Екатерина Соболь

Опасное наследство

© Екатерина Соболь, текст, 2021

© ООО «РОСМЭН», 2021

Глава 1

Новый граф Гленгалл

Великобритания, 1837 год

За неделю до того, как меня убили, жизнь преподнесла мне чудесный сюрприз.

Был мартовский день, ветреный и промозглый. Мы с приятелями играли в теннис во дворе школы, демонстрируя истинную британскую морозостойкость, когда слуга сообщил, что меня вызывают к директору.

– Если это насчет списывания на экзамене по естественным наукам, я не виноват, – воскликнул я погромче, чтобы все слышали: мне море по колено. – Все знают, что в действительно естественных науках вроде тенниса и езды на лошади мне нет равных!

За слугой я пошел под честно заработанный смех одноклассников. Если тебя угораздило родиться младшим сыном небогатого графа, надо трудиться не покладая рук, чтобы наследники громких титулов приняли тебя в свою компанию. Когда я наконец вырвусь из школы, эти знакомства проторят мне дорогу в высший свет. «Джон Гленгалл? Конечно, я его знаю! – скажут мои друзья. – Остроумный и забавный, но с безупречными манерами, истинный джентльмен! Непременно пригласим его на наш роскошный бал, куда, может быть, заедет сам король!»

В кабинете лорда Спенсера я очнулся от фантазий и сделал печальное лицо. Самое скучное, что есть в школе, – это учеба, так что на экзамене я, конечно, списал: очень нужны мне эти естественные науки! Лорд слишком серьезно относится к своей директорской должности и сейчас начнет меня корить, а я буду каяться и уверять, что это больше не повторится. Данная сцена происходила много раз, и на месте директора я бы уже давно себя выгнал, но старик сохранял удивительную, граничащую с помешательством веру, что каждый заслуживает второго шанса. И десятого – тоже.

– Джон, у меня ужасная новость, – начал лорд, выпрямившись в своем огромном кресле.

Ох. Доигрался, выгоняют. И что я скажу отцу?

– Мне написал ваш управляющий мистер Смит. – Он взмахнул конвертом. – Ваш отец умер. Как выяснилось, еще три месяца назад. Скончался от долгой болезни.

Я похолодел. Мой суровый отец не баловал нас с братом приглашениями на праздники, так что виделись мы от силы раз в год, но… Нет, нет, он не мог умереть. Мы даже не попрощались!

– Мистер Смит пишет, что граф сам просил не сообщать вам и Бену о его смерти, это было последней волей покойного. Поэтому мистер Смит и не прислал приглашение на похороны. Как это грустно! – Лорд всплеснул руками. – Мой бедный мальчик, сочувствую вам всем сердцем.

Слова долетали до меня словно издалека. Я всю жизнь подозревал, что человек, сославший детей в пансион столь далеко от дома, не очень-то их любит, но нежелание видеть их даже на собственных похоронах – настоящее злодейство. Я поглубже вдохнул, чтобы не выдать своих чувств. На людях я никогда не плакал, это портит репутацию.

– Но это еще не все, – трагическим голосом продолжил директор. Я мысленно взвыл, затрудняясь даже представить, каким может быть продолжение. – Бену, вашему брату, мистер Смит был вынужден сообщить о кончине отца сразу после похорон, так как Бенджамин должен был принять титул графа и обязанности по управлению поместьем.

– И он тоже умер?! – хрипло спросил я.

Бен завершил учебу прошлой весной и вернулся в Лондон. С тех пор я его не видел. В глубине души я надеялся, что он хоть раз заедет меня проведать, но куда там.

– Нет конечно! – Лорд протестующе замахал руками. – Он жив и… Впрочем, не совсем здоров. В этом и беда. Бен вступил во владение наследством, и, как мне пишут, сразу же начались странности. Он тратил огромные деньги, не признаваясь, на что, – то есть, видимо, на что-то весьма неприглядное, – не желал заниматься делами поместья, целыми днями прятался в подвале, куда никому не разрешал входить, и в довершение всего едва не сжег дом. На этом терпение управляющего иссякло, и он добился признания Бенджамина душевнобольным.

Я вытаращил глаза. Мы с лордом оба знали, как все это не похоже на Бена, – невыносимый умник проучился тут десять лет и был гордостью школы. В естественных и прочих науках, совершенно не нужных аристократу, ему не было равных, а если у него имелись странности, то заключались они в нелюбви к теннису, конным прогулкам, дружеским посиделкам и всем интересным занятиям на свете. Но поджечь дом?!

– И где он сейчас? – выдавил я. – Они же не… не поместили его в какую-нибудь ужасную лечебницу?

– Собирались, но не поймали, – с тихой гордостью ответил лорд. В Бене он души не чаял – похоже, тот был единственной причиной, по которой я все еще тут учился. Лорд не терял надежды, что способности брата дремлют и во мне, просто очень, очень глубоко. – Он сбежал и где-то скрывается вторую неделю. Мистер Смит пишет, что дела поместья слишком запущены, поэтому он прибег к последнему средству: вызывает вас.

– Чтобы я отыскал Бена? Вы сами знаете, он невысокого мнения о моих умственных способностях. Найти убежище этого великого ума современности у меня не хватит мозгов.

– Управляющий просит не этого, – мягко сказал лорд, пропустив мимо ушей мою фамильярность. – Он хочет, чтобы вы приняли на себя титул и обязанности брата, поскольку он на это не способен. Вы – новый граф Гленгалл.

Рот у меня невольно приоткрылся. События принимали сногсшибательный оборот. Младшему сыну обычно рассчитывать не на что – и вдруг судьба делает мне такой подарок!

– Готов, – прохрипел я.

– Ох, вы еще так юны, Джон! Как же несправедливо, что вам придется прервать обучение и взвалить на себя такую ношу. Но поместье само собой управлять не может, и ваш долг – подхватить это падающее знамя. От вас будут зависеть судьбы многих людей, а смысл жизни… – Тут его взор предсказуемо обратился к гербу школы, висящему над его столом. Латинскую надпись на нем он сам же и выбрал, потому что сам нашу школу зачем-то и основал. Aliis inserviendo consumor – «Служа другим, расточаю себя», – а сверху нарисована свеча, символ самопожертвования.

Я чуть было не скорчил гримасу, которая показала бы, что я думаю об унылом служении другим, но в последний момент удержался. Бедняга, видимо, правда верил в эти высокопарные слова, если предпочитал управлять кучкой учителей и сотней непослушных сынков аристократов со всей страны, хотя при своих деньгах и положении в обществе мог бы жить припеваючи. Ну, я его ошибки повторять не собирался!

Лорд подождал, пока я что-нибудь скажу, но я так боялся выдать свою радость, что молчал. Он вздохнул и поднялся из-за стола.

– Отец гордился бы вашей самоотверженностью. Ну что ж, дело не терпит отлагательств. Идите собираться, вы сегодня же отправляетесь в Лондон выручать родное поместье. Я одолжу вам свой личный экипаж.

Я встал, всем своим видом показывая, как раздавлен свалившимися на меня обязанностями. Похоже, даже переиграл – директор вдруг подошел ко мне и порывисто взял за плечи.

– Вы хороший мальчик, Джон, – с нежностью, которой я совершенно не заслужил, проговорил он. – Вы справитесь. Надеюсь, школьные знания пригодятся вам в новой жизни.

«Очень в этом сомневаюсь», – подумал я, а вслух сказал:

– Благодарю, сэр. Уверен, что пригодятся.

* * *

После шести часов тряски в экипаже я вошел в фамильный особняк. Слуги из школы, которые сопровождали меня на запятках экипажа, бросились отвязывать мой багаж, а я со скорбным видом приветствовал собственных слуг, выстроившихся в передней. Из этой семерки древних старцев я знал только дворецкого Маккеллана – остальные сменились за годы, что я провел в пансионе. «Не мог отец нанять кого-нибудь помоложе?» – подумал я и тут же затолкал эти мысли подальше, как и любые мысли об отце.

В доме моего детства все было по-прежнему: тоскливо и темно, словно отец экономил свечи, как нищий. Я едва успел принять ванну и переодеться, когда явился управляющий с дружной компанией поверенных и адвокатов. Мы поведали друг другу, как нам жаль, что все так складывается, и с облегчением подписали бумаги, согласно которым мне передавались титул, обязанности и капиталы отца. Конечно, мне было всего семнадцать, и до совершеннолетия я должен был управлять под присмотром всех присутствующих лиц, – этот пункт их особенно бодрил. А меня повеселило врачебное заключение о недееспособности моего брата. Оно точно было написано человеком, который Бена в глаза не видел: «Сознание затуманено, взгляд горящий, речь бессвязная». Никогда в это не поверю! Кажется, все мои гости были в курсе, что заключение поддельное, и напряглись, когда я взял его в руки, а потом вздохнули с облегчением, когда я сунул его под остальные бумаги. Я получил все, о чем мечтал, и не собирался отказываться.

– Как вы знаете, вашему отцу за военные заслуги пожаловали не только титул и городской особняк, но и земли в Ирландии, – занудно пояснил мистер Смит. – Вот тут все о делах ирландского поместья. Желаете изучить?

Я оценил толщину подвинутой ко мне папки и быстро отодвинул ее.

– Нет, пусть все будет так же, как при отце. Мне ведь выделят деньги на текущие расходы? Я хотел бы пошить новый гардероб.

Мы распрощались, взаимно довольные друг другом, и несколько дней я провел в приятных заботах. Позволял портному снимать с себя мерки, ел вдоволь, бродил по своему новообретенному царству. Мистер Смит, безропотно оплативший огромные чеки от портного, предложил съездить в Ирландию и осмотреть земли, теперь принадлежавшие мне. Я от этой чести вежливо отказался: зачем мне эта нищая холодная земля, когда я впервые за десять лет оказался в Лондоне, центре всех красот и удовольствий?

И особняк в Лондоне, и угодья в Ирландии отец получил за то, что он, собственно, эту Ирландию и захватил. Не сам, конечно, – вместе с товарищами, которых тоже щедро вознаградили за то, что непокорный остров, пусть и не весь, наконец-то стал частью Соединенного Королевства. Лондонский дом отец обставил так, чтобы он своим унынием соответствовал завоеваниям, за которые был подарен: темные обои, старомодная мебель, куча мрачных безделушек, притащенных из военных походов. О, что вы можете знать о декоре, если не видели скульптуру «Умирающий олень» или гобелен «Грустный крылатый лев держит в зубах человека»!

Я не собирался в ближайшее время выходить в свет, чтобы там не решили, будто я не соблюдаю траур по отцу, поэтому день-деньской бродил по комнатам и фантазировал, как все тут обновлю и буду приглашать гостей. Что отец, что Бен светской жизни не понимали, а я собирался насладиться ею на всю катушку.

Бен, кстати, так и не появился. Я втайне мечтал, что он влезет в окно и скажет: «Джонни, мы теперь одни против всех! Здорово, что ты взял на себя все эти скучные обязанности, а мне просто дай немного денег, а?» Я поселил бы его в какой-нибудь дальней комнате, и там он занимался бы своими научными трудами, а слугам я сказал бы, что это не Бен, а его призрак. Но он, похоже, не собирался довериться своему глупому братцу.

«Ну и ладно, – с обидой думал я, поглощая хлеб с вареньем прямо в кровати. – Не очень-то и хотелось!»

День, когда меня убили, начался прекрасно и уж точно не предвещал такого финала. Хотя птица, которая разбудила меня ни свет ни заря, глухо ударившись о стекло, может, на что-то и намекала. Но если кто-то наверху собирался меня таким образом предостеречь, надо было им высказаться яснее. Подошло бы что-то вроде сияющей надписи в воздухе: «Дорогой Джон, оставайся в постели, а то тебе крышка». А так я намека не понял, только подумал: «Вот распоясались эти птицы! Мало того, что орут в саду по утрам, так еще и в окна ломятся». Зарылся щекой в подушку и уснул снова.

А вот второе пробуждение получилось лучше некуда.

– Сэр, вам записка, – произнес у меня над ухом бархатный голос старика Маккеллана. – Простите, что бужу, но у меня сложилось впечатление, что вы захотите…

Я сел так резко, что чуть не треснулся лбом о беднягу Маккеллана. Боюсь, он мог бы этого не пережить, поскольку достиг той степени древности, когда кажется, что человек развалится, если на него чихнуть.

– Не тяни, – нетерпеливо простонал я. – От кого?

– Я ее, конечно, не читал, это было бы непозволительной дерзостью, – степенно ответил Маккеллан, протягивая мне карточку. – Но, осмелюсь намекнуть, вам будет приятно ее прочесть.

Я схватил записку, как дети хватают рождественские подарки. Картон был такой белоснежный, что глаза слепил. На лицевой стороне было отпечатано (на печатном станке, вот это роскошь!): «Гарольд Батлер, первый граф Ньютаун», а на обратной от руки было выведено:

Дорогой Джон,

Как вы знаете, я был сослуживцем и другом вашего отца – можете себе представить, как опечалило меня известие о его смерти. Также я слышал и о печальной ситуации с вашим братом.

После вступления в права у вас, конечно, немало дел, и все же осмелюсь пригласить вас сегодня вечером на небольшой дружеский прием. Я понимаю, что скорбь по отцу разрывает вам сердце, но, думаю, будет полезно на несколько часов забыть о горе, вы ведь еще так молоды. Прошу, приходите, – если не ради веселья, то в память о моей дружбе с вашим покойным отцом.

Я издал какой-то глупый вопль и рухнул обратно на кровать, победно воздев карточку над головой. Так долго ломал голову, как бы мне выйти в свет, не показавшись легкомысленным, а граф преподнес мне эту возможность на блюдечке.

Старик Маккеллан учтиво склонился надо мной. От улыбки вся кожа на его лице сложилась морщинками, как мятая ткань. С ним можно было не притворяться – он знал меня с детства, видел насквозь и в отличие от отца прощал любые шалости.

– Прикажете подготовить наряд?

– Прикажу подготовить все наряды! – радостно взревел я и, выбравшись из постели, бросился умываться. – Выберу позже! Мне нужно больше горячей воды! Трость еще не доставили? А мне надо ответить на записку или это необязательно?

– Ваш отец не ответил бы.

– Кто бы сомневался, – фыркнул я, лихорадочно намыливая щеки. На них, если честно, очень мало что росло, но прийти на вечеринку свежевыбритым – это такой шик! – Он хоть куда-нибудь в последние годы ходил?

– Светских развлечений он, по обыкновению, сторонился. – Маккеллан мягко забрал у меня бритву и начал брить сам. – Так что только по делам.

Рот открыть теперь было страшно – бритва пугающе сияла, а кто знает, насколько твердая у мистера Маккеллана рука.

– Пкаким это?! – все-таки спросил я, едва шевеля губами.

– По скучным.

Вдаваться в подробности скучных дел отца мне не хотелось, и я заговорил о том, что занимало все мои мысли.

– Вот ты уже длго жвешь, – промычал я, стараясь поменьше двигать ртом. – Как мне пнравиться всем на этм вечере?

– Просто будьте собой, не притворяйтесь никем, – невозмутимо ответил мистер Маккеллан, ловко водя бритвой. – В глубине души вы славный и добрый юноша. Покажите, какой вы на самом деле, и вас полюбят, вот увидите.

Я тяжело вздохнул. Сразу стало ясно, что Маккеллан в высшем свете не бывал. Быть собой – худший способ чего-либо добиться, вот что я узнал за десять лет в пансионе. Быть собой – значит показать свои слабые стороны и отдать себя на милость всех вокруг, а уж они обязательно над тобой посмеются. Нет уж, это не для меня.

– Что предпочитаете на завтрак в такой важный день? – добродушно спросил Маккеллан, оторвав меня от размышлений.

Вскоре я уже сидел в столовой и набивал рот хрустящей булкой с маслом и ветчиной, отдавая распоряжения направо и налево. На столе чего только не было: сливки, жареный бекон, яйца-пашот, джем – апельсиновый, клубничный, лимонный! Слуги подливали мне свежего чаю по первому знаку, и я чувствовал себя самым счастливым человеком во всем городе.

– А почему цветы такие мрачные? – спросил я, кивнув на чахлый букетик зелено-красных листьев в центре стола.

Моя мама обожала растения, и когда-то, еще до моего рождения, отец построил для нее оранжерею. Это воспоминание всегда было со мной: яркие цветы в душной и влажной стеклянной пристройке, пыльца, осыпающаяся на одежду. Я нюхал цветы и чихал, а мама смеялась и оттирала меня от сладкой желтой пыльцы. Когда она умерла, нас с Беном тут же выставили в пансион, так что дальнейшая судьба оранжереи была мне неизвестна. В редкие приезды домой мы с Беном старались помалкивать и просто пережить эти мучительные визиты. Отец был мрачен и замкнут, ни о чем нас не расспрашивал и часто поглядывал на часы, ожидая, когда мы уедем обратно. Если вам не доводилось проводить время со своим родителем в столь невыносимой обстановке, вы много потеряли: отлично закаляет характер, после этого никакие невзгоды вас уже не проймут.

Сейчас, глядя на букет, я понял, что мамина оранжерея, судя по всему, выжила. На улице был март, еще снег не везде сошел, а у нас посреди стола зелень, хоть и весьма сомнительной красоты.

– Это не цветы, – пояснил Маккеллан. – Это салат мангольд. Позже мы подадим его на обед. Оранжерея долго стояла заброшенной, а потом ваш отец увлекся выращиванием сельскохозяйственных культур. Свежие овощи круглый год!

– Зачем ему это? – буркнул я. Мне стало как-то тяжко от того, что я понятия не имел об отцовских увлечениях. – Мы же не бедняки, мог бы просто купить, что захочет.

Маккеллан таинственно хмыкнул, и я решил не расспрашивать – молча доел и пошел примерять одежду.

Я так устал и переволновался из-за подготовки к званому ужину, что всю вторую половину дня валялся в постели и, чтобы не оплошать вечером, листал модные журналы для джентльменов, которые тайно закупил для меня Маккеллан. Раздел шуток я даже наизусть выучил – пригодится, чтобы пленять дам и заводить друзей.

В комнатах слуг слышалась какая-то возня, но я не обратил на нее внимания. Куда больше меня занимало, какой шейный платок надеть к модному сюртуку с длинными фалдами, который доставили утром.

Когда я спустился к обеду, все выглядели притихшими. Запеченную рыбу со знакомым салатом мангольд подавал какой-то из стариков, остальные выстроились вдоль стен. Я огляделся.

– А где Маккеллан? У камина дремлет?

– Увы, нет, сэр. – Голос у старика дрогнул. – Он… Он умер. Мне жаль.

У меня мороз пробежал по коже. Ну нет. Не может быть. Это уж слишком.

– Не врите, я его только утром видел! Говорите, куда он делся! Он мне нужен.

– Смерть забирает даже тех, кто нужен, сэр, – уныло проговорил другой старец, явно размышляя о том, что к нему эта гостья тоже может явиться в любое время. – У нее на всех свои планы.

– Ой, да избавьте меня от этого брюзжания! – Я задышал глубже, пытаясь успокоиться. Судя по их подавленным лицам, они не шутили. – Что случилось?!

– Он шел на кухню, оступился и упал с лестницы. Там такое плохое освещение! Наверное, ударился головой. Мы прибежали на звук, а он уже…

– Отведите меня к нему, – приказал я.

Старцы смущенно повели меня на нижний этаж – помимо кухни, там был коридор с дверьми в жилые комнатушки. В одной из них на застеленной узкой постели лежал Маккеллан – бледный, с закрытыми глазами. Он казался бы спящим, если бы не сведенные, будто заледеневшие руки, сложенные на животе. У меня сжалось сердце.

– Мы хотели бы обратиться к вам с просьбой, – сказал кто-то из старцев у меня за спиной. – Мистер Маккеллан всю жизнь посвятил благородному служению вашей семье, родственников у него нет. Ваш отец всегда устраивал слугам очень достойные похороны на кладбище Сент-Николас. Заказывал изысканное надгробие по собственному эскизу, всегда новому, произносил речь, возлагал цветы.

Я задохнулся от обиды. Значит, на эскизы надгробий для слуг у отца время было, а на то, чтобы пригласить сыновей на каникулы или написать им хоть одно письмо, – нет, извините. Деньги на карманные расходы он нам тоже выделял скудно, я всегда казался бедняком на фоне своих богатых друзей. Кладбище Сент-Николас я помнил с детства, там была похоронена наша мать. Старинное и прекрасное, одно из лучших в городе. Кто в своем уме будет покупать там за баснословные деньги место для слуги?

– Мы понимаем, вы сами еще не распоряжаетесь капиталом, но не могли бы вы попросить управляющего выделить средства на похороны мистера Маккеллана? Запасное место на кладбище Сент-Николас уже куплено, ваш отец говорил об этом, а подходящий эскиз надгробия, уверен, найдется среди его бумаг – на досуге он часто их рисовал.

Рисовал надгробия на досуге. Прелестно.

– Я не буду обращаться к мистеру Смиту с такой просьбой, – выдавил я. – Причуды моего отца – его дело, а я…

«…Хочу в глазах этого достойного джентльмена выглядеть здравым человеком с понятными запросами вроде гардероба или нового экипажа, а не сумасшедшим, которых в нашей семье, похоже, и так предостаточно», – подумал я, а вслух сказал:

– Закажите для мистера Маккеллана обычное надгробие на его сбережения. Уверен, они у него имеются – где-то же он хранил то, что зарабатывал.

– Слушаюсь. Но вы ведь возьмете на себя руководство церемонией? – прошептал один из стариков, кажется, искренне задетый моим ответом. – Нужно распорядиться насчет цветов и музыки, произнести речь и…

Я замотал головой, глядя на Маккеллана. Меня пугало его бледное, пустое лицо. Словно дух спокойно выскользнул из потрепанного временем тела и куда-то отправился, оставив бренные останки позади. Маккеллану уже не помочь, так какая разница, под каким камнем он найдет последний приют и кто произнесет ничего не значащие слова? Я повернулся к двери, и старики расступились в тесной комнате, пропуская меня.

– Полагаю, ваш отец был так щедр из-за репутации вашего дома, – внезапно сказал низкорослый старичок в заднем ряду.

Ну это просто смешно! Репутация нашего дома была мне прекрасно известна, – когда я был мал, слуги вечно сплетничали, что под этой крышей слишком часто кто-то умирает. Моя мать покинула нас давным-давно, нескольких слуг мы лишились из-за глупых случайностей, а у нас с Беном часто умирали собаки, которых отец в конце концов перестал заводить, – но это же просто стечение обстоятельств! В любом доме кто-нибудь время от времени умирает, такова печальная правда жизни, хоть мы и живем в прогрессивном девятнадцатом веке. Мою маму забрала тяжелая простуда, слуги были старыми и вечно оступались на древних скрипучих лестницах, а что до собак, так все знают: собаки долго не живут. То под экипаж попадут, то лошадь наступит, то заболеют чем-то. Это же не значит, что наш дом проклят, как твердили эти остолопы!

А теперь, видите ли, выяснилось, что мой отец – здравомыслящий человек, бывший военный! – тоже в это верил и заглаживал вину пышными прощальными церемониями. Мне хотелось заорать и что-нибудь разбить, а потом лечь и немного поплакать. Чтобы никто не прочел этих намерений на моем лице, я молча двинулся к двери.

– Сам оденусь, – отрезал я, когда печальные старцы шагнули было за мной.

Торжество, на которое пригласил меня граф Ньютаун, самый богатый из знакомых отца, больше не радовало. Еще час я метался по спальне и гардеробной, как зверь по клетке. Надевал и стаскивал наряды, случайно порвал рукав рубашки, завалил весь пол в комнате сюртуками и брюками, но так и не дернул за бархатный шнур звонка, чтобы вызвать помощь. Моим камеристом был назначен Аллен, унылый старец с ледяными руками, так что всю неделю одевал меня Маккеллан, хоть это в его обязанности и не входило. А теперь он… я в ярости отшвырнул очередной сюртук. Отныне придется довольствоваться остальными слугами, мрачными и немощными.

И тут я замер. Я же – граф Гленгалл, моя воля – закон, и если они мне не нравятся, то я могу… Я распахнул дверь, не зная, как еще выразить свой гнев, и заорал в пространство:

– Вы все уволены! Не хочу, чтобы еще кто-то помер на работе! Найму молодых!

И, громко захлопнув дверь, упал на кровать. Я ждал, что они сейчас прибегут заверять меня в преданности, но никто не явился. Так я и лежал, пылая от обиды на весь белый свет, пока солнце за окнами, и так скупое, не погасло окончательно.

Я вытащил из кармана золотые часы, которые мне вручил Маккеллан, как только мистер Смит при всех провозгласил меня новым хозяином особняка. Это были часы моего отца, в которые тот с непонятной сентиментальностью вставил свой портрет, видимо, чтобы наследник мог полюбоваться наброском его замкнутого, неласкового лица в любое время. Я старался открывать их пореже, но сейчас они немилосердно дали понять, что уже пять часов и пора бы все-таки одеться. Осмотрев свою комнату, напоминающую поле битвы, я поборол желание вызвать старцев, чтобы они прибрались и одели меня, и храбро приступил к этой задаче сам: в пансионе справлялся, справлюсь и тут.

Воротничок поднять, зеленый жилет застегнуть на мелкие пуговицы. Затем брюки, сюртук, цилиндр, сверху – пальто, так выгодно подчеркивающее талию. Наряд скромный, но изящный, – нельзя одеваться слишком крикливо во время траура.

Особенно я гордился тем, как щегольски завязал платок, – и без всякой помощи! В пансионе учителя туго обертывали шейные платки вокруг шеи, но в журнале я увидел моду невероятной красоты – платок, небрежно завязанный свободным бантом. Я полюбовался своим отражением в зеркале, ненадолго забыв обо всех тревогах. Портной постарался на славу – все сидело идеально по фигуре и повторяло ту картинку из журнала, которая мне особенно понравилась. Я сравнил себя с ней и остался доволен. Лондон будет у моих ног!

Настроение у меня исправилось, так что я был вполне готов к сцене великодушного прощения слуг. Чувства всегда надо сдерживать, а я дал им волю и уже пожалел об этом. Слуги, услышав, что я спускаюсь, выстроились на первом этаже. Ишь как испугались, что я их выгоню! Я приосанился. Это будет мое первое деяние как милостивого хозяина.

– Вы всерьез говорили об увольнении, сэр? – учтиво спросил тот, что прислуживал мне за обедом: видимо, он теперь был за старшего.

Я всем своим видом показал, что дам себя уговорить, но слуга с подозрительной настойчивостью ждал, и пришлось ответить вслух:

– Готов проявить великодушие и дать вам еще один шанс. Надеюсь, впредь я буду больше доволен вашей службой.

Старики переглянулись, потом тот, что говорил за всех, выдал:

– Вы не совсем поняли нас, сэр. Если вы серьезно насчет увольнения, то мы не возражаем. Вы сказали, что отпускаете нас, и мы, посовещавшись, поняли, что готовы оставить службу и удалиться по домам, пока мы тоже не…

Я прищурился. О, так вот в чем дело.

– Тоже не что? С лестницы не упали? Такое в любом доме может произойти! – Я был возмущен тем, что моя щедрость их не впечатлила. – Да куда вам идти, вы же не найдете новое место! Побираться будете?

– Нет, мы прилично скопили. – Он быстро глянул на своих товарищей. – Ваш отец платил нам щедро, по шестьдесят фунтов в год. Можете о нас не волноваться, сэр. Мы вернемся к своим семьям и не будем им обузой.

Я вытаращил глаза. Шестьдесят фунтов?! Я мало что понимал в расценках на слуг, но в школу отец посылал мне на расходы двадцать фунтов в год. На эти деньги я ухитрялся заказывать себе новую одежду, нанимать экипаж для поездок на редкие сельские балы, да еще и время от времени совать монетку работникам столовой, чтобы клали мне куски повкуснее. Я посчитал разницу между расходами отца на мое содержание и на содержание семи немощных слуг – и пришел в ужас.

– Да за шестьдесят фунтов можно слуг нашего короля нанять! – взвыл я.

– Возможно, но ваш отец сам выбирал. Он подробно беседовал с каждым кандидатом на место слуги в своем доме. Брал только тех, кто старше семидесяти лет, и щедро платил. Так вы примете нашу отставку?

И он поклонился с самым непреклонным видом. Заговор стариков! Я вздернул подбородок. Ну и пожалуйста. Тоже мне, потеря!

– Не буду вас задерживать. Я наберу новых – тех, кто будет соответствовать моему обновленному дому. Можете отправляться на все четыре стороны прямо сейчас.

С этими словами я вышел из дома, блистательно оставив последнее слово за собой.

Снаружи был нерадостный, тусклый вечер. Солнце давно зашло, темноту подсвечивали только дальние огни газовых фонарей. Я прошел через собственный темный сад и вышел на улицу. Понял, что забыл трость, но вернуться за ней было бы унизительно, и я мрачно побрел вперед. Прогуляюсь, чтобы успокоиться. Дорогу к особняку графа Ньютауна я помнил с детства, он был самым огромным в квартале.

Передо мной тут же лихо остановился экипаж, при виде которого у меня волосы встали дыбом, едва не приподняв над головой цилиндр. Это была грязная старая телега, правил которой грязный – хоть и не старый – ирландец. Видимо, он пытался придать своей таратайке сходство с настоящим экипажем: сколотил что-то вроде навеса, на который натянул старую ткань, и поставил внутри четыре обитые тканью скамейки. Четыре! Кого он собрался перевозить? Теннисную команду?

– Здрасьте, – сказал нелепый возница и почесал свою рыжую шевелюру, едва не уронив отвратительно грязный картуз. – Куда пожелаете?

– С вами – никуда, – ответил я, ускорив шаг.

– Вы не смотрите так, у меня чисто. Домчу, как ветер! Всего два пенса, другие втридорога берут.

Я гневно остановился, подозревая, что, если не отшить его, он не отстанет.

– Никогда в жизни я не сяду к такому, как вы, – отрезал я. – И не вздумайте шататься по нашему кварталу, а то вызову полицию. Проваливайте.

– Зачем так грубо? Ехать не хотите, так и сказали бы: «Нет, спасибочко», – оскорбился возница. – Я закон не нарушаю, и человек я – ничуть не хуже вас!

– Это весьма сомнительно, – ледяным тоном ответил я.

Несколько секунд он смотрел на меня, но битву я выиграл: он отвел взгляд, пробормотал пару таких словечек, каких я и в пансионе не слышал, и подстегнул лошадь. Я раздраженно выдохнул. Мой отец и его товарищи героически присоединили к нашему королевству нищую Ирландию, и вот награда: куча грязных наглецов еще в моем детстве наводнила город в поисках наживы. Я ускорил шаг. Вот таких слуг можно было бы за гроши нанять хоть сто человек, но кому они нужны? Воры и лентяи.

Но не прошло и пяти минут, как я обнаружил, что кто-то их все же нанимает, и когда я понял, кто именно, моему изумлению не было предела.

В этом квартале когда-то пожаловали землю сразу нескольким героям войны с Ирландией. Среди них были мой отец и двое его сослуживцев, с которыми он прошел всю войну: великолепный граф Ньютаун и затворник граф Роуз. Особняк последнего мы с Беном в детстве называли цветочным домом, и не только из-за фамилии владельца. Летом этот белоснежный особняк всегда утопал в цветах, и мама водила нас на чай к жене графа, леди Бланш. Мы с Беном играли у камина, а дамы обсуждали хитрости садоводства.

Сейчас сад за кованой решеткой был голым, как и положено в марте, но в нем уже кипела работа. Работу осуществляла девушка самого простого и непритязательного вида, какой только можно себе представить. Такая замарашка в любимом саду моего детства! Она была в мужском шерстяном пальто, из-под которого торчал подол серого платья, и огромных сапожищах. Волосы, подколотые под старой шляпой, выбились и налипли на щеки. Она орудовала лопатой, крепко сжав ее красными от холода руками. Лицо мне разглядеть не удалось – фонари стояли вдоль улицы, в саду тьму разгонял только развороченный снег, грязный от перекопанной земли.

Я решил было, что девушка собралась ограбить дом, но сообразил, что в таком случае она вряд ли решила бы заодно изрыть длинными канавками весь сад. Может, она ищет сокровища, чтобы их похитить? Я остановился и решил строго в этом разобраться.

– Файонн помер, после ожил, – неблагозвучно распевала она с чудовищным ирландским акцентом, иногда сдувая с лица пряди волос. – Спать спокойно он не может!

– Эй, ты! – сурово начал я, когда понял, что внимания на меня не обратят.

– Эт вы мне?

При ближайшем рассмотрении она оказалась совсем молодой, вряд ли старше меня.

– Чего вылупились? – Девушка смерила меня презрительным взглядом, с трудом распрямляя затекшую спину.

Я ее ирландского говора не разобрал – вылупиться могут разве что цыплята.

– Ты здесь работаешь?

– А незаметно?

– Я – граф Гленгалл, владею одним из соседних домов, – пояснил я, решив, что в силу своего скудоумия она просто не поняла, с каких вершин социальной лестницы я к ней снизошел. – Мой отец служил вместе с графом Роузом, хозяином дома. Как поживает граф?

– Ой, да уже никак. Помер. Давно, я тут еще не работала.

– Жаль слышать. Кто же владеет домом теперь?

– Да вдова его, леди Бланш. Хозяйка моя.

Я чуть не расхохотался. Леди Бланш времен моего детства была блистательной и прекрасной, как сказочная фея. Она никогда бы не наняла такое чучело работать в своем драгоценном саду.

– Как-нибудь зайду с визитом, узнаю, как у нее дела, – бросил я, будто наносить визиты для меня – привычное дело.

– Не примет вас, – покачала головой садовница. – Она никого не принимает.

– Отчего же?

Садовница шагнула ближе, таща за собой лопату, и я отпрянул от решетки – не хватало какими-нибудь вшами от нее заразиться.

– Она это… головой нездорова. И муж ее покойный был такой же. В общем, вы ее лучше не беспокойте.

– Леди Бланш ударилась головой? – не понял я, и садовница закатила глаза.

– Да нет же! Ну, рехнулась слегка. Но она не буйная, ничего такого. Славная женщина. Ладно, мистер, пойду дальше работать – участок тут холмистый, надо его к посадкам готовить. Вот, видите, канавки для талой воды копаю. – Она помолчала, беззастенчиво разглядывая меня с головы до ног. – Ого, какой вы нарядный джентльмен. Куда идете?

Я опешил от такой наглости, но показать это было зазорно, поэтому я невозмутимо ответил:

– На вечер к графу Ньютауну. Знаешь его?

– Угу, лучший мой приятель. Пьем с ним пиво по пятницам.

– Это шутка? – уточнил я, после новостей о леди Бланш готовый ко всему.

– Хорошо вам повеселиться, – фыркнула она. – Не думайте, кстати, что я тут целыми днями копаюсь. У меня тоже планы на вечер есть.

«Мне-то что», – хотел было сказать я, но вместо этого решил поставить ее на место своим остроумием.

– И какие же? Чистка серебра? Потрошение рыбы? Удачи, милочка.

– «Милочка»?! Где вы откопали такое стариковское словечко? Копать тут умею только я! – Она победно вскинула над головой лопату. – Ладно, перехожу к другой половине сада. Кому-то ведь нужно работать, чтобы леди и джентльменам было где гулять.

И она ушла с лопатой под мышкой, не дав мне оставить последнее слово за собой. Кричать вслед было недостойно аристократа, оставалось молча созерцать ее несуразную удаляющуюся фигуру и утешать себя мыслями, что таких слуг мне не надо и даром.

Вот о такой ерунде я тогда думал, а мне ведь оставалось жить меньше суток. Но позвольте сказать: хоть жизнь и обошлась со мной несправедливо, я сам навлек на себя бедствия. Из всего, что я наговорил в тот день разным людям, одна фраза оказалась – в буквальном смысле – смертельной.

Так ведь бывает и в сказках. Чтобы волки съели козленка, он сам должен открыть им дверь.

Глава 2

Свет и зеркала

Особняк графа Ньютауна поражал воображение. Газовые фонари все еще были диковинкой даже на городских улицах, и я ни разу не видел, чтобы их использовали для домашнего освещения. А здесь фонари тянулись вдоль подъездной аллеи, обрамляли сад, окружали дом. Ну почему сослуживцы отца живут настолько богаче его?! Может, он был тайным картежником?

Я вздохнул и торопливо пошел к дому. Экипажи въезжали в распахнутые ворота один за другим, я даже смутился, что пришел пешком. Через высокие французские окна видно было, что внутри все сияет, – неужели граф ухитрился провести газовое освещение внутрь дома? Как бы все тут на воздух не взлетело!

Но эта опасность придавала чувствам остроту, дом манил, как волшебная шкатулка, полная чудес. Я так разволновался, что взмок и покраснел, – пришлось немного постоять, прежде чем войти.

И тут я столкнулся с неожиданной преградой. На сельских балах, куда нас возили из пансиона, правило было простое: любой, кто одет как леди или джентльмен, – милости просим. В Динхилле аристократов было немного, и даже мы, желторотые птенцы, высланные своими благородными семействами в глушь, считались дорогими гостями. А тут меня вдруг остановил привратник:

– Добрый вечер, сэр.

Я снисходительно кивнул и собирался пройти мимо, но он заступил мне дорогу.

– Разрешите увидеть ваше приглашение.

Я посмотрел на него так, чтобы отбить желание обращаться ко мне с подобными требованиями. Привратник даже бровью не повел.

– Приглашение, сэр.

В дом зашла роскошная пара, у которой он ничего не спросил, но, похоже, для новичков правила были особые. Очевидно, надо было взять с собой карточку, которую прислал граф, а мне это даже в голову не пришло. Ну ничего. Умение убеждать – моя сильная сторона.

– Какая досада! – Я приосанился. – Забыл приглашение дома.

– Тогда я не могу впустить вас, сэр, – последовал безучастный ответ.

В своем шитом серебром наряде привратник казался внушительным и холодным, как льдина. Вот это слуга! Такому не жалко платить. Я вытянул шею – хозяева бала всегда держатся недалеко от входа, чтобы приветствовать гостей. Пусть граф скажет своему церберу, что действительно пригласил меня. Вот только хозяина нигде было не видно.

Я попытался сунуть привратнику пятипенсовую монету. Он непонимающе глянул на мою руку и не взял. Кто-нибудь другой на моем месте признал бы поражение, но меня не так просто выбить из седла.

– Послушайте, – льстиво начал я. – Я не смутьян. Просто молодой аристократ, недавно в Лондоне, унаследовал титул отца. Граф служил с ним вместе лет тридцать назад, они были вместе в командовании пятого ирландского полка.

Я нащупал в кармане фунт и незаметно опустил монету в карман ливреи. На этот раз привратник ее не отверг, видимо, по весу ощутив щедрость подношения.

– Приглашение у меня действительно есть, очень сердечное и теплое, но возвращаться за ним на глазах у всех так неловко! Я вижу, здесь собрался цвет общества, и, поверьте, я компанию не испорчу. Ваша работа ведь в этом: отсеивать недостойных. Но я достоин, и я никогда не забуду вашей услуги, дорогой… Как вас зовут?

– Роджер.

– Дорогой Роджер. – Я улыбнулся ему, как равному. На Роджера это произвело впечатление. – Вы увидите, я буду часто тут появляться. И разве не прекрасно, что мы при этом будем добрыми друзьями?

Я глянул на его карман, намекая, что подарок был не последним. Роджер сделал небольшой шажок в сторону, я благодарно прижал руку к груди и вошел, стараясь не слишком явно сиять от радости.

Поприветствовать хозяина, как это положено, оказалось непросто: его нигде не было. Издалека доносилась музыка, в холле люди в потрясающих нарядах болтали, смеялись и сбрасывали на руки слугам верхнюю одежду. Я со сладким ужасом понял, что «небольшой дружеский прием», обещанный графом, – это самый великолепный бал, на каком мне доводилось присутствовать. Будь настроение у меня действительно траурным, я бы смутился при виде такого пышного веселья, но я вполне готов был всех покорить и отправился бродить по залам. Их оказалось немало: в уютных гостиных люди сидели на диванчиках, сверкая ожерельями и булавками для шейных платков, в укромных альковах – играли в карты, тут и там кто-нибудь пел и играл на пианино, а дойдя до бального зала, я был потрясен его великолепными зеркальными стенами. Танцующих пар было не меньше трех десятков – здесь, похоже, и правда собрался весь цвет Лондона.

Я не сомневался, что, оказавшись в доме, найду способ завести с кем-нибудь разговор, но, похоже, все пре-весело проводили время и без моей компании. Хорошо пошитым костюмом тут никого было не удивить, мода на шейные платки, завязанные бантом, наверное, пришла сюда еще до того, как попала в журналы. Никто не маялся в одиночестве, у каждого была компания – семья или приятели, так что мне оставалось только любоваться освещением (действительно газовым) и вышколенными слугами, стоявшими в каждом зале, будто манекены. Некоторые держали в руках подносы, на которых стояли бокалы с шампанским. Я не преминул этим воспользоваться. Учителя вечно следили, чтобы мы не выпили лишнего, а тут я был сам по себе, поэтому залпом выпил два бокала, чтобы поднять боевой дух.

Хандру и правда как рукой сняло. Я отправился в бальный зал и подошел к группе, состоящей из женщины и трех прелестно одетых девушек, рассудив, что при таком обилии дочерей дама отпустит одну из них потанцевать даже с тем, кто формально ей не представлен.

– Здравствуйте, – храбро начал я. – Прекрасный вечер, вы не находите? Я – граф Гленгалл.

Я поцеловал руку дамы, уже сообразив, что от моего появления она не в восторге.

– Герцогиня Сазерленд, – сухо представилась она.

Ох, слишком высокий титул: она наверняка пришла сюда ловить рыб покрупнее. Но я не сдавался.

– Кажется, объявляли кадриль. Разрешите… – Я обернулся к дочерям, но даже не успел спросить их имена, а дама уже ответила:

– Они уже обещали кадриль другим кавалерам. Но вы можете позже справиться у меня, вдруг какой-то из их танцев окажется свободен.

Будь мы где-нибудь в ирландских трущобах, она сформулировала бы это проще: «Идите прочь и к нам больше не лезьте, низкородный вы болван».

– Почту за честь увидеться с вами позже, – смиренно ответил я и с поклоном отошел, кинув на дочерей прощальный нежный взгляд: вдруг они уже влюбились в меня без памяти?

Нет, похоже, не влюбились. Взгляды их были холодны, как у их матери, и на одну ужасную секунду я усомнился в своем обаянии, но тут же повеселел снова. На сельских балах я пользовался успехом, значит, и тут успех не за горами.

Следующие полчаса я кружил по залам, как хищная рыба, выбирая себе жертву попроще. Удача улыбнулась мне в виде скучающей молодой вдовы – платье черное, спутника нет, но на руке обручальное кольцо.

– Разрешите предложить вам шампанского? Оно с севера Италии, я в этом разбираюсь.

– В самом деле? – без интереса спросила она.

– О да! Везде узнаю эти нотки вяленой груши и свежескошенной травы.

Ха, этот трюк я сам изобрел! Я не имел ни малейшего представления, из каких бутылок разливали напитки слуги графа. Но с деревенским пуншем этот фокус работал, сработает и здесь: просто называешь, что в голову придет, и люди соглашаются, потому что знают об этом еще меньше тебя. Я принес вдове бокал, она пригубила и устало воззрилась на меня.

– Оно явно французское. Груши нет, нотки скорее земляничные.

Я виновато развел руками. Меня никогда еще не разоблачали. Ну и ладно, главное – хоть с кем-то завел беседу. Вдова допила шампанское, и я уже собирался предложить еще, но она вложила мне в руку пустой бокал и двинулась к выходу из комнаты.

– Прошу меня простить, – чинно сказала она на ходу. – Хорошего вечера.

В переводе на язык простонародья это тоже было что-то вроде «Проваливай, не интересуешь». Я приуныл, но все же решился догнать ее и кое-что спросить.

– А где же хозяин дома? Помню его с детства: отец с ним не то чтобы дружил, но до смерти матери мы иногда бывали на его прекрасных вечерах. – Я картинно огляделся. – Неужто он так изменился, что я его не узнал?

– О нет, все так же хорош. – Она пожала своими царственными плечами. – Но таков уж он: устраивает чудесные вечера, а сам в последнее время на них показывается редко. Пресыщен празднествами и всеобщим вниманием, надо полагать.

Моя решимость познакомиться с хозяином только окрепла – это каким же титаном духа надо быть, чтобы пресытиться подобными вещами?! И зачем так тратиться, если это не радует? Вдова удалилась, а я, ведомый отчаянием от своего светского провала, решил непременно отыскать хозяина.

И я пошел бродить по дому, прихватив по пути вкуснейшую тарталетку с паштетом. Во всех комнатах царило веселье – люди беседовали, хохотали, пили шампанское, а за одной из портьер я обнаружил парочку, слившуюся в поцелуе. Я выскочил из той комнаты пулей – никогда еще не видел, как люди целуются, выглядело это так себе. Красный как свекла я продолжил слоняться – и вдруг увидел его.

Никогда не забуду этот момент. В огромном доме праздник, повсюду экзотические цветы в вазах, изысканные наряды, блюда и напитки, а он стоит на узком каменном балкончике, за развевающейся шторой, и смотрит в сад. Сначала я заметил просто фигуру в темном костюме и подумал: «Кто это там мерзнет без пальто?»

Вышел на балкон – и сразу его узнал. Граф Ньютаун, каким я его помнил с детства, а может, еще лучше. Седина ему очень шла, годы не сделали его ни морщинистым, ни толстым, – высокий джентльмен с офицерской выправкой, профиль – как на римской монете. Я немедленно решил, что, когда доживу до его преклонного возраста (то есть лет, наверное, до шестидесяти), – хочу быть таким, как он. Граф глядел в темный сад, иногда отпивая из стакана виски, шикарный и меланхоличный, как Байрон.

При моем появлении граф даже бровью не повел, – наверное, думал, что я пойму свою оплошность и оставлю его в покое.

– Граф Ньютаун, – выдохнул я. Он глянул на меня пустым взглядом, будто мыслями был очень далеко, но я продолжил: – Я Джон, граф Гленгалл, вы утром прислали мне приглашение! Благодарю вас от всей души!

– О. – Он словно очнулся. – Да. Сын Джереми Гленгалла.

Смотрел он на меня так, будто писал свою утреннюю записку совсем в другом настроении, а теперь его раздражает, что какой-то румяный от шампанского хлыщ нарушает его уединение. Но мне море было по колено – я хотел подружиться.

– Отец много о вас рассказывал, – торопливо заговорил я, хотя ничего мой отец, конечно, не говорил. – Я счастлив здесь оказаться! У меня был такой невеселый день до того, как я сюда попал. Умер мой старый слуга. Кстати, ваши слуги просто великолепны! Не подскажете, как найти таких?

Я хотел и польстить ему, и вызвать сочувствие к своим неприятностям. Кажется, получилось: взгляд его прояснился, он повернулся ко мне и вполне искренне сказал:

– Звучит и правда весьма печально. Отчего же он умер?

– На лестнице оступился. Дом у нас старый, не то что ваш, – вздохнул я.

– Рад, что вы оценили. – Он улыбнулся, словно проснувшись. – Идемте, мой юный друг. Хотел бы я оказать вам моральную поддержу, но с моралью у меня дела плохи. Зато могу показать свою портретную галерею. Я имею в виду не лица гостей, а истинные произведения искусства. – Он перешел с балкона в зал и повел меня за собой, на ходу вложив пустой стакан в руку какой-то статуи. – Какая жалость, что ваш папенька так рано почил и не успел представить вас свету.

К моему мрачному крючконосому отцу прозвание «папенька» совсем не подходило, но я печально кивнул. Пусть видит, как я грущу. Его внимание льстило мне невероятно.

Граф показал мне картины (чудесные), вручил еще один бокал шампанского (возможно, лишний) и даже представил нескольким гостям (удивленным). Все, кого мы встречали, при виде графа почтительно склонялись – похоже, хозяин и правда нечасто показывался на своих же вечерах. Поспевать за ним было непросто, ходил он быстро, несмотря на возраст и легкую хромоту, которая даже шла ему, придавала военного шика – видимо, его ранили на ирландской войне. Я семенил следом, как верный щенок.

– Я даже завидую тому, как все это ново для вас, мой друг, – сказал он, невозмутимо пересекая бальный зал, где по-прежнему танцевали. – Кстати, наряд у вас замечательный, вы хорошо чувствуете моду. Вашему отцу повезло, что наследуете ему вы, а не Бенджамин.

– Правда? – растроганно спросил я, решив прощупать почву насчет того, что он думает обо всей этой истории. – Признаться, я… Я боялся осуждения, но кто виноват, что Бен…

– Конечно, вы не виноваты, – мягко перебил он. – Деньги нужны тем, кто умеет ими наслаждаться. Поверьте тому, кто все на свете повидал: лучшее, что есть в жизни, – это удовольствия и красота. Они тоже рано или поздно надоедают, но без них и жить не стоит. – Граф добродушно улыбнулся и остановился у выхода из зала. – Так что танцуйте, радуйтесь и забудьте о брате – у него был шанс, и он его упустил. Кстати, ровно через неделю, в пятницу, у меня ежегодный большой бал. Вы приглашены.

Я недоуменно уставился на десятки пар, кружащихся в быстром вальсе.

– Большой бал? – недоверчиво переспросил я. – А это тогда какой же?

– Обычный. – Он пожал плечами. – Каждую пятницу в любое время года. Придете еще?

– Я буду приходить каждую пятницу, – выпалил я, еле живой от счастья. – Можно, граф?

Он рассмеялся.

– Конечно. Вы еще полны сил для веселья, так что в моем доме – всегда желанный гость. Передам Роджеру, что вы отныне всегда в списке. И зовите меня просто Гарольд, без церемоний. Приятного вечера, Джон.

С этими словами он выскользнул за дверь, оставив меня стоять посреди зала как громом пораженного. Я словно новыми глазами увидел все вокруг: зеркальные стены, поразительной красоты камин, старинные золотые часы в виде оленя. Красота – вот он, смысл жизни, и граф умел окружить себя ею, как никто другой. О, ну почему мой отец был совсем на него не похож!

Именно так я и буду жить отныне. Красота и наслаждения будут со мной повсюду. В отличие от графа я молод, так когда же пользоваться всем этим, если не сейчас?

Магия хозяйского покровительства сработала немедленно – все видели меня с графом, и за следующие полчаса я стал занятым человеком. На выходные три семейства пригласили меня выпить чаю, в понедельник я собирался поиграть в вист с новыми приятелями, вторник посвятить верховой езде (та самая герцогиня, которая была так нелюбезна со мной, нежно прощебетала, что все ее дочери – искусные наездницы и будут рады компании), в среду – опять чай, на четверг намечалось заседание клуба, в который я намеревался вступить, а пятницы я собирался отныне проводить у графа Ньютауна – нет, нет, у Гарольда!

Разошлись мы далеко за полночь. Я так увлеченно прощался с новыми приятелями, что едва не забыл пальто, – к счастью, меня нагнал давешний Роджер и почтительно подал одежду. В каждом его движении ощущалось, что он тоже заметил перемену в расстановке сил и больше донимать меня не будет, а впустит как дорогого гостя.

Мои новые друзья наперебой предлагали подвезти меня до дома в своих экипажах, но я важно сказал, что прогуляюсь, поскольку живу совсем недалеко (пусть знают, что у меня особняк прямо в центре). В доме графа дышать было тяжело, видимо, из-за газового освещения, а ночной воздух чудесно освежал. И все же о своем решении идти пешком я вскоре пожалел – ночной Лондон оказался опасным местечком.

Фонари уже погасли, и вдоль зданий, едва различимые в свете луны, скользили бедно одетые люди, оглядываясь по сторонам, – видимо, размышляли, кого бы ограбить. Парочка таких личностей явно решила не терять меня из виду. Я успел порядочно струхнуть, но тут из-за поворота вырулил молодой человек очень малого роста, в форменной одежке, сидевшей на нем, как мешок, и в шапке с козырьком, твердой и высокой, будто он прятал в ней чайник. Я не выдержал и засмеялся – после шампанского мне все было очень смешно.

– Не бродили бы вы пешком по ночам, сэр, – сказал коротышка без особого почтения.

– Пчему это? – гордо спросил я, стараясь скрыть, что до его появления дрожал как заяц. – Вы вбще кто?

– Я полицейский.

О, так вот как они выглядят! Раньше я только слышал об их существовании, но лично не встречал.

– И что? Вы плхо делте свою работу? – поинтересовался я.

– Весьма хорошо, – ответил он. – Иначе, боюсь, вы бы уже шли домой без сюртука и сапог. Или, того хуже, лежали бы тут с проломленной головой, сэр.

– И ткое бывает?!

– Куда чаще, чем нам хотелось бы. – Он серьезно уставился на меня. – Будьте осторожны, пожалуйста.

– Я мгу за сбя постоять! – заявил я. – Добрй ночи.

– Доброй ночи, сэр. Надеюсь, ваши слуги запирают на ночь двери, грабежи случаются и в домах.

С этими словами он зашагал по пустой улице дальше и скоро растворился во тьме. Только тут я заметил, что при его появлении опасные фигуры немедленно скрылись из виду. Больше я никого не встретил, но до дому шел, не сбавляя шагу.

Старики, конечно, уже спали, хотя достойные слуги дождались бы возвращения хозяина, чтобы помочь ему раздеться. Входная дверь подалась легко – надо же, они и правда не запирали ее на ночь. В кромешной тьме я добрел до своей комнаты и собирался уже позвонить в звонок, чтобы как следует поскандалить, но потом решил, что ждать, пока они поднимут свои древние кости с кроватей, себе дороже, и просто рухнул в постель, не раздеваясь. Сон окутал меня сразу же, я даже обувь с ног скинуть не успел.

Проснулся я куда скорее, чем собирался. Было еще темно, я поерзал, устраиваясь поуютнее, и снова услышал звук, который разбудил меня: скрип половиц.

Кто-то тихонько бродил прямо у меня над головой, на третьем этаже. Там располагались гостевые комнаты, уже лет сто не видевшие гостей. Слуги по дому ночью не бродят, тем более на господских этажах. Тут я испугался – наш дом всегда выглядел так, будто в нем должны водиться призраки. Чему удивляться, если они наконец дали о себе знать?

Но потом я все понял и разозлился так, что немедленно вскочил. Это точно был Бен. Какая наглость – явиться среди ночи! Я сразу догадался, чего он ищет. У нашего отца была привычка прятать деньги и ценности в сотне разных местечек, про которые он и сам частенько забывал. Если бы воры однажды влезли к нему, им пришлось бы серьезно поломать голову, чтобы найти хоть монетку. До смерти мамы отец иногда устраивал для нас с Беном игру в охотников за сокровищами: прятал какое-нибудь лакомство и давал подсказки, как его найти. Бен всегда выигрывал – он был старше и умнее. Находил сладость и торопливо съедал ее сам, никогда со мной не делился. Я плакал, а отец назидательно говорил: «Лить слезы можно только в одиночестве, чтобы их никто не видел».

И вот сейчас все было ясно. Бен сбежал и залег на дно, а теперь у него закончились деньги, и он явился в отчий дом. Не для того, чтобы поговорить со мной, нет! Наш чемпион по поиску сокровищ решил обчистить какие-нибудь отцовские тайники с деньгами, которых глупый Джонни, конечно же, не нашел.

Согласно моим жизненным принципам, нужно было поступить так: заснуть обратно, не обращая внимания на шаги и легкое постукивание выдвигаемых ящиков, а с утра приказать сменить замки на парадной двери, черном ходе и воротах. И следить, чтобы слуги, мои новые, молодые и расторопные слуги, всегда запирали каждый из них. А потом радостно представлять себе лицо Бена, когда он снова явится в ночи и обнаружит, что братец его обхитрил.

Но шампанское еще из меня не выветрилось, а обида на Бена жгла до такой степени, что я плюнул на собственные планы и вскочил. Дрожащей от злости рукой попытался зажечь свечу, не преуспел и вышел из комнаты без нее – ничего, в своем доме не потеряюсь. Хоть одеваться не пришлось, я был при параде еще с вечера.

Я крался, как тигр, и лестница наверх, к счастью, даже не скрипнула. Звуки раздавались из синей гостевой спальни – самой тесной, предназначенной для не очень-то дорогих гостей. Я подкрался к распахнутой двери, за которой слабо трепетало пламя свечи, и загородил собой проем.

– Попался! – гаркнул я, чтобы напугать его как следует.

Свечу он сразу задул, и в небольшой комнате стало темно. Мы смотрели друг на друга сквозь тьму. Я не видел лица, не видел даже очертаний фигуры, но взгляд чувствовал каждой клеткой тела. Мне вдруг стало страшно – он молчал, будто размышлял о чем-то, а потом сделал какое-то движение, и меня вдруг ударило по голове что-то тяжелое. Я был так ошарашен, что даже не вскрикнул, просто схватился за висок. Предмет, которым швырнул в меня Бен, тяжело брякнулся на пол, и я с ненужной точностью определил: это чугунные щипцы для углей, всегда стоящие у любого камина. Я держался за голову, испуганный, как ребенок. Бен никогда не был способен на членовредительство, но вот, пожалуйста! Что, если он правда сошел с ума?

Нужно было бежать, кричать, делать что угодно, но я растерялся до слез и даже не отшатнулся, когда он приблизился. А он, невидимый во тьме, поднял с пола щипцы, схватил меня за волосы и с размаху еще раз треснул чугунными щипцами в висок.

Вот тут я наконец вскрикнул, но тихо, придушенно, как котенок. Боль вспыхнула в голове с такой силой, что я осел на пол, а Бен перешагнул через меня и вышел из спальни.

Я завыл, обхватив голову. Пальцы были горячими и скользкими, висок горел. Меня никогда не били, сам я тоже ни разу сильно не ушибался и был потрясен тем, как ужасно чувствуешь себя, когда что-то болит.

Из трясины ужаса меня вытащил звук открываемых ящиков, донесшийся из соседней спальни. Бен как ни в чем не бывало продолжал обыскивать дом. Кажется, он ударил меня, просто чтобы я не мешал ему выйти из комнаты и продолжить поиски. Я сидел на полу, обморочно прислонившись к косяку, и ждал, когда Бен одумается, бросится ко мне и поможет встать, но он продолжал шуршать во тьме.

– Эй, – растерянно засипел я, держа голову, будто она могла отвалиться в любой момент. – Эй. По… Помоги.

Наверное, он слышал меня, нас разделял всего лишь узкий коридор, но даже не обернулся. Я хотел поползти к нему, но только завалился набок. Упал я неудачно, на раненый висок, и от боли заплакал, барахтаясь на полу.

– По…моги, – выдавил я из последних сил, задыхаясь от шума и тяжести в голове. – Мне… мне больно.

Ответом было шуршание ткани: кажется, вор рылся в шкафу с одеждой. Мне казалось, что я кричу, но, наверное, крик был только в моей голове и не просачивался наружу. Все затихало, отдалялось, немели ноги и руки, даже невыносимая боль в голове притупилась и теперь казалась почти убаюкивающей.

И тогда я почувствовал покой. Глубокий и безмятежный, как в детстве, когда мама укладывала меня спать и я знал, что ничего плохого никогда не случится. Этот покой сомкнулся вокруг меня, как любящие руки. Потом настала тишина.

Глава 3

Офелия

Через какое-то время все прояснилось. В буквальном смысле.

Я ощутил болезненно резкий свет. Про ад часто говорят, что там темно и жарко, а тут было ярко и холодно, и все же я с какой-то покорной обреченностью понял, что вряд ли нахожусь в обители праведных. Мне было страшно и одиноко, голова больше не болела, но ничего приятного в этом не было: я просто не чувствовал тела, словно оно превратилось в невесомую отмершую оболочку для моего страдающего духа, который так грубо вырвали из спокойного сна. Я попытался открыть глаза. Получилось не сразу, их будто слоем глины залепило.

Мне привиделся Бен, мой старший брат. Он выглядел куда хуже, чем в моих воспоминаниях: до синевы бледный, под глазами – круги, неизменное пенсне на носу покосилось. Я всхлипнул и потянулся к нему, но руки не двигались, что-то удерживало их на месте. «Что ты здесь делаешь? Неужели все-таки сжег свое жилище? – хотелось мне спросить. – Как я рад тебя видеть, не уходи! Обнимемся и будем сидеть рядом, пока папа не придет и не заберет нас отсюда». Но изо рта вырвался только слабый хрип.

Глаза Бена за стеклышками округлились.

– Я просто гений! – воскликнул он со своей вечной интонацией невыносимого умника. – Джонни, слышишь меня? Джонни!

– Не называй меня так, – сказал я.

Точнее, сказал я это у себя в голове. Наружу просочилось жалкое «Ннвааайк» и кашляющее шипение, которое меня самого перепугало. Но орать Бен все-таки прекратил и воодушевленно уставился на меня. И тут я с ужасом вспомнил последнее, что со мной произошло. Шаги в темноте, звук выдвигаемых ящиков.

– Ттты мня убл? – задал я самый главный вопрос. – Ты за эт в аду?

Бен удивленно замер, а потом расхохотался.

– Ох, Джонни. Мы не на том свете, болван ты этакий. Оглядись, я же вижу, глаза у тебя работают!

Я попытался повернуть голову. Все вокруг заливал яркий режущий свет, но за пределами освещенного круга угадывалась комната вполне человеческой архитектуры. Вряд ли на том свете все было бы так убого обставлено: некрашеные деревянные стены, в которые кое-где вбиты гвозди, на гвоздях – рыболовные сети и почему-то весло.

– Поразительно! – продолжал надрываться Бен. – Голова двигается, значит, мышцы шеи не порваны, несмотря на травму!

Меня захлестнуло облегчение – я жив. Помещение, конечно, не похоже на больницу, и это меня немного встревожило, но в целом какая разница? Я жив! Во рту было сухо, сердце билось очень странно: медленно, с натугой, как будто я глубоко под водой и оно вот-вот остановится. И все же, какое счастье! Мне захотелось заплакать, но почему-то не получилось. Желание рождалось в голове, а глаза на него не отзывались. Я отчаянно заморгал.

– Джонни, ты просто чудо, – завороженно продолжал Бен. – Моргание – сложная функция, но ты и ее сохранил! Я все, все запишу, но позже. Пока хочу просто насладиться триумфом, потому что главное чудо тут все-таки я. Гений века, дамы и господа!

Пока он бормотал, я осмотрелся получше. Никаких дам и господ вокруг не было, зато стало ясно, что в остром слепящем свете нет ничего потустороннего: мне прямо в лицо сиял фонарь.

– Да, да, шея великолепна. Теперь проверим руки. – Бен склонился надо мной и чем-то защелкал. – Готово! Попробуй-ка ими подвигать.

Я послушно поднял руки – теперь их ничто не удерживало. Донес до лица и…

– Шш-ш-ш!.. – Я закашлялся, пытаясь сказать хоть слово. – Шшто сс-с-со мм-м-м-м-м-м…

– Давай-давай, старайся. Без крови мышцы плохо слушаются, мышцы гортани в том числе, но речевой аппарат привыкнет.

Слова доходили до меня с трудом – я потрясенно таращился на свою руку. Землисто-серую, с синими ногтями, страшную, как лапа дохлой курицы. Я разглядел ее со всех сторон, вызвав у Бена очередной приступ неуместного восхищения.

– Ну, как тебе? Отличная подвижная рука, даже пальцы гнутся! Оцени!

Я в ужасе глянул на Бена. Он, похоже, наслаждался каждой секундой нашего разговора. Когда я попытался сесть, он меня не остановил, никаких «Лежи-лежи, доктор пока не разрешил тебе вставать». Наоборот, засуетился, опять защелкал, и вокруг моего тела разжались тиски, удерживавшие его на месте. Мне удалось сесть, спустив ноги с поверхности, на которой я лежал, – железной, похожей на узкий стол. Но оказалось, что пол очень далеко, и, вместо того, чтобы встать, покинуть это негостеприимное место и отправиться на поиски врачей, я уставился на свои ноги.

Они оказались ничем не лучше, чем руки. Жуткие, синеватые, какие-то мертвые на вид. Меня дрожь пробрала. Ну, почти. Я мысленно ощутил ее, но тело снова ничего не почувствовало. Потом я поднял глаза выше, к животу, и завыл со страху. Я был совершенно голый, даже без рубашки, и благодаря этому смог как следует оценить свое плачевное состояние.

Ровно посередине моего туловища, от живота вверх, шел жуткий шрам, грубо зашитый толстыми черными нитками. От ужаса у меня все мысли будто заледенели. Что это такое? Это не мое тело! Безжизненное, серое, ни проблеска розовато-бежевого цвета нормальной кожи. Да, конечно, я болен, но не до такой же степени!

В сгибы моих локтей и в бедра были воткнуты иголки, от них тянулись трубки к прозрачным емкостям. И хуже всего было то, что я не чувствовал ни этих иголок, ни свежего шрама: судя по виду, все это должно было отчаянно болеть, но боль отсутствовала. Я потрясенно коснулся пальцами шрама, нажал сильнее – никаких тактильных ощущений, будто трогаешь чужое тело.

– Не чувссссст! – простонал я.

– Да, с осязанием может быть не очень хорошо, – закивал Бен и поправил пенсне. – Нервные связи уже не те, что прежде, чего ты хочешь. Еще, как мне пока что удалось установить, сильно страдают обоняние и вкусовые рецепторы. Вот, держи. Чем пахнет?

Он подставил мне под нос какую-то склянку. Она совершенно ничем не пахла.

– Не морщишься, хм-м, плохо. Это нашатырный спирт, очень вонючий, аж глаза слезятся. Ну, у тех, у кого работают слезные протоки. – Он закрутил склянку. – Та-ак. Теперь проверим, что со вкусовыми рецепторами. Глаза закрой, рот открой.

Я замотал головой. Мне было страшно до одури.

– Ну же, Джонни. Прояви хоть немного благодарности и помоги науке!

Наверное, так чувствуют себя дети, когда их собираются выпороть. Ты слишком маленький и беспомощный, чтобы возражать, с тобой все равно сделают то, что посчитают нужным. Я закрыл глаза и приоткрыл рот. Бен вложил мне в рот что-то, похожее на кусок картона.

– Кстати, язык у тебя черный, – светским тоном сообщил Бен. – Не пугайся, если увидишь. Ты, видимо, прикусил его после удара, тут уж ничего не сделать. Ну как, узнаешь вкус?

Но я не узнал, даже когда по его указаниям захлопнул рот и пожевал. Бен торжественно извлек картон из моего рта и показал мне. Это оказался ломтик лимона.

– Итак, вкус и обоняние утеряны. Ну и ладно. Зрение, слух и речь сохранены, уже неплохо, а? – Бен ловко вытащил из моих вен иголки и промокнул тряпкой выступившую на месте уколов прозрачную жидкость. – Теперь пройдись.

Я покорно вцепился в край стола, на котором лежал, и сполз, кое-как нащупав ногами пол.

– Вперед, – скомандовал Бен. – Вес тела может ощущаться странно, ты теперь легче.

Я отцепился от края, пошатнулся, но успел выставить ногу вперед и нелепо замер. Потом осторожно шагнул.

– Браво! – воскликнул Бен. – Браво мне. А ты старайся дальше.

Балансируя руками, я сделал еще один шаг, и еще, и еще. «Что со мной? – думал я, как заведенный. – Что со мной такое?»

Силы скоро закончились, и я устало замер. Обычно босыми ногами всегда можно определить, по какой поверхности идешь, но я осознал, что пол подо мной деревянный, только когда глянул вниз. Ступни не чувствовали ничего, но одно ощущение мне все-таки осталось: мучительный холод во всем теле. Я с трудом обнял себя за плечи, и Бен понял мой жест верно.

– Ну, тут уж ничего не поделать. Ты холодный, как замороженная рыба. Но то, что ты сохранил субъективное ощущение холода, интересно. Я обязательно это запишу.

Я продолжал смотреть на свои ноги. Кажется, даже у стариков они выглядят лучше.

– Шш-ш-што со мной? – хрипло спросил я.

От моего вопроса Бен растерялся.

– Ты не помнишь? Странно, я был уверен, что люди, умирая, сознают, что происходит. Тебе сломали височную кость, Джонни. Она в нашей голове самая тонкая, потому такие удары чаще всего смертельны. И все же у тебя восхитительно крепкая голова – ткани мозга не повреждены, иначе мы бы с тобой сейчас не беседовали. Причиной смерти, насколько я могу судить, стало кровоизлияние и отек мозга, вызвавший критическое повышение внутричерепного давления. Оно, в свою очередь, вызвало гипоксию, то есть, простыми словами, недостаток кислорода для питания мозговых тканей. Тебе очень повезло: если бы сам мозг был задет, я не смог бы ничего сделать. Этот потрясающий орган еще слишком мало изучен.

Слова доносились до меня будто издалека. Уловил я только главное: Бен утверждал, что я умер. Что за глупость, я ведь двигаюсь, говорю, дышу!

– О, это моя работа, – с невероятной гордостью ответил Бен. – Я вернул тебя к жизни. Ну, насколько возможно. Вот над этим великим открытием я и работал, пока ты не отнял у меня наследство.

Он обвел широким жестом стол, на котором я только что лежал. Я посмотрел туда, и меня затошнило. Ну, затошнило бы, если бы могло. Это и правда был узкий железный стол, окруженный поблескивающими железными скобами, рычагами и запутанной системой тонких стеклянных трубок. Вместе все это напоминало огромную неуклюжую машину со множеством деталей. Освещал ее ярчайший фонарь – как декорацию на сцене какого-то жуткого потустороннего театра.

– Эту лампу пару лет назад изобрел один шотландец. Прирученное электричество! – Бен подскочил к фонарю и нежно погладил подставку. – Удивительная, недавно открытая природная сила. Ты видел молнии? Вот, они – это электрический разряд. О, эти знания еще мир перевернут!

Он суетился вокруг своего чудовищного научного уголка, а я не мог вымолвить ни слова. Мне всем своим существом хотелось упасть в обморок, я стремился к этому каждой клеткой, но тело оставалось вялым, бесчувственным и совершенно на это не способным.

– …Генератор, конечно, тоже электрический. И, увы, тоже не моей работы. Ими занимается один потрясающий ученый здесь, в Лондоне.

Тут я увидел то, чего не видел никогда: Бен разрумянился, глаза за стеклами засияли. Человеческими существами Бен не восхищался в принципе, так что столь невероятное зрелище слегка привело меня в чувство.

– Мое личное открытие в том, что я осознал, для чего еще может пригодиться столь великая сила! – продолжал заливаться Бен. – Если приложить электроды, вот эти шутки, к мертвому телу, оно дергается от разряда, представляешь? Я проводил опыты на мышах, увеличивал ток, пока однажды – вообрази, какое это было счастье! – не обнаружил, что…

Когда я заговорил, собственный голос донесся до меня, как со дна глубокой ямы.

– Ты убл мня, чтбы ожвить?

Бен прервал свою жуткую лекцию и раздраженно уставился на меня.

– Джонни, когда я вскрыл твой череп, то обнаружил там удивительную аномалию – мозг размером с грецкий орех. Я всегда подозревал что-то подобное, но тут убедился своими глазами. – Я продолжал сверлить его взглядом, и он устало спросил: – Ты серьезно считаешь, что я мог тебя убить? Кстати, если бы я это сделал, начал бы оживлять сразу же, а не когда ты уже окоченел.

– Окчнел?

– Именно. Я три дня назад пришел завтракать на кухню – старики меня подкармливали – и обнаружил, что у них там ужас и паника. Они нашли твое мертвое тело на третьем этаже. Видимо, к нам влезли грабители, а ты пытался им помешать – храбрость, совершенно тебе не свойственная! Я забрал тебя, сказал, что сам вызову похоронную службу, а у них уже багаж был собран: сказали, ты их накануне уволил. Я их отпустил с миром, отнес тебя сюда и приступил к работе. Мои научные интересы противоположны твоим обвинениям и состоят в том, чтобы оживлять, а не убивать. Я служу человечеству, смысл моего существования в том, чтобы раскрыть тайну самой жизни, ведь тогда людям больше не придется…

Его тираду прервал фонарь – внутри него что-то звякнуло и, похоже, сломалось. Свет начал медленно гаснуть, Бен со всех ног бросился к фонарю, но пол под ним уже немного обуглился. «Вот так, видимо, он и поджег дом», – заторможенно подумал я.

– Я првда мртвый? – тихо спросил я в наступившей полутьме.

– Ну, я бы поспорил об употреблении этого термина, – прокряхтел Бен и осторожно выключил фонарь полностью, обернув руку какой-то тряпкой. – Лично я считаю, что жизнь – это прежде всего жизнь мозга, а ее ты сохранил: личность, как я вижу, осталась нетронутой, и это потрясающее достижение!

Какое-то время слова доносились из абсолютной тьмы, потом Бен зажег свечу, не прекращая говорить ни на секунду.

– Майкл боялся, что, если у меня получится, оживленный будет бессмысленным ходячим мертвецом, а такой исход меня совершенно не устроил бы. Помнишь ирландскую сказку, которую рассказывал отец? Про Мерлина, подарившего девушке каменный трилистник, чтобы она могла оживить возлюбленного? Только один из листков возвращал жизнь, а остальные два – разум и душу, и это доказывает: даже в древние времена люди понимали, что жизнь без мозга – не жизнь. И с этой точки зрения могу с уверенностью заявить: ты жив! Внутренние органы, конечно, не все работают, но они тебе уже и не потребуются. Они омываются раствором и как бы хранятся в нем от окисления. Есть и пить тебе не нужно, раствор работает в замкнутом цикле. Главное – я сохранил нервную систему, мозг и сердце! Череп тоже реконструировал, как мог. Мне кажется, весьма неплохо, с учетом… Ты вообще слушаешь меня?

Я не слушал: стоял и щупал свое лицо. Мне хотелось кричать.

– Ты всегда слишком беспокоился о своей внешности, – вздохнул Бен. – Утешай себя тем, что под землей ты определенно выглядел бы хуже. Но розоватый оттенок коже придает кровь – эта удивительная жидкость, настоящее чудо! – и без нее кожа просто белая. Увы, сохранить кровь мне еще ни разу не удалось. Она сворачивается, и приходится разбавлять ее особым питательным раствором, способным проводить электрические импульсы. Ну все, приляг обратно, для начала достаточно. Тебе пока нельзя так много двигаться.

Он приглашающе показал на железный стол, и в этот момент я понял, что способность дрожать, потеть и задыхаться – истинный дар небесный, которого я теперь лишен. Поэтому я выразил ужас единственным доступным мне способом: завыл.

– Прекрати, связки повредишь! Хватит портить мою работу!

Бен шагнул ближе, я отшатнулся, потерял равновесие и рухнул.

– Эт-то не я! – застонал я, беспомощно подергиваясь на полу.

По ощущениям, в горле и правда что-то натянулось до предела, вот-вот порвется, но я не мог молчать.

– Очень даже ты! Пожалуй, даже больше, чем в последние лет десять, когда ты свихнулся на том, чтобы нравиться богатеньким бездельникам. Умоляю, Джонни, не вой! Лучше бы спасибо сказал!

– Эт не ж-жизнь! Врни меня по-настоящему!

– Ой, ну извини! Прости, что не умею оживлять трупы свежими, прекрасными и такими же, как были! Это же так, чтоб тебя, просто! – Я продолжал хрипеть, и он глянул на меня сурово, как на расшалившегося ребенка. – Если бы мне хоть раз досталось тело сразу после смерти, думаю, у меня могло бы получиться, но так мне еще ни разу не везло. А ты вообще-то должен быть благодарен и за это! Я три дня не спал, я вернул тебе хоть такую жизнь, а ты…

– Хвтит! – яростно зашипел я. – Зткнись!

Бен посмотрел на меня с неожиданной обидой, но, к счастью, закрыл рот, и я воспользовался тишиной, чтобы кое-как подняться на ноги. В углу комнаты я заметил груду одежды, среди которой зеленым пятном выделялся знакомый жилет.

Я добрел до своей одежды и начал одеваться. Пальцы не гнулись, так что о застегивании пуговиц речи не шло, но на силе ярости я ухитрился натянуть брюки, рубашку, жилет и сюртук. Попробовал даже вдеть свои ужасные ноги в валяющиеся рядом ботинки, но они мне перестали подходить, оказались велики, и я бросил эту затею.

– О, ну что за красавец! – ядовито заметил Бен, сложив руки на груди. – Попробуй штаны застегнуть, проверим, как работает мелкая моторика.

– Пшел ты, – пропыхтел я и, как был, босиком и в расстегнутых штанах, направился к двери.

– Куда собрался?

– Дмой.

Я наконец понял, где нахожусь: в лодочном сарае около озера в нашем саду. Чокнутый братец скрывался все это время у меня под носом, даже территорию поместья не покидал!

– Кстати, это теперь мой дом, а не твой, – отрезал Бен. – Ты умер, Джонни. Я еще никому не говорил об этом, как-то времени не было, но когда скажу, все снова станет моим – фальшивые бумажки про мое сумасшествие никакой суд не примет. Ну должна же быть на свете справедливость! Ты бы все потратил на дурацкие развлечения, а так деньги послужат на благо человечеству.

Он зловеще улыбнулся, и меня захлестнула новая волна подозрений: что, если ударил меня все же он? Вернул себе титул и деньги, избавившись от меня.

– Тебе нельзя уходить, – серьезно прибавил Бен. – Оставайся, а? Поболтаем, как братья, покажу тебе свои изобретения, и…

Но я уже дернул на себя дверь, едва не упав от усилия, и побрел в темный сад. Ночной воздух, наверное, был чудесный и свежий, но я ничего не чувствовал.

– Джонни, стой! Вернись! – Я продолжал отупело двигать ногами, и Бен ледяным тоном бросил мне вслед: – А знаешь что? Катись, куда хочешь. Когда станет плохо, сам явишься.

– Нвлнуйся, не явлсь, – на ходу отрезал я.

Земля под ногами была черно-белой – где грязь, где подтаявший снег, – но мои голые ступни не чувствовали ни холода, ни воды. Вперед меня толкала надежда. Что, если это сон? Нужно просто лечь в постель, и тогда я проснусь. Ноги приходилось ставить очень точно – я боялся, что, если упаду, подняться не хватит сил.

– Быстро не ходи – оживленное тело совсем не то же самое, что живое, – мрачно посоветовал Бен, стоя в проеме двери. – Укачает и будет тошнить раствором. Придется срочно пополнять, а на тебя мне даже раствора жалко.

Он захлопнул дверь сарая, и все погрузилось во тьму, слабо подсвеченную луной. Я брел пьяной походкой, пытаясь ставить ноги на землю, не промахиваясь, – не чувствовал поверхность. Руки бессильно болтались, голова не держалась прямо, шея ослабела, как у старика. Но темный силуэт дома уже маячил впереди. Это придавало мне сил и помогало упрямо шагать через луг. Только бы попасть туда, и все будет хорошо. Жизнь не могла поступить со мной так ужасно.

Но она, похоже, могла. Я понял это, когда упал, обо что-то споткнувшись, и, в точности как предсказывал Бен, изо рта у меня выплеснулось немного прозрачной жидкости. Я завыл от отвращения, вытер рот и встал. Нет уж, ничто меня не остановит.

Дверь, к счастью, была не заперта. Я ввалился в темный холл и, постанывая от натуги, начал восхождение на второй этаж. Ноги не слушались, я хватался обеими руками за перила, как матросы на картинках хватаются за швартовочный трос. Потом испугался, что напугаю стариков до коллективного сердечного приступа, но в доме стояла гробовая тишина, – похоже, в моем сне слугам не было места.

Зато спальня выглядела прямо как настоящая, точно такая, какой я ее помнил. Всхлипывая от пережитого страха, я разрыл одеяла, рухнул в гостеприимные объятия постели и закрыл глаза.

Но сон не пришел. Я лежал и лежал, потом перевернулся на спину и уставился в темный потолок. Как же мне проснуться, если я не могу заснуть? Ущипнуть себя, чтобы разбудить, я не решился, – не хотелось трогать это жуткое тело. В углу комнаты стояло зеркало, перед которым я недавно одевался на бал, и я решил, что буду очень храбрым. Поднялся с кровати и подошел к нему.

И отшатнулся, как-то сразу поверив, что это не сон: я не смог бы выдумать такого кошмара. Поднял руку и коснулся уныло висящих волос, синих губ. Чуть приоткрыл рот и высунул кончик языка, но тут же убрал его обратно – и правда черный. Кожа – бледно-серая, постаревшая, глаза – мутные. Искривленная, кособокая фигура, голова заваливается набок. Ничего страшнее я в жизни не видел.

Я бросился на третий этаж. Вполз туда, держась за перила, и кинулся в ту комнату, где… Где…

Синяя гостевая спальня, как и все прочие, была застлана ковром. Около двери на ковре обнаружилось темное пятно, уродливое, засохшее. Я с трудом опустился на колени рядом с ним – на то же место, куда сел тогда, оглушенный ударом. Из безжалостных глубин моей памяти всплыло воспоминание, что последним моим движением было падение вправо, тяжелое и бесконтрольное, как у неживого предмета. И теперь, упираясь слабыми руками в пол, я осторожно опустился вправо.

Жуткое пятно на ковре оказалось прямо у меня перед глазами. Оно расходилось в стороны от той точки, где приземлился мой висок, – и вот так, лежа на месте своего убийства, я наконец понял: все это – правда.

Я умер. Я мертвец. Бен с помощью демонической машины вернул меня, но не совсем. Нормальным, как прежде, мне не стать.

Какое-то время я лежал, таращась на тяжелые каминные щипцы, прислоненные к стене: кто-то заботливо поставил их, хотя раньше они наверняка лежали рядом со мной. Потом с истерическим бесстрашием, которого сам от себя не ожидал, я кое-как сел, выплюнув себе на рубашку еще немного безвкусной жидкости, – расплата за резкую смену положения. Держась за косяк, встал с того места, которое, по всем законам природы, не должен был покинуть на своих ногах.

Я спустился к себе в комнату и следующие полчаса посвятил застегиванию пуговиц: на штанах, рубашке, жилете, сюртуке. Сколько на одежде пуговиц, начинаешь замечать только тогда, когда приходится справляться с ними негнущимися, одеревеневшими пальцами. Неприятнее всего в этом, пожалуй, была необходимость все время смотреть на свои жуткие синие ногти. Первые пуговиц шесть я тихонечко выл, потом достиг таких глубин отчаяния, что умолк. Для того, что я собирался сделать, мне жизненно необходимо было иметь пристойный вид.

«Жизненно необходимо». Ха-ха.

Разделавшись с пуговицами, я нашел в гардеробной ботинки, которые раньше были мне малы. Теперь они оказались впору. Пришлось потратить немного сил на победу над носками, а еще – повязать шейный платок. Платок я выбрал белоснежный, под цвет лица. Ха, неплохое было бы надгробие: «Граф Гленгалл. Не терял остроумия даже после смерти».

К зеркалу я все-таки подошел, и в этот раз твердо выдержал вид того, что там предстало. Да, этот юноша мертв, зато одет, как подобает джентльмену. Цилиндр на голове, правда, не держался – там, куда меня ударили, голова деформировалась, и шляпа тут же упала, так что из дома я вышел с непокрытой головой.

Тот берег реки, что краешком попадал на нашу землю, был пологим, так что этот вариант я отмел. Хотелось эффектного прощального жеста, поэтому я вышел за ворота, прошагал с четверть мили по пустой улице и вышел к мостику через ту же реку, но выше по течению. В голове царила приятная пустота – мысли все равно уже не понадобятся и ни к чему не приведут.

Обычно здесь было людно, но сейчас даже фонари не горели, мост был мрачен и тих. То, что нужно. Я крепко взялся за перила моста и кое-как перевалил свое неуклюжее тело на другую сторону. Умостив пятки на узком выступе и сжав обеими руками перила, я выпрямился.

На меня накатило облегчение. Жизнь имеет смысл, когда полна удовольствий и красоты, а какой смысл в такой полужизни? Старик Маккеллан говорил, что меня полюбят таким, какой я есть, но вот уж глупость: таким монстром, как теперь, меня уж точно не полюбит никто и никогда. Прощай, мир. Ты меня отверг, теперь я тебя отвергаю.

И я разжал руки.

Удар о воду боли не принес, зато холода и влажности – хоть отбавляй. Я стоически болтался в воде и ждал, когда начну тонуть, но так и не начал. Вместо этого меня подхватило течение.

Тут я запаниковал. Бен же говорил, что мое тело стало легче, ну почему я не догадался прихватить с собой какой-нибудь булыжник! Вода несла меня вдаль, перевернув на спину, и мне оставалось только смотреть в ночное небо, мучаясь от холода. Ладно, одежда рано или поздно намокнет и потянет меня за собой.

Но мой наряд был сшит из изумительно тонких тканей, которые, даже намокнув, веса прибавили несильно. Я зажмурился, чтобы наконец разрыдаться, но, конечно, мне не было оказано такой милости. Река, словно в насмешку, протащила меня мимо собственного особняка, потом – мимо темного лодочного сарая: похоже, неугомонный безумец Бен лег спать. Был соблазн позвать его и попросить кинуть мне булыжник. Но я гордо промолчал – никогда в жизни не попрошу его об услуге.

«Никогда в жизни», ха.

Постепенно богатые особняки вдоль реки сменились домишками похуже. Темза пересекала город с востока на запад, и к западу начинались бедные кварталы, в которых я не бывал.

В какой-то момент я заметил на берегу движение и понял, что на меня смотрит плохо одетый мужчина с бутылкой в руке. Видимо, забулдыга мирно выпивал, когда мимо него проплыло изысканно одетое тело джентльмена, укоризненно взирая на него, как кроткая Офелия, упавшая в поток. Он так смешно на меня таращился, что я ему помахал. Эффект получился что надо: бедняга заорал и бросился вверх по берегу с резвостью, которой я от пьяного не ожидал.

У меня в груди забулькало и захрипело. Я не сразу понял, что это, судя по всему, смех. Правда, рот я открыл зря – в него тут же попала вода, и я начал задыхаться. Кашлять с такой силой, как при жизни, у меня не получалось, вода продолжала булькать в легких, потом я случайно глотнул еще, и дело стало совсем плохо.

Как ни странно, умирать мне сразу расхотелось, вместо этого я отчаянно хрипел и отплевывался. Наверное, рано или поздно я бы все же утонул, но идея, которая в теории казалась привлекательной, при воплощении растеряла всю прелесть. Разве это смерть для джентльмена – болтаться в реке, пугая пьяниц?

Я замолотил руками по воде, пытаясь плыть к берегу. Течение здесь было медленнее, и мне это удалось с легкостью, которой я не ожидал, – будто сама река хотела поскорее выпихнуть из себя мое отвратительное тело.

Выбравшись на сушу, я полежал в песке, откашливаясь. Потом встал и горестно поплелся вверх по берегу. Вот будет забавно, если тот пьяница сейчас пробежит мимо! Квартал вокруг был убогий, у воды валялся мусор, окна хибарок слепо таращились в темноту. Больше всего мне хотелось чихнуть, но почему-то не получалось, – прямо-таки невыносимое чувство. Я печально плелся по улочке в тайной надежде, что от какой-нибудь крыши отвалится камень и положит конец моим страданиям. А если нет, буду бродить по городу до рассвета, как призраки в романах.

Но долго бродить мне не пришлось.

Глава 4

Грешникам покоя нет

Крик был страшным – у меня кровь заледенела в жилах (точнее, заледенел мерзкий раствор Бена, но это звучит не так поэтично). Он донесся из узкого проулка, и за ним последовали другие звуки: возня, рычание, снова крик, потом кто-то бросился прочь по улице, не заметив меня. Но переулок не опустел – оттуда доносилось шипение, ругань и яростный шепот.

Потасовка грязных бедняков не имела ко мне отношения, и я уже ускорил шаг, чтобы пройти мимо, но звуки продолжались, жалобные и злые. В подворотню идти было страшно до смерти («Граф Гленгалл, главный остроумец Британии, безвременно покинул нас дважды»), но я все равно пошел. Если меня там прикончат, это значительно облегчит мне задачу.

В переулке, прислонившись к стене, сидел человек и прижимал к боку ладонь. Увидев меня, он поднял голову и сбивчиво зачастил:

– Эй, сюда, эй, вы!

Похоже, это была женщина – одежда была длинной, на голове с трудом держалась шляпка. Вид у женщины был такой непрезентабельный, что мне стало противно. Неделю назад я ни за что не подошел бы ближе, презрительно фыркнул и мимо прошел, но с тех пор успел пережить такое, что никому еще, кажется, пережить не удавалось, и сейчас медлил. Женщина тем временем завалилась на бок, продолжая издавать жалостные звуки. Я подошел ближе.

Левый бок ее пальто был темным и мокрым – видимо, ее ударили ножом. Женщина прижимала к ране руки, но кровь толчками била между пальцев и все сильнее пропитывала ткань. «Кровь – это удивительная жидкость, настоящее чудо», – сказал Бен, и в своем плачевном положении я оценил это чудо, как никогда. Неприятно было смотреть, как удивительная жидкость покидает чье-то тело, так что я кое-как опустился рядом, заторможенно положил свои руки поверх рук женщины и нажал. Мои слабые, мертвые пальцы не особенно помогли, но я не знал, что еще делать. Было тихо, только ветер катал мусор по мостовой.

– Не хочу, нет уж, я не помру, ясно? Не помру! – простонала женщина с ужасным ирландским акцентом.

Голос был какой-то знакомый. Я глянул ей в лицо – и дернулся от неожиданности. Либо у всех ирландок одинаковые голос и внешность, либо это садовница леди Бланш. Что ей делать так далеко от нашего квартала? Может, она не работала там постоянно, ее наняли просто выкопать канавки в земле? Все эти суматошные мысли бились у меня в голове, пока я ошалело зажимал рану и слушал, как она ругается и стонет. Она, конечно, была не моего круга, но у нее было то, чего мне сейчас так не хватало, – жизнь. Губы и брови кривились, глаза мокро блестели, пальцы, которые я накрывал своей ладонью, цеплялись за пропитанное кровью пальто.

– Тзнаешь какого-нибдь врача? – просипел я, озираясь. От пребывания в холодной воде голос у меня сел окончательно. – Вствай. Пшли.

– Не знаю я никаких докторишек! – взвыла она. Я попытался ее поднять и тут же сел обратно: я и себя-то с трудом поднимал. – Хочу к своим, они мне помогут, ай, как же больно!

У нее хотя бы есть свои, к которым можно пойти, – большое достижение по сравнению со мной. Шатаясь, мы кое-как встали. Я понадеялся, что она знает, куда идти, и просто брел, обхватив ее за пояс так, чтобы зажимать рану. Чувствовать близость живого тела оказалось приятно. Пользы от меня было немного, но она, кажется, этого не замечала и упорно ползла вперед, держась одной рукой за стену, а второй вцепившись мне в плечо.

– Мне надо к нему, надо предупредить, что кто-то нас предал, – лихорадочно бормотала она себе под нос. – Анна у нас швея, она и меня заштопает, надо только…

Она захрипела и остановилась. Ее губы продолжали шевелиться, но я не мог разобрать ни слова.

– Эт длеко? – прокряхтел я, клонясь под ее тяжестью. – Эй!

– Мне нужно домой, – внятно пробормотала она, цепляясь ногтями за стену.

«Мы туда и идем! Я бы отвел тебя к врачу, но не знаю ни одного. Так что держись, шагай и не вздумай умереть – смертей с меня хватит», – подумал я. Сил на то, чтобы высказать это вслух, у меня не было, я весь сосредоточился на попытке оторвать ее от стены. Меня посетило удивительное чувство – как будто моя ущербная посмертная жизнь обрела смысл хотя бы на ближайшие минут пятнадцать. Я смог протащить ирландку еще несколько шагов, потом она остановилась намертво, как упрямый осел, и всем телом прислонилась к стене.

– Нет, кажется, все. Какая же я дура, – еле слышно пролепетала она, глянув на меня. – Напиши моим родителям, приятель, напиши, что это ради них было. – Она всхлипнула. – А, нет, не пиши, они же читать не умеют!

Она мокро зашмыгала носом и хотела сказать что-то еще, но тут колени у нее подогнулись, и она рухнула на мостовую – тяжело, без предупреждения, так что я тоже потерял равновесие и растянулся рядом, выплюнув немного раствора.

– Вствай, – прорычал я, разозленный тем, что впустую потратил на нее столько усилий: опять придется поднимать.

Ее голова завалилась набок, пальцы еще раз проскребли по пальто, потом расслабились.

– Эй, – перепуганно захрипел я, но она не ответила. – Нет, нт!

Глаза, широко раскрытые, бессмысленно смотрели на меня. Вот только что ирландка была жива, а теперь ее нет. Простота этого перехода напугала меня так, что я отполз в сторону. Помочь ей было уже нечем, оставалось только ползти дальше по своим делам – словно они у меня были! Но я продолжал сидеть.

И тут на меня снизошла восхитительная, потрясающая идея. Я спасен. Судьба не зря послала мне эту встречу. Я спасен!

Бен сказал: «Если бы мне хоть раз досталось тело сразу после смерти, думаю, у меня могло бы получиться». Ирландка только что умерла. Если я сумею дотащить ее до Бена, может, ему удастся оживить ее по-настоящему? А когда он поймет, как это делается, то и меня сможет вернуть!

Эта мысль придала мне таких сил, что я смог встать. Мои ладони были в крови, и пару минут я провел, оттирая руки краем мокрого шейного платка. Собственно говоря, я весь был мокрый после сплава по реке, но почти не замечал этого. Холоднее, чем раньше, мне уж точно не стало – ну, хоть какая-то приятная новость.

Еще недавно я твердо решил не видеть Бена больше никогда в жизни (и тем более после смерти), но теперь пришлось переменить планы. Правда, чтобы добраться до него, надо было решить два вопроса. Во-первых, где я? Во-вторых, как дотащить тело, если я сам еле иду? Можно было сходить за Беном, но я боялся, что не найду этот закоулок снова.

Ответ на первый вопрос нашелся довольно быстро: плыл я вниз по реке, значит, нужно идти вверх по течению, не теряя реку из виду, – она проглядывала между домами. Со второй проблемой оказалось сложнее: я подхватил тело под мышки, охнул и тут же выпустил. Какая тяжесть! От натуги в костях что-то пугающе хрустнуло. Нет уж, надо придумать способ получше.

Прощаясь со мной, директор пансиона выразил надежду, что школьные знания мне пригодятся, но бедняга вряд ли догадался бы, для чего именно. В частности, чем могут помочь слова старины Архимеда о том, что с помощью точки опоры он перевернет мир.

Ирландка была одета в старое мужское пальто. Я стащил его с нее и расстелил на земле. Перекатил на него тело, взялся за угол ткани и потащил. Пальцы не сгибались как следует, ткань выскальзывала, продвигался я со скоростью улитки, – но бедняки даже не представляют, какую силу воли способны развить у знати годы жизни в холодных враждебных пансионах. Ради того, чтобы ожить и вернуться к нормальному существованию, я готов был на все.

Дома вокруг стали почище, и я уже обрадовался, что скоро моим мучениям придет конец, но тут произошло то, чего я опасался с самого начала. Послышался стук копыт, и на улицу, по которой я волок ирландку, вырулил экипаж. Видимо, подвозил какого-то ночного гуляку домой, а может, колесил по городу в поисках случайных пассажиров.

Я предпочел бы избежать лишнего внимания, но возница, похоже, не прочь был подработать – поравнявшись с нами, он остановил лошадей и учтиво снял шляпу.

– Я могу помочь, сэр? Эк вашу даму развезло – видать, веселый у вас был вечер!

Тусклый свет луны, оказал мне большую услугу.

– Перебрла с пуншем, – важно кивнул я, собрав все силы, чтобы говорить внятно.

«Доставьте нас в поместье графа Гленгалла. Граф – это я. У меня нет с собой денег, но, даю слово, я щедро оплачу ваши труды, когда доедем», – собирался сказать я, но на предыдущую фразу ушло столько сил, что пришлось ограничиться кратким:

– Синг-стрит, пть. Пят. Пять!

Возница с готовностью спрыгнул с козел, чтобы помочь мне водрузить ирландку в экипаж, – и тут все испортили лошади. Они были в шорах и видеть нас не могли, но животное чутье, видимо, подсказало им, что представляют из себя будущие пассажиры. Лошади захрапели, взбрыкнули и понесли. Возница едва успел запрыгнуть на козлы, почем свет костеря своих лошадок. Те останавливаться не желали, несмотря на кнут. Это что же мне теперь, на экипаже больше не проехаться? Ладно, зато я выяснил, что издали выгляжу не так уж плохо, меня даже готовы были подвезти. Я вздохнул, крепче схватился за угол пальто и заковылял дальше.

К тому моменту, как впереди показалась ограда поместья, я уже выбился из сил и, кажется, погнул все кости. Ворота были по-прежнему распахнуты. Я беспрепятственно вошел и потянул пальто через луг к сараю, скрытому в липовой роще.

– Бен, открвай! – застонал я, наконец-то бросив свою ношу на землю.

Ответа не последовало. Я испугался, что Бен куда-то ушел, и заколотил в дверь ладонями – сжать руки в кулак не получалось. Внутри наконец что-то брякнуло, и дверь распахнулась, явив моему взору зевающего помятого Бена. Кажется, он и правда спал в последние дни очень мало, вид у него был – краше в гроб кладут. Хотя нет, все-таки не краше, в этом я на себе убедился.

– Чего тебе? – пробормотал он. – Как-то ты перекосился и… Ты что, ванну в одежде принимал?

Тут он увидел тело, лежащее рядом со мной, охнул и бросился к нему, но я заступил ему дорогу.

– Она умр… умерла плчаса назад, не бльше. Ожвишь ее по-настоящему, а потом – мня. Ясн?

– Наука не может давать таких точных обещаний. – Бен потрясенно глянул на ирландку. – Но не будем терять времени.

Он подхватил тело на руки и понес в сарай. Я зашел следом, содрогнувшись от знакомой жуткой обстановки, и опустился на какой-то перевернутый ящик. Бен положил тело на стол и зажег свою невыносимо яркую лампу – значит, как-то ухитрился ее починить. Я закрыл глаза.

– Признаться, я потрясен, – сказал Бен, продолжая греметь чем-то железным. – Убить какую-то несчастную ради надежды ожить самому! Ты такой эгоист!

– Что? – Я распахнул глаза и тут же закрыл их обратно, чтобы не смотреть на стол, где Бен зажимал скобы на руках и ногах ирландки. – Я?! Эт не я! Нт!

– Ну способен же ты лишить брата законного наследства, чтобы прибрать титул и денежки к рукам.

– Эт не одно и то же! Мне попрсили!

– О, попросил наш управляющий? Пройдоха, который решил, что удобно будет продолжать обирать наше поместье, если передать его тебе?

– Ты пдж-жег дом.

– Не специально! Случилось замыкание, искры попали на ковер, а я спал, и… – Он длинно выдохнул. – Ладно, я не злопамятный. Ты серьезно не убивал ее?

– Клнусь.

– Ну, предположим, – недоверчиво протянул Бен и вдруг посмотрел на меня вполне добродушно. – Надеюсь, ты в кои-то веки не прикидываешься. Ладно, помоги мне, чего сидишь?

– Ни за что.

– Ты хочешь, чтобы она ожила, или нет? Лишние руки мне пригодятся. – Он хохотнул. – Даже такие кривые, как у тебя. Ну же, вставай. Принеси хоть немного пользы.

– Мня стошнит.

– В тебе нет ничего, кроме раствора. Я это переживу.

– Ты мрзкий, – простонал я, но все же встал. Чем быстрее пойдет дело, тем быстрее он и меня оживит. – Чго делать?

Под белесым светом лампы ирландка выглядела тихо и мирно. Гримаса отчаяния, которая была у нее на лице перед смертью, разгладилась. Она казалась почти красивой: юное, спокойное лицо.

– Надави на плечи как можно сильнее. Держи ее на месте, – скомандовал Бен и показал на пугающую трубку, из которой пучком торчали железные ниточки. – С помощью вот этого электрода я запускаю сердце. Обычно это финальная стадия работы: прикладываешь к груди и пускаешь разряд электричества. Каким-то образом работает! Думаю, я значительно опередил свое время. – Он любовно погладил жуткую машину. – Только умоляю, держи руки подальше от провода. Ты еще мокрый, а вода отлично проводит электричество и может тебя прикончить.

Совсем за дурака он меня считает. Только что говорил, что электричество возвращает жизнь, а теперь, видите ли, может убить! Ерунда какая-то. Но руки я все же передвинул подальше.

Бен бесцеремонно расстегнул на ирландке рубашку. Я охнул, а он уже начал раскручивать ручку непонятного аппарата, к которому шел провод. Бен крутил все быстрее, и наконец внутри аппарата что-то затрещало. Бен быстро схватил провод и приложил к голой полоске кожи на груди ирландки.

Вот тут я понял, зачем он сказал мне держать крепко. Тело дернулось, я отпрянул, вскрикнул и тут же сорвал себе голос, а тело упало на стол, такое же неподвижное, как было.

– Я же сказал, держи! – взвыл Бен. – Что ты за ассистент?!

– Я тбе не ассистент! Она зшвлилась!

– Потому что я ударил ее током! – крикнул он и тут же успокоился. – Ладно, Джонни, нельзя требовать многого от человека с таким мозгом, как у тебя. Просто держи и не выпускай.

– Ты сам скзал, что мой мозг не пстрадал, – огрызнулся я, изо всех сил прижимая ирландку к столу.

– Думаю, научное объяснение состоит в том, что там нечему было страдать.

Бен опять раскрутил ручку аппарата и приложил провод к коже. На этот раз я руки не разжал, хотя от страха мне хотелось завыть. Тело выгнулось дугой, но больше ничего не произошло. На третий раз – то же самое. Бен устало отложил провод.

– Нет. У меня была теория, что воздействие электричества на тело сразу после смерти вызовет возобновление сердечных сокращений, но… То ли мы все равно упустили время, то ли генератор недостаточно мощный, то ли она потеряла слишком много крови. – Еще пару секунд он грустил, а потом глаза за стеклышками загорелись интересом. – Остается вернуть ее тем способом, который у меня уже получался. С твоей помощью все будет гораздо быстрее! И ты будешь сохраннее, если посидишь тут вместо того, чтобы где-то шляться.

Я открыл рот, чтобы возразить, но промолчал. В реке я чувствовал себя таким одиноким, и по сравнению с этим заниматься хоть каким-то делом в компании живого человека казалось неплохой идеей. К тому же Бен так забавно суетился и с такой гордостью бормотал о своем научном прорыве, что я сказал:

– Делаю тбе одлжение.

– Ну спасибо. Ты весь мокрый, переодеться не хочешь? Серьезно, зачем ты мылся? Ты не потеешь, тебе это больше не нужно.

Вот уж радость! Я вспомнил мучения с застегиванием пуговиц и помотал головой. Буду ходить мокрым. Надеюсь, простудой заболеть мне теперь не суждено.

Следующие несколько часов были, пожалуй, самыми интересными и самыми ужасными в моей жизни. Помощи от меня было немного – подавал Бену какие-то таинственные предметы, держал то или другое, несколько раз поправил ему пенсне, когда оно начало съезжать, а руки у него были заняты. И все же я был так сосредоточен, что печалиться стало некогда, особенно когда увидел, что представляет собой человеческое тело изнутри.

Неприкрытая правда жизни поразила меня в самое сердце. Мне должно было стать жутко, но в моем плачевном положении все эти неприглядного вида органы показались мне завораживающими. Как странно, что благодаря им человек ходит, чувствует, может, даже любит кого-то! Все органы были неподвижны, но, когда Бен с помощью каких-то устрашающих трубок тут и там влил в сосуды прозрачный раствор, разбавив тем самым кровь, внутреннее устройство тела стало выглядеть немного живее, словно увядающий сад, который полили.

Раньше мне казалось, что все, кроме аристократов, влачат жалкую жизнь, полную унылого плебейского труда, но тут я впервые подумал: врачом быть, наверное, приятно. Спасаешь людям жизни, все тебе благодарны, да и на могильном камне, когда умрешь, есть что написать.

«Здесь покоится Джон Гленгалл, великий лекарь. Прожив всего семнадцать лет, он успел изобрести лекарства от самых разных смертельных болезней и покрыть себя вечной славой». Я мечтательно вздохнул. Даже жаль стало, что я ничем особенным не занимался: вдруг во мне правда дремлет гениальный врач? Меня ведь не стошнило, когда Бен зашивал рану у ирландки на боку! Надо будет попробовать себя на этом поприще, когда оживу.

– Потрясающе сильные сосуды, – бормотал Бен, изучая какие-то мелкие ветвления в глубине тела. – Удивительный экземпляр! Какое варварство, что жизнь столь здорового организма прервали так рано. Люди – глупцы.

Я поправил ему пенсне, окончательно решив, что он меня убивать не стал бы. Бен аккуратно зашил тело, снова приведя его в пристойный вид, протер мокрой тряпкой и сказал:

– Ну все. У моего раствора очень высокая электропроводимость, с ним должно сработать.

Я поправил одежду на ирландке. Конечно, я только что видел в таких подробностях, в каких редко выпадает шанс, но это не отменяло того факта, что тело – тоже человек и не должно валяться в распахнутой одежде. Сказать по правде, до сих пор мне не доводилось видеть полуобнаженных девушек, но никакого приятного чувства, о котором пишут в романах, я не испытал. Лишаясь души, человек сразу теряет привлекательность и становится просто телом, требующим уважения.

– Оставь небольшой открытый участок кожи, – сказал Бен, косившийся на мои усилия со странным, почти одобрительным выражение. Затем, поколебавшись, вдруг протянул мне провод. – Когда скажу, резко прикладывай. Только держи окончание провода как можно дальше от себя, ты пока мокрый.

Он еще ни разу не доверял мне сделать что-либо самому, и я почувствовал себя неуместно польщенным. Бен начал крутить ручку аппарата. Я, волнуясь, двумя руками сжал провод.

– Давай, – скомандовал Бен.

Я поспешно приложил конец провода к полосе бледной кожи – и своими глазами увидел чудо. Снаружи уже начало светать, первые лучи солнца проникали сквозь щели между досок, и в этом бледном свете тело, лежавшее на столе, резко дернулось и открыло глаза.

– С первого раза! – ахнул Бен. – Невероятно!

Ирландка вдохнула и мотнула головой. Бен бросился ко мне и обнял, заливаясь счастливым хохотом. Я крякнул от того, как хрустнули мои хрупкие кости, но тоже засмеялся квохчущим хриплым смехом. Ощущение было потрясающее – словно это я вернул ее к жизни. Ничего настолько безумного и восхитительного я не делал еще никогда: она умерла на моих глазах, а теперь я этими же глазами видел, как она шевелится и моргает.

– С ума сойти, ничего не болит, – выдохнула она.

Бен широко улыбнулся.

– Вот такой реакции я, признаться, ждал и от тебя, – сказал он, воспаленными глазами уставившись на меня. – Мисс, может, хоть вы скажете мне спасибо?

– Да от всей души благодарю!

Голос у нее был удивительно чистый, я даже позавидовал, – не хрипел, не срывался. О том, что она не очень-то жива, напоминала только синеватая бледность кожи, но приходилось признать, что даже тут простолюдинка меня обошла – вид ее был не так ужасен, как то, что я наблюдал в зеркале.

– Уж как я просила, чтобы мне дали одно дело закончить, прежде чем помру! – тихо проговорила она, глядя на нас. – И вот, исполнилось мое желание. Все, я пошла.

Она попыталась сесть, но скобы на руках и ногах ей помешали.

– Эй! – возмутилась она. – Сами вернули, так и выпускайте! Сколько у меня времени? Час?

– Не знаю точно, – пробормотал Бен, как-то стыдливо косясь на меня.

– Как это не знаете? Что вы за духи такие! В сказках, когда души мертвых из-за гробовой доски возвращают, всегда четко говорят: так и так, пока обратно не упокоился, времени у тебя столько-то.

– Я не дух, – строго ответил Бен. – Я ученый. И если вы не возражаете, хотел бы провести на вас несколько опытов, вы – совершенно уникальный экземпляр.

Ирландка растерянно уставилась на него.

– Я что, не призрак, посланный отомстить убийце и спасти от него людей?

– Нет, – твердо сказал Бен. – Вы, скорее, оживленное тело. Не знаю, сколько вы останетесь в таком состоянии, так что не будем терять времени.

Несколько секунд ирландка переваривала эти сведения, а потом завопила:

– Ты все-таки докторишка! А ну, отпусти меня! Щас заору так, что все прохожие сбегутся! Помогите! Эй!

Крикнуть громко у нее все-таки не получилось, голос сорвался, и она замолчала.

– Да псть идет, – пробормотал я, за мечтами о карьере врача уже забыв, ради чего все это затеял. – Зчем она тебе?

Бен холодно взглянул на меня.

– Если я правильно понял, ты хочешь вернуться к жизни, Джонни? Я над этим работаю. Главная проблема – это кровь, но я разрабатываю новый раствор, больше похожий на нее по составу. Мне нужно проверить реакции на него всех органов, и не в мертвом теле, а в хоть немного живом. – Он обвел рукой полки у дальней стены, которые были уставлены пугающего вида склянками. – Так что не мешай мне, а лучше помоги. Мы оказались не такой уж плохой командой.

– Выпускайте меня немедленно! – взревела ирландка.

Я заколебался, но мне все-таки очень хотелось ожить, а в том, что Бен – гений, я уже убедился. Посмотрев на ирландку, которая безуспешно пыталась выкрутить руки и ноги из железных тисков, я сказал:

– Гвори, что делать.

Глаза Бена просветлели, словно ему пришла какая-то блестящая идея.

– Для начала нужен генератор помощнее. Думаю, если сила разряда будет выше, мне удастся запустить тело по-настоящему. Мы обязаны проверить эту теорию!

– И? – осторожно спросил я, уже понимая, что продолжение мне вряд ли понравится.

– Нужная мне машина есть у одного человека. Он сам ее изобрел. Так что придется тебе… Ммм…

– Укрсть ее?! Я – граф!

– Скорее, то, что от него осталось. И если ты хочешь снова стать графом, не имеющим синего оттенка, рекомендую мне помочь. Тем более ты оказался выдающимся тяжеловесом, раз уж дотащил сюда эту девицу. Я-то думал, ты будешь хрупким, как остальные, то есть, я хотел сказать, как… как… В общем, с небольшим аппаратом справишься. Кстати, украсть его получится только при благоприятных обстоятельствах. Если Майкл там, придется его уговаривать.

Только что он хотел, чтобы я сидел при нем, а теперь требует, чтобы я куда-то тащился. Я прищурился. Что-то Бен темнил.

– Пчему сам не можешь?

– Ты, м-м, умеешь говорить с людьми. Этого не отнять. А я пока буду работать над раствором, который мог бы заменить кровь.

– О, тк ты прзнаешь, что хоть в чм-то я лучше тбя?

– Возможно, – нехотя сказал он.

Я торжествующе закряхтел и сам поморщился от этого звука.

– Сдлай чт-то с моим грлом, – прохрипел я. – Как мне убждать, кгда я не могу гворить?

– О да, – кивнул Бен. – Иди сюда, я вколю тебе раствор прямо в шею, так связки будут лучше увлажняться.

Звучало это весьма неприятно, но я покорно подошел и зажмурился. Бен поколдовал над моей шеей, и я оценил хоть какие-то достоинства своего положения – я вообще ничего не почувствовал. Когда он закончил, я прокашлялся – и почувствовал, что дышать стало легче. Сразу бы так!

– Ты улыбнулся, – с интересом сказал Бен. – Приятно, что ты сохранил эту функцию.

Я фыркнул, поправил воротничок и обычным своим, чистым голосом велел:

– Говори адрес.

Снаружи вовсю сияло солнце. Мне не хотелось выяснять у зеркала, как я выгляжу при таком освещении и всех ли я румяней и белее (белее всех, это точно). Одежда всегда занимала важное место в моей жизни, вот и сейчас я сразу подумал о ней: нужно прихватить пару вещей, чтобы на улице на меня не глазели. Поэтому, выйдя из сарая, я направился не к воротам, а к дому. На этот раз идти было куда легче, чем прошлой ночью, – я уже обвыкся, понял, как ставить ноги, и хотя бы падать перестал.

Под ярким солнцем, солнцем живых, моя решимость взлетела до небес. Если, чтобы вернуть все как было, нужно выцыганить у какого-то Майкла таинственный генератор, я это сделаю. Немедленно. С радостью.

Стараясь держаться как можно дальше от зеркала, я обыскал гардеробную – сначала свою, потом отца, – и выбрал из его вещей плащ с высоким воротом и огромный цилиндр с широкими полями. Все это было устаревшим и вопиюще немодным, будто я нарядился Байроном на маскарад, зато воротник и шляпа скрыли мое лицо, так что наружу торчал только нос.

Карту города мне тоже удалось отыскать, хоть и не с первой попытки. Повезло, что в нашем доме, похоже, ничего не выбрасывали, и любой хлам, однажды найдя себе местечко, оставался там навсегда. Прихватив несколько монеток, я торопливо заковылял к выходу – и остановился посреди лестницы, услышав звук.

На воротах, ведущих в сад, зазвенел колокольчик. Кто мог ко мне прийти? Управляющий? Я бросился к окну.

У ворот стоял граф Ньютаун. Высокий, прекрасно одетый, спина прямая, как палка. Он дергал и дергал за шнур звонка, оглашая сад мелодичным звяканьем. Слуги в таких случаях должны расторопно бежать через сад и отпирать ворота, но бежать было некому, и граф, вместо того чтобы уйти, на пробу толкнул решетку. Ворота распахнулись, и он, удивленно помедлив, зашагал к дому. Видимо, решил, что обитатели оглохли и надо попытаться разбудить их звонком погромче, в дверь.

Я отпрянул от окна, чтобы он не увидел меня снизу. Что ему надо? Вдруг уже пятница, и он решил узнать, приду ли я на бал? Ладно, сейчас позвонит в дверь, ему не откроют, и он уйдет.

Но граф и в дверь звонил так упорно, что я вдруг подумал: а почему бы не открыть? Он ведь не знает, что со мной произошло, вон как благодушно названивает. Совру, что приболел. Он был так добр ко мне, вдруг снова проявит внимание?

«Не так уж я плохо выгляжу», – твердо сказал я себе. Как очень больной человек, но он ведь пожалел бы больного? Может, он даже скажет: «А знаете, Джон, приходите в любом случае. Я объясню всем, что с вами, и вас немедленно примут, ведь мое слово – закон».

Мне так сильно хотелось на бал, что я снял цилиндр и храбро распахнул дверь, стараясь держаться непринужденно. Граф замер с приоткрытым ртом. Потом краска отлила от его лица, он неловко шагнул назад – и загремел с крыльца на дорожку.

Крыльцо было, по счастью, невысоким, но я все равно охнул и бросился поднимать графа – немолодой все-таки, вдруг сломал себе что-то? Но тот пополз от меня прочь, скользя локтями по земле. Лицо у него было белое, словно он призрака увидел, из чего я сделал неутешительный вывод, что выгляжу все же скорее мертвым, чем больным. Мне стало грустно – друзей у меня больше в целом свете не было, и мысль о том, что Гарольд, ценитель красоты, теперь смотрит на меня как на что-то ужасное, очень задевала.

– Что, – пролепетал граф, – что? Не… Не… – Он захрипел – лоб мокрый, губы прыгают. Похоже, в его возрасте такие потрясения излишни. – Исчезни, – простонал он и зажмурился. Потом открыл глаза и вскрикнул: я, понятное дело, никуда не исчез.

– Не бойтесь. – Я постарался говорить спокойно и даже смог улыбнуться. – Я все объясню.

Но граф не стал дожидаться объяснений. Кое-как поднявшись на ноги, весь в грязи, спотыкающийся, перепуганный до смерти, он кинулся к воротам.

– Я не призрак! – отчаянно крикнул я ему вслед.

Горло таких усилий не выдержало, голос сел, и больше ни звука издать не получилось.

Граф вылетел за ворота и бросился прочь, а я без сил опустился на ступеньку. Надежда попасть на бал испарилась, в горле неприятно саднило, будто я что-то порвал. Может, вернуться к Бену, пусть посмотрит? Нет уж, надо как можно скорее исполнить его поручение. Я нахлобучил на голову цилиндр и встал. Если не смогу вернуть себе нормальный вид, жить мне незачем и голос уже все равно не понадобится.

Глава 5

Мерлин в Ирландии

Попытка доехать с комфортом закончилась так же, как в прошлый раз: экипаж охотно притормозил рядом со мной, но лошади мигом почуяли неладное и прибавили скорости, несмотря на кнут и возмущенные крики возницы. В каретном сарае у меня имелся собственный экипаж, но я понятия не имел, где взять лошадей и как заставить их двигаться без помощи кучера. Пришлось смириться с судьбой и идти по нужному адресу пешком. К счастью, судя по карте, идти было недалеко, а утренний Лондон деловито кипел, и никому не было дела до чужих неприятностей.

Королевский институт, куда меня отправил Бен, оказался невероятно красивым, я даже оробел. Я думал, изобретатели вроде Бена ютятся в тесных подвалах (или, скажем, в лодочных сараях), а это гигантское, на целый квартал, розовое здание с пышной белоснежной отделкой скорее напоминало торт с кремом.

«У Майкла собственная лаборатория при институте, – объяснил Бен. – До конца центрального коридора, потом налево, потом третий поворот направо и заходишь за стеклянную дверь».

К счастью, все вокруг были слишком заняты, чтобы ко мне присматриваться, а одет я был хоть и старомодно, но как джентльмен, а это открывает любые двери. Я прошел по нужному маршруту, скользнул за стеклянную дверь – и восхищенно вздохнул.

Сегодня я поучаствовал в оживлении человека, пусть и неполном, и оттого эстетика славно обустроенного научного уголка, которая не впечатлила бы меня в любой другой день, показалась весьма приятной глазу. Повсюду какие-то приборы, склянки, полки, уставленные диковинными штуковинами и блестящими инструментами.

«Ты ищешь медный диск, зажатый в подковообразном магните на деревянной подставке», – напутствовал меня Бен.

Проблема была в том, что всяких штук с дисками тут было множество, и я чуть голову себе не сломал, пытаясь понять, какую из них хотел Бен. В конце концов я выбрал ту, что была посимпатичнее на вид, поднял ее и с пыхтением понес к двери, смирившись с тем, что мышцы противно дрожат от напряжения.

Может, мне стоило бы стать изобретателем? Таких наверняка помнят долго и хоронят с почестями – наверное, даже Бену однажды устроят пышное прощание! В конце концов, именно я держал провод, ожививший ирландку, а большинство людей и слова «провод» не знают. «Под этим камнем покоится Джон Гленгалл, знаменитый изобретатель генератора и прочих важных штук. Спи спокойно, солнце Британии, закатившееся слишком рано».

Под эти приятные мысли я уже почти вышел за дверь лаборатории, но в нее, увы, решил зайти какой-то мужчина. С трудом удержавшись на ногах, я важно ему кивнул и пошел было дальше, словно каждый день брожу тут со странными приборами в руках.

– Что это вы делаете? – поинтересовался он.

Я попытался просочиться мимо него, но он меня остановил.

– Вы не могли бы снять шляпу?

– Нет, – с достоинством ответил я.

Судя по скучному шерстяному сюртуку, этот мужчина был простым человеком, так что нечего указывать мне, джентльмену. И тут он с невероятной ловкостью стащил шляпу с моей головы. Я охнул и отпрянул, чуть не выронив драгоценную машину. Его глаза расширились.

– Вы… – Он потряс головой, лоб у него разом вспотел. – Не может быть!

Он протянул руку, коснулся моей шеи и отдернул. Потом снова приложил и посчитал пульс. Не знаю уж, что он там нащупал, но из белого стал прямо-таки серым. Ноги у него подкосились, и он опустился на ближайший стул. Тут бы мне схватить аппарат и бежать, но бежать я не мог, а у мужчины был такой вид, словно он готов заорать во весь голос. Так что я принял разумное решение: раз даже Бен признает, что я умею уговаривать, то этим и займусь.

Горло вроде уже успокоилось, неприятные ощущения притихли. Я прокашлялся.

– Кажется, вам надо выпить, – тоном радушного хозяина сказал я, поставил генератор на стол и направился к шкафу.

В приличном доме всегда прячется графин с чем-нибудь покрепче. Я не был уверен, что лабораторию можно считать приличным домом, но попытаться стоило, так что я принялся открывать все дверцы, какие видел. Наконец – в ящике письменного стола, какое плебейство! – обнаружилась бутылка дешевого виски. Ни стаканов, ни графина! Мужчина продолжал сидеть, как тряпичная кукла, и я вложил бутылку ему в руку. Я бы и сам не отказался глотнуть, но, увы, желание у меня теперь не совпадало с возможностями. Бедняга присосался к бутылке, и в глазах у него прояснилось.

– Вы… Вы оживленное тело. У него получилось! – Он обрел дар речи и прокашлялся. – Разрешите посмотреть на вас поближе?

Возразить я не успел – он встал и начал с огромным интересом меня разглядывать.

– Его опыты совершенно неэтичны, но поразительны, – завороженно пробормотал он. – Кто бы мог подумать, что мальчик добьется успеха.

– Откуда вы его знаете? Вы – Майкл?

– Да. Он был моим студентом. – Майкл оттянул мне нижнее веко и совершенно неучтиво заглянул в глаз.

Мне хотелось узнать подробности, и я льстиво начал:

– Я жажду услышать, как он достиг таких вершин в науке. Наверняка не без вашей помощи! Умоляю, расскажите все, что знаете о достопочтенном Бенджамине.

Он глянул на меня, как на чудо природы.

– Поразительно. Личность явно сохранена! – Майкл взвинченно рассмеялся. – Вы невероятны, не могу отказать вам ни в какой просьбе. Вернувшись из пансиона, Бенджамин решил учиться медицине и слушал тут, в институте, курс лекций. Случайно забрел на мои, по физике, и влюбился в эту дивную науку. Бен такой талантливый! Очаровательный, трогательный мальчик, и очень несчастный.

В списке тех, кому подошла бы такая характеристика, Бен уж точно был на последнем месте, но стоило мне открыть рот, как Майкл туда заглянул, и мне расхотелось спорить.

– Пчму? – промычал я с закрытым ртом.

– О, смерть постоянно преследовала его семью. Он рассказывал, что мать умерла рано, слуги слишком часто уходили в мир иной, даже собаки надолго не задерживались. И он поверил, что силой своего разума сможет добиться, чтобы те, кого он любит, никогда больше его не покидали.

Не умолкая ни на минуту, он ходил вокруг меня кругами, разглядывал волосы, кожу, руки. Мне это совсем не нравилось, но я терпел, чтобы он продолжал выдавать мне секреты Бена.

– Я сказал, что это опасные мечты, которые ставят перед нами множество этических вопросов. Предлагал ему стать моим лаборантом и сосредоточиться на общей физике. Он отказался. Вбил себе в голову, что электричество может оживлять усопших, потому что нервная система проводит электрические импульсы. – Он деловито ощупал мои руки по всей длине. – У нас вышел спор. Он так горяч, молод. Сказал, что его отец скоро умрет, оставит ему наследство, а имея деньги, он справится с созданием оживляющей машины и без моей помощи. Ушел, хлопнув дверью и прихватив один из моих генераторов. Будьте добры пошевелить пальцами. Благодарю.

Получается, Бен знал, что отец скоро умрет? И даже не написал мне?! Или…

– Что было дальше? – хрипло спросил я.

Майкл уже осмелел окончательно: крутил мою голову и руки, куда хотел.

– Увы, не знаю, Я с тех пор не видел его, это уже больше месяца. И тут вы! У него, видимо, сломался генератор, и он прислал вас за новым. – Майкл осуждающе покачал головой. – Это вопиюще: использовать вас, бедного восставшего, в качестве посыльного. – Он серьезно посмотрел на меня. – Примите мой совет, юноша. Я не знаю, что сказал вам Бен о вашем состоянии, но некроз тканей уже достаточно силен и, скорее всего, прогрессирует, так что…

– Некроз?

– Отмирание. Времени у вас немного. Судя по состоянию тела, вам осталось не больше суток. Я читал подготовительные исследования Бена – он создал обогащенный солевой раствор, но одна из проблем в том, что со временем раствор стремительно теряет электропроводимость. Почему, неизвестно: происходят какие-то химические реакции, которых мы не можем объяснить. По его собственным расчетам, состояние «неполного оживления», как он это назвал, можно сохранить не более чем на двое суток.

Я уставился на него. Чувство было такое, будто меня ударили под дых.

– Нет, нет, не может быть, да это и неважно, – пробормотал я. – Он уже работает над полным оживлением. Он на пороге прорыва.

Майкл слабо улыбнулся и наконец перестал меня ощупывать.

– Бен так сказал? Он сам написал в своей работе: «На данном этапе развития науки полное оживление не представляется возможным». Из-за этого мы и поссорились. Я не вижу смысла ради научного интереса тревожить покой усопших и ненадолго возвращать их к подобию жизни, да еще и не заручившись их согласием.

Я опустился на стул, стоявший поблизости. Бен, конечно, со странностями, но он не утаил бы от меня такое. Майкл сочувственно коснулся моего локтя.

– Извините меня. Я рассказал все это не для того, чтобы расстроить вас. Просто я ученый и всегда предпочитаю правду, она для меня – высшая ценность. Я не хочу, чтобы вы провели этот день в заблуждении, что ваше… м… состояние продлится долго. Если у вас есть какие-то дела, которые вы хотели бы завершить, или близкие, с которыми нужно поговорить, лучше потратьте время на них, а не на то, чтобы таскать генераторы. Аппарата мне не жалко, но прошу – оставьте его тут и не возвращайтесь к Бену. Наука не должна стоять выше человеческой жизни. Цените ее, даже такую. Используйте каждую минуту, что вам осталась.

Нет, не может быть. У Бена, конечно, все получится. Но значит, я в любой момент могу умереть снова, даже не дойдя до него? Еще ночью именно этого я и пытался добиться, прыгнув в реку, но сейчас подобная перспектива больше не казалась заманчивой. Я глянул на свои жуткие руки. Они показались мне еще более уродливыми, чем раньше. Может, дело было в дневном свете, а может, Майкл прав, и мне становится хуже, потому и Гарольд испугался.

Майкл говорил о незаконченных делах и встрече с семьей? Прекрасно! Я пойду к последнему живому члену своей семьи и закончу дело, которое заключается в том, чтобы дать ему в рожу. И задать один огромный, жизненно важный вопрос, даже более важный, чем: «Ты уверен, что у тебя получится меня оживить?»

– Я заберу аппарат, – прошелестел я. – И отнесу его Бену. Он ему нужен.

Майкл с огромным интересом посмотрел на меня.

– Как любопытно. Зачем вам это?

– Он мой брат.

Майкл присвистнул.

– А… – начал он, но я его перебил, стараясь говорить со спокойствием и достоинством настоящего аристократа.

– Предупреждая ваш вопрос: нет, это не он меня убил. К нам залезли грабители.

– Невероятно, – выдохнул Майкл. – Бен был прав: смерть слишком часто посещает его дом. Уверен, то, что случилось с вами, разбило ему сердце.

«Уверен, что нет», – скептически подумал я.

– А знаете что? Берите лучше вот этот генератор, он более мощный. – Майкл расплылся в гордой улыбке ученого, которая очень напоминала Бена, и вручил мне машинку поменьше и не такую интересную на вид. – Вы держите в руках великое будущее – машину магнитной индукции с униполярным током. Там, где я рос, о прогрессе даже не слышали. Люди пахали землю, выбиваясь из сил, но вот этот аппарат изменит жизнь человечества навсегда, вы еще увидите! То есть я хотел сказать…

Он сконфуженно замолчал, и я фыркнул. Эти ученые такие бестактные!

– То есть «не увидите», – подсказал я.

Майкл посмотрел на меня очень нежно – как отец, но не мой, а из тех настоящих отцов, о которых каждый втайне мечтает.

– Разве не удивительно, насколько человеческий дух превосходит рамки той формы, в которую заключен? – прошептал он, глядя на меня. – Передайте Бену, пусть заходит в любое время, я рад буду с ним поговорить. Мне жаль, что мы поссорились. У меня нет детей, но я всегда относился к нему как к сыну. А теперь я смотрю на вас – вы так юны! – и понимаю, как коротка жизнь. Надо пользоваться каждым шансом, который она дает.

– Не на такие размышления мне хотелось бы наводить людей, – сказал я. – Но я передам.

Излишне откровенные люди обычно меня раздражали, в высшем свете им не место, но правда в лицо так экономит время, что за последние сутки я прямо-таки начал ее ценить.

Майкл протянул мне руку.

– Надеюсь, еще увидимся. Вдруг у Бена все же получится, раз вы так трогательно верите в него! Меня зовут профессор Фарадей, но вы можете звать меня Майкл.

Я поколебался. Вообще-то, исходя из разницы нашего положения, он должен называть меня «граф», но ладно уж. Мне хотелось быть приятным. Я и не думал, насколько располагает к себе доброта, даже от простолюдина, когда ты в таком вот виде.

– Джон, – сказал я и протянул ему руку, решив, что по такому поводу сделаю исключение.

Он осторожно пожал мою холодную руку и так улыбнулся, что я невольно попытался улыбнуться в ответ. Мне пришла в голову нерадостная мысль, подходящая скорее для мертвого, чем для живого: хорошо, что за придурком Беном будет кому присмотреть. Я ее немедленно отмел. Нечего поддаваться упадническим настроениям. Я жив, и я точно найду способ вернуться – я слишком молод, чтобы умереть.

– Удачной вам работы, – вежливо сказал я.

– А вам счастливой и мирной загробной жизни, – искренне пожелал он.

Я тяжело вздохнул. Вот уж спасибо большое! Майкл хотел было прибавить что-то еще, но я уже надел шляпу, подхватил генератор и выскользнул за дверь.

Путь обратно оказался непростым. Экипаж ловить я больше не пробовал, просто плелся, уставший, как собака. Я заметил, что люди меня сторонятся: за широкими полями шляпы они не могли видеть лицо, но, видимо, шел я, как тяжело больной и, возможно, заразный. Руки работали плохо, генератор приходилось прижимать к себе изо всех сил. Ноги передвигались с трудом, и у меня все усиливалось чувство, что они сейчас отвалятся.

Добрел я только на злости. В сарае все было по-прежнему: Бен сидел, склонившись над ирландкой, и изучал длинный разрез на ее теле, а она орала.

– Тварь ты этакая, отпусти меня! – вопила она, пытаясь вырваться из тисков, но куда там.

– Я бы заткнул тебе рот кляпом, но твои вопли помогают мне не заснуть, – сухо сказал Бен и ловко начал зашивать разрез. – У меня ни разу еще не получалось тело с такими идеальными голосовыми связками.

– Я тебе не тело, козел! А ну, пусти! Мне пора идти!

– Куда?

– Дело у меня незаконченное! Вы же возвращаете призраков, чтобы они с делами разобрались, а не чтоб в их внутренностях копаться! Отвали от меня!

– Представления вашего народа о жизни крайне темны и антинаучны. Никаких духов не бывает.

– Ха! А ты тогда кто? А? В зеркало на себя погляди!

Похоже, они переругивались так уже давно – на меня и внимания сначала не обратили. Потом Бен заторможенно поднял красные глаза, увидел машину в моих руках и с радостным вскриком поднялся:

– О, ты справился!

Но я шагнул назад и машину ему не отдал. Пробил час Того Самого Вопроса, хотя ответ на него мне слышать совсем не хотелось.

– Ты убил отца? – хрипло спросил я. – Чтобы получить наследство и деньги на свои опыты. А потом с той же целью убил меня.

Бен замер и свирепо уставился на меня.

– Послушать тебя, так я ненормальный.

Я невольно перевел взгляд на ирландку – главное доказательство того, что с нормальностью у Бена не очень хорошо. Пристально я старался не смотреть, но одно уловил: она внимательно слушает разговор.

– Говори. Ты убил его?

Бен прерывисто вздохнул и без сил опустился на перевернутый ящик.

– Нет! Я знал, что он болеет. Давно. Тебе велели не сообщать. Я хотел ему помогать, когда вернулся из пансиона, но он не разрешил мне тут жить. Сказал, что даст денег на съем квартиры в городе. Представляешь? Выгнал из нашего собственного дома и велел не навещать! Какой отец так поступит? Я понимал, что долго он не проживет, а бездельничать было невыносимо. Начал учиться медицине – вдруг смогу излечить его или хотя бы понять, что с ним такое. Потом увлекся физикой, проводил опыты. О его смерти я узнал от управляющего. И… М-м-м…

В этот раз я почти смог похолодеть.

– Что ты сделал, когда он умер?!

Он сердито дернул головой.

– Мне, согласно его последней воле, сообщили о смерти отца только после похорон. И это я чокнутый?! Кто в своем уме захочет умереть один? В общем, мне пришлось… Я… Мне нужно было с ним поговорить! Спросить его, за что он нас с тобой так ненавидит! Он похоронен на кладбище Сент-Николас, и я в ту же ночь…

– Ты его откопал, – простонал я. – И принес тело сюда.

– Я же не мог заниматься этим в квартире, там народу вокруг полно! Но я знал, где прутья в ограде разогнуты… ну ладно, ладно, я сам их разогнул. Перетащил сюда первую версию моей машины и попытался. – Бен безнадежно посмотрел на меня. – До этого я только на мышах пробовал, и с ними иногда работало. Мне удавалось по-настоящему оживить их, если тело было совсем свежим.

– Ты убивал мышей?!

– Они не мучились! – заорал он. – Я гуманный человек!

– Заметно! – заорал я и тут же охрип. Мой хрупкий голосовой аппарат таких нагрузок не выдерживал.

– Не ори, ничего не получилось, – убитым голосом проговорил Бен. – Теперь я понимаю: та первая машина была недостаточно мощной, а концентрация солей – слишком слабой. Потом, получив наследство, я закупил лучшие материалы, но было уже поздно, да и управляющий поднял крик, что я слишком много трачу. Я ему четко объяснил, что это на научные опыты, но он разозлился. Сказал, что мой отец уже достаточно растранжирил денег неизвестно на что и я должен быть осмотрительнее, если не хочу разорения. – Бен яростно уставился на меня, и я вдруг понял, что он чуть не плачет. – Я хотел обустроить в подвале особняка лабораторию, как у Майкла, но все прошло не очень удачно, от искры начал тлеть пол, ну и… Короче, мы со стариками все потушили, но на следующий день управляющий прямо как с цепи сорвался.

Все понятно. Вот когда он решил выписать фальшивое свидетельство о сумасшествии Бена.

– Ты положил отца на место? – строго спросил я.

– Да. – Бен помолчал, ковыряя одно из многочисленных пятен на своих брюках. Ну что за свинский вид! И еще пенял мне, что я слишком много думаю о внешности. – Знаешь, он лежал тут с таким видом, будто не хочет, чтобы я его тревожил. Даже мертвый не пожелал хоть немного пойти мне навстречу! И под утро я отнес его обратно. Никого не встретил, никто меня не поймал. Закопал обратно и пошел продолжать опыты. Я не собираюсь больше его тревожить, не волнуйся. Похоже, он не хочет с нами говорить, и тут уж ничего не поделаешь.

Он подавленно замолчал. Я тоже молчал. А вот ирландка вдруг заговорила:

– В жизни такой интересной истории не слышала. В общем, вы все-таки не духи.

Бен не удостоил ее ответа. Хлопнул себя по коленям и поднялся.

– Ладно. Попробую с новым генератором. Поможешь?

Он глянул на меня, и я кивнул. Мне расхотелось злиться. Я в детстве всегда мечтал играть вместе с умным старшим братом, он не хотел, – а теперь предлагал сам, пусть игры у него стали совсем не те, что прежде.

– Если у тебя не получится, сколько мне осталось? – спросил я.

Он помрачнел, вводя ирландке шприцем свой новый раствор, на этот раз немного красноватый.

– Довольно много времени, – наконец сказал он.

– Не ври. Я поговорил с Майклом, он мне все рассказал. Ты отправил меня к нему, чтобы похвастаться своим успехом или сам не мог набраться храбрости сказать мне, сколько я проживу?

– Правду говорить очень сложно, – буркнул Бен, не глядя на меня. – В нашей семье этим заниматься никто не любит.

– Ну тогда давай уж проясним: полное оживление невозможно, так?

– Я верю, что возможно, – ожесточенно пробормотал Бен. – Надо пробовать. Я уже опередил современную науку и собираюсь сделать это еще раз.

Его уверенность меня успокоила. Пока он прилаживал провода к новому генератору, громко восхищаясь его совершенством, я подошел и глянул на ирландку. Вид у нее был почему-то хуже, чем когда я уходил: глаза ввалились, кожа на скулах натянулась. Кажется, исследования Бена едва ее не доконали.

– Ничего у вас не выйдет, – сказала она с уверенностью, которой я никак не ожидал.

Чтобы не смотреть на нее, я начал разглядывать сарай, только теперь заметив, что Бен изо всех сил постарался придать своему убежищу сходство с лабораторией Фарадея – или хотя бы ее дешевой любительской версией.

– Приступим, – торжественно заявил Бен. – На этот раз все точно получится, я ввел ей новый раствор.

Он начал вращать ручку, которая привела диск в движение. Я замер рядом. Диск на этот раз был меньше и вращался куда быстрее предыдущего, а воздух вокруг него слегка потрескивал. Бен приложил провод к груди ирландки, та дернулась всем телом и затихла. Кожа на том месте, где коснулся провод, почернела, и Бен разочарованно зашипел.

У меня захолонуло сердце. Я подумал, что ирландка умерла окончательно, но она вдруг захрипела и выплюнула немного раствора.

– Все, хватит, – просипела она. – Это очень противно, мне не понравилось. Оставьте меня в покое.

Бен мрачно глянул на меня.

– Все должно было получиться, – лихорадочно пробормотал он. – Ну ничего. Наука – это попытки.

Я только сейчас по-настоящему заметил, какой у него усталый и всклокоченный вид. Даже борода начала расти – в моей памяти он все еще был заносчивым маленьким умником, а ведь ему уже двадцать один год. Одно оставалось неизменным: пенсне, из-за которого он уже лет с восьми выглядел подслеповатым старичком. В данный момент оба стеклышка были покрыты отпечатками грязных пальцев.

– Мне надо отдохнуть, вот в чем дело! – наконец заключил Бен и, не глядя на меня, прилег на какие-то мешки. – Я давно не спал как следует, было слишком много работы. Посплю всего часик. Заведу будильник. – Он покрутил шестеренки у какой-то маленькой машинки и хвастливо показал ее мне. – Видел такой? Будит, когда скажешь. Обещай, что никуда не сбежишь. И не умрешь. У нас все получится.

Он поерзал на своей убогой лежанке и немедленно уснул, будто сознание потерял. На несколько секунд воцарилась тишина, потом ирландка сказала:

– Слушай, а я вспомнила твой жилет! Ты тот богатенький франт, который мимо нашего забора прошел.

Мне стало обидно, что вспомнить меня можно только по жилету, но я с достоинством ответил:

– Не тыкай мне, я граф.

– И что с вами случилось, граф?

– Не твое дело.

Я без сил опустился на ящик и прислонился к стене. Это была не такая усталость, как при жизни, тело просто онемело и хуже слушалось, словно начало отказывать. Меня это напугало. Спать не хотелось – кажется, я потерял эту способность вместе с жизнью. Поэтому я просто сидел, неподвижный, как чурбан, и ждал, когда наконец пройдет час и у меня снова появится надежда.

– Меня Молли зовут. А вас как? – не унималась ирландка.

Плебейское имечко, как и все в ней, впрочем. Ответа она не дождалась, но все равно продолжила:

– Слушайте, выпустите меня, а? У меня незаконченное дело есть. Я уже поняла, вы не духи, просто он – изобретатель или докторишка какой-то, и я ему благодарна, что он изобрел, как меня немного оживить. Но поскольку даже мне ясно, что больше ничего у него не выйдет, мне очень надо кое-что успеть. Разожмите эти штуки на моих конечностях, а?

Она просительно глянула на меня, но я только головой покачал. Мне нужно было, чтобы Бен выяснил секрет оживления, и точка. Я не могу быть таким ужасным. Я должен вернуться любой ценой.

– Знаете сказку про танамор? Трилистник Мерлина? – вдруг спросила она.

Я без выражения уставился на нее. Историю я знал. В детстве, еще до смерти мамы, отец неоднократно нам ее пересказывал: видимо, услышал во время своих ирландских походов. У Бена сказка про танамор была любимой. Если вдуматься, это многое объясняло в его выборе жизненного пути.

– Ну да, откуда вам знать, вы же англичашка, – продолжила ирландка с неблагозвучным именем Молли. – В общем, слушайте. Великий волшебник Мерлин, защитник вашего короля Артура, любил путешествовать, и в наших ирландских землях тоже бывал. И вот однажды, бродя по Ирландии, он услышал горький плач. Плакала девушка. Ее возлюбленного на охоте убил медведь. Она узнала знаменитого волшебника и стала умолять оживить ее любимого. И уж так она убивалась, что сердце Мерлина дрогнуло. Он подобрал прямо со священной ирландской земли камешек – это оказался обломок зеленого мрамора, который у нас добывают, – произнес над ним заклинание и протянул девушке. Сказал: «Коснись камнем его груди, и это вернет юноше жизнь, как ты просила».

Я хотел сказать ей, что знаю всю эту историю наизусть, но она рассказывала так живо, на разные голоса, что я промолчал. Закрыл глаза и просто слушал. Сказок мне не рассказывали с детства.

– Девушка сделала, как велел волшебник, и юноша ожил. Но рано она обрадовалась – любимый ее не узнавал, смотрел пустым взглядом и мычал без смысла. И тогда Мерлин сказал: «Ты просила вернуть ему жизнь, но теперь видишь: жизнь без души и разума подобна смерти». А потом он подобрал второй зеленый камешек и сказал ей: «Приложи к груди возлюбленного, и камень вернет ему душу». Так она и сделала. Юноша узнал любимую, заплакал и потянулся к ней, но говорить не мог. И тогда Мерлин подобрал третий камешек, приложил к груди юноши, и к тому вернулся разум. Влюбленные обнялись, а Мерлин попросил девушку вернуть камни земле. Но та была настоящей хитрой ирландкой и захотела оставить их себе. Тогда Мерлин рассердился и…

А дальше я ничего не слышал, потому что со мной случилось нечто поразительное. Я заснул. Сам не знаю, как это получилось: ее голос был таким мягким и певучим, даже акцент больше не раздражал. Этот голос уносил в теплую сказочную даль, где ничего плохого не случается, и я провалился в сладкую, уютную темноту.

Из блаженной дремы меня вывел сначала ужасный звук будильника Бена, который и мертвого разбудил бы (вот он меня и разбудил, ха-ха). Вслед за дребезжанием и лязгом послышался гневный крик.

Открыть глаза было трудно, мышцы век не слушались, – я чувствовал себя ужасно, как будто не проснулся, а еще раз восстал из мертвых. Нежный утренний свет за распахнутой дверью уже сменился дневным, Бен носился туда-сюда и сыпал проклятиями. Я глупо улыбнулся. Надо же, какие слова он знает! А потом я понял, с чего он так разошелся, и похолодел.

Железный стол был пуст. Ирландка пропала.

Глава 6

Леди Бланш

Бен был в ярости.

– Это ты, ты ее выпустил, только бы мне насолить! – шипел он, угрожающе нависнув надо мной.

– Я? Конечно нет! – оскорбился я.

Его это не убедило. Он ругался и шумел так, что я сжался. Живые кажутся такими огромными, когда сам ты словно усох.

Сон плохо на меня подействовал – я ослабел и всем телом почувствовал то, о чем говорил Майкл: отмирание. Близость финала. Я сжал зубы. Нет, нет, нельзя сдаваться. Если перестану надеяться, у меня совсем ничего не останется.

– По-твоему, она сама разжала железные скобы и скрылась? Издеваешься? – продолжал надрываться Бен.

Я помнил, как крепко держат тиски, так что поверить в это и правда было непросто. До стола я еле добрался – ходить стало просто невыносимо.

– Мой идеальный экземпляр, мне больше не найти такой! – убивался Бен. – Как ты мог!

– Это не я! – возмущенно рыкнул я.

Скобы были разогнуты. Я ткнул в них, и Бен немного успокоился.

– Да, и правда, – пробормотал он, разглядывая скобы. – Пожалуй, она могла сделать это сама. Видишь царапины вокруг этой смыкающейся части? Она открыла их каким-то острым предметом, но где она его взяла?

Тут он что-то заметил на полу, наклонился и поднял с пола маленький нож, размером не больше ладони. Ручка была деревянной и оттого почти сливалась с полом. Бен какое-то время разглядывал нож, потом мрачно уставился на меня.

– Ладно, прощаю. Кто мог ждать от нее такой ловкости?

Вот уж спасибо!

– Я ее найду, – пробормотал я.

– Нет уж, я сам. Я хожу быстрее.

– Она не будет с тобой говорить, а я умею убеждать, ты сам сказал. Я приведу ее.

– Идем вместе.

– Нет. Сам справлюсь.

Как и всю предыдущую жизнь, я не собирался доверять никому, кроме себя. Бен спугнет нашу добычу и все испортит. Мне она доверится, я ведь такой же, как она. Права на ошибку нет – я ясно чувствовал, как уходит время, а ведь раньше я никогда за ним не следил.

Я думал, Бен будет спорить, но он посмотрел на меня неожиданно кротко, разом растеряв боевой задор.

– Ладно. Я мог бы попробовать новый раствор на тебе, но, если честно, я все-таки не совсем уверен в успехе, а ты более хрупкий, она ведь умерла не так давно, так что я предпочел бы…

– Сколько мне осталось, если у тебя не получится? – перебил я.

– Я не…

– Говори правду.

Бен тяжело вздохнул. Я испытал неожиданное братское чувство: было заметно, что говорить правду он ненавидит примерно так же, как я.

– До вас у меня получилось частично оживить тела пять раз, – проскрипел он. – Большинство продержались очень недолго и даже, кажется, не успели понять, что происходит. Двое выдержали чуть больше суток. В теоретических исследованиях я рассчитывал на сорок восемь часов, но в реальности получается меньше – раствор быстро теряет свойства. Я пытался через сутки полностью заменять его свежим, но оба раза это приводило к… к… к прекращению частично оживленного состояния. – Бен подавленно уставился на меня. – Но ты получился лучше остальных, Джонни. Я склоняюсь к тому объяснению, что над тобой я работал особенно тщательно. Наш идеальный экземпляр просто очень свежий, но у нее окисление тканей тоже началось, так что…

– Откуда ты брал тела в те пять раз? – пробормотал я. – Ты же не… Не убивал наших слуг?

Бен прижал ладонь к глазам, едва успев второй рукой поймать упавшее пенсне.

– Джонни, я не понимаю твоего страстного желания обвинить меня хоть в каком-нибудь убийстве. Клянусь, я никого не убивал. Кроме мышей, и они не мучились, поверь. Тела я украл в морге. Полагаю, есть вероятность, что меня ищет полиция.

На секунду я с невероятной остротой пережил то же чувство, что и в лаборатории Майкла: ужас при мысли, что я покину этот мир, а Бен останется бродить по нему, пока очередная неприятность, которую он сам же устроит, не отправит его на встречу со мной.

– Не волнуйся, никаких скорбящих родичей я не побеспокоил, – пояснил Бен. – Я брал только тела бродяг и пьяниц, за которыми никто не пришел.

Мне сразу стало легче.

– Можно я пойду с тобой?

– Ни в коем случае.

Говорить после пробуждения стало труднее, язык ворочался во рту тяжело, как колода, но хотя бы ясный и внятный голос пока что был при мне. Надо было как можно скорее им воспользоваться.

– Я ее приведу. Отдохни.

– Нет, нет, я буду работать над раствором. Может, поднять электропроводимость? Попробую изменить состав солей. – Он беспомощно потер затылок. – Ты немного покосился, я мог бы попытаться поправить, но…

– Но что? – глухо спросил я.

– Но я попытался выправить кости номеру два, и это ускорило его кончину, – обреченно проговорил он. – В таком теле все очень хрупко, лучше не вмешиваться. Давай я немного пополню тебе раствор, не заменяя его. Вид у тебя пересохший. Это поможет ненадолго, но все же лучше, чем ничего.

Он засуетился около стола и бесцеремонно воткнул мне в сгиб локтя иглу прямо через сюртук. Несколько минут мы стояли молча. Я даже укола не почувствовал.

– Старайся не помереть, – неловко проговорил он, не глядя мне в глаза. – Это будет потеря для науки.

– Не собираюсь я помирать, – фыркнул я как можно веселее и подождал, пока он вытащит из меня иглу. – Если я приведу ирландку, тебе придется признать, что я не тупой.

– Ну нет, этого я признать никогда не смогу. Хотя, конечно, смотря с кем сравнивать. Если со мной – без шансов. Но, скажем, по сравнению с курицей ты, безусловно…

Я побрел наружу прежде, чем он успел закончить свои возмутительные рассуждения.

Помимо безымянной подворотни, единственным местом, где я видел Молли, был сад леди Бланш. Туда я и отправился. Может, леди подскажет, где ее найти? А если не подходить близко, так она, может, и не заметит, как я плох.

Идти с каждым шагом становилось немного легче. Я, кажется, сделал открытие: когда долго не двигаешься, становится хуже, словно этот мерзкий раствор застаивается в ногах. Надо будет рассказать Бену.

Размышляя об этом, я дошел до подъездных ворот поместья Роуз, но там оказалось заперто. Потом обнаружился еще один неприятный сюрприз. Какое-то время я звонил в колокольчик на воротах, надеясь привлечь внимание слуг, но вместо них из особняка вылетела старая седая такса и понеслась ко мне. Добежав до забора, она уставилась на меня и захлебнулась злобным лаем. Может, конечно, она всех так встречала, – но вдруг собаки, как и лошади, чуют таких, как я?

Мы с таксой какое-то время сверлили друг друга взглядами. Я двинулся вдоль забора на поиски еще одного входа, но собака с низким ворчанием пошла вдоль забора со своей стороны. Я надеялся, что она отстанет, но прошло минут пять, я страшно утомился, забор казался бесконечным, а такса меня все не покидала. Я остановился. Тут было очень пустынно, так что в голову мне пришла новая мысль.

Чего только не сделаешь ради жизни! Решетка была ажурная и очень удобная на вид. Не знаю уж, пользовался ли ее удобством кто-то кроме меня, но я полез вверх, гипнотизируя взглядом собаку. Та опять начала заливаться лаем. На такую истерику уже давно должны были выбежать слуги, но никто не явился, и я продолжал лезть, изнывая не от страха, а от неловкости. Что, если кто-то застанет меня, джентльмена, за таким занятием?

Собака продолжала возражать, но я уже невесомо спрыгнул на другую сторону. Хоть какое-то преимущество нашлось в том, каким легким стало мое тело. Такса попятилась.

– Кусай, – сухо проговорил я, глядя ей в глаза. – Боли я все равно не почувствую, так что или кусай, или заткнись.

Она захлебнулась лаем, потом умолкла. Я удовлетворенно кивнул и пошел через пустынный, изрытый канавками сад. Такса подавленно брела за мной. То, что я не такой, как другие люди, ее все-таки пугало, и она решила со мной не связываться.

Десять лет назад дом был белоснежным, теперь казался приглушенно-пыльным – побелку давно пора было обновить. Молли, увы, нигде не бродила, и я осторожно зашел в дом. Похоже, запирать двери мои собратья-аристократы не очень-то любили. Если выживу – точнее, оживу, – напишу в «Таймс» статью о важности дверных замков. Может, во мне дремлет великий журналист! «Джон Гленгалл бесстрашно открывал людям самые темные стороны жизни Лондона: от ночных грабежей до ходячих мертвецов, нарушающих границы частной собственности». Я улыбнулся.

У Гарольда особняк был модным и по-королевски роскошным, а эти интерьеры скорее навевали мысли об уютных чаепитиях. Такса шла следом, взирая на меня с немым укором. Я крался через анфиладу комнат, и так пока никого и не встретил. Уж что-что, а красться у меня теперь получалось отлично, совершенно бесшумно. Я дошел до холодной светлой гостиной и тут услышал шаги, тоже очень тихие.

Великолепную леди Бланш я помнил с детства, но едва узнал ее в женщине, заглянувшей в дверь. Неизменной осталась разве что красота наряда, сейчас, впрочем, неуместная, – часы в ее бесчисленных гостиных вразнобой пробили час дня, а она оделась к ужину. Платье было дорогим, но немодным, будто леди давно уже не шила ничего нового. Сейчас дамы носили смехотворно широкие рукава, а у нее были маленькие облегающие рукавчики, едва прикрывающие плечи, – такие носили в годы моего детства. Леди казалась искренне обеспокоенной, будто кого-то потеряла.

Я хотел было спрятаться, но поздно, – она уже смотрела на меня, и с куда меньшим удивлением, чем я ожидал. Дама, видя незнакомого мужчину в доме, должна бы испугаться, но леди Бланш расплылась в улыбке.

– Бонжур, – сказала она, с явной симпатией глядя на меня.

– О… – пролепетал я и даже оглядел себя: вдруг снова стал живым и красивым? Но нет, увы. – Здравствуйте.

Леди Бланш радостно всплеснула руками.

– Я вас ждала. Уж думала, вы никогда не придете. Прошу!

Она скрылась за дверью, и я, недоумевая, побрел за ней.

– Где мы продолжим? Вы предпочитаете гостиную? Спальню? Сад?

Я, совершенно сбитый с толку, что-то проблеял. Но она ждала ответа, так что я растерянно пробормотал:

– Выбирайте сами.

– Для своей работы вы весьма нерешительны, – пожурила она. – Но я буду рада выбрать сама! Вы очень любезны. Пожалуй, малая гостиная подойдет.

Она привела меня в одну из гостиных, торжественно села, расправила складки платья и протянула мне унизанную кольцами руку. Я нерешительно взял.

– Ледяная длань, как и писали поэты, – прошептала она и чуть сжала мои пальцы. – Ну, я готова. Всегда хожу приодевшись на случай вашего визита. Не хотела, чтобы вы застали меня в неглиже. Я даже собиралась сегодня надеть свои любимые рубины, но нигде не могу их найти.

Может, она принимает меня за врача?

– Я ищу вашу садовницу, – сказал я, продолжая держать ее руку.

– О нет! – вскричала она и картинно прижала свободную руку к груди. – Как вы можете быть так жестоки к этой малышке? Неужто и ее час пробил?

– Да, – закивал я, порадовавшись, что разговор хоть куда-то продвигается. – Мне надо ее найти.

Леди просительно сжала мою руку и вдруг рухнула на колени.

– Прошу! – взывала она, пока я пытался освободить свою хрупкую конечность из ее железной хватки. – Она так юна! Я готова пойти с вами, но ей, умоляю, оставьте жизнь!

– Жизнь? – окончательно растерялся я. – Я не…

– О, не нужно притворства, я сразу вас узнала. Вы – Смерть, – восхищенно сказала она, разом лишив меня иллюзии, что я выгляжу не так-то и плохо. – Знаю, у вас есть свой план на каждого, но разве вы не можете разок проявить великодушие и передумать?

Только страх того, что с каждым часом я буду похож на Смерть все больше, заставил меня не обижаться на ее заблуждение и действовать. Леди влюбленно таращилась на меня – сцена, которую я уже не надеялся увидеть в исполнении живого существа, – и я кое-что понял. Похоже, у нее не все в порядке с головой, как и утверждала Молли в нашу первую встречу. Вроде бы та же судьба постигла ее мужа, – в этом доме что, эпидемия сумасшествия? Может, это заразно? Надо поскорее уносить ноги: душевнобольной оживший мертвец – совсем не та вершина, которой мне хотелось бы достичь.

– Возможно, я мог бы помиловать вашу садовницу, – важно сказал я. – Но для этого мне нужно испытать ее сердце. Выяснить, достойна ли она моей милости. Где ее найти?

Глаза леди Бланш наполнились слезами.

– Ах, если бы я знала! Моя дорогая Молли исчезла, ее нет уже второй день. Но вы же видите всех насквозь, вы найдете ее. – Она коснулась губами моей жуткой мертвой руки, и мне стало неловко. – Она чудесная девочка, я без нее как без рук – доедаю то, что она мне приготовила, одеваться приходится самой, и сад теперь некому готовить к весне!

– Где же остальные слуги? – не выдержал я, слегка выйдя из роли. – В таком доме их должна быть целая толпа!

Она с кротким возмущением глянула на меня.

– Люди очень опасны, они могут мне навредить. Я их боюсь. Много лет за мной присматривала одна служанка, дорогая Берил, – вы ее, наверное, помните, приходили за ней полгода назад. Какое было горе! – Она заломила руки. – Я была уверена, что без нее пропаду, но один мой друг, добрый-добрый друг, привел ко мне Молли. Сказал, что эта девочка отлично подойдет мне. И я полюбила ее всей душой – такую веселую, с легким нравом! Он был прав, он всегда прав, мой дорогой-дорогой. – Леди совсем загрустила. – Куда же она делась? Я всегда давала ей свободу, но она никогда не пропадала так надолго! Я сегодня слышала в доме шорохи, думала, она вернулась, звала ее, и напрасно. Прошу, найдите ее! Хочу попрощаться с моей милой Молли, прежде чем отправиться с вами. Вы ведь не возражаете? Вы не торопитесь к другим? Впрочем, не думаю, что для вас существуют рамки времени. – Она с доверительной улыбкой похлопала меня по руке и встала с ковра. – Пойду все-таки поищу рубины. Было бы так чудесно встретить моего дорогого Вернона в его подарке! До встречи, мой милый провожатый.

Она царственно удалилась, и я проводил ее ошарашенным взглядом. Ну, одно можно сказать точно: она не знает, где ее садовница. Но если в доме недавно что-то шуршало… Я тихонько пошел по комнатам, стараясь не наткнуться на хозяйку. Такса, во время разговора молча лежавшая на ковре, побрела за мной, всем своим видом показывая, что такого, как я, нельзя отпустить бродить по дому в одиночестве. Гостиная, еще одна гостиная, оружейный зал, бальный зал, библиотека, – вот это дом! Ну почему все сослуживцы моего отца богаче, чем он?

В одной из комнат я нашел кое-что интересное: пропитанное засохшей кровью пальто. Значит, она все-таки была здесь!

– Ищи, – сказал я, сунув пальто таксе под нос. Та чихнула и отбежала подальше. – Ищи, говорю, ты собака или нет? Это приказ.

Похоже, вид у меня был достаточно угрожающий – такса еще раз понюхала пальто и с унылым видом куда-то побрела. Так, сменив порядок следования, мы прошествовали через весь дом, вышли в заднюю дверь и направились к зарослям голых черных кустов. Тут-то я и услышал: собака не ошиблась, в кустах мы и правда не одни.

Молли отчаянно копала землю лопатой. Вместо пальто она набросила на плечи шерстяной плед. Собака остановилась в паре шагов от нее и неуверенно тявкнула.

– Да, да, старушка, я знаю, пахнет от меня странно, – ни на секунду не отрываясь от своего занятия, пробормотала Молли. А потом подняла взгляд, увидела меня и застонала. – Ох, старушка, как же ты меня подвела.

Тут я увидел, зачем она копала землю, а то подумал было, что ее важным незавершенным делом были садовые работы. В ямке, полузасыпанная землей, лежала холщовая сумка. Я воспользовался замешательством Молли, бросился вперед и вытащил из земли сумку прежде, чем она успела мне помешать. Молли тут же вцепилась в край, мы неловко дернули сумку каждый в свою сторону, и из нее посыпались вещи.

Вилки, ножи, булавки для шейных платков, серебряная сахарница, эмалевая брошь, подсвечник и прочее в том же духе.

– Ты воровка, – выдохнул я. – Я был прав!

Она торопливо начала собирать вещи с земли. Руки у нее были крупные, как у парня, не очень-то красивые, покрасневшие от холода, но я все равно смотрел на них, будто завороженный. В ее суматошных движениях было что-то удивительно живое: она хватала эти вещи дивной красоты с влажной земли и заталкивала обратно в сумку.

– Как не стыдно грабить бедную одинокую леди! – начал я, решив, что, если воззвать к ее совести, она будет сговорчивее. – Ладно, идем. Ты искупишь свои прегрешения, послужив науке.

Я шагнул к ней и попытался поднять на ноги, но она удивительно ловко вывернулась, вскочила и съездила мне кулаком в живот. Я отчетливо услышал, как во мне что-то хрустнуло, но поражения не признал и снова попытался ее схватить. Всегда полагал, что женский пол слаб и изнежен, но ирландка, привычная к тяжелой работе, явно была сильнее меня. Она отчаянно билась, целилась пальцами мне в глаза, колотила меня кулаками в живот и пинала коленями с такой точностью, будто всю жизнь этим занималась, а я такого опыта не имел, да еще и не мог заставить себя всерьез поднять руку на женщину, пусть и низкого сословия.

Борьба грозила, затянувшись, лишить меня остатков жизни, и под градом ударов я отступил, утешая себя тем, что поступил как джентльмен и нарочно проиграл. Больно мне не было, но, как выяснилось, куда хуже ощущать, как кулаки и острые пальцы вминаются в твое тело беспрепятственно, как в тесто, и при этом не слышать предупреждающего сигнала боли, орущего в голове.

Молли с победным видом уставилась на меня. Я отдышался.

– Мой брат – гений. – Я готов был даже так бесстыдно польстить Бену, чтобы добиться своего. – Надо позволить ему закончить работу.

Она насмешливо глянула на меня и закинула сумку на плечо.

– Ничего у него не выйдет, смерть не подчиняется смертным. И вас, и меня вернула сама судьба, но это ненадолго. Все как в мудрых сказках моего народа! Мы вернулись, потому что у нас есть незаконченные дела.

– Просто вы, ирландцы, суеверные дикари и верите во всякую ерунду, – огрызнулся я. – Тебя вернул мой брат с помощью электрической машины.

Она скептически посмотрела на меня.

– Ваша версия, мистер, еще глупее моей. Машина, ха! Нет уж. Машины жизнью распоряжаться не могут. Мы с вами умрем окончательно, и прямо скоро, я чувствую. Так уж суждено. – Она потерла бок и вздохнула. – А пока что у нас как бы чистилище. Шанс все исправить.

Она сказала это с такой убежденностью, что меня дрожь прошила. Я тут же взял себя в руки, – что за глупость! – а она тем временем невозмутимо прошагала мимо меня. Не к дому, не к воротам, а вглубь сада: вся грязная, как дух самой земли, возвращающийся к своей стихии.

Я торопливо захромал следом за ней. Останавливать ее силой я не решился, опасаясь получить очередной сокрушительный удар.

– Да что вы привязались? – Она резко развернулась ко мне. – У вас что, своих дел нет? Раз уж вырвались от своего чокнутого братца, сходили бы, не знаю, к любимой, рассказали ей о чувствах. Или, может, у вас карточный должок остался?

Она глупо хихикнула. Для человека на пороге смерти (а скорее, уже даже за порогом) она держалась удивительно бодро. На секунду мне стало грустно, что любимой у меня нет и даже долгов не имеется, но я тут же себя одернул. Единственное, что мне действительно нужно, так это ожить. Ну что за упрямая коза!

– Мы идем к Бену, – твердо сказал я.

Она уставилась мне в лицо своими ясными серыми глазами. Вообще-то вид у нее был довольно пугающий, иссохший и неживой, неделю назад я бы сбежал с криком, увидев такую бледную замарашку с синими губами, но сейчас меня почему-то даже успокаивало, что она такая же, как я.

– Да гляньте вы правде в глаза – мы мертвые. Да, ожили немножко, но это так, причуда природы. Что бы было, если б все мертвые оживали! Я потому вам и рассказала ту сказку, про трилистник: оживили парня по-настоящему, и вон как все закончилось! Мертвые разве что по делу могут восстать, как в песенке про скупого Файонна.

– «Файонн помер, после ожил, спать спокойно он не может, совесть просит дать ответ, грешникам покоя нет», – пробормотал я.

Я помнил эту песню, но не знал откуда. Неужели отец мог петь такое детям? Молли удивленно присвистнула.

– Ух ты, какие у вас познания неожиданные. Да, именно! Так вот, если вы помните, Файонна вернули, чтобы он рассказал жене, где деньги, которые он годами припрятывал. Они впроголодь жили, он вечно ей заливал, что у них на лишний кусок не хватит, а сам на черный день запасался. Так и помер, никому не сказав, где денежки зарыл. Его и вернули с того света ненадолго. Он восстал и объяснил женушке, как найти деньги. А потом с миром упокоился. Вот и нам так надо.

Она шмыгнула носом. Лицо у нее кривилось, и я понял, что она хочет заплакать, но не может. Я нашел в себе силы улыбнуться.

– В ваших диких землях все песни и сказки про смерть или бывают еще про что-нибудь?

– Еще бывают про выпивку, – охотно пояснила она, вытирая сухие глаза. – И, ну… Про всякое, о чем приличным девушкам с джентльменами говорить не положено.

И она залилась лошадиным ржанием.

– Как вас звать-то? – спросила она, отсмеявшись.

Я приосанился. Внешностью я уже впечатлить не мог, но титул все еще был при мне.

– Сэр Джон Гленгалл, граф.

Какое-то время она переваривала эти сведения.

– Джонни, значит, – выдала она наконец.

Я задохнулся от возмущения.

– Для тебя – или граф, или сэр.

Она подняла брови.

– А я-то думала, на том свете никаких графов нет, они мне и на этом надоели. – Она вздохнула. – Ладно, пока мы еще не совсем на том свете. Но времени у нас мало. – Она коснулась ладонью моего локтя. Я проследил взглядом за ее рукой. Мое сердце почти смогло забиться сильнее от того, что кто-то прикоснулся ко мне сейчас, когда я так ужасен. – У всего всегда есть причина, даже у того, что мы с вами встретились. И это было не для того, чтобы вы меня остановили. Я иду завершить свои дела, а вы – свои.

– У меня их нет, – глухо сказал я в порыве непохожей на себя откровенности: простонародная искренность, похоже, была заразной.

Молли удивленно подняла брови. Ее рука по-прежнему касалась моего локтя.

– Как это нет? Вы молодой такой, голова у вас покорежена, так что померли вы явно не от старости. – Я невольно дернул руку к виску, пытаясь закрыть его от ее взгляда, но она поймала меня за запястье. – Вас кто-то убил. Так идите и отомстите.

– Я не знаю, кто это был, – глухо ответил я, повернув голову так, чтобы скрыть пострадавший висок. – Не разглядел. Просто какой-то грабитель влез в дом. И мне все равно, мне нужно только ожить и…

Молли сжала и второе мое запястье.

– Грабитель? Ох.

– Это была ты? – нахмурился я.

– Нет! – оскорбилась она. – Да, я тибрила у хозяйки всякие мелочи, которые ей уже не особо нужны, но в жизни не стала бы никого убивать, тем более такого красавчика.

Она дурашливо подмигнула, и я мысленно покраснел. А Молли уже посерьезнела и уставилась на меня.

– Но я знаю место, где вы найдете того, кто это сделал. В последнее время наши стали чаще красть из богатых домов, и я не знаю, кто мог такое сотворить, но… – Она широко улыбнулась. – Так вот почему мы встретились! Чтобы я отвела вас туда и помогла найти вашего убийцу.

– Мне неинтересно, кто он. Какая разница? Это меня не вернет. Я просто хочу, чтобы все стало как раньше.

– Вот вы заладили! Это невозможно. Вы мертвец, пусть и ходячий. Скажите это, давайте. Пора признать свою природу. Так жить легче, и умирать тоже.

– Ни за что. – Я вырвал руки из ее хватки. – Я не такой. У Бена все получится.

Она вздохнула и шагнула ближе ко мне. Ее нос чуть не коснулся моего.

– Очевидное отрицаете. А мы, бедняки, умеем смотреть правде в глаза. Мы с вами задержались на этом свете, чтобы восстановить справедливость. В Ирландии положено мстить за смерть близких, а за вас кто отомстит? Похоже, только вы, больше некому! – О, вот это попало по больному месту. – Покажетесь убийце, он и признается. Мы не можем упокоиться, пока правосудие не свершилось. И когда расставим все по своим местам, сможем упокоиться, как и должны были. Если у меня есть немного времени, хочу потратить его на что-то полезное, а не на бесцельные попытки себя вернуть. Это уже не наш мир. Смотрите. – Она подняла свою руку, которая, по правде, выглядела не лучше моей. – Ваш брат ненадолго остановил время, но не может повернуть его вспять.

Глаза у нее горели такой убежденностью, что я невольно заслушался. Майкл Фарадей говорил то же самое – «идите и займитесь своими делами», но я так отчаянно верил в Бена и его великий прорыв, что не стал слушать. А теперь…

Вдруг у Бена не получится? И тогда вопрос в том, хочу ли я провести оставшиеся мне часы в лодочном сарае? От страха у меня сжалось сердце. Я не хочу умереть полностью. Не хочу. Ни за что.

Но вот сейчас, рядом с этой наглой простолюдинкой, которая, похоже, угасает так же, как я, я чувствовал себя почти живым. Что, если в этом смысл? Провести полдня на всю катушку, выяснить, кто убил меня, а потом… Я замотал головой. Думать о том, что будет потом, было невыносимо.

Наверное, простой народ относится к смерти не так, как мы: проще и без драмы, судя по тому, с какой снисходительной улыбкой Молли наблюдала за моими метаниями. Я ей даже позавидовал.

– Не волнуйся так, старушка, – утешила Молли таксу, все это время крутившуюся рядом. Та подходила ближе, потом отступала, словно никак не могла решить, нравится ей Молли в таком состоянии или уже нет. – Все утрясется. Ну-ка, иди сюда.

Собака, как ни странно, подошла, и Молли почесала ее за ухом.

– Давай, присматривай за хозяйкой. Будешь теперь за старшую. Иди домой! Где хозяйка? Ищи! – Такса грустно помахала хвостом и потащилась к дому, глубоко утопая в грязи. Молли глянула на меня. – Как она там?

– Странная. В бриллиантах и вечернем платье с утра.

– А, ну, значит, все в порядке. – Ее лицо омрачилось. – Славная она женщина. Но не могла же я ей в таком виде показаться! Не хочу пугать. Она знает, что я?..

– Умерла? Нет. Но она приняла меня за Смерть, – брякнул я, и Молли хихикнула.

– Ой, да, вот настолько вы плохо выглядите, мистер. – Она поразмыслила. – Ладно, знаете что? Она частенько забывает, о чем разговор был. Надеюсь, и сейчас забудет, нечего ей думать о грустных вещах.

Молли поправила на плече сползающую сумку и набросила плед на голову. Вот теперь я понял, зачем она избавилась от пальто: она куда-то собиралась. Пальто все в крови и привлечет внимание, а пледом можно еще и лицо закрыть.

Она оглядела голый сад так, будто прощалась.

– Эх, грустно! Я все мечтала, каким будет сад, когда зацветет. А мне теперь этого не увидеть, вот ведь как паршиво. – Сказала она это смиренно, без отчаяния, и у меня заныло в груди. Нет, нет, я не хочу умирать. – Ну все. Я ухожу, задержать меня вы не сможете, это мы уже выяснили в честной драке. Если хотите, присоединяйтесь.

Она плотнее завернулась в плед и решительно пошлепала к заднему выходу из сада. Ветер шевелил черные ветки, но кожей я его не чувствовал. Я представил, как возвращаюсь к Бену, и мне стало тоскливо. Что, если ирландка и профессор правы, а я ошибаюсь? Что, если все кончено?

«Я – ходячий мертвец». Попытался сказать это вслух, но губы у меня задрожали, и я не смог. Но мысленно – сказал.

Единственным ярким пятном в этом черно-белом, умирающем, тоскливом мире был удаляющийся плед в шотландскую клетку. И я пошел за ним.

Молли я догнал с трудом, и все же мне показалось: она нарочно шла не слишком быстро.

– Почему песня про Файонна именно о деньгах, спрятанных от жены? – спросил я, поравнявшись с ней. – Есть на свете преступления и похуже.

– У нас с древности так: все общее, – охотно пояснила Молли. – Мы бедные, иначе не выжить. Земля неплодородная, то ли дело у вас тут! Кто собрату не поможет или скроет от него еду или деньги, тот преступник.

– Aliis inserviendo consumor, – пробормотал я.

Кто же знал, что ирландцы, оказывается, живут согласно девизу моей школы!

– Чего за тарабарщина? – нахмурилась Молли.

– Это латынь. «Ставить служение выше собственных интересов».

Она удовлетворенно кивнула.

– Не знаю уж, кто такой этот Латынь, но он совершенно прав!

– Латынь всегда прав. – Я еле сдержал улыбку.

– Славный он парень, – одобрительно кивнула Молли и шутливо подмигнула. – Познакомите?

– Не могу. Он умер, – ответил я и хрипло рассмеялся.

Глава 7

Фоскад

Территорию поместья мы покинули в лучших традициях Бена: в дальнем углу сада парочка прутьев решетки были отогнуты каким-то инструментом. Интересно, есть в Лондоне особняк, у которого не найдется тайного лаза в сад? Я бы включил это в свое исследование для «Таймс».

Протиснувшись между прутьев, мы вышли в тихий переулок.

Путь оказался неблизкий. Сначала шли по приличным улицам, и я с завистью провожал взглядом прекрасно одетых дам и господ. Они беззаботно прогуливались, улыбались, заглядывали в лавочки. Вот так и я должен был гулять, а не тащиться куда-то, полумертвый от усталости (ладно, просто полумертвый). Пошел снег – мелкий, едва заметный. Он касался моего лица и рук, но привычных уколов холода я не чувствовал, и от этого мне было грустно.

Один раз мы не сговариваясь остановились перед витриной дорогой кондитерской. Какие там были выставлены пирожные! Разноцветные, удивительно тонкой работы. Мы постояли под снегом, любуясь пирожными, как угрюмые призраки. Я мог бы себе позволить таких хоть сто штук, будь я жив. Ну почему я не успел! Я-то думал, у меня полно времени впереди. Молли, кажется, столь глубокими размышлениями себя не затрудняла, просто сверлила взглядом пирожное с фигурками маленьких конькобежцев. Примерно так голодные уличные коты смотрят на кусок мяса.

Обычно мысли о различиях между мной и бедняками казались мне весьма приятными, но почему-то не в этот раз.

– Я бы купил тебе его, – великодушно сообщил я.

Молли глянула на меня. Я ждал приличествующих случаю благодарностей, ну хоть какого-то восхищения моей щедростью, но она повернулась и молча пошла дальше.

Вскоре я понял, что идем мы примерно в ту сторону, где я нашел раненую Молли.

Вот уж о том, что не познакомился при жизни с этой частью Лондона, я точно не жалел. Оказалось, ночью я видел эти кварталы в их лучшей версии: темными и тихими. Сейчас тут бесцеремонно толкались люди, повсеместно кто-то ругался, а от простоты местных нравов меня бы затошнило, если бы могло. Помои в сточных канавах, мусор в подворотнях. Особенно мне запомнилась компания грязных детей, игравших с ножом прямо на дороге. Честное слово, я своими глазами видел: они метали нож в землю и смотрели, у кого он воткнется дальше. Прохожие ругались, но не на оружие, а на то, что карапузы расселись на дороге и мешают им пройти.

– Я не удивлен, что такие, как ты, часто заканчивают свои дни в тюрьме, – сказал я, желая отыграться за то, как холодно она приняла мою любезность.

Молли глянула на меня из-под края одеяла.

– А я не удивляюсь, что таких бездельников, как вы, все презирают.

– Кто? – возмутился я.

– Да все приличные люди.

Она щедро обвела рукой улицу, и я хохотнул.

– Вот эти? Я убит горем.

– Вы всю жизнь катались как сыр в масле, – сердито прошептала она. Похоже, настал мой черед наступить ей на больную мозоль. – Понятия не имеете, как живется тем, кому не так повезло.

– Это мне-то повезло? Я провел десять лет в холодном пансионе, где все только и думают, как друг на друга нажаловаться и тем улучшить свое положение!

– Ой, ваши горести мне прямо сердце разбивают.

На этом я посчитал разговор оконченным, все равно она не поймет. Зря я пошел с ней. Жажды мщения я так и не почувствовал, ноги работали по-прежнему плохо, солнечный свет резал глаза. Мы уходили все дальше от центра, и когда я уже думал, что сейчас рухну замертво, Молли остановилась перед неприметной дверкой в длинном здании из тех, где живет по много семей сразу.

– Ведите себя тихо и прилично, – шепнула она, стукнув в дверь три раза быстро и еще два – через перерывы.

Я не успел возмутиться, как можно делать такие замечания мне, джентльмену, когда дверь распахнулась, и мы зашли внутрь.

Картина, представшая моему взору, была одновременно завораживающей и жуткой. Тут все напоминало таверну для своих – просторное помещение, занимающее весь первый этаж, повсюду столы, лавки, тут и там сидели люди. Одни играли в карты, другие обменивались какими-то предметами, пристально их разглядывая. Женщины вязали и шили. Парень наигрывал на волынке, а дети танцевали под музыку. Вдоль стен лежали матрасы, и кто-то ухитрялся на них спать, несмотря на шум и гам. В этой пестрой компании было столько обладателей рыжих волос, что тут же становилось понятно, откуда они явились. При этом происходящее странным образом напоминало вечеринку у графа Ньютауна – все занимались своими делами, разбившись на группки.

– Что это за место? – уточнил я, чтобы понять, как надо держаться.

– Это Фоскад, – шепнула Молли, длинно протянув букву «а». – На нашем языке это значит «то, что в тени, скрытое». Убежище, по-вашему. Тут собираются все, кто из Ирландии приехал и хочет работу найти. Когда-то столько народу зимой замерзало, негде им было голову приклонить. Но потом Добрый Джентльмен снял целое здание, и теперь все знают, куда податься по приезде в город.

– Что еще за джентльмен? – не поверил я.

Неужели нашелся безумец, снявший этой нищей ораве целый дом? Как будто мало у нас ирландцев!

– О, у нас был покровитель, очень таинственный! Все его называли Добрый Джентльмен, он работу помогал найти, жизнь на новом месте начать. Но в последнее время от него ничего не слышно. Исчез, как в воду канул, а мы и имени-то его не знали. С тех пор все у нас разладилось – работу самим приходится искать, а кому мы нужны? Вечно нас обманывают, обирают, плату так и норовят зажилить.

– Зачем вы вообще сюда приезжаете?

– Ну что за чудесный вопрос! – прошипела она, еще старательнее пряча лицо: похоже, не хотела, чтобы ее узнали. – У нас страна всегда бедная была, нам и без вас, англичашек, проблем хватало. А с тех пор, как вы нас захватили, еще хуже стало: налоги, поборы, изымаете у нас, что хотите! И хоть бы работу нам давали в этом вашем Лондоне, так нет, дудки!

Я собирался возмущенно сказать, что мы их осчастливили присоединением к нашему великому королевству, но нашу политическую дискуссию прервало то, что Молли кого-то увидела.

– Да вот же он! – прошептала она.

Я проследил за ее взглядом и подумал, что ирландцы тоже бывают хороши собой. Она смотрела на молодого мужчину с рыжими кудрями. Вид у него был оборванный и довольно грязный, но улыбка весьма обаятельная. В данный момент он с жаром рассказывал что-то парочке мужчин раза в два старше себя, и уж на что у меня глаз наметанный, так это на расстановку сил в любой комнате. Несмотря на разницу в возрасте, мужчины слушали его с уважением, кивали и завороженно поддакивали. Похоже, свои короли есть на каждом уровне мироздания, даже на самых низших.

К парню я сразу проникся враждебностью, потому что, во-первых, он был красивее меня, а это обидно. Во-вторых, Молли смотрела на него, едва не роняя слюну, а мне хотелось, чтобы любые женщины, даже такие низкородные, в моем обществе забывали обо всех. В-третьих, я остро понял, что бедным, но здоровым быть куда лучше, чем полумертвым графом, а это подрывало мои жизненные устои.

Потом я услышал его голос и невзлюбил рыжего с удвоенной силой. Голос был первоклассный: громкий, приятный, с низкой мужественной хрипотцой. Ну что за отвратительный тип!

Молли поймала его взгляд и слабо махнула рукой. Рыжий побледнел. Он шагнул было в ее сторону, но Молли уже двинулась к двери в соседнюю комнату.

К счастью, внимания на нас не обращали – тут постоянно кто-то приходил, уходил, движение не затихало ни на минуту, и люди друг к другу не присматривались. Но Молли все равно робела и держалась за мной, пока мы пробирались к двери.

– Что-то ты не спешишь здороваться с друзьями, – сказал я, не в силах сдержать злорадство.

– У меня не то чтобы много тут друзей, кроме Флинна, – прошептала она, отворачиваясь от идущей навстречу женщины. – Добрый Джентльмен мне почти сразу работу нашел, я тут в последнее время нечасто бывала. С Флинном мы обычно у реки встречались.

Ах, у реки. Как романтично. Старик, прошедший мимо, бросил на меня пристальный взгляд, и я пониже надвинул шляпу. В приличном обществе цилиндр пришлось бы снять, но тут, похоже, всем было без разницы, ходи хоть в шляпе, хоть голый. Но вдруг старик решил, что у меня слишком богатый наряд?

Мы наконец оказались в соседней комнате, совершенно пустой. Тут было что-то вроде прачечной: повсюду тазы, ведра, на веревках сушится застиранное белье. Красавец Флинн просочился сюда вслед за нами и прикрыл за собой дверь.

– Молли? – выдавил он.

– Да! – зашептала она, стараясь держаться так, чтобы висящая поблизости простыня скрывала ее лицо. – Ни о чем не спрашивай, просто слушай. Ты меня, наверное, ждал, ждал. Я шла к нашему месту у реки, и тут на меня кто-то напал. Отнял рубины! Кому из наших ты о них рассказывал?

– Ты ранена? – Он изо всех пытался рассмотреть ее лицо, а она отступала все дальше. – Плохо выглядишь.

Я думал, она сейчас так же открыто, как мне, заявит ему, что мертва, но, похоже, на него ее откровенность не распространялась. Наоборот: она выпрямилась, поправила выбившиеся из-под пледа волосы, будто хотела выглядеть получше.

– Э. Да. Я ранена. Флинн, умоляю, давай быстрее: кому из наших ты говорил про камни? Кто-то меня там ждал, кто-то знал, что я украла драгоценности и несу тебе!

В подробности интриги с рубинами я не вслушивался, был слишком занят возмущением. Лицемерные ирландцы! Не она ли убеждала меня, что надо признать, кто мы такие?

– Я, кажется, никому не говорил, – пробормотал Флинн, пытаясь разглядеть ее лицо. – Но точно не помню.

– Вспоминай! Если он со мной такое сделал, кто знает, не сделает ли еще с кем-то из наших? Я должна найти этого человека, и рубины тоже! Им цены нет, я же это знала! Вот судьба и покарала меня. – Она крепче вцепилась в свою сумку. – Хочу хозяйке все обратно подбросить, но без рубинов смысла нет. Ну же, помоги мне! Уверена, грабитель еще не загнал камни – они слишком дорогие, их так просто не продать.

– Ты видела, кто это сделал?

– Вот бы я тебя тут расспрашивала, если б видела! Подонок со спины напал. Может, и баба, я не знаю. – Флинн потянул к ней руку, и она шагнула назад. – Ты меня не трогай, ладно? Просто сделай, что я прошу: вспомни, кому ты что говорил. Найди того, кто это сделал. У нас завелся подлец, который хочет урвать большой куш и ни перед чем не остановится. Вот тут у меня еще и друг есть, его тоже уб… ранили! Друг не в таком смысле, как ты подумал! Просто мы вместе угодили в неприятности. Он мне помог добраться до… врача! Да. И его тоже кто-то ограбил и… м-м… ранил.

– А чего он одет как богатый? – прошептал Флинн, оглядывая меня, пока я тоже пытался скрыться за висящими повсюду простынями.

Как это объяснить, Молли заранее явно не придумала и выпалила:

– Да ему эту одежду хозяин отдал, граф один. Он на кухне работает.

Я открыл рот, чтобы возмутиться, и закрыл его обратно. Флинн и так смотрел на меня с подозрением, а руки у него были мощные, и мне не хотелось проверять их мощь на себе. Поэтому я просто молчал и дипломатично улыбался, как на вечере, где ты никому не представлен, но должен произвести хорошее впечатление.

– Что-то я его не помню, – наконец сказал Флинн. – Он из наших?

Да что он ко мне привязался! Я молчал, сообразив, что отсутствие жуткого акцента, с которым все тут говорят, может сыграть со мной злую шутку.

– А он у нас тут не крутился, его сразу на работу взяли. О, милый, да ты ревнуешь! – Молли расплылась в счастливой улыбке. – Не ревнуй, я только тебя люблю, ужасно люблю. Это я тоже хотела тебе сказать. – Голос у нее дрогнул. – Помоги, а?

– Ладно. Сиди тут, не выходи. Я поспрашиваю, знает ли кто про рубины. Если будут врать, сразу увижу.

И он ускользнул. Молли приникла к щелке приоткрытой двери: видимо, следила, как ее любимый исполняет поручение.

– Раньше тут все было не так, – грустно сказала она, не отрываясь. – Вон, ребята чем-то краденым обмениваются. Добрый Джентльмен это запрещал, а как он исчез, какое-то зло тут завелось. Даже Флинна подбили воровать, а он – меня.

Я молчал, в который раз спрашивая себя, стоило ли в это ввязываться. Потом вернулся Флинн.

– Никто не знает, – сказал он, глядя на пододеяльник, за которым Молли немедленно скрылась при его появлении. – Про рубины никто не слышал, а я вроде тоже никому не говорил. Слушай, Молли, у тебя вид прямо… больной. Ты тут не появляйся пока, ладно? Сама знаешь, как все боятся какой-нибудь заразы, так что ты иди к своей хозяйке, а? Я тебя найду, если новости будут.

Молли, похоже, почувствовала нечто вроде того, что ощутил я, когда Гарольд при виде меня рухнул с крыльца и сбежал. Когда ты нравился кому-то здоровым и красивым, не факт, что понравишься таким вот страшным. Меня жизнь к этому уже подготовила, но Молли, похоже, новость подкосила.

Деревенщина Флинн, впрочем, таких тонких материй не понял и с облегчением скрылся. Молли безнадежно села на край табуретки, бо́льшую часть которой занимал медный таз. Скрывать своих чувств она не умела совершенно, и в данный момент выглядела прямо-таки убитой. Я хотел как-нибудь съязвить, но, говорят, даже в боксе не бьют тех, кто уже упал.

– У тебя тут какие-то друзья или родственники есть? – спросил я.

– Нет. Все в Ирландии. Это я ради них, им очень деньги нужны. Я так их люблю! И не увижу больше. Ладно, поделом мне. – Она встала. – Идемте.

Мы выбрались на улицу так же незаметно, как и вошли. Краем глаза я успел увидеть, что Флинн сидит с какой-то другой – вполне живой – девчонкой под боком, обнимает ее за плечо и что-то взволнованно рассказывает. Ох, Молли. У меня даже настроение немного поднялось. Во-первых, не у одного меня в жизни фиаско по всем фронтам, во-вторых, наблюдать сцену счастливого воссоединения влюбленных мне было бы гораздо грустнее, сам-то я радостями любви насладиться не успел.

В переулке было холодно и пусто. Если безумный джентльмен-вредитель, устроивший тут этот рассадник преступности, существовал, место он выбрал как нельзя лучше. На этой улице было много заброшенных зданий с заколоченными окнами, а в остальных жила беднота, которой дела ни до чего нет. Молли опустилась на землю и прислонилась спиной к кирпичной стене убежища, в котором ей не очень-то обрадовались. Я тяжело опустился рядом, держась за стену, чтобы не завалиться слишком резко. Сидеть, как парочка нищих, просящих подаяния, было не очень-то приятно, но стоять уже было трудно: странное чувство, будто в суставы насыпали песка.

– Хозяйка вечно про эти рубины трещала. Показывала мне, будто и не думала, что я могу их украсть, – горестно сказала Молли, глядя, как мелкие снежинки подскакивают в воздухе. – Ей их муж подарил. Такие красивые! Зачем я согласилась их украсть? Потому и не ропщу на свою смерть, заслужила я это.

Ох, так вот в чем дело. А я-то уже решил, что бедняки обладают каким-то тайным знанием о том, как умирать тихо и ни на что не жалуясь.

– Я все думала, кто-то нарочно меня подстерегал, знал, что у меня с собой, а теперь думаю: вдруг это просто уличная кража? Как будто в Лондоне мало воров, кроме нас! И к вам просто влез кто-то, мы уже не узнаем кто, и нет никакого смысла. – Она закрыла глаза, прижимая к себе сумку. – Я вещи выкопала заранее, думала, вдруг сил потом не хватит. Передадите их хозяйке? А потом ступайте, найдите себе другое дело. Помирать буду.

– Вот еще, – фыркнул я. – Я туда тоже не дойду, это далеко.

Может быть, не такой уж плохой идеей будет провести остаток жизни, созерцая кирпичную стену. И тут меня осенило.

– Идем в полицию? Я слышал, они умеют искать преступников.

Она мрачно глянула на меня, но хоть стала выглядеть немного поживее.

– Ни за что. Ваша английская полиция нашего брата терпеть не может. К тому же им доказательства нужны, а у меня их нет. Что я скажу? «Я обокрала хозяйку, и тут меня кто-то убил»? Они меня саму арестуют!

Да уж, пожалуй, так бы все и было. Мы помолчали. Я не мог придумать достойную тему для беседы. Молли обхватила колени, горестно уткнулась в них лицом, и я заметил у нее на запястьях глубокие царапины – видимо, от тисков машины Бена. Выглядели царапины странно, совсем не так, как у живых: белые, бескровные.

– Кстати, а как ты сбежала? – вспомнил я. – Какие-то воровские трюки?

Она глянула на меня и вдруг немного улыбнулась.

– Да нет, у леди воровать-то просто было, тут трюки не нужны. Берешь, что плохо лежит, она и не следит за вещами. А на досуге я фокусы любила показывать, вот ловкость рук и натренировала. Братец ваш карманы-то мои не обыскал, я и смогла вытащить ножичек, который с собой всегда ношу, вдруг кто нападет. Дерусь я неплохо.

– Что-то не помогло.

Она сердито фыркнула.

– Со спины напали. Схватили за горло и сразу в бок пырнули. А потом обыскали карманы, ловко так!

– Как будто кто-то знал, что ты хорошо дерешься и у тебя есть нож, а значит, нападать надо внезапно, – пробормотал я.

Она восхищенно глянула на меня, будто я изрек что-то потрясающе умное. Я приосанился, но Молли уже помрачнела снова.

– Если это кто-то из наших, вся надежда на Флинна, он что-нибудь выяснит. Мы же любим друг друга, так что он будет стараться.

«Ну…» – подумал я, вспомнив, как он быстро утешился, и, чтобы перевести разговор на другую тему, сказал:

– Покажи какой-нибудь фокус.

Маленькое развлечение не помешает. Она заколебалась, потом важно кивнула и села лицом ко мне.

– Внимательно следите за руками.

Она делала какие-то пассы ладонями, и я так засмотрелся на ее нелепо большие руки с грязными ногтями, что подскочил от неожиданности, когда она хлопнула в ладоши и торжественно заявила:

– Готово!

– Что? – очнулся я, потому что никакого фокуса так и не увидел.

Она заулыбалась и покачала у меня перед носом моими золотыми часами – теми, что оставил нам с Беном отец. Я охнул и хлопнул себя по карману. Даже не заметил, как она их вытащила!

– Отдай, а то… – начал я, но она уже сунула их мне в руку.

Я открыл часы и мрачно посмотрел на портрет отца. «Во что же ты меня втянул, когда умер! – подумал я. – Если бы не это, я бы все еще торчал в пансионе, живой и здоровый».

– Это… Это же Добрый Джентльмен! – Молли потрясенно ткнула в портрет, глядя мне через плечо. – Тот человек, который помогал нам!

– Врешь.

– Клянусь! Это он, он меня к хозяйке привел! Ты его знаешь?

Я посмотрел на портрет и внезапно вспомнил, что сказала леди Бланш: «Один мой друг, добрый-добрый друг, привел ко мне Молли. Сказал, что эта девочка отлично подойдет мне. Он был прав, он всегда прав». Конечно, отец и Бланш были хорошо знакомы – она ведь была вдовой его сослуживца. Я ошарашенно замер. До меня медленно дошло нечто ужасное: так вот почему у отца было меньше денег, чем у его друзей, вот на что он их тратил. Не только слуг с почестями хоронил, еще и ирландцам помогал! Я нервно захлопнул часы и затолкал их в карман. Сюрпризы в исполнении моей семьи мне порядком надоели. Как спокойно мне жилось, когда я понятия не имел о делах отца и увлечениях Бена! На секунду мне искренне показалось, что мой собственный отец проклял меня из-за гробовой доски, и от этого все мои неприятности.

– Зачем он вам помогал? – гневно спросил я.

– Не знаю. Добряк просто.

«Добряк»?! Ха!

– Слушай, если ты его знаешь, скажи, где он, а? – Молли с надеждой заглянула мне в лицо. – При нем тут все было гораздо лучше: никаких убийств, никаких краж, он прямо… вдохновлял всех, что ли! Даже язык наш немного знал! Пошли к нему, а? Он такой славный, он как-нибудь поможет нам!

– К нему мы пойдем уже в самое ближайшее время, – кривясь от ярости, ответил я. – Он умер. Это мой отец.

Молли присвистнула.

– Ого. Повезло тебе! Ну, когда он был жив.

– Повезло?! – Я горько хохотнул. – Отцом он был не очень-то, знаешь ли. Но я рад, что хоть вам от него доставалось что-то хорошее.

Меня душила такая злость, что я даже нашел в себе силы встать. Мне срочно нужно было на ком-то выместить обиду. Я глянул на Молли и собирался сказать ей что-нибудь злобное, но она с таким простодушным любопытством пялилась на меня, что я немного сдулся. В ее глазах мой отец был героем, и отблеск его сияния упал и на меня. Мне не хотелось это портить.

Но гнев не уходил, и я придумал, на кого его потратить. Отец, Бен, Гарольд, все разочаровали меня, но мстить им почему-то не хотелось, а значит, единственное, что мне осталось, – найти того, кто меня убил, и выместить злость на нем. Может, хоть тогда мне станет легче?

– Если нас убил кто-то из ваших, я найду кто.

– Ха. Удачи, – невесело сказала Молли.

Сама втравила меня в этот поход, а теперь изволит сдаться! Ну, я ей покажу, как джентльмены умеют блестяще мыслить.

– Твоя хозяйка подумала, что я – сама Смерть, – пробормотал я. – Это навело меня на одну мысль. У вас тут есть кто-нибудь, кто умеет читать?

И я все ей рассказал. Она слушала, глядя на меня с земли, и должен признать: меня никогда еще не слушали так внимательно.

– Знаете, как говорят в Ирландии? – спросила она, когда я закончил. – «Думай как ирландец, поступай как три стакана назад».

– И что это значит?

– Будь смелым в планах и трезвым в их исполнении. – Она улыбнулась по-настоящему, и мне стало легче на душе. – Идея просто отличная. Прямо… ирландская.

– Приму это за комплимент, – ответил я.

День клонился к вечеру. Как же рано темнеет ранней весной! Я снял цилиндр и подставил лицо снегу, пытаясь ощутить его холодное мягкое касание. Ничего не получилось.

Я как раз набирался сил, чтобы пуститься в обратный путь, когда в переулке раздался стук копыт, и у двери остановилось знакомое средство передвижения: телега-развалюха, переделанная в некое подобие экипажа. Я вспомнил, как этот возница в картузе предлагал подвезти меня целую вечность назад, в день бала у графа Ньютауна.

– Это один из ваших? – спросил я у Молли.

– Ага, но я не знаю его лично.

Ну вот сейчас и познакомимся. Я решительно побрел к вознице, и первыми меня, конечно, заметили лошади: начали нервно переступать с ноги на ногу и трясти гривами. Возница обернулся. Вид у него был уставший и мрачный – видимо, в самом роскошном городе земли не очень-то много желающих прокатиться в его шаткой самодельной колымаге. Я бы тоже в такую раньше не сел, но особым временам – особые меры.

Хорошо, что я успел прихватить с собой несколько монет, когда заходил домой за плащом и картой. Я вытащил одну и продемонстрировал вознице, пытавшемуся усмирить лошадей.

– Синг-стрит, пять, – сказал я.

– Ты страшный какой-то, – протянул возница, но на монету взглянул с интересом. – И лошади тебя боятся, а у меня лошадки спокойные.

– У меня просто лошадобоязнь. Взаимная. С детства, – невозмутимо ответил я и вытащил еще одну монету, покрупнее.

Водитель голодным взглядом уставился на сокровища в моей руке. Лошадей деньги, впрочем, не убедили, они продолжали пятиться и дико коситься на меня.

– Я слышал, ирландские лошади самые бесстрашные. И быстрые, – сказал я, пустив в ход лесть. – Врут, наверное.

И тут он прищурился.

– Я тебя по голосу узнал! Ты тот заносчивый козел! А ну проваливай!

От его фамильярности я поморщился, но учить его манерам мне было некогда, так что я просто сказал:

– Вот фунт.

– Не нужны мне твои деньги. Лошади вон беснуются! Ты, наверное, уж очень плохой человек. Может, они смерть мою предсказывают!

– Уж точно не от моей руки. Послушайте, я извиняюсь за свою давешнюю грубость, – скрепя сердце заискивающе сказал я. – Вот еще один фунт. Готов поспорить, вам еще так щедро не платили. Пожалуйста, отвезите нас. От всей души прошу.

Я увидел, что он заколебался, и подтащил Молли поближе. Лошадям это не понравилось, но я твердо ссыпал все деньги в руки вознице. Почувствовав их вес, он размяк и сдался.

– Держите лошадей крепче, – приказал я, впихнул Молли в экипаж и запрыгнул следом.

Лошади рванули с места, и возница едва успел вскочить на козлы. Судя по всему, лошади решили, что, если бежать быстрее, они смогут от нас скрыться. С такой скоростью я не ездил еще ни разу. Меня швырнуло от одного борта телеги к другому: обитые тканью лавочки, которые возница явно смастерил своими руками, были слишком узкими, чтобы удержать мое хлипкое невесомое тело. Я рухнул в угол телеги, как мешок с костями, а через пару секунд сверху приземлилась Молли, выбив из меня дух окончательно.

Она скатилась набок и осталась лежать, касаясь плечом моего плеча. Лошади мчали во весь опор, телегу заносило, и я счел за лучшее остаться в уголке.

– Хоть прокатились напоследок, – выдавил я, от скорости смешно лязгая зубами. – Но бывали у меня и более комфортные поездки.

Молли издала хриплый звук, отдаленно похожий на смех. Я думал, она отодвинется подальше, – нищим не положено касаться знати вот так запросто, – но она продолжала бесцеремонно утыкаться костлявым плечом в мое плечо, и я притих, стараясь не укатиться от тряски на другой конец телеги. Не хотелось в этом признаваться, но чувствовать рядом кого-то живого – ну, почти – было совсем, совсем неплохо.

– Не думала, что меня еще может укачать, но так и есть, – простонала Молли, которая любительницей быстрой езды, похоже, не была. – Буду петь, это помогает. Совершенно бесплатный концерт, мистер!

Я приготовился страдать, но песни оказались довольно забавные, хотя исполнение было весьма несовершенно. Репертуар у Молли был весьма обширный, и половину его в приличном обществе невозможно исполнить. Но попадались и романтические песенки. Ну, насколько в Ирландии представляют себе романтику.

Изысканностью лирики и новизной рифм они не отличались. В одной, например, пелось так: «Юная дева сердце отдаст. Тот, кого любит, ее не предаст. Солнце и ветер хранят их любовь, большую, как небо, живую, как кровь».

Это вам, конечно, не опера.

Доехав, я кое-как вывалился из экипажа и галантно подал Молли руку. Она вцепилась в нее ногтями, совсем не как положено даме, и едва не рухнула на землю. Я с трудом поставил ее прямо.

– Подождите немного, – сказал я вознице, едва ворочая языком. Меня растрясло так, что я подозревал: еще минута, и у меня изо рта начнет неудержимо литься раствор. – Не уезж-жайте, если хотите заработать еще. Нам надо сбегать к хозяину ос-cобняка, он напишет письмо.

Я заковылял в дом, с трудом сохраняя прямое положение. В колене что-то противно хрустело, но я все же дошел до дома, не потеряв ни капли раствора, и пополз в кабинет отца. Попытался зажечь свечу. Огниво падало из рук. Молли вошла следом, тоже немного пошатываясь, но свечу зажгла удивительно ловко. Я нашел лист бумаги, взял перо, чернила и нацарапал письмо от лица отца. Для правдоподобия капнул сургучом и прижал сверху фамильную печать, которая стояла на столе.

– Отнеси, – сказал я, вручив Молли письмо и золотой фунт: сегодняшний день, похоже, сделает возницу богачом. – Пусть вернется в ваш Фоскад и передаст письмо тому из ваших, кто умеет читать. Если спросят, кто написал, пусть скажет: хозяин большого особняка в центре города.

Она ушла, а я откинулся на спинку кресла, думая о том, при каких странных обстоятельствах впервые сижу в кабинете отца, на его месте. Я поворошил бумаги на столе и вдруг увидел среди них эскиз надгробия, которое поскупился заказать для старика Маккеллана.

На листе была тонко нарисована каменная плита неправильной формы, увитая плющом. Отец, оказывается, хорошо рисовал. На ленте, обвивающей камень, было высечено какое-то изречение. Я поднес свечу ближе и присмотрелся. Изречение было до боли знакомое, девиз школы: Aliis inserviendo consumor. Наверняка отец не знал, кому из несчастных дряхлых слуг пригодится его рисунок. Подошел бы любому – в конце концов, жизнь их всех состояла из служения.

В нижней части камня был изображен пустой прямоугольник – видимо, для имени и лет жизни. Я сложил лист и сунул в карман сюртука.

Глава 8

Поминки по Файонну

Я успел испугаться, что Молли не вернется, но вскоре услышал, что она хлопнула дверью, и вышел из кабинета, прихватив свечу. Молли бродила по холлу, независимо, как кошка, в полутьме разглядывая стены.

– Ничего себе дом, – пробормотала она, когда я подошел ближе. – Красиво тут у вас!

Еще недавно дом казался мне убогим по сравнению с соседскими, но сравнение с ирландским убежищем прибавило ему лоска даже в моих глазах.

– Обычный особняк. – Я снисходительно пожал плечами, воздев свечу повыше, чтобы она могла как следует оценить роскошь обстановки. – Но могу показать, если хочешь.

– А то! – выдохнула она, озираясь с приоткрытым ртом. – Я в таких и не бывала.

Я велел ей зажечь свечу побольше, – как несправедливо, что у нее так хорошо работают руки, а мои еле сгибаются! – и мы пошли по комнатам. Молли оказалась благодарной публикой: охала, восхищалась, я даже не стал делать ей замечание, когда она своими грязнущими руками потрогала обои. Я надеялся, что в главной гостиной восхищенные звуки станут еще громче – там было собрано все самое дорогое, – но они, наоборот, полностью затихли.

– Так это же все из нашей страны, – пробормотала она и указала на гобелен «Грустный крылатый лев держит человека в зубах». – Видите, у льва лапа на гербе, а на нем арфа? Это наша, ирландская арфа, и плетение нитей наше, традиционное! И вот этот умирающий олень. – Молли остановилась около деревянной скульптуры, изображающей беднягу оленя едва ли не в натуральную величину. – Он ранен английскими стрелами, видите оперение? Олень – это символ Ирландии, и, когда ваши нас захватили, у нас часто стали такое изображать: ирландского оленя, убитого вашими стрелами. – Она строго посмотрела на меня. – Откуда это у вас? Вы ирландец?

– Нет. – Я оскорбился такому предположению. – Просто…

– Что «просто»?

– Отец служил у вас, вот и привез.

– Ерунда. Добрый Джентльмен уж точно не был из тех козлов, что захватили наш остров.

– Ха! – возмутился я. – Еще как был! Командование пятого ирландского полка, пятнадцать лет в армии, он герой вообще-то! Ему и титул, и земли пожаловали за… Ну… – Тут я увидел, как она сурово на меня смотрит, и немного смешался. – За военные достижения.

– За порабощение нашего народа. – Она затрясла головой. Такое же горько разочарованное лицо у нее было после беседы с ее драгоценным Флинном. – Я думала, он хороший, а он мою страну ограбил!

Она гневно пошла было в сторону двери, потом вернулась.

– Так вот почему он помогал нам… – пробормотала она, мрачно разглядывая оленя. – Мне всегда казалось, что он будто вину заглаживает. А зачем еще такому богатому джентльмену нас пестовать? Теперь хоть понятно за что.

– Уходишь? – храбро спросил я.

Молли несколько секунд поразмышляла, потом качнула головой.

– Не. Это же, получается, и мой дом тоже, раз все тут на наши деньги построено.

Ничего себе наглость! У меня прямо челюсть отвисла, и Молли это, похоже, понравилось. Она хохотнула и прошлась по гостиной, выпятив грудь: видимо, изображала важную даму.

– Ваш план мне теперь еще больше нравится, – со злорадным весельем сказала она. – Мои собратья будут есть и пить то, что принадлежит им по праву! Ладно, давайте приступим. Говорите, где тут у вас – у нас, мистер! – самая большая комната с самым большим столом.

– Это называется парадная столовая, – пробормотал я и, пока вел ее за собой, не удержался от комментария: – Между прочим, муж твоей леди Бланш тоже служил в Ирландии. Вместе с моим отцом.

– Серьезно?! – возмутилась она. – Куда мир катится! Ладно, леди хотя бы не водружает символы нашей несчастной захваченной земли посреди своих богатеньких комнат! – В столовой Молли остановилась, будто уперлась в стену. – Ой. А рубины-то добывают у наших соседей, шотландцев, их вы тоже подло захватили! Вдруг те рубины, что я украла, тоже почти наши? А значит, не такое уж большое преступление я совершила! И вот это все тоже, считай, наше.

Она прижала к себе сумку с подсвечниками и булавками, которую по-прежнему таскала за собой. Я расправил плечи.

– Это возмутительно, – отчеканил я. – Военные не выбирают, где служить, они исполняют свой долг. Трофеи, добытые на войне, во все времена считались справедливой добычей. А тайно грабить больную женщину – это презренно. Если ты считаешь, что это пристойно, тебе не место в моем особняке и можешь немедленно его покинуть.

Ого, как я разошелся! Никогда не думал, что кинусь защищать честь своего папаши, но почему-то меня задело, что его достижения не ценят. Я уже испугался, что Молли скажет: «Ну и пожалуйста, я пошла», но она взглянула на меня неожиданно смиренно. В мягком свете подсвечников она казалась почти живой – уж точно не такой мертвой, как днем.

– Ладно, правильно вы меня отчитали. – Молли вздохнула. – Эх, ну у вас и пыльно! Слуги-то есть? Плохо работали, – авторитетно заявила она. – Вон на картинах пыль прямо столетняя. Ладно, протирать некогда, они уже, наверное, придут скоро. Хоть огонь в камине разведу!

Молли опустилась на колени на медвежью шкуру перед камином и начала складывать в него дрова, аккуратно лежавшие на подставке рядом.

– Даже медведь небось ирландский, – проворчала она, покосившись на шкуру.

Я пропустил это мимо ушей. В камине уже заплясали первые огоньки, они манили меня с невероятной силой. Я протянул к ним руки, но…

– Тепло чувствуете? – уныло спросила Молли. – Вот и я нет.

Я попытался поднести ладони еще ближе к огню, но она дернула меня за рукав:

– Поджариться решили?

– Разве что немного подрумяниться, – сообщил я, и она криво улыбнулась.

– Где тут еда хранится?

Я задумался. Еду мне подавали на стол.

– Наверное, где-то на нижних этажах. Чувствуй себя как дома, можешь все подготовить, как опытная служанка.

Она сурово качнула головой.

– Мы сейчас в равном положении, я вам не служанка. Я иду искать еду, а вы накройте на стол. Знаете, где посуда хранится? – Я покачал головой. Откуда мне знать? – Ох, ну вы даете! Ладно, хоть стулья к столу подвиньте! Сможете?

С поисками посуды и еды Молли справилась блестяще – вот что значит служанка!

– Джем, сухари, вяленое мясо, еще джем, засохший кекс, три бутылки вина, копченый сыр, – огласила она, расставив добычу на столе. – Неплохо! В такие моменты очень жалеешь, что не можешь проголодаться. Но вообще-то запасов мало на такую ораву. Я думала, в домах вроде этого всего полно.

– Может, в оранжерее что-то осталось? Вроде этого… салата мангольд.

Молли просияла.

– Я, когда только приехала к вам, первый месяц в Фоскаде жила. И Добрый Джентльмен все время приходил к нам с овощами и букетами какой-то зелени. Говорил, это салат для здоровья. Мы из него суп варили! Никогда не могла понять, где он все это зимой берет, прямо волшебство какое-то. А чего такое «оранжерея»?

И я повел ее в оранжерею. Я не бывал там с детства, но дорогу в эту стеклянную пристройку помнил отлично. И сейчас у меня сжалось сердце: в моей памяти оранжерея навсегда осталась солнечным, теплым местом с цветами и мамой, сидящей на складном стуле, а сейчас там был холод, хоть и не такой лютый, как на улице. Сквозь стеклянные стены было видно только темноту. Никаких цветов, только жалкая подмерзшая зелень. Впрочем, Молли бросилась к ней с восхищением и начала что-то нежно ворковать, перебирая листья и вытаскивая из земли какие-то грязные корешки.

– Репа! Свекла! Ох, вот эти листья были вкусные, я их помню!

Приятно было видеть, как кто-то снова здесь возится. Молли набрала полные охапки подмерзших листьев и кореньев и потащила их в столовую. Воды в доме не нашлось, таскать ее было некому, так что корнеплоды она быстренько обожгла на огне, держа щипцами, а салаты протерла от земли краем пледа. Сложила все это в вазу и довольно водрузила ее в центр стола.

Потом мы занялись приготовлениями более тонкого свойства. Картину, висевшую над камином, – очередное символическое воспевание горестей Ирландии – сняли, а вместо нее притащили из кабинета и повесили портрет моего отца. В основном, конечно, все это делала Молли, которую даже в ее состоянии смело можно было прозвать Мощная Молли. Я помогал чем мог: стоял рядом и давал советы.

На портрете отец был в военной форме, куда более молодой и привлекательный, чем я его помнил. Молли тяжелым взглядом сверлила его лицо, пока вешала и выравнивала картину, стоя грязными ботинками на стуле, обитом шелком.

– Ладно, все равно хороший он был человек, – сообщила она после долгих размышлений и спрыгнула на пол.

Я критически оглядел ее. После визита в оранжерею одежда у нее была вся в земле, и эстетического удовольствия это не доставляло. Мне пришла в голову мысль.

– Хочешь переодеться? Я дам тебе одежду своей матери. Думаю, отец сохранил что-то из ее вещей.

Молли призадумалась.

– Ладно, ведите, – важно сказала она наконец. – Всегда мечтала приодеться как дама.

Я повел ее в мамину спальню с гардеробной. Как я и предполагал, отец оставил все нетронутым, будто мама однажды вернется и захочет найти свои заколки и гребни на тех же местах, где их оставила. Мне стало так грустно, что я тут же выскочил обратно.

– Выбери себе что-нибудь, я буду у себя, – пробормотал я и ретировался.

У себя в гардеробной я собрал все мужество, чтобы отлепить одежду от своего противно бледного тела и раздеться. Ну, хоть пуговицы расстегивать не пришлось: за последние сутки я еще сильнее усох, так что легко вылез из жилета, рубашки и брюк.

Зато в красоте нового наряда я решил себе не отказывать – выбрал самый дорогой костюм, который заказал у портного незадолго до… до… до происшествия. Наряд был совсем не траурный, наоборот, предназначался для времени, когда я буду пленять светский Лондон. Синие брюки, тончайшая батистовая рубашка, бежевый сюртук и, моя гордость, жилет с леопардовым узором. Я мужественно натянул все это на себя, но застегнуть смог только брюки: пальцы слушались уже совсем плохо. Ладно, позже закончу. Историю с шейным платком я решил даже не начинать – обойдусь.

Чтобы выглядеть получше, начистил зубы ароматической солью – я помнил, что это соль, но мне она предсказуемо показалась совершенно безвкусной. Воды в умывальном кувшине, конечно, не нашлось, прополоскать рот было нечем, так что остатки соли я просто проглотил, даже не поморщившись. Преодолевая отвращение, я даже смог причесаться. В зеркало смотреть не хотелось, но любопытство победило ужас, и я мужественно взглянул. Лучше бы не смотрел. Несмотря на милосердное свечное освещение, я выглядел хуже, чем в прошлый раз: более серым, более неживым. Но погрузиться в пучину отчаяния по этому поводу я не успел: в комнату заглянула Молли.

Я был немного ошарашен такой бесцеремонностью – женщина, даже служанка, не должна видеть джентльмена полуодетым, – и все равно невольно улыбнулся при виде ее. На Молли было платье времен дамской моды моего детства: невероятно высокая талия, короткие рукавчики, квадратный вырез на груди. Цвет когда-то был изумрудным, но давно поблек. На плечи Молли накинула сиреневую шаль – никакого представления о сочетании цветов! Чтобы волосы не висели жуткими безжизненными плетьми, она закрутила их в узел на затылке, но все равно напоминала призрака начала века, неупокоенную невесту, бросившуюся в озеро от любви к какому-нибудь мистеру Дарси или Найтли из любимых романов моей мамы. И все равно она выглядела во всем этом заметно лучше, чем в своем старом тряпье.

– Там кто-то подъехал! – торжественно объявила она. – Застегивайтесь быстрее.

Это легче было сказать, чем сделать, – и, кажется, по моему виду она это поняла. Я охнул от неожиданности, когда она подошла ко мне и начала ловко застегивать пуговицы на рубашке. Такое поведение было бы шокирующе неприличным, будь мы живы, но я об этом даже не заикнулся, стоял и наслаждался тем, как ловко ее руки помогают мне скрыть мое жуткое тело. Она застегнула рубашку, жилет, потом сюртук.

– Вы прямо индюк, – весело сказала она, с интересом оглядывая мой жилет. – Ярко, аж глаза слепит.

– Такие, как я, задают моду, – сказал я, с трудом заправляя края рубашки в брюки. Неделю назад я бы умер от неловкости, проделывая такое в присутствии женщины. – Мы ее даже опережаем.

– Вы ее опередили на десять шагов. Бежите впереди так, что пятки сверкают.

Она засмеялась, и я тоже улыбнулся. Надо быть снисходительным к низшим слоям общества, что они понимают в леопардовых жилетах! Молли вдруг хлопнула меня по обоим плечам, и я подскочил.

– Идемте. Пора. Потушите свечи, пойдем без них, чтобы кто не заметил.

Я с сожалением задул все свечи – как приятно было смотреть на это трепещущее теплое пламя, хоть оно и не может согреть! – и предложил ей руку. Она, конечно, не дама, но в благодарность за ее помощь мне хотелось быть галантным. Молли с интересом сжала мой локоть рукой.

– Это чтобы с лестницы, если что, вместе загреметь?

Отвечать я не стал. Когда мы спускались вниз, под нами даже ступеньки не скрипнули – такими легкими мы стали. В детстве мне казалось, что в нашем доме обязательно должны водиться призраки, и сейчас мы двигались в точности как они.

В прихожей уже кто-то гремел. Мы осторожно выглянули из-за угла.

Их было человек десять, и еще четверо детей: как много людей и правда помещается в тот самодельный экипаж! Знакомый нам возница, который привез их, сразу ушел – видимо, доставлять следующую партию. Ирландцы зашли, опасливо прижимаясь друг к другу и восхищенно озираясь. Я представил, как все это смотрится их глазами: наверное, как настоящая сказка. Возница передал им письмо от Доброго Джентльмена, где было написано следующее:

Мои дорогие подопечные,

Мне жаль, что я не уделял вам должного внимания последнее время. Были обстоятельства, которые мешали мне это сделать. Но сейчас я снова с вами, и, чтобы это отпраздновать, разрешите пригласить вас на праздничный ужин в мое поместье. Приходите вместе, берите детей и стариков – я накормлю всех досыта.

До встречи,

Добрый Джентльмен.

Письмо возница вручил грамотному старику, а тот прочел его вслух, наверняка под удивленные возгласы публики. И вот они приезжают сюда, в роскошный особняк, где тихо и темно. Входная дверь гостеприимно распахнута, но нет ни слуг, ни хозяина, которых они ожидали увидеть. Путь, по которому гостей приглашают пройти, освещен свечами: из прихожей в коридор, оттуда – в столовую. Там накрыт стол и ярко горит камин, а на каминной доске расставлено еще не меньше десятка зажженных свечей. Все они освещают портрет самого Доброго Джентльмена, взирающий со стены на гостей.

Судя по лицам ирландцев, замерших в дверях столовой, все это произвело должное впечатление: им стало не по себе, будто не живой человек, а сам портрет смотрит на них и приглашает за стол. Но в столовую они все же зашли, и настало время нам с Молли сменить наблюдательный пункт.

В парадную столовую можно было попасть не только из коридора, в нее вела еще пара дверей. По задумке архитектора, столовая должна была стать центром жизни большой семьи, куда по звуку обеденного колокольчика будут радостно сбегаться домочадцы со всех концов дома. Ни одного подобного случая я вспомнить не мог, двери, ведущие в гостиную и библиотеку, вечно стояли закрытыми, но сейчас они пришлись как нельзя кстати. Мы с Молли зашли в маленькую зимнюю гостиную и приблизились к двери, ведущей в столовую, – я заранее оставил ее приоткрытой, чтобы удобнее было наблюдать.

Ирландцы подавленно стояли под портретом, задрав головы. Дети молча жались к ногам родителей.

– Да, это Добрый Джентльмен, – торжественно заявил старик, предположительно тот самый, что умел читать.

– Может, и не он, – начал кто-то, но его голос потонул в утвердительном гуле.

К счастью, они говорили не на своем тарабарском ирландском наречии, а на английском: уже неплохо.

От стола все пока что держались подальше, ходили вокруг, косясь на еду, как пугливые животные.

– Я думала, он нас встретит, – прошептала какая-то женщина. – А тут как в сказке – пир накрыт, а нет никого. Виданное ли дело? Наверняка это какой-то подвох.

– Вот ты дурища, – фыркнул ее спутник. – Да уж ради какого подвоха мы тут нужны! Джентльмен наш просто добряк, вот и все. Помнишь, как он нашим детям игрушек притащил? Может, приболел он сейчас, а слугам велел не показываться, чтобы нас не смущать. Кто-то ведь на стол накрыл, сама подумай! Не духи же! Еда вроде настоящая.

Он первым подошел к столу. С опаской взял сухарь, понюхал, куснул.

– Настоящий! – подтвердил он и тут же схватил второй.

А потом невозмутимо уселся за стол и начал пировать: открыл вино, налил себе, плюхнул на тарелку ложку варенья, отрезал кусок сыра. Я невольно улыбнулся – ел он с завидным аппетитом, приятно посмотреть, когда сам так не можешь. Жизнь, шумная и веселая, ворвалась в мой темный дом, и я был рад. Мне пришло в голову, что в каком-то смысле это сборище – запоздалые поминки. По мне, по моему отцу, по Молли. Похоже, мертвые и правда радуются, когда живые едят и пьют в их честь.

Остальные присоединились к пиру – сначала неохотно, потом все бодрее. Тут в прихожей раздался шум, и появилась группа еще человек из десяти, с ними зашел и возница. Среди них я заметил Флинна в сопровождении все той же девушки. Увидев ее рядом с ним, Молли нахмурилась.

Новоприбывшие немедленно присоединились к остальным и начали сосредоточенно есть, не утруждаясь долгими рассуждениями, – похоже, боялись, что им не достанется. Я сосредоточенно разглядывал всех, как Гамлет, который следил за отчимом во время представления, надеясь, что тот выдаст свою причастность к убийству короля. Если кто-то из них уже бывал в этом доме, если убил здесь человека, он хоть чем-то выдаст свое беспокойство. Но ничего подозрительного я, увы, не заметил, разве что какой-то ребенок дергал кисти на скатерти и одну из них оторвал. Я покосился на Молли. Она следила за Флинном, как коршун, пока тот расслабленно сидел на стуле и ел, как у себя дома. Девушка рядом ухаживала за ним, подавала то и это, но он ее любезности принимал рассеянно, словно думал о чем-то другом.

Ирландцы стремительно все допили и съели (даже салат и коренья), после чего несколько человек повытаскивали из заплечных сумок скрипочки, губную гармошку и волынку.

– Усладим слух достопочтенного хозяина музыкой! – громко заявил возница, посмотрев в потолок. Оказалось, на досуге он играл на флейте. – Он, наверное, в спальне отдыхает. Ему всегда нравились наши песни.

И они начали играть и петь, а дети немедленно пустились в пляс. Все наелись и расслабились, и я решил, что момент для исполнения моего плана – лучше не придумаешь. Я кивнул Молли, что пора начинать, и она тихонько зашептала, прижавшись к щели между дверных створок. Просто намек на голос, чтобы каждый, кто его услышит за топотом и пением, решил, что ему кажется.

Я зорко следил за всеми: кто выдаст себя? Флинн напрягся и даже, кажется, немного побледнел – видимо, он лучше других знал голос Молли. Постепенно услышали и остальные. Старик нахмурил косматые брови, возница поежился. Дети перестали танцевать и сбились вместе, но их я из списка подозреваемых исключил: эти маленькие чумазые дикари способны что-нибудь стащить, но разбить мне голову щипцами для камина и побороть Молли, которая дерется, как боксер-любитель, у них получилось бы вряд ли.

Молли зашептала громче. Получилось отлично – меня ее подвывающий шепот точно напугал бы до смерти, если бы не… ха-ха. «Здесь покоится граф Гленгалл: не терял чувства юмора при жизни, не потерял и после».

– Что же ты наделал, – хрипела Молли, прижавшись к щели между дверных створок. – Убийца, грязный убийца! Подлый грабитель!

Увы, мой расчет на то, что уже на этой стадии кто-то вскочит и завопит: «Это я, я убийца, мне так жаль!» – не оправдался, все просто испуганно вертели головами. Пора было переходить к более решительным действиям.

С музыкой я был знаком не близко, но достаточно, чтобы танцевать на балах, попадая в ритм. Поэтому я взял две вилки, которые загодя положил на полку, встал на цыпочки, стараясь не кряхтеть от усилий, и сыграл на отопительной трубе несколько нот из песни про скупого муженька: «Файонн помер, после ожил, спать спокойно он не может».

Ух ты! Выяснилось, что трубы – великолепное изобретение с точки зрения не только отопления, но и звука. Такие трубы начинаются от камина и расходятся по комнатам, доставляя в них горячий воздух. В некоторых домах их прячут внутрь стен, но, поскольку наш дом был знаменит тем, что в нем вечно кому-то смертельно не везло, лишние поводы для несчастных случаев тут старались не создавать. Когда отец в нашем детстве заказал провести эти трубы, он велел проложить их поверх стен и не выше человеческого роста, чтобы любую поломку легко было устранить.

Интерьеры у нас особой красотой не отличались, не то что у Роузов и Ньютаунов, поэтому трубам уже нечего было испортить. И сейчас я поразился тому, как эта система, оказывается, проводит звук. Так вот почему у нас вечно было слышно все, что творится в соседних комнатах!

Заранее я концерт не репетировал («Джон Гленгалл, концерт для трубы с вилками номер один») и сейчас насладился эффектом вместе со всеми. Звук разнесся по обеим комнатам с такой силой, будто звон вилок обрушился с небес.

Музыканты выронили инструменты, дети завопили, у Молли округлились глаза. Триумф! Я для верности еще раз сыграл те же несколько нот («Граф Гленгалл, музыкант-экспериментатор. Страна гордится тобой, Джон, покойся с миром»). Потом приник глазом к дверной щели. В столовой было настоящее светопреставление. Я рассчитывал слегка припугнуть гостей, а не довести до истерики и побега, так что в идею пришлось срочно вносить правки.

Саморазоблачение злодея (или группы злодеев) должно было состояться после невнятного шепота и, самое позднее, после таинственной, еле слышной музыки, но теперь оно оказалось под угрозой, потому что ирландцы в ужасе ломанулись к двери.

Пришлось мне, постанывая от натуги, взобраться на кресло и приблизить лицо к расширению на конце трубы, из которого, собственно, и поступал в комнату горячий воздух. В обычных обстоятельствах ощутить на лице раскаленный печной воздух было бы неприятно, но теперь я даже не чувствовал разницы температуры.

– Стойте, – провыл я прямо в раструб. О, как же громко получилось! – Кто покинет гостиную, тот будет проклят навечно! Вернитесь и слушайте!

Я сполз с кресла, как неуклюжий мешок с костями, и опять занял наблюдательную позицию рядом с Молли, которая жадно приникла к смотровой щели.

Воззвание в духе мрачных ирландских сказочек возымело действие. Дрожа от страха, гости вернулись на положенные места: желающих быть навечно проклятыми не нашлось. Я втайне понадеялся, что убийца рискнет и попытается скрыться, но нет, увы.

Молли покосилась на меня с одобрением и надеждой, и это меня очень вдохновило. В качестве музыканта я уже себя попробовал, теперь буду актером. Для следующего акта я хотел было снова воспользоваться раструбом, но тут мне пришла в голову идея получше. Я добрел до софы и забрался на нее, стараясь не думать, как же много сил на эту трачу. Прижался ртом к тому месту, где в гостиной висел портрет отца, и сказал:

– Добрый вечер.

Дело в том, что живопись часто вешают там, где есть дефект стены. Трещина на штукатурке – повесь туда картину. Плесень – картину. Пятно сырости – обязательно картину. Если пятно большое, можно повесить ковер.

И вот чуть раньше, когда мы вешали в столовой портрет отца, чтобы гостям сразу стало ясно, кто их пригласил, я заметил в стене отверстие, окруженное трещинами, похожее на след от пули, – видимо, однажды в нашей гостиной все же произошло что-то интересное и след этого закрыли картиной. На этом месте теперь висел портрет отца, а раз за ним дыра, звук будет лучше слышно.

– Я не зря собрал всех вас здесь, – провыл я в стену.

Судя по широкой улыбке Молли, наблюдавшей за происходящим в соседней комнате, получилось лучше некуда: наверняка люди поверили, что этот громкий и ясный голос исходит от портрета. Какая же гениальная мысль!

– Как дела, мои дорогие? Я пригласил вас сегодня, чтобы накормить в последний раз. – Я старался говорить низким голосом, чтобы было похоже на отца. – Дело в том, что я мертв. Но даже с того света я присматриваю за вами.

Гости застонали так, будто их режут. Наверное, это и правда было жутко: говорящий портрет мертвеца, признающегося в том, что собрал всех подозреваемых в одной комнате.

Мне пришло в голову, что я мог бы стать писателем и расследовать убийства прямо на страницах книги. Вот где была бы кстати такая сцена! Впрочем, идея была ерундовая, кому такое понравится: люди любят читать или про любовь, или про что-то забавное.

– Я собрал вас, потому что выяснил кое-что печальное, – важно продолжал я. – Один из вас убил девушку по имени Молли. Она была не очень праведной, но трусливое, подлое убийство – непростительное деяние, возмущающее даже покой мертвых.

Ох, красиво получилось! Я покосился на Молли. Нас теперь разделяло расстояние в несколько шагов, и темнота скрывала ее лицо, но по позе я видел: она завороженно смотрит в столовую.

– Покайся, преступник, – загромыхал я, прижимаясь губами к стене. – Иначе тебя ждет вечное проклятие, и мой призрак никогда не оставит тебя в покое.

Тут я слез с софы и поплелся к двери – наверняка этой устрашающей речи оказалось достаточно, и мне было интересно оценить результат. Но убийца оказался крепким орешком. Все перепуганно сидели и стояли вокруг стола, но никто ни в чем не признавался. Да что ж такое! Может, это все же не они? Может, ее и правда ударил ножом какой-то случайный воришка? Тогда ничего не поделаешь. Надо отпустить этих бедолаг с миром и принять тот факт, что мы никогда не узнаем правду.

Судя по лицу Молли, она тоже об этом подумала: глаза у нее потухли, углы губ опустились. Я выпрямился. Больше всего в жизни мне нравилось производить впечатление, и сейчас я жаждал впечатлить ее. Пора было сделать еще одно маленькое, последнее усилие.

– Я вижу, кто ты, – наугад прошептал я в щелку двери.

Гости вздрогнули – звук постоянно шел из разных мест, и это добавляло страху остроты.

– Я вижу тебя. Я смотрю прямо тебе в глаза.

И тут я попал в яблочко. Слова возымели тот самый эффект, которого я так ждал, – но на того человека, от которого я меньше всего ждал подвоха.

Глава 9

Портрет графа Гленгалла

Ох, Флинн. Как ты мог! Он стоял прямо у камина, и я четко увидел, как он побледнел при этих словах, у него даже веснушки проступили сильнее. Лоб блестит, глаза бегают – он пытался найти взглядом таинственного обвинителя, который якобы смотрит на него. Я покосился на Молли. Судя по ее лицу, она увидела то же, что и я.

– Флинн, это ты, – неуверенно начал я. Поверить в такое было трудно. – Ты убил ее. Покайся, ее душа взывает к тебе.

Он молчал, и я испробовал старый добрый способ, которым учителя в пансионе побуждали нас признаться в шалостях: надо обвинить человека во всех возможных грехах разом, и тогда он, защищаясь, признается в том, что действительно сделал.

– А еще ты убил моего сына, Флинн, нового хозяина этого дома. Ты ограбил леди Бланш, мою соседку. – Тот ничего не ответил, и я вдохновенно прибавил: – И прикарманил рубины.

Он дернулся, и я потрясенно подумал: «Неужели это все же правда? Ладно, сейчас поддам жару».

– Ты рехнулся? Это не он, – прошептала Молли, очнувшись от первого шока. – Он бы так не поступил!

Но я хорошо отличал нечистую совесть от оскорбленной невинности – потому что сам частенько разыгрывал вторую из них. Надо его дожать, и он во всем признается.

– Флинн, духи убитых взывают к тебе! – захрипел я громче, едва не высовываясь за дверь. Все, чего не освещал камин, терялось в темноте, так что вряд ли кто-то поймет, откуда исходит звук. – Покайся, или умрешь! Смерть – это холод и страх, и она настигнет тебя немедленно!

Флинн сжал губы. Он уже вернул самообладание и терять его снова не собирался. Даже жаль на секунду стало, что я не настоящий призрак, тогда бы точно смог напугать его до икоты. И тут он сделал то, чего я совершенно не ожидал: пошел к нашей двери. Ничего себе храбрец! Не боится ни живых, ни мертвых! Я дернул Молли за собой, и мы спрятались за оконную портьеру. Секунду спустя Флинн распахнул обе створки и напряженно застыл на пороге, вглядываясь в темноту.

– Братцы, это какой-то розыгрыш, тут никого нет, – пробормотал он. – Разве стали бы настоящие духи трусливо прятаться в тени? – Он обернулся к своим через плечо. – Кто-то хочет лишить меня вашего доверия. Пусть повторит свои обвинения. Если он правда с того света, пусть сделает что-нибудь получше, чем пугать из-за стены! Ну? Ау!

Ох. Я невольно восхитился. Мы оказались куда более похожи, чем я думал: оба не сдавались без боя и привыкли добиваться своего. Лучшие притворщики – это те, по чьему виду заранее ни за что не скажешь, что они неискренни. Вот и Флинн из таких.

А чтобы разоблачить хорошего лжеца, нужен лжец еще лучше. «Вызов принят, козел», – подумал я, тихо стоя за портьерой.

Флинн еще какое-то время вглядывался в темную гостиную, потом вернулся в столовую, оставив двери распахнутыми. Хитрец! И что нам теперь делать? Не можем же мы выбраться из-за портьеры у всех на глазах! Оставалось следить в щелку между полотнищем ткани и стеной. Обзор из-за этого очень сузился, я видел только дверь, зато голос Флинна слышал отлично.

– Подумайте-ка, кому выгодно очернить меня в ваших глазах? – громко заговорил он. Остальные молчали. – Так называемому Доброму Джентльмену, конечно! С чего вы взяли, что он умер? Небось наблюдает за нами, живой и здоровый, через какую-нибудь дырочку в стене. О, я вам скажу, зачем он все это затеял! Он узнал, что я собираюсь объединить вас всех ради общего дела, и понял, что его власти над нами конец. – Флинн прерывисто вздохнул. Голос у него был просто дивный, созданный, чтобы убеждать. И импровизировал он прекрасно, я против воли был впечатлен: не раскис, а сделал свой ход. – Откроюсь вам: я говорил со всеми вами, с каждым втайне от прочих, и объяснял, что в воровстве у богатых ничего плохого нет. Но больше я скрываться не буду, скажу все прямо! Взгляните на этот дом: у богатых есть все, а мы ютимся в нищете! Англичашки ограбили нашу землю, отобрали ее, а мы должны покорно благодарить?

Идеальная, идеальная стратегия: когда тебя в чем-то обвиняют, обвини кого-то другого. Желательно – того, кого нет в комнате и кто не сможет себя обелить.

– Вы так восхищались этим джентльменом, но гляньте на портрет! О, это мундир британской армии, я его везде узнаю. Вот почему этот человек делал нам подачки! Ну хорошо, что хоть кого-то из этих извергов мучает совесть! Такие, как он, убили обоих моих дедов. Моя семья была богатой и знатной, но война нас разорила, и вот я здесь!

Такого поворота событий я не предусмотрел: не подумал, что, кроме Молли, кто-то разглядит мундир на портрете. Эх, я сам виноват! Тут раздался деревянный стук и звон: судя по всему, Флинн разошелся так, что влез на стол, уронив оттуда винный бокал.

– Все эти ценности залиты кровью наших братьев, и я не буду извиняться за то, что призываю вас всех: грабь богатых подонков! Он не хотел, чтобы мы грабили хозяев, к которым он нас устроил, только потому, что это все его дружки.

Как же ловко он сменил тему! И так убедительно говорил, что я сам невольно заслушался и на секунду почувствовал себя ирландцем, готовым накостылять бессовестным захватчикам. Чтобы сбросить наваждение этого прекрасного голоса, я даже решился выбраться из-за портьеры и скользнуть в угол между распахнутой дверью и стеной, чтобы посмотреть, как идут дела. Картина передо мной предстала следующая: Флинн стоял на столе, дивно красивый в отсветах камина, остальные завороженно слушали его, столпившись вокруг. Ох, какие же они все наивные! Как будто притворщиков никогда не видели. А может, и не видели. Это я учился там, где притворяться кем-то другим так же необходимо, как дышать.

– Признаюсь: я давно мечтал объединить нас всех. Больно было смотреть, с какой радостью мои братья принимают подачки от англичанина. – Последнее слово Флинн произнес так, будто это оскорбление. – Пора с этим покончить, друзья. Только вместе мы выживем в жестоком городе, который не хочет нас видеть. Такие, как ваш джентльмен, нас не понимают и помогают только чтобы снять груз вины за то, что сделали. Нам больше не нужны их объедки, их так называемые благодеяния. Пора сказать свое слово. – Он прошелся по столу, отбросив с пути еще один бокал. – Видите, фальшивый призрак замолчал? Ему нечего сказать, потому что я прав.

Грустно это признавать, но я почувствовал себя побежденным. Я покосился на Молли, которая уже тоже выбралась из укрытия и забилась в угол рядом со мной. Я думал, она смотрит на Флинна с ненавистью – его же выдало лицо, он практически признался, хоть и молча, что убил ее, – но она глядела с тоской, влюбленно и жадно. Я чуть не застонал. Даже ее он убедил, даже она решила, что ошиблась в своих подозрениях.

Я заколебался. Может, оставить все как есть? Пусть помирает влюбленной. Я прищурился. Нет уж. Она хотела правды, так пусть ее получит. На пару минут я потерял уверенность в себе, но тут же вернул ее снова: неужели какой-то нищий окажется умнее меня? Я забрался обратно за портьеру, чтобы меня не увидели из гостиной, прошел за ней до дальнего угла комнаты и уже оттуда скользнул в коридор. Двери из коридора в переполненную столовую были по-прежнему распахнуты, но сюда никто не смотрел, все были слишком увлечены выступлением обаятельного Флинна, которое все еще продолжалось, крутясь вокруг мести британцам. Эх. Я хотел разоблачить преступника, а сам помог ему завоевать всеобщее внимание. Пора это исправить.

Пробравшись вдоль дальней стены коридора, я скользнул в следующую за столовой комнату – библиотеку. Ни одной книги я здесь ни разу не прочел. Шаги у меня были тишайшие, половицы даже не скрипнули, да и ковры глушили любой намек на звук.

– Я вас не подведу, братья! – продолжал Флинн. – Грабьте англичашек без зазрения совести, иначе всю жизнь протрясетесь в нищете, ожидая подачек от богачей, замаливающих грехи юности. Давайте поступать справедливо: отнимем у них то, что они отняли у нас! Мы не рабы, нам не нужны их милости. Так давайте, раз никто не сторожит это место, заберем все себе! У меня страха нет, вы увидите, что не прогадаете: лучшего предводителя, чем я, вам не найти.

Тут раздался грохот: кажется, Флинн подпрыгнул и сбросил портрет со стены. Тот с грохотом свалился на пол, и я вздрогнул – как будто загремели кости моего отца, как будто этот подонок осквернил мой дом. Ну все. Ты доигрался, скотина.

Пробираясь сюда, я не знал точно, что буду делать, ждал вдохновения, – и оно пришло. Нужно напомнить всем этим беднягам, развесившим уши, о том, что гораздо важнее его пустых слов. О том, чего не отменить и не взять назад.

Я втащил свое тело на кресло, выпрямился и сипло пропел в раструб отопительной трубы то, что услышал от Молли, пока мы сюда ехали:

– Юная дева сердце отдаст. Тот, кого любит, ее не предаст. Солнце и ветер хранят их любовь, большую, как небо, живую, как кровь.

В таком исполнении это не особенно изысканное произведение северного фольклора прозвучало мрачно, как похоронный марш. Ирландцы вскрикнули. Флинн, кажется, сумел их убедить, что призрака нет, но вот, звук доносится с новой стороны, притом что никто не слышал шагов. Я подождал, пока звуки стихнут, – даже Флинн, к счастью, заткнулся – и прошептал в трубу еле слышно, будто голос удаляется:

– Ты прав, Флинн. Да, я раскаивался в том, что делал на войне, и пытался загладить вину. Ты прав во многом, но одного не изменить: ты убил Молли. Высокую темноволосую девушку с большими руками, о которой вы, похоже, уже забыли, а она ведь провела с вами целый месяц. – Голос у меня от всех этих усилий сел, я мог только сипеть, но так получалось даже лучше. – Но мертвые видят правду. Она была в тебя влюблена, Флинн, а ты подбил ее украсть драгоценности хозяйки и убил, чтобы забрать их себе. Напал на нее со спины, когда она шла на встречу с тобой у реки. И за это тебе нет прощения, и ни в чем тебе не будет удачи. Но признайся в том, что ты сделал, и я подумаю над твоей судьбой. Если нет, адские гончие придут за тобой куда скорее, чем ты думаешь. Вспомни Файонна – он скрыл сокровище от своих, и за это даже после смерти не было ему покоя, а ведь он согрешил гораздо меньше твоего.

«Под этим камнем покоится Джон Гленгалл, защитник угнетенных, разоблачитель преступников». Лица Флинна я не видел, у меня уже не было сил слезть с кресла, я просто стоял и надеялся, что все получилось. Если бы он сейчас распахнул и эти двери тоже, то застал бы меня в совершенно нелепой позе, стоящим на кресле. Но время шло, двери не открывались. Я все-таки слез и пошел глянуть, что происходит.

Флинн стоял на столе, бледный и неподвижный. На этот раз, похоже, проняло даже его. Потом он сдавленно, сердито процедил:

– Не умерла она! Я сам ее видел, она просто ранена. – Он дернул головой. – Я же не убийца! Это было под влиянием момента. Ее хозяйка – чокнутая богатая старуха, камни ей все равно не нужны! Мы договорились, что Молли принесет камни, я вышел из Фоскада заранее, чтобы ее встретить. Увидел ее и как-то… – Он потер переносицу. – Просто хотел припугнуть. Так получилось! Было темно, я выпил, ну поймите же! Сам не помню, как нож у меня в руке оказался. Но я клянусь, что никого больше не трогал! И не убивал сына здешнего хозяина, я и в глаза его не видел! И сюда я не влезал, я вообще тут не был никогда! Я же не убийца, просто… Я глупость сделал! Вы меня простите? Я передать не могу, как я раскаиваюсь, – искренне сказал он и даже, кажется, подпустил слезу. – Но с ней все в порядке, честное слово. Я сам ее видел сегодня днем.

Ирландцы стояли вокруг в полутьме, как хор вокруг главного героя, и смотрели на Флинна. А потом все охнули – из соседней комнаты вышла Молли, словно проступила из темноты. На этот раз лицо от собратьев она не прятала, и те всхлипнули от страха, сбившись вместе. Она выглядела совершенно мертвой.

– Ничего со мной не в порядке. Потрогай, – тихо сказала она и вытянула вперед руку.

Флинн отшатнулся, но она схватила его своей ледяной ладонью и дернула ближе к себе. Флинн глухо вскрикнул и задышал тяжелее. Приятно было видеть, как вытянулась его наглая физиономия.

– Ты ударил меня ножом в спину, чтобы я тебя не увидела, и вытащил рубины, – сдавленно проговорила Молли. – Они слишком ценные, у нас негде спрятать такое, ты носил бы их с собой. И я пришла с того света, чтобы забрать их.

Продолжая крепко держать Флинна за локоть, Молли протянула вторую руку ладонью вверх. Флинн, бледный почти как я, залез во внутренний карман куртки и вытащил маленький мешочек. Молли выхватила его и отошла. Содержимое, когда она высыпала его на ладонь, вспыхнуло красным, как кровь. Ух ты! Дивные, огромные камни. Молли подняла глаза на Флинна.

– Ты не любил меня, да? Просто использовал. А потом убил. – Она медленно перевела взгляд на новую подружку Флинна, которая стояла у его ног, схватившись за край стола, и не без злорадства сказала: – Удачи, Алиса. Место свободно.

А потом развернулась и ушла обратно, захлопнув за собой обе створки двери. Воцарилась тишина. Флинн задыхался. Ну все, сейчас обратится в бегство.

Но я его недооценил.

– Да, это правда, – хрипло прошептал он. – Призраки изобличили меня. Но я каюсь, я усвоил урок, ведь разве не за тем приходят призраки, чтобы преподать урок живым? – Глаза у него просветлели. – Если бы ее послали убить меня, она утащила бы меня за собой. Но она явилась преподать мне урок, и я исправился. Я совершил ошибку, и я это признаю. Я никогда так больше не поступлю, можете быть уверены. Все стихло, слышите? Призраки ушли. Теперь вы все знаете, у меня больше нет от вас секретов, и не будет, клянусь. В искупление своей вины я в два раза усерднее буду оберегать ваши интересы.

Я с трудом подавил вздох. Ох, ну не сдается он. Какая сила духа и поразительная наглость! Не боится ни живых, ни мертвых, и даже явления с того света неспособны сбить его с цели. Некоторые продолжали сурово смотреть на Флинна, но других он явно убедил.

– Сегодня вы узнали, насколько я храбр. – Флинн обвел всех взглядом. Поразительно, даже явление Молли он ухитрился обернуть себе на пользу! – А кто станет достойным предводителем, как не храбрец? Я позабочусь о вас. Обещаю, если будете держаться меня, скоро у нас будет новый дом, гораздо лучше прежнего. Мы добьемся таких успехов, какие вам и не снились. Эйдан, отвези нас на своей волшебной телеге. Давайте оставим прошлое позади. Мертвые мертвы, а мы – живы.

Он спрыгнул со стола и гордо, как король, пошел к двери. Половина людей, переглянувшись, шагнули за ним. Но возница, у которого появилось имя, качнул головой.

– Нет, Флинн. Ты девушку убил! Ножом ее ударил! Я теперь руки тебе не подам, и в мою телегу ты не сядешь. Пешком иди.

Флинн полыхнул в его сторону взглядом, но промолчал и прошел мимо. Те, кого он убедил, потянулись за ним, а человек десять подтянулись ближе к Эйдану-с-телегой и остались стоять рядом с ним. Надо же, я воспринимал этих ирландцев как однородную толпу, но, похоже, даже в их сообществе полубродяг бывают разные убеждения. Но каков Флинн! Больше всего меня поразило, что девушка по имени Алиса пошла с ним как ни в чем не бывало, несмотря на печальную судьбу своей предшественницы.

И будто почувствовав, что я думаю о нем, Флинн взглянул в сторону двери в библиотеку, той самой, за которой я стоял.

– Вы еще обо мне услышите, – сказал он и вышел за дверь.

Когда Флинн и те, кто пошел с ним, скрылись, оставшиеся мрачно посмотрели друг на друга. Грамотный старик устроился в кресле у камина и подбросил в огонь новых поленьев.

– И что теперь делать? – спросил возница Эй-дан. – Раскол у нас вышел. Утерли мы ему нос, но все равно в Фоскад придется вернуться, идти-то нам больше некуда. Как бы он и нас не прикончил.

– Ладно уж, он ведь не сумасшедший! – отмахнулась какая-то женщина.

– А я так считаю: кто один раз убил, тот и снова сможет. Нельзя такому человеку доверять никогда. – Эйдан мрачно посмотрел на портрет моего отца, по-прежнему валявшийся на полу. – Я его с детства помню, всегда подарки нам приносил. Славный человек. Думаете, он правда наших убивал на войне?

Старик внезапно поднялся и с кряхтением поставил картину, прислонив к стене.

– Убивали-то все, такая уж вещь – война. Мы – их, они – нас, – прошептал он. Остальные хмуро вскинули головы. – Но не только этот грех Добрый Джентльмен замаливал, он кое-что похуже сделал. Я знаю его тайну, однажды он поведал мне ее в минуту печали.

Старик опустился обратно в кресло, вытащил трубку и принялся ее набивать. Все тут же расселись вокруг него на ковре. Ирландцев, похоже, хлебом не корми, только дай послушать какую-нибудь историю. Старик ловко вытащил щипцами уголек из камина и раскурил от него трубку. По столовой поплыл сладкий запах табака.

– Ну что, рассказать вам тайну Доброго Джентльмена?

– Да, да! – загалдели все.

«Да, пожалуйста», – подумал я, без сил опустившись на пол у двери в столовую.

– Ну так слушайте. Он украл танамор, – таинственным шепотом проговорил старик и со смаком затянулся табаком.

Я чуть не засмеялся. Ну что за бред! Я-то думал, сейчас узнаю настоящий секрет отца, а не какую-то ерунду! Похоже, остальные подумали так же, потому что переглянулись со смешками.

– Дед, ты рехнулся? – весело спросил парень с торчащими во все стороны волосами. – Украл сказочный трилистник Мерлина? Может, еще и золото лепреконов прихватил?

Старик строго посмотрел на него и выпустил колечко дыма.

– Тебя привезли в эту страну еще ребенком, – строго ответил он. – Что тебе знать о нашей родине, шкет? Это страна невероятного, край, где что угодно может случиться. Я-то всегда верил, что танамор – не сказка. Моя бабушка мне говорила, что ее сестра в детстве заболела, тяжело очень. Родители повезли ее через всю страну в деревеньку праведников, хранивших трилистник, и те спасли ее от смерти.

– Легенда это, и все, – неуверенно буркнул парень. – Дед, на дворе девятнадцатый век, как можно в такую ерунду верить?

– Вовсе не ерунда. Сестра моей бабушки, тогда совсем еще ребенок, умерла в дороге, а трилистник вернул ее к жизни, – моя бабушка врать не стала бы! Но слушайте с самого начала, как с нашим Добрым Джентльменом вышло.

Я на историческую достоверность уже не рассчитывал – старый прохвост небось на ходу выдумывал. Но как же красиво они сидели: старик – около портрета, оба освещены теплым светом камина, остальные – подавшись к нему, как дети. Если бы я однажды стал художником, я бы их нарисовал. Я не очень-то разбирался в искусстве, но мне пришло в голову: а вдруг никто из приличных живописцев еще не рисовал бедняков? Вдруг я стал бы знаменитостью? «Под этой памятной доской в Вестминстерском аббатстве покоится Джон Гленгалл, великий художник, открывший Великобритании красоту простого народа».

А старик между тем продолжал:

– Итак, все вы помните, как было дело. Мерлин подарил безутешной девушке три обломка зеленого мрамора, напоминающие формой листки клевера, чтобы она смогла вернуть к жизни возлюбленного. Камень жизни, камень разума и камень души, вот как их прозвали. Мерлин подобрал их на ирландской земле и вдохнул в них великую магию. Ну-ка, что было, когда он дал девушке первый камень? – Он сурово посмотрел на мальчика лет шести, сидевшего ближе всех.

– Ее жених ожил, – прошептал тот, смущенный таким вниманием, и крепче прижался к коленям матери. – Но был он как восставший мертвец и ее не узнал.

– Тогда Мерлин подобрал еще камешек и вернул тому красивому юноше душу, – прибавила бойкая девочка, хотя ее никто не спрашивал. – А потом третий камешек вернул ему разум. Камешки друг к другу притянулись, и получился трилистник.

– А после что было? – продолжал допытываться старик, который, судя по всему, решил использовать эту байку, чтобы проэкзаменовать юное поколение на знание легенд родной земли.

– А после Мерлин попросил девушку трилистник обратно отдать, – вдохновенно ответила девочка. – Чтоб он мог его обратно на камешки рассыпать и вернуть земле. Но она решила: зачем я такую ценную штуку отдавать буду? Оставлю, пригодится.

– Точно, – довольно кивнул старик. – Девушка была настоящая дочь Ирландии, хитрая и бережливая, и с такой диковинкой расстаться не пожелала. Тогда Мерлин рассердился и наложил на трилистник заклятие: кто хранит его, у того камни потихоньку забирают жизнь, разум и душу, каждый листок – свое. Про то, что с девушкой и ее любимым дальше было, есть другая сказка, но вы все помните: ничего хорошего. Когда тебе что-то доброе сделали, надо быть благодарным и не требовать большего, в том и мораль. Вот Мерлин их и наказал. А трилистник с тех пор стал священной реликвией нашего народа, потому что по-прежнему мог жизнь мертвому вернуть. Но и заклятие Мерлина никуда не исчезло. Поэтому танамор – так прозвали реликвию – хранила в особом святилище целая община праведных людей, чтобы разделить бремя заклятия на всех. С древних времен, затерявшись в бескрайней долине Глендалох, жили они своей маленькой деревней, и присоединиться к ним могли только самые чистые сердцем мечтатели, которые людям хотели служить. У праведников три камня тоже постепенно забирали жизнь, душу и разум, но медленнее, чем у обычных грешников. Зато, напитавшись за много лет их силами, танамор мог вернуть жизнь умершему.

Дети слушали разинув рты. Им в буквальном смысле мог бы влететь туда воробей. Да и я приник к щели между створок двери и слушал, не отрываясь, – бедный одинокий призрак, внимающий сказке из темноты.

– Те, кто верил в эту историю и хранил ее в своем сердце, теряя близких, отправлялись искать затерянную деревню, хотя путь к ней далек и очень труден. Но если кому и удавалось добраться до деревни, праведники не всегда соглашались воскресить умершего. Надо было выбирать с умом, кого вернуть. Если человек при жизни был не очень хороший, вот как возлюбленный хитрой ирландки, он мог вернуться еще хуже, чем был при жизни, и натворить много бед. Поэтому праведники чаще всего возвращали детей, у которых сердца еще чисты. Община хранила танамор столетиями, из поколения в поколение. Но сорок лет назад британцы в кровопролитной войне захватили наш остров. – Старик грустно покивал сам себе. – И одним из захватчиков был Добрый Джентльмен – уж не знаю его настоящего имени. Он сказал, что во время войны попал со своими товарищами в ту самую деревушку праведников, и праведники спасли одного из них, вернули ему жизнь. Он не объяснил, почему те согласились вернуть взрослого человека да еще солдата, да только так и было. Добрый Джентльмен и его товарищи глазам своим не поверили: мертвец ожил! И тогда они сделали то, за что когда-то была наказана ирландская девушка: решили оставить трилистник себе. Так пропала бесценная реликвия нашего народа. Джентльмен сказал, что ни о чем в жизни так не жалел, как о том, что сделал в той деревне. Потому он и помогал нам – чтобы вину искупить. Я спросил его, где же танамор теперь. Дома у него лежит, что ли? Я подловить его хотел, а он грустно так улыбнулся и сказал, а я запомнил: «Лежит, да не на виду: в моем доме полно тайников. Можно сказать, они на каждом шагу».

Я замер. До сих пор рассказ казался мне глупой, хоть и занимательной выдумкой старика, но вот это… Это было похоже на настоящие слова моего отца, обожавшего прятать все по тайникам.

– Не может быть, – сказал парень с торчащими волосами, чьи мысли приняли тот же оборот, что и мои. – Если бы у него такая ценность была, он бы себя самого к жизни вернул целым и невредимым и не стал с нами из портрета разговаривать.

– Вот тут уж я не знаю почему. Небось была какая-то причина. Но я думаю, несмотря на письмо от него, которое я своими глазами видел, что Джентльмен и правда умер. Мы в доме мертвеца. – Старик оглядел потолок. – И его дух что-то затих. Упокоился, видать.

– Я ухожу! – возмущенно вскочил парень. – Не хочу тут быть. Он нас ограбил!

– Все мы не без греха, – пожал плечами старик. – Но совсем немногие пытаются свои ошибки исправить, а это всегда чего-то да стоит. Он вон даже из-за гробовой доски вернулся, чтобы разоблачить убийцу одной из наших девочек. Я никогда не доверял этому Флинну, но ни за чем подозрительным его никогда не заставал. Каков хитрец! Я чувствовал, что кто-то воду мутит и подбивает всех воровать, но на него никогда бы не подумал. Так что спасибо Доброму Джентльмену, большую услугу он нам даже после смерти оказал. – Старик по-отечески хлопнул портрет по раме. – А где танамор, мы уже не узнаем. Потеряно наше сокровище, и не вернуть его, но в чем сила нашего народа? Мы умеем смириться с потерями, сжать сердце в кулак и идти дальше.

– Может, поищем? – тихо спросил парень, который так никуда и не ушел. – В доме никого. Вдруг наш трилистник тут где-то лежит?

Старик сурово на него посмотрел.

– К Флинну с такими рассуждениями отправляйся, пацан. Если нашему народу когда-то что-то принадлежало, это не значит, что мы сейчас должны дом мертвеца грабить.

Старик с кряхтением выбил трубку в камин и убрал за пазуху. Стук трубки мрачно, похоронно разнесся по комнате. Дети притихли под впечатлением от рассказа, девочка принялась ковырять кирпич в стенке камина, – видимо, искала тайник, – но ее одернула мать.

– Давайте тут, что ли, переночуем? – предложил старик, уютно поерзав в кресле. – Думаю, Джентльмен против не будет. Тепло тут, тихо. Боюсь я на ночь глядя в Фоскад возвращаться: Флинн злится, перенервничал. Таких людей лучше не трогать, когда они на взводе.

– Что же нам делать? – прошептала женщина. – Это что ж, на два лагеря теперь наш Фоскад разбился? Не выгонят же они нас! Куда мы пойдем?

– Утро вечера мудренее, – философски заметил старик. Голос у него уже был смазанный, сонный. – Спите, завтра все само устроится. И послушайтесь моего совета, малыши: не шныряйте по дому и ничего не трогайте. – Он строго посмотрел на притихших детей. – Это дом мертвеца, хоть и гостеприимного. Не испытывайте его терпение.

Старик заснул прямо в кресле, остальные тихонечко улеглись вокруг. Я не думал, что можно заснуть прямо на полу, там же жестко, несмотря на ковер, но ирландцы уснули мгновенно. Я продолжал сидеть на месте, не замечая, как идет время. Вот опять: стоит посидеть неподвижно, и я словно каменею, как будто вот-вот… Я отчаянно зажмурился. Нет, нет, ни за что! Цепляясь за косяк, я кое-как встал, всем телом привалившись к двери.

А вдруг это все-таки правда, ирландская штуковина существует, лежит где-то в доме и вернет меня к жизни? Ну пожалуйста, хоть бы это оказалось правдой! Я с трудом сделал пару шагов, отлепившись от косяка. Тело было как неподъемный и ненужный предмет, который приходится перетаскивать с места на место, но я понадеялся, что, если буду двигаться, оцепенение пройдет. Нужно срочно начинать поиски.

Потом я вспомнил про Молли. Куда она ушла? Может, она все это тоже слышала? Вдвоем искать легче, да и руки у нее работают лучше, я не справлюсь один. Услуга за услугу: я разоблачил ее убийцу, а она поможет мне отыскать танамор и вернуться к жизни.

Я выбрался из библиотеки, держась за стену, поплелся по коридору, заглянул в гостиную, где мы прятались вначале, но там никого не было. Да что ж такое! И тут я заметил на лестнице, ведущей на второй этаж, сиреневую шаль. Я оставил шаль лежать, где была, и начал утомительное восхождение наверх.

Наверное, так же чувствуют себя старики. Дух и разум все те же, что прежде, но тело больше тебе не подчиняется. Молодое тело – это просторная клетка, но с годами она сжимается, как тиски, пока наконец не выдавит из себя дух и не развалится, освободив его.

Вот под эти невеселые мысли я добрался до второго этажа. Молли обнаружилась в спальне моей матери – отправилась туда, где переодевалась до этого.

Она лежала на кровати, и в первую секунду я подумал, что она умерла окончательно: лежит на спине, руки сложены на груди, глаза не моргают. Я подошел и сел на край кровати.

– Эй, – хрипло начал я. Голос сел – похоже, не только ноги начинали мне отказывать. – Мне нужна твоя помощь. Я такое услышал! Похоже, мой отец ограбил Ирландию даже сильнее, чем ты предполагала. Это звучит, как бред, но он, похоже, украл у вас танамор. Трилистник Мерлина.

Я криво улыбнулся и вытянул шею, пытаясь поймать ее неподвижный взгляд. Она медленно повернула голову ко мне, но вместо «О, какая невероятная новость!» сказала:

– Мне кажется, я в глубине души знала, что это он.

До меня не сразу дошло: она не про моего отца, а про Флинна.

– Ну, зато ты теперь знаешь правду, – прохрипел я. – Ты разве не этого хотела?

Но, кажется, хотела она все-таки не этого. Если правда действительно может убивать, то вот сейчас я видел этому подтверждение. Молли очень сдала с тех пор, как я видел ее в последний раз. Словно единственной силой, поддерживающей в ней жизнь, было желание узнать, кто убил ее, и глупая любовь к Флинну. И когда две силы сошлись в одной точке, Молли легче не стало.

Я что-то забормотал, и она посмотрела на меня тяжелым взглядом, почти с ненавистью.

– Оставьте меня в покое. Помираю я.

– В каком смысле «оставьте»? Ты у меня дома! Я запрещаю тебе тут помирать! – Я нервно хохотнул. Получился звук, больше напоминающий карканье. – Тут и так слишком много народу померло. Я тебе не рассказывал про репутацию своего дома? Расскажу, пока будем искать. Вставай, у нас есть дело!

– Дело, – медленно повторила Молли, словно отыскала в памяти что-то давно забытое. – Точно. Как я могла забыть.

Она сползла с кровати, подхватила свою покрытую землей сумку и стремительно пошла к двери, как никогда напоминая привидение. Такую скорость я уже не мог развить, но попытался.

– Стой! Не уходи! – прохрипел я, кое-как продвигаясь за ней вдоль стены.

Однажды я был на балете. Труппа из Лондона приехала с гастролями в городок Динхилл, рядом с которым располагался наш пансион. Помню, как мне понравилось, что танцоры выражали свои чувства движением. И сейчас, продвигаясь вдоль стены, я подумал: вот бы поставить сольный танец, движениями выражающий умирание. Но чтобы это было эстетично, танцевать должен красивый танцор, изящный, как птица. Может, «умирающий ворон»? Звучит неплохо! «Великий хореограф Джон Гленгалл открыл нам новые грани танца и покинул скорбящий мир».

Развлекая себя этими размышлениями, я кое-как сполз по лестнице на первый этаж.

– Погоди! – взмолился я, но Молли уже дошла до двери.

Она так просто уходила и этим немного разбила мне сердце – ну, если бы мне еще можно было что-то разбить. Мне сразу расхотелось бороться. Я покосился на распахнутые двери столовой. Ирландцы мирно дремали у гаснущего камина, не замечая нашей призрачной дискуссии, и я мимо них доковылял до входной двери.

– Куда ты идешь? – прохрипел я. – Мы же его разоблачили, все как ты хотела!

– Я иду возвращать хозяйке рубины и прочее, – едва шевеля синеватыми губами, проговорила она. – А потом лягу там в саду и помру.

Она медленно обернулась ко мне, и у меня заныло под ложечкой, я прямо почувствовал эту фантомную боль, которой на самом деле чувствовать не мог. Она всегда была такой живой, такой веселой, это меня бесило, но и нравилось тоже, – я это понял только сейчас, когда живость исчезла без следа.

– Да послушай же! Где-то тут этот ваш трилистник Мерлина, и мы найдем его, и… – начал я, но Молли вдруг протянула руку и коснулась своими мертвыми пальцами моего рта, мешая говорить.

– Перестаньте. Признайте уже правду: мы мертвы, и ничего с этим не сделать. Скажите это наконец. Может, вам полегчает.

– Ни за что. Я так просто не сдамся, – прохрипел я из-под ее пальцев.

Она взглянула на меня с жалостью и убрала руку.

– Прощайте, сэр. – Она скривила губы в слабом подобии улыбки. – Покойтесь с миром.

Эти слова хлестнули меня, как пощечина. А она уже распахнула дверь и вышла под мокрый снег, крупными хлопьями летящий из темноты.

Глава 10

Легенды и сказки

Снаружи совсем стемнело; вечер был еще ранний, а на вид – будто глухая зимняя ночь. Я без сил остался стоять в холле. Потом заглянул в гостиную, где спали гости. Меня душили отчаяние и ярость, я уже сам не понимал на кого: на отца, на себя, на Молли, но выместить ее я мог только на ирландцах. Разлеглись в моей столовой, как у себя дома! Это мой особняк, единственное, что мне осталось, но они уже и его заняли! Я умру, а они тут поселятся, и некому будет их выставить. Таким, как они, только палец протяни – всю руку откусят. Ну, побыл я щедрым и великодушным, и что это мне принесло? Ничего! Безграмотные бедняки живы-здоровы, лежат себе дружной компанией, а я… Я…

– А ну убирайтесь! – застонал я, обхватив голову руками. – Проваливайте!

Первой проснулась девочка. Она увидела мою скособоченную фигуру в темноте и заорала так, что переполошила остальных. Те вскочили, тоже увидели меня и взвыли от страха. Похоже, я и правда выглядел как призрак. Как уродливый, жуткий призрак.

– Пошли вон! – промычал я. – Оставьте меня в покое!

Голоса у меня уже совсем не было, я сипел и посвистывал, как ветер в каминной трубе. Кажется, времени у меня оставалось совсем немного.

Никогда еще я не видел, чтобы кто-то скрывался с такой поразительной скоростью. Их всех наверняка взяли бы в команду по бегу с препятствиями, даже старика и детей. Трех секунд не прошло, а они уже подхватили свои сумки с музыкальными инструментами и пулей вылетели на улицу.

«Интересно, куда они пойдут в темноте?» – вяло подумал я и тут же отмахнулся от этих мыслей. Они же ирландцы, им к лишениям не привыкать – разберутся как-нибудь.

Я проплелся ближе к камину и без сил опустился на медвежью шкуру. Успел сказать себе: «Не садись, болван, ты же больше встать не сможешь», но сам себя не послушал.

Камин догорал, стало почти темно, но даже сквозь темноту я видел портрет отца, прислоненный к ближайшей стене. Нарисованные глаза сверлили меня взглядом, и я злорадно подумал: «Пора придумать новую сказку, раз уж ты так любил народное творчество, папа».

Не было никакого трилистника, а просто жил-был человек, который поубивал кучу ирландцев на войне и ограбил их землю. И было у него два сына, которых он терпеть не мог. Один одержим идеей оживлять мертвых, второй – бесполезный бездельник. Дом их был проклят, в нем вечно кто-то умирал, и младший сын тоже однажды лег у камина и умер окончательно, а старшего арестовали за кражу трупов и упекли в лечебницу для душевнобольных до конца жизни. Конец.

«Граф Джон Гленгалл, 1820–1837. Был никем, умер ни за что». Внизу – барельеф с черепом и костями.

Ну вот и все. Надо просто лечь и закрыть глаза. Судя по всему, когда я не шевелюсь, раствор застаивается, и двигаться становится труднее: потому мне и было так плохо после истории старика. Значит, чтобы все это наконец закончилось, надо просто замереть – план Молли не так уж плох. Я тупо посмотрел на свою серую руку, лежащую на колене. Такое уродство никакой волшебный трилистник не спасет.

Я не был мастером поиска тайников даже в лучшие дни, не то что теперь – в темноте, одиночестве и без сил. Да и бесполезно это все.

Всколыхнувшаяся было надежда испарилась без следа. Если бы у отца была такая волшебная штука, он вернул бы маму или себя бы велел вернуть, а в нашем доме, наоборот, все помирали. Если старик не врал и отец правда когда-то украл трилистник, то давно уже его лишился. Может, продал? Я уперся ладонями в пол, собираясь прилечь и уже не вставать.

Мысль о том, чтобы просто сдаться, перестала вызывать отвращение. Интересно, у стариков тоже так? Наверное, в какой-то момент они ложатся и думают: кажется, пора умереть.

И тут мой план пошел прахом. Я услышал, как открылась входная дверь, и похолодел. Осторожные шаги, скрип половиц. Мне хотелось бы поверить, что это Молли вернулась извиниться и броситься мне на шею с предложением провести бок о бок остаток жизни (то есть часов, наверное, пять). Но я сразу понял: это не она. Она ходила так же, как я, легко и бесшумно. Только живые выдают свое присутствие.

Пару секунд я радовался своей проницательности, но шаги приближались, и меня сковал липкий, отвратительный ужас. Что, если меня снова пришли грабить и теперь прикончат второй раз? Одно дело – тихо уснуть у камина, и совсем другое – опять получить отвратительный, варварский удар по голове. Мне захотелось забиться куда-нибудь и переждать, дрожа, как зайчишка. Пусть в этот раз они найдут, что им нужно, и уйдут, не тронув меня. Или можно не прятаться, а просто лежать неподвижно. Некоторые животные так делают: притворяются мертвыми, пока хищник не уйдет, а мне и притворяться не надо, ха-ха.

И тут я вдруг разозлился. Тот, кто убил меня, разгуливает на свободе и явился ко мне второй раз! Нет уж. Больше я никому не позволю так со мной поступить. На волне этой самоуверенной храбрости я смог встать, взял первый попавшийся предмет – это оказался подсвечник на шесть свечей, – угрожающе воздел его над головой, крякнув от тяжести, и гневно захромал в коридор.

Но посреди коридора замер вовсе не грабитель. И даже не Молли. Я растерянно моргнул. Там стоял Гарольд, граф Ньютаун, – великолепный, как обычно, только бледный и какой-то уставший. Одет он был торжественно – черный фрак, тончайший кружевной шейный платок. Может, сегодня пятница и он все-таки пришел пригласить меня на свой бал?

– Добрый вечер, – еле слышно прохрипел я и поставил подсвечник на стол.

– Добрый, – севшим голосом ответил он. – Я пришел проверить, не привиделось ли мне, что вы ожили, Джон.

Какой чудесный светский разговор. Я кивнул, невольно выпрямив плечи, – в его присутствии мне не хотелось выглядеть скрюченным серым чудищем.

– И как это произошло? – спросил он, уже вернув себе самообладание. – Только я присяду, что-то ноги не держат.

Он прошел в столовую, где догорал камин, и я побрел следом, стараясь ступать как можно тверже. В присутствии лучшего из джентльменов умирать мне стало как-то неловко, я даже воротник поправил и откашлялся, чтобы голос лучше звучал. Граф сел в кресло у огня и ловко подложил дров в камин: ух ты, он и это умеет! Но знал бы он, какой грязный ирландский старик спал в этом кресле четверть часа назад, наверняка остался бы стоять.

– Расскажи мне все, – велел граф, тревожно глядя на меня. – Ничего, если мы будем на «ты»?

Я готов был не только разрешить ему называть меня на «ты», но и броситься ему на шею и обнять. Хоть кто-то пришел меня проведать и пожалеть, да не просто «кто-то», а ого-го кто! Я остался стоять, чтобы не так сильно хотелось упасть, и все ему рассказал – довольно кратко, потому что говорить было тяжело: про грабителя, про машину Бена в лодочном сарае. Мне нравилось, как он слушал меня: с чувством, остро и внимательно, сложив руки в изумительно стильных желтых перчатках на набалдашнике трости.

– Поразительно, – вздохнул он, когда я закончил. – Я был уверен, что тебя вернул танамор.

Ну, опять.

– Ирландский трилистник? Так это что, не сказка? – Я ошарашенно уставился на портрет отца. – Он правда его хранил?

– Я был уверен, что Джереми нашел способ от него избавиться еще много лет назад, но кто знает? – негромко ответил граф, тоже глядя на портрет. – Мне кажется, тебе очень пригодилась бы эта вещица, Джон. Тебе помочь ее поискать? У тебя, кажется, что-то с руками, так что я буду рад составить тебе компанию.

Мои руки и правда уже застыли с согнутыми пальцами, и я кивнул, от радости открыв в себе новые силы. Рано сдаваться. Мне так нужен был отец, и вот жизнь посылает того, кто его заменит, поддержит и выручит. Вдруг мы и правда найдем чудо, припрятанное в дальний ящик? Я правда в это поверил.

Мы ходили по комнатам и искали, искали. Сейф, шкаф, снова шкаф, бесконечные ящики. Столовая, гостиная, спальня, мамина комната. Первый этаж, второй. Ничего.

Я ковылял уже еле-еле, когда поиски привели нас на мой нелюбимый третий этаж, в мою нелюбимую синюю гостевую комнату. Пол здесь мерзко скрипел, ковер хранил следы моей крови, у стены стояли щипцы. Если бы я выжил, то навечно заколотил бы дверь в эту комнату.

Я начал обыскивать комод, а Гарольд подошел к письменному столу у окна. Пол под ним душераздирающе заскрипел, и что-то вдруг коснулось моей памяти – воспоминание о ночи, которую я старался забыть как можно основательнее.

Звук шагов. Гарольд ходил, чуть тяжелее ступая на одну ногу, – хромал от какой-то военной раны.

Звук шагов, от которого я проснулся в ту ночь, когда меня убили, был точно таким же: длинный скрип половиц под одной ногой и чуть короче – под второй. Я замер, не отходя от комода. Шаги, разбудившие меня. Шаги, которые я слышал, пока умирал. Я слышал их и сейчас.

Вот так я и понял, кто убил меня.

– Это были вы, – растерянно пробормотал я. – В ту ночь.

Наверное, умнее было промолчать о своем открытии, но компания Молли меня испортила – кажется, я слишком много времени провел с человеком, немедленно говорящим все, что думает. Гарольд поднял глаза, оторвавшись от простукивания столешницы, и какое-то время мы смотрели друг на друга.

Больше всего я поразился тому, что Флинн-то, оказывается, не врал. Он и правда не имел отношения к моей смерти – зря я думал, что он меня провел. Но легче мне от этого, конечно, не стало, наоборот. Видимо, тот же шок ощутила Молли, узнав, кто был виновником ее бед.

Я всегда подозревал, что правда – далеко не главное в жизни, и сейчас убедился в этом окончательно. Зачем, ну зачем я все понял? Лучше бы провел последние часы, радуясь тому, как бескорыстно Гарольд мне помогает. Было приятно знать, что кто-то готов меня спасать, – и вот, пожалуйста, теперь все испорчено.

Потом пришел страх. Я снова в той же темной комнате, с тем же человеком, который снова копается в ящиках. Уверен, что, будь я жив, сердце заколотилось бы, как бешеное, губы пересохли, руки задрожали. Но тело осталось неподвижным, дыхание – натужным и медленным, а бедное сердце и так делало, что могло, из последних сил перекачивая раствор.

Гарольд шагнул в мою сторону, и я выставил перед собой руки, не заорав от ужаса только потому, что это было бы лишней тратой сил. По той же причине я пропустил возгласы: «О нет», «Не может быть», «Как вы могли» – и перешел сразу к сути дела. Понимание этой самой сути снизошло на меня, как на Архимеда, воскликнувшего «Эврика!» в ванне.

– Я знаю, что вы ищете, – выпалил я. – Трилистник! Вы знали, что он здесь, потому и забрались тогда в дом. Но зачем он вам? Вы же живы! Или… нет? Вы привидение?

В голове у меня промелькнула версия событий, достойная ненаписанного романа великого Джона Гленгалла: Гарольда на самом деле вижу только я, а сам он скончался давным-давно и теперь ищет способ проникнуть обратно в мир живых. Но он покачал головой и виновато, печально улыбнулся.

– Нет, я жив. Но это ненадолго. У меня опухоль, и доктора говорят, уже ничего нельзя сделать.

Несостоявшийся Гленгалл-романист мгновенно сказал мне, что это тоже было бы удачной сценой: Гарольд признался в моем убийстве хотя бы тем, что ничего не отрицал. Я сглотнул, забыв, что слюны у меня теперь почти нет, и только противно подавился воздухом.

– Вы хотите найти трилистник, чтобы не умереть, – обморочно пробормотал я. – Но зачем… зачем вы убили меня?!

Гарольд шагнул ближе. Я шагнул назад.

– Да, я тебя ударил, – глухо проговорил он. – Но я не хотел этого, поверь. Я ведь не убийца. – Он выдавил слабую улыбку. – Убийство не на войне – всегда ошибка. Никогда не стоит делать того, о чем нельзя поболтать за бокалом вина в приличном обществе. Но я слишком много лет провел в армии, Джон. Тело среагировало быстрее, чем мозг. Мне так жаль, я еще ни о чем в жизни так не сожалел! Это была случайность, умоляю, прости меня.

Я попятился. Даже сообразив, что он искал в ту ночь, кое-чего я все равно понять не мог.

– Почему именно сейчас? – просипел я. – Если вам нужен трилистник, у вас было лет сорок, чтобы украсть его у отца.

Я продолжал пятиться и уже почти выбрался за дверь, но тут Гарольд опустился на стул, будто у него ноги подкосились. Сгорбленный, поникший силуэт в освещенной свечами полутьме.

– Ты очень проницателен, Джон, – негромко сказал он, сложив руки на набалдашнике трости. Я мысленно сделал пометку за ней следить: если Гарольд снова захочет меня ударить, наверняка ею и воспользуется. – Я был много лет уверен, что Джереми нашел способ избавиться от своего камня, – он такой хитрец! Но когда ты пришел ко мне, я понял, что камень все еще в вашем доме.

«Да как вы поняли, когда я сам не знал?!» – хотел я спросить, но эту мысль тут же смыла другая.

– От своего камня? А что, были другие?

Гарольд мрачно кивнул и откинулся на спинку стула.

– Танамор состоит из трех камней – ты ведь помнишь сказку? Джереми хранил только один из них. Второй – у меня, третий – у покойного Вернона Роуза. Уверен, ты хочешь узнать, как так получилось.

Он явно приглашал продолжить беседу, и я отрывисто кивнул, стараясь держаться как можно ближе к выходу. Вот будет смешно – нет, нет, не будет, – если я второй раз погибну в том же самом дверном проеме.

– Умирать очень страшно, – сдавленно начал Гарольд. – Я точно знаю, потому что однажды это со мной уже произошло – на ирландской войне, тридцать восемь лет назад. В чем-то мы похожи, Джон: оба получили по второму шансу. Мы были большими друзьями: я, Джереми и Вернон. Однажды при захвате какой-то глухой деревни, на которую наш отряд наткнулся почти случайно, меня тяжело ранили. – Он помолчал. – До сих пор иногда просыпаюсь в холодном поту, вспоминая, как из моего бедра льется кровь. Я перепугался до смерти. Думал, это конец, но оказалось, что нет. Джереми позже объяснил: местный, который нанес мне смертельную рану, защищая деревню, был очень подавлен тем, что сделал. Когда наши взяли поселение, он попросил Джереми и Вернона отнести мое тело в какое-то странное здание. Не знаю уж почему, но они послушались, – и там этот местный вернул мне жизнь, приложив к моей груди украшение из трех зеленых камней. Джереми и Вернон были потрясены: у меня не было пульса, а потом я вдруг открыл глаза.

– И что вы сделали, когда ожили? – пробормотал я, без сил прислонившись к косяку.

Никогда не думал, что буду всерьез вести подобный разговор, но жизнь полна сюрпризов.

– Я – ничего. А твой отец захотел оставить чудесный предмет себе. Не сердись на него, Джон. Мы были молоды и глупы, брали все, что плохо лежит. Кому не захочется иметь под рукой то, что может оживлять мертвых? Это казалось справедливо заработанным трофеем. Джереми забрал его, но еще до возвращения домой понял: хранить эту штуку – опасное дело. Тот человек из деревни предупреждал, а он не поверил: заклятие Мерлина существует, и каждый листок танамора медленно лишает владельца того, за что отвечает. Один – души, другой – разума, третий – жизни. Джереми испугался, попытался избавиться от трилистника, выбросить его, но тот возвращался. – Гарольд прерывисто вздохнул. – Мы были верными друзьями, да и немного завидовали его добыче. Я предложил разделить танамор на троих. Мы договорились, что, как только одному из нас понадобится трилистник, мы соберем его снова. Каждому достался один из камней, никто не знал, кому какой, эти зеленые камешки выглядят одинаково. Только годы спустя стало ясно, как легла карта. Вернон начал терять разум, твой отец – душу, а вот теперь мой камень постепенно лишает меня жизни. А мне ведь всего шестьдесят два! – Он опустил голову. – От камней нельзя избавиться, нельзя хранить далеко от себя или положить в банк, они возвращаются. Стремятся быть поближе к владельцам, чтобы питаться их силами. Не спрашивай, почему я решил, что Джереми как-то обошел эти чары. Долгая история, а время нам обоим дорого. Я был уверен, что, несмотря на заклятие, камня у него давно нет. А потом ко мне пришел ты.

Все это звучало безумно – и в то же время многое объясняло. Мой отец был суровым и холодным, муж Бланш, как и она сама, не дружил с головой, а Гарольду, видимо, недолго осталось. Так вот почему он был таким печальным на вечеринке! Я принял его худобу за стройность, цвет лица – за аристократическую изысканную бледность, а это все были признаки болезни.

– Я ни за что не хотел умирать снова, вот единственное, что я могу сказать в свое оправдание, Джон. – Гарольд виновато глянул на меня и отставил трость, прислонив ее к столу. – Я, как никто, умею наслаждаться жизнью, а она ведь и нужна тем, кто умеет ее ценить! Но из-за твоего отца, из-за того, что он украл ирландский трилистник, я обречен умереть так рано. Почувствовав, что смерть близка, я возложил бы танамор себе на грудь, и тогда он вернул бы меня к жизни, но для этого нужно собрать все три камня вместе. Да, я решил залезть к тебе в дом, чтобы поискать камень, а ты меня застал, и… Это было какое-то затмение, влияние момента! Но я готов все исправить. – Он твердо посмотрел на меня и встал. Я нервно дернулся назад. – Единственное, что я могу для тебя сделать, – помочь найти камень, который твой отец где-то спрятал. Мы должны действовать вместе, Джон. У твоего отца уже не было души, потому он и не сказал ни тебе, ни брату, какое сокровище хранит. Я очень хочу выжить, но у меня разрывается сердце, когда я вижу тебя таким. Я понял: тебе трилистник нужнее, ты ведь так юн. Давай найдем камень, а потом я отдам тебе свой. Мы возьмем у Бланш камень ее мужа, соберем все три вместе и вернем тебя к жизни. Настоящей жизни. – Он стремительно подошел ко мне и схватил за обе руки. Я чуть не завопил, но он просто погладил их, умоляюще глядя на меня. – Я совершил страшную ошибку, но я ее искуплю. Позволь тебе помочь.

Конечно, следовало бы сказать что-нибудь вроде: «Ни за что, вы убили меня, уходите». Но когда смерть так близка, месть уже не имеет значения, – это я понял еще на этапе Флинна. А содействие в поисках мне совсем не повредило бы. Я настороженно смотрел Гарольду в глаза, пытаясь понять, в чем подвох, но он казался таким расстроенным, что у меня даже разозлиться не получилось. Да и если бы он хотел убить меня снова, он бы уже это сделал, а не гладил бы мои холодные ладони, нежно, как отец, касающийся больного сына.

– Давайте начнем, – прохрипел я.

Мы искали не меньше часа. Перерыли уже известные тайники, нашли парочку новых. В них обнаружилось двадцать фунтов, мамины серьги, золотое пресс-папье и ни одного камня, напоминающего сердце или лепесток клевера.

В конце концов из сил выбились мы оба – и мертвый, и больной.

– Думаю, стоит поменять планы и начать с камня, который лежит где-то у Бланш, – тихо сказал Гарольд, вытирая платком взмокшую шею. – Позже снова вернемся к вам.

Я чуть не взвыл от усталости.

– А вы у нее уже спрашивали?

– Боюсь, спрашивать о чем-то милую Бланш бесполезно. Она всегда говорит правду, но совершенно не о том, что ты хотел бы выяснить. Однако я надеюсь, что она войдет в твое положение и сумеет сосредоточиться. Ты так молод, а у нее нет своих детей. Думаю, при виде тебя ее сердце растает.

«Или остановится», – уныло подумал я, глядя на свои жуткие руки, но возражать не стал.

В соседнее поместье идти пришлось пешком, – а я-то втайне надеялся, что Гарольд приехал на каком-нибудь самопередвигающемся экипаже без лошадей и я смогу немного отдохнуть. Дорога, освещенная газовыми фонарями, показалась мне бесконечной. Снег все еще шел, но даже сквозь его милосердную пелену на меня косились прохожие. Я не сразу сообразил почему: оказалось, я не надел ни пальто, ни цилиндр. Видимо, они удивлялись, что я не мерзну, но мне было одинаково холодно всегда, так что сначала я и не заметил своей оплошности.

Сам Гарольд был в черном плаще из какого-то удивительно мягкого на вид материала и в отличном атласном цилиндре. Я косился на графа всю дорогу и тщетно пытался представить, как он открывает ночью наши вечно незапертые двери, обыскивает дом, а потом запускает в меня каминными щипцами. О таком и думать-то неловко, Гарольд – образец джентльмена. Ему кивали из окон экипажей, его уважительно приветствовали богато одетые прохожие, стараясь не обращать внимания на уродца, плетущегося рядом с ним. Мне пришло в голову, что Гарольд, похоже, в истинном отчаянии, иначе ни за что не пошел бы по улице в сопровождении такого, как я.

Это так странно: умом я точно понимал, что он убил меня, но в душе переживал за его репутацию и волновался, как бы не доставить ему лишних неудобств. На секунду мне пришло в голову, что я ничем не лучше Молли, которая готова была оправдать Флинна, пока тот совсем не разошелся, но я тут же отогнал эти мысли. Что за глупость! Где бродяга Флинн – и где великолепный граф Ньютаун! Это ведь совсем не одно и то же, у графа были веские причины поступить так, как он поступил. Он спасал свою жизнь, да и потом, именно мой бездушный папаша втянул его в несчастья.

Ворота поместья леди Бланш были заперты. Я успел с ужасом представить, как снова лезу через забор, но тут Гарольд вытащил из кармана ключ и невозмутимо отпер ворота.

– Откуда он у вас? – спросил я, бредя вслед за ним к дому.

– Сделал после смерти Вернона, чтобы навещать бедную Бланш. Она душевно нездорова из-за камня, который хранит, – спокойно ответил Гарольд, скользя взглядом по темным окнам.

Еще неделю назад у меня язык не повернулся бы задать джентльмену такой вопрос, но сейчас, в темном саду, изрытом знакомыми канавками, из-за которых я постоянно оступался, я все же спросил:

– А леди Бланш знает, что у вас есть ключ?

Гарольд коротко взглянул на меня в полутьме. Мне вдруг стало жутко до одури, но отступать было поздно, умирать не хотелось, в этом я Гарольда понимал.

– Конечно, – сказал он. – Конечно знает.

Леди Бланш обнаружилась в гардеробной. Такса лежала у ее ног и при нашем появлении только прижала уши, будто хотела показать, что не одобряет нас, но у нее нет сил об этом заявить.

Комнату освещал камин. Дрова в нем были аккуратно сложены домиком, и я с болезненной ясностью понял, что огонь развела Молли: точно так же были сложены поленья в моем камине, который она сегодня разожгла. А вскоре я увидел еще одно доказательство того, что Молли здесь побывала. Леди Бланш любовалась собой перед высоким зеркалом, а в ушах у нее красными искрами сияли тяжелые рубиновые серьги. Ожерелье из тех же камней таинственно переливалось на ее шее, ловя отсветы камина.

Самой Молли нигде было не видно. Я с надеждой подумал, что она вот-вот заглянет в комнату, и рассердился на себя за эти мысли. Молли ушла по собственному желанию, так что, где бы она ни была, там ей явно лучше, чем рядом со мной. Ну и пожалуйста. Мне все равно.

Неловко было вваливаться к человеку – и особенно к даме – прямо в гардеробную, пусть даже такую просторную, но слуг, которым можно доложить о своем приходе, не было, а сюда Гарольд прошел безошибочно, словно точно знал, где искать вдову друга в этот час.

Увидев нас, леди Бланш растерянно улыбнулась.

– Бонжур, джентльмены! Кто вы такие? – спросила она, из чего я сделал вид, что чувствует она себя не очень-то хорошо, раз не узнала ни меня, ни графа, которого уж точно встречала неоднократно.

Я собирался объяснить, кто мы и что нам нужно, но Гарольд уже подошел к ней, взял за плечи и развернул к себе. Леди ахнула.

– Бланш, дорогая, у меня нет на это времени, – с нажимом произнес Гарольд. – Мы должны помочь вот этому юноше. Где камень?

Улыбка леди Бланш показалась мне нарисованной: безжизненная полукруглая линия под испуганными глазами.

– Какой камень? Мы знакомы?

– Зеленый камень в виде сердца. Тот, что твой муж привез с войны много лет назад. Умоляю, хватит уверять меня, что не знаешь, о чем речь. Ты, конечно, сумасшедшая, но не настолько. Я по глазам вижу: ты меня понимаешь.

Не знаю уж, что он там разглядел в ее глазах, по мне, она выглядела просто растерянной, как ребенок, которого строго допрашивают взрослые. Я решил вмешаться.

– Леди Бланш, вы меня совсем не помните?

– Конечно помню, Джереми, как не помнить? – Она выдавила дрожащую улыбку. – Мой Вернон очень ценил твою дружбу. Так жаль, что ты умер!

Никакого внутреннего противоречия в своих словах она, похоже, не видела. Я заколебался, не зная, что ответить, и тут Гарольд сделал то, чего я не ожидал совершенно. Он схватил леди Бланш за спутанные, кое-как подколотые на затылке волосы и подтянул к себе.

– Мне надоело задавать тебе один и тот же вопрос. Все это повторялось слишком много раз. Я устал.

Леди Бланш издавала какие-то жалкие, высокие звуки, ей было больно, но рука у Гарольда не дрожала. Он намотал на запястье ее встрепанные распустившиеся космы, чтобы она не могла даже двинуться.

– Понимаю, с головой ты не дружишь, но, Бланш, золотая моя, я ведь объяснял тебе. Если отдашь мне камень, он перестанет отнимать твой разум, и у тебя, возможно, прояснится в мозгах. Что в этом плохого? Я чувствую: ты меня водишь за нос и просто не хочешь его отдавать. Мне надоело. Сегодня твой последний шанс сказать, где камень. Считаю до трех. Один.

Леди коротко, нервно хохотнула, будто пыталась загладить неловкость на светском приеме: ах, простите, этот гость такой неуклюжий, мои волосы случайно запутались в его руке, но мы сейчас все уладим.

– Два, – сказал Гарольд и подтащил ее ближе к огню. Леди Бланш оступилась и упала, едва не ударившись головой о камин. – Говори.

Он по-прежнему стоял, а ей не давал подняться: так она и сидела на ковре, цепляясь пальцами за ворс.

– Тебе нужен камень? – Леди Бланш попыталась сосредоточиться изо всех сил. – У меня их много, и таких красивых! Но тебе нужен какой-то особенный. Зеленый!

Гарольд ждал, крепко сжимая руку на ее затылке, а она бормотала, зачарованно глядя в огонь:

– Зеленый, зеленый камень, зеленый, как море. Или как лес? Море бывает зеленым? Я не помню.

Она издала тихий, высокий смешок, и на секунду мне показалось: она все помнит. Она знает, где камень, и сейчас отдаст его нам.

– Три, – сказал Гарольд, и в следующую секунду очень много всего произошло.

Глава 11

Чувство финала

Гарольд дернул леди Бланш за волосы и приложил ее лбом о камин. Я в последнюю секунду успел броситься к нему, но двигался слишком медленно и не успел: раздался глухой стук, и только потом я схватил графа за руку.

Такса тихонько завыла. Леди Бланш опустилась на ковер, всхлипывая и прижимая руку к разбитой брови. Кровь текла между пальцами и капала на пол. Капли вспыхивали в свете камина, точь-в-точь как рубины.

– Хватит, – проскрипел я, дрожа от усилий, потому что рука Гарольда, которую я держал за локоть, по-прежнему тянулась к леди.

Он повернулся ко мне. Я надеялся, что вид у него будет пристыженный, как у приличного человека, который не удержал себя в руках, но лицо его было холодным и решительным, как у солдата, идущего в бой.

– Не мешай, дурак, – проговорил он, задыхаясь: похоже, состояние здоровья все-таки не позволяло ему делать такие усилия. – Это ради тебя. Она почти сказала.

Ему чуть не удалось сбросить мою руку, но я упрямо сжал пальцы.

– Хватит, – повторил я и взглянул на леди.

Меня испугало то, как она тихо и послушно сидит на ковре: не возмущается, не кричит, не протестует. Я потянулся к ней свободной рукой, чтобы помочь встать, и Гарольд воспользовался этим, чтобы внезапно ударить меня в челюсть. Я был поражен тем, какая у него сила удара, несмотря на благородные седины.

Я отлетел и растянулся на ковре – ну почему я стал таким возмутительно легким! Больно мне не было, но в челюсти что-то щелкнуло и перекосилось. Ощущать челюсть не на месте было так противно, что я взялся за нее и, всхлипнув от отвращения, рывком поставил на место. Гарольд поморщился от звука, но не обернулся. Он подошел к леди Бланш и оторвал ее руки от лица.

– Где камень?

– Граф, – просипел я и сам удивился, как нечетко звучит голос: приключения челюсти, к сожалению, даром для нее не прошли. – Я тронут тем, как сильно вы хотите мне помочь, но это уже слишком. Идемте отсюда.

Он даже ухом не повел – дал леди Бланш пощечину, размазав кровь по щеке, и с нажимом сказал:

– Сегодня я не уйду, пока не скажешь.

В этот момент мир стал кристально ясным. До меня дошли разом три вещи.

Первая: он спрашивал ее о камне неоднократно, возможно, теми же методами.

Вторая: если это в человеческих силах, на сей раз он действительно добьется ответа, потому что терять ему больше нечего.

Третья и основная: мой герой граф Ньютаун – подонок.

Он не собирался отдавать мне камни, ему не было стыдно, сердце его не разрывалось при виде меня. Гарольд меня провел. Я размяк, поверил ему, обыскивал с ним за компанию свой дом, вот болван! А ведь если бы мы что-то нашли, я бы тут не сидел, он бы сразу от меня избавился.

И еще. Кое-чего о своей смерти я не хотел помнить, старался загнать поглубже, но все равно помнил: он ударил меня не один раз. Два. Один еще мог быть истерическим жестом, но второй был хладнокровным, расчетливым. Гарольд боялся, что я узнаю его, подниму крик, позову слуг. Проще было добить меня, чем разбираться с последствиями.

Ирландцы, которые не пошли с Флинном, были правы: тот, кто способен один раз ранить человека и бросить его умирать, легко сделает это снова. Богатые и бедные, похоже, не очень-то различаются, когда они убийцы.

Это открытие меня подкосило. Я и сам был тем еще притворщиком, но то, что кто-то мог притворяться настолько хорошо, было ново и ужасно, словно я увидел себя в кривом зеркале. Быть внешне безупречным, всем нравиться, уметь скрывать свои чувства – все, о чем я мечтал, оказалось фальшивкой. Я так хотел походить на Гарольда и вот теперь смотрел, как он трясет леди за плечи с той же варварской, бездушной жестокостью, с какой убил меня. Раньше мне казалось, что все уродливое и грязное происходит среди бедняков, в местечках вроде Фоскада, но оказалось, что в великолепных особняках бывают случаи ничуть не лучше. У жестокости нет класса, нет квартала, нет финансового положения, и никакие стены, даже самые красивые, не могут от нее защитить.

Мои благородные размышления, похоже, чересчур затянулись – Гарольд успел еще раз ударить леди по лицу, а она – бессвязно повторить ему, что разных камней у нее очень много.

И тогда я встал. Даже, я бы сказал, гордо поднялся. На красивую длинную речь времени не было, поэтому я ограничился краткой. Подобрался к Гарольду со спины, ухватил его обеими руками за фрак и потянул, как крестьяне в полях тянут репу или что там они еще выращивают. Он обернулся ко мне, как к надоедливому ребенку.

– Вы не джентльмен, – строго сказал я.

Он уставился на меня, и даже сейчас, когда его подлинная природа выступила сквозь благородную оболочку, я невольно залюбовался его внешностью. Седые пряди красивым завитком падали на лоб, морщины у рта придавали лицу мужественности, жестокая гримаса ничуть не портила прекрасную лепку лица. «Здесь покоится граф Гленгалл: ценитель прекрасного, защитник угнетенных, храбрец». Да, такое надгробие меня вполне устроит, и даже врать почти не придется.

Гарольд ударил меня кулаком в живот – без злости, просто пытался от меня отвязаться. Я криво улыбнулся. Как удобно, что я не чувствую боли.

– Бить дам головой о камин – крайне неучтиво. Вам так не кажется? – спросил я, чтобы немного потянуть время и решить, как действовать дальше.

Но решить я ничего не успел, потому что граф молча продемонстрировал, насколько годы в армии полезнее учебы в пансионе. Он врезал мне кулаком в ухо, и я снова отлетел на ковер, выплюнув на грудь немного раствора. Ух ты, и опять нисколько не больно! Я встал, наклонился и боднул его головой в живот. Сил во мне, может, было и немного, зато точность оказалась отменной. Гарольд охнул и зашипел, а я воспользовался этим, чтобы обхватить его, прижав ему руки к туловищу.

Леди Бланш взвинченно хихикнула, сидя на ковре. Такса скулила в уголке и даже не пыталась помочь мне спасти хозяйку. Гарольду удалось сбросить мои руки, но я не стал терять время и укусил его за запястье. Он вскрикнул от неожиданности. Оживленное тело очень слабое и легкое по сравнению с живым, но зубы у меня были не хуже, чем у прочих. Гарольд ударил меня по лицу. Я его снова укусил. Никогда не думал, что джентльмены могут опуститься до столь низкого общения.

Конечно, профессиональные боксеры были бы невысокого мнения о нашей потасовке, но мне удалось добиться главного – держать Гарольда подальше от леди. Во время драки с Молли я берег тело, рассчитывая, что оно будет нужно мне еще очень долго, но сейчас на меня навалилось отчаянно острое чувство финала. Все подходит к концу, так или иначе.

Наша драка, например, закончилась следующим образом – я бы с гордостью рассказывал об этом потомкам, если бы ожил и снова получил возможность их завести. Я попытался расцарапать Гарольду лицо (не очень успешно), а он воспользовался тем, что я отвлекся от его рук, ловко взял меня за голову и с силой повернул ее в сторону, свернув мне шею.

В шее душераздирающе хрустнуло. Я почти почувствовал боль и уж точно – шок, растерянность и ужасную неправильность того, что моя голова теперь смотрит строго направо, а не вперед. От такого вполне можно было умереть второй раз – в голове зазвенело, словно раствор теперь затекал в нее хуже. Я невидяще таращился в пустоту, а Гарольд сбросил меня в ближайшее кресло и, похоже, решил проследить, чтобы на этот раз я умер как следует. Он без всякого раскаяния стоял надо мной, а я знал, что нужно сделать, но не мог себя заставить. Чтобы набраться решимости, я думал вот о чем: мой отец командовал полком, мой брат – великий изобретатель, способный оживлять мертвых (ладно, не полностью, но все-таки!), трусом никто из них никогда не был. Я представил, как они говорят мне: «Давай, Джонни! Не будь размазней, ты справишься, не позорь нашу семью храбрецов».

Их голоса даже в мыслях звучали неприязненно и грубо, и все же я улыбнулся про себя: одна крупица любви, пусть и воображаемой, придала мне веры в себя. Я взялся обеими руками за голову и рывком повернул ее на место. Хруст был отвратительным, но мне сразу стало легче, в голове прояснилось: прав был Бен, голова у меня удивительно крепкая, да и шея, кажется, тоже! Неудивительно, что вторые сутки подходят к концу, а я все еще жив. Гарольд вытаращил глаза, и я широко улыбнулся. При виде его ошарашенного лица мне впервые понравилось быть мертвым.

И тут Гарольд жутко захрипел и схватился за сердце. Я испугался. Мои жалкие удары вреда ему не нанесли, но то, как я вправил себе шею, похоже, могло его убить. Он с хрипом осел на ковер, хватаясь рукой за грудь. Вот я знал, знал, что рано или поздно кто-то при виде меня умрет от страха!

– Дышать… Тяжело… – простонал Гарольд, сжав на груди рубашку. – Помоги… мне.

У меня мелькнула мысль, что, когда я сидел с разбитой головой и просил о помощи, что-то он не очень спешил, но я великодушно решил об этом не вспоминать. Несмотря ни на что, больно было видеть, как граф корчится на ковре, – все же он и в самом деле болен и стар. Леди Бланш не двигалась, но жадно наблюдала за происходящим. Судя по восхищению на ее лице, я сделал вывод, что поддерживала она все-таки меня и помогать Гарольду не имела ни малейшего желания, даже когда он простонал:

– Расстегни… воротник…

Он страшно закашлялся, прижав ко рту край шейного платка, и я с ужасом увидел, что на платке осталась кровь. «Кровь – удивительная жидкость, настоящее чудо», – сказал Бен, и снова, как в переулке с Молли, мне стало тошно от вида того, как эта удивительная жидкость покидает живое тело. Я наклонился к Гарольду и стал развязывать ему шейный платок. Пальцы не слушались, я сосредоточенно распутывал узел и пропустил момент.

Судя по всему, раненый волк все-таки остается волком. Гарольд плавно встал, выкрутил мне руку назад и куда-то яростно потащил, толкая в спину. Дышал он натужно и хрипло, так что его немощь была не совсем притворной, и все же как он ловко меня провел! Я попытался освободиться, но куда там. Он был силен, жив и зол и руку мне выворачивал так, будто сто раз подобное с кем-то проделывал. Когда я сообразил, куда мы движемся, было поздно: он распахнул дверцу платяного шкафа, втолкнул меня туда и повернул торчавший в двери ключ.

План был хороший, я бы и сам такой придумал: как меня убить, Гарольд не понимал и решил просто запереть там, где я ему не помешаю. Я сполз вниз по дверце и прижался глазом к замочной скважине, но через нее ничего было не разглядеть, ключ торчал снаружи, загораживая обзор. Тогда я приник к дверце ухом, пытаясь расслышать, что происходит в комнате, если уж не могу увидеть.

– Скажешь? – спросил Гарольд.

Мне, конечно, не хотелось нанести ему настоящего вреда, и все же отрадно было слышать, что наша возня для него даром не прошла: дыхание было натужным и громким, в горле хрипело.

– Чудесная погода, – сказала леди с неуместной гордостью, словно мое заступничество придало ей сил. – Думаю, пора доставать коньки. О, какой замечательный снегопад! Взгляни в окно, Вернон, сердце мое. В такие дни я особенно сильно жалею, что у нас нет детей.

Я зажмурился. Вот сейчас он ее убьет, а я не смогу помешать. В комнате было тихо, слышалось только болезненное дыхание Гарольда и скулеж таксы.

– Ну что ж, до завтра камень никуда не денется, – сказал он наконец в перерывах между надрывными вдохами. Леди Бланш, судя по звякающим звукам, снова начала примерять перед зеркалом какие-то украшения. – Думаю, сегодня у тебя в голове уже не прояснится, уродец все испортил.

Уродец, значит. Вот это было больнее, чем сломанная шея.

– Рубины мне все-таки невероятно идут, – ответила леди Бланш. – Мое любимое ожерелье. Как чудесно, что милая Молли нашла его.

– Где камень, Бланш? – Гарольд все-таки попытался еще раз.

– Камень? У меня на шее, конечно. Смотри, какой крупный. Дивный рубин!

На этом Гарольд, к счастью, решил, что результата не добьется.

– Гости, наверное, уже собираются, мне пора идти. – Он закашлялся. – А тебе пора прилечь. Иди отдохни у себя в спальне.

– Ты такой заботливый, Вернон, – прощебетала леди. – И правда, прилягу. Так болит голова!

По ковру простучали ее легкие шаги, за ними последовал топот таксы. До меня дошло: Гарольд отослал леди Бланш, чтобы она не вспомнила, что у нее в шкафу кто-то сидит, и не вздумала меня освободить. Умно.

– Прощай, Джон, – сказал голос Гарольда совсем близко к шкафу. Я едва не подскочил. – Ты сам мне сообщил, что жить тебе осталось меньше суток, так что вряд ли мы еще увидимся. К счастью, твой вид навел меня на мысль, как найти ваш камень. Рано или поздно я их соберу, не волнуйся. – Он снова закашлялся, жалко и мокро, но заткнуться это его не заставило, и он прибавил: – Надеюсь, у тебя там много нарядов. Можешь коротать время, примеряя платья нашей дорогой леди. Счастливо оставаться.

Вот саркастичный мерзавец! То, что я вечно навожу его на какие-то светлые мысли, сам того не замечая, мне совсем не понравилось. Простучали шаги, но вышел он не в ту же дверь, что леди Бланш, – уже неплохо. Я попытался звать на помощь – вдруг леди обо мне вспомнит, – но голос совсем сел, и получилось только какое-то невнятное мяуканье.

Я свернулся на дне шкафа. Тут было тесно и темно, если не считать контура дверцы, едва обозначенного светом камина. Вокруг меня шуршала ткань бесконечных платьев, висящих на вешалках, явно очень старых. Живой человек наверняка давился бы пылью, а мне оставалось только давиться грустью. Один раз я умер на пороге темной гостевой комнаты, второй раз умру в темном шкафу, все такой же одинокий, никем не любимый и не оплаканный, никому не нужный. Пора было сделать то, чего добивалась от меня Молли: признать правду.

Она состояла в том, что наказан я почти справедливо и красивой памятной доски не заслуживаю. Между моментом, когда Гарольд начал свой допрос, и мгновением, когда вмешался я, было несколько ужасных секунд, когда я готов был стоять и смотреть. Позволить ему добиться своего любыми способами. Я жаждал выжить, и больше меня ничего не интересовало.

Так что Гарольд прав, мы похожи, и не тем, чем мне бы хотелось: не красотой, не манерами, не умением одеваться, а тем, что мы оба – беспринципные эгоисты, которым наплевать на благородный девиз школы лорда Спенсера. Ставить служение другим выше собственных интересов я не способен. Вот она, правда, в которой я не смог бы признаться ни самозабвенному исследователю Бену, ни увлеченной садоводством Молли, ни изобретателю Майклу, никому. Мир не очень-то много терял, лишаясь меня.

Мне было жаль себя, а еще больше – всех прочих Джонов Гленгаллов, которые получились бы куда лучше меня, а теперь вынуждены умереть в моей компании. Джон-художник, рисующий бедняков, Джон-врач, лечащий смертельные болезни, Джон-журналист из «Таймс». Джон-хореограф, поставивший танец умирающего ворона, Джон-изобретатель, соратник своего гениального брата, Джон-писатель, создавший, может, никому и не нужный, но все-таки целый жанр книг с разоблачением преступников. Все это неслучившееся будущее, которое доступно живым в любую минуту, для меня уже почти исчезло. Никто не оплачет ни меня, ни тем более других, несуществующих Джонов. Никому нет дела, никто не придет попрощаться и обнять меня. Мне стало больно – почти по-настоящему, потому что еще одна правда в том, что…

– Я мертвый, – прошептал я. – Я не оживу.

Чтобы вытянуться в полный рост, как положено мертвецам, тут было слишком мало места, поэтому я свернулся в клубок и обнял себя за плечи. Мне хотелось почувствовать покой, как в детстве, когда мама поправляла нам с Беном одеяла перед сном, а отец тихо пел. Я улыбнулся, вспомнив, какой песней он нас усыплял.

– Файонн помер, после ожил, спать спокойно он не может, – еле слышно пропел я, поглаживая себя по плечу. Раньше мне противно было касаться этого тела, но теперь мне даже было его жаль. – Совесть просит дать ответ. Грешникам покоя нет, – шептал я. Что же там было дальше? – Где ты спрятал, что имел, ценности куда ты дел? Россыпь золотых монет, прялку, собственный портрет, гобелен с крылатым львом, камни, что горят огнем. Просыпайся, дай ответ! Грешникам покоя нет.

Ох, ну и дурацкая песня! Я смутно помнил, что там бесконечное множество куплетов, в которых перечисляются вещички, которые скупой Файонн припрятал от жены и детей. Наверное, из-за монотонности отец и пел ее в качестве колыбельной: чаще всего мы засыпали, не дождавшись куплета о том, как он наконец показал домашним, где зарыл ценности («Да под яблоней в саду, там, где их легко найду»). После этого список вещей перечислялся заново, – очевидно, чтобы те, кто еще не заснул, немедленно это сделали.

У меня сжалось сердце. Когда-то давным-давно отец не был таким черствым, – наверное, камень души правда существует и с годами сделал его таким. Вдруг он потому и был к нам так равнодушен, а не потому, что мы плохие сыновья? Вдруг он…

Я сел так резко, что с вешалки на меня упало одно из платьев леди Бланш. Возможно, то, что пришло мне в голову, – чепуха и бред угасающего рассудка, но если нет, если это правда, то я…

– Знаю, где ты спрятал камень, – прошептал я, выпутываясь из-под платья (ткани я мог даже в темноте определять, и конкретно это было из атласа).

Не под яблоней, не в саду. О, если это правда, то как же умно! Джереми Гленгалл был хитрецом, и после его (и своей) смерти я узнал его куда лучше, чем при нашей общей жизни. Как будто он наконец-то снизошел до того, чтобы помочь сыну, протянул ему руку сквозь границу, отделяющую мертвых от живых.

Рано сдаваться. Нужно выбраться отсюда, найти камень, – неважно, что я понятия не имею, где два остальных, главное – у меня снова появилась цель. Похоже, так долго я продержался не только благодаря своей крепкой голове, но и благодаря жажде жизни. Я отсюда выберусь, и никакой шкаф не помешает мне сдвинуть дело с мертвой точки. Сдвинуть тело с мертвой точки, ха.

Можно было даже не мечтать выбить дверь силой, поэтому я сосредоточился на прочих вариантах. Например:

Раскачивать шкаф, пока он не упадет и не развалится (провал: я был очень легким, а шкаф стоял крепко).

Колотить ногами в дно шкафа, надеясь, что оно старое и вывалится (провал: дно держалось куда крепче, чем мои ноги, которые через минуту наотрез отказались прилагать такие ужасные усилия).

Звать леди Бланш (провал: голос у меня стал едва слышный, а леди, похоже, ушла далеко, и в доме было тихо).

А потом я посмотрел на свои мертвые руки. Усохшие, серые, истончившиеся – кости, туго обтянутые кожей. Наверное, раствор Бена постепенно испарялся, вот почему я все время чувствовал сухость во рту.

Пять минут назад я сказал бы, что эти руки – ужасный, невыносимый кошмар, но теперь я смотрел на них как на полезный инструмент. Дверца была старая, с крупной замочной скважиной. Я протиснул в скважину указательный палец и легко коснулся бороздки на конце ключа. Собирался вытолкнуть его, но тут сообразил, что дверца тогда останется заперта, а значит, надо действовать по-другому. Сжав вместе указательный и большой палец, я протолкнул их в замочную скважину, втиснул так, что они аж выгнулись. Живым боль помогает беречь тело, но передо мной таких преград не стояло, и я мог изгибать пальцы под разными углами, сдирая кожу о железные внутренности замка. Главное – ухватить конец ключа. Есть! Я осторожно сжал металлический штырек и, едва не ломая себе кости в таком тесном пространстве, повернул ключ. В замке щелкнуло. Я вытащил покореженные пальцы и с замиранием сердца толкнул дверцу. Она со скрипом открылась, и я тихо засмеялся от счастья.

Пошатываясь, выбрался из шкафа и побрел к двери в коридор, через которую мы с Гарольдом вошли сюда целую вечность назад. Я распахнул ее – и всем телом натолкнулся на Молли, которая влетела в комнату как ураган.

От неожиданности я взвыл как помешанный. Шагов я не слышал, Молли будто с неба свалилась, неужели и я хожу настолько тихо? Да и вид у нее был такой, что любой бы испугался: безжизненные темные волосы рассыпались по плечам, как у утопленницы, вокруг глаз – синеватые круги, одежда вся в грязи. И все равно, как же я был счастлив ее видеть!

– Молли, – выдохнул я.

– Мистер!

Она оскалила в улыбке серые зубы и даже раскинула руки, будто собиралась меня обнять, но вот это было уже лишнее, поэтому я сделал вид, что не заметил, и чопорно поправил воротник.

– Ой, как вы поломаны-то! – воскликнула она. – Что тут случилось?! У меня дело вот как было: я отдала леди Бланш все вещи, что украла, ох, она такая милая, все повторяла, как рада, что Смерть меня пощадила! Помнит вас, видать! В общем, она стала на свои рубины любоваться – очень им рада была, – а я пошла в сад, легла на землю и стала прощаться с миром. Помирать, стало быть, приготовилась. И тут вижу издали: вы идете! С кем-то вместе. Вас-то я по походке колченогой узнала, а второго мужчину раньше не видала. Ну я как подскочу! Леди Бланш говорила, к ней в кошмарах приходит высокий худой джентльмен и мучает ее, вот я и решила: что, если это он? Злой призрак какой-нибудь, мало ли с кем вы там повелись, когда я ушла. Лежу я, лежу, а потом высокий один вышел. Жду – вас нету! Ну я и раздумала умирать, отложила это пока. Думаю: мало ли что с вами, надо бы проверить.

Она, кажется, так испугалась, что забыла свою печаль по Флинну, – трещала без остановки, перегородив мне путь, словно боялась, что я сейчас сбегу. Ох, как же я скучал по ее бесхитростной болтовне.

– Я рад тебя видеть, – храбро сказал я, когда сумел вставить хоть слово.

– Ой, да и я вас, мистер. Извините уж, что бросила одного. Я…

И тут она увидела подсохшие следы крови на светлом ковре. Посмотрела на меня. Вспомнила, что кровоточить я никак не могу, и издала гневный вскрик:

– Где леди?!

– Послушай, мне некогда, я понял, где искать ка…

– Некогда? Где она? Тут кровь! – заорала она так, что я чуть не оглох.

В ее отсутствие я уже отвык от того, как она громко выражает свое мнение. Молли умчалась на поиски, и я собирался выйти за дверь, а оттуда отправиться в свой особняк. Повидались, и отлично, но теперь мне пора заняться чрезвычайно важным делом своего оживления: вдруг одного камня хватит? Но тут Молли в какой-то из соседних комнат издала очередной вопль, и я испугался. Что, если леди Бланш до сих пор истекает кровью? Что, если она даже… даже… Ох.

Я спешно заковылял в ту сторону, где скрылась Молли. Анфилада комнат была темна, но впереди трепетал слабый свет. Леди Бланш, как оказалось, была в спальне. Молли торопливо зажигала свечи в подсвечнике, такса виляла хвостом, сидя прямо на кровати.

Леди лежала на подушках прямо как была, в бальном платье и рубинах. Нос у нее распух, но она явно была жива, даже улыбалась. У меня вырвался вздох облегчения. Похоже, Молли завопила от радости – поди разбери этих ирландцев, по какому поводу каким именно голосом они орут. Молли закончила со светом и погладила руку леди Бланш.

– Ох, как вас угораздило? Об шкаф, что ли, опять приложились? Пойду холодной воды найду.

– Дитя мое, не уходи! О, а вот и Джереми. – Леди заметила меня и томно протянула ко мне руку. – О, милый друг. Как же редко ты теперь заходишь!

– Я не Джереми, я его сын, – сказал я.

После пережитого в шкафу ужаса от своего сходства с Гарольдом я решил говорить людям только правду – он-то уж точно так не поступает.

– Да-да, я помню, Джереми, у тебя прелестные мальчики! – Леди нежно заулыбалась, сжав рукой ожерелье. – Вернон всегда немного завидовал, что у тебя есть дети. А ко мне опять приходил тот… Как же его зовут? Ваш враг. Мне показалось, ты был с ним, но мне много чего кажется. Конечно, ты не стал бы теперь с ним общаться.

Я откашлялся, чтобы поменьше хрипеть. Правду говорить, конечно, приятно, но иногда можно и приврать слегка, если это ради дела.

– Гарольд Ньютаун – мой враг? – спросил я, стараясь голосом походить на отца. – Как странно! Я ведь бывал с семьей у него на вечерах.

– Ты все надеялся, что он исправится, но плохих людей не исправить, дорогой мой. – Она вздохнула, продолжая поглаживать ожерелье. Молли суетилась вокруг, поправляя подушки и одеяла. – Я рада, что ты пришел. Думаю, мне пора к Вернону. Я так по нему скучаю! Он велел это хранить, но я ужасно устала, тот человек все приходит, и мне нет покоя. Умоляю, забери, пока в голове у меня хоть немного прояснилось. – Она дрожащими руками расстегнула ожерелье и протянула мне. – Я часто путаю людей, вдруг я потом отдам ожерелье кому-то другому, приняв его за тебя? Не хочу так подвести Вернона. – Голос ее стал невнятным. – Возьми, пока я в своем уме, дорогой. Ко мне недавно являлась сама Смерть, но не забрала меня. А если она вернется и я ее не узнаю? О, это было бы ужасно! Надеюсь, она представится, когда придет снова.

Леди настойчиво вложила мне в руки свое украшение. Я вздохнул. Ну и каша у нее в голове! Зачем мне ее рубины? Ожерелье было тяжелое, сложно сделанное, с множеством красных камней разного размера в гнездах из тонко плетенных золотых нитей. Особенно впечатлял невероятно крупный рубин в центре – я и не знал, что такие бывают. Неудивительно, что Флинн захотел наложить на него лапу, когда Молли описала ему сокровище хозяйки.

Я провел своим ничего не чувствующим пальцем по камню. Наверное, он был холодным и гладким, с четкими гранями. На его золотой рамке справа находился маленький выступ – ну и безобразие, не могли такому роскошному камню сделать обрамление без зазубрин. Я присмотрелся – и понял, что выступ тоже сделан очень тонко: крохотный штырек, раздвоенный на конце, как ласточкин хвост. Ухватиться за него могли разве что детские пальцы – или такие тонкие, как мои. Я повернул его на себя. Ничего. Попробовал в другую сторону. Что-то щелкнуло, и камень приподнялся одной стороной, подобно крышечке.

Оказалось, рубин был не таким уж огромным. Он был плоским, а под ним скрывалось тесное отделение, где лежал зеленый камень, – невзрачный, нечеткой формы, если и напоминающий сердце или листок клевера, то весьма отдаленно. Строго говоря, это был даже не камень, просто осколок бледно-зеленого мрамора со светлыми прожилками. Я прерывисто вздохнул.

– Это… – хрипло начал я.

Через мое плечо заглянула Молли.

– О, не такой уж этот рубин и крупный. Вот бы Флинн локти кусал, если б смог открыть! Чего это за штука-то внутри?

Я протянул руку и коснулся зеленого обломка. Ждал чего-то невероятного: волшебного сияния, шепота, света, но ничего не произошло. Я покосился на леди Бланш. Она смотрела на меня со светлой, немного шальной улыбкой, кротко сложив руки под щекой, как ребенок, который приготовился спать.

– Это… – Я откашлялся и начал снова. – Это камень разума?

– Разум – это прекрасно! – с излишним энтузиазмом ответила она.

Глава 12

Дамы и господа

Молли посмотрела на меня скептически.

– Ну нет, – сказала она. – Вот эта ерунда – волшебный камень Мерлина? Ха!

Да уж. Неделю назад все это показалось бы мне, здравомыслящему человеку, глупостью, но смерть открыла во мне такие глубины веры в невозможное, о которых я и не подозревал. Поэтому я совершенно серьезно решил проверить, работает ли камень: вытащил его и приложил к ключице леди Бланш. Проблем с тем, чтобы найти участок открытой кожи, не возникло – на леди было бальное платье старой моды с весьма щедрым декольте.

Я подождал, чувствуя себя Беном, ждущим результатов эксперимента. Никогда бы не подумал, что буду вот так бесцеремонно касаться дам, но чего не сделаешь ради науки! По легенде, девушка прижала камень к груди возлюбленного, чтобы вернуть ему разум. Значит, если камень – правда тот самый, у леди должно просветлеть в голове.

Леди продолжала ласково и слегка безумно таращиться на меня. Я выпрямился, испытывая непреодолимое желание вышвырнуть невзрачный осколок в окно. Как можно было всерьез поверить, что он волшебный?

– Слушайте, я тут подумала. Если он вдруг настоящий… – занудным тоном, тоже напомнившим мне Бена, протянула стоявшая рядом Молли. – Если б камнем можно было обратно разум или жизнь вернуть, та парочка из сказки так плохо не закончила бы, – а про них всегда рассказывают, что они оба лишились души, потом разума, а потом умерли. И праведники из той деревеньки, про которую в сказке говорится, никогда себя не возвращали, только каких-то детей, которых к ним приносили.

Я уставился на нее. Гениально! Не думал, что женский мозг способен произвести столь светлую мысль. Если – если! – камни действительно волшебные и питаются жизнью, разумом и душой владельцев, то, скорее всего, не могут отдать накопленное тому же, у кого это забрали. Я сжал камешек в руке и, воровато покосившись на Молли, приложил его к собственной груди, протолкнув в зазор между пуговицами: на мне так висела одежда, что это оказалось нетрудно. Ничего. Даже холода не почувствовал – и уж точно никакого прилива жизненных сил. Я вытащил камень обратно.

– Хм. Чего ж вы не ожили, раз он волшебный? – поинтересовалась Молли. – Видать, это все-таки мусор.

– Ради мусора никто не стал бы делать такой сложный тайник в рубине, – не сдавался я. – Думаю, трилистник все же надо собрать вместе, без этого ничего не получится.

– И где искать остальные два кусочка? Среди сокровищ лепреконов? На другом конце радуги?

– Один камень у нас есть. – Я сжал осколок мрамора в ладони. – Где искать второй, я знаю. Но нужен тот, что у Гарольда.

– У кого?

– У графа Ньютауна. Это тот, с кем я приходил. Тот, что разбил леди бровь.

Молли потрясенно уставилась на леди Бланш.

– Так она не сама где-то приложилась?! И до этого у нее синяки и ссадины бывали. Получается, это не она неуклюжая, это… Высокий худой джентльмен из ее кошмаров! Он существует! Ну я ему сейчас накостыляю!

Леди Бланш успокаивающе коснулась юбки Молли. Меня растрогало, что леди, похоже, не смущает, какие мы страшные. В ее безумии определенно была своя система, как у Гамлета, и мы в эту систему вполне вписывались.

– Милое дитя, ты такая славная. И даже нашла где-то мои рубины, умница! Иди с Джереми, он тебя не подведет, он тоже славный, а мне надо отдохнуть.

Она уютно завернулась в одеяло, и я в порыве какого-то болезненного, ноющего чувства наклонился и погладил ее руку. Мне все еще было стыдно за то, что я явился к ней вместе с Гарольдом, и захотелось сказать ей что-нибудь хорошее.

– Не бойтесь, тот высокий джентльмен к вам больше не придет. Никогда.

Глаза у нее закрывались, и она улыбнулась, дремотно моргая.

– Я знала, что на тебя можно положиться, Вернон, – прошептала она. – Люблю тебя.

– И я тоже, – соврал я.

Но оно того стоило: лицо ее осветилось, и, прежде чем провалиться в сон окончательно, пару секунд она выглядела совершенно счастливой.

Мы постояли, слушая ее глубокое, спокойное дыхание. Признаки жизни казались мне милыми, как никогда: безмятежное сопение на выдохе, вздымающаяся грудная клетка, упавшие на щеку пряди, взлетающие от дыхания.

– Ну дела, – подытожила Молли, косясь на ожерелье. – Либо крыша и у вас набекрень, либо это и правда наше ирландское сокровище, а если так… – Глаза у нее расширились. – Проклятые англичашки, вы ограбили нашу…

– Давай пропустим эту часть, – перебил я.

Она мрачно глянула на меня, но причитать перестала и вместо этого заявила:

– Одно хорошо: пусть Флинн и ирландец, ему я такую ценность теперь не доверила бы. Я и правда молодец, что рубины смогла вернуть. – Она вдохновенно уставилась на меня. – А что, если в этом и смысл того, что я ожила? О, вот было бы здорово! Я вернулась, чтобы отнять у злодея сокровище и помочь вам спасти вашу драгоценную графскую жизнь! Я как бы ваш дух-помощник. Это и легенды какой-нибудь достойно: будьте так любезны, сочините ее, если правда вернетесь к жизни.

Это звучало довольно глупо, но трогательно. Никто еще не предлагал стать моим духом-помощником.

– Где, вы говорите, камень, без которого вам не ожить? – деловито спросила Молли.

– Понятия не имею, где Гарольд его хранит, но попробую выманить. Скажу ему, что камень леди Бланш у меня. Даже если ничего не получится, он хотя бы оставит леди в покое.

– Вы-то чего о ней так переживаете? – подозрительно сощурилась Молли. – Вам-то она не хозяйка.

– Она дама, а я джентльмен, – объяснил я, но Молли не поняла.

– Это вы влюбились в нее, что ли?

– Ой, да что с тобой говорить, – раздраженно отмахнулся я. – Джентльмен должен защищать благородных дам, ясно? Быть рыцарем. Не то чтобы я часто это делал, но…

– Ясно, ясно. Вы даже чуть посимпатичней становитесь, когда так вдохновенно говорите, – одобрила Молли.

– А у тебя прямо тяга к вдохновенным ораторам, – огрызнулся я.

– Это те, что громко орут, что ли?

– Нет. Это те, кто умеет красиво говорить, и мы знаем одного такого.

– Не хочу про него вспоминать, – тут же сникла Молли, и я гордо повел плечами. Последнее слово все-таки осталось за мной. – Сердце он мне разбил, сама не пойму, как я еще жива. Это, видимо, чтобы помочь вам. Так что идемте-ка быстрее, пока я совсем не умерла.

– Тебя я тоже оживлю, если трилистник соберу, – великодушно сказал я и покосился на нее, чтобы увидеть восхищение и благодарность.

Я всегда любил производить на других впечатление. Правда, никогда не думал, что докачусь до того, чтобы пытаться впечатлить нищую ирландскую воровку и радоваться этому, как ребенок. Как низко я пал.

Но она посмотрела на меня весьма снисходительно.

– Мистер, вы сказку, что ли, плохо слушали? Вернуть можно только одного человека: камни копят-копят силы, забирают у тех, кто их хранит, и тогда могут на кого-то потратить. Я-то и удивилась, когда вы камень к леди Бланш приложили. Подумала, ишь какой вы благородный, на нее силу тратите, вместо того чтоб самому ожить. Влюбились, наверное!

– Кхм. Не влюбился, но да, это и значит быть джентльменом, – промямлил я, чтобы не выдавать себя.

Даже и не подумал бы истратить камень на кого-то еще, если бы помнил, что камень такой маломощный. Молли посмотрела на меня с юмором – так, будто все поняла.

– Честно говорю: жить мне и самой очень хочется, но я смирилась уже как-то со всем этим, а вы – нет, по глазам вижу. И вы же все-таки граф, у вас прав больше, чем у меня. Я, конечно, аристократов всяких терпеть не могу, но для вас исключение сделаю. У вас в семье все полезные: батюшка ваш сотням людей работу нашел, брат помогает мертвым свои дела перед смертью закончить, или, скорей, после смерти, хе-хе. А вы меня спасли. Без вас я бы в том переулке померла, и все. Вы идти мне помогали, подбадривали, доктора хотели найти, к брату отнесли.

Хорошо, что я теперь не мог покраснеть от неловкости, а то непременно бы это сделал. Я даже не думал, что она помнит нашу встречу в переулке, – она никогда о ней не упоминала. К брату я ее отнес, чтобы он потренировался на ней оживлять, а потом спас и меня, но сказать все это сейчас духу у меня не хватило, правда иногда – совершенно излишняя вещь.

– В общем, славный вы парень, – искренне сказала Молли. – Хоть и страшный сейчас, как чума, уж простите.

– На себя посмотри, – церемонно ответил я, но не стал врать себе: мне нравилась ее оскорбительная искренность.

Она фыркнула, потом обеими руками сжала мою руку:

– Говорите, что надо делать, только быстрей: нехорошо мне, чувствую, что уж недолго осталось.

Я в который раз вспомнил девиз нашей с Беном школы, который, судя по эскизу могильного камня, так нравился отцу: «Ставить служение выше собственных интересов». В моем пансионе Молли уж точно не бывала, но сейчас готова была провести свои последние часы в соответствии с этим девизом. Я был тронут, но благодарить слуг – это уж слишком, поэтому просто милостиво кивнул. Все воображаемые Джоны внутри меня встряхнулись ото сна, и каждый снова обрел надежду воплотиться.

– Идем. Плана у меня, если честно, нет. – Я вздохнул. – Буду просто действовать разумно. Как говорится, «думай как ирландец, поступай как три стакана назад».

Молли недоверчиво нахмурилась, а потом хохотнула:

– Ого, вы запомнили! Может, и в Ирландию однажды съездите, а?

– Не думаю, – ответил я.

А потом взял с кресла шаль леди Бланш и накинул ей на плечи: не хватало еще, чтобы вся улица любовалась ее голыми синеватыми руками.

– Ух, какой вы галантный, – хихикнула Молли, опять усмотрев в моих действиях намерения куда лучше, чем они были на самом деле.

Я оставил рубиновое ожерелье на столике, закрыв отделение для камня, – теперь ничто не намекало на то, что это отделение вообще существует. На секунду мне стало жаль, что я так плохо помню Вернона Роуза. Что за человек придумает спрятать одну ценность в другую? Не боялся ли он, что рубины украдут? И еще множество вопросов без ответа. Как жаль, что с мертвыми никак не поговорить и все их загадки остаются без ответа навсегда. Вот, например: мой отец, как оказалось, был не таким уж плохим человеком, несмотря на покореживший его душу ирландский камень, – так отчего же тепла ему хватало на всех, кроме нас с Беном?

– И папенька ваш галантный был, – прошептала Молли, словно прочитав мои мысли, пока мы пробирались сквозь тихий темный дом. – Я знаете как тряслась, когда в Лондон приехала? Вообще-то я и ехать сюда не хотела, домоседка я, люблю в огороде копаться, приключения все эти – не по мне. У меня семья замечательная, а уж страна и вообще лучшая в мире! – Она мечтательно вздохнула. – Но нам так сильно деньги были нужны, я и подумала: поеду в Лондон, спасу своих. Там, говорят, все богатые, работы полно, а я не бездельница! Приехала, а все совсем не так. Сижу в Фоскаде, трясусь, друзей нет. Во Флинна я сразу влюбилась, а он и внимания на меня не обращал. Теперь-то я понимаю, почему он мной заинтересовался, когда я в богатый дом устроилась, а тогда такой дурой была! В общем, мне ужасно страшно и грустно было. А Добрый Джентльмен однажды пришел раздавать овощи и подарки, заметил меня и говорит: идем, у меня есть для тебя подходящее место. И в этот чудесный дом привел, к чудесной леди. Такой уважительный мистер! Не лапал, ничего такого. Я тогда подумала: везет же его детям!

Я вздохнул, но промолчал. Молли, похоже, наконец сообразила, что разговоры об отце для меня – как нож острый, и сменила тему:

– Вы уверены, что этот граф вам камень отдаст? Судя по всему, не очень-то он добрый.

– Не добрый и не отдаст. Но я буду делать то, что получалось у меня при жизни лучше всего.

– Красоваться?

– Нет, – возмутился я. – Убеждать! Вести дипломатические переговоры. А ты будешь… М-м… Меня морально поддерживать.

– Ясно… – протянула Молли, которая, судя по всему, понятия не имела, что значат слова «дипломатический» и «морально».

Мы вышли на улицу. Снежная буря разгулялась только сильнее – последний отчаянный порыв зимы перед надвигающейся весной. Шагая по родному кварталу с Гарольдом, я чувствовал тревогу и страх, мне было стыдно перед всеми, кто видел меня рядом с ним. А сейчас я чувствовал себя прекрасно. Вот как действует компания себе подобных!

Снегопад надежно скрывал нас от прохожих: обычная парочка, разве что слишком легко одетая. Я жестом предложил Молли взять меня под руку. Она недоверчиво покосилась на меня, потом торжественно положила ладонь на мой локоть и пошла, выпятив грудь и едва не обгоняя меня. Видимо, так она изображала важную даму. Я улыбнулся.

Такого мира на душе, как в эти десять минут пути между домом леди Бланш и особняком графа Ньютауна, я, кажется, никогда в жизни не чувствовал. Мир видится таким прекрасным, когда знаешь, что вот-вот его покинешь: парящие в воздухе пушистые хлопья снега, туманные огни фонарей, звонкий стук лошадиных копыт на мостовой, чья-то рука на твоей руке. Я сжал невзрачный камешек в кармане сюртука.

Вот бы сработало.

Какой сегодня день, я понял еще до того, как войти в ярко освещенный особняк. Кареты въезжали в ворота со всех сторон, желающих было столько, что гостям приходилось ждать своей очереди на вход. Похоже, сегодня пятница, тот самый большой бал. На секунду мне стало стыдно за свой вид: как я туда зайду? Но потом я разозлился: в этом виноват хозяин дома, вот пусть и заглаживает свою вину, хочет он того или нет.

Придерживая руку Молли на своем локте, я проскользнул сквозь толчею у входа и направился прямо к двери. И тут путь мне заступил Роджер: тот самый привратник, который требовал от меня приглашение в первый визит.

– Прошу ваше приглашение, сэр и леди, – сказал он. Да что ж такое! – И где же ваши маски?

Он стоял в ярко освещенном холле, глядя оттуда на многочисленных гостей, высаживающихся из карет под снегопадом. Неудивительно, что видно ему было не очень хорошо. Я это исправил: подошел вплотную, едва не упершись в него носом. У меня не было времени на расшаркивания.

Кажется, Молли была права, и вид у меня стал уж совсем плох. Я надеялся, что Роджер сейчас упадет в обморок, и мы сможем спокойно пройти, но вот что значит профессиональный слуга: он побледнел, даже немного позеленел, но все равно выдавил:

– П-приглашение.

– Послушай, Роджер, – сказал я, маяча у него прямо перед лицом. – Мы уже виделись, хоть меня, наверное, и трудно узнать. Дело в том, что мы с этой девушкой – призраки. Потрогай. – Я бесцеремонно взял его за запястье своей ледяной дланью. Бедный Роджер содрогнулся всем телом. – Твой хозяин весьма плохой человек, и мы пришли мстить ему. Если не поможешь, духи тебя покарают. Нам надо тихо зайти в дом, а для этого требуются маски, – я вижу, тут намечается маскарад. Будь другом, достань нам две.

Роджер нервно кивнул, отошел к столику и дрожащими руками взял оттуда пару масок – видимо, для гостей, которые не озаботились принести свои собственные.

– Благодарю тебя, – сказал я, забрав черные бархатные маски, и в приступе вдохновения подмигнул ему. – Ты славный парень, жить будешь долго.

Я потянул за собой Молли, и мы оказались в холле. Молли глазела вокруг, как ребенок: богатый дом она уже видела, а вот столько богатых красивых людей одновременно – вряд ли. Мне пришлось вертеть ее, как колоду, чтобы надеть на нее маску, а потом завязать ленты на затылке. Со своей пришлось кое-как справиться самому – Молли приклеилась взглядом к группе дам в мехах и расшитых жемчугом масках, которые поправляли прически перед огромным зеркалом.

Дамы меня сейчас волновали меньше всего. Нужно было срочно найти Гарольда – камень, конечно же, в доме, но нечего и думать о том, чтобы найти его без участия хозяина.

Здесь мало что изменилось с моего прошлого визита: повсюду хохот, наряды, шампанское, музыка, но почему-то все это больше меня не прельщало, даже веселье казалось мрачным. Я покосился на Молли – ее искренний восторг теперь казался мне симпатичнее, чем блеск вокруг. Она не знала, как себя вести, и держалась поближе ко мне – это тоже было приятно. В ее компании мне было спокойно. На нас поглядывали, но, скорее всего, из-за старого и немодного наряда Молли, покрытого землей, и ее уныло распущенных по плечам волос. Вокруг было царство широких рукавов и широких юбок, тонких талий и локонов по обе стороны лица. «До чего же дурацкая мода, – подумал я. – Ширина рукавов в этом сезоне просто смехотворна, это же дамы, а не лодки с парусами!»

Я сразу направился к тому балкончику, где застал Гарольда в прошлый раз, – как будто он стоит и ждет меня! – но там, конечно, было пусто. Мы успели пройти еще через пару залов, когда Молли сильнее сжала мой локоть, потом еще сильнее. Я думал, это от восхищения интерьером, а потом глянул на нее и испугался. Побледнеть она уже не могла, некуда было, но я сразу понял, что ей нехорошо. Она накренилась и закашлялась. На платье выплеснулось немного бледно-розового раствора. Мы отчаянно посмотрели друг на друга.

– Что-то мне… Немного… – Она начала оседать на пол, и я подхватил ее, постанывая от усилий.

– Нет уж. Нет! – пробормотал я.

Глаза у нее стали мутные, голова начала клониться на грудь. Бен говорил, что наша полужизнь может закончиться в любой момент, но я не ожидал, что это произойдет так внезапно. Молли сильнее меня, а я ведь еще держусь на ногах!

– Вот теперь помираю, – хрипло сказала она. – Дух-помощник из меня получился так себе, простите великодушно.

Рядом с нами остановился слуга в расшитой серебром ливрее.

– Я могу вам чем-то помочь? – спросил он с вопросительной и немного брезгливой гримасой: он явно не одобрял нашего вида и поведения.

– Моя дама немного перепила шампанского, не стоит беспокоиться. – Я с трудом поставил ее прямо.

Слуга потянулся к ней, чтобы тоже поддержать, но я не позволил. Она была ну очень холодная, он бы сразу понял, что с ней что-то не так, и поднял крик. Нельзя было этого допустить.

– Ничего, я сам уложу ее где-нибудь, пусть отдохнет. Где есть тихая комната?

– Вот за этой дверью. Пройдите через музыкальный зал, там будет библиотека, – окинув нас подозрительным взглядом, ответил слуга.

Кое-как передвигая ноги, я протащил Молли через музыкальную комнату. У рояля теснилась веселая компания, два юноши в четыре руки играли бодрую мелодию под восхищенные смешки остальных. На нас внимания не обратили, и мы беспрепятственно проползли в пустую библиотеку. К счастью, в такой дивный вечер гостям было не до чтения. Я уронил Молли на узенькую софу. Как и я, она так исхудала, что вполне там поместилась.

– Эй, – выдохнул я, наклонился и стащил с нее маску. – Молли?

Она мокро закашлялась, изо рта снова выплеснулся красноватый раствор: я успел испугаться, что он с примесью крови, потом вспомнил, что цвет добавил Бен в своем последнем эксперименте. Эксперимент, судя по всему, успехом не увенчался: Молли кашляла и кашляла, выплевывая раствор. Платье на груди все промокло. Я сел на край софы. Мне было страшно.

– Что-то мне не… Не очень. Простите. Помочь вам хотела, – прошептала она. – Идите. Я немного… полежу. – Голос у нее был надтреснутый и сухой, а губы, наоборот, мокрые. По шее катились капли раствора. – Если вдруг я… Если что… напишите моим… родителям… в Ирландию. А то ждать меня… будут.

– Они не умеют читать, – сдавленно ответил я.

Она хрипло, тихо рассмеялась.

– То-очно. Беда! Но вы все равно… пишите, кто-нибудь… прочтет. – Она сжала мою руку, с трудом втягивая воздух. – Бегите, пора вам. Оживите уж… пожалуйста. Очень вы мне нравитесь, и я вам… удачи желаю. Этот Гарольд вам… должен вашу жизнь, так верните… ее. – Она коснулась моей груди таким жестом, будто хотела коснуться лица, но не смогла донести руку. – И не мечтала вот так… помереть. В таком… красивом… доме и с таким… кавалером, да еще под… музыку. Это как… в сказке, мистер… Гленгалл.

Она и фамилию мою запомнила, а ведь я думал, что при первом знакомстве она меня даже не слушала. Молли закрыла глаза, а я вытащил камень леди Бланш из кармана и вложил ей в руку. Мне хотелось бы сказать, что сделал я это ради красивого жеста или из благодарности за помощь, но, несмотря на грусть и жалость к ней, думал я о том, что Гарольд может снова ударить меня, обыскать, отнять камень, а тут он будет в безопасности. Потом заберу его. Я встал, стараясь не смотреть на Молли, – она лежала на боку, неподвижно, как чучело, которое уронили. Мне страшно было проверить, дышит ли она.

Плотно прикрыв за собой дверь в библиотеку, я пересек музыкальную комнату, где продолжали бренчать веселенькую мелодию, и пошел напрямую в бальный зал. Получается, и я могу в любую минуту упасть замертво, а раз так, нужно торопиться. Граф Гленгалл против графа Ньютауна, последний раунд.

Я думал, найти Гарольда будет непросто, но он действительно обнаружился в танцевальном зале. Стоял у камина на небольшом пьедестале, с которого удобно оглядывать гостей, и беседовал с какой-то семьей. Пурпурная маска, расшитая золотой нитью, надежно скрывала лицо, наряд был безупречен, осанка – как у истинного офицера, волосы гладко уложены. Какой живучий! Я криво усмехнулся, подумав, что теми же словами он мог бы описать и меня. Я собирался уже подобраться ближе, но увидел гостя, которого совершенно не ожидал тут встретить, и сменил курс.

У зеркальной стены, умытый, побритый, приодетый и даже причесанный, стоял Бен. Он тоже был в маске, но его я узнал бы где угодно. Маска сидела на нем на редкость нескладно – еще бы, он же надел ее прямо на пенсне. До того, чтобы с кем-нибудь общаться, Бен не снизошел, но видно было, что он приятно проводит время. Он с любопытством разглядывал музыкантов и танцующие пары, покачивая в руке бокал шампанского, далеко не первый, судя по нехарактерному румянцу на его щеках.

Я направился к нему. Меня поразило, как хорошо может выглядеть Бен, если привести его в порядок.

Увидев меня, он подскочил.

– Ты ужасно выглядишь, – со свойственной ему откровенностью сказал Бен и ткнул меня пальцем в грудь. – Вот, значит, чем ты занят. Веселишься. Так и знал! Обещал, что вернешься, и не пришел. Я ждал, ждал, с места не сходил, но пришел только этот любезный джентльмен. Сказал, что он – друг отца. Представляешь, у нашего отца были друзья! Предложил немного развеяться. Я был уже на все готов. Мы отлично поболтали.

– И о чем же? О сказке про трилистник Мерлина?

– Откуда ты знаешь? – прищурился он, и я впервые в жизни почувствовал, что знаю больше своего брата.

Уже одно это стоило того, чтобы все это пережить. Ну или не пережить.

– Он просто хочет выведать у тебя про камень и втереться в доверие. Танамор существует, твоя любимая сказка – правда.

Бен обиженно посмотрел на меня, залпом допил шампанское и икнул. Я с непрошеной нежностью подумал, что мой брат, кажется, порядком набрался.

– Вот настолько тупым ты меня считаешь, да? Я на это не поведусь, я человек научного – ик! – мировоззрения.

– Бен, мне нужна помощь. Твой уникальный экземпляр вон там, в библиотеке. Помоги ей, а?

– Долго же ты ее искал! И не подумаю. Она наверняка уже испортилась. Все, ты не хотел моей – ик! – помощи, и я ее больше не предлагаю. Буду прожигать ж-жизнь, как положено графу! – Он торжественно воздел бокал. – Тут красиво, кстати. После сарая даже приятно попасть в такое место. Все здесь приятно, ты был прав! Попробую быть бездельником, раз всем так этого хочется. Я устал. Моя наука счастья мне не принесла, прав был Майкл. Гарольд сказал, я буду пользоваться в с-свете большим успехом.

И тут я кое-что вспомнил.

– Чуть не забыл! Майкл просил передать, чтобы ты заходил в любое время. Ты ему как сын, и ему жаль, что вы поссорились. Забудь про Гарольда, он грязный козел. А Майкл вроде славный. Удачи, Бен. Веселись. И… – Я неловко похлопал его по локтю. – Спасибо тебе. За все это. Правда, спасибо.

Он удивленно уставился на меня, сжимая пустой бокал. На всякий случай я мысленно с ним попрощался.

* * *

Теперь рядом с Гарольдом стояла юная девушка с матерью. Они были удивительно непохожи на остальных гостей – я сразу заметил это, несмотря на маски. Девушка, очень красивая, в недорогом платье, озиралась прямо как Молли, – будто в жизни не видела столь чудесного места. Ее мать за что-то благодарила Гарольда горячо и искренне, такого я здесь еще не видел. Я подобрался ближе и разобрал, что он говорит девушке:

– Поверьте тому, кто все на свете повидал: лучшее, что есть в жизни, – это удовольствия и красота. Они тоже рано или поздно надоедают, но без них и жить не стоит. Вы еще полны сил для веселья, мое милое дитя, так что вы и ваша достопочтенная матушка – всегда желанные гости в этом доме.

То же самое он говорил мне в прошлый раз! Я-то думал, я – единственный новичок, которого он так любезно пригласил, а он… О, какое оскорбление!

– Еще раз благодарим за приглашение, – страстно проговорила старшая женщина. – От всей души! Мы никого в городе не знаем и счастливы были получить вашу карточку. Как же повезло, что вы когда-то были знакомы с моим покойным мужем! Даже не знаю, чем вас отблагодарить.

– Только одним: танцуйте, радуйтесь и забудьте обо всем. Ровно через неделю, в пятницу, у меня снова бал, и вы приглашены. Передам Роджеру, что вы отныне всегда в списке. И зовите меня просто Гарольд, без церемоний.

Мне его слова теперь казались дешевой, ничего не значащей фальшивкой, а девушка и ее мать просияли так, будто ничего приятнее в жизни не слышали. Неужели я был таким же болваном? Гарольд спровадил женщин веселиться и царственно продолжил наблюдать за развлечениями. Приступ кашля он, судя по всему, успешно преодолел. Если смерть уже и сделала себе пометку о существовании графа Ньютауна, то прийти за ним собиралась явно не сегодня и даже не через неделю. Я решительно поднялся на две ступеньки, отделяющие танцевальный паркет от хозяйского пьедестала, и встал рядом с Гарольдом.

– Добрый вечер, – сказал я.

Ха! Его выражение лица было просто восхитительным. В прорезях маски я увидел: он поверить не может, что я смог не только выбраться из шкафа, но и нагло явиться сюда. Я минутку помолчал, наслаждаясь произведенным эффектом.

– Я бы хотел с вами поговорить, – сказал я.

Плана у меня по-прежнему не было, я просто ждал, когда волны вдохновения меня подхватят и куда-нибудь вынесут. Вот теперь я понял, что имел в виду Бен, когда убеждал, что я жив, несмотря на отсутствие крови, обоняния и красоты. «Жизнь – это жизнь мозга» – вот что он тогда сказал, и теперь, смирившись со своим состоянием, я остро чувствовал себя собой – может, даже острее, чем раньше. Тот Джон, которого я создал, чтобы выжить в холодном мире, где никто меня не любил, хитрец и притворщик, которому море по колено, мой единственный друг и защитник, – он все еще был со мной, несмотря на серую кожу и посиневшие руки. Джон Гленгалл соткан из самых разных личностей, одна из которых, возможно, хореограф, – и пока я жив, живы и они все.

– Не очень-то успешно вы допрашивали леди, – насмешливо сказал я. – Она отдала мне камень, как только вы ушли.

О, его лицо!

– Я тебе не верю. – Гарольд тут же взял себя в руки. – И не поверю, пока не покажешь камень.

– Я же не дурак, – фыркнул я. – Вы, похоже, в отчаянии. Даже Бена пригласили, чтобы выведать про наш камень, а он, бедняга, ничего и не знает. – Я хрипло хохотнул. – А вот я понял, где в нашем доме его искать, так что у меня теперь, считай, две части трилистника, а у вас – всего одна. Вот незадача, правда?

Со стороны мы выглядели изумительно мирно: гость, беседующий с хозяином на маскараде. Никто вокруг не догадался бы, о чем идет разговор на самом деле: смерть, месть, оживляющие камни. Все-таки интересная штука – жизнь.

Гарольд бросил на меня взгляд, в котором я четко прочел желание дать мне кулаком по лицу. Но маска достопочтенного очаровательного джентльмена держалась на его лице сильнее, чем завязанная на бархатную ленту карнавальная маска, и позволить себе такой моветон при гостях он никак не мог. У волка острые зубы, но в данный момент он принимает гостей, так что не может пустить их в ход.

– Вы ведь хотите собрать все три камня, верно? – спросил я, сам еще не зная, куда это приведет. – Но у меня-то положение более выгодное, чем у вас.

– Зато умрешь ты гораздо раньше, – продолжая мило улыбаться гостям, ответил Гарольд. – И тогда я найду их, не волнуйся. Спасибо за интересную беседу, но не нужно меня шантажировать, у тебя не получится.

Шантажировать. О, Гарольд. Спасибо за идею. Изумительно.

– Но именно этим я и собираюсь заняться, – сказал я, хотя минуту назад о таком даже не думал. – Я знаю про вас много интересного и вполне успею это рассказать.

– Тебе никто не поверит. Это глупо.

– Думаете, все эти люди обрадуются, если узнают, что вы бьете женщин? – настаивал я. – Тут самый цвет Лондона. Герцоги, лорды. Да, вы скоро умрете, но если потеряете репутацию, это пятно останется на вас и после смерти. А если отдадите мне камень, клянусь, я сохраню ваше доброе имя.

Гарольд взял с подноса подошедшего слуги бокал шампанского.

– Доброе имя? Ох, Джон. Ты даже не щенок, ты цыпленок. Глупый и для еды непригодный. Это все, что у тебя есть? – Я храбро продолжал смотреть на него, и он со вкусом отпил шампанского. – Тогда прошу, не стесняйся. Поделись со всеми здесь своими открытиями.

К такому я был не готов, но храбро вытащил у него из рук бокал, размахнулся и швырнул его в огонь, целясь в дальнюю стенку камина. Сила броска у меня была так себе, но стояли мы близко, а хрусталь, разлетаясь о камень, издает дивный звон. Внимание всех мне привлечь не удалось, музыканты играли слишком громко, но ближайшие пары оглянулись на звук. Я надеялся, что Гарольд сейчас скажет: «О нет, Джон, остановись, я сделаю все, что ты скажешь», но он стоял и смотрел, будто все это его забавляло.

– Должен вам кое-что сообщить, – начал я, стараясь говорить со всей громкостью и силой, на какую способен был мой немощный речевой аппарат. – Наш любезный хозяин, граф Ньютаун, на самом деле не очень-то хороший человек. Он на моих глазах ударил беззащитную даму. – Эффекта это не произвело, и я прибавил: – До крови. Очень сильно.

Я надеялся, что они заинтересуются хотя бы из любви к сплетням и разнесут этот слух повсюду, но остановившиеся пары глянули на меня, как на комедианта, фыркнули и, потеряв ко мне интерес, снова закружились в танце, пытаясь поймать упущенный ритм. Я нахмурился.

Заинтересованно наблюдавший за моей попыткой Гарольд сделал короткий жест, и перед ним тут же вырос слуга. Гарольд что-то тихо сказал ему, и слуга, вышколенный и послушный, как машина, скользнул на другой конец зала, к музыкантам.

– Ты кое-чего не знаешь, – весело сказал Гарольд. – И уже не узнаешь, милый Джон. Но я не сержусь, я даже окажу тебе услугу. Дам тебе то, чего ты так хотел: успех в высшем свете. Не благодари. – Он отсалютовал мне бокалом и глотнул шампанского.

Слуга что-то передал дирижеру, и музыканты перестали играть. Сбившиеся с шага танцоры сделали еще несколько па и остановились, недоуменно пытаясь понять, почему смолкла музыка. Я с тревожным, тяжелым чувством наблюдал за ними и только краем глаза успел заметить движение Гарольда. Он дернул за ленту, удерживавшую мою маску на месте. Узел развязался, и маска упала. Я резко отвернулся, но ближайшие танцоры при виде меня все равно охнули.

– Дамы и господа! – Гарольд закашлялся, жутко, тяжело, как в доме леди Бланш, но тут же выпрямился. Гости внимали его хриплому негромкому голосу в полной тишине. – Я всегда даю вам самые экзотические развлечения, но сегодня я превзойду самого себя: это гость не просто из заморских краев, а с того света. Уверяю, такого не было еще ни в одном салоне. – Взгляды гостей медленно обратились ко мне. – Знакомьтесь: подлинная звезда сезона, оживший мертвец. Только сегодня и только для вас. Вы сможете всем сказать, что увидели такое чудо первыми! А теперь, музыканты, играйте снова.

Он подтолкнул меня вперед. Вокруг заохали и засмеялись – немного нервно, но весело. Никто не воскликнул: «Какой кошмар!» Новое развлечение, да еще такое запретное и странное, пришлось ко двору. Я затравленно огляделся и заметил свое отражение во всех зеркальных стенах. Увидел то, что видели они все: серого, иссохшего уродца, перекосившегося на один бок.

Я хотел поднять маску, которую Гарольд бросил на пол, но остановился. Все на меня смотрели, восхищенно перешептываясь, и я почувствовал разом отчаяние и свободу. Камень Гарольд мне не отдаст, это ясно. Зря я на это рассчитывал. Мне нечем ему угрожать, нечем шантажировать. Я проиграл.

Музыканты бодро играли кадриль. Я всем телом ощущал сухость, будто раствор Бена выветрился окончательно. Так почему бы не провести оставшееся время так, как я всегда мечтал? Вот единственное, что мне остается: наслаждаться вниманием. Веселиться и забыть.

Я спустился с пьедестала и подхватил идущую мне навстречу веселую вдовушку, ту самую, которую пытался в прошлый раз обмануть, изображая знатока шампанского. Она благосклонно глянула на меня. Я притянул ее к себе и потащил танцевать, не приглашая, не представляясь, не говоря ни слова. Она охнула, но, похоже, была в восторге. Я взял ее руку своей рукой, и она тихо вскрикнула от холода, но с любопытством сжала ее сильнее.

– Какой восхитительный трюк! – прошептала она, когда мы начали танцевать. – Я понимаю, как вы добились таких холодных рук: держали их в холодной воде. Ногти накрасили синим, на лице у вас грим. Но откуда такой мутный взгляд?

– Хотите, раскрою вам свой секрет? – хрипло спросил я, приблизив лицо к ее уху. – Я действительно мертвый.

И я высунул свой черный язык. Вдова отшатнулась, вырвав руку из моей руки. Я усмехнулся. Нас сразу начали толкать со всех сторон, и я подтянул к себе чью-то партнершу. Та вскрикнула от неожиданности, но, увидев, что похитил ее тот самый уникальный гость, которого представил хозяин вечеринки, растаяла, заулыбалась и вложила ладонь мне в руку.

– Вы молчите, чтобы не выходить из образа, я понимаю. – Она игриво улыбнулась. – В каком театре вы работаете? Я приду на вас посмотреть!

Я проигнорировал вопрос, но она только засмеялась, и мы закружились в танце.

Моему плану танцевать, пока не упаду замертво, помешало только то, что ноги двигались все хуже. Я не попадал в ритм, не слышал музыку, мир словно отодвигался, и в конце концов я остановился совсем, выпустив руку партнерши. На меня наталкивались танцоры, я искал взглядом Бена или хотя бы Гарольда, хоть какое-то знакомое лицо, но меня окружала только пестрая мешанина лиц, за которой, будто контур волшебного дворца, возвышался прекрасный камин с огромными часами в виде оленя. Я только сейчас заметил, что золотой олень весь утыкан стрелами: символ побежденной англичанами Ирландии. Оленя я был рад видеть, как родного. Среди ярких красок и громких звуков он смотрел на меня укоризненно и сурово, будто осуждал за взятие Ирландии.

А потом я увидел третий камень.

Глава 13

Олень и стрелы

Олень был утыкан стрелами. Их оперение представляло собой камешки разных цветов – дивный контраст с гладким сиянием золота. Стрел было не меньше двух десятков, так что зеленый камешек легко терялся среди других. Похоже, Гарольд, пряча свое сокровище, руководствовался тем же принципом, по которому Бен выбрал в качестве своего укрытия не дальнюю окраину города, а лодочный сарай. Наверное, есть особый шик в ощущении, что ты всех провел и спрятал тайное на виду.

Если бы Бланш не отдала мне камень, я бы и не заметил второй «листок», но теперь я где угодно узнал бы этот бледно-зеленый оттенок с молочными прожилками. Может, Гарольд заказал часы специально, чтобы спрятать зеленый обломок мрамора, выставив его в танцевальном зале? Как дерзко!

О том, что гигантского золотого оленя стащат воры, можно было не беспокоиться, – он выглядел неподъемно тяжелым. Но мне весь олень был и не нужен. Я медленно пошел к камину, пробираясь среди танцующих. Гарольд, увы, все еще стоял на своем месте, потягивая шампанское, мало того – продолжал на меня смотреть. Раньше мне польстило бы такое внимание от великолепного графа Ньютауна, а теперь я чувствовал только досаду. Можно и не мечтать незаметно подобраться к часам и тихонько прикарманить камень.

Мы встретились глазами через ползала. Видимо, Гарольду интересно было проследить, чем закончатся мои танцы (скорее всего, падением бездыханного тела на паркет). То, что я все еще на ногах, да к тому же иду к нему, Гарольду не понравилось. Он крепче сжал бокал, всем своим видом показывая, что не боится, но я заметил: он стрельнул глазами по сторонам, проверяя, далеко ли слуги.

Я ускорил шаг как мог. Единственная надежда была на то, что он не поймет главного: мое внимание привлекла не его сиятельная персона, а часы у него за спиной. Граф Джон Гленгалл попытался бы еще разок с Гарольдом поговорить, но тот Джон, что пару дней наблюдал за нравами ирландцев, решил действовать по-ирландски: хватать и бежать.

Сложности, увы, возникли по обоим пунктам. Припадая на одну ногу, я добрел до возвышения, откуда Гарольд напряженно на меня смотрел. Мне стало приятно: какой же я непредсказуемый и опасный противник! Я поднялся, стараясь не оступиться на скользких мраморных ступенях. Ха, Гарольд точно решил, что я сейчас ударю его, даже бокал отвел назад, чтобы плеснуть в меня шампанским и отвлечь.

Я сделал вид, что действительно направляюсь к нему, а сам прошел мимо, вытянул руку и схватил камень. Потянул к себе – но он от стрелы, увы, не оторвался. А Гарольд тем временем сообразил, чем я занят, и вклинился между мной и камином. Я втайне надеялся, что сейчас произойдет что-нибудь волшебное, – я ведь коснулся камня, я успел! Но живее я не стал ни на толику. Зато было ясно, что насчет камня не ошибся, – Гарольда аж перекосило, он злобно уставился на меня, сжав подрагивающий рот в кривую жесткую линию.

Мы ни слова друг другу не сказали – просто смотрели. Я сделал еще одно движение к часам – мне нужно, нужно было забрать камень! Но Гарольд оттеснил меня назад, как птица, охраняющая гнездо.

– Я позову слуг, и тебя выведут. – Ну хотя бы притворяться добряком перестал. Глаза, смотревшие на меня сквозь прорези маски, были холодны как лед. – Убирайся. Пошел вон, тварь.

Он толкнул меня, забыв о приличиях, но теперь уже никакие приличия не могли меня остановить. Я поднырнул под его руку, рванулся к камину и дернул зеленый камень к себе. И опять не смог отделить его от стрелы: то ли я был слишком слаб, то ли камень слишком хорошо закреплен, но победа осталась за часами.

Дальнейшее резко перестало напоминать светский прием: Гарольд обхватил меня за пояс и яростно потащил прочь от часов, а я молотил руками по воздуху и пытался дотянуться до камня. Музыканты сбились с ритма. Ну еще бы! На подиуме, откуда хозяин должен учтиво наблюдать за гостями, происходила настоящая драка. Не смея остановиться, музыканты продолжали играть, однако танцующих становилось все меньше. Стук многочисленных каблуков о паркет постепенно умолк, все взгляды обратились на нас. Я широко, яростно ухмыльнулся и куснул Гарольда за ухо. Тот зашипел, но меня не выпустил, только крикнул:

– Слуги!

Я вцепился пальцами ему в губу и дернул. Кажется, было больно – он замычал, а я смог вывернуться и всем телом совершить бросок к часам. Но тут Гарольд меня настиг, упал сверху и прижал к полу. Мне показалось, что под его тяжестью у меня хрустнули кости.

Ну что ж. Я сражался как мог. Меня рывком подняли двое слуг и потащили на выход. Сражаться с ними я не стал – Гарольд хотя бы больной и старый, а против этих здоровяков у меня точно нет шансов. Я позволил им тащить себя, как куклу, пытаясь одновременно оценить свои повреждения, что довольно трудно сделать, когда боли не испытываешь.

Мимо мелькали заинтересованные лица гостей – они не были шокированы, им было любопытно. Наверняка позже расскажут об этом вечере как о крайне увлекательном и полном интересных развлечений. Я оскалил зубы, показав им свою лучшую улыбку.

Искренне встревоженными выглядели только девушка и ее мать, которых я до этого видел говорящими с Гарольдом. Несмотря на маски, было ясно: они напуганы, им не нравится мой вид, для них я не салонное развлечение, а жуткое непонятное существо. Как будто они единственные здесь, у кого…

У кого есть душа.

Я прерывисто вдохнул, оглушенный своим открытием.

Что-то не складывалось во всей этой истории с самого начала, просто я старался об этом не думать, а тут вдруг сложилось.

«Ты кое-чего не знаешь и уже не узнаешь, милый Джон», – сказал Гарольд, и вот теперь я понял, что он имел в виду.

Ох, Гарольд. Какой же ты хитрый, хитрейший мерзавец. Наверное, в основном он рассказал мне правду о том, что он, Вернон и мой отец сделали в Ирландии, но вот оно, высшее мастерство лжеца: изменить одну крохотную деталь, которой сразу и не заметишь.

Он мне говорил: «Каждому достался один из камней, никто не знал, кому какой, эти зеленые камешки выглядят одинаково. Только годы спустя стало ясно, как легла карта. Вернон начал терять разум, твой отец – душу, а вот теперь мой камень постепенно лишает меня жизни».

Но все было не совсем так! Насчет того камня, который хранили Вернон и его жена, было не поспорить, а вот камень души на самом деле достался Гарольду, ну а камень жизни – моему отцу. Гарольд просто хотел, чтобы я почувствовал вину за то, что сделал мой якобы бездушный отец, и согласился обыскивать дом вместе.

Судя по часам в виде оленя, Гарольд давно знал, у кого какая часть трилистника. Если он хранил камень души, ясно, зачем он выставил его напоказ в танцевальном зале.

Камень потихоньку, по крупице забирал души тех, кто приходил на шикарные графские вечеринки. Возможно, ради этого Гарольд их и устраивал. Надеялся, что камень, питаясь другими, будет медленнее уничтожать его самого. Прогадал: кажется, души он лишился давным-давно, сам того не заметив, а вот умирал от естественных причин. Пришло его время – в шестьдесят два года с человеком что угодно может случиться и без зачарованных камней, такова грустная правда жизни, хоть мы и живем в прогрессивном девятнадцатом веке.

Вот почему гости на его балах такие равнодушные. Вот почему он послал приглашение мне, и той милой семье из провинции, и много кому еще – другим наивным юношам и девушкам, жаждущим попасть в высший свет.

Приглашение, которое в то утро сделало меня счастливым, было отправлено не по доброте. Это было традиционное письмо волка, приглашавшего к себе в гости козлят. «Вы еще полны сил для веселья, так что в этом доме вы всегда желанный гость», – сказал он и мне, и девушке. Теперь это звучало совсем по-другому, и я чуть не зашипел от злости. Старый хрыч! Те, кто ходит к нему годами, уже лишились большей части души, с них нечего взять, а чистые юные сердца, видимо, прекрасно пополняют камень.

Но вот что главное: если все так, значит, у меня дома камень не души, а жизни, и тогда, может быть…

– Бен! Ты мне нужен! – прохрипел я, наплевав на приличия окончательно. – Бен! Где ты?!

Я нигде его не видел, зато девушка, которая так радовалась приглашению, посмотрела на меня с жалостью – судя по всему, вид у меня был тот еще.

– Забирайте мать и уходите домой, – сказал я, взглянув прямо на нее. – Никогда не возвращайтесь, иначе это место заберет вашу душу. Можете убедиться по моему виду – я знаю, о чем говорю.

Девушка выслушала это с искренним ужасом. В отличие от тех, у кого голова была затуманена камнем Гарольда, она восприняла пророчество мертвеца со всей серьезностью, с какой положено относиться к смерти. Меня уже протащили дальше, но я успел увидеть, как девушка схватила свою ошарашенную мать за рукав и потянула к выходу. Та не сопротивлялась.

– Бен! – безнадежно крикнул я.

Куда же он запропастился? Мне так хотелось поделиться с ним своим открытием! Плевать на камень Гарольда, он не нужен – теперь я знал, что мне делать, а еще наконец понял, за что меня убили.

Гарольд сам объяснил, хоть и расплывчато: «Не спрашивай, почему я решил, что Джереми как-то обошел эти чары. Долгая история, а время нам обоим дорого. Я был уверен, что, несмотря на заклятие, камня у него давно нет. А потом ко мне пришел ты». О, ну вот теперь все ясно! Гарольд давным-давно знал, что моему отцу достался главный камень, камень жизни, без которого уж точно никак не ожить. Но отец не попытался вернуть мою мать, когда та умерла, – вот почему Гарольд решил, что камня больше нет.

Я не сомневался: если бы мой предприимчивый отец поставил перед собой цель собрать трилистник и оживить маму, то добился бы успеха, он ведь так сильно ее любил. Отчего он не попытался, хотя в его руках было такое сокровище, я и сам не понимал, однако это объяснило бы все. В последующие годы Гарольд видел, что Джереми Гленгалл и его дети живы и здоровы, а раз так, значит, камня, который должен медленно их убивать, точно нет. Вряд ли он был в курсе мелочей вроде погибших собак или слуг – после маминой смерти отец жил очень скрытно.

А потом я являюсь к Гарольду на вечеринку и первым делом, дурак, говорю ему: «У меня был такой невеселый день до того, как я сюда попал. Умер мой старый слуга».

Вот что привело к моей смерти. Всего четыре слова: «Умер мой старый слуга». Гарольд понадеялся, что камень все еще в доме, раз слуги там случайно падают с лестниц. Он решил поискать, и вот теперь я здесь, ни живой и ни мертвый.

Но было в этом одно безусловное преимущество: чтобы ожить, мне не нужен ни камень разума, ни камень души. Эта мысль обрушилась на меня, как сияющий луч волшебного света. Я ведь не настоящий мертвец! Душа и разум и так при мне, не хватает, собственно, жизни, а ее может дать камень, который все это время лежал у меня дома.

Все это проносилось в моей голове с невероятной скоростью, пока слуги вытаскивали меня из зала и волокли по комнатам. Потом здоровяки оставили меня на пороге и скрылись, захлопнув за собой дверь. Вот что значит вышколенные слуги: справились с задачей быстро и молча! Интересно, им часто приходилось выставлять гостей с этих роскошных вечеринок? Я без сил опустился на каменную ступеньку крыльца. Мозг работал столь блистательно, что я и забыл, насколько немощным стало тело. Дойти до своего дома казалось задачей не легче, чем долететь до луны.

А потом дверь открылась снова, и на улицу вывалился Бен. Он казался таким встревоженным, сердитым и недовольным, что на душе у меня потеплело. Какая родная, знакомая картина!

– Что такое? – Бен присмотрелся ко мне. – Почему тебя вывели? Почему ты кричал?

– Помоги встать, мы идем домой. Я знаю, как мне ожить.

Я протянул руку, и он поднял меня, неуверенно скользя взглядом по моему лицу. Видимо, спрашивал себя, что за бред я несу. Объяснять не было сил, и я просто повис на нем, обхватив одной рукой за пояс, – пусть ведет меня как хочет.

Мы успели сделать с десяток шагов от порога, не сказав друг другу ни слова, когда я подумал: «А ведь Молли по-прежнему лежит в этом мрачном злом доме, неизвестно, живая или мертвая». У меня, конечно, были дела и поважнее, но я вспомнил, как она желала мне удачи, и велел Бену:

– Забери Молли. Она в библиотеке – третья комната налево от холла, сразу после музыкального салона.

– Даже не подумаю, – пропыхтел Бен. – Еще и ее тащить!

– Может, она уже пришла в себя и пойдет сама, – утешил я. – А может, даже поможет отвести меня домой, ирландцы сильные.

Этот аргумент Бена, похоже, убедил. Он опустил меня прямо на покрытую снегом землю и нетвердо пошел обратно в дом. Я хмыкнул. Не знаю уж, сколько шампанского выпил мой брат, но свое оживление я бы сейчас ему не доверил, – хорошо, что в этот раз обойдусь без него.

Я вытянулся на снегу и уставился в темное небо, с которого наконец-то перестали падать белые хлопья. Наверное, лежать на снегу было холодно, но я ничего не чувствовал.

Снег казался мягким как перина, двор был пуст, окна сияли прекрасным газовым освещением. Закрывая глаза, я думал: что, если в тот, первый вечер дышать мне было тяжело не из-за газа, а от воздействия камня души? Кто бы мог подумать… Но это неважно, неважно, теперь я понял: мне нужен только камень жизни. Теплый, сияющий, он зовет меня, чтобы отдать все, что накопил, он спасет меня, и скоро все это останется позади.

– Джонни! – гаркнул мне в ухо Бен.

Я распахнул глаза и понял, что все еще лежу на снегу, а он нависает надо мной. Когда он успел вернуться?

– Уф, – сказал Бен. – Я думал, ты умер. Можешь подняться?

Я кое-как смог – и увидел, что на снегу рядом со мной сидит Молли. Выглядела она хуже некуда: голова висит, глаза пустые. Но она могла сидеть, не падая, а значит, хоть немного жизни в ней осталось. Я потянулся ближе и разжал ее руку, чтобы забрать камень.

– Вы оба – венец моей карьеры, – гордо сказал Бен, за шкирку подняв Молли на ноги. Та не изменилась в лице, но и не упала. – Уходим отсюда.

Он перекинул мою руку через свое плечо, второй крепко взял Молли за локоть и потащил нас к воротам. Камень я убрал себе в карман.

– Она жива? – спросил я, косясь на Молли, которая не поднимала головы, но исправно переставляла ноги.

– Уточни слово «жива», – деловито прокряхтел Бен. – Она потеряла много раствора, пульс почти отсутствует, и все же какой это великолепный экземпляр! Ее состояние мною еще не изучено, но вот, посмотри.

Он остановился, бесцеремонно оттянул Молли нижнее веко и приглашающе посмотрел на меня. Я покрепче уцепился за Бена и заглянул Молли в глаз – мне было приятно, что Бену интересно мое профессиональное мнение как коллеги-врача.

– Глаз подергивается, – торжественно заключил я.

– Не весь глаз. Глазное яблоко, – назидательно ответил Бен и потянул нас дальше. – Да, оно закатилось наверх, как бывает при обмороке, но если бы она была совершенно мертва, глазные яблоки просто смотрели бы вперед. Пустым и неподвижным взглядом. Уж поверь мне, я неоднократно видел мертвые глаза.

– Спасибо, что пришел за мной, – просипел я.

Бен удивленно глянул на меня и тут же нахмурился, будто не хотел, чтобы я заметил это выражение на его лице.

– Граф выставил тебя на посмешище. Ты – поразительное научное достижение, а не ярмарочный фокус. Он унизил мою исследовательскую гордость.

– Ну хоть костюм тебе дал. В будущем одевайся прилично, тебе идет.

– Ты всегда слишком много внимания уделял внешности, – буркнул Бен.

Он выволок нас за ворота, и я в который раз за последние сутки зашагал по знакомой улице. Вокруг было пусто. Люди победнее уже спали, те, кто побогаче, веселились в салонах, на ужинах и балах. Мостовую покрывал снег, идти было трудно, и Бен начал выбиваться из сил.

– Как ты думаешь, сможешь разбудить Молли снова? – спросил я, чтобы отвлечь его.

– Разбудить! Неплохое словечко. Думаю, смогу. Для начала надо пополнить запас раствора – кожа у нее иссохшая, как бумага, – а потом слегка ударить током, – зачастил Бен, оседлав любимого конька. – Мозг определенно жив, хоть и ушел в некое подобие сна, чтобы сохранить в теле немного жизни. Человеческое тело – мудрейшее творение природы. Никогда не перестану восхищаться его устройством. – Он довольно вздохнул и подтянул мою сползающую руку. – Все-таки рано я разочаровался в своей работе, она очень мне дорога. Но выбраться ненадолго из сарая оказалось приятнее, чем я думал. Ты любишь шампанское? Мне понравилось! Правда, танцы я все еще нахожу удивительно глупым занятием.

К ночи воздух стал мягче, теплее, будто следом за снегопадом к городу подбиралась оттепель. Мы добрели до своих ворот, меся ботинками подтаявший снег. Юбка Молли промокла до колен, Бен два раза чихнул – как бы не простудился, люди такие хрупкие.

Впереди смутно угадывались контуры особняка, и я остановился, выпустив Бена. Стоять прямо было непросто, но я справился.

– Идем, чего встал? Тебе я тоже раствора подолью.

– Он мне больше не понадобится, – хрипло сказал я, пошатываясь на ветру. – В следующий раз, когда увидимся, я буду жив.

– Весьма смелое и необоснованное заявление.

– Я найду наш камень. Камень жизни. Отец его спрятал.

Бен закатил глаза.

– Опять ты со своими сказками! Джонни, это бред угасающего рассудка, и раствор поможет тебе гораздо лучше, чем какой-то…

Его голос отдалялся, пока не затих совсем. Я бодро брел к дому, раскинув руки для равновесия и припадая на одну ногу, которая совсем перестала разгибаться и, похоже, навечно застыла в полусогнутом положении.

Нет, нет, я не могу упасть, я дойду, все не может закончиться настолько бесславно. Все Джоны Гленгаллы выживут, я дам шанс каждому из них и, возможно, стану первым в истории хореографом, писателем и врачом в одном лице.

Дом приближался – мрачный темный прямоугольник, едва заметный на фоне черного неба. Невзрачная оболочка, скрывающая то, что нужно мне больше всего на свете.

На этот раз в доме не было ни ирландцев, ни грабителя, только я – и сокровище, которое оставил отец. Сидя в шкафу леди Бланш, я понял: подсказка, где искать камень, кроется в тексте песни про ожившего Файонна, вот почему отец пел нам с Беном такую вопиюще неподходящую колыбельную. Он спрятал камень давным-давно и хотел, чтобы мы запомнили, где его искать, даже сами не зная, что запоминаем. Вещи, которыми он украшал дом, тоже были выбраны не случайно.

Где ты спрятал, что имел,

Ценности куда ты дел?

Россыпь золотых монет,

Прялку, собственный портрет,

Гобелен с крылатым львом,

Камни, что горят огнем?

Просыпайся, дай ответ!

Грешникам покоя нет.

Гобелен с крылатым львом и «собственный портрет» отца найти было легко – первый висел в кабинете, второй стоял у камина в столовой. Камин давно потух, справиться с разжиганием свечей я не рассчитывал, так что сразу потащил портрет к окну, чтобы осмотреть. Затем добрел до кабинета и попытался проделать то же самое с гобеленом, но не смог снять его со стены. Пришлось кое-как прощупать те части, до которых я смог дотянуться. Ничего!

Я был уверен, что найду камень вставленным или вшитым в портрет или гобелен, – не зря же в доме находились те же предметы, которые перечисляются в песне! Но никаких потайных карманов на обоих произведениях искусства я не обнаружил. Я сердито рыкнул. Да что ж такое! Вернулся в столовую и уставился на портрет, пытаясь отыскать тайные знаки в самом изображении, но единственное, что я заметил, – это то, что рука отца, лежащая на эфесе церемониальной сабли, выглядела странно: все пальцы сжимали эфес, а указательный был вытянут вперед. Сначала я подумал, что просто художник был так себе, а потом решил: вдруг это и есть знак? Вдруг отец куда-то указывает? Я дотащился до противоположной стены и без большой надежды постарался найти точку, куда указывал палец, когда портрет висел над камином. Ничего не нашел: стена и стена. Я даже простучал ее ладонью – безрезультатно.

Ладно, отчаиваться рано. Я задумался изо всех сил. В остальных куплетах перечислялись предметы, которых я у нас дома не помнил, так что оставалось только как следует вдуматься в первый. Что там еще было?.. Россыпь золотых монет, прялка, камни, что горят огнем. Куда ж ты все это дел, папа? Я почувствовал себя отчаявшейся женушкой Файонна, которая больше ничего не может выяснить у мужа.

Хотелось надеяться, что прялка ни при чем, потому что я даже не знал, как она должна выглядеть. Россыпь золотых монет и драгоценные камни – тоже так себе указания, вряд ли они всегда лежат на одном и том же месте.

Кстати, о местах… Портрет ведь раньше висел в кабинете, там же, где и гобелен. Значит, там и надо искать! Монеты годами на одном месте не лежат, а вот предметы интерьера в нашем доме навечно остаются на тех точках, которые однажды заняли. Уверен, отец был бы возмущен, узнав, что наследники перевесили его портрет: зачем? Я снова отправился в кабинет, продвигаясь вдоль стен, чтобы было за что держаться.

Итак, раньше портрет висел над столом. Тогда палец, получается, указывал на… Я старательно провел по воздуху линию через всю комнату. Вел ее, пока не уперся в гобелен со львом.

О, вот это уже больше похоже на правду! Я перепроверил еще раз, и мой палец уперся в неприметный правый край гобелена – не в льва, сжимающего человека зубами, а в лес на заднем плане, откуда выглядывали звери (очевидно, чтобы поддержать предводителя в его человеконенавистнических намерениях). Судя по всему, гобелен изображал аллегорическую победу дикой природы над произволом человека, нечто обратное тому, что символизировал утыканный стрелами олень.

На той точке, куда упирался мой палец, обнаружился заяц с вытаращенными сумасшедшими глазами. Я прощупал его со всех сторон, но камень нигде не прятался. Указующими перстами заяц тоже не располагал. Единственной выдающейся деталью у зайца были глаза, так что я в порыве отчаяния решил проследить за их безумным взглядом и выяснить, куда он направлен. Направлен он был в левый угол окна.

Я подошел к нему и ощупал раму, начиная терять надежду. Для верности я потрогал еще и левый край подоконника – и охнул. Под нажатием моих слабых, невесомых пальцев заглушка на углу подоконника сразу отвалилась и с деревянным стуком брякнулась на ковер. Под заглушкой, на месте соединения передней и боковой досок подоконника, была щель, совершенно неинтересная на вид. Любой человек просто поставил бы заглушку на место и забыл об этом, но я знал, что всякое свободное место отец готов был превратить в тайничок, поэтому запустил внутрь палец. Он коснулся чего-то, но материал я со своим приглушенным осязанием определить не мог и просто попытался достать предмет наружу: даже моему костлявому пальцу там было тесно.

Вытащил я смятый ком бумаги и разочарованно выдохнул. Ложный след. Бумагу, конечно, затолкали в щель, чтобы там не выл ветер. Я уныло бросил ее на стол. При ударе о столешницу из бумажного кома выкатилось что-то мелкое и приземлилось на пол.

Я прищурился, пытаясь разобрать предмет в узорах ковра. Нагнулся, стараясь не упасть, и поднял зеленый камешек в виде сердца.

Как только моя рука коснулась его, он засиял мягким золотым светом, и от неожиданности я чуть не выронил его снова. Он выглядел точно как камни леди Бланш и Гарольда, но те и не думали сиять, когда я их касался.

Так вот какой он, камень жизни. Теплый на ощупь, он подсвечивал мои пальцы, и в этот момент я поверил в сказку окончательно, со всей страстью, на которую способно было мое хилое, едва трепыхающееся сердце. Я без сил прислонился бедром к столу. Кабинет в мягком свете камня выглядел по-новому – как пещера с сокровищами. Так же, наверное, чувствовала себя жена Файонна, когда он вернулся с того света, чтобы рассказать ей, где ценности. Я смог, я нашел тайник, оставленный отцом. Блестяще исполнил то, что в детстве получалось так плохо.

Потом мой взгляд упал на мятый лист бумаги, по-прежнему лежавший на столе. Теперь, в свете камня, я различил, что это не просто бумага, лист был мелко исписан с обеих сторон, и чернила на вид довольно свежие – значит, лист лежал в подоконнике вовсе не с незапамятных времен.

Я взял бумагу, развернул, увидел первые три слова, и у меня сжалось сердце, хотя физически, скорее всего, сделать это оно никак не могло. Держать и камень, и бумагу у меня не получалось, так что я расправил лист на столе, положил рядом камень, чтобы в его свете разобрать крохотные буквы, уперся обеими руками в стол и начал читать.

Дорогие мои сыновья,

Не знаю, кто из вас это читает, – может быть, вы вместе, может, кто-то один, а может, письмо останется лежать спрятанным и забытым, пока не рухнет наш мрачный дом. Трудно решить, чего мне хотелось бы больше. Надеюсь, мое письмо найдет вас много-много лет спустя, когда вы будете глубокими стариками, прожившими счастливую жизнь. Но если уж вы воспользовались подсказками из песенки, которую я пел вам, и обнаружили камень, значит, увы, он вам нужен. Из-за того, что я сделал, смерть ходит по пятам за всеми в нашем доме. Даже игру в поиски сладостей я придумал, чтобы тренировать вас на случай, если придется искать этот тайник.

Думаю, вы уже поняли главное: сказка о танаморе правдива. Когда-то я хотел забрать свою часть трилистника с собой в могилу, чтобы она не причинила вам вреда. Меня остановило только одно: камень питается жизнью и, боюсь, перенесся бы из могилы обратно в дом моих наследников. Он действительно волшебный, и с этим нужно считаться. Я спрятал его здесь давным-давно, а вот теперь, когда чувствую, что мне недолго осталось, добавляю к нему письмо.

Отчего же я не рассказал вам о камне, зачем все эти сложности, спросите вы. Бен, я виню себя, что заводил тебе собак, зная, что может случиться с ними в нашем доме. Ты переживал за них, вопросы смерти волновали тебя очень остро, и я боялся, что ты, узнав о камне, натворишь бед. Как же мне хочется поговорить с вами по-настоящему, пока я еще жив, а не писать глупое невнятное письмо! Бен, мне сказали, ты ходишь слушать лекции по медицине. Я горжусь тобой, врач – благороднейшая из профессий. Джонни, надеюсь, ты тоже преуспеешь в науках, а время в пансионе запомнится тебе как очень счастливое. Лорд Спенсер – замечательный человек, и образование, которое ты получишь, откроет перед тобой множество дорог.

Я старался жить праведно – надеялся, что это отведет беду от моей семьи. Молил, чтобы смерть, которая обязательно останется в доме частой гостьей, обошла стороной моих сыновей. Тщательно выбирал слуг, зная, что может случиться с ними в любой момент. Работа в особняке Гленгаллов не менее опасна, чем в открытом море, поэтому заслуживает уважения и достойной оплаты. Я нанимал только тех, кто уже прожил долгую жизнь, – это, конечно, сказывалось на их расторопности, но мне было все равно. Мы стали с ними добрыми друзьями. Надеюсь, вы отнесетесь к ним с уважением.

Уверен, мистер Смит, наш управляющий, рассказал вам о моих счетах, которые всегда подписывал с таким неудовольствием. Я поддерживал ирландцев, которые приезжают на поиски работы, – справедливое вложение средств, полученных от завоевания их земли. Прошу вас продолжить эту традицию: в большинстве своем это добрые несчастные люди, которых нищета вынудила покинуть любимый дом.

Постоянно забываю, что не должен давать распоряжений, – это не завещание, а письмо в бутылке, брошенное в открытое море с терпящего бедствие корабля, и оно не скоро достигнет берега. Так что вернусь к фактам.

В ирландской культуре трилистник – это символ жизни. Народ Изумрудного острова верит, что все хорошие вещи идут триадами: три возраста человека, три фазы луны, а еще – земля, небо и море. Предмет, завернутый в это письмо, – один из листков древнего магического трилистника под названием танамор, и я давно понял: вручив его людям, Мерлин преподнес им не подарок, а урок.

Для меня все началось на ирландской войне. Житель деревни, где хранился танамор, смертельно ранил моего друга Гарольда и сразу раскаялся, ведь он и его собратья дали обет мирной и праведной жизни. Потому они и сдали деревню без боя, – он был единственным, кто пытался сопротивляться, да и то немедленно пожалел об этом. Гарольд умер, а местный захотел искупить вину и вернуть его. Вот так я и узнал, какую удивительную вещь там хранили. Увидев, как Гарольд открыл глаза, я почувствовал нечто потрясающее: прикосновение тайны, кроху удивительного в нашем обыденном мире. Но продлилось это недолго.

Узнав, что с ним произошло, Гарольд захотел оставить волшебный трилистник себе. Мы с Верноном Роузом выяснили это вечером того же дня, когда прибежали на шум и увидели, что Гарольд убил добрых защитников святилища, а на вопрос «Зачем?» ответил: дикари не хотели отдавать то, что отныне по праву принадлежит ему как военный трофей. Я был безутешен, словно все это – моя вина, и поклялся защищать несчастный ирландский народ как смогу, хоть я и военный, который должен присоединить их земли к нашему королевству.

Впрочем, по пути обратно в Лондон Гарольд понял, что присвоить трилистник было ошибкой: танамор защищен древним заклятием и постепенно лишает своего хранителя жизни, разума и души. Гарольд пытался выбросить трилистник, но тот возвращался, и тогда он уговорил нас разделить это бремя на троих. Я чувствовал вину за случившееся, поэтому согласился, а Вернон всегда был добряком, который не может никому отказать. Мы договорились, что, если трилистник понадобится кому-то из нас или наших семей, мы опять соберем его вместе. Я очень быстро понял, что мне достался камень жизни. Когда мы триумфально вернулись в Лондон, мне подарили особняк и землю, я нанял слуг, и один из них сразу умер при совершенно нелепых обстоятельствах. С тех пор я несу это проклятие, и мне больно от мысли, что приходится передать его вам.

Знаю, что стал вам плохим отцом, но не оттого, что не люблю вас. Вы горько оплакивали мать, а я знал, что ее смерть – моя вина, ведь я женился на ней, понимая, что именно храню в своем доме. В свое оправдание могу сказать, что поведал ей об этом еще до помолвки, а она сказала: «Я все равно за тебя выйду». Это была самая чудесная женщина на свете, и я рад, что вы похожи на нее куда больше, чем на меня. Когда она умерла, я решил, что не разобью вам сердце второй раз и буду с вами суровым и черствым, пока смерть не заберет и меня, – что, впрочем, заняло куда больше времени, чем я предполагал. Думаю, у меня получилось, и вам не больно расстаться с тем, кто был к вам так холоден. Я отослал вас, сделал все, чтобы вы пореже ездили домой и меньше подвергались влиянию камня. И ведь сработало! Вы живы и здоровы, а для меня это главное.

Бен, знай: мне было тяжело отказать тебе от дома, когда ты вернулся из пансиона. Как видишь, я сделал это совсем не по тем причинам, какие ты, возможно, представил. Джон, ты всегда на меня злишься, когда приезжаешь, и я этому рад, – значит, не будешь переживать о моей смерти. На моих похоронах вас не будет, я оставил соответствующее распоряжение. Это бесконечно меня печалит и все же необходимо. Я должен рассматривать возможность того, что кто-то из вас знает о танаморе – детские уши иногда слышат то, что для них отнюдь не предназначено, – и решит, забрав у соседей остальные камни, вернуть меня к жизни. Но я этого не хочу. Я видел тихую, одухотворенную смерть любимой жены и хочу упокоиться так же мирно.

То, что это – лучший исход, я осознал еще по истории с Гарольдом: он всегда был не очень-то чист в помыслах, но возвращение проявило в нем худшие качества. Видимо, так Смерть показывает нам, смертным, что нарушать ее планы – ошибка, и, как бы мне ни было больно, я даже не пытался вернуть жену, а позже – моего дорогого друга Вернона. Надеюсь, его супруга в порядке. Не хочу думать, что камень разума может забрать и ее ум, как сделал это с Верноном под конец жизни. Впрочем, даже сумасшедший из него был очень веселый. Если его вдова жива, будьте с ней нежны и добры, она этого заслуживает.

А вот Гарольд Ньютаун мне вовсе не друг, хотя, как мне рассказывали, любит утверждать обратное, – думаю, бережет наши отношения на случай, если придется просить у меня камень. Не верьте ему и не водите с ним дружбу, он человек бесчестный и хитрый, недостойный вашего общества.

Я не жалею о том, что умираю, я и так прожил удивительно долгую жизнь для того, кто хранит подобный предмет. У меня была любимая женщина, прекрасные дети, добрые слуги, – чего еще можно желать? Вот что я понял, прожив под угрозой внезапной смерти почти сорок лет: бессмысленно ее бояться. Смерть – великая и мудрая сила, у нее свои планы на каждого из нас. Кто должен уйти – уйдет, отпустить его необходимо. И так же необходимо отпустить собственную жизнь, когда придет время. Мирно уйти, завершив все дела и не гневя судьбу жалобами, – вот лучший финал.

И все же… Если один из моих сыновей умер, а второй это читает, ты знаешь, что делать. Один камень – у леди Бланш Роуз, второй – у Гарольда Ньютауна (осторожнее с ним!), третий – перед вами. Собрав их, приложи трилистник к груди покойного, и он оживет. Я сам себе противоречу, знаю, но я – отец, и мысль о вашей смерти мне невыносима. Любой родитель готов на все, чтобы спасти жизнь детям, и неважно, правильно это или нет. Вы сами сможете решить, воспользоваться ли камнем, мой долг – дать вам шанс.

Хотя рано или поздно смерть все равно приходит за каждым из нас, окончательно и бесповоротно. Знайте: если что-то ждет всех нас за гробовой доской, моя любовь отыщет вас, даже если вы сами будете стариками, и я встречу вас и обниму, как никогда не мог при жизни. Вы замечательные дети. Уверен, мир станет гораздо лучше от того, что в нем есть вы. Берегите друг друга и живите дружно.

С любовью и мольбой о прощении,

Джереми Гленгалл

Почерк был мелкий и неразборчивый, словно писавший болел и буквы давались ему с трудом. Я закрыл глаза. Ох, отец. Что бы он сказал, если бы увидел меня таким всего через месяц после его похорон?

Меня не удивило, что Гарольд обманул меня насчет того, кто именно решил забрать себе танамор, – все сюрпризы графа были одного толка. Удивило то, как сильна была где-то в глубине сердца любовь к отцу, несмотря на всю мою обиду на него.

Я приблизил камень к своей груди – и замер. Испугался. До тошноты, до дрожи испугался, хотя думал, что уж вернуть себя будет проще простого, стоит только найти камень.

Но было кое-что, чего я никогда не хотел признавать, а сейчас оно меня настигло, и негде было укрыться от этой мысли: я не очень-то хороший человек. Лживый, самовлюбленный притворщик, не лучше Гарольда. Все прочие Джоны – выдумка, фантазия, а настоящий я – такой.

В сказке про трилистник, которую я любил с детства, говорилось, что праведники с умом выбирали, кого возвращать. Смерть не любит, когда ее планы нарушают, и проявляет в вернувшихся худшее. Житель деревни под грузом вины вернул Гарольда, и что? Только навлек несчастья на свою землю. В глубине души самого себя я боялся больше, чем Гарольда. Боялся того, кем могу стать.

Я понимал, что имел в виду отец, написав, что жизнь нужно уметь отпустить. Гарольд так истерически боялся смерти, а я прожил с ней бок о бок два дня, и она перестала казаться чем-то чужим и далеким.

Мне так хотелось жить, но по-настоящему, не на время, взятое взаймы у непонятной ирландской магии, а это, наверное, уже невозможно. Нарушив планы самой смерти, можно потерять нечто куда более ценное, чем жизнь: себя. Того Джона Гленгалла, который был мне другом. Стать тем, с кем тебе самому будет противно жить. Это слишком страшно – проще уж…

Я не стал прикладывать сияющий камень к груди, просто убрал его в карман. Туда же положил драгоценное письмо. Сумел выйти из кабинета, держась за стены, и восхитился, как я силен, истинный Геракл – мной могли бы гордиться и отец-военный, и теннисная команда пансиона.

Нужно дойти до Бена. Просто дойти. Я из последних сил поплелся прочь из дома, слушая отвратительные щелчки в суставах и хватаясь за все поверхности на пути.

Отыскать в темном саду лодочный сарай не составило труда: дверь была открыта, в сад падала полоса яркого света. Наверное, Бен снова включил свой удивительный фонарь. Столов, стен и даже деревьев, за которые можно было бы держаться, на пути не было, снег тоже продвижение не ускорял. Я прошел шагов десять, шатаясь как пьяный, потом все-таки оступился и загремел на землю. Встать обратно не смог, зато решил, что ближе к земле передвигаться, может быть, еще лучше. И пополз. Живому было бы неприятно месить ладонями и коленями чавкающую смесь из снега с грязью, а мне было все равно. Если что, недалеко падать.

Светлый прямоугольник распахнутой двери приближался. В сарае было удивительно тихо.

– Бен, представляешь… – начал я, перетаскивая свое тело через порог.

И замер, увидев, что творится внутри.

Глава 14

Электричество

Я сам виноват – пока мы шли из дома Гарольда, я даже не посмотрел, идет ли кто-нибудь за нами. Очевидно, любезный хозяин решил проследить, куда это мы направились столь веселой и дружной компанией.

Теперь он, уже без маски, восседал на единственном стуле и, очевидно, ждал меня. Знакомая трость с тяжелым набалдашником лежала на коленях, а на полу, в шаге от него, сидел Бен, прижимая ладонь к раненому виску. Гарольд ударил его так же, как меня, а ведь Бен говорил мне, что висок – самое уязвимое место на голове, удар туда часто ведет к смерти. Бен не выглядел умирающим, но покряхтывал очень жалобно: ему было больно, но он сдерживался, как сдерживался бы и я. Пенсне валялось на полу. Я шагнул ближе, и Гарольд тут же отгородил Бена тростью.

Вид Бена без неизменных стеклышек на носу, в праздничном костюме, который подлец Гарольд сам ему выдал, привел меня в ледяную ярость. Часть ее была направлена на меня самого: в те далекие времена, когда я доверял Гарольду (то есть несколько часов назад), я рассказал ему, что Бен оживил меня в лодочном сарае, а потом ни разу не обернулся, пока мы шли сюда. Ни секунды не думал, что глупо недооценивать такого врага, как Гарольд, – волк следит за тобой, даже когда ты его не замечаешь. Чтобы найти Бена и Молли, ему и стараться не пришлось.

Мне казалось, что после письма отца я обрел бесконечное, глубочайшее спокойствие, но сейчас оно разбилось вдребезги. Лишь одна хорошая новость во всем этом была, хоть и крохотная. Молли лежала на столе с иголками, воткнутыми в руки и ноги, – наверное, Бен пополнял раствор, когда зашел Гарольд. И сейчас я краем глаза заметил: ее грудь очень медленно, с паузами, слишком долгими для живого, но все-таки поднималась и опускалась. Провод от генератора лежал у Молли на груди – видимо, Бен успел его применить.

Фонарь Бена освещал нас всех, как актеров на сцене. Своих реплик я не знал, поэтому начать решил с осторожного вопроса, ответ на который был и так ясен.

– Следили за нами? – прохрипел я и, ухватившись за косяк, титаническим усилием поднялся на ноги. – Вы, как я погляжу, не сдаетесь.

– Никогда, – подтвердил Гарольд. – И как видишь, это вознаграждается. Думаю, есть только одна причина, по которой ты пошел в дом, а не сюда: ты понял, где искать камень. Нашел?

– Нет, – тут же ответил я.

– Врешь. Отдай мне два камня, которые теперь у тебя.

– А то что? – спросил я, чтобы потянуть время.

– А то я ударю Бена еще раз. Как видишь, он не может подняться, а мне дотянуться до него очень просто.

Нас разделяло шагов десять. Как бы я хотел ловко, быстро и грациозно преодолеть это расстояние и мощным ударом отправить графа в нокаут! Но правда была в том, что я даже не мог дверной косяк из рук выпустить. Если бы только я прижал камень к своей груди, пока был в доме! Но теперь я не хотел доставать его при Гарольде – что, если он вскочит и успеет выхватить его из моих рук?

Я скользнул взглядом по сараю, пытаясь понять, что поблизости от меня можно использовать как оружие. Мешок с каким-то тряпьем, рыбацкая сеть, весло, которое у меня не хватит сил поднять, стол с Молли, фонарь, генератор, умывальный таз, где Бен мыл руки. Ничего полезного. В моем распоряжении были только слова.

– У меня нет камня, – прохрипел я. – Думал, что знаю, где искать, а там вместо него письмо отца. – Я вытащил смятый лист бумаги и слабо махнул им. – Вы были правы, камня давно нет. Отец пишет, как избавился от него.

Я, конечно, обещал себе отныне всегда говорить правду, но успел пересмотреть свое обещание. У Гарольда вытянулось лицо. Он вцепился в меня взглядом и какое-то время смотрел. Я храбро смотрел в ответ. Расклеиваться было не время.

– Нет, не верю, – сказал он наконец. – Ох, Джон. Лжец всегда разоблачит лжеца.

Он крепче сжал трость. Я втайне надеялся, что Бен использует время нашего разговора и найдет способ остановить Гарольда, но боец из Бена был не лучше, чем из меня: он по-прежнему охал и не двигался.

Мне показалось, что цвета вокруг начали блекнуть. Даже в остром свете электричества шейный платок Бена больше не казался щегольски-зеленым, как раньше, – он выглядел почти что серым. Как и перчатки Гарольда, а ведь они были желтыми, когда я видел их в последний раз. Я мотнул головой, сжимая обеими руками дверной косяк. «Некроз», вот как назвал это Майкл. Отмирание. Нужно торопиться.

Я вспомнил ирландских праведников, которые без боя сдали свою деревню и лишились сокровища. Но я не праведник, я так не поступлю. И жизнь меня уже научила: волкам нельзя верить, это верный путь к тому, чтобы быть съеденным. Гарольд видит, что все, кто собрался здесь, слабы: я еле держусь на ногах, Бен уже и вовсе не держится, о Молли даже говорить нечего. Он убивал людей на войне, убил бедных защитников трилистника, убил меня, чтобы я не узнал его в темноте, и убьет нас всех не моргнув глазом, потому что мы слишком хорошо знаем, кто он такой. За свою репутацию среди бездушных гостей он, может, и не боится, но вряд ли ему понравится, если Бен пойдет в полицию и обвинит его в моем убийстве. Это создаст сложности, которые ему не нужны. А еще я разозлил его, очень разозлил. Он совсем близко к Бену – ударит его снова, и я не успею помешать. Молли и Бен не спасутся без меня, и оставшееся время я должен потратить на то, чтобы их выручить, – тогда можно считать, что моя жизнь имела смысл. Может, хореографом я и не стал, но не дам подонку разбить голову моему брату.

Выход остался всего один, и я выбрал его, потому что терять мне было нечего.

– Ладно, – сказал я. – Вы правы, камень у меня.

– Хорошо. – Гарольд протянул руку в мою сторону. – Дай сюда оба. Я заберу их и уйду, никто не пострадает.

Ага, конечно. Раньше я был обманут и ослеплен великолепием графа, но теперь видел его насквозь.

– Я вам их не отдам. Они мне нужны, – спокойно ответил я.

– А брат тебе, похоже, не очень нужен.

Я холодно глянул на него.

– Шантаж не получился. Как вы помните, я лишил его наследства не моргнув глазом, а потом он превратил меня вот в это. – Я показал на себя. – Думаете, я побегу его спасать?

Бен мрачно крякнул, из чего я сделал вывод, что он все-таки слышит происходящее вокруг.

– Трилистник нужен нам обоим, Гарольд. Придется как-то искать выход из положения. Давайте подбросим монетку?

– Что? – нахмурился Гарольд.

– Монетку.

Я оторвал руку от опоры и порылся своими растопыренными пальцами в кармане. Помимо двух драгоценных обломков мрамора, там по-прежнему болтались монеты, которые я прихватил с собой из дома на случай, если понадобится поймать экипаж или кого-нибудь подкупить. Я вытащил одну.

– Уверен: если камень можно достать из часов, вы его достали и принесли, чтобы, отняв мои находки, сразу собрать трилистник, – насмешливо просипел я, держа на ладони монету. – Уже отправили гостей по домам?

– Я не буду решать столь важный вопрос таким способом, – сухо произнес Гарольд, глядя на монету.

Ну, он не отрицал, что принес камень с собой, – это уже ответ, хоть и молчаливый. Он колебался, и я решил подстегнуть его стремление к победе. Вытащил два обломка и показал ему. Глаза у Гарольда жадно расширились. Я убрал камни обратно в карман.

– Видите, я не блефую. Теперь покажите свой камень.

Он нехотя, но все же запустил пальцы в нагрудный карман, быстро показал камень, который раньше был вставлен в часы, и опустил обратно. Я спокойно кивнул, хотя внутренне ликовал. Он действительно принес камень!

– Это было бы справедливо, – сказал я, протянув монету в его сторону. – Если выиграете, отдам вам свои. Если я выиграю – наоборот. Испытаем удачу, ну же. Орел или решка?

Гарольд заколебался. Приятно было сознавать, что он не доверяет мне так же, как я – ему. Похоже, он рассчитывал, что при виде раненого Бена я соглашусь на все, но я на Бена даже не смотрел и этим поломал ему весь план. Нападать на меня, чтобы отнять желаемое, он тоже не решался – слишком долгой и выматывающей была прошлая драка. Судя по сероватой бледности, которая держалась на лице Гарольда, наша битва для него даром не прошла.

– Орел, – наконец сказал он. – Но я буду бросать сам.

– Ладно. – Я изо всех сил швырнул ему монету. Гарольд с удивительной ловкостью поймал. – Только не жульничайте. Бросайте высоко, чтобы мы все видели, как упадет.

Гарольд подозрительно глянул на меня, но монету бросил. Монетка взлетела к самому потолку, и Гарольд невольно вскинул глаза, следя за ней. А я не следил. Какой стороной она упадет, было совершенно неважно.

Важно было одно: хоть на секунду, но Гарольд отвлекся. Я боялся, что, если начну действовать, когда он начеку, у него хватит времени ударить Бена. А теперь я собрал каждую крупицу сил, что у меня остались, оторвал от косяка и вторую руку, с трудом поднял умывальный таз, который стоял ко мне ближе прочих предметов, и выплеснул воду на Гарольда. Есть! Тот зашипел и уставился на меня. Я всем телом привалился к стене. Монета упала куда-то незамеченной.

– Думал, это меня остановит? – Гарольд брезгливо отряхнулся и крепче сжал трость.

– Надеялся, что вы трость выроните, – прохрипел я.

Гарольд занес трость.

– Камни. Иначе я его убью, – сдавленным от злости голосом проговорил он.

Но я знал, что торопиться он не будет: Бен – его единственный рычаг давления на меня, глупо лишиться его так скоро.

– Дайте мне немного подумать. Я хотел кое-что предложить, но мне трудно на это решиться, – сипло сказал я. – Вы точно ударите Бена? Это ведь преступление.

– Точно. Даже не сомневайся.

«Ну тогда пощады не жди, старик», – подумал я и, с трудом балансируя, побрел в направлении Молли. Гарольд находился в другой стороне, так что останавливать меня не стал, просто напряженно спросил:

– Куда пошел?

– Раз все так серьезно, я решился предложить вам то, что мне дороже, чем камень.

«Успокойся, Молли, это не ты», – с мрачным весельем подумал я, дотащившись до стола, где она лежала, бледная и безжизненная, как утопленницы на картинах. Платье – мокрое от снега, волосы плетьми лежат на плечах.

– Наблюдайте внимательно, – сказал я и тщательно вытер влажные руки о какую-то тряпку на столе.

Потом начал раскручивать ручку генератора, стараясь не прислушиваться к щелканью собственных суставов. Удивительно, какие силы в себе открываешь, даже если кажется, что не сможешь и пальцем шевельнуть. Когда медный провод, конец которого лежал у Молли на груди, начал потрескивать, я крепко взялся за него и коснулся ее голой кожи в распахнутом воротнике рубашки. Молли дернулась всем телом.

«Хоть бы получилось», – мысленно взмолился я и чуть не упал от облегчения, когда она сипло вдохнула и открыла глаза.

Правда, долго чудо не продлилось – Молли несколько раз моргнула, шевельнула пальцами и снова вытянулась без движения. Оставалось надеяться, что этого будет достаточно.

– Вот кое-что поинтереснее волшебных камней, – хрипло пробормотал я. – Наука. Чудо будущих времен.

– А мне оно зачем? – спросил Гарольд, но, покосившись на него, я увидел, что он впечатлен: еще бы, своими глазами увидел, как неподвижное синевато-бледное тело открыло глаза и зашевелилось, хоть и ненадолго.

– О, вы же умный человек. Ловите! – Я швырнул Гарольду конец провода, легкий, почти невесомый.

Гарольд ловить не стал, только опасливо проводил его взглядом. Провод безобидно шлепнулся на пол – к счастью, он был достаточно длинным, чтобы один конец долетел почти до Гарольда, а второй остался присоединенным к генератору.

– Ну как хотите. – Я пожал плечами. Во рту было сухо, голос звучал безжизненно и сипло. – Возлагаете на камни такие надежды, но вы кое-чего не учли. Трилистник оживляет лишь мертвых, так что вам придется умереть, чтобы им воспользоваться, а это, как вы помните, неприятно. А что, если вы не успеете возложить танамор на себя, когда почувствуете, что конец близок? И даже если успеете, ваша опухоль, может, и пропадет, но вам, простите, шестьдесят два, так что и без нее недолго осталось, тем более что все это время вы будете хранителем трех камней. Да они вас сами и прикончат, перед этим лишив разума и остатков души. Вот незадача!

Гарольд сморщился от злости, а я продолжал. Последнее выступление. Вот она, моя героическая прощальная речь.

– Камни нужны мне прямо сейчас – в отличие от вас я действительно мертв, – а вам придется жить, храня трилистник в ожидании смерти. Но я готов обменяться. Вот этим Бен вернул нас к жизни. – Я указал на провод. – Сами видели, как его подопытная сейчас открыла глаза. Я помню, как очнулся, когда Бен применил его ко мне. Это было словно прикосновение самой жизни. Посмотрите на меня, Гарольд. – Я криво улыбнулся и развел руками. – Я – лучшее доказательство, что изобретение работает. Как я жалею, что не испробовал его на себе, когда был еще жив! Бен носится со своим аппаратом как курица с яйцом, но я готов обменять его на ваш камень. С Беном я сам разберусь, жалоб он подавать не будет. Это – машина жизни, вы своими глазами видели. Мертвеца она способна вернуть, а живым дарует вечную жизнь, вот в чем ее главный смысл. Я хотел ожить с помощью танамора, а потом использовать ее для себя. Мечтал, что тогда не постарею больше ни на день. Но сейчас камень мне нужнее. Давайте поделим добычу? Трилистник не для вас – вы ведь боитесь смерти и желаете от нее убежать. А меня, скорее всего, уже не спасет машина – мое тело было слишком слабым и мертвым, когда я узнал о ней. Сами видите, это достойный обмен. А иначе мы будем бороться, пока оба не упадем замертво. Я хочу жить, и вы тоже. Я не сдамся, и вы тоже. Мы с вами – волки, пора это признать. – Я кивнул на провод, лежащий на полу. – Испробуйте, просто чтобы понять, о чем я говорю. Это же не оружие, Бен – мирный ученый. Думаю, вам придется применять аппарат постоянно, но, проверив его в деле хоть разок, вы не сможете отказаться от сделки. А не понравится, будем торговаться дальше. Я покажу, как он работает, чтобы вы могли использовать его сами. Возьмите провод. Нужно раскрутить вот эту ручку как можно сильнее, тогда мощность будет выше. – Гарольд подобрал провод. Он, похоже, был впечатлен и заинтригован. Я начал раскручивать ручку генератора, и провод тихонько защелкал. – Если боитесь – проверьте на малой площади, скажем, на запястье. Приложите к нему конец провода.

Соблазн был слишком велик: Гарольд отчаянно хотел жить и уж точно не отказался бы жить вечно, не старея. Он посмотрел на провод, потом на меня. Провод выглядел безобидно, и он нерешительно приложил его к голому запястью.

Я не думал, что эффект будет таким молниеносным: Гарольд дернулся всем телом и рухнул. Я подождал пару секунд. Он не двигался, глаза невидяще смотрели в дощатый потолок. Как и в случае с Молли в переулке, меня поразила простота этого перехода, хрупкость границы между жизнью и смертью.

– Джонни… – Бен подполз к Гарольду, продолжая одной рукой держать висок. Второй пощупал пульс. – Ты его убил.

«Это был жест отчаяния», – хотел сказать я, но сил не было даже на слова. Я сполз на пол, держась руками за ножку железного стола. Ну вот и все. Последние пять минут я безумно боялся, что Бен заговорит и все испортит. Но он молчал – похоже, был высокого мнения о моей способности вести переговоры. Это было приятно. Я слабо улыбнулся, прислонившись лбом к ножке стола.

Мне тоже пришлось поверить Бену: когда-то он требовал, чтобы я держал мокрые руки подальше от оголенного провода, чтобы оживляющее электричество меня не убило. Я все еще понятия не имел, как это работает, но Бен вряд ли стал бы врать, и я облил Гарольда водой, стараясь попасть на манжеты рукавов, чтобы запястья уж точно промокли. А врать я еще в пансионе научился. Главное в этом искусстве – не проявлять лишних эмоций, не бегать взглядом, быть спокойным и самому верить в свои слова. Гарольд был трудным противником, но я победил.

Я приоткрыл глаза, чтобы выяснить, с чего Бен притих, – вдруг сознание потерял? – но тот по-прежнему разглядывал тело Гарольда. Цвета я перестал различать совсем – все вокруг теперь казалось черно-белым.

– А это могло бы стать милосердной казнью для преступников, – с исследовательским азартом протянул Бен. – У нас преступников вешают или обезглавливают, но вот это куда более человеколюбиво! Смерть мгновенная.

– Бен, – взмолился я. – Не время. Лучше перевяжи себе голову.

– Тут нет стерильных материалов, – рассеянно ответил он, продолжая изучать Гарольда. – Интересно, можно ли оживить электричеством человека, который умер от удара электричества?

– Бен! Соберись!

Голос у меня сорвался, и я умолк. За мной уже шел противник куда серьезнее Гарольда: сама смерть. Я вслепую нащупал свой карман и вытащил оттуда два камня, но тут в глазах потемнело, и я не успел их отдать.

Следующим, что я услышал, был звонкий каменный стук. Я с трудом открыл глаза и увидел, что Бен уже добрался до меня и сидит рядом, а на полу около нас лежит танамор – целый.

– Вытащил камень у этого господина, поднес к двум другим, и они сами собрались вместе, как в той сказке, – пролепетал Бен. Он взял с пола пенсне и криво нацепил. – Это какой-то неизвестный мне вид магнитного притяжения, нужно будет изучить его как следует.

«Может быть, это не магнитное притяжение. Может быть, это волшебство», – подумал я.

Танамор собрался целиком впервые почти за сорок лет. Вот теперь он был куда больше похож на трилистник, на высеченный неумелыми руками клевер. Один из листков по-прежнему сиял.

– А свет ты как объяснишь? – прошелестел я.

– Какой свет?

– Он сияет.

Цвета вокруг поблекли окончательно, но свет стал только ярче.

– Что сияет? Я ничего такого не вижу.

Я надеялся, это значит, что Бен не умирает. Получается, камень жизни зовет именно меня, тянется ко мне, хочет вернуть отнятую жизнь. Душа и разум все еще со мной, и двум другим камням нечего дать мне. Я потянул камень жизни к себе, и трилистник покорно распался на отдельные камни. Меня дрожь прошибла. Если даже это объяснимое природное явление, магнетизм или как там его, выглядит оно прямо как волшебство.

– Нужен только он, – прошептал я.

– Вот этот? – деловито спросил Бен и вытащил камень из моей руки. – Ну, проверим гипотезу. В сказке девушка приложила его к груди возлюбленного. Сейчас-сейчас.

Он потянулся к моему воротнику.

– Нет, – пробормотал я, с трудом держа глаза открытыми. – Верни Молли. Пусть оживет.

– Что ты несешь? – Он ловко ухватился за мои пуговицы, но я слабо отпихнул его руку. – Ты что, рехнулся?

– Желания умирающих – закон. И мертвых, наверное, тоже. – Я говорил уже еле-еле, так что Бену пришлось наклониться ко мне, я чувствовал его совсем рядом. – Я прочел письмо. Мне нельзя возвращаться. Особенно теперь. Я убил человека. А Молли украла рубины, но она больше не будет, а в остальном она безобидная. У нее хотя бы причина была благородная – семье помочь. Я не хочу вернуться и стать таким, как Гарольд. Не хочу.

– Ты таким не станешь.

– Отец написал, что возвращение проявляет в людях все худшее, а уж во мне полно всего можно проявить. – Я прикрыл глаза. Трудно стало держать их открытыми. – Тогда, в переулке, я решил: Молли мне встретилась, чтобы помочь вернуться к жизни. А вдруг наоборот? Может, это я ее дух-помощник. Она не попрощалась с семьей. Им будет ее не хватать. Ее кто-то там ждет. – Я заставил себя открыть глаза. – А мне не с кем прощаться, кроме тебя.

Зря я так старался – Бен на меня не смотрел и даже рядом уже не сидел, его внимание было поглощено аппаратом.

– Нет, – ожесточенно сказал он, будто почувствовал мой взгляд. – Я тебя не отпускаю, Джонни. Ясно? Не отпускаю!

Я собирался доказать ему, что прав, но не смог произнести ни слова, в горле просто захрипело. Но это меня больше не расстраивало. Лорд Спенсер в кои-то веки мог бы мной гордиться. Жить согласно его девизу у меня не очень-то получилось, а вот умереть получится лучше.

Файонн сделал все, что должен был сделать, и мог упокоиться. Я совершенно точно, гораздо острее, чем в первый раз, когда лежал с пробитой головой, почувствовал, что умираю. Тогда я был слишком напуган, но сейчас просто уходил, и все Джоны уходили со мной. Пожалуй, танец умирающего ворона, лекарства от всех болезней и жанр книг с разоблачением придется изобрести кому-нибудь другому. Мне пора было идти – лучше уж это, чем провести остаток жизни под страхом превратиться в Гарольда.

Оставалось сказать лишь одно, и я сосредоточился.

– У меня в кармане письмо отца. Еще там его эскиз надгробия, – пробормотал я. – Сделаешь мне такое. Я придумал, что там надо написать. По-моему, гениально. – Глаза я открыть уже не мог, но нашел в себе силы улыбнуться. – «Покойся наконец-то с миром».

Бен, кажется, не слушал. Какая отличная шутка пропала зря! Он суетился вокруг машины, что-то там двигал и подкручивал.

– Как же это сделать? Не понимаю, да что ж такое! – лихорадочно бормотал он.

– И еще одно последнее желание.

– А у тебя их не многовато? – огрызнулся Бен, не отрываясь ни на секунду от машины.

– Никаких больше воскрешений. Бросай это дело, займись какой-нибудь другой наукой. Майкл тебя ждет. Прошу, Бен, оставь мертвых в покое.

– Ладно! Но тебя я спасу, ясно? Все меня бросают: отец, мама, слуги, собаки, все! – Голос у него сорвался. – Но не в этот раз. Ни за что. Я знаю, что делать. Хочешь потратить камень на нее? Ладно! Но я вставлю камень в мою машину – вдруг она усилит его действие? Тогда его хватит, чтобы оживить вас обоих. Наука способна на большее, чем древние верования. Я тебя верну.

Мой славный умник-брат. Ничего у него, конечно, не получится, но приятно, что он так обо мне печется.

Меня вдруг оторвало от земли. Я крякнул и приоткрыл один глаз. Бен втащил меня на стол и кое-как устроил рядом с Молли – места там было маловато для двоих, пусть и таких хилых, как мы.

– Думал, ты меня вернул, чтобы было на ком машину испробовать, – пробормотал я, чтобы скрыть, как я смущен и растроган: искусство выставлять напоказ свою уязвимость было недоступно мне даже сейчас.

– Джонни, ты что, идиот? – заорал Бен, растеряв всю свою ученую невозмутимость. Какую-то гайку он затянул с такой силой, что в машине что-то брякнуло. – Я думал, ты понял! Я не сказал тебе, что ты вряд ли протянешь больше двух суток, хотя это вопиющее нарушение научной этики! Мне просто хотелось, чтобы мы хоть пару дней побыли вместе, как раньше.

Он всхлипнул, и я запоздало понял, отчего он в ту ночь разозлился, когда я пошел домой, обрадовался, когда я принес Молли, и разрешил помогать ему. Я думал, он снисходит до моей компании, потому что ему нужны лишние рабочие руки, но теперь все выглядело по-другому. Мне захотелось обнять его, но сил не было.

Это был замечательный финал. Кто-то меня любил, кому-то меня не хватало. Мир успокаивался, затихал, смыкался вокруг, как объятия. Бен издал какой-то радостный звук, что-то щелкнуло, и последним, что я услышал, было:

– На этот раз все получится!

Вспышку света я почувствовал всем телом. Мир вздрогнул, словно на мгновение каждая доска, каждый гвоздь, из которых состоял сарай, зависли в воздухе, отделившись от остальных, а потом с грохотом одновременно встали на место. Зазвенело стекло, железо и неизвестно что еще. Я поморщился. Попытался открыть глаза. Получилось. Меня ждала отличная новость: я снова различал цвета.

– Что такое, – простонал хриплый голос у меня над ухом. – Что происходит?!

Я с трудом повернул голову. Мы с Молли все еще лежали на железном столе, а все остальное выглядело как после погрома. Пол был усыпан инструментами, тряпками, осколками склянок, даже весло, недавно висевшее на стене, валялось в углу. Прямо надо мной навис Бен в перекошенном пенсне.

– Я гений! – воскликнул он. – Джонни, слышишь меня? Джонни!

– Слышу, – простонал я.

Вокруг было столько всего, требующего внимания: разруха в сарае, восхищенный Бен, мое собственное тело, которое, похоже, все-таки не умерло, а еще к ним снова прибавился голос над ухом:

– С ума сойти! Доктор, вы меня опять, что ли, вернули?

На этот раз я присмотрелся к Молли как следует и наконец понял, что изменилось. Я так привык к ее мутным глазам, что уже и не замечал, как плохо они выглядели. А сейчас таращившиеся на меня глаза были ясными. Дыхание, раньше такое поверхностное и редкое, стало оглушительно громким. Кожа была все еще бледной, но синий оттенок исчезал на глазах. Мы потрясенно уставились друг на друга. Молли дышала очень часто, все чаще и чаще, а потом вскинула руку и схватилась за бок.

– Ай. Ай! – Она сморщилась. – Чего такое?

– Это боль, – прошептал Бен. – Потрясающе!

– Совсем не… ай-й-й… потрясающе!

Я продолжал смотреть, не в состоянии отвести взгляд ни на секунду и выяснить, как дела у меня самого. Своими глазами наблюдал чудо и не мог оторваться. Бен, похоже, испытывал схожие чувства.

В этот момент я думал об отце. О том, как он много лет назад вот так же увидел, как мертвое становится живым, и уже не смог этого забыть. Теперь я понимал его. Молли кривилась от боли, лоб у нее вспотел, она хваталась идеально гнущимися пальцами за бок, стонала и задыхалась. Словом, выглядела абсолютно живой.

Я посмотрел на Бена – странно было, что он молчит уже так долго. Бен сиял. Голова в крови, волосы спутаны, сюртук весь измят, и все же я никогда еще не видел его таким счастливым.

«Похоже, кровотечение остановилось, – отметил я про себя. – Если бы место удара не поджило, кровь все еще текла бы, а так, судя по цвету, она уже подсыхает». От этой мысли я фыркнул. Общение с Беном зря не проходит – начинаешь мыслить теми же понятиями.

– Бен, иди сюда, – хрипло сказал я.

Он наклонился ближе, и я, кое-как приподнявшись, обнял его. Бен похлопал меня по спине.

– Ох, Джонни. – Бен напрягся. – Ты холодный. Как себя чувствуешь?

Я задумался. Вообще-то чувствовал я себя примерно так же, как когда закрыл глаза, но чуть поживее. Впрочем, не намного. Пальцы Бена пощупали мою шею.

– Проверяешь пульс? – деловито спросил я, когда молчание затянулось.

Я участвовал в нескольких оживлениях, включая собственные, и чувствовал себя знатоком.

– Да, – натянуто ответил Бен. – И он не участился, а даже, я бы сказал… Оживленное тело не достигает частоты пульса выше сорока ударов в минуту. Это и то слишком медленно, я был уверен, что ниже невозможно. У тебя сейчас тридцать. Это подозрительно.

Вот что было странно в том, как я себя чувствовал: я казался себе удивительно легким, бестелесным, как призрак. Я ощупал свое лицо и отдернул руки. Теплее оно не стало, это уж точно. Я перепуганно уставился на Бена. Мы удрученно помолчали. Молли рядом продолжала ерзать, охать и пихать меня ногой.

– Ты не ожил, – пробормотал Бен. Меня тронуло, что он смотрит на меня без отвращения, просто встревоженно, как на больного. – Но ты… Ты вернулся.

Он начал бесцеремонно меня ощупывать. Я покорно сидел.

– Это невероятно, Джонни. Некроз тканей, который уже зашел очень далеко, откатился к тем значениям, которые были при первом оживлении. Подвижность конечностей… Джонни, шевели пальцами!

Я послушался. Пальцы шевелились весьма неплохо, хоть выглядели по-прежнему так себе.

– Подвижность восстановлена до уровня первоначальных значений после оживления! – радостно завопил Бен. Настроение у него мгновенно исправилось. – Ты не ожил, и все же произошло нечто, с точки зрения медицины необъяснимое!

Разговор был, конечно, странный, и все же приятно было видеть Бена таким увлеченным. Проснувшись на этом столе в первый раз, я был так занят своими чувствами, что не насладился искренним счастьем брата, но больше не собирался повторять прежние ошибки и просто смотрел ему в лицо.

– Сухость кожных покровов снизилась, уровень гидратации поднялся, хотя раствор не был пополнен! – Бен был в восторге, как будто рассматривал выдающееся произведение искусства. – Впрочем, бледность сохранена, то есть полное оживление, к сожалению, не достигнуто. Джонни, прости, я должен…

Он схватил со стола иглу и вогнал мне в палец. Я даже не поморщился. Мы вместе посмотрели на прозрачную каплю, выступившую на месте укола.

– Селезенка, увы, не заработала, – грустно сказал он и покосился на Молли. – А ты прекрати орать и радуйся. Думаю, именно она у тебя и болит. Снова начала вырабатывать кровь, а это вообще-то не просто. Боль – это счастье.

– Да кочергой по башке себе долбаните и скажите, что это счастье! – застонала Молли и упала назад, по-прежнему отчаянно хватаясь за бок. – В меня как будто снова нож воткнули!

– Джонни, я не понимаю, как это возможно, – мрачно сказал Бен, повернувшись ко мне. – Этот твой камень действительно оживил ее, и об этом я подумаю позже, но куда более странно, что он… Да, он не смог оживить тебя, как я надеялся, – ты был прав, его хватило на одного, – но видел, какая была вспышка? О, какая была вспышка! А потом словно звуковая волна! Я думал, нам крыша на головы упадет. Что-то определенно случилось! Камень как будто развернул процесс твоего обветшания вспять. Руки хорошо двигаются, голос чистейший! – Бен вытащил камень из провода, куда ухитрился его вставить, обмотав тончайшей проволокой, и внимательно оглядел. Тот больше не сиял, словно лишился сил. – В общем, последствия эксперимента пока мне неясны.

Тут Молли заорала особенно громко. Я подумал, что она испытывает очередную боль в своем новообретенном живом теле, так что близко к сердцу эти звуки можно не принимать, но она продолжала вопить, и я покосился на нее. Молли, кое-как приподнявшись на локте, таращилась куда-то поверх моего плеча. Я посмотрел туда – и сам чуть не заорал.

Глава 15

Идущие

Гарольд, еще недавно лежавший неподвижно, как один из предметов, которые встряска сбросила со своих мест, внезапно сел. О нет. Что за непобедимый старик! Гарольд посмотрел на нас. Я приготовился что-нибудь сказать, но взгляд его был удивительно пуст, на лице – никаких эмоций, словно он даже вспомнить не мог, кто мы такие. Гарольд встал, вполне плавно и ловко для своего возраста, и мы невольно сбились вместе – было что-то пугающее в том, как равнодушно он смотрел на нас. Но он развернулся и, хрустя ботинками по осколкам, направился к двери, по-прежнему распахнутой.

– Ну вот видишь, – прошептал Бен. – Ты никого не убил. Он в порядке, зря ты беспокоился.

Я хотел ответить его же словами, что жизнь – это жизнь мозга, а Гарольд, похоже, ничего не соображает, и, значит, совершенно живым мы его считать не можем, но промолчал. Мне не хотелось думать, что я сделал с кем-то что-то настолько ужасное. Я посмотрел Гарольду вслед: он шел прочь через лужайку. Шагал очень странно: нетвердо, враскачку, будто не мог посмотреть себе под ноги и, вроде меня, не чувствовал поверхность под ногами. Меня передернуло, и я быстро отвернулся. Надо бы попробовать встать, а то вдруг и я хожу так же. Я сполз со стола, стараясь не наступать на осколки, которые были повсюду.

Уж не знаю, как я двигался при жизни, – вроде бы это было легко и приятно, – но в последние сутки еле-еле ползал, и по сравнению с этим мне определенно стало лучше. Ноги передвигались сносно, я даже почти смог выпрямить голову, которая до этого постоянно заваливалась набок. Особенно радовало то, что исчезла сухость во рту и легче стало говорить. В общем, жаловаться не на что: Бен и правда гениальный ученый, и его вера в успех вернула меня. Я вспомнил спокойное чувство приближающегося финала, с которым закрыл глаза, и без сожалений решил о нем забыть.

Восстав в первый раз, я чувствовал себя ужасно, а сейчас мне было хорошо, я был рад видеть и Бена, и Молли, и даже лодочный сарай. Мир был прекрасен, несмотря ни на что. И главное, меня оживил не танамор, а машина Бена, значит, нечего бояться, что я вернулся худшей версией себя.

Только что я готов был принять смерть, но сейчас я также готов был принять и жизнь, пусть и снова неполную. Ведь даже второй шанс обычно никому не дается, а я получил третий, так что буду ценить жизнь, сколько бы она ни продлилась.

Я прошел пару шагов, лавируя между осколками. Неплохо. Молли тоже покинула стол – кряхтя, постанывая и охая, словом, издавая все прекрасные звуки боли, которая показывает человеку, что его тело все еще по эту сторону жизни, хоть и испытывает какие-то затруднения.

– Мистер, у меня сердце бьется! – благоговейно проскрипела Молли. – Хотите пощупать?

Я не успел ответить, а она уже подошла, решительно взяла меня за запястье и приложила к своим ребрам слева. Я охнул. Осязание по-прежнему не вернулось, так что я даже структуру ткани с трудом различал, но ровное, сильное биение сердца отдавалось прямо мне в ладонь, я чувствовал его, как чувствовал бы звук.

– Здорово, правда? – оскалив зубы в улыбке, спросила Молли.

– Волшебно, – подтвердил я и поскорее убрал руку: все-таки непристойно вот так касаться человека другого пола, пусть и столь низкого общественного положения. – Молли, скажи мне со своей обычной откровенностью: как я выгляжу?

Она задумчиво пожевала губами.

– Ну… Смотря с чем сравнить, конечно. А я все равно сердечно рада, что вы хоть вот настолько живой, честно вам скажу.

– Правда? – польщенно усмехнулся я.

– Чистейшая. Ну идемте. Меня от этого сарая уже тошнит.

Бен подобрал три камня со стола. Как только он собрал их в ладони, они стянулись вместе и, мягко стукнув друг о друга, собрались в трилистник. Бен воровато оглянулся, убеждаясь, что никто не смотрит, и убрал его в карман. Но я, конечно, смотрел.

На улице Молли вдохнула свежий воздух с таким вкусом, что завидно было смотреть. Затем несколько раз подпрыгнула. Покружилась вокруг своей оси. Потрогала снег. Изобразила парочку странных движений, которые, видимо, были коленцами из какого-то простонародного танца.

Был вечер, так что полной тишины в городе я не ждал – и все же навострил уши. На нашей улице что-то происходило – что-то необычное. Решетка сада была далеко, но слух остался одним из немногих каналов связи с миром, на которые я не мог пожаловаться, и сейчас он донес до меня крики.

– Наверное, прохожие увидели Гарольда. Он как-то… странно выглядел, – пробормотал я. – По-моему, даже более странно, чем я. Нужно пойти посмотреть.

– Вы идите, а я приберусь в лаборатории, – быстро ответил Бен.

– Бен.

– Ладно, иду.

Когда мы вышли за ворота, на улице было довольно пусто, но те, кто на ней все же оказался, испытывали сильные чувства. Один мужчина бежал по улице, словно за ним гонятся, две женщины, рыдая, выскочили из ворот соседнего особняка, оступились на мостовой и упали, хватаясь друг за друга так крепко, что никак не могли подняться. Я подошел к ним.

– Разрешите помочь, – галантно сказал я, поскольку одеты они были как настоящие дамы.

– Там наша бабушка! – всхлипнула одна из женщин. – Она…

– Умерла? – испугался я.

– Наоборот!

Они смогли подняться без моей помощи и помчались прочь, не выпуская друг друга. Я поднял глаза. Через небольшой аккуратный сад соседнего особняка босиком шагала старушка. Ее походка сразу напомнила мне то, как Гарольд шел через лужайку: неподвижно держа все тело, передвигая ноги, как деревяшки, и глядя не по сторонам, а в какую-то точку вдалеке.

Я сложил в уме походку старушки, безумные вопли женщин и их ответ на мой вопрос – и похолодел.

– Она… Она что, умерла и восстала? – прошептал я, похоже, сообразив это быстрее своих спутников.

– С ума сойти, – выдохнула Молли.

– Это научный прорыв! – с неуместным энтузиазмом сказал Бен.

На нашей улице все затихло, но издалека ветер доносил слабые отголоски криков, едва различимые, словно шепот. Что-то творилось во всем квартале, а возможно, и во всем городе. У меня упало сердце. Я почти не сомневался: причина у криков везде одна и та же.

– Что мы наделали, – пробормотал я. – Бен, твой… Твой эксперимент, похоже, был чересчур успешным.

Бен подавленным не выглядел. Он смотрел на старушку, которая все тем же сомнамбулическим шагом выбралась за ворота и остановилась в нерешительности. Она выглядела ужасно бледной, глаза смотрели сонно, но мы втроем, пожалуй, были единственными людьми на свете, которые при виде нее не испытали желания сбежать. Бен подобрался к ней, как лев к добыче.

– Добрый вечер, – сказал он. – Как бы вы описали свое состояние?

Старушка моргнула, будто изо всех сил пыталась расслышать голос, доносящийся с далекого расстояния. Ничего у нее не получилось, и она пошла дальше, видимо, сама не зная куда. Но за то время, что она стояла, Бен с бесстрашностью ученого ее осмотрел: прижал пальцы к шее, заглянул в глаза и даже в приоткрытый рот.

– Пульс – тридцать ударов в минуту, – сказал он, когда она побрела вдаль. – Прямо как у тебя. Очень интересно! Похоже, то, что вернуло тебя, вернуло и ее. И скорее всего, того ужасного человека. Хм.

Глаза за стеклышками пенсне оживленно заблестели. Бен был немного в ужасе, но больше в восторге. Я осуждающе уставился на него, ожидая раскаяния или хотя бы неловкости, но не на того напал.

– «Очень интересно»? – не выдержал я. – Интересно?! Бен! Мертвая старушка восстала! Гарольд восстал! И по-моему… – Я тревожно огляделся, прислушиваясь к далеким звукам, – они не единственные. И ты вот это называешь словом «интересно»?!

– Безусловно! Сам вдумайся! Камень, прижатый к груди нашей общей знакомой, оживил ее полностью, как и должен был по легенде. – Он вцепился мне в плечи, взбудораженно тараторя, как ребенок, рассказывающий о потрясающей новой игрушке. – Но мне удалось закрепить камень на самом конце провода, обмотав вокруг него проволоку с высочайшей электропроводимостью. Сила тока, похоже, многократно усилила свойства камня. Да еще новый генератор Майкла, который ты принес мне, – он совершенен! В несколько раз более мощный, чем прошлый! Эта непонятная… – м-м… назовем ее пока магией, за неимением лучшего слова, – магия сплелась с мощью науки. – Он переплел пальцы обеих рук. – И вызвала вспышку невероятной силы! Но почему ты в порядке, а остальные так странно себя ведут?

– Потому что в провод ты вставил только камень жизни, – прошептал я.

– Да, это так. Я пытался для верности вставить все три, но не получилось их закрепить.

– Камень дал мне немного жизни, а душа и разум были и так при мне. А старушке и Гарольду он дал просто немного жизни, они ведь были по-настоящему мертвы.

Бен крепко задумался, а я тем временем огляделся, вспомнив про Молли. Она, как выяснилось, не очень-то интересовалась происходящим. Стояла рядом и с широкой улыбкой ощупывала свои руки, лицо и волосы. Похоже, осязание к ней вернулось. Закончив изучать себя, она начала трогать забор, мостовую, ткань своей одежды, – в общем, выглядела бы городской сумасшедшей, если бы в городе сейчас не происходили вещи куда безумнее.

– Джонни, я понял! – воскликнул Бен. – Ты прав: в сказке Мерлин вернул парню жизнь первым камнем, и тот очнулся вот таким, как эта старушка. Мне нужно просто запустить машину снова, но с другими камнями, и тогда к восставшим вернутся душа и разум. Гениально!

Он бросился обратно в наш сад. Я отправился за ним, а Молли, продолжая дотрагиваться до всех поверхностей, – за мной. Когда я зашел в сарай, Бен лихорадочно раскручивал ручку генератора. К проводу был примотан камень – видимо, уже другой. Бен приложил край провода к железному столу. Никакой вспышки не последовало. Он попытался вместо стола использовать мешок, деревяшку и даже ботинок. Результат все тот же.

– Хм. Видимо, ее тело сработало как проводник, – забормотал Бен. – Но ты все-таки иди проверь, как там на улице, – вдруг все уже исправилось, просто в этот раз без световых эффектов?

Я пошел обратно. Ходить было не так тяжело, как в последние сутки, но я с ужасом понял, что в моей походке появилось что-то схожее с неуклюжими деревянными шагами старушки и Гарольда, – видимо, из-за слишком медленного пульса мозг не успевал как следует управлять ногами. Нет, нет, я не буду об этом думать.

Молли не думала уж точно. Куда больше, чем особенности моей походки, ее волновало открытие, что вещи можно не только трогать, но и нюхать. И пробовать. Поэтому, шагая за мной, она подобрала с земли пригоршню снега и начала с наслаждением ее жевать.

Старушки на улице уже не было, зато мимо меня прошествовал старик, одетый в генеральский мундир. Я заторможенно посмотрел ему вслед. Он меня не заметил. На этом я посчитал проверку завершенной и пошел обратно к Бену.

– Не сработало.

– Хм, – ответил Бен. – Как же трудно работать, когда не знаешь всех физических свойств этого камня! Но таков труд ученого – двигаться впотьмах ради прогресса человечества.

– Я бы не назвал то, что творится на улице, прогрессом человечества, – не удержался я.

– Чудесный запах, – простонала Молли, которая нашла на полу засохший ломтик апельсина.

Я невольно улыбнулся. Вот уж кого стихийное бедствие, которое мы учинили, не волновало. Молли была слишком счастлива от того, что жива, и от этого я испытывал какое-то огромное, острое чувство – наверное, тоже счастье. Я уступил ей камень, я спас кому-то жизнь и теперь созерцал дело рук своих. Никто из моих воображаемых Джонов Гленгаллов еще не успел достичь чего-то реального, – а вот это было первым настоящим достижением, которое я мог записать на свой счет.

У меня перехватило дыхание, и я испугался, что отведенное мне время закончилось, я сейчас упаду и больше не встану, но с ногами все было в порядке, просто нос будто сжался изнутри, потом онемели глаза, а потом, когда я опять решил, что мне все-таки конец, из угла глаза выкатилась капля жидкости и поползла по щеке. Бен с интересом подошел, смахнул ее пальцем и этот самый палец облизал.

– Бен, фу! – зашипел я. – Ты что делаешь?!

– Это раствор, – торжественно заявил он, закончив облизывать палец. Мерзость какая! – Я уж надеялся, вдруг ты смог произвести настоящую слезу, но нет. Впрочем, это уже достижение: ты смог силой своего желания направить немного раствора в пересохшие слезные протоки.

– Я счастлив, – процедил я как можно злее, чтобы он не заметил, как я смутился.

Слезы на людях – это непозволительно. Оставалось утешать себя тем, что это не совсем слеза, так что вроде как и не считается.

– Бен, я серьезно тебе заявляю: если будешь таким мерзким, вряд ли ты однажды найдешь себе жену, – сказал я и нервно вытер щеку. – Или любого человека, который способен будет тебя терпеть.

– Не очень-то и хотелось, мне одному хорошо, – фыркнул Бен. – Жизнь ученого – это борьба и лишения.

Я собирался тяжело вздохнуть, но после повторного оживления у меня словно уменьшился объем легких, и получилось только издать какое-то раздраженное пыхтение. Голос у меня теперь был чище, но тише: кричать наверняка не получится.

– Что будем делать? – спросил я.

Бен не ответил – размышлял. Молли была занята изучением разбитых склянок, нюхала их содержимое, иногда смешно морщась, и я решил ответить за всех.

– Давайте-ка ляжем спать. Завтра со всем разберемся, утро вечера мудренее.

– Неплохая мысль, – рассеянно кивнул Бен и приготовился завалиться на свои мешки, но я остановил его.

– Эй. Ты не забыл, что у нас есть особняк? Идем, поспишь для разнообразия на настоящей кровати.

Мысль Бену понравилась.

– Кстати, а все-таки чей это теперь особняк? – поинтересовался он.

– Ты не совсем сумасшедший, а я не совсем мертвый, так что, думаю, наш общий.

– Вот уж спасибо, – проворчал Бен, выходя на улицу.

Молли мне пришлось взять под локоть и увести: она напоминала щенка, которого впервые выпустили в мир, полный чудесных запахов и ощущений.

Ночь была прекрасна. Снег прекратился, земля сияла белизной, поблизости тихо булькала и плескала невидимая в темноте река. Больше никогда в нее не прыгну, даже чтобы искупаться: воспоминания о своем водном путешествии я сохранил самые скверные.

Молли нагнулась, погладила снег, потом слепила снежок и запустила его мне в спину.

– Что? – спросил я, не останавливаясь: был слишком занят тем, чтобы идти красиво, а не как остальные восставшие. Получалось не очень хорошо.

– Есть хочу, прямо не могу, – сказала Молли. – Осталось чего или наши слопали все?

– Вот и проверишь.

Мы зашли в дом. Несмотря на темноту, он больше не казался мне угрожающим. Теперь я знал его секрет, и почему-то от этого мне стало спокойнее. Молли, наслаждаясь новообретенными возможностями, помчалась в столовую бегом – вот теперь она топала как слон, не то что раньше. Раздался деревянный стук поленьев и треск огнива. Судя по всему, Молли разжигала камин.

– Мистер! – гаркнула она во всю силу своих живых и здоровых легких. – И вы, доктор! Идите греться, а я пожевать найду!

– Вообще-то я не доктор, – сказал мне Бен, стаскивая промокшие от снега ботинки. – Но мне приятно, не буду ее переубеждать.

Мы зашли в столовую – ту самую, где все еще валялись остатки ирландского пиршества: перевернутые стаканы, пустые тарелки. Еды на столе, правда, не было – они съели все до крошки. Шаги Молли простучали по комнатам, потом вниз, потом снова наверх, и она влетела в столовую с горшком, перевязанным лоскутом ткани.

– Вот, в прошлый раз не заметила. А так в кладовой нет больше ничего, все тогда вынесла. – Она развязала тряпочку и шумно понюхала горшок. – Черносмородиновое варенье! Помираю с голоду!

И с этими словами она поднесла горшок ко рту и начала шумно лакать варенье.

– Да что ж такое, – простонал я. – Хоть у кого-то тут есть малейшее чувство приличия?

– М-м-м, – довольно протянула Молли и с трудом оторвалась от варенья. Над губами у нее остались смешные темные усы. – Точно. Прощенья прошу. Хотите, доктор? Надо было вам первому предложить.

– Ничего, давай сюда, – великодушно кивнул Бен, который, похоже, таял, когда его звали доктором.

Он припал к горшку и так же сочно, невоспитанно и аппетитно начал хлебать варенье. Я уже выяснил, что тяжелыми вздохами свое неодобрение показывать не могу, и постарался вложить его во взгляд. Никто и внимания не обратил. Что за безобразие.

– Вы где спите? – Молли набрала дров из подставки и помчалась с ними в сторону лестницы. – Ух, я такие силы в себе чувствую! Показывайте, я огонь разожгу, в тепле отдохнете! Давайте, давайте! О, я знаю, спальни там, наверху!

Она помчалась наверх, грохоча дровами. Мы с Беном переглянулись, видимо, думая об одном и том же: в этом доме со времен нашего детства не было так шумно.

Вскоре Молли развела огонь и в спальне Бена, и в моей. Нашла в комодах чистое постельное белье и застелила кровати. Собиралась протереть пыль в темноте, но пришлось ее остановить: жажда деятельности не должна выходить за рамки здравого смысла.

– Благодарю, – неохотно произнес я то, что никогда еще не говорил слугам. – А теперь можешь идти спать. Где-нибудь.

– Да уж найду место, комнат у вас тут уйма. Вы не против, если я на кровать лягу?

– Пожалуйста, – великодушно разрешил я. – Только не на мою.

Она хохотнула и направилась к двери.

– Вот вы озорник! – весело крикнула она уже из коридора.

Понятия не имею, что ее так развеселило. Моя кровать самая удобная в доме, я нарочно сравнил все матрасы, когда вернулся из пансиона, и забрал себе лучший. Теперь я с чувством выполненного долга мог улечься на него, хоть в глубине души боялся лежать неподвижно – помнил, как трудно было после этого двигаться. Но я так устал, что растянуться на свежем белье, даже если не можешь почувствовать его запах и мягкость, было чудесно.

Способность спать ко мне так и не вернулась. Я долго смотрел в потолок, но глаз так и не сомкнул. Впрочем, мне было хорошо, уютно и спокойно, неподвижность больше не вызывала того свинцового отупения, как в прошлом. Интересно, каковы условия моего возвращения на этот раз? Станет ли мне хуже? Как долго я смогу оставаться таким, как сейчас?

Об этих вопросах без ответа я и размышлял, пока не наступил рассвет. С первыми же лучами дом ожил. То тут, то там раздавались уютные звуки: шаги, хлопанье дверей, плеск воды, стук поленьев, шуршание метлы. Все это продолжалось довольно долго, но я не пошел смотреть, что творится: лежал и слушал звуки дома.

Часа через полтора ко мне заглянула Молли. Вид у нее был совсем не тот, что вчера: она вымылась, отмыла волосы, вполне прилично уложила их в прическу, а также надела очередное платье моей матери, на этот раз – бледно-розовое, зимнее, с длинными рукавами и высокой талией, модной в начале века. На голове у нее красовалась небольшая шляпка.

– Доброе утро, вы живой? – заулыбалась Молли. – Проснитесь и пойте, мистер! Я воды натаскала.

Она распахнула дверь и втащила в спальню кадушку, расплескав немного на платье и себе на ноги.

– Я вам такое сейчас покажу! Ух, как холодно, оказывается, на улице-то! Платье я из комнаты вашей матушки принесла, вы ж разрешили в тот раз, но верхней одежды не нашла, поэтому какой-то плащ из прихожей взяла, ваш, наверное. Сбегала сначала к реке за водой, а потом в город, еды купить. Чай, хлеб и все такое. А там что творится!! Продавец бледный был, вот прямо как вы, и ружье у него около прилавка стояло. «Мисс, – сказал он мне. Это меня так назвал, представляете? – Мисс, газеты уже почти закончились, берите, что осталось». И бумажки мне дает, газеты, стало быть. Я и взяла – выто вроде читать умеете! А он мне все на словах рассказал. Жуть какая! Вот, держите, там, наверное, все написано.

Молли швырнула мне на кровать стопку газет. Я хотел отругать ее – газеты надо подавать аккуратно, – но тут увидел заголовок «Таймс» и обо всем забыл.

«СТРАНУ НАВОДНИЛИ ЖИВЫЕ МЕРТВЕЦЫ. ПРОИСКИ ДЕМОНОВ ИЛИ ПРИРОДНОЕ ЯВЛЕНИЕ?»

Не ожидая ничего хорошего, я взял газету «Фигаро в Лондоне»: «ПРЕДВЕСТНИКИ АПОКАЛИПСИСА УЖЕ СРЕДИ НАС». Час от часу не легче!

«Пенни»: «ОТ ШОТЛАНДСКИХ БОЛОТ ДО БЕЛЫХ СКАЛ ДУВРА. ОНИ ПОВСЮДУ».

«Сатирик»: «ВСЕ ПРОЯСНЯЕТСЯ: ВЕЧЕРОМ СЕМНАДЦАТОГО МАРТА ВОССТАЛИ ВСЕ, КТО УМЕР ЗА ПРЕДШЕСТВУЮЩИЕ СУТКИ».

«Эпоха»: «УЧЕНЫЕ В НЕДОУМЕНИИ, СТРАНА В УЖАСЕ. КТО ЗА ЭТО ОТВЕТИТ?»

И все это – в сопровождении иллюстраций, на всех примерно одно и то же: бредущие куда-то люди с пустыми глазами. Я подавленно уставился на ворох газетных листов. Дела были куда хуже, чем представлялось мне с вечера. Пострадал не только наш квартал. И не только Лондон.

Но был еще один, куда более мелкий и практический вопрос, который также меня волновал.

– А где ты взяла деньги? – поинтересовался я у Молли.

– Что? – невинно переспросила она.

– Деньги. На покупки и газеты.

Она покраснела. Прямо-таки отчаянно побагровела.

– Да я это… Ну, просто легла вчера спать в одной из комнат, а там такое зеркало красивое. Я на себя любовалась-любовалась – как же хорошо быть живой! – а потом взяла его к свету поближе, как-то на раму нажала, а там ящичек открылся, и оттуда прямо целый клад выпал!

– И ты решила взять его, не спрашивая разрешения хозяев дома? – уточнил я.

– Да возьмите вы свои деньги, ничего я такого не сделала!

Она сердито и сконфуженно запустила руку в карман платья, вытащила пригоршню монет и высыпала на стол. Но по тому, как висел карман, мой натренированный взгляд различил, что пару тяжелых монет она оставила.

Я почувствовал укол тревоги. Отец ведь писал: во взрослых после возвращения проявляются худшие качества. Что, если я совершил ошибку, прямо как тот ирландец, который вернул к жизни Гарольда? Молли ведь была воровкой, как ни крути. Вдруг, вернувшись, она ею и останется или станет еще чем похуже? Но я тут же отбросил эти мысли. Где Гарольд – и где Молли. Даже думать об этом смешно.

– Ладно, прощаю, – сказал я. – Но в следующий раз спрашивай разрешения.

Она виновато кивнула, и я ее отпустил. Меня заботил еще один практический вопрос – с того самого момента, как Молли упомянула о зеркале. Я вылез из постели и с содроганием приблизился к зеркалу, стоящему в моей комнате.

Из зеркала на меня смотрел тот, от кого я еще недавно в ужасе сбежал бы, но сейчас был рад видеть, как старого друга. Серый, безжизненный, немного перекошенный – безусловно, но уже хотя бы не иссохший. Волосы непередаваемо грязные. Кожа шелушится.

– Ладно, сойдет, – сказал я сам себе.

Неплохо, что Молли принесла воды, – этого джентльмена определенно пора было привести в порядок. Я разделся. Пальцы гнулись неплохо, прямо-таки пугающе неплохо, и с пуговицами я легко справился. Намочил полотенце и начал осторожно протирать свое вопиюще некрасивое тело, да еще и изуродованное шрамом через всю грудь и живот. Ну ничего, бывает и хуже. Тела я больше не боялся – я был ему благодарен за то, что оно все еще работает. Я протер всего себя, потом вымыл волосы с мылом, наклонившись над умывальным тазом. Причесался. Нанес на кожу увлажняющий крем, который заказал, вернувшись из пансиона. Обрызгал себя духами. Приоделся, тщательно подобрав наряд так, чтобы он не очень висел, – жаль, некому подшить мой гардероб.

Я спустился вниз – и с трудом узнал первый этаж. Он сиял чистотой. Из столовой доносилось позвякивание фарфора, и я пошел туда. Весь бардак, оставленный ирландцами, был убран, портрет отца, который я оставил прислоненным к окну, снова висел над камином. За столом сидел выспавшийся, умытый и одетый в собственную чистую одежду Бен. Он читал газету – сколько же газет продал Молли лавочник?! – перед ним дымилась чашка чая и лежали щедрые ломти свежего хлеба, намазанные вареньем. Картина была удивительно мирной и уютной. Увидев меня, Бен виновато, криво улыбнулся и тут же снова скрылся за газетой.

– Что пишут, Бен? – с нажимом спросил я.

– Эй. У чая странный вкус, – нарочито беспечным голосом сообщил он Молли, игнорируя мой вопрос.

Я подошел и сел за стол, на то место, где обычно сидел наш отец.

– Так я воды из реки натаскала, доктор. Мало ли чего там водится.

– Я бы не советовал пить воду из Темзы, – сказал Бен, тут же смягчившись при слове «доктор». – Даже кипяченую.

Молли только отмахнулась.

– Ох, да что со мной будет! Я теперь ничего не боюсь.

– А вот это неправильно, – назидательно сказал Бен, блестя стеклами пенсне. – Живое тело надо беречь. Это ценность. И мое – тоже ценность. Если честно, я беспокоился в основном о нем.

– Ладно, – неохотно согласилась Молли. – И откуда вы тут воду брали? Водную скважину в саду я видела, да только забилась она, надо бы трубу почистить.

– Бен, что пишут в газетах? – сурово перебил я их водную дискуссию.

– Масштабы моего эксперимента превзошли ожидания, – признал Бен, опять уткнувшись в газету. – Мертвецы вчера воскресли по всей Великобритании. К счастью, только те, что умерли за последние сутки! И они не агрессивны, просто… бродят.

– О, ну тогда ничего страшного!

– Вот и я так думаю! – Бен выглянул из-за газеты, довольный, что я не злюсь.

– Я шутил, Бен! – прошипел я. – Конечно, это страшно! Ты что, совсем чокнутый? Что нам делать?! Это ведь наша вина!

Взгляд у Бена просветлел.

– Буду их изучать! Уверен, что выясню много нового.

Я тихо застонал и обхватил голову руками. Больше всего мне хотелось запереться тут, дома, раз уж здесь теперь так чисто, но уж чему меня и научили события последних дней, так это смотреть правде в глаза. В данный момент она состояла в том, что мы заварили кашу, а значит, нам ее и расхлебывать. И в глубине души я знал, как поступить, пусть мне очень этого не хотелось.

Несколько секунд я колебался, потом заставил себя произнести это вслух:

– Мы не можем все так оставить, Бен. Давай отвезем трилистник в Ирландию, вернем туда, откуда его забрал Гарольд, в ту деревню. Может, это упокоит мертвецов? В любом случае наверняка в деревне остался кто-то из тех, кто хранил танамор. Они подскажут, что делать.

– Не поеду я ни в какую Ирландию, вот еще! – запротестовал Бен. – Тут столько материала для изучения!

– Идея хорошая, сам подумай. Вдруг, если танамор вернется на место, его силы иссякнут?

– А ты мне докажи это с научной точки зрения.

– Не буду я тебе ничего доказывать. Мы должны хотя бы попытаться. И еще кое-что: ты что, хочешь и дальше хранить трилистник и ждать, пока он лишит тебя твоего выдающегося ума? В общем, ты едешь со мной. Я буду за тобой присматривать.

– Ни за что, и не проси. Я остаюсь здесь и продолжаю исследования.

– Я хочу, чтобы ты поехал. Узнаешь что-то новое. Ученые должны много знать, а?

– Не поеду я никуда!

Я открыл рот, чтобы продолжить спор, но тут в саду зазвенел колокольчик – тот, что оповещал о появлении гостей у ворот.

«Гарольд, – обреченно подумал я. – Опять».

Никто, кроме меня, не собирался выяснять, кто там пришел: Бен и Молли замерли, словно решив, что, если не будут двигаться, визитеры уйдут, – но я после своих приключений уже даже Гарольда не боялся и решительно подошел к окну.

И тут же развеселился.

– Бен, к тебе, – сказал я.

Тот нехотя подошел к окну, выглянул – и тут же присел, прячась.

– Меня нет дома.

– О, ты еще как дома, – злорадно сказал я, еще раз глянув через окно на Майкла Фарадея, который стоял вдалеке, у ограды, и сердито дергал за шнур звонка.

Потом ему это надоело, он толкнул ворота и зашел. Опять мы оставили их незапертыми – как всегда. Ну когда мы уже научимся запирать их, у нас вообще есть ключи?!

Через минуту раздался гневный трезвон дверного колокольчика, и сразу же открылась входная дверь. Я решил, что буду отныне запирать все и всегда, вот только найду ключи.

– Бен, ты дома? – спросил голос Майкла.

– Он дома, – сказал я громко, насколько мог, несмотря на протестующие гримасы Бена.

Молли начала изображать, что очень занята протиранием камина от пыли и никак не может уйти, – видимо, ей хотелось послушать интересный разговор. Майкл стремительно вошел в столовую. Бен немедленно закрылся газетой, потом спохватился, что он все-таки взрослый человек, и опустил газету на стол.

– Бен, ты в порядке? – спросил Майкл.

– В полном! – с фальшивой бодростью ответил Бен. – А это мой брат, познакомься.

– Мы знакомы. Здравствуйте, Джон. Поразительно, вы тоже в порядке! Можно вас осмотреть? Впрочем, позже. У меня есть более срочный вопрос. Бен, все это устроил ты?

– Э. Нет. Ни в коем случае. Я? Ха!

– Бен.

– О чем ты, Майкл?

– Не притворяйся, ты только что на моих глазах читал газету. Вся страна в панике! И прошу тебя, скажи, что причиной этого непонятного, беспрецедентного стихийного бедствия стал не твой очередной эксперимент.

– Да с чего ты взял? – с удивительно правдоподобным возмущением спросил Бен.

– С того, что ты единственный человек, которого я знаю, проводящий опыты по оживлению мертвецов! – крикнул Майкл, потеряв терпение. Я и не думал, что такой приятный человек может так разозлиться. – И если ты сейчас не признаешься честно, нашей дружбе конец, тебе ясно? Я выйду за эту дверь и больше никогда не буду с тобой разговаривать!

– Ладно, это был я! – тут же выпалил Бен, словно это была худшая угроза на свете. – Прости, я… Это вышло не нарочно, я не представлял, чем все закончится! Пожалуйста, не сердись!

Он вскочил, схватил Майкла за руки и сжал их, умоляюще заглядывая в глаза. Я никогда еще не видел, чтобы Бен перед кем-нибудь заискивал, – похоже, расположение профессора и правда было ему дорого. Майкл сурово смотрел на него, но, похоже, искреннее признание Бена немного смягчило его.

– Бен, – твердо сказал Майкл. – Я ведь говорил тебе: смерть – не игрушка. Нельзя вмешиваться в планы природы. Посмотри, что ты наделал. По всей стране парализована повседневная жизнь, люди не понимают, что им делать! Такого не было еще никогда в истории человечества!

– Звучит впечатляюще, – заулыбался Бен.

Майкл взвыл с отчаянием, которое я понимал, как никто.

– Это не комплимент, глупый ты ребенок! Что ты будешь делать?

Я не думал, что гордый умник Бен снесет от кого-то такую отповедь, но, к моему удивлению, он повесил голову, как пристыженный мальчишка.

– А знаешь, я… Я уже собираюсь все это исправить, – промямлил он. – Мы едем в Ирландию. У меня есть отличный план. Долго рассказывать, но все это бедствие не совсем из-за меня, скорее, из-за камня, обладающего непонятными мне свойствами. Уверен, всему есть разумное объяснение, но пока и правда лучшим выходом будет отвезти его туда, где… Где он раньше был. Мы вернем его и два остальных камня на место, и все прекратится. – Под взглядом Майкла он словно съеживался. – Камни как бы… прокляты.

– Это совершенно ненаучно.

– Знаю! – отчаянно закивал Бен. – Джонни, покажи камни!

– Нет, – твердо сказал я. Вдруг Майкл решит отнять танамор и изучать его? Знаю я этих ученых. – Нам пора.

Бен разозлился, но перед Майклом, похоже, выяснять отношения не хотел.

– Вот увидишь, все получится, – горячо заверил Бен. – Я не хотел достигнуть подобного результата, просто… просто все как-то само случилось.

– Может быть, тебе рассказать полиции, что произошло? – хмуро предложил Майкл. – Я читал, они в ужасе и полном недоумении.

– Отличная мысль, – рассердился Бен. – Мы придем в полицию и скажем: «Извините, мы случайно воскресили тысячи мертвецов, пока оживляли двоих с помощью самодельного аппарата и магического ирландского камня. А вот, кстати, и мои восставшие друзья: одна ожила полностью, а вот этот – немного прохладный. Кстати, он убил человека, но тот уже восстал, так что не стоит беспокоиться!» – Тут Бен понял, что проговорился, и прикусил язык. – Джонни спасал нас всех. Это был очень, очень плохой человек.

Майкл тяжело вздохнул и посмотрел на Бена как на милого, но крайне утомительного ребенка.

– Ладно, мой мальчик. Никакой полиции. Постараюсь что-то выяснить о состоянии восставших и поискать решение на случай, если твой великий план опять закончится не так, как ты предполагал. Удачи вам обоим.

Если бы Бен был собакой, он бы виновато поджал хвост и уши, преданно глядя на Майкла. Тот еще несколько секунд смотрел на Бена очень строго, словно хотел, чтобы его неодобрение запомнилось непутевому ученику как следует, потом вежливо приподнял шляпу, кивнул нам с Молли и вышел.

Молли уже пять минут возила тряпкой по одному и тому же месту на каминной полке. Мы посмотрели друг на друга.

– Вы правда едете в Ирландию? – тихо спросила она.

– Да, – твердо ответил я, пока Бен не успел открыть рот. – Хочешь с нами?

– Еще спрашиваете! – Она просияла. – Да вы там пропадете без меня! Ваш англичанский язык у нас не все знают, а вы обычаев местных не знаете. О, как же я хочу домой! Все, Лондона с меня хватит. Возвращаюсь! Только можно, я перед отъездом к хозяйке зайду? Больше мне и попрощаться-то не с кем.

– Можно, – великодушно разрешил я, уже уяснив важность прощаний. – Я тоже схожу: хочу узнать, все ли с ней в порядке. Бен, хочешь навестить соседку? Ту, к которой мы с мамой в детстве ходили на чай.

– А, леди в роскошных нарядах, – без интереса ответил он. – Нет. Хочу поработать в лаборатории и сделать заметки.

– Если сбежишь, я тебя из-под земли достану.

– Не сбегу, – мрачно сказал Бен и пошел к двери. – До встречи, Джонни. Ты знаешь, где меня искать.

Глава 16

Aliis inserviendo Consumor

Снаружи было яркое, свежее утро. Снег мокро сверкал, и в этом влажном блеске ощущалось дыхание весны. Молли снова нацепила мой плащ, висевший в холле. Я взял себе другой. Шляпу на этот раз тоже не забыл – не хотелось привлекать лишнего внимания. Мертвецами в городе, может, сегодня никого и не удивишь, но я ведь не такой, как они.

Мы вышли за ворота, и Молли расплылась в улыбке.

– Мистер, у меня идея.

Я покосился на нее. Меня обуревали противоречивые чувства – легкое раздражение, потому что слуги не должны по любому поводу высказывать свое мнение, и удовольствие при виде ее живого, румяного лица, на которое уже вернулись все краски: здоровый цвет кожи, яркость ресниц, блеск глаз.

– Какая? – мирно спросил я.

– Если я уеду, кто присмотрит за леди Бланш? Она абы кого к себе не подпустит, мы должны кого-нибудь сами ей найти.

– Да, конечно. У нас слишком мало дел, поэтому займемся еще и этим.

Шутки она не поняла и с энтузиазмом закивала.

– Ваш папенька помогал хорошим людям находить работу, а давайте и вы так сделаете? Наш старик, например, хороший человек, – ну, тот, что читать умеет, – а если в голове получше пошарить, я вспомню еще парочку тех, кто был добр, пока я в Фоскаде сидела.

Я задумался. Вообще-то мысль была неплохая. Я желал леди Бланш всякого счастья, да и отец в своем письме просил отнестись к ней с заботой и уважением. Счеты к паразиту Флинну у меня оставались, хотя, признаться, в основном я чувствовал приятное злорадство. Он понятия не имел, какое сокровище получил и упустил вместе с рубинами.

– Ладно, – милостиво кивнул я.

Улицы сегодня были удивительно пустынны, но мы все же постояли на тротуаре, ожидая, когда покажется хоть какой-нибудь экипаж.

– Я так счастлива, – вдруг сказала Молли.

– Рад слышать, – сдержанно ответил я, но в глубине души тоже почувствовал счастье.

Наконец показался экипаж, и весьма приличный. Возница притормозил, его лошади предсказуемо забеспокоились, но, думаю, они всякого насмотрелись за утро и устали шарахаться от странных запахов и непонятных личностей. Возница присмотрелся ко мне, но если я и выглядел странновато, то уж точно выигрывал по сравнению с теми, кто сейчас бродил по городу.

Я быстро сунул вознице крупную монету и влез в экипаж, как старик, – увы, гибкости в теле пока не прибавилось. Молли важно, как знатная дама, забралась вслед за мной. Она сияла так, что неловко было смотреть, и я не сразу, но понял причину: она никогда еще не ездила в таком богатом экипаже.

– Езжайте прямо, – сказал я, потому что, конечно, не знал адрес приюта для безработных ирландцев. – А дальше я покажу дорогу.

Пока мы ехали по городу, я замечал тут и там нетвердо шагающие фигуры в чистой, новой одежде: ну конечно, их ведь приодели для последнего прощания. В основном бродили старики, но попадалась молодежь и даже дети. Лошади дрожали и дергались, но бежали: кажется, остановиться им было еще страшнее, чем продолжать путь.

Направление я вспомнил легко, та прогулка с Молли, кажется, навсегда врезалась мне в память. Лавка с пирожными, которая так понравилась нам в тот раз, сейчас стояла темная, с распахнутыми дверями – наверное, хозяева в ужасе сбежали. Мне стало тревожно. Да и в остальном Лондон выглядел больным, заброшенным, будто заклятие Мерлина, отравлявшее мой дом, теперь растеклось по городу и дальше, по всей стране. Нужно было это исправить, иначе то, что сделали мы с Беном, окажется похуже, чем деяния Гарольда.

А вот Фоскад совсем не изменился с тех пор, как мы с Молли здесь побывали, – он еще тогда выглядел унылым и темным, так что испортить тут было нечего. Обшарпанная дверь была закрыта, но не заперта, – когда мы потянули за нее, она легко открылась. Внутри кто-то тихонько охнул.

Мы осторожно заглянули в главный зал. Я опасался наткнуться на Флинна, но его не было. Сбившись вместе, тут сидели те, кто устроился тогда ночевать около моего камина: старик, возница, мальчик, девочка и остальные. В тот раз у меня было достаточно времени, чтобы рассмотреть каждого, и я даже не думал, что буду так рад снова их видеть в полном сборе.

Надо было нам с Молли заранее подумать, как начать разговор, но мы не подумали, и теперь при виде нас бедные ирландцы заорали, будто их режут. Ох, точно: они ведь считали Молли призраком.

– Тихо, не кричите, – взмолилась Молли.

– Ты мертвая. Как те, на улицах, – прошептала девочка, вытаращив перепуганные глаза.

– Нет, нет, я жива, смотри!

Она подбежала и схватила девочку за руку. Та взвизгнула, потом умолкла и сказала:

– Теплая!

– Вот! – Молли коснулась всех присутствующих по очереди. – Что вы тут делаете? Где остальные? Где Флинн?

– Ох, деточка, я уж и не знаю: ты жива иль мертва? – прокряхтел старик. – Чудеса вокруг творятся, видать, последние времена наступают.

– Жива, жива, – успокоила его Молли. – И всегда была жива. Мы разыграли Флинна, чтобы он признался в краже и в том, что меня ранил.

Это объяснение всех, похоже, удовлетворило, а я подумал, что Молли – отличный компаньон для путешествия: быстро соображает. Меня эти люди не узнали – видели только в темноте и считали призраком, так что не присматривались. Сейчас все глянули на меня с любопытством, но промолчали.

– Флинн увел остальных, – уже спокойнее продолжил старик. – Сказал, что скопил денег и нашел для тех, кто ему верен, место получше. Уж не хочу знать, как скопил-то. По-крупному наворовал, как же еще. Брюзжал, что не останется в этом рабском месте, купленном англичанином. Доброго Джентльмена он прямо ненавидит! Мы с ним не захотели идти, а прочие ушли: золотых гор он им насулил. Ты к нам, девочка? Хорошо, что пришла. Места тут много, тесниться не будем. Садись, расскажи, что с тобой случилось.

Молли вопросительно глянула на меня. Я понял, о чем она спрашивает: «Их слишком много, кого выбрать, чтобы служить леди Бланш?» Мне понравилось, что она ждет моего мнения. Я выпрямил спину. Настал мой черед побыть Добрым Джентльменом. Эту сомнительную должность отец оставил нам вместе с титулом, часами, мрачным домом, ирландским камнем и эскизом надгробия. У меня сжалось сердце. Какая жалость, что нам с отцом никогда больше не удастся поговорить. Ну зато обиды больше не было – в моем сердце он наконец-то упокоился с миром, и я запер память о нем в том же уголке сердца, где хранил память о матери.

– Вы ведь не бездельники? – спросил я. – Не воры? Помните, что воров провидение жестоко карает.

– Да мы уж видели, – проворчал возница и весь передернулся. – Такого страху натерпелись! Мы спали в доме мертвеца, призрак его видели. Ты, Молли, может, и прикидывалась, хотя очень уж натурально, но тот был такой страшный, что точно настоящий: глаза как у совы, зубы торчат, пальцы до самой земли. Вы, мистер, может, и не поверите, а мы точно выяснили: потусторонние силы существуют.

– Поверю-поверю. Так, вы все: хотите получить работу в богатом особняке?

Ирландцы закивали. Они не спрашивали, кто я, просто смотрели, как бездомные собаки, – подозрительно, но с надеждой.

– Поклянитесь быть хорошими слугами.

Все согласно забормотали, а я посмотрел на возницу:

– Ты. Как тебя… Эйдан? У тебя еще есть твоя телега?

– А то!

– Забирайте все, что вам дорого, и поехали.

Ирландцы тут же рассыпались по всей комнате и начали заталкивать в мешки какие-то тряпки, плошки и музыкальные инструменты – ну конечно, куда без них. Сборы заняли пару минут – я бы никогда не сумел собраться так быстро.

Мы вышли на улицу, и Эйдан долго гремел за домом, запрягая телегу. Когда он вывел под уздцы лошадей, которые тащили ее за собой, мне стало их жаль: лошади выглядели такими измученными и грустными, что даже не заржали, почуяв меня. Я забрался в телегу и уселся на одну из скамеек, смирившись, что придется опять воспользоваться таким тряским и убогим средством передвижения. Молли села рядом, потом на ту же скамейку втиснулись еще двое. Когда все расселись, Эйдан вскочил на козлы.

– Не хотите сюда сесть, сэр? Дорогу показать.

– Я буду командовать отсюда. – Я никогда еще не ездил на козлах и при своем нынешнем малом весе боялся просто вывалиться на дорогу. – Сейчас прямо. Не гони.

– Мистер, уж простите за вопрос… – начал старик. Он сидел напротив и внимательно на меня смотрел. – Вы мертвый?

– Да, – мрачно признался я, сообразив: ему достаточно протянуть руку и коснуться меня, чтобы это выяснить.

Но старик проявил удивительную твердость духа. Он задумчиво кивнул и за остаток пути ничего больше не сказал.

После унылого Фоскада дом леди Бланш выглядел роскошно вдвойне. У всех моих спутников отвисла челюсть, и я их понимал.

– Думаю, здесь есть конюшня, – сказал я Эйдану, выбравшись из телеги. – Твоим лошадям там понравится.

– Да уж не сомневаюсь! – восхищенно протянул он.

Я подергал ворота. Ну конечно, закрыто: ворота захлопнулись, когда мы с Молли вчера отсюда вышли. Почему наши собственные ворота не обладают таким удобным свойством?

– Погодите, у меня ключ, – сказала Молли и ловко отперла замок.

Леди нашлась в одной из гостиных: сидела в кресле и гладила таксу, пустым взглядом глядя перед собой. Выглядела она нездоровой: исхудала, волосы растрепались, бровь по-прежнему пересекала распухшая воспаленная ссадина. Но когда леди повернулась к нам, ее лицо осветила улыбка.

– Молли, дитя мое, ты здесь! Сегодня такое прекрасное утро. А я все еще жива, представляешь? Жизнь меня крепко держит.

– Она меня всегда узнает, – с невероятной гордостью прошептала мне Молли, а потом громко сказала: – И прекрасно, леди! Держитесь и вы за нее, жизнь – штука хорошая.

Вслед за мной в комнату заглянули ирландцы – им интересно стало, с кем это Молли разговаривает. При виде них леди Бланш вскрикнула и прижала руку к груди. Я оттеснил всех в коридор и вручил старику горсть монет – тех, которые утром отдала мне Молли.

– Здесь плата за месяц. Сами разделите, вы у них вроде как главный, так? – Я обвел всех строгим взглядом. – Учтите: эту леди охраняет призрак. Я слышал, ее муж, мистер Вернон, очень любил супругу и поклялся, что будет беречь ее даже после смерти, чтобы никто ее не обидел и не обокрал. – Все навострили уши. Я уже понял, как ирландцы любят истории и легенды. – Он давно умер, но присматривает за ней с того света, вот какова была их любовь. Говорят, иногда можно услышать, как он бродит по дому в темноте.

– Я недавно видел призрака, – дрогнувшим голосом сказал мальчик и прижался к ноге отца. – У него глаза были как тарелки, и он жутко выл.

«Ну вот это явное преувеличение!» – мысленно возмутился я, а вслух сказал:

– Да, призраки, они такие. А мистер Вернон еще и при жизни был немного безумный, так что с его призраком я бы не связывался.

– Сэр, мы будем лучшими слугами, каких видел этот дом, – страстно сказал отец мальчика. – А уж как мы на земле любим работать! К весне и дом, и сад засияют, не сомневайтесь. Работы тут – непочатый край.

Я важно кивнул. Они выглядели счастливыми, и мне это было приятно. Я зашел в гостиную, где Молли и леди Бланш о чем-то беседовали, держась за руки.

– Леди, вы меня узнаете? – спросил я, наклонившись к ней.

Кажется, без камня ей стало лучше, взгляд немного прояснился, хотя, может быть, я просто очень хотел в это верить. Она задумчиво нахмурилась, разглядывая меня. И правда, кто я? Сама Смерть, ее дорогой друг Джереми Гленгалл или просто какой-то парень, являющийся к ней уже в который раз? Похоже, определиться она не смогла, и я решил считать это хорошим знаком.

– Я привел вам слуг. Они за вами присмотрят. Не бойтесь их, они добрые люди и не нанесут вам вреда.

– Правда?

– Конечно. Их прислал Джереми.

Она заулыбалась шире, а я с ней мысленно попрощался. Мало ли что случится в Ирландии и сколько времени мне осталось.

– Мой дорогой друг Джереми? Как у него дела?

– Очень, очень хорошо, – заверил я и собирался поцеловать ей руку, но быстро передумал – вдруг она испугается моих холодных губ? – и просто поклонился.

– Благодарю вас, юноша, – прошептала она.

Юноша. Хм! Это прогресс. Я улыбнулся и сделал Молли знак, что мы уходим. Она с готовностью пошла за мной, помахав остальным на прощание.

– В добрый путь, дитя! – проговорила леди Бланш ей вслед.

Ее напутствие меня тронуло – оно было подобно добрым чарам, призванным защитить нас в пути.

Дети уже облепили подбежавшую к ним таксу, гладили ее и восхищенно таращились, а та неистово махала хвостом – похоже, она была в восторге, что впервые в своей длинной жизни дождалась детской компании. Но мне вслед такса посмотрела весьма многозначительно, давая понять, что все еще присматривает за мной неодобрительным оком, но лаять и преследовать меня ей лень. Я усмехнулся и помахал ей на прощание.

– Эйдан, у меня еще одно дело, – сказал я вознице, остановившись рядом с ним. – Сможешь отвезти меня и подождать? А после подбросишь домой, и я отпущу тебя.

– К вашим услугам, сэр, – кивнул он, продолжая восхищенно разглядывать комнату.

Когда мы вышли, я посмотрел в сторону дома Гарольда. Интересно, он вернулся к себе или так и бродит по городу? Разошлись ли его гости? Что подумали слуги о его исчезновении? Как ни странно, я понял, что все это меня не очень-то волнует. Я без сожалений повернулся спиной к улице, ведущей к роскошному дому великолепного графа Ньютауна, и забрался в телегу. Молли запрыгнула вслед за мной.

Эйдан домчал нас до кладбища Сент-Николас. Молли ничего не сказала, когда я велел Эйдану туда ехать, – похоже, ей так нравилось быть живой, что она готова была отправиться куда угодно.

Выбравшись из экипажа, я прямиком пошел к могиле матери – дорогу я помнил с детства. Теперь вокруг теснилось шесть новых надгробий: пять могильных плит слуг и одна – отца. Все могилы были прибраны и украшены цветами, пусть и увядшими. Я сразу понял, кто навел здесь порядок: наши старые слуги, когда хоронили мистера Маккеллана.

Его могила была совсем свежей и самой скромной из всех. Мне стало стыдно. Кем надо быть, чтобы пожалеть денег на последний приют старику!

– Прости, – неловко пробормотал я. – Я был козлом. Мне очень жаль.

В тот последний день старик сказал мне: «Будьте таким, какой вы есть, и вас полюбят». Тогда я пропустил это мимо ушей, но старик, похоже, не зря жил так долго и кое-что понимал. Наверное, это действительно самое приятное, что есть в жизни: нравиться кому-то, даже зная, что ты не так уж хорош. Я покосился на Молли. Она бродила между плит, разглядывая узоры на них, и убирала с могил мусор, который принес ветер: сухие листья, обломки веток. Я улыбнулся.

Мертвые мирно спали в своих могилах, и никогда еще я не чувствовал такой нежности к тем, кто упокоился, с достоинством завершив свой земной путь. Ветер шевелил голые ветки деревьев, по серому небу быстро летели облака, и на душе у меня был покой. Нужно будет похлопотать, чтобы здесь купили еще одно место. Я знал, что однажды займу его. Оставался лишь один вопрос: как скоро это случится?

Я похлопал по могильному камню.

– Спи спокойно, Маккеллан, – сказал я, поднимаясь на ноги. Осталось только поговорить с родителями – и можно ехать. – Спасибо за все.

Я боялся, что Бен все-таки сбежал, но разговор с Майклом оказал на него прямо-таки волшебное действие, и он сделал то, чего, похоже, не делал еще никогда: прибрался. Лодочный сарай снова выглядел как обычный сарай. Мусор и осколки были аккуратно сметены в угол, железный стол стоял у стены, чудесной машины было не видно, зато около двери теснились чем-то наполненные мешки и ящики.

– А, ты тут. Неси это на улицу или ее заставь, – проворчал Бен. – Я все надежно упаковал.

– Это что? – спросил я.

– Части моего аппарата. Генератор, провода, фонарь, запасные детали для них, запасы раствора, иголок, емкостей и…

– Бен. Мы не можем везти все это с собой.

– Почему?! А что, если ты сломаешься? Как я тебя починю?

Трудно сказать, какое чувство в эту секунду было во мне сильнее: неловкость при слове «сломаешься», будто я один из его аппаратов, или умиление, что Бен обо мне беспокоится.

– Бен, у нас не будет слона, чтобы это тащить.

– Можем кого-нибудь нанять.

– Объяснять ему цель нашей поездки будешь ты. Просто предупреждаю: все, что возьмешь, понесешь сам.

– Ирландка пусть несет, она как ломовая лошадь.

– Хорошо, вы разделите эту ношу. Но если ты хочешь, чтобы мы вообще сдвинулись с места, бери только самое нужное.

– Ладно, ладно, – пробурчал Бен, и я его оставил.

Я был уверен, что справлюсь со сборами куда лучше его, но, все уложив, обнаружил, что набралось три больших саквояжа.

– Это что? – спросила Молли, заглянув в комнату. – Зачем вам столько скарба?

– Там одежда. Мой гардероб. Я же не могу не переодеваться.

– Да вы же не потеете.

Я сурово посмотрел на нее.

– Я граф и не могу все время ходить в одном наряде.

– Да вы же мертвый! – уперлась Молли, как будто заранее подозревала, что нести все это придется ей.

– Я мертвый щеголь. А где твои вещи?

– Нету их у меня, я только припасов взяла, остатки тех, что на утро купила. Вот это платье, что на мне, очень даже крепкое, а уж дома мне дадут одежду. И ботинки вашей матушки, во, видали? – Она подобрала юбку и продемонстрировала мне ногу. – Отличные.

– И правда. Ну, раз уж у тебя нет вещей, понесешь мои, – развеселился я.

– Ладно уж, – проворчала она. – Но только если у доктора есть вещи, пусть сам их тащит, у меня рук-то не десять.

– Да, он справится. Забирай саквояжи, можем спускаться. И возьми с собой хоть одну смену одежды – вдруг мы провалимся в ирландское болото? А на месте закажем тебе новые наряды – не хочу, чтобы ты все время ходила в платье моей матери. В Ирландии есть портные?

– А то! Портные в Ирландии самые лучшие! А уж какие у нас обувные мастера!

– Есть хоть что-то, что у вас там не лучшее?

– Правительство, – тут же ответила Молли. – Подпевает англичашкам во всем.

И удалилась, бодро напевая очередную песенку.

Бен уже притащил свои вещи в прихожую, сократив их число примерно вдвое, – получилось всего-то два мешка и ящик.

– А гардероб ты собрал? – спросил я.

– Какой гардероб? А, одежду. Не нужна она мне, я тесно занял полезную площадь действительно важными вещами. Мне хватит той одежды, что на мне: когда я работаю, иногда не переодеваюсь по целой неделе, и ничего!

Я бы с удовольствием продлил дискуссию и объяснил Бену, насколько неприлично не переодеваться неделю, но тут на воротах снова зазвонил колокольчик. У меня исчерпались догадки, кто еще мог к нам пожаловать. Я выглянул в окно и испытал то же самое желание, что и Бен при виде Майкла: спрятаться и сделать вид, что меня нет дома.

– Там мистер Смит, наш управляющий, – застонал я. – Вдруг он тоже знает, кто во всем виноват?

– Откуда? – не поверил Бен, тоже немедленно передвинувшись так, чтобы быть подальше от окна.

Но двери в нашем доме все еще не запирали – опять я об этом забыл, да что ж такое! – поэтому звон у ворот через пару минут сменился дребезжанием колокольчика над входной дверью. Я смирился и открыл дверь.

Мистер Смит расплылся в улыбке.

– Доброго дня, Джон! Рад видеть вас в добром здравии! – Однако, присмотревшись ко мне, он понял, что дал маху, и уточнил: – Вы точно в добром здравии? Выглядите бледным. А где слуги? Попрятались из-за творящихся в городе событий?

Я сначала растерялся, а потом вспомнил: когда я в первый раз очнулся в сарае, Бен сказал, что никому не говорил о моей смерти. Он забрал тело, отправил стариков в отставку и приступил к делу, а значит, выяснить причины моей бледности управляющему было негде. Я собирался говорить всем только правду, но, похоже, горбатого могила исправит (или, как мы выяснили на практике, не исправит). В моей голове немедленно защелкали, как счеты, мысли о том, какую выгоду можно извлечь из его неведения.

– Добрый день, мистер Смит, – учтиво проговорил я, игнорируя вопрос о слугах, и слегка поклонился. – Благодарю, я в добром здравии, просто немного устал. С новым домом столько возни!

На лице у него мелькнуло сомнение, но он тут же заулыбался снова. Глаза у него так и бегали по всем поверхностям, он чувствовал подвох, но не мог понять, в чем он состоит. Если мистер Смит понял мою натуру в первую встречу, то решил, что я устраивал сомнительные вечеринки, развлекался, танцевал, пил, не спал неделю и вот поэтому так выгляжу. Но его внимательный взгляд не обнаружил ни пустых бутылок от шампанского, ни битого стекла, ни забытых дамами перчаток – Молли надраила столовую так, что она сияла, как не сияла на моей памяти еще никогда.

Сама Молли при виде управляющего испарилась. На профессора, который способен усмирить Бена, посмотреть ей было интересно, а вот от управляющего она со всей ирландской практичностью сбежала как от огня. Сразу поняла: он заинтересуется, что это за девушка в дамском наряде натирает каминные полки в доме, за который он отвечает.

Впрочем, дверь в малую гостиную, из-за которой мы в свое время наблюдали за Флинном и компанией, была предательски приоткрыта, не оставляя сомнений, что далеко Молли не ушла и не пропустит мимо ушей ни слова.

– О, Бен, – натянуто поприветствовал управляющий. – Вы здесь!

Я оглянулся, пытаясь понять, как Бена можно было так долго не заметить, и обнаружил: он накрылся газетами, потом сообразил, что ноги предательски торчат, попытался их закрыть и тем выдал, что груда газетных листов в кресле таит под собой изобретателя в бегах, предположительно сумасшедшего.

Пару секунд они с мистером Смитом тяжело смотрели друг на друга. Мистер Смит пытался оценить расстановку сил и, к моему удовольствию, решил: в верности он последний раз клялся именно мне, а раз так, со мной и нужно иметь дело.

– Граф, Бену уже лучше? – подобострастно спросил он.

Я широко улыбнулся. О, какая это веселая игра! В первую встречу с ним я был в восторге от свалившегося богатства и поглощен только собой, но теперь видел: мистер Смит – хитрец и притворщик не хуже меня. Значит, общаться с ним будет увлекательно: кто кого?

И разве не скучно всегда говорить правду? Правдивым лопухам вроде Бена нужны такие, как я. Вокруг слишком много волков, и кто-то должен охранять бедных наивных овец. Правда драгоценна, ей нужно особое время и место, а в обычной жизни…

– Благодарю, мистер Смит, – мягко сказал я. – Старшему графу гораздо лучше.

Бен не сразу сообразил, что это о нем, а сообразив, немного расправил плечи.

– Он все мне рассказал, – искренне поведал я. – У него было краткое помешательство. Белая горячка. В тот момент его как раз укусила змея, и он не мог отвечать за свои действия. Но сейчас он здоров, и раскаивается, и извиняется за все неудобства, которые причинил вам и всем вокруг.

– З… змея? – слабо спросил мистер Смит.

– Да, – невозмутимо кивнул я. – Проснулась до прихода весны и вцепилась ему в руку. Но болезнь уже отступила, ум Бена абсолютно светел, и он сам пришел ко мне с повинной. С тех пор вот уже несколько дней мы сидим дома. Доедаем припасы, вспоминаем родителей, читаем книги из семейной библиотеки.

Я боялся, что Бен решит похвастаться достижениями, но, к счастью, он воздержался. Видимо, уже понял, что лучше дать мне уладить дело. Может, я и мертвый, но все равно лучше него общаюсь с этим враждебным миром. Я опустился на стул во главе стола, а мистеру Смиту сесть не предложил, показывая, кто тут хозяин.

– Кстати, Бена ведь не ищет полиция? Вы не заявляли о его бегстве?

– Н-нет, – промямлил мистер Смит и немного сник.

Он знал, что свидетельство о безумии фальшивое, понял я. Боялся, что полиция осмотрит Бена и поймет, что он в своем уме. Это помешало бы мистеру Смиту убрать с дороги неудобного наследника, от которого не знаешь, чего ждать, и вызвать из школы второго, юного и удобного. Я оскалил зубы. Ох, мистер Смит, вы не знаете, с кем связались. Я гораздо лучше Бена выясню, не прикарманивали ли вы лишних денег.

Но это потом, а пока что у нас было дело куда более срочное: спасти Великобританию от бедствия, которое мы сами же и устроили. Впрочем, последнего факта пусть никто никогда не узнает.

– Что за дела творятся в городе! – Я сменил тему, и мистер Смит вздохнул с облегчением. – Я посылал слуг за газетами. Невероятно, правда?

– О да! – кивнул мистер Смит. – Совершенно невероятно. У вас есть какое-нибудь объяснение?

Я не знал, насколько он в курсе увлечений Бена, поэтому ответил, внимательно следя за лицом собеседника:

– Думаю, это все актеры, мистер Смит. Мертвые восстать не могут, это очевидно. Через денек окажется, что все это – масштабное представление какого-нибудь театра.

– О, такое мне в голову не приходило, – охотно согласился мистер Смит. – Какая проницательность!

– Благодарю вас. А теперь к делу. Мистер Смит, нам нужна значительная сумма на расходы. Дело в том, что мы с Беном отправляемся в путешествие. Я решил, что воспользуюсь вашим советом и осмотрю наши ирландские владения.

Выражение лица мистера Смита стало неописуемым. Похоже, он предлагал это исключительно ради того, чтобы я отказался. Я мысленно сделал пометку: когда вернем танамор его хранителям, надо бы и правда заехать в наши владения, если я буду чувствовать себя все так же (ха-ха) оживленно.

– Но зачем вам ехать? – пролепетал мистер Смит. – Времена такие опасные!

– Это верно. Но я обучался в лучшем пансионе Соединенного Королевства, и его девиз – это мой девиз: Aliis inserviendo consumor. Вы знаете, что это значит?

– Н-нет. Признаюсь, я не обучался наукам.

– «Ставлю служение выше собственных интересов». Я буду служить интересам поместья и всех, кто в нем работает. Я – граф Гленгалл, а быть графом – большая ответственность. В столь опасные времена я просто обязан выяснить, как живется моим ирландским подданным. Да и Бену после болезни необходим свежий воздух. Мы уезжаем прямо сейчас, – торжественно закончил я. – Чек, скажем, на триста фунтов был бы очень кстати.

– Триста фунтов?! Я не могу единовременно выделить такую сумму! Деньги все в обороте, а сбора налогов еще не было, и…

– Мистер Смит, – вкрадчиво сказал я. – Уверен: будь мой отец жив, он как-нибудь наскреб бы триста фунтов на восстановление здоровья своего дорогого, любимого старшего сына. А вы нам теперь вместо отца.

Крыть такую карту ему было нечем, и он проскрипел:

– Ваш отец был весьма бережлив, но, уверен, он выделил бы сто фунтов.

– Триста. Я, напротив, слышал, что он был весьма щедр.

– Сто пятьдесят. Все-таки он уже не с нами, а мне надо думать о делах поместья.

– Каждому по сто пятьдесят. Нас ведь двое.

– Каждому по сто, и это мое последнее слово.

– Ну хорошо. Двести восемьдесят на всех. Поглядите на Бена. Думаете, ему не нужен новый гардероб, чтобы прибыть в свои владения?

Мистер Смит тяжело вздохнул.

– Двести пятьдесят на двоих, и это финальное предложение.

– Хорошо, мистер Смит. Я уступлю вам, вы ведь мудрый управляющий, и я ценю ваш опыт и преданность.

Мистеру Смиту это понравилось – убеждало, что я ни в чем его не подозреваю. Он улыбнулся, вытащил чековую книжку и щедро выписал нам чек. Я взял его с таким видом, будто делаю большое одолжение, чтобы не выдать своего торжества. Вообще-то я больше чем на двести фунтов не рассчитывал, я ведь не сумасшедший, так что переговоры закончились в мою пользу.

– О. А это кто? – растерянно спросил мистер Смит, убирая перо и походную чернильницу. – Здравствуйте, юная леди.

Я обернулся. Ох, да что ж такое! Похоже, Молли было так интересно, что она выглянула из-за двери, – всего одним глазком, но даже его было отлично заметно. Молли пристыженно вышла, поняв, что сбежать будет еще подозрительнее, чем остаться. Одежда у нее и правда была как у леди, а тряпки или ведра в руке не было, так что простолюдинку в ней выдавало только диковатое, подозрительное выражение лица.

– Это… Это… – Я лихорадочно задумался. Как бы мистер Смит не решил, что мы неподобающим образом приглашаем дам к себе домой, и не использовал это против нас. – Это наш консультант по сельскому хозяйству. Леди оценит состояние почв в наших ирландских владениях. Она знает местный язык, и с ее помощью мы сможем общаться даже с теми, кто не говорит по-английски. Бен познакомился с ней в университете, где обучался на курсе медицины. Она… мм… дочь профессора. Тот охотно отпускает ее с нами на родину, зная строгость наших нравов и морали.

«Молчи, – подумал я, глядя на Молли. – Ни звука».

Стоит ей сказать хоть три слова, и никто не поверит, что она – дочь профессора. Молли, к счастью, молча кивнула, сделала неуклюжий реверанс и скрылась.

– Ну, мы пойдем собираться, – сказал я, пока еще что-нибудь не произошло.

– Вы уверены, что Бену не лучше остаться в городе под присмотром? Я готов выделить на это отдельную сумму, – с самым невинным видом произнес мистер Смит.

О, неплохое предложение. Последний соблазн, так сказать. Он намекал, что те двести пятьдесят фунтов я в таком случае могу оставить себе, а Бена заберут в лечебницу для душевнобольных.

– Нет, – твердо ответил я. – Я сам за ним присмотрю.

– А он не опасен для общества?

– Мистер Смит, как я понял из газет, по стране бродят ожившие мертвецы. И на фоне этого вам кажется, что опасность представляет мой бедный, пусть и чуть нездоровый брат?

Полная победа. Мистер Смит смиренно кивнул и поклонился.

– Вы правы, граф. Надеюсь, целебный воздух Ирландии пойдет на пользу и вам – вы выглядите очень… уставшим.

– Благодарю за вашу заботу. А теперь прошу извинить нас – пора заканчивать сборы. Дом постоит закрытым, можете не наведываться. – И тут меня осенило. – Закрытым… У вас есть ключи?

– Да, граф, но…

– Прошу, давайте их сюда. Кажется, свои мы потеряли. Я сделаю копию, когда мы вернемся, и верну ваши.

Он неохотно вытащил связку ключей, и я радостно схватился за них. Мистер Смит мельком глянул на мои синие ногти, и глаза у него расширились, но я уже забрал ключи, стараясь не коснуться его кожи своей холодной рукой, и спрятал ладони за спину.

– Доброго дня. Берегите себя и спасибо за службу! – сказал я, уже уяснив на истории с увольнением стариков и Эйданом-возницей, что с низшими слоями надо обращаться уважительно, если хочешь воспользоваться их услугами снова.

Мистер Смит кивнул нам обоим и удалился, кажется, вполне довольный, что его ни в чем не уличили. Игра закончилась к взаимному удовольствию.

Я торжествующе обернулся к Бену, но тот вынес из разговора совсем не то, на что я рассчитывал.

– Раз вы все признаете, что я здоров, получается, я снова главный, – заявил он. – Граф – это я.

– Мы разберемся с этим, когда вернемся, – примирительно сказал я. – Думаю, графом лучше остаться мне.

– Но…

– Себе я оставлю ответственность, а ты занимайся наукой. Управление не для тебя, ты не разбираешься в людях, а это ужасный недостаток. Тебя будут обирать. О деньгах на исследования не волнуйся, я буду выделять их в любых разумных количествах. Твой ум – это дар для всего человечества, и поверь, у тебя не будет ни в чем недостатка. Только никаких больше оживлений, Бен. Ты обещал.

– Я помню. Но я хочу лабораторию, как у Майкла, – буркнул Бен, впрочем, явно польщенный моими словами про дар для человечества.

– Построим. Роскошную, но в отдельном здании. Если она взлетит на воздух, не хочу, чтобы дом опять пострадал.

– Ладно, – тут же повеселел Бен. – Тогда оставайся графом. Все, кроме денег, в этом титуле очень скучно.

Я вытащил из кармана часы отца, которые так и не успел передать в сарае, и протянул Бену.

– Ты все равно старший, значит, они по праву твои. А еще мне тяжело с ними ходить, так что таскай их сам.

Бен улыбнулся. Похоже, часы ему понравились.

– И вот это твое. – Я вложил ему в руку письмо отца. – Почитаешь в дороге, тебе понравится.

– Спасибо, Джонни, – сказал Бен и бережно убрал письмо в карман. – Знаешь, я давно хотел сказать: вообще-то ты не такой уж тупой.

О, вот это признание!

– Мистер, как вы отделали этого господина, который приходил! – восхитилась Молли, выглянув из соседней комнаты. – А раз у вас денег теперь много и вы сейчас такой добрый, можно мне получить плату за работу этого, ну, косультакта по почве?

– Не наглей, – предупредил я, и Молли примирительно подняла руки.

Час спустя мы наконец вытащили за ограду все свои мешки, саквояжи и ящики. Бен был прав: Молли оказалась удивительно мощным носильщиком и смогла нагрузить на себя почти все, пусть и не без ворчания. Я решил, что это невеликая услуга за бесплатное путешествие домой в компании столь знатных джентльменов.

День разгорался, солнце стояло высоко, снег уже начал таять – похоже, весна все-таки начиналась. Я заставил Бена сходить к тому месту, где он когда-то разогнул прутья ограды, чтобы незаметно проникать в сад, и согнуть их обратно. Потом запер дом на три оборота ключа, повесил на ворота замок, который Молли где-то нашла, и его тоже запер. Любой, кто явится сюда, на сей раз найдет особняк наглухо закрытым. Незваных гостей этому дому уже хватило.

Я оставлял позади опустевшую оранжерею своей матери, столовую с портретом отца, любимую спальню с лучшим матрасом, гостевую, где меня убили. Трилистник лежал в кармане жилета, и я чувствовал его приятную тяжесть через все слои ткани. Я не доверил Бену нести его, это – мой трофей, моя реликвия. Ее касались отец, и Вернон Роуз, и Гарольд Ньютаун, а до них – десятки поколений праведников, хитрая ирландская девушка и, может быть, сам Мерлин. Я погладил карман.

Улица была пуста, город словно вымер. Я был занят мыслями о том, как же нам поймать экипаж до вокзала, когда почувствовал что-то странное: будто мир вокруг съеживается, мысли бледнеют и теряются, оставляя только пустоту. Я отчаянно мотнул головой. Что, если я вскоре стану как те, кто бессмысленно бродит по улицам? Нет, только не это, нужно взять себя в руки. Мы совершенно разные, я гораздо лучше их, я – граф Гленгалл и планирую им остаться.

– Все хорошо, мистер? – тревожно спросила Молли и с неподобающей фамильярностью коснулась моего локтя. – Лицо у вас какое-то странное.

– Да, – бодро ответил я. – Я в полном порядке.

Рука дрожала, и я спрятал ее в карман, чтобы никто не заметил.

Content

Екатерина Соболь
Опасное наследство

Глава 1 Новый граф Гленгалл

Глава 2 Свет и зеркала

Глава 3 Офелия

Глава 4 Грешникам покоя нет

Глава 5 Мерлин в Ирландии

Глава 6 Леди Бланш

Глава 7 Фоскад

Глава 8 Поминки по Файонну

Глава 9 Портрет графа Гленгалла

Глава 10 Легенды и сказки

Глава 11 Чувство финала

Глава 12 Дамы и господа

Глава 13 Олень и стрелы

Глава 14 Электричество

Глава 15 Идущие

Глава 16 Aliis inserviendo Consumor