в силу семейных обстоятельств разрешить ему некоторое время почти безотлучно находиться в Москве, компенсируя такое послабление усиленной нормой дежурств, желательно ночных.

Устоев считал, что обязан лично оберегать Веру Богодухову. Всегда быть рядом. Это нечто вышнее.

Стоять на часах.

Незримо.

Вера вернулась домой подавленной. И на тревожный вопрос мамы, что случилось, ответила:

— Потом, мама, потом. А сейчас спать, спать, спать...

20

После завершения бурных выборных событий в Штатах, когда по Америке прокатился девятый вал цифровых убийств, Аркадий Подлевский полностью очистил от дел один из рабочих дней и поехал обедать в малолюдную по будням «Черепаху». Ему было о чем поразмыслить. А главное, он никак не мог разобраться в себе, сознание словно расщеплялось: под влиянием драматических заокеанских перемен его покинула легкая ирония, с какой он воспринимал американскую катавасию, или же его охватила настоящая паника от предчувствия своей никчемности.

С одной стороны, Аркадию, которого Америка искренне восхитила, теперь почему-то расхотелось жить в Штатах, расколотых на белых и черно-цветных, да вдобавок с жесточайшей, даже репрессивной диктатурой всевозможных меньшинств. Впрочем, он изначально и не намеревался переселяться за океан, а потому нынешние американские передряги его не особенно беспокоили, вызывая лишь эмоциональную оскомину. Для Подлевского было важнее понять, как теперь Америка поведет себя на внешнем контуре, прежде всего в России. В его ушах звучал концепт, предъявленный ему статуйным Гарри Ротворном в нью-йоркском ресторанчике «Я и моя Маша». В США считают, говорил этот господин в литом костюме стального цвета, что перед неизбежной войной с Китаем нам необходимо полностью разделаться с Россией, вывести ее из мировой игры.

Но что будет при Байдене? Эта стратегия почти наверняка сохранится, однако, несомненно, возникнут нюансы. Не исключено, она начнет постепенно затухать, а возможно, наоборот, новый хозяин Белого дома прикажет ее активизировать.

Когда-то, в неясные майские послевыборные дни 2018 года, Подлевский томительно и утомительно размышлял о своем будущем, оккупируя удобную лавочку на Чистых прудах. В тот раз его расчет оказался верным: премьером стал Медведев. Сейчас интуиция тоже подсказывала Аркадию позитивный для него ход перемен. И не только интуиция, но также здравый смысл, трезвый расчет. После штурма Капитолия и расправы с трампистами — кстати, не только цифровой — мировой авторитет Штатов пошатнулся. Кроме того, та ожесточенная свалка оставила в наследство Байдену кучу внутренних проблем, и разгрести их — дело не скорое. А усиление внешних воздействий — отличный, проверенный способ показать неувядающую мощь США. В наших СМИ даже каркают о «маленькой победоносной войне», которую может провернуть где-нибудь Байден. Это, конечно, чушь. Скорее всего, речь может пойти о накачке «мягкой силы», в том числе в России. И значит, о постановке новых задач перед ним, Подлевским, перед Суховеем, Сосниным. Достоверный ответ на этот вопрос может дать только Винтроп. Сразу мелькнула мысль позвонить ему, как было в 2018-м. Но о чем говорить по мобильной связи, которую сейчас прослушивают насквозь обе стороны? Боб разозлится, такой звонок в нынешние времена похож на подставу.

После долгих раздумий за меланхоличным поеданием сначала салата панцанелла, а потом аппетитной лазаньи — в «Черепахе» день итальянской кухни — Аркадий пришел к выводу, что надо незамедлительно встретиться с Суховеем, которому наверняка кое-что уже известно. Импульсивно схватился за смартфон, предложил: «Может быть, Валентин Николаевич, у вас есть возможность присоединиться к обеду в укромном элитном ресторанчике, поболтать о том о сём?» Подлевский намеренно не упомянул о «Черепахе», ибо собеседник должен понять, о чем речь, не раз здесь «заседал». И снова, как почти три года назад, — удача! У Суховея сегодня как раз выдалась пауза в делах, и он готов приехать. Значит, поговорить есть о чем, впустую этот человек временем не разбрасывается.

Аркадий взбодрился.

Между тем звонок Подлевского пришелся Суховею в самую пору. Валентину было что сказать Аркадию, однако это один из тех случаев, когда важно делать различия между указаниями и советами. В его работе такие различия иногда имели особое значение. Если он пригласит Подлевского на разговор, сказанное — в любой форме — будет воспринято именно как указание. Если же встречу запросит Подлевский, речь пойдет лишь об ответах на его вопросы и, соответственно, о дружеских советах, высказанных как бы между прочим.

Да, Аркадий позвонил вовремя. Уже недели две Суховей просто жаждал разъяснить ему новую ситуацию — не в Америке, а в России. И вот наконец случай подвернулся. Валентин бросил все дела и помчался в «Черепаху».

После штурма Капитолия новости по линии Боба посыпались как из рога изобилия. Сначала Пашнева сообщила, что ей вдруг, совсем уж неожиданно, можно сказать, внезапно предложили учиться в Академии госслужбы с одновременным внедрением в группу «Лидеров России» — по какой-то особой женской квоте. Она даже прошла в академии неформальное собеседование и получила твердые заверения на близкое будущее.

Еще через несколько дней Суховея пригласил Немченков и начал встречу со странного поздравления:

— Валентин Николаевич, хочу вас поздравить, хотя делаю это скрепя сердце. Мы с вами сработались достаточно плотно, и расставаться жаль. Конечно, через наших общих знакомых мы сохраним дружеские связи. — Слово «дружеские» он, по своему обыкновению, выделил голосом, давая понять, что речь идет о линии Боба. — Тем не менее нам вряд ли теперь удастся общаться столь регулярно.

— Простите, Георгий Алексеевич, я пока не понял, с чем вы меня поздравляете.

— До меня докатились слухи, что вас переводят на другую работу. И не куда-нибудь, а в правительство, в Белый дом. Там сейчас идет очень большой перетрях, ищут новых людей. И вот нащупали вас.

Суховей был искренне удивлен, даже поражен, ибо никаких сообщений на этот счет к нему еще не поступало. А Немченков уже в курсе. Это означало, что скромного замзава толкают вверх некие потусторонние силы — в самом что ни на есть буквальном смысле этого понятия, силы, коренящиеся по ту сторону океана. Ответил:

— Георгий Алексеевич, слышу об этом впервые и никаких эмоций не испытываю. Вы меня хорошо знаете: никуда не рвусь. Я, как говорили когда-то коммунисты, солдат партии. Куда пошлют, туда иду. Помните, в «Горе от ума» у Грибоедова: «Пойду в огонь как на обед».

Они еще несколько минут побалагурили по этому поводу, а вернувшись в свой кабинет, Валентин позвонил Глаше:

— Уж извини, что утром я не смог отвезти Дусю в ветлечебницу, неотложные дела были. А с ней надо бы поторопиться, лапа слишком распухла. Но завтра у меня опять сумасшедший день... Знаешь-ка что, дозвонись прямо сейчас до ветеринара, скажи, что я сегодня обязательно Дусю привезу на осмотр. Затягивать ни в коем случае нельзя.

Ответ из Службы пришел на следующий день, и весьма неожиданный. Суховея ждал на конспиративной квартире Константин Васильевич.

Он, как всегда в таких случаях, был в штатском. Из-за пандемии обниматься не стали, чокнувшись кулаками. Валентина генерал усадил в кресло, а сам принялся расхаживать по небольшой комнате, как бы рассуждая вслух:

— Значит, тебя переводят в правительство... Мы можем хоть сегодня узнать, какую должность предложат, но зачем лишний раз совать нос в твои дела? Все равно на этапе утверждения будут с нами консультироваться — Правительство! А мы на тебя нуль внимания, ни вопросов, ни зацепок. Чистый лист! С этим все ясно... Но ты прав: очень интересно, что Немченков о твоем перемещении узнал раньше тебя. Пашневу тоже замуж выдают не только без согласия, но даже без предварительного уведомления. «Лидеры России»! Звучит... Есть у нас еще пара свежих аналогичных случаев. Четко срабатывает какая-то система по продвижению агентов влияния, а до ее корней мы никак добраться не можем. Видимо, хорошее прикрытие.

Помолчал, сделал пару «пробежек» по комнате.

— Теперь относительно общей диспозиции. Винтропы работали не на Трампа, а на Америку. Во внутриполитическом смысле они не политизированы, антитрамповские репрессии их не коснутся. Но, понимая устремления и насущные потребности новой администрации, начальники Винтропа решили подсуетиться и сделали упреждающий шаг — перешли к следующему этапу наращивания «мягкой силы». Концепция такова: от агентов влияния — к агентам изменений; ставка на эффективность тех и других. Это, кстати, их термины. Мы о ней наслышаны давно, а сейчас пробуем на ощупь. Вот, Валентин, в чем смысл твоего перехода в Белый дом, где придется заниматься конкретными вопросами и сыпать песок в механизм управления. Иначе говоря, агента влияния переводят в статус агента изменений. Но это не все. Одновременно развернута мощная пиар-кампания об уходе Путина, возможно, даже досрочного. То бишь упорно двигают мысль, что транзит власти в России все-таки на носу. В гадания о будущих кандидатах в президенты включились для саморекламы даже иные политики и селебрити. Идет разогрев перед думскими выборами — «проба пера».

Суховей полагал, что Константин Васильевич теперь перейдет к задачам, стоящим перед ним, и мельком гадал, о чем может пойти речь. Однако генерал снова вышел на общие принципы:

— Исходя из того, как мы понимаем ситуацию, строится и наша ответная тактика. О работе против агентов влияния и агентов изменений не говорю — это рутина, повседневность. А что касается общих вопросов... Знаешь, Валентин, нам незачем разубеждать винтропов в том, что транзита власти не будет. Мы-то твердо знаем, что его не будет. А они пусть суетятся, проявляя активность и выявляя себя, пусть до луны ползком корячатся. Мы им кое-что даже подкинем для ажиотажа.

Остановился у окна спиной к Суховею. Опять помолчал. Потом повернулся, подошел к Валентину:

— По проблемам, какие придется решать в Белом доме, будешь советоваться, это тоже дело техническое. Но стратегическая задача: внедрять через Подлевского мысль о том, что в России грядет неизбежная смена власти, к которой необходимо форсированно готовиться. Газету, задуманную для инфильтрации неких субъектов в сферу власти и путинское окружение, мы обласкаем. Но у нас она уже неофициально проходит по «ведомству» иностранных агентов, о чем никто, в том числе Подлевский и Соснин, знать не будет. Пусть задумщики газеты, прометеи прогресса, эти хитрые лисы, думают, что с помощью газеты сделают пластическую операцию и их никто не узнает, а на самом деле она пригодится нам — для понимания, кто есть кто. Пусть олигархи потрясут свои закрома и за свои же деньги себя выдадут. — Засмеялся. — Вспомнилось дедово присловье о том, как лиса и волк договаривались свидеться у скорняка... Вот так, Валентин. Вопросы есть?

— Все ясно, все понятно, Константин Васильевич.

— Тогда разбегаемся...

Да, Суховею было о чем переговорить с Подлевским, который, отбросив правила приличия, не посудачив по части плохой погоды, даже ковид не помянув, сразу бросился в бой:

— Валентин Николаевич, что же теперь будет?

— Вы о чем, Аркадий Михайлович?

— Как о чем! Нетрудно представить, какие зажимы начнутся у нас после американских событий. Путину дан шанс покончить с оппозицией. Но главное, как при новой администрации поведет себя Боб?

Валентин, спокойно пережевывая панцанеллу, заказанную ему Аркадием, флегматично пожал плечами, не спеша ответил:

— Дорогой Аркадий Михайлович, мне представляется, что ваши волнения напрасны. Уж вы-то, участник исторического мозгового штурма в Страсбурге и, — выделил голосом, — НЕ участник идиотских уличных потасовок, должны понимать, что в наших с вами делах если что и меняется, то исключительно в сторону интенсивности.

Подлевский сделал стойку:

— Интенсивности?

— Можно сказать проще — активности.

— Активности? — снова эхом отозвался Аркадий. — Валентин Николаевич, я жажду расшифровки ваших тезисов.

— А чего тут расшифровывать, если все ясно? — Хитро улыбнулся. — Прижимать будут жаждущих майданить, а мы с вами делаем свое дело тихо, незаметно. Наша с вами миссия... Погодите пару минут, разделаюсь с салатом — я сегодня не обедал — и, как вы просите, расшифрую.

Дав Подлевскому от нетерпения вдоволь поёрзать на стуле, аккуратно вытерев столовой салфеткой губы, неторопливо начал:

— Если говорить обобщенно, мы с вами работаем по Путину, иначе говоря, нас интересуют проблемы власти. Ваш отчет по Страсбургу был удостоен похвал, отразил обеспокоенность и намерения элитарных слоев. Они с восторгом приняли ваши предложения. Но Страсбург был летом, а теперь, при администрации Байдена...

— Вот-вот, как раз этот вопрос меня больше всего и волнует, — не сдержался Подлевский.

— А меня он совсем не волнует. Я обращаю внимание не столько на трагедию Трампа, сколько на то, что происходит у нас. Неужели, Аркадий Михайлович, вы не заметили перемен в смыслах и тоне российских общественных дискуссий?

Аркадий насупился, наморщился, пытаясь понять, что имеет в виду Суховей. А тот продолжил:

— Ну как же так! Год назад Путин обнулил прежние сроки, получив возможность баллотироваться вновь, а сейчас только и гадают о том, кто придет ему на смену. Все наперебой бросились называть те силы, которые займут Кремль после Путина. Политиканствующая публика взбудоражена. И какие имена! А уж как лохматая прослойка суетится. На «Эхе» Соловей с месяца на месяц переносит финал «неизлечимой» болезни Путина. Да и коммуняки к этой пиар-кампании подключились на высоком уровне. Кажется, у Матфея сказано: «Где будет труп, там соберутся орлы». Вот наши орлы и слетаются. Транзит власти, которого так ждали и который, казалось, списан со счетов, теперь снова в ходу. Он будет, его ждут. Кое-кто утверждает, что он даже станет досрочным. А кое-кто уже репетирует пляски на похоронах нынешнего режима. Ибо есть основания полагать, что Путин, обнулив свои прежние сроки, одновременно обнулил и свою эпоху. — Суховей вспомнил, что Константин Васильевич обещал кое-что подкинуть для ажиотажа, а потом появилась странная статья Медведева. Сказал Подлевскому: — Случайно ли давно молчащий Медведев вдруг вылез со статьей, осуждающей цифровые репрессии Байдена, но между строк отчетливо намекающей, что в наших отношениях с США не все потеряно и что он, Медведев, мог бы стать удобным партнером Байдена со стороны России? Похоже, на горизонте событий угадывается формирование центра антипутинской силы. Аркадий Михайлович, как вы можете всего этого не замечать?

Аркадий немного просветлел, но все еще недопонимал Суховея. Угадав его вопросительный взгляд, Валентин сказал:

— Аркадий Михалыч, вы хотите, чтобы я дал вам добрый совет?

— Очень, очень хочу, Валентин Николаевич, ибо пока не схватываю вектор ваших размышлений.

— Арка-адий Михалыч, — с укоризной слегка хохотнул Суховей. — В таких случаях знаете, как говорят? «В Риме был, а Папу не видел». Уж вы-то должны понимать, что мощные пиар-волны против Путина не могут быть спонтанными. Они идут от винтропов. Извините, в данном случае вынужден говорить о Бобе во множественном числе. И уже есть конкретные сигналы о том, что при новой администрации эти волны могут достичь штормового размаха. Откровенно говоря, мне не хотелось встречаться с вами в ближайшее время, чтобы потом преподнести готовый сюрприз. Но внезапное предложение пообедать спровоцировало, и я, — улыбнулся, — не удержался от того, чтобы выдать вам секрет досрочно, потому и приехал... Меня скоро переведут на другую работу. И как вы думаете, куда?

Подлевский от удивления раскрыл рот, но спросить не успел, Суховей ответил сам:

— В правительство! В Белый дом на набережной.

Аркадий застыл в изумлении и почтении.

— Более того, дорогой Аркадий Михалыч... Не могу разглашать конкретные сведения, но вправе сообщить, что не я один вдруг пошел вверх. Вы меня понимаете?

Суховей предполагал, что ресторан «Черепаха», где собирается определенная публика, может быть оснащен «жучками» для прослушки. Однако лично для него по понятным причинам они не представляли никакой угрозы, и он без стеснений «топил за Винтропа».

Между тем Подлевский, переварив услышанное, растерянно спросил:

— Валентин Николаевич, а как же... как теперь быть с газетой, о которой я вам подробно докладывал? Она планируется в поддержку Путина. Якобы...

Суховей сразу стал серьезным. Немного подумав, сказал:

— Аркадий Михайлович, сначала вынужден вас кое о чем предупредить, а затем дам дружеский совет. Предупреждение таково: наш сегодняшний разговор — строго приватный. Никто, в том числе Соснин, не должен знать о моем перемещении на другую должность — постфактум я скажу ему сам, под другим соусом. И еще: ни в коем случае от вас не должна исходить информация, что подготовка к транзиту власти не только не отменяется, но форсируется. Эта информация — только для вас, для вашего понимания грядущих событий.

Аркадий в такт словам Суховея с плохо скрываемой радостью кивал головой.

— Теперь дружеский совет, который касается газеты. С нашей стороны — я имею в виду Боба — вы являетесь как бы ее куратором. И у такой газеты в новых условиях появляется очень важная функция — я бы назвал ее успокоительной. Пусть власть пребывает в заблуждении, будто элита ее поддерживает, во всяком случае, часть финансово-промышленной элиты. И чем шире будет круг авторов газеты, тем лучше. Поэтому я и просил вас ни в коем разе не сообщать о нашем разговоре Соснину. Он — технический исполнитель, его дело — решать поставленную задачу. Понимать ситуацию в целом ему незачем. А вы, Аркадий Михайлович, после Страсбурга начали играть в наших делах все более возрастающую роль, и решено полностью посвятить вас в общий замысел. Вот я и «распустил язык» — разумеется, в пределах дозволенного. Конечно, вы вправе не прислушаться к моему совету и отойти в сторону. Я дал вам совет, не более того.

— Валентин Николаевич, о чем вы говорите! — возмущенно воскликнул Подлевский. — Для меня вопрос решен давно и однозначно. Мы вместе!

— Тогда не забудьте о моем предупреждении. Никому ни слова!.. — Резко съехал на шутливый тон: — Мой переход в Белый дом мы отметим особо. Кстати, вы вакцинировались от ковида?

Подлевский настолько зациклился на словах Суховея о своей возросшей значимости и возможной оплате ее неким высоким статусом, что не сразу уловил смену темы.

— Вакцинация от ковида?.. Да, да, конечно, сделал. У меня ведь очень много общений.

— Ну и отлично! Кстати, лазанья тоже была отличная! — Суховей всем видом своим давал понять, что очень доволен и обедом, и разговором.

А через пару дней Суховею позвонил взбудораженный Соснин, категорически потребовавший прогуляться по Кремлевской набережной.

— Валь! — сразу набросился он на старого приятеля. — Нужен совет. Чувствую, я жутко влип.

— Ты чего вопишь? Объясни толком, что случилось! У тебя что, безразвратный день и ты бесишься?

Суховей нарочно взял шутливый тон, однако Соснин отмахнулся от шутки.

— Понимаешь, Валь... Помнишь, я говорил, что начал встречаться с одной женщиной? Серьезно, с намерениями. Мне ведь и жениться пора, детей заводить. Женщина замечательная, но я о ней не все знал. А сейчас выяснилось, что она поступает в Академию госслужбы. Представляешь? Это же карьерное катапультирование.

— Представляю, но пока твоих волнений понять не могу.

— Да как же так! Она — Госслужба, а я — от Боба. Как теперь быть?

— Что ж, больше секретов знать будешь, Боб похвалит.

— Да пошел ты! — ругнулся Соснин. — Я серьезно, а ты шуткуешь. Я ведь жениться задумал, а она рано или поздно про меня все узнает. — Соснин отматерился в свой адрес по полной.

У Суховея, который в деталях знал историю Пашневой и Соснина, ответ, согласованный с Глашкой, разумеется, был готов. Но в данном случае нужна небольшая артподготовка.

— Димыч, я помню, ты мимоходом говорил, что какая-то женщина у тебя появилась. Неужто и впрямь так серьезно?

— Очень серьезно, Валя, очень! По уши увяз. Я просто в тупике. Академия госслужбы! Если бы у меня с ней только шашни были — радуйся. А жениться на такой женщине при моем статусе у Боба... Тут надо под расчет, без сдачи. А я с хвостом...

— Ну, не женись...

— А я хочу на ней жениться, очень хочу. И она не возражает, но почему-то мнется. Предлагает отношения как бы заморозить, мол, надо ей сосредоточиться на учебе.

— Может, так оно и есть? Может, обождать какое-то время?

— А что изменится-то, Валь? Да, я могу с ней не расписываться, но это ничего не меняет: она-то — Госслужба, а я у Боба.

У Суховея, откровенно говоря, не было времени на этот малоприятный разговор. Он давно знал, что Полина и Димыч попали в очень сложную жизненную ситуацию, искренне жалел и ее, и его. С Глашей они многократно обсуждали эту разностороннюю «трапецию», и как ни крути, как ни верти, а каждый раз выходили на один и тот же вариант: надо ждать, жизнь покажет, все расставит по своим местам.

— Знаешь, что я тебе скажу, Димыч? — после долгой паузы сказал Валентин. — Женщину, о которой ты говоришь, я не знаю, но я неплохо знаю тебя. И хочу дать тебе мужской совет. Муж-ской! Во-первых, не бесись, не пугайся и не шарахайся из крайности в крайность. Во-вторых, и это самое главное, все-таки надо уметь ждать. Именно уметь! Жди, Димыч.

— Да я же тебе говорю: чего ждать-то? — жалобно повторил Соснин.

— Не знаю. Но жди! Как у Симонова, помнишь «Жди меня»? Кстати, в некотором роде подходит к твоему случаю. А ля гер ком а ля гер — на войне как на войне.

21

К весне вторая волна пандемии пошла на убыль, наверное, все-таки дала о себе знать вакцинация. Врожденный инстинкт самосохранения побудил Подлевского сделать прививку одним из первых, но, защитив себя, он продолжал исправно носить маску, гордясь добросовестным исполнением своего гражданского долга.

В мировосприятии Аркадия вообще произошли заметные перемены. Но стабильный биржевой доход, солидная финансовая подушка безопасности и квартира в элитном жилом комплексе лишь в самой малой части служили основой его новых воззрений. Материальный успех, о котором он мечтал раньше и к которому отчаянно рвался, теперь воспринимался как нечто должное, само собой разумеющееся, не достойное ни самовосхвалений, ни самолюбований. Умственные занятия Подлевского ныне витали в иных эмпиреях. Он ощущал себя включенным в большую, очень большую политическую игру, способную перевернуть страницу российской истории, не исключено, страницу последнюю, чтобы наконец громко захлопнуть эту надоевшую книгу. А лично его, Аркадия, эта игра могла вознести на высокие статусные общественные позиции. Впрочем, почему только общественные? Вполне возможно, и даже наверняка — на государственные.

Подлевский все чаще ловил себя на странной мысли: он стал идейным!

В отличие от прошлых, в общем-то недавних лет, его теперь поглощали не мирские заботы о личном процветании, а жгучее стремление вывернуть наизнанку эту гнусную, кичащуюся своим особым путем, снова тяготеющую к державности Рашку-парашку. В жизненных реалиях эта мощная идея воплощалась в надеждах на скорое низвержение путинского режима и, как следствие, неизбежное для России дежавю распада СССР.

Открыто, напрямую об этом не шла речь на тех элитарных встречах-посиделках, куда теперь нередко приглашали Подлевского в качестве генератора свежих мыслей. Но дух именно такого подспудного единения витал над обсуждениями тех или иных вопросов нынешнего российского политэкономического бытия, по которым требовалось занять позицию с учетом «стратегии инфильтрации». Аркадий с улыбкой вспоминал былые пустопорожние сидения в рублевском «Доме свиданий». Где теперь Илья Стефанович? Нет, он, конечно, есть, он существует, но — совсем в другом, мелком, пикейножилетном мирке. Он даже иногда позванивает Аркадию, но, кроме «как жизнь?» и «о’кей», говорить им уже не о чем.

Между тем ковидная пандемия, отступая, съёживаясь, переходя в разряд обычного гриппа — во всяком случае, в России, — продолжала свою страшную жатву. В один из дней Аркадию сообщили, что на больничной койке умер от ковида его давний приятель Нодар Малкоев. Это был своеобразный и неглупый человек с мелкими странностями и мудрым взглядом на жизнь. Он, как и Аркадий, тоже начинал с фриланса, но, будучи по образованию архитектором, брался за организацию всевозможных детских площадок в городских дворах или на дачах состоятельных персон.

С Нодаром судьба свела Аркадия на какой-то тусовке, и, обнаружив схожесть в понимании российских властных извращений, они периодически общались, отводя душу в откровенностях, хотя общих дел у них не было. Малкоева одолевала вестальгия, от которой он сильно страдал, а потому отличался повышенной тягой к лейбломании. Одежду носил только с громкими западными лейблами, выявляя другую свою мелкую странность — любовь к эпатажу. А еще он увлекался фитнесом — пару раз в неделю обязательно дрочил тело на спортивных снарядах. Эти стороны его бытования Аркадия не интересовали. Привлекали Подлевского размышления Нодара о так называемых высоких материях, о жизни как таковой. Малкоев умел говорить сильно и образно, его суждения нравились Аркадию.

Нодар вообще мыслил нестандартно. Помнится, в какой-то слегка подвыпившей компании разговор зашел о некоем субъекте, который частенько накалывал дельцов из их круга. Страсти разгорелись, посыпались угрозы. Но именно Малкоев сумел разрядить ситуацию, рассмешив тусовку.

— Ребята! — воскликнул он. — Вы что, не смотрели «Крестного отца»? Неужели не помните, что Аль Капоне никогда не говорил о наказании кого-либо, он очень заботился о людях, по своему усмотрению организуя их встречу с Богом.

Запомнился Аркадию и другой перл Малкоева, который он любил повторять по самым разным поводам и который, по сути, был его девизом:

— Ничто, никому, нигде, никогда!

И вот его не стало. Сорок пять. В расцвете сил и жизненного опыта.

Несмотря на пандемию, проводить Нодара в прощальном зале Троекуровского кладбища собрались многие, хотя толпы, конечно, не было. Засвидетельствовав перед «обчеством» свое присутствие на церемонии, Подлевский встал в сторонке и слушал звуки поминальных выступлений общих знакомых, добрым словом и последним «прости!» провожавших Нодара на вечный покой. Да, он слышал только звуки, не воспринимая смысла речей, потому что в мозгу звучали отнюдь не похоронные мотивы, не о бренности всего сущего раздумывал он на печальном обряде, а, воспользовавшись вынужденной паузой в нескончаемой жизненной суете, мысленно перебирал и выстраивал по приоритетам текущие дела, которых накопилось слишком много.

Когда похоронная процессия двинулась в скорбный путь к уже разверстой могиле, Подлевский вышел одним из последних. И неожиданно увидел стоявшего в сторонке шофера Ивана, который вовсю размахивал руками, призывая Аркадия подойти к нему.

Подлевский удивился, однако особая активность обычно флегматичного водителя заставила сделать несколько шагов в его сторону.

— Чего машешь? Что случилось?

— Аркадий Михалыч, — возбужденно, громко зашептал Иван. — Я ходил по кладбищу, смотрел. Пойдемте, покажу, что увидел.

Через несколько минут он подвел Аркадия к могиле без надгробия, с высоким, не более, чем прошлогодним, холмиком земли, позади которого торчала железная стойка с табличкой, на ней имя усопшего. В глаза Подлевскому ударила фамилия «Донцов»...

И все былое в душе его отозвалось...

О Нодаре Малкоеве он забыл сразу. Быстрым шагом направился к выходу с кладбища, на ходу кинув шоферу только одно слово — «домой». Ехали долго, но Аркадий, полулежа на заднем сиденье «порше», ни о чем не думал, он готовился к тому, чтобы все очень тщательно обдумать. Когда выходил из машины, сказал Ивану:

— Неделю я тебя видеть не хочу, буду вызывать такси. За неделю узнаешь о Богодуховой все. Понял?

Поднялся в квартиру на десятом этаже, быстро приготовил себе кофе в удобной английской кофеварке, выпил чашку, закусывая овсяным печеньем, не раздеваясь, удобно устроился на тахте, подложив под голову две небольшие диванные подушечки.

И стал думать.

Как женщина, вообще как личность Богодухова Подлевского не интересовала. Лишь мимоходом проскочила мыслишка о том, что ей, матери-одиночке с малым ребенком, теперь не сладко, — но это ее проблемы, Аркадия они не касаются. Но смерть Донцова Подлевского потрясла. Хотя перед глазами был пример Нодара, он был уверен, что этот омерзительный «Власыч» погиб внезапно, от несчастного случая, ковид можно исключить на сто процентов. Во-первых, возраст все-таки не зона риска, а во-вторых... Да черт с ним, в конце концов, помер и помер, нет его теперь, и это самое важное, гадать, отчего да почему, — он и этого не достоин. Как ни странно, главный вопрос, который щекотал Подлевского, был связан не с судьбами Богодуховой и Донцова, не с обстоятельствами его смерти. Покоя не давало иное: почему это случилось именно сейчас? Что-то мистическое чудилось Аркадию во внезапном устранении Донцова — так вовремя! Подлевский не числил себя злобным мстителем, собирающим черепа поверженных врагов. Он вообще не думал о человеческой драме Донцова и Богодуховой, заядлый патентованный патриот «Власыч» для Аркадия был не конкретной личностью, а воплощением некой чуждой силы, вечно встававшей на его пути. Если бы не эта сила, он давно подмял бы Богодухову: отхватил сначала часть ее квартиры, затем завладел квартирой полностью. И вот этой силы вдруг не стало! Именно сейчас, накануне решающей схватки. К тому же случилось все без какой-либо «помощи» со стороны Подлевского. Само собой! Это более всего и задорило. Не знак ли? Не подсказка ли свыше о том, что настает время решительных действий по переустройству Рашки-парашки? Беззащитность Богодуховой становилась для Аркадия своего рода символом общей российской неприкаянности, что обеспечивало победу в той большой игре, какая шла теперь и при участии Подлевского.

Он перебирал в уме события последних месяцев, сопоставлял советы Суховея с политической реальностью и приходил к выводу, что Байден действительно всерьез взялся за Россию. «Выбить ее из мировой игры до неизбежной войны с Китаем!» Что нужно для этого? Бить всюду, где есть русский интерес, демонизировать и шатать режим внутренними беспорядками с адреналиновыми молодежными забавами и, наконец, сменить хозяина Кремля. Скажем, вернуть Медведева.

Размышления Подлевского все более отдалялись от Богодуховой. Он вспомнил странный штурм Капитолия перед инаугурацией Байдена, и в сознании сразу всплыла мудрая истина о «сожительстве» революции и провокации. Дельная мысль! Ну, вопрос тут, конечно, не в Гапонах и Азефах, это прошлый век. Сегодня проблема ставится гораздо крупнее. Надо опираться на «Категории» Аристотеля, в которых запечатлена вечность: «Злу иногда противостоит зло». Именно стратегию Аристотеля использовал «архитектор перестройки» Яковлев, в книге которого Подлевский вычитал кое-что очень для себя полезное: «Для пользы дела приходилось лукавить. Говорил об обновлении социализма, а сам знал, к чему идет дело». Но разве идея инфильтрации в путинскую власть, одобренная страсбургским мозговым штурмом, не есть нечто подобное? И она тоже принесет успех, причем быстрее, чем казалось поначалу. Мистическая гибель Донцова, олицетворявшего враждебную силу, в сознании Подлевского меняла представления о завтрашнем дне и побуждала Аркадия заново осмыслить собственное будущее. Американская стажировка, участие в страсбургской джет-эскападе и новый круг московских знакомых подняли его мышление на новый уровень. Ментально он пребывал уже в иной среде, где обсуждались «роковые» вопросы верховной власти. Теперь он знал, что лидерская стратегия Брежнева заключалась в том, чтобы предоставлять право близкому окружению соперничать за его благосклонность. Горбачев, наоборот, приближал людей по своему выбору. Путин просто притащил с собой питерскую и отчасти старую чекистскую команду, а теперь испытывает катастрофический дефицит «своих» кадров. Но все это — уже история. Аркадий листал ее исключительно с обиходной целью: пора задумываться о том, на каких принципах будет формироваться следующая обойма государственных деятелей.

Но кому судьба России предоставит право заниматься подбором такой обоймы? Ответить на сей вопрос Подлевский, разумеется, не мог, даже не пытался. Его изощренный, обогащенный новыми познаниями и смыслами мозг ставил эту важнейшую проблему в целом, как таковую. Вслед за пророком всегда шагает стратег. После Иисуса Христа пришел апостол Павел, реально утвердивший христианство. За Марксом явился Ленин, воплотивший в жизнь пророчества «Капитала». Сейчас наступает такой момент российской истории, когда вот-вот воздвигнется новый пророк, — уж не мелькнул ли он в череде скандальных отравлений? — который объявит наконец о губительности всех этих особых путей, державностей и прочих изобретений извращенных русских умов, провозгласив идею западной нормальности. А сразу после него — темп исторического движения в цифровую эпоху неизмеримо возрос! — придет тот стратег, на которого и предстоит ориентироваться ему, Подлевскому.

Ближайшее будущее начинало выстраиваться в единую четкую цепь событий и действий. Да! Есть, вернее, будет еще и газета... Но теперь, после мистическо-символической гибели Донцова, к тому, о чем говорил Суховей, примыкала и сугубо личная задача: через газету, которую Аркадий курирует по линии Боба, можно выйти на самую высокую элитную прослойку, показать себя, создать о себе должное мнение и заручиться очень прочной поддержкой в привластных кругах.

Перспективы вырисовывались весьма отчетливо, и мысли Подлевского вернулись к Богодуховой, чья судьба и психологически, и мистически для Аркадия была теперь связана с общими переменами российской жизни. Он не случайно дал Ивану целую неделю на выяснение того, что с ней произошло после смерти Донцова. Необходимо узнать все точно, досконально, скрупулезно. И, обладая полным знанием о ее сегодняшней жизни, надо...

Впрочем, это уже другая тема, которую предстоит обдумывать через неделю.

Правда, в донесении Ивана ничего особо интересного не было. В целом, если не принимать в расчет нюансы, оно подтвердило предположения Подлевского.

Богодухова живет в квартире Донцова. Не работает, а нянчит чужих детей — помимо сына, при ней две девочки-двойняшки примерно пятилетнего возраста. Сколько за них платят, Иван не знает. К ней порой заезжает военный — всего-то майоришка. Но щеголёк, весь из себя, — видимо, она его принимает. Каждый день гуляет с детьми в скверике около дома. Иван ни разу не видел, чтобы она говорила по мобильнику: ей не звонят, и она не звонит. Судя по настроению, пребывает в полном упадке.

Выслушав Ивана, Аркадий принял решение сразу. Пространство жизненного выбора у Богодуховой предельно сжато, он должен безжалостно унизить ее, наказать за прежнее высокомерие по отношению к нему, чтобы она окончательно впала в ничтожество. Эти личные мотивы очень органично дополнялись более «высокими» соображениями: Подлевский ловил себя на мысли, что его отношение к этой женщине, вечно одетой в наряды цветов российского флага, как бы окрашено в идейные тона. В нем клокотало желание жестоко ущемить ее, а затем издевательски завладеть ею. Но он мстил не за поражение при захвате богодуховской квартиры, даже не за то, что она предпочла квасного патриота Донцова, — все это, как стали говорить во времена пандемии, лишь «побочки». Он подсознательно мстил Богодуховой за то, что она вообще существует на белом свете.

И абсолютно свободный в проявлении своих ненавистных чувств — да, да, ненавистных, он не стеснялся этого слова! — Аркадий мгновенно вычислил, с какой изощренной пытки начнет моральную расправу с этой женщиной.

Между тем жизнь Веры Богодуховой постепенно входила в новую колею. Все тщательно обдумав, посоветовавшись с мамой, она согласилась на предложение Устоева и открыла, как она сама считала, детский сад на дому. После первых суматошных дней в непривычной обстановке Ирушка и Надюшка освоились, подружились с «мамой Верой» и оказались чудесными девчонками. Через месяц сама Вера уже не мыслила жизни без них. К тому же они много возились с Яриком, которому было интересно играть со «старшими», что очень облегчало домашний быт и гулянье. Малыши возились на хитроумной детской площадке из пластика, а Вера сидела на лавочке чуть в сторонке, наблюдая за ними на расстоянии.

И каждый день она отправляла девчонок «в школу», которая размещалась в бывшем кабинете Виктора и где она сама вела «уроки». Читала детям книжки, разрешала полчаса «играть» на компьютере. Но особенно Ирушка и Надюшка любили «литературные» рассказы «мамы Веры», которые на деле были импровизациями. Конечно, «в классе» присутствовал и Ярик. Он пока мало что понимал, но вел себя очень смирно, потому что за нарушение дисциплины его могли выставить из кабинета.

В этой «школе» Вера и сама училась избывать тяжкие времена своей жизни.

Регулярно заезжал Арсений Андреевич Твердохлебов, привозил деньги, продукты, передавал приветы от Петра Константиновича, который пребывал в каких-то стратегических военных далях. Но к весне Веру все сильнее начал тяготить один вопрос, который она не осмеливалась задать порученцу Устоева. Могила Виктора на Троекуровском кладбище была сиротливой — без надгробия. Однако средств на то, чтобы установить приличную мраморную плиту, у Богодуховой, конечно, не было. Она мучительно размышляла, к кому обратиться со своей просьбой — к Устоеву или к Ивану Максимовичу? К кому и когда? А может быть, перетерпеть еще годик?

Эти мысли начали особенно терзать с наступлением погожих предлетних дней. В Поворотиху Вера решила не уезжать: трое детишек — слишком большая нагрузка на престарелых Деда и Антонину. Летовать она задумала в Москве, безотъездно, и один раз вместе с Владимиром Васильевичем съездила на кладбище, принесла цветы на сиротливую могилку. Та поездка еще сильнее взбаламутила душу. И, сидя на лавочке в скверике, она только и думала о том, как обиходить последнее пристанище Витюши.

Скверик был овальной формы, с дальним и боковым входами. Его огибал узкий проулочек с односторонним движением, но машин почему-то было немного. Видимо, он упирался в какие-то транспортные неудобья. В тот день Вера, как обычно, сидела на своей лавочке, обдумывая тяготившую ее проблему и вполглаза наблюдая за возней на детской площадке. Случайно обратила внимание, что вдоль изгороди скверика медленно едет большая белая машина, но плач Ярика заставил сразу перевести на него взгляд. Ничего особенного, слегка ушибся, и девчонки бережно растирают ему колено. А когда снова оглядела пустынный сквер, заметила, что белая машина стоит у дальнего входа. Примерно через минуту из ее задней двери медленно вылез какой-то человек и не спеша по мощенной плитками дорожке направился в ее сторону.

Еще миг — и она узнала его!

Сразу сунула руку в наружный карман своего уютного красно-бело-синего кардиганчика с плавными переходами расцветки — вот она, спасительная тревожная кнопка! А Подлевский уже подошел, развалился на противоположной лавочке, лениво сказал:

— Что ж, здравствуйте, Вера Сергеевна. — С издевкой добавил: — Вы, наверное, уже и не надеялись меня увидеть... А я ехал мимо, гляжу — ба-а, знакомая личность!

Вера молчала, отчаянно, раз за разом нажимая на тревожную кнопку.

— Мне почему-то вспомнилось, — все так же лениво, небрежно продолжал Подлевский, пустив в ход домашнюю «заготовку», — что я впервые увидел вас на кладбище, когда хоронили Соколова-Ряжского. Ох, давненько же это было... А недавно на другом кладбище я увидел вашего супруга Донцова. Уже похороненного... Могилка, правда, неухоженная, цветочки завядшие, надгробия нет. Нехорошо, Вера Сергеевна, очень нехорошо так быстро забывать своего мужа. Как-то даже не по-христиански.

Подлевский бил наотмашь, наслаждаясь смятением жертвы. Все шло так, как он задумывал.

По той неторопливой вальяжности, с какой вел себя Подлевский, Вера поняла, что он давно знает о ее трагедии, приехал неспроста и к этой якобы случайной встрече подготовился. Продолжая прерывисто нажимать тревожную кнопку, все-таки сочла нужным неприветливо ответить:

— Вы ошибаетесь, я ждала, что вы рано или поздно объявитесь.

— Но, но... — словно дрессировщик, с нескрываемой угрозой произнес Подлевский. — Вы не в той ситуации, чтобы пыжиться, проявлять гонор и спесь. Отныне, уважаемая Вера Сергеевна, вы должны хорошо себя вести. Вы уже не та, какой были раньше. И я уже не тот, каким был. — Усмехнулся. — Не исключено, вам скоро придется перейти под внешнее управление. Надеюсь, вы меня понимаете?

А она давила и давила на тревожную кнопку, с горечью думая о том, что в тяжкий момент ее жизни помощи, как выясняется, ждать неоткуда. Где этот Твердохлебов? Куда запропастился? Да и что он может сделать? Подлевский, видимо, кое-чего добился, ведет себя как хозяин жизни. Что ему какой-то майор? Но сочла нужным ответить резко:

— Не пытайтесь меня дрессировать. Ничего не получится.

Подлевский от удовольствия даже рассмеялся:

— Ого! Вижу, вы меня правильно поняли... А что касается дрессировки и внешнего управления, знаете, существуют разные методы... — И бросил красноречивый взгляд на детскую площадку.

Это было уже слишком. Молнией мелькнуло в сознании Веры воспоминание о том, как Подлевский пытался сжечь их в Поворотихе. Этот негодяй готов на все, не просто на пакость-подлость, но даже на физическую расправу. Она резко поднялась:

— Вы не смеете мне угрожать.

— Что-что? — с гаденькой улыбкой переспросил Подлевский, еще наглее развалившись на лавочке. — Не смею угрожать? Какие громкие слова! Сколько пафоса!

И в этот миг Вера заметила — нет, скорее услышала! — что у ближнего входа в скверик затормозила какая-то машина. Скосила глаза — из ее задней двери быстро выскочил кто-то большой, высокий, в военной форме и, на ходу надевая фуражку, спокойным, уверенным, твердым шагом двинулся к ней. «Устоев! — мелькнуло в сознании. — Откуда? Как? Он же в дальней командировке».

Подлевский угадал ее взгляд, повернул голову в сторону ближней калитки скверика. От неожиданности вздрогнул.

А Устоев за несколько шагов до пятачка с лавочками громко спросил:

— Вера, что случилось? — Он впервые обратился к ней по имени.

— Папа, папа! — закричали Ирушка с Надюшкой, бросившись навстречу Петру Константиновичу.

Но он строго, по-военному приказал:

— Девочки, по местам стоять. Подождите, дайте взрослым поговорить.

Снова обратился к Вере:

— Что тут у тебя происходит? — И опять впервые на «ты».

Она с ходу включилась в игру и ответила, ткнув пальцем в сторону Подлевского:

— Петр, это и есть Подлевский, которого мы с тобой ждали.

— Это Подлевский? — Устоев грозно повернулся к нему. — Господин Подлевский, что вы здесь делаете?

Аркадий, увидев высокого, мощного генерал-лейтенанта, сначала сжался в жалкой позе, потом вскочил с лавочки, но сразу понял, что совершил ошибку, лучше было бы разговаривать сидя: ростом он едва доставал до плеча Устоева. В его ушах звучало: «Вера... Петр... Папа, папа...» Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять их отношения. Вот тебе и майоришка! Вот тебе и нянька чужих детей!

В мозгу Подлевского, который свои намерения унизить и подмять Веру упаковал в удачную, как ему представлялось, формулу «внешнего управления», происходили титанические сдвиги. Богодухова, потерявшая Донцова и, казалось, беззащитная, в своей надоевшей одежде цветов российского флага теперь оказалась как бы под сенью генерала с двумя звездами на погонах. Не имевший никаких мужских видов на эту женщину, Аркадий не мог не осмыслить новую ситуацию с позиции своих прежних размышлений. Однако не желал ни уступать, ни отступать. Слишком мощные силы, подкрепленные могуществом заокеанского Биг-теха с его инфооружием массового поражения, маячили теперь за его спиной. И, обозревая текущие события в стране, он был убежден, что они неумолимо движутся к роковой развязке.

Зло сказал генералу:

— Не слишком ли много вы на себя берете?

Но Устоев давно готовился к этой встрече. Его высокий генштабовский ранг позволил собрать исчерпывающие сведения о Подлевском, в том числе через спецслужбы. И он произнес фразу, которая заставила этого прохвоста молча развернуться и быстрым шагом, почти бегом устремиться к своей машине.

Устоев, сверху вниз глядя в глаза Подлевскому, в своей спокойной, твердой манере сказал — не только от себя, но как бы и от имени Веры:

— Мы хотим, чтобы вы исчезли с наших глаз. — После короткой, расчетливой паузы ударил, словно хлыстом: — И не забудьте передать Бобу Винтропу горячий привет от русского генерала.

Конец третьей книги.

Content

Салуцкий Анатолий Самуилович Немой набат. Книга третья