Эрлинг Кагге

Прогулка. Самый простой источник радости и смысла

Издано с разрешения автора и Stilton Literary Agency

В оформлении обложки использована иллюстрация Александра Адарюкова по лицензии shutterstock.com

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Cover design by Linda Huang and Oliver Munday

Copyright © Erling Kagge 2019

Translation copyright © Becky L. Crook, 2019

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2021

* * *

Посвящается маме и папе, которые брали меня в походы, а также моим дочерям Ингрид, Сольвейг и Нор

Ты идешь. И, не всегда сам того понимая,

Падаешь и падаешь.

И с каждым шагом ты чуть сильнее склоняешься вперед,

И со временем это удерживает тебя от падения…

Лори Андерсон, песня «Иди и падай»

Часть I

Однажды моя бабушка больше не смогла ходить. В тот день она умерла. Физически она еще какое-то время продолжала жить, но ее новые коленные суставы, когда-то заменившие старые в результате хирургической операции, совсем износились и больше не выдерживали тяжести ее тела. Силы, еще остававшиеся в мышцах, иссякли буквально за несколько дней, проведенных ею в постели. Пищеварительная система начала давать сбои. Сердцебиение замедлилось, пульс стал неровным. Легкие бабушки поглощали все меньше и меньше кислорода, и в конце концов бедняжка начала задыхаться.

Тогда у меня уже были две дочери. И в то время, когда их прабабушка постепенно возвращалась в позу эмбриона, моя младшая, Сольвейг, почувствовала, что пора учиться ходить. Подняв ручки над головой и крепко сжав мои пальцы, она ухитрилась протопать через всю нашу гостиную. Но стоило малышке разжать пальчики и попытаться сделать несколько шагов самостоятельно, как она тут же ощутила разницу между тем, что значит стоять и сидеть; что такое высоко, а что – низко. А однажды, споткнувшись и сильно ударившись лбом о край стола, дочка узнала, что одни предметы твердые, а другие мягкие. Казалось, будто какая-то часть ее личности проявлялась сильнее, когда она шла. Наблюдая за ребенком, который учится ходить, начинаешь думать, что радость познания и мастерство – самые могущественные вещи в мире. Тем не менее обучение ходьбе может оказаться самым опасным опытом в нашей жизни.

Научившись вытягивать ручки для поддержания равновесия, Сольвейг быстро овладела мастерством хождения по гостиной. Подстегиваемая страхом падения, девочка начала делать коротенькие, словно стаккато, шажки. Наблюдая за ее первыми попытками, я был немало удивлен, увидев, как малышка на ходу раздвигает пальчики ног, будто пытаясь ухватиться ими за пол. «Ноге ребенка еще не ведомо, что она нога», – писал чилийский поэт Пабло Неруда в самом начале своего стихотворения To the Foot from Its Child («Дитя – своей ножке»), ей хочется быть то бабочкой, то яблоком.

Вдруг прямо на моих глазах шаги Сольвейг стали увереннее, и малышка через открытую дверь террасы устремилась в сад. Теперь ее босые ножки ощутили нечто гораздо большее, чем пол комнаты: они соприкоснулись с поверхностью земли – с травой, камешками, а затем и с асфальтом.

С каждым новым более твердым шагом все четче проявлялась какая-то очередная черта характера дочки. Создавалось впечатление, что радость исследования окружающего мира и овладение навыком хождения – это главное на свете. Способность передвигаться, ставя одну ногу перед другой, познавая мир и преодолевая препятствия, присуща нам от природы. Но, приходя в этот мир, мы не начинаем путешествие в страну открытий, а, наоборот, постепенно завершаем его.

Моя бабушка (я называл ее бабулей) родилась в Лиллехаммере за девяносто три года до рождения Сольвейг; в те времена все ее семейство в основном полагалось на собственные ноги как главное средство перемещения из одного места в другое. Конечно, если бы бабуле захотелось (или пришлось) путешествовать на очень большое расстояние, она могла бы сесть на поезд, но у нее было не много причин покидать родной городок. Даже наоборот, огромный мир пришел к ней сам. За годы юности, проведенной в одном из районов тогдашней губернии Оппланн, она стала свидетельницей массового производства автомобилей, велосипедов и самолетов. Бабуля рассказывала, как однажды ее отец, мой прадедушка, взял ее с собой в поездку к самому большому озеру в Норвегии, Мьёса, чтобы вместе впервые увидеть самолет. Она вспоминала об этом с таким восторгом, что казалось, будто все это произошло вчера. Небеса внезапно перестали быть царством исключительно птиц и ангелов.

* * *

Гомо сапиенс ходили всегда. С тех давних пор, как они впервые отправились в путь из Восточной Африки более семидесяти тысяч лет назад, история нашего биологического вида определялась прямохождением. Передвижение на двух ногах заложило фундамент для всего, чем мы стали сегодня. Наши далекие предки пересекли Аравию, затем продолжили путь к Гималаям, протянувшимся на восток через всю Азию; далее по замерзшему Берингову проливу добрались до обеих Америк и направили свои стопы на юг, в сторону Австралии. А другие отправились на запад, в земли, которые потом назвали Европой, и в конце концов достигли моей родной Норвегии.

Первобытные люди преодолевали огромные расстояния пешком, чтобы по-новому охотиться на огромных неизведанных территориях, приобретать новый опыт и извлекать из него полезные уроки. Их мозг развивался быстрее, чем у любого другого живого существа из населявших тогда планету. Сначала мы научились ходить, потом разводить огонь и готовить пищу, а затем и говорить.

Надо сказать, человеческие языки весьма наглядно отображают гипотезу о том, что жизнь – это наша общая долгая прогулка. Например, на санскрите – одном из старейших языков в мире, зародившемся на территории Индии, – прошедшее время обозначается словом gata, буквально «то, что мы прошли», а будущее – anãgata, «то, что мы еще не проходили». Слово gata, с точки зрения лингвистики, перекликается с норвежским словом gått, означающим «ходил». А настоящее на санскрите обозначается словом pratyutpanna, которое переводится как «то, что находится прямо перед нами».

* * *

Я понятия не имею, сколько походов уже совершил. Они были короткими и длинными. Из деревень в города. Дни и ночи напролет.

Я уходил от возлюбленных и приходил к друзьям.

Я бродил по глухим лесам и высоким горам, по снежным равнинам и каменным джунглям огромных городов. Порой в пути я скучал, а порой меня охватывала эйфория, нередко я просто пытался уйти от проблем.

Я ходил и в печали и в радости. Но, где бы я ни оказался – неважно, по какой причине, – я продолжал идти.

Я дошел пешком до самого края света – в буквальном смысле.

И хотя все мои прогулки и походы были разными, сегодня, оглядываясь назад, я понимаю, что у них один общий знаменатель – внутреннее безмолвие. Ходьба и безмолвие – неразлучные спутники. Безмолвие абстрактно в той же мере, в какой ходьба конкретна.

До появления семьи я никогда не задумывался над тем, почему ходить так важно. Но дети требовали ответа на вопрос, почему мы должны идти пешком, если ехать намного быстрее? Да и взрослые часто недоумевали, какой смысл перемещаться из одного места в другое медленно, когда есть более эффективные способы?

* * *

До сих пор я приводил самое очевидное объяснение, которое первым приходит в голову, потому что оно общеизвестное и простое и сводит на нет аргумент о неторопливости пеших перемещений. Я всегда произносил знаменитую фразу: «Движение – это жизнь». Когда человек много ходит, его память становится острее, артериальное давление снижается, а иммунная система укрепляется. Но каждый раз, говоря это, я чувствовал, что это лишь половина правды. Ходьба – это нечто гораздо большее, чем список преимуществ, которые перечисляются в рекламе любых витаминов. Так какова же вторая половина правды?

Зачем мы вообще ходим? Откуда мы идем и куда направляемся? У каждого человека есть ответы на эти вопросы. Даже шагая рядом друг с другом, каждый из нас, как правило, переживает этот опыт по-своему. После того как я надеваю кроссовки и отпускаю мысли «в свободное плавание», я обретаю уверенность в одном: попеременно ставить одну ногу перед другой – одна из самых важных вещей, которые человек делает в жизни.

Ну что, погуляем?

© Рафаэлло Пеллиццон.

© Рафаэлло Пеллиццон.

Часть II

Когда я отправляюсь в поход или просто на прогулку, все вокруг словно замедляется; мир кажется более мягким, и на какое-то время я отвлекаюсь от забот, бытовых и рабочих проблем, чтения рукописей. Я свободный человек, хозяин своего времени. Мнения, ожидания и настроения родных, коллег и друзей становятся неважными – на несколько минут, часов и даже дней. Я становлюсь центром собственной жизни, но, признаться, как только прогулка или поход заканчиваются, очень скоро об этом забываю.

Безусловно, возможность переместиться из одной точки в другую за два часа вместо восьми экономит массу времени, с этим никто не спорит. Однако, хоть это и верно с математической точки зрения, мой опыт свидетельствует об обратном: время течет быстрее, когда я увеличиваю скорость передвижения. Скорость и время убыстряются синхронно. Как будто мой час становится короче астрономического. В спешке я почти ни на что не обращаю внимания.

Когда вы мчитесь на машине в направлении горы, а живописные озерца, склоны, скалы, мшистые болота и деревья проносятся по обеим сторонам мимо, жизнь словно съеживается, становясь короче. Вы не замечаете ни ветра, ни запахов, ни погоды, ни меняющегося света. Ваши ноги не чувствуют боли. Все вокруг кажется одним большим расплывчатым пятном.

Более того, с увеличением темпа движения съеживается не только время, но и ощущение пространства. Внезапно вы оказываетесь у подножия горы. Даже чувство дистанции куда-то девается. Стремительно проделав столь долгий путь, вы можете почувствовать, что в пережитом вами опыте нет ровным счетом ничего особенного. Хоть я очень сомневаюсь, что это так.

А вот если вы проходите тот же маршрут пешком, потратив на это не полтора часа, а целый день; дыша полной грудью, слушая звуки, чувствуя под ногами землю, напрягая силы, этот день становится незабываемым. Вожделенная гора постепенно вырисовывается перед вашим взором, а все, что вас окружает, кажется большим и значимым. И для знакомства с этим огромным миром требуется время. Это сродни формированию дружеских отношений между людьми. Гора, которая по мере приближения к ней медленно меняет очертания и цвет, к моменту прибытия к ее подножию уже кажется тебе близким другом. Твои глаза, уши, нос, плечи, живот и ноги говорят с ней, а она им отвечает. Время словно растягивается и уже не состоит из минут и часов.

В этом-то и заключается главный секрет, известный всем любителям пеших прогулок: они продлевают жизнь. Ходьба расширяет, а не сжимает, наше время.

* * *

Я почти всегда выбираю простейшую из двух и более альтернатив – прежде всего менее затратную по времени, или самую удобную, или самую теплую, – даже если знаю, что другой выбор, возможно, был бы лучше. Иногда я предпочитаю путь наименьшего сопротивления прямо с момента пробуждения до отхода ко сну. Мало того, я могу так поступать в течение нескольких дней подряд. И это, признаться, меня очень беспокоит.

Впуская в свою жизнь некоторые не совсем удобные вещи, вы словно привносите в нее дополнительное измерение. Сколько себя помню, внутри меня всегда жил маленький дьяволенок, постоянно советующий выбирать путь наименьшего сопротивления: сделать прогулку короче, чем планировалось; отложить посещение больного друга, посидев вместо этого в кафе; позволить себе поваляться утром в постели дольше обычного. Если вы, например, привыкли повсюду ездить на автомобиле, то вам, скорее всего, покажется, что без этого не обойтись. Это же так удобно! А между тем постоянно прислушиваться к советам этого противного дьяволенка – по сути, не что иное, как попытка убежать от окружающего мира, поддавшись искушениям, которые жизнь подбрасывает нам постоянно. В итоге, как отмечает философ Мартин Хайдеггер, мы очень быстро попадаем практически в рабскую зависимость от желаний своего дьяволенка. Идя у него на поводу, мы все сильнее обеими ногами увязаем в этом глубоком мокром болоте. Хайдеггер проводит черту между таким образом жизни и способностью управлять ею. По словам философа, чтобы стать свободными, люди должны быть готовы обременять себя сами. Если вы всегда выбираете путь наименьшего сопротивления, альтернатива, предполагающая наименьшее количество проблем, всегда будет для вас приоритетной. Ваш выбор будет предопределен, а жизнь не просто несвободна, а скучна и однообразна.

Темп современной жизни невероятно стремителен. А пешие прогулки и походы – дело неспешное. И это, пожалуй, одно из самых естественных занятий, которые вам доступны.

* * *

Возможно, рекомендовать кому-то идти не в том направлении или намеренно заблудиться – это уже слишком, тем не менее, на мой взгляд, такой совет может оказаться весьма полезным.

В 1987 году мы с подругой совершили переход через горный хребет Йотунхеймен и поднялись на Стуре Скагастёлстинд, третью по высоте гору в Норвегии. Подруга, опытная альпинистка, шла первой. Однако вершина встретила нас недружелюбно, мокрым снегом и сильным туманом. Крутые скалы окружали нас со всех сторон. Каждый шаг в такой мгле мог оказаться фатальным, и нам пришлось ночевать на небольшом плато. Без палатки и спальника.

Всю ночь мы прыгали на месте, чтобы не замерзнуть, боксировали с тенью и просто размахивали руками. И все равно страшно замерзли. Сегодня, вспоминая о том походе, я думаю о нем как об одном из самых счастливых событий, которые мы пережили вместе. Ночевка вдвоем в столь драматических условиях резко выделяет его в моей памяти среди множества других, гораздо более комфортных вечеров и ночей. После восхода солнца мы, помогая друг другу, спустились в безопасное место и обнаружили, что часы, проведенные в страшной темноте, очень нас сблизили.

Я столько раз сбивался с пути, что у меня возникли подозрения, уж не тянет ли меня тайно к чему-то неизвестному, не доставляет ли мне удовольствия маленькая загадка незнания того, где я в данный момент нахожусь? Конечно, Google-карта всегда укажет мое местоположение, и иногда я больше смотрю на экран телефона, нежели на все то, что меня окружает. А вот когда я оставляю телефон дома и начинаю смотреть по сторонам, то полностью присутствую в настоящем моменте. Мир становится больше. Внезапно я узнаю местность, город, лес.

Как-то раз мой брат Гуннар, когда мы с ним в детстве заблудились в лесу Остмарка, сказал: «Я тут уже терялся, так что теперь знаю, где мы находимся».

* * *

Принято считать, что меньше всего двигаются люди, которые сидят в тюрьмах. Но это было бы слишком просто. Оказывается, три четверти английских детей проводят на свежем воздухе меньше времени, чем заключенные в этой стране; каждый пятый маленький британец в основном находится в помещении весь день; и каждый девятый ребенок ни разу за год не был в парке, в лесу или на пляже. Дети проводят время преимущественно в помещении перед экранами гаджетов.

Как сообщает Guardian, многие английские родители утверждают, что отлично понимают пользу прогулок и игр на свежем воздухе, но не видят способа повлиять на своих чад. А между тем постоянное пребывание в помещении лишает детей возможности наслаждаться такими чудесами природы, как смена времен года, животный мир, солнце, дождь, тесные тропы и так далее и тому подобное.

Активный отдых на свежем воздухе в Великобритании зависит от социальной принадлежности людей. Согласно исследованию, проведенному в 2016 году международной благотворительной организацией по охране диких птиц и водно-болотных угодий Wildfowl and Wetlands Trust (WWT), если ребенок воспитывается в бедной семье, вероятность того, что он будет проводить меньше времени на улице, намного выше.

* * *

Что касается крупных городов со значительной частью бедного населения, исследования показывают, что богатые жители отличаются от бедных прежде всего тем, что им не приходится ходить по улицам. Например, Дели каждую зиму окутывает густой, почти жидкий смог. Воздух наполняется вредными парами с мелкими твердыми частицами и приземным озоном, и если состоятельные горожане имеют возможность оставаться в салонах своих автомобилей, то детям из бедных семей каждое утро приходится, закрывая лица, идти по такой улице в школу. По мнению ученых, миллион смертей в Индии в 2015 году связан именно с загрязнением воздуха.

* * *

В семидесяти пяти шагах от двери моего дома растет огромный дуб. Я наблюдаю, как он меняется в течение года. В полумраке предрассветного зимнего света безлистное дерево иногда напоминает монстра, но позже, при дневном свете, выглядит дружелюбнее. В кроне дуба, в его коре и древесине сформировался особый, индивидуальный микроклимат с сотнями всевозможных насекомых, грибов, лишайников и мхов, живущих самостоятельной жизнью. А весной на нем появляются листья, и он начинает играть яркими красками. Дуб – дерево, которое, по легенде, живет пятьсот лет и еще пятьсот умирает, – словно выпрямляет свой позвоночник и с каждым порывом ветра рассеивает вокруг пыльцу. Я ее не вижу, но знаю, что это происходит, когда выделяется древесный сок.

А вот сидя за рулем автомобиля в час пик, я вижу только машину впереди, которая движется ужасно медленно, да пешехода, идущего прямо перед капотом моего авто да еще и отправляющего при этом на ходу сообщение по телефону. Такие вещи страшно меня раздражают. Иногда я даже смотрю на других водителей, застрявших вместе со мной в пробке, и думаю о них отнюдь не в позитивном ключе, ведь они, как, впрочем, и я, совершенно бессмысленно тратят свое драгоценное время. Признаться, я еще ни разу не видел счастливого водителя в дорожной пробке в час пик.

Когда же я еду быстро, скажем в туннеле или по скоростной трассе, все вокруг выглядит точно так же, как всегда. И по прибытии в пункт назначения я испытываю чувство, будто ничего нового не произошло. Высокая скорость несет угрозу моей памяти, потому что память зависит от осознания времени и пространства, а они ограничены рамками стремительно движущегося автомобиля. Голоса и музыка по радио становятся просто шумом. Все песенные хиты звучат одинаково, как и новости – это всего лишь уверенные голоса, вещающие что-то из динамика утром и перед обедом.

В своей книге «Прогулка»[1] швейцарский писатель Роберт Вальзер пишет: «Не понимаю и никогда не смогу понять, что за радость проноситься мимо всех творений и вещей, которыми столь обильна наша чудесная планета, будто только тем и можно спастись от отчаяния и безумия, что носиться как угорелый».

Летом листья моего дуба играют бесчисленными оттенками темно-зеленого цвета на верхней стороне, при этом их нижняя сторона бледная, почти голубовато-зеленая. А цветочки такие крошечные, что их приходится искать. Я замечаю их, только когда подхожу ближе.

Мне кажется, этим дуб хочет нам сказать, что нужно уметь смотреть и видеть.

* * *

Одно из моих первых ярких детских воспоминаний – день, когда мы с отцом ходили раздавать листовки в нашем районе. Отец активно участвовал в местной политической жизни. Мы тогда потратили целый вечер, раскладывая их по сотням почтовых ящиков. Раньше я часто ездил по этому маршруту на трамвае, но теперь, когда пришлось преодолеть его пешком, он вдруг показался мне гораздо длиннее. Помнится, к концу путешествия сухожилия в коленях горели огнем. Мир словно расширился, когда пришлось заходить в каждый двор, а не взирать на него из окна трамвая, как я обычно делал. Именно тогда я впервые почувствовал, что наше тело, воображение и окружающий мир тесно связаны между собой. Я по-прежнему мечтал и фантазировал о далеких путешествиях, но в тот вечер начал кое-что понимать о расстояниях и тяжелом труде их преодоления.

С тех пор я обошел большинство районов Осло – города, в котором сейчас живу. От Вестли и Мортенсруда до Холмлии, Роа и Хольменколлен. Мне хотелось больше узнать о том, как живут люди в моем городе. Совершая такие прогулки в выходные и по вечерам, я познакомился с большей частью Осло. И теперь, когда кто-то говорит о Фурусете, для меня это уже не просто остановка метро, а место расположения красивых вилл, многоквартирных домов, мечетей и церкви, а также уродливого памятника Трюгве Ли, первому избранному Генеральному секретарю ООН. А моя следующая задумка – обводить кружками на карте места, где я оказываюсь, скажем, с радиусом от полутора до восьми километров, а затем обходить их от начала и до конца.

Иногда ходьба подразумевает внутреннее путешествие, исполненное интересных открытий. Здания, лица, знаки и вывески, погода и атмосфера – все это формирует наше «я». А может, так изначально и задумывалось природой, чтобы мы больше ходили, даже если живем в больших городах? Ходьба как комбинация движения, смирения, баланса, любознательности, запахов, звуков, света и – если ты зашел достаточно далеко, – неумолимой тяги, душевного порыва? Того, что чувствуешь, когда неудержимо тянет к чему-то, чего ты не можешь найти. У португальцев и бразильцев для обозначения этого состояния есть непереводимое на другие языки слово saudade. Его значение объединяет в себе любовь, боль и счастье. Это может быть мысль о чем-то радостном, которая приятно тревожит, либо нечто жгущее, беспокоящее, но при этом наполняющее жизнь смыслом.

* * *

Утром, перед тем как выйти из дома и отправиться в город, меня нередко охватывает смутное ощущение хаоса. Моим мыслям и амбициям нужно сначала перекочевать из кровати в кухню, затем переключиться на упаковку обедов для детей и наконец влиться в круг людей, которые хотят и готовы создавать и продавать хорошие книги. Это два совершенно разных мира, и, идя пешком из дома на работу, я понимаю, что тем самым дарю себе дополнительное время, облегчающее переход из одной реальности в другую.

Например, я могу остановиться, когда захочу. Оглядеться по сторонам. А потом продолжить путь. По сути, это своего рода маленькая анархия: пока я иду, мысли, блуждающие в голове, и тревога в моем теле проясняются и улетучиваются. Когда я выхожу из дома, в моем мире царит хаос, но к моменту прихода в офис все более-менее упорядочивается, даже если в дороге я вовсе не думал о хаосе.

А вот предпочтя метро или автомобиль, я настолько быстро перемещаюсь из дома в город, что не успеваю полностью отстраниться от домашних забот. И тогда у меня возникает чувство, будто я притаскиваю в офис нечто сугубо личное. А в конце рабочего дня мне приходится снова перенастраиваться на семейную волну.

Конечно, я не ищу каждое утро по дороге на работу острых ощущений, но всегда надеюсь наткнуться на что-нибудь интересное. И действительно нередко встречаю то, за чем стоит понаблюдать или над чем поразмышлять. От моего дома до работы примерно три километра – весьма короткий путь, но это все равно лучше, чем 200–300 метров. Как гласит старый философский парадокс, на улице никогда не найти что-нибудь ценное, потому что, если бы оно там лежало, его бы уже кто-нибудь подобрал. Тем не менее, внимательно осматриваясь вокруг, я повсюду нахожу ценные вещи.

Особое волнение я испытываю, наблюдая за людьми. Я иду по городу, и маленькие, мимолетные впечатления словно твердеют и закрепляются. Кажется, дискомфорт длится вечность, когда я прохожу мимо нищего румына, сидящего на мокром асфальте у станции метро «Валькирия Пласс» с бумажным стаканчиком Starbucks для сбора денег и фотографией ребенка-инвалида на коленях. Вокруг мелькают незнакомые лица; одни с явным удовольствием слушают музыку через белую гарнитуру iPhone; другие выглядят подавленными и обеспокоенными, будто боятся снайпера, прячущегося на одной из близлежащих крыш.

Даже идя по тем же тротуарам и пешеходным зонам, что и в тот же час накануне, я замечаю изменения. Некоторых людей я регулярно встречаю уже не один год и могу определить, что они постарели, просто по степени пружинистости их походки. С каждым новым днем меняется мой дуб, блекнет краска на стенах зданий и стареют лица, которые я видел всего сутки назад. Конечно, эти изменения ничтожно малы, чтобы их можно было замечать ежедневно; это очень медленный процесс, но благодаря ежедневной ходьбе я точно знаю, что они происходят.

Когда Северный полюс направлен к Солнцу, у нас в Норвегии лето и светло почти круглые сутки. В это время в радуге легко различим каждый цвет, как будто нам их навязывают. А вот поздней осенью, когда наша половина Земли оказывается в тени, наступает время тьмы. Однако на самом деле, когда солнце висит низко в небе, вариаций синего, фиолетового, красного, черного и желтого даже больше, просто нужно приложить больше усилий, чтобы их разглядеть. Летом цвета подаются нам на серебряном блюдце, но, чтобы увидеть их зимой, нужно хорошенько сосредоточиться. Достаточно пристальнее вглядеться в слабый свет, и через несколько минут всевозможные оттенки раскроются и обнаружат себя. И покажутся вам даже богаче, чем летом.

Когда у меня остается достаточно сил и энергии, я трачу их на угадывание мыслей и проблем прохожих. У меня есть всего несколько секунд, чтобы проследить за усталым взглядом под козырьком бейсболки, или задуматься, почему женщина безмятежно улыбается сама себе. Ближе к вечеру я часто вижу озабоченные лица – как я подозреваю, родителей, которые спешат в детский сад, чтобы успеть забрать своих малышей до его закрытия. Я-то отлично знаю, каково это. А может, это лица тех, кого никто нигде не ждет, из-за чего у них и стресс?!

Иногда о многом может рассказать одежда. Мужчины в дорогих костюмах с аккуратно уложенными волосами представляются мне адвокатами, направляющимися в офис. У инструкторов по йоге собственный дресс-код. Священники в белых воротничках дефилируют своей слегка церемониальной походкой, хотя мне кажется, что они ходят так, даже когда снимают воротнички. Даже если мой сосед, кадровый военнослужащий, одет в штатское, он все равно остается военным и чеканит шаг, как будто на нем униформа.

Как часто,

С людским потоком слившись, я шагал

По шумным улицам и говорил

Себе: «Здесь тайна – каждое лицо».

Уильям Вордсворт, «Прелюдия»

* * *

Для прогулок по городу я купил себе пару белых кроссовок. Белая кожа верха, белые подошвы. Сегодня, спустя две тысячи поколений после того, как наши предки покинули пыльные саванны и, увязая в грязи, отправились на север, ковровое покрытие в моем офисе всегда чистое, дома вымыты полы, тротуары выметены, а метро и трамваи поливают из шланга. В Осло вы можете гулять целый день, а белая обувь так и останется белой.

* * *

«Есть таинственная связь между медлительностью и памятью, между спешкой и забвением», – пишет Милан Кундера в романе «Неспешность»[2]. Читая эти слова, я узнаю в них себя.

Кундера описывает идущего по улице человека, который пытается вспомнить то, что он забыл. В это время он естественным образом снижает скорость. А другой, стараясь забыть только что пережитый неприятный опыт, поступает наоборот: совершенно не задумываясь, набирает темп, будто пытаясь убежать от перенесенного страдания.

Кундера переводит эти примеры в категорию экзистенциальной математики и выводит два уравнения: «степень медлительности прямо пропорциональна интенсивности памяти; степень спешки прямо пропорциональна силе забвения».

Надо признать, Милан Кундера очень близко подобрался к тому, что происходит за рамками памяти и забвения. Темп, выбираемый нами при ходьбе, действительно может решительно повлиять на наш образ мышления. Однажды я попробовал заменить слагаемое «память» в уравнении Кундеры словом «интеллект». Понятие интеллекта можно трактовать по-разному, но если рассматривать его как способность абстрактно мыслить и применять предыдущий опыт к новым ситуациям, то, по-моему, экзистенциальная математика Кундеры и его уравнение подходят как нельзя лучше.

Иллюстрация Эйвинда Стоуда Плату.

Эмоции – категория еще менее понятная, чем интеллект, но я небезуспешно пробовал включить и их в уравнение Кундеры. И в частности, обнаружил, что, когда иду быстрым шагом, создается впечатление, будто многие эмоции отдаляются на расстояние, но, стоит только замедлить ход, тут же возвращаются.

* * *

Когда мы идем, неважные мысли и переживания смешиваются с очень важными. Смешное и серьезное может казаться одинаково значимым. Прогулка «приносит удовольствие и радость, освежает, утешает, бодрит, доставляет наслаждение», – утверждает безымянный писатель и главный герой книги Роберта Вальзера «Прогулка». В ответ на вопрос налогового инспектора он говорит: «Дома, взаперти, я жалким образом засох бы и зачах». А налоговик, в свою очередь, считает, что писатель должен меньше гулять и платить больше налогов. Безымянный герой пытается убедить того в обратном, утверждая, что прогулки очень важны для сбора материала для его произведений. Как писатель я точно знаю, что он прав, когда утверждает: «С высочайшим вниманием и любовью гуляющий должен наблюдать и изучать всякое, пусть самое маленькое, живое существо, будь то ребенок, собака, комар, мотылек, воробей, червяк, цветок, человек, дом, дерево, изгородь, улитка, мышь, облако, гора, лист, даже если это всего лишь жалкий скомканный клочок писчей бумаги, на котором, быть может, какой-нибудь славный школьник вывел свои первые неуклюжие буквы». Налоговый инспектор, выслушав собеседника, благодарит его за рассуждения и отпускает. Мы так и не узнаем, сумел ли наш герой его переубедить, но, судя по всему, последующие поколения взяли на вооружение идеалы налогового инспектора – больше сидеть, усерднее работать и строить карьеру.

Персонаж Вальзера говорит: «Даже на самой маленькой чудесной прогулке тебя обступают образы и ожившие стихи». Я лично не столь наблюдателен. Иногда я на ходу разговариваю по телефону или отправляю текстовые сообщения, потому что, по-моему, время слишком ценно, чтобы тратить его впустую. В таких случаях прогулка нужна просто для перемещения. Как же часто я обманываюсь, явно переоценивая собственную значимость. Большинство задач, кажущихся мне чрезвычайно важными, вполне могут подождать с полчасика. Раб-баснописец Эзоп еще две с половиной тысячи лет назад высмеивал человеческую потребность делать несколько вещей одновременно, то есть многозадачность. По рассказу французского философа Мишеля де Монтеня, однажды Эзоп, увидев, как его хозяин на ходу справляет нужду, якобы спросил: «Неужели теперь нам и по-большому надо ходить на бегу?»

* * *

В путешествиях я чувствую себя как дома только в том новом месте, которое мне довелось увидеть собственными глазами, обойдя пешком. В большом городе я хожу туда-сюда по улицам, позволяя своим ступням составлять его карты. Точно так же, как когда-то делал, раскладывая политические листовки в почтовые ящики, до которых с трудом дотягивался. Я стараюсь прочувствовать новое место всем своим телом, а не ждать, пока глаза постигнут то, что ноги уже обнаружили. Я раскрываю для себя новые координаты и знакомлюсь с новыми местами постоянно меняющимися способами. По сути, это моя персональная форма топографического исследования.

Такое впечатление, что многие современные города создавались для перемещения на автомобиле, хотя смотреть на город из окна машины – все равно что рассматривать его на фотографиях. А между тем факт остается фактом: прогуливаясь пешком по Лос-Анджелесу, вы рискуете быть остановленным полицейским, поскольку там это выглядит подозрительно. «Вы что, действительно шли пешком?» Да-да, это случилось именно со мной. Знакомиться с такими городами чрезвычайно сложно, что очень меня раздражает.

Однажды мы с двумя друзьями решили прогуляться по всему Лос-Анджелесу, чтобы стать ближе к его людям и дорогам, познакомиться с окрестностями, почувствовав их ступнями собственных ног. Обойти город, как говорится, вдоль и поперек. Мы планировали начать с Сезар Чавес-авеню от Норс Таунсенд-авеню, пройти 65 километров на запад через центр города, мимо Юнион-стейшн, а затем прогуляться по бульвару Сансет мимо Эхо-парка, Сильвер-Лейка, Голливуда, Беверли-Хиллз и Пасифик Палисейдса, до Малибу, где улица упирается в Тихий океан. Вообще-то для такой прогулки хватило бы и одного дня, но мы выделили целых четыре.

До этого я несколько раз проезжал на машине мимо саентологической церкви в восточной части бульвара Сансет – семиэтажного синего здания в форме буквы V, дающего весьма четкое представление о богатстве и могуществе саентологов. Оно давно стало достопримечательностью для туристов и горожан. Каждый раз, проезжая мимо, я задавался вопросом, сколько же прихожан должно быть у этой церкви, чтобы заполнить такое огромное пространство. Так вот, во время прогулки по Лос-Анджелесу мы с друзьями решили остановиться возле нее, войти внутрь и попросить у саентологов совета, как нам улучшить свою жизнь. Внутри гигантского здания было пусто; создавалось впечатление, что тут живут только привидения, но потом мы все же увидели четырех человек, которые, казалось, были очень рады нас видеть. Короче говоря, фасад церкви явно не соответствовал ее внутреннему наполнению.

После полуторачасового введения в историю саентологии, серии тестов на определение личностных характеристик и частной беседы со служителем Церкви мне наконец поставили диагноз – обширные личностные проблемы. То же самое узнали о себе и оба моих друга. В результате Церковь предложила нам помощь в их решении.

Продолжив двигаться на запад в направлении Тихого океана, мы не переставали удивляться тому, как же ничтожно мало в Лос-Анджелесе деревьев и как много маникюрных и педикюрных салонов и людей в состоянии наркотического или алкогольного опьянения. На огромных участках города было только то, что сделано человеком, ничего природного. Дома, дома, дома… складывалось впечатление, будто половина жителей Лос-Анджелеса только и делает, что шлифует ногти другой половине.

Главное удовольствие от прогулок по большому городу – пребывание среди людей. Во время такой прогулки становишься тем, кого социальные антропологи называют участником, а не просто наблюдателем. Грань между тем, что ты видишь, и тем, что делаешь, потихоньку стирается.

Лоуренс Вайнер, Use Enough to Make It Smooth Enough, Assuming a Function, 1999 г., language + the materials referred to dimensions variable. © 2018 Лоуренс Вайнер/Общество по защите прав художников (Artists Rights Society – ARS), Нью-Йорк/BONO, Осло. Предоставлено Regen Projects, Лос-Анджелес, частная коллекция.

Расстояние от Церкви саентологии до Западного Голливуда – той части бульвара Сансет, где господствуют старые кинотеатры и новые студии йоги, рестораны быстрого питания Fatburger, центры для желающих похудеть, наркоторговцы и проститутки – всего два десятка километров, но разница между этими местами колоссальна. Западный Голливуд с его дорогими автомобилями, роскошными отелями, ресторанами и неоновыми огнями некогда возник как буферная зона между толстосумами, живущими на западе, в Беверли-Хиллз, и всеми остальными, в том числе малоимущими гражданами.

Ежедневно через Беверли-хиллз проезжает 44 тысячи автомобилей. А табличка перед каждым домом предупреждает о вооруженной реакции на нежелательное вторжение. На участке бульвара Сансет под названием «Кривая мертвеца» вообще нет тротуара. Там нам пришлось маневрировать между Mercedes и Porsche и табличками с предупреждением о незаконном проникновении на частную территорию. Автомобили проезжали слишком близко от нас, вызывая жуткий дискомфорт и угрожая затянуть под колеса мощными воздушными потоками. Похоже, закон об ограничении скорости до 60 километров в час нарушается здесь чаще, чем в любой другой точке западного полушария. Пройдя еще несколько километров на запад, мы достигли импровизированного мемориала тринадцатилетней Джулии Сиглер. Бедную девочку сбили сразу две машины, когда она по пути в школу пыталась пересечь Сансет. Как написал тогда местный журнал Variety, «она любила танцы и фиолетовый цвет».

Через три дня наших мытарств я решил сделать в салоне «Розовые ноготки» в престижном Пасифик-Палисейдс первый в своей жизни педикюр. Пока мы с ребятами там сидели, сняв вонючие носки и кроссовки, к салону на громадных блестящих внедорожниках подъехали две местные дамы, одетые в гламурные костюмы для йоги. Они вошли вовнутрь. Было очевидно, что салон эти женщины посещают ежедневно. Зрачки у них были расширены, а голоса звучали как-то вяло и слабо. Кто знает, может, они только что позавтракали таблетками оксикодона и теперь изо всех сил старались войти в салон, не шатаясь и не спотыкаясь.

Во время прогулки по Сансет мы видели много одурманенных людей, но парочка из «Розовых ноготков» произвела на нас самое тягостное впечатление. Как сказал один из моих друзей, «большинство остальных хотя бы не поедут вскоре забирать детей из школы».

Мне объяснили, что привилегированные жители Лос-Анджелеса предпочитают ездить на «Хаммерах» и внедорожниках, чтобы, сидя достаточно высоко, не видеть сидящих и лежащих на земле бездомных. Однако у меня, стоящего на тротуаре, сложилось несколько иное мнение. После короткого знакомства с местными наркоманами, актерами, художниками, барменами и полицейскими мне показалось, что в Городе ангелов все хотят общаться только с теми, кто успешнее их самих, поэтому просто не замечают людей, которым в жизни повезло меньше.

Когда я встречаю за столь короткий промежуток времени так много разных людей во всем разнообразии, которое предлагает Лос-Анджелес, мне в голову всегда приходит мысль: как же мы все похожи, несмотря на различия. В каждом из нас живут уродство и красота, глупость и разумность, добро и зло, сила и слабость, оптимизм и пессимизм; все мы проходим испытания победами и поражениями.

Во время своих походов мы с друзьями не раз безуспешно пытались подобрать естественный темп ходьбы и наблюдения за окружающим миром. Для прогулки по большому городу не бывает идеальной скорости, она варьируется в зависимости от сложности местности, движения транспорта, отсутствия или наличия тротуаров, количества идущих наперерез людей и того, сколько воспоминаний вы намерены увезти с собой на родину. Кора головного мозга отсеивает важное от неважного, а потом ей нужно время, чтобы просмотреть и интерпретировать эти впечатления. Это похоже на чтение книги. То, что мы в итоге воспринимаем и впитываем, зависит от нашей внимательности, а этот ресурс, как ни крути, ограничен. Увеличивая темп, вы автоматически начинаете концентрироваться на меньшем количестве впечатлений. Как сказала мне невролог Кайя Норденген, в таких случаях мы можем «видеть, не видя, и слышать, не слыша». Если учесть все время остановок, которые мы делали во время прогулки по Лос-Анджелесу, то средняя скорость наших перемещений составляла бы не больше двух километров в час.

* * *

Лоуренс Вайнер, без названия (на самом деле называется «Горизонт»), примерно 1990-е годы, тушь и гуашь, 9,5 × 17 см. © 2018 Лоуренс Вайнер / Общество по защите прав художников (ARS), Нью-Йорк /BONO, Осло.

В 1970-х годах я, будучи ребенком, узнал, что Бог изгнал Адама из Эдемского сада. Рисунок из школьного учебника, на котором был изображен обнаженный Адам, с поникшей головой покидающий Рай, – одно из немногих ярких воспоминаний моих первых шести лет учебы в школе. Но с тех пор у меня появилась другая версия этой истории. А именно, что Адама не изгоняли оттуда.

Просто первым людям там нечего было делать. Ева была женщиной любопытной и очень хотела узнать, что произойдет, если ее мужчина вкусит плод с древа познания. Вот она и подбила его на это. Змей в Раю был прав, рассказав им об опасности поедания этих плодов – о том, что они узнают разницу между добром и злом. И сразу после решения вкусить плод с древа познания они «услышали голос Господа Бога, ходящего в Раю во время прохлады дня», и скрылись «от лица Господа Бога между деревьями». Эти слова – одно из самых ранних литературных описаний прогулки. Услышав эту фразу впервые (мне тогда было лет семь), я живо представил себе, как Бог ходит по пышному саду в поисках этой четы. Смиренный старец в поношенной тунике, с большой бородой и длинными лохматыми волосами идет легкой спокойной поступью. Мне очень нравится эта мысль. Бог бродит по Эдемскому саду. Даже Господь любит гулять по вечерам.

История Адама и Евы напоминает мне о вызовах собственной повседневной жизни. Идеальное общество может выглядеть великолепно в рекламе зубной пасты или автомобилей, но в реальности я нахожу его невыносимым. Нашей повседневности часто не хватает одного критически важного чувства – возбуждения. Такие эмоции, как надежда, любовь и радость, становятся слишком одинаковыми, как будто мы всем миром пристрастились к валиуму. Я полагаю, что Адама и Еву терзало такое же разочарование – отсутствие азарта в жизни. В Библии мало говорится о том, что случилось с Адамом после того, как он стал первым исследователем. Можно предположить, что он вряд ли жил «долго и счастливо». Останься Адам в Раю, он, наверное, заскучал бы до смерти. Вне Рая он избежал скуки, но приобрел множество других проблем. Однако первый человек, должно быть, испытал огромное удовольствие, после того как, пройдя некоторое расстояние по земле, понял, что может просто продолжать идти – так далеко и долго, как пожелает. Грызущее чувство, терзавшее его в Эдеме, постепенно исчезло, уступив место азарту и возбуждению.

* * *

Я ходил по тем же улицам Дублина и Осло, что и персонажи романов «Улисс» Джеймса Джойса и «Голод» Кнута Гамсуна. Надо сказать, история, описанная в «Голоде», видится совсем иначе после того, как сам пройдешь по тем же местам, что и безымянный голодный рассказчик, даже если ты совсем недавно плотно пообедал. «Вся улица была подобна болоту, над которым вздымались горячие пары», – так Гамсун описывает улицу Карла Йохана, главную улицу Осло. И это описание по-прежнему ей подходит. В пяти минутах ходьбы от Карла Йохана «у столовой на Стургатен я остановился, тщательно, хладнокровно взвешивая, можно ли мне сейчас немного поесть». Эта улица сегодня очень сильно напоминает Стургатен 1890 года, когда впервые была опубликована книга Гамсуна. Голодные бездомные по-прежнему бродят по тротуарам. Подобные наблюдения – это маленькие указатели, которые нередко помогают мне вписаться в большую реальность – или вымысел.

С 1948 по 1959 год писатель Владимир Набоков читал в Корнельском университете лекции, посвященные роману Джойса «Улисс». На семьсот тридцати шести страницах произведения главные герои, Стивен Дедал и Леопольд Блум, по отдельности гуляют по улицам Дублина в один «обычный» день, 16 июня 1904 года; они входят в дома и выходят из них, поднимаются и спускаются по лестницам. События, которые кажутся гораздо более важными, чем их прогулка – например, смерть сына Блума, Руди, в младенчестве, и тот факт, что жена отказалась заниматься с ним сексом из-за этой трагедии; равно как и самоубийство его отца, – не что иное, как тонкие штрихи к повествованию.

По утверждению Набокова, чтобы понять роман и по достоинству оценить мастерство и стиль Джойса, недостаточно просто знать, что персонажи гуляли по улицам Дублина и что они при этом думали и делали. Он требовал от студентов представить, как именно и в какое время суток эти герои гуляли: «Вместо того чтобы увековечивать претенциозную чушь, которую педагоги несут, тщась истолковать названия глав – как гомеровские, хроматические и относящиеся к внутреннему содержанию этих глав, – лучше бы они запаслись картами Дублина, где отчетливо прослеживаются точки пересечения маршрутов Блума и Стивена».

Мне очень нравится этот совет. Не зря же Блум скрупулезно называет каждую улицу, как будто приглашая читателя отвлечься от чтения и прогуляться по городу. Кстати, сам Набоков последовал собственному совету и составил карту маршрутов обоих героев со стрелками, номерами домов и названиями улиц.

Я изучил его карту и с тех пор прошел по всем улицам, на которых разворачивается действие романа. Набоков, безусловно, прав. Паб Дэви Бирна, упомянутый в романе, видится совсем иначе, если до этого ты пройдешь по тем же улицам, по которым Блум шел туда, и выпьешь на обед бокал любимого Джойсом красного бургундского. Это в корне меняет восприятие романа.

Шотландец Александр Селькирк, вдохновивший Даниеля Дефо на написание романа «Робинзон Крузо», провел четыре года и четыре месяца (с сентября 1704 по 2 февраля 1709 года) на одном из островов архипелага Хуан-Фернандес, расположенного у побережья Чили. Книга об отшельнике Крузо поневоле пленила меня с тех пор, как родители прочитали мне ее вслух. Папа сказал тогда, что роман основан на реальных событиях.

Естественно, остров, на котором жил Селькирк, впоследствии переименовали в остров Робинзона Крузо. (И кто бросит камень в туристическую администрацию за преследование экономических интересов?)

В 1986 году я приплыл на него с Бермудских островов через Панамский канал и был чрезвычайно удивлен тем, насколько точно реальный рельеф острова соответствует описанию в книге. Я прочесал остров вдоль и поперек в поисках разных мест, упоминаемых Дефо. Забрался на смотровую площадку Крузо и в пещеру у океана. А однажды даже попытался самостоятельно подняться на самую высокую вершину на острове, но у меня не получилось из-за обилия на склонах рыхлых пород. Тем не менее я поднялся достаточно высоко, чтобы обозреть остров с высоты птичьего полета. И тогда меня осенило, что роман, которым я бредил в детстве, фактически включает в себя две истории. Первая – собственно та, которую я слушал мальчиком. А вторую я пережил, когда своими ступнями ощутил, как на смену красноватому вулканическому субстрату со скал, утесов и траве на побережье постепенно приходит густая растительность, ежевика и деревья, все выше и выше, пока не достигаешь лесополосы, расположенной примерно на высоте 1000 метров над уровнем моря.

Я прошел от края океана до смотровой площадки, чтобы взглянуть на Тихий океан так, как делали Селькирк и Крузо, когда высматривали на горизонте долгожданный корабль. Дальше путь наверх пролегал через непроходимые девственные заросли, так что я, скорее всего, шел практически по той же тропе, что и некогда Селькирк. Бедняга каждый день карабкался на высоту в шесть сотен метров в надежде, что именно в этот день увидит спасительный корабль.

Прошло четыре года и четыре месяца, прежде чем корабль появился на горизонте. Вероятно, с годами эти восхождения превратились для Селькирка в сплошное разочарование. Конечно, мне это неизвестно, но хочется думать, что прогулки, вера, разочарования и столь величественный вид помогли ему выжить. До тех пор пока моряк ежедневно карабкался на холм, в нем теплилась надежда.

Стоя на самом верху, совсем нетрудно понять, почему Селькирк выбрал именно это место. С него океан виден на многие морские мили во всех направлениях, однако эта смотровая площадка предлагает и еще одну бесценную перспективу. Глядя на остров и раскинувшуюся вокруг бескрайнюю гладь океана, я всем своим естеством чувствовал, что этот вид просто не мог не наполнять человека, стоявшего там в гордом одиночестве, великой внутренней силой и духовной мощью.

Стоя на смотровой площадке, я поискал глазами пляж, на котором Робинзон Крузо обнаружил следы на песке, что стало поворотным моментом в его жизни на острове, но не смог его найти. Перед отъездом я еще раз исследовал остров с этой же целью, но и последняя попытка ничего не дала. Селькирк, конечно же, в свое время тоже не нашел мягкого, приятного для ступней песка, а потому со временем превратился в босоногого дьявола. Подошвы его ног настолько огрубели, что нашедшие его наконец моряки были шокированы, увидев, как он гонится за козой по каменистому берегу, настигает ее, ловит самодельными снастями и лишает жизни.

* * *

Ноги – ваши лучшие друзья. Они рассказывают о том, кто вы на самом деле. Ваши ступни ведут постоянный диалог с глазами, носом, руками, туловищем и эмоциями. Но порой этот разговор настолько стремителен, что разум не успевает за ним угнаться, и в такой ситуации именно ноги помогают нам действовать точно и четко. Они могут «прочитать» местность, а также то, что они чувствуют через подошвы; они практически мгновенно обрабатывают каждое ощущение и впечатление, помогая разуму принять решение – сделать шаг вперед или отступить в сторону и обойти это место.

Наши ступни на редкость прочные и сложные механические конструкции. В них двадцать шесть костей, тридцать три сустава и более сотни сухожилий, мышц и связок, благодаря чему они удерживают наши тела в вертикальном положении и помогают сохранять равновесие. Ученые установили, что формирование ступней началось задолго до того, как наши доисторические предки стали двуногими прямоходящими существами. Эти изменения помогали им выживать и адаптироваться к сложностям окружающего мира, но со временем все, что норвежцы когда-то делали ради выживания, превратилось в то, чем мы занимаемся скорее для удовольствия. Я имею в виду прогулки в поле, по горам, вдоль обрывов или походы с ночевкой в лес и поиск подходящего места для костра; все это превратилось в приятное и увлекательное времяпрепровождение только тогда, когда исчезла необходимость специально это делать. Стопы, которые формировались, чтобы помочь человечеству выжить и по-прежнему жизненно важны для выживания людей в значительной части мира, стали для жителей развитых стран инструментом для поиска идеального места на пляже, или приятной прогулки вокруг дома, или способом пробраться на цыпочках в спальню, или убежать от проблем.

Между тем иногда голова может утратить контакт с ногами. Так, одна моя знакомая, в прошлом адвокат, в свое время чрезвычайно много работала, и работа ей очень нравилась – до тех пор, пока как-то раз она сильно не ударилась о стену. У бедняги случился приступ паники; ей казалось, что она умирает. После длительной болезни и реабилитации моя знакомая вернулась на работу на полный рабочий день – только для того, чтобы вскоре испытать очередную паническую атаку и сильнейшую головную боль. Врач направил ее на курс психомоторной физиотерапии. На первом сеансе ее попросили встать прямо. После чего физиотерапевт спросил ее, что она чувствует. Оказалось, ничего. Тогда ей задали уточняющий вопрос: что она чувствует под ступнями, в теле, ногах и бедрах. Однако только после того, как врач сжал мышцы ее бедер, она смогла осознать, что у нее есть другие чувства, кроме сильной головной боли. Затем моей подруге-адвокату было приказано сесть на стул, поставить ступни на два деревянных валика и покатать их подошвами. Терапевт снова спросил, что она чувствует.

«Да какие там чувства? – раздраженно ответила моя знакомая на тот же самый вопрос, так как ее ответ не изменился. – Ровным счетом ничего».

На следующей неделе у нее появилась ужасная боль в подошвах. Терапевт велел ей встать на валики и катать их под ступнями вперед-назад. Боль настолько усилилась, что у бедняжки начался спазм.

Только позже она поняла, что физиотерапевт назначал все эти упражнения для того, чтобы ее голова опять вступила в контакт с телом. Она нуждалась в возвращении на землю.

* * *

А еще ваша походка может отражать, как вы себя чувствуете. Даже самые незначительные отклонения от привычной для вас манеры ходьбы расскажут окружающим, хороший сегодня у вас день или плохой.

Профессор Рори Уилсон из Университета Суонси решил изучить, в какой степени болезни, гормоны, питание и эмоции влияют на движения людей и тараканов. В рамках эксперимента к людям и тараканам прикреплялась измерительная аппаратура, которая регистрировала модели их движения в трех измерениях. Целью исследования было выявить последовательные изменения в двигательной активности двух биологических видов в зависимости от их настроения. Для достижения наилучшего результата все эксперименты проводились в привычной для испытуемых среде, а не в лабораториях.

Так вот, исследование четко показало, что люди по-разному двигаются после просмотра комедии и мелодрамы. Это проявляется и в других ситуациях. Если понаблюдать за людьми до того, как они отправятся на прогулку в лес, горы или парк, а затем сравнить, какими они возвращаются домой, можно с уверенностью сказать, что их движения различаются. Для меня эти изменения даже более очевидны, чем перемены после похода в кино. Если усталый после рабочего дня человек идет прогуляться, то по приходе домой он чувствует усталость совершенно иного рода. Как правило, его глаза светятся, шаг пружинит, а улыбка более естественная и расслабленная.

В прошлом мне уже приходилось близко сталкиваться с тараканами, поэтому я никак не мог поверить, что у этих мерзких существ сильно развит язык тела. В рамках вышеупомянутого исследования экспериментаторы заставляли здоровых и больных тараканов пробегать по два метра в день. Так вот, оказалось, что здоровый таракан ставит ноги иначе, нежели больной, и тельце свое он, как правило, держит более прямо. А еще здоровый таракан быстрее разгоняется. Кстати, белые медведи по походке определяют, годится ли другой белый медведь в качестве партнера для спаривания – или лучше им просто пообедать.

Подготовил профессор Рори Уилсон.

Бедра не лгут. То, как ходят животные, многое говорит об их внутреннем состоянии. Изображенные на рисунке две сферы наглядно отображают два периода ходьбы пингвина на основе данных, полученных с помощью акселерометра, прикрепленного к его спине. Чем больше распределены маленькие цветные цилиндры на схеме и чем теплее их цвет, тем сильнее птица переваливается при ходьбе. Верхняя сфера отображает состояние голодного пингвина, покинувшего гнездо в поисках пищи. Нижняя сфера показывает ту же птицу, возвращающуюся в гнездо; она плотно пообедала и теперь переваливается при ходьбе гораздо сильнее.

Подготовил профессор Рори Уилсон.

Всякий раз, когда я чувствую себя отдохнувшим или счастливым, мое тело выпрямляется, а шаги становятся пружинистее. Такое ощущение, будто я сбросил с плеч тяжеленный рюкзак. Иногда я чувствую себя счастливым без особой причины, что похоже на неожиданный подарок судьбы. Норвежский писатель Томас Эспедаль поднимает эту тему в своей книге «Идем! Искусство ходить пешком»[3]. Человек, от лица которого ведется повествование, пребывает в депрессии после обильных четырехдневных возлияний, а потом вдруг «луч солнечного света падает на дорожный знак, и меня неожиданно наполняет ощущение счастья». Мимолетный проблеск света делает мысли героя все более оптимистичными, и он «постепенно понимает, что человек счастлив просто потому, что идет».

И наоборот, когда я измотан или подавлен, мой шаг тяжелеет, я иду сильно наклоняясь вперед. В своем романе «Аустерлиц» Винфрид Георг Зебальд очень точно описывает, как изменилась манера ходьбы пражан снежным утром того дня, когда немецкие солдаты оккупировали их город: «…с того момента они ходили медленнее, как сомнамбулы, как будто больше не знают, куда идут». Может, Зебальд и преувеличивает, не буду спорить. Но даже если во время оккупации чехи и не были похожи на сомнамбул, писатель рисует яркий образ, благодаря которому читателю намного легче представить себе город, переживший в тот день нечто вроде коллективной смерти.

Моя бабуля всегда ходила так, будто в некоторой мере подавлена: плечи опущены, шаги скованные, словно ее мышцы упорно не хотели расслабляться. Действительно, ее жизнь была полна невзгод. Но я не припоминаю ни одного случая, когда она на что-либо жаловалась. Как раз наоборот. Когда рядом с ней находились внуки, она всегда проявляла любовь и заботу, хоть ее тело и было красноречивым отражением трудной жизни.

* * *

Надо сказать, походка может рассказать о человеке больше, чем лицо. Идя по улице, я успеваю лишь мельком взглянуть на лица прохожих, а вот то, как человек идет, как ставит одну ногу перед другой, можно изучать чуть дольше. А если мы движемся в одном направлении, я имею возможность наблюдать за ним несколько минут. Конечно, манера ходьбы отчасти закладывается генетически (моя дочь Сольвейг, например, довольно рано начала ходить, чем сильно напоминает мне своих бабушку и дедушку), но также является выражением наших ценностей и социальных норм. Шаги, сделанные моей дочерью в течение жизни, всегда будут что-что рассказывать о ней как о личности.

Полицейский ходит иначе, чем, скажем, хипстер, чья походка, в свою очередь, разительно отличается от походки, например, нищего. У каждого из этих трех типов людей, которых часто можно встретить на улицах современного Осло, разное предназначение. Задача первого – поддержание правопорядка, и его власть и полномочия четко отражаются в строго контролируемых, сдержанных движениях тела; второй движется расслабленной, слегка танцующей походкой; в движениях третьего проявляются повседневные унижения его непростой жизни. Их социальный статус интернализирован в теле и фактически стал неотъемлемой частью их естества.

«Все в нас делается словно по команде», – утверждает французский социолог Марсель Мосс. По его словам, на улице мы без особого труда узнаем женщину, «которая училась в монастырской школе. Обычно она ходит со скрещенными на животе руками». Идейный посыл Мосса довольно специфичен, что характерно для французских интеллектуалов, но он, безусловно, прав в том, что способ, которым мы движемся, – это нечто вроде мостика между нашей психологической и социальной системами. Как сформулировал преемник и последователь Мосса Пьер Бурдье, социальное положение человека запечатлевается в его теле.

И Мосс, и Бурдье считают, что мы всегда будем ходить так, как сейчас, но наша походка может меняться со временем. А иногда она может меняться внезапно – например, из-за резких негативных событий в жизни человека, таких как болезнь, потеря работы, утрата близких. Однако в целом священник, полицейский, нищий, вы и я – мы все будем продолжать ходить в своей привычной манере.

Сегодня полицейские многих стран задались целью найти способ идентифицировать преступников по движениям тела при ходьбе. Они надеются, что анализ телодвижений поможет в будущем выявлять преступников почти с такой же точностью, как и анализ ДНК. Проводились и другие исследования, в рамках которых ученые пытались понять, как преступники выбирают своих жертв. Они пришли к выводу, что отчасти именно манера ходьбы создает впечатление неуверенности и уязвимости человека, в результате чего он становится потенциальной жертвой убийцы или грабителя. Американский маньяк-убийца Тед Банди, например, заявил, что может «отличить жертву по тому, как она идет по улице».

Ваша походка, конечно же, не врет. Но вы можете блефовать, научившись ходить несколько иначе. Если потенциальная жертва начнет двигаться увереннее, возможно, переключившись на более быстрый темп ходьбы и изменив движения рук, вполне вероятно, ей удастся ослабить интерес преступника к своей персоне. Скажем, когда я попадаю в зону риска, то стараюсь идти максимально уверенным шагом, с прямым торсом и в хорошем темпе. Вряд ли мой вид кого-то напугает, но по крайней мере так я чувствую себя в большей безопасности. А если, проходя мимо кого-нибудь на темной улице, я замечаю, что человек встревожен моим присутствием (возвращающиеся поздно вечером домой женщины обычно инстинктивно поглядывают через плечо), то, наоборот, сбавляю скорость и перехожу на другую сторону улицы.

Кстати, в конце 1970-х, посмотрев фильм «Бриолин», я изо всех старался ходить в такой же самодовольной манере, как его герой Дэнни (персонаж Джона Траволты), особенно когда он пытался ухаживать за Сэнди, самой красивой девушкой в фильме, которую играет Оливия Ньютон-Джон. У Дэнни был широкий подпрыгивающий шаг, сопровождавшийся уверенным и ритмичным движением рук, но я, признаться, в этом не слишком преуспел и через несколько дней вернулся к привычной походке.

* * *

Театральный режиссер Роберт Уилсон глубоко очарован ходьбой, особенно медленной. Однажды я поинтересовался, почему. Как режиссер Уилсон уделяет много внимания тому, чтобы в каждой сцене актеры двигались как можно более натурально. Естественность движений, достигаемая чаще всего после сотен попыток и сотен неудач, по мнению режиссера, открывает им двери к новому типу мастерства. Уилсон считает, что творчество актера живет не в голове, а в его теле. Только когда движения актеров становятся наконец совершенно неподдельными, режиссер позволяет репетировать реплики. Ну, или молчать. Правильно поднятая пятка «говорит громче», чем самый громкий крик.

«У времени нет концепции, – поясняет Уилсон в ответ на мой вопрос. – Мне часто приходится слышать, что в моем театре люди двигаются медленно. Одно дело – кто-то движется медленнее, чем в чьем-то понимании должно уходить на такое движение. Но если об этом не задумываться, то мы воспринимаем время совершенно иначе. Наше тело наполнено множеством различных одновременно действующих энергий, и каждая доля секунды обязательно будет отличаться от предыдущей. И осознание этого дает уже иной способ мышления».

Кстати, Уилсон обычно рисует на сцене карту, указывающую, до какого места на сцене, в каком темпе и в какой именно момент должен дойти каждый актер. Карта точнейшая, все выверено чуть ли не до сантиметра. А после того как актеры оттачивают свои движения и больше не нуждаются в карте, режиссер ее стирает.

Надо сказать, Уилсон довольно рано понял, насколько порой сложно правильно ходить и какой огромный массив информации передает походка человека. Когда родилась его младшая сестренка, оказалось, что ее ступни не шли от щиколоток прямо, а были сильно вывернуты назад, как голубиные лапки. Дело было в конце 1940-х в Техасе. Родители девочки согласились на операцию: врач должен был сломать кости и установить их под правильным углом, после чего начался длительный процесс заживления. Через год пребывания в ортопедических скобах и гипсе девочка научилась ходить. «Я смотрел, как она делала первые шаги, и это заставило меня по-другому взглянуть на собственную манеру ходьбы. Мы все ходим обычной походкой, даже не задумываясь, что бывает иначе. Сестре же приходилось сосредоточиваться на сохранении равновесия; на том, как поставить одну ногу, переместить другую вперед и при этом не упасть. Если внимательно присмотреться к нашей походке, то можно заметить, что шаг вперед всегда довольно быстр; я объясняю это живущим в нас с детства страхом падения в случае, если не выставишь быстро ногу вперед. А попытка удерживать равновесие, стоя на одной ноге и какое-то время не перенося вперед другую, – это совсем иной опыт».

К офису нашего издательства ведут двести двенадцать ступенек. По крайней мере мне так кажется. Честно говоря, я не раз пытался их сосчитать и каждый раз сбивался со счета.

Так вот, чтобы отвлечься от рутины (к сожалению, порой у меня создается впечатление, будто в моей голове мозг обезьяны, которая только того и хочет, что перепрыгивать с одного дела на другое), иногда я решаю, поднимаясь по лестнице, сосредоточиваться на каждой ступеньке. Спокойно поднимать ногу и ставить перед собой. Нечто сродни тому, что делала маленькая сестричка Уилсона, когда училась ходить. Я стараюсь не думать о следующей ступеньке, а концентрирую внимание только на одном шаге за раз, и ни на чем другом. И, знаете, это трудно. В ходе этого занятия мысли начинают носиться в моей голове, я вспоминаю о задачах, ожидающих меня наверху на рабочем столе, и тогда следую правилу, которое сам же установил, – вернуться вниз до той ступеньки, где мои мысли концентрировались исключительно на ней. А еще я могу развернуться спиной и продолжать подниматься по лестнице задом наперед. Так я сразу чувствую себя беспомощным, и это весьма эффективно заставляет меня отключиться от всего постороннего, сделать паузу, отстраниться от прошлого и будущего – даже если очень хочется подумать о делах, которые внесены в мое расписание.

Уже наверху, преодолев семь пролетов, я не могу точно сказать, что сейчас произошло. Такое впечатление, будто я получил ответы на вопросы, о которых даже не задумывался.

Возможно ли такое?

О чем-то подобном в свое время задумывался и Сократ: «Но каким же образом ты будешь искать вещь, не зная даже, что она такое?» Над этой дилеммой – или парадоксом Менона, названным так в честь софиста Менона, который в свое время и задал Сократу этот вопрос, – философы ломают голову вот уже 2400 лет. В 1942 году французский философ Морис Мерло-Понти предложил весьма удачный ответ, который можно отнести к любому человеку: ты мыслишь всем своим естеством.

Мерло-Понти отталкивался от гипотезы, что тело человека не просто набор атомов и соединение плоти и костей, а основа его мировосприятия. Мы способны воспринимать наши воспоминания и размышления пальцами ног, ступнями, ногами, руками, животами, грудью и плечами, а не только головой и душой, как считал Сократ. Иными словами, Мерло-Понти понял то, что со временем стало для неврологов и психологов объектом изучения: все вокруг нас представляет собой нечто, с чем наше целостное «я» может вести постоянный диалог. «Такого понятия, как внутренний человек, нет; человек существует в мире, и только в этом мире он познает себя». Когда мы что-то видим, нюхаем или слушаем, мы – чтобы понять этот опыт – используем информацию, уже хранящуюся внутри наших тел.

Если птица поет, спрятавшись высоко в листве дерева, я не могу провести четкую грань между звуком, который слышу, птицей, которую себе представляю, и другим похожим опытом, который поселился в моем теле раньше. Таким образом, птичье пение, слышимое вами, не такое же, какое слышу я, даже если поет одна и та же птица. У каждого человека собственная коллекция опыта, и, возможно, заархивированная нами информация играет в восприятии гораздо более важную роль, чем собственно пение птицы.

Маленькая сестричка Роберта Уилсона с трудом училась ходить, а у него самого были серьезные проблемы с речью. Мальчик заикался так сильно, что его почти невозможно было понять. Логопеда в Вако, где жила его семья, не было, поэтому родители возили сына в Новый Орлеан, Чикаго и Даллас. Ничто не помогало. Уже будучи подростком, Роберт познакомился с балериной, которая подсказала ему, как избавиться от заикания. И ее совет очень напомнил ему то, как сестра училась ходить. Балерина сказала, что, начав произносить слово, он ни в коем случае не должен нервничать или прерываться; надо спокойно и не спеша выговорить его полностью. Она сразу предупредила, что на одно-единственное слово, например «ко-о-о-не-е-е-ч-н-о-о-о-о», может уйти несколько минут. Похоже, она явно разбиралась в том, как функционирует наше тело. «Она просто объяснила, что мне нужно больше времени, чтобы выразить свою мысль, поэтому я замедлил свою речь и в течение относительно короткого времени, недель за пять-шесть, избавился от заикания».

Когда смотришь пьесу Уилсона «Прогулка», понимаешь, что при ее постановке он опирался на свой детский опыт, помня, что иногда на что-то нужно просто потратить больше времени. Например, на пересечение голландского острова Терсхеллинг, обычно занимающего не более сорока пяти минут, у режиссера и зрителей уходит целых пять часов. «Тогда я начал лучше осознавать свое окружение, и мое восприятие изменилось. Все виделось совсем не так, как воспринималось бы, если бы я двигался в нормальном темпе».

Морской воздух, птицы, ветер, песок, камни, горизонт – все.

* * *

Я часто хожу в носках или босиком. Дома, в гостях или в офисе – везде, где только можно, я снимаю обувь. Я делаю это для того, чтобы иметь возможность шевелить пальцами ног и избавиться от толстого слоя резины, отделяющего мое тело от земли или пола. Сидя в кафе, я остаюсь в носках, а туфли прячу под стол во избежание проблем и комментариев со стороны недовольных официантов и посетителей.

А еще я предпочитаю ходить босиком, хотя это совсем непросто, когда работаешь полный рабочий день. И я делаю это не только из-за заботы о своих ступнях, но и чтобы чувствовать под ними деревянный пол, цемент, ковры, траву, песок, грязь и асфальт. Или мох, хвою и камни. Чтобы ощущать приятные рефлексы в каждом пальце, в подушечках ступней, пятках и лодыжках. Кожа на подошвах моих ступней с ее чувствительными нервными окончаниями и рефлекторными точками, которые связаны с остальными частями моего тела, позволяет мне вступать в более тесный контакт с землей. Точно так же как тело нуждается в солнечном свете, кожа – в ощущении дуновения ветерка, а уши – в восхищении пением птиц, наши ступни раскрепощаются благодаря контакту с поверхностью. Голые ступни уязвимы, поэтому нужно быть очень внимательным, чтобы не наступить на что-то острое и не споткнуться обо что-нибудь твердое.

Как я уже говорил, поэт Пабло Неруда писал о ножке ребенка, которой хочется быть то бабочкой, то яблоком, но такой романтический настрой длится в стихотворении всего несколько строк. Далее поэт пишет, что детской ступне вскоре придется отказаться от своей свободы и смириться с жизнью во тьме и неволе, облаченной в пластик, резину или кожу, ведь в дальнейшем она будет ходить сплошь по магазинам да офисным зданиям:

Она едва успевала

побыть обнаженной, в любви или во сне.

* * *

Норвежский философ Арне Несс прожил двенадцать лет своей взрослой жизни прямо под горным массивом Халлингскарвет в уединенной хижине Твергаштайн. Мы не раз ходили туда с ним вдвоем, и каждый раз Арне настаивал на альтернативном маршруте, что иногда означало отклонение от предыдущего курса всего на несколько сантиметров. Философ требовал этого от всех своих гостей. Все двенадцать лет Арне решительно боролся за то, чтобы к его хижине не вела одна-единственная тропа.

А еще он решил, что все в радиусе двух метров вокруг его жилища будет природным заповедником. Чтобы защитить бурно разросшийся там вереск, ледниковые лютики и альпийские дриады, гостям, как и хозяину, разрешалось наступать в этой охраняемой зоне только на камни. Благодаря этому Арне мог каждый сезон с наслаждением наблюдать за живой, нетронутой растительностью прямо из своего окна.

Возможно, Твергаштайн была единственной хижиной во всей Норвегии, куда не вела рукотворная тропа. Чуть ниже на горных склонах было несколько звериных троп, и больше ничего. Сегодня же, через восемь лет после того, как философ отправился в свое последнее путешествие, к его жилищу ведет хорошо протоптанная дорожка. Без Несса туристы упорно выбирают наиболее удобный и неизменный маршрут.

Норвежский поэт Улав Хауге с рождения до самой смерти прожил на ферме в Ульвике в районе Хардангер-фьорда. Ферма расположена во внутренней части фьорда, окруженного потрясающими горами. Любой пеший поход, который можно совершить по крутой местности вокруг Ульвика, начинается с долгого подъема в гору. Книжные полки Хауге были забиты литературой со всего света, и поэт часто гулял один, обдумывая прочитанное в книгах и мысленно беседуя с их авторами. Он описывает этот опыт в стихотворении «Твой путь».

Это твой путь.

Только ты пройдешь

Его. И назад

Не повернуть.

Действительно, у каждого из нас один путь. Наш собственный путь, который мы создаем своими ногами, даже идя с кем-то след в след. Однако я думаю, что Хауге ошибается, утверждая, что назад дороги нет. Вы всегда можете вернуться, каждую минуту каждого дня. Но обратный путь все равно будет другим.

Нечто подобное, судя по всему, чувствовал национальный испанский поэт Антонио Мачадо, гуляя по продуваемым ветрами равнинам, среди дубов и холмов окрестностей Кастилии, там, где «камни, кажется, спят». Не зря же в своем стихотворении «Путник, нет впереди дороги» он написал строки, перекликающиеся с упомянутыми выше словами Хауге:

Помни, путник, твоя дорога

Только след за твоей спиной.

Путник, нет впереди дороги,

Ты торишь ее целиной.

Целиной ты торишь дорогу,

Тропку тянешь ты за собой.

Оглянись! Никогда еще раз

Не пройти тебе той тропой.

Прочитав эти стихи Мачадо, Хауге написал в своем дневнике: «Наконец-то кто-то со мной согласен».

* * *

Знаменитый кардиохирург Магди Хабиб Якуб, британец египетского происхождения, совершает пешие прогулки каждый день. Однажды вечером весной 2009 года мы чуть не столкнулись с ним при выходе из отеля на Женевском озере. Я до сих пор помню вид, раскинувшийся тогда перед нами в сгущающемся сумраке над прекрасным озером, со всех сторон окруженным величественными горами. Мы просто замерли, глядя на эту красоту. А потом Магди сказал мне, что собирается пройти километров пять на сон грядущий, что совпадало с моими планами. И мы решили прогуляться вместе.

Надо признать, для меня это было большой удачей. Раньше я никогда не общался с великим хирургом, поэтому воспользовался шансом, чтобы расспросить его о профессии. Якуб рассказал, что провел около двадцати тысяч операций на открытом сердце. Другие врачи осматривали грудину и раскрывали грудную клетку пациента, затем на время приостанавливали его сердце и дыхание, чтобы Якуб мог выполнить необходимые манипуляции и перейти в другую операционную, где его уже ждал следующий пациент. Обычно хирург проводил по пять таких операций в день.

Девять лет назад Якуб провел уникальную операцию по пересадке сердца двухлетней девочке. Во время операции он отключил собственное сердце маленькой пациентки, но оставил орган внутри тела. Восемь лет спустя донорское сердце начало давать сбои. Жизнь девочки опять была в опасности, и Якуба срочно вызвали в больницу. Он отключил имплантированный орган и подключил собственное сердце пациентки, которое за это время выросло и выздоровело в своей природной среде. Это была первая успешная операция такого рода. Девочка быстро пошла на поправку. Сегодня она замужем и растит детей.

Мне стало любопытно, и я спросил Якуба, что он осознал в результате непосредственного контакта с тысячами бьющихся человеческих сердец. И хирург ответил без лишних рассуждений: «Что надо каждый день гулять». Он заверил меня, что этот совет никогда не утратит актуальности.

Кстати, Якуб сказал то, что, должно быть, инстинктивно чувствовала моя бабуля. А отец современной медицины Гиппократ постиг эту истину 2400 лет назад. Уже тогда врач предупреждал об опасностях неправильного лечения и подчеркивал, что ни одно лекарство не может иметь такого широкого эффекта, как простое переставление ступней – одна за другой, одна за другой. «Ходьба – лучшее лекарство для человека». Я тоже убежден, что ходьба играет для здоровья человека гораздо более значимую роль, чем все лекарства, употребленные за всю историю человечества.

* * *

Когда греческий философ Диоген столкнулся с идеей, что движения не существует, он ответил: «Solvitur ambulando», что в переводе означает «это решается ходьбой». И отправился бродить по Афинам и общаться с людьми.

Чарльз Дарвин ходил на прогулку дважды в день и имел собственный «путь для раздумий». А Сёрен Кьеркегор, как и Сократ, был городским уличным философом. Он обычно бродил по Копенгагену. «Свои лучшие мысли я выходил», – утверждал он. Задав интересующий его вопрос, Кьеркегор приобнимал собеседника за плечи и следовал за ним, пока не получал ответа, после чего опускал руку и продолжал путь в одиночестве. А затем шел домой, куда почти не пускал посторонних, и описывал полученные на улице впечатления.

Когда что-то не ладилось с работой, Альберт Эйнштейн имел обыкновение сбегать в окружающий Принстон лес, а Стив Джобс, планируя развить и расширить новые идеи, шел на прогулку с коллегами. Кстати, многие из его преемников в Кремниевой долине переняли этот опыт и сегодня проводят совещания и встречи на свежем воздухе в надежде достичь желаемого эффекта. И знаете, это действительно работает. Мы практикуем это и у себя в издательстве, хоть и не так часто, как хотелось бы. «…Стоит ногам начать двигаться, как к голове начинают приливать мысли, – утверждал Генри Дэвид Торо. – …Труды, написанные в результате сидячей жизни, представляют собой нечто механическое, безжизненное, и читать их скучно».

Я знаю, что есть люди, умеющие ясно мыслить на бегу, но я предпочитаю меньшую скорость. Когда я иду, мои мысли высвобождаются, кровь лучше циркулирует, а если я набираю более быстрый темп, организм лучше насыщается кислородом. В голове все словно проясняется. Если звонит телефон, а я в это время сижу, то предпочитаю встать и ходить во время разговора. И, знаете, память, концентрация внимания и настроение, как правило, улучшаются буквально после нескольких шагов. «Если у вас скверное настроение, идите гулять», – советовал Гиппократ. А если и после этого вам грустно и плохо, прогуляйтесь-ка еще. Взаимосвязь между этими состояниями весьма четко отражена в английском языке. Motion (движение) и emotion (эмоция). Move (движение) и moved (взволнованный).

Сегодня по всему миру проводятся исследования, призванные выяснить, как ходьба влияет на наши творческие способности, настроение и здоровье. Другими словами, как наши ноги влияют на наш мозг – а не наоборот.

В 2014 году исследователи Стэнфордского университета обнаружили, что 6–15-минутная ходьба на 60 процентов повышает творческий потенциал человека по сравнению с теми, кто это время сидел. Любопытно, что идея провести такое исследование пришла в голову его руководителям, Мэрили Оппеццо и Даниэлю Шварцу, на прогулке. «У моего научного руководителя была привычка проводить мозговые штурмы со студентами на прогулке, – рассказывает Оппеццо о Шварце. – И вот во время одной из них мы и получили подсказку».

Иногда в процессе работы мне кажется, что мозг устроил забастовку. В такие периоды я изо всех сил пытаюсь собраться с мыслями, чтобы добиться хоть какого-нибудь прогресса, но обнаруживаю, что просто не в состоянии это сделать. Такое чувство, будто я бьюсь головой о кирпичную стену. И тогда я, вместо того чтобы продолжать сидеть, иду на улицу и брожу 15–20 минут недалеко от дома. Иной раз это не помогает, но в других случаях мои мысли высвобождаются, я начинаю чувствовать их бурление в голове и в конце концов нахожу ответы на вопросы, не дававшие мне покоя.

К сожалению, просветление обычно длится недолго. Да, ноги помогают мне при ходьбе и еще какое-то время спустя, но потом снова приходится идти гулять. Конечно, никому никогда не стать вторым Стивом Джобсом, если он просто станет больше ходить, но, как довольно осторожно выразились исследователи в ходе своих изысканий, «тот, кому требуется свежий взгляд или новые идеи, наверняка от этого выиграет и… возможно, именно прогулка позволит мозгу прорваться сквозь им же установленные гиперрациональные фильтры».

* * *

Увы, современный мир так устроен, что большую часть времени мы сидим – всегда и везде, где только можно.

Надо признать, найдется немало аргументов в пользу сидячего образа жизни. В частности, он прямо связан со стремлением власть предержащих максимально привлечь всех нас к активному участию в росте ВВП, равно как и с желанием корпораций, чтобы мы потребляли как можно больше, а в перерывах между потреблением как можно больше отдыхали. Словом, наши движения должны быть предельно лаконичными и максимально эффективными. Ученые подсчитали, что в каменном веке взрослый человек, чтобы обеспечить себя энергией, необходимой для добычи пропитания, ходьбы, изготовления инструментов и одежды, потреблял 4000 килокалорий в день. Сегодня же среднестатистическому жителю развитой страны нужно 228 000 килокалорий в день на свои бытовые потребности: еду, одежду, связь и транспорт. Потребление энергии стало для нас круглосуточным занятием, из-за чего большинству трудно выделить для ходьбы больше времени, чем на несколько шагов.

Естественно, правительствам и обществам намного легче нас контролировать, пока мы сидим. Не зря же история человечества полна рассказов о тех, кто отказался сидеть и в результате изменил ее ход.

В сущности, ходьба способна преобразовать целую страну. Например, когда я читаю историю Франции, у меня создается впечатление, что все их революции начинались с хождения демонстрантов по городским улицам. А Ганди и его последователи однозначно доказали, что ноги намного эффективнее любого оружия сверхдержав. Людей тогда объединила ходьба, и это вылилось в массовое движение. Знаменитый «Соляной поход», во время которого Ганди и его последователи прошли почти 400 километров, заставил Англию отказаться от солевой монополии. А «Парад роз» в Осло после теракта 22 июля 2011 года, на который собралось двести тысяч человек? Всевозможные марши демонстрантов красной нитью проходят через всю историю защиты прав рабочих, женщин и меньшинств.

А теперь подумайте, что произойдет, если мировые лидеры будут вынуждены ежедневно ходить среди обычных людей? Согласитесь, для власть предержащих это будет непросто. Ведь обычно у входа их всегда ждет крутой черный автомобиль. Люди, наделенные властью, как правило, физически отделяют себя от повседневной реальности остальных, или, как точно подметил Кьеркегор: «…грабители и элита сходятся в одном – обе категории живут вдали от любопытных глаз».

Согласитесь, в таком старательном дистанцировании от окружающего мира, улиц и людей, которыми управляешь, есть что-то очень недемократичное. К счастью, в Норвегии ведущих политиков часто можно встретить среди электората. Они видят нас, а мы их. Они делают покупки там же, где и мы, и пьют кофе в кафе, куда ходят люди, поставившие их у руля страны.

Хотя, вероятно, вы и почерпнете массу полезной информации из книг, выступлений, наблюдений за людьми из окон автомобиля и с балкона небоскреба, но это не идет ни в какое сравнение с прогулкой по улицам, где горожане закупают продукты, открывают магазины, проверяют телефоны, любят, читают, разговаривают и размышляют. Издалека мир порой кажется однородным, но ваша ментальная карта никогда не совпадет с фактическим ландшафтом.

Чем больше физическое расстояние между лицами, принимающими решения, и теми, кого они непосредственно касаются, тем менее значимыми эти решения кажутся последним.

* * *

Неправильно считать, что ходьба всегда должна быть комфортной. Я вовсе не имею в виду, что нужно, превозмогая жуткую боль в пояснице, толкать детскую коляску по лужайке или, наоборот, время от времени совершать легкую вечернюю прогулку. Матушка-природа наградила нас болью не только для того, чтобы мы считали ее спутником недуга. Благодаря боли, то есть испытывая блаженное чувство после того, как она отступит, мы узнаем, что существует благополучие. И в таких случаях боль полезна, так как все познается в сравнении. Подобно новоиспеченному отцу младенца, мы узнаем, что великие повседневные радости достигаются тяжелым трудом. Нет противоречия в том, чтобы раздражаться из-за необходимости постоянно менять подгузники и не спать ночи напролет (я, например, несколько лет подряд думал, что мои дети непременно сведут меня с ума) и одновременно безмерно любить своего малыша. Боль и радость тесно переплетены и порой неотделимы друг от друга. Философ Артур Шопенгауэр сформулировал эту идею лаконично: «…только страдания и лишения могут ощущаться нами положительно и оттого сами возвещают о себе».

Для философа Арне Несса понятие счастья было неразрывно связано с сиянием – так он называл пыл, или страсть, – и болью. При этом Арне четко разграничивал боль телесную и душевную. Отлично зная математику, он составил собственное уравнение благополучия. Когда я столкнулся с этим уравнением впервые, мне пришлось несколько раз прочитать приведшие к нему логические построения, потому что они были столь же гениальны, сколь и просты – и истинны.

Иллюстрация Эйвинда Стоуда Плату.

W = well-being (благополучие), G = glow (сияние; радость/пыл), P = pain (боль), b = bodily (телесная), m = mental (душевная). Этим уравнением Несс подчеркивает, что G (сияние) можно увеличить до любой желаемой степени, что, безусловно, вселяет немалый оптимизм.

* * *

Согласно этому уравнению, даже небольшое увеличение сияния способно перевесить значительную боль. Если у вас совсем мало этого чувства в отношении чего бы то ни было, вы не ощутите истинного благополучия, даже если не испытываете особых неудобств и боли. Несс объяснил, что, составляя уравнение, хотел подчеркнуть значение боли и одновременно донести идею о том, что для достижения благополучия гораздо эффективнее усиливать сияние, нежели ослаблять боль.

Друг Несса Петер Вессель Цапффе в своей докторской диссертации под классическим названием «О трагическом» призывает не идти кратчайшим путем, а, наоборот, использовать все имеющееся время и ресурсы для достижения поставленной цели. А нынешний чрезмерный объем технической помощи, по его мнению, «равноценен безрассудной краже запасов общечеловеческого опыта». Великие слова! В самом деле, бессмысленно ехать на вершину горы в автомобиле или лететь на вертолете, вместо того чтобы совершить пешее восхождение, поскольку, если на пути к цели не испытаешь ни малейшей боли и напряжения, то опыт пребывания на вершине будет в лучшем случае поверхностным. Будучи философом, Цапффе считал, что частая потребность в упрощении вещей действует как цензор, лишающий нас возможности приобрести новый опыт. Его основная идея, которую, я убежден, разделяет каждый, кто ходит на большие расстояния, заключается в том, что процесс достижения цели необязательно равнозначен тому, что было в итоге достигнуто.

Если вы гуляете только в ясную погоду, а в ветреный, дождливый или снежный день предпочитаете оставаться дома, поближе к камину, значит, ваш опыт половинчатый, причем, возможно, это не лучшая его половина.

Отец писательницы Элеанор Каттон (они оба из Новой Зеландии) однажды дал ей два отличных совета: «Помни, природа намного красивее в дождь» и «Красивый вид надо заслужить». Он часто водил дочь на более длинные прогулки, чем ей того хотелось, и девочка относилась к его советам неоднозначно. Я прочитал об этом любопытном дуэте отца и дочери в книге британской писательницы Мелиссы Харрисон под красноречивым названием Rain: Four Walks in English Weather («Дождь. Четыре прогулки по английской погоде»). Тут стоит отметить, что отец Мелиссы тоже брал ее с собой на прогулки и дал ей не менее ценный совет, чем отец Элеанор: «Поднимись над этим!» Иными словами, превозмогай усталость, не обращай внимания на погоду и тяжесть подъема в гору. Заметьте, что следование трем вышеупомянутым советам вовсе не означает, что нужно быть каким-то мачо; советы даны отцами с любовью в надежде, что их дочери обретут бесценный шанс получить на лоне природы столько же потрясающих впечатлений, сколько приобрели они сами. Эти двое мужчин знали, что из-за чрезмерного стремления к комфорту мы не только избегаем неудобств, но и упускаем поистине бесценный опыт.

* * *

В моей жизни был период, когда на протяжении шести лет я ходил только в очень дальние походы, в частности на Северный и Южный полюс и на вершину горы Эверест. Должен сказать, альпинисты довольно много просто ходят пешком. Сначала к подножию горы, затем между скалами. Мне было двадцать пять, когда я начал ходить в дальние походы, а в тридцать один год я вернулся к меньшим расстояниям. И за эти шесть лет я научился радоваться мелочам.

Пешие прогулки и походы – это умение наслаждаться простыми вещами. Чем они длительнее, тем важнее путешествовать налегке. И это вполне естественно. Даже отправляясь в воскресный поход, я предпочитаю брать с собой только самое необходимое: термос, немного еды да запасной свитер. Но, признаюсь, мне потребовались годы, чтобы понять, что один крошечный кусочек шоколада намного вкуснее целой плитки.

Когда все, что может мне понадобиться в ближайшие часы, дни или месяцы, умещается в рюкзаке, меня всегда охватывает чрезвычайно приятное чувство полной свободы. В это время я могу есть и спать где угодно и когда пожелаю. На следующее утро у меня не назначены на восемь деловые встречи и мне не нужно идти в магазин за продуктами к ужину. Единственное, по чему я довольно быстро начинаю скучать в таких походах, – это телесный контакт. Очень уж хочется кого-то обнять или к кому-то прижаться.

А еще в длительном походе можно избавиться от привычек. Обдумывание того, что тебе действительно в нем понадобится, часто доставляет особое удовольствие. Нужно выбирать между вещами, которые ты должен и которые хочешь взять с собой, потому что с ними комфортнее. У меня сложилось впечатление, что большинство людей недооценивают, сколько времени они могли бы обходиться спальным мешком, очень теплой курткой, маленькой кастрюлькой, плиткой, спичками и достаточным запасом продовольствия. И если вы настаиваете на том, что выжить с таким набором невозможно, а я утверждаю противоположное, вполне вероятно, мы оба правы.

Знаете, одно из истинных наслаждений, которые мне довелось испытать за пятьдесят четыре года жизни, – это то ощущение, когда наконец согреваешься после того, как промерз до костей – например, в лесу Остмарка или дальнем походе. «В здешних краях расстояние между адом и раем невелико», – сказал Бёрге Усланд по дороге на Северный полюс. Когда жуткий, невыносимый, пронизывающий холод наконец ослабляет свою хватку, охватывает лучшее чувство из всех, которые я когда-либо испытывал. Мне доводилось пить дорогое шампанское в уютной гостиной перед камином, но нет ничего вкуснее дымящегося горячего пунша, когда замерзаешь во льдах.

А еще есть особая прелесть в незнании того, что может встретиться на пути. Мысли становятся более сконцентрированными. И в это время все, кто хотел бы тебя заполучить, не знают, где тебя найти. И ты перестаешь проживать добрую часть своей жизни косвенно, через других людей. На какое-то мимолетное мгновение ты можешь забыть об остальном мире. Просто идешь, идешь и идешь, и прошлое и будущее не имеют никакого значения.

Когда мы вдвоем с коллегой-исследователем Бёрге Усландом совершали 58-дневный переход к Северному полюсу, у нас не было лишнего снаряжения, только инструменты весом чуть больше килограмма. Ими мы ремонтировали все, что выходило из строя. Например, у меня разломалась подошва лыжного ботинка. И раскололся моляр. А еще прохудилась единственная пара шерстяных варежек, которую я взял с собой, и мне приходилось кропотливо штопать их каждый вечер, прежде чем лечь спать. Хотя мои пальцы потрескались от сухого холодного воздуха, как же приятно было протягивать шерстяные нити через края дырки, зашивая варежки. Не только потому, что целые крайне нужны были мне на следующий день, но и потому, что от ремонта тех немногих вещей, которые с тобой в долгом походе, получаешь действительно огромное удовлетворение.

© Берге Усланд.

Мы с Бёрге каждый день ели одну и ту же пищу. Когда знаешь, что придется тащить на себе все продукты, которые ты будешь есть в течение последующих двух месяцев, стараешься запастись провиантом с максимальным количеством калорий на грамм веса: овсом, салом, шоколадом, изюмом, вяленым мясом и молочной смесью. Молочная смесь обеспечивает организм дополнительной энергией. Поначалу она казалась не очень вкусной, но с каждым последующим днем, чем больше мы уставали, еда становилась все вкуснее и вкуснее. Задолго до прибытия к цели ее вкус стал просто райским. А ближе к концу путешествия мы так сильно оголодали, что разбавляли еду водой, чтобы хоть немного продлить неописуемо приятный опыт ее поглощения и создать ощущение сытости.

Чтобы гарантировать, что Бёрге не получает еды больше, чем я, и наоборот, один из нас делил порции, а другой выбирал первым. «Когда голод становится пыткой, дележка пищи и выбор доли превращается в целую науку», – написал я тогда в своем дневнике.

* * *

© Эрлинг Кагге.

Однажды, уже на подходе к Северному полюсу, во время короткого привала я уронил в снег изюминку. Не так просто, знаете ли, высыпать весь изюм из пакета в рот, когда на тебе огромные обледенелые варежки, поэтому одна изюминка, выскользнув из пакета, упала на землю. И, как выяснилось, еще сложнее было вытащить ее из снега. Но я был так голоден и так хотел изюма, что встал на четвереньки и, опустив голову и высунув язык, зачерпнул изюминку в рот вместе со снегом. Ощущение радости от того, что она оказалась у меня во рту, и от ее медленного разжевывания еще раз напомнило мне о том, что я уже знал: человеку чрезвычайно важно уметь наслаждаться небольшим количеством еды. Когда ее мало, она вкусна как никогда, а когда еще меньше – еще вкуснее.

Кстати, должен признать, по возвращении домой, к цивилизации, повседневная жизнь удивительно быстро возвращает все на круги своя. В комфортных условиях испытывать истинное удовольствие становится намного сложнее, и оно, как правило, менее интенсивное и более ожидаемое. Уже через несколько дней грандиозные ощущения, такие как чувство сытости и тепла, хороший сон… ну, и просто радость видеть другого человека рядом, воспринимаются как нечто само собой разумеющееся. У норвежцев есть поговорка: хорошего много не бывает. Так и есть. Но я всегда пытаюсь, правда с переменным успехом, наслаждаться мелочами по максимуму.

Я стараюсь ценить пребывание дома, в своей уютной теплой гостиной и то, что могу участвовать в жизни своей семьи и испытывать счастье благодаря тому, что имею все, по чему так сильно скучал, будучи далеко. Неописуемое удовольствие от вкуса вытащенной из снега изюминки кажется абсурдным, когда в шкафу на кухне лежит целая пачка, а холодильник забит разными вкусностями. Как я уже говорил, я прекрасно знаю, что кусочек шоколада вкуснее плитки, но при возможности все равно съедаю ее целиком.

* * *

Хорошенько прогуляться на лоне природы, а потом, устав, найти тихое местечко, чтобы немного поваляться и отдохнуть, – один из самых восхитительных опытов, который только можно испытать. Просто лежать и смотреть на уходящие в небо деревья и расслабляться. В 1982 году японцы дали этому занятию название – shinrin-yoku, что в переводе означает «купание в лесу». Сегодня уже признано всеми, что этот вид терапии, лесотерапия, отлично успокаивает нервы.

Последние несколько лет ученые из Университета Чиба изучали как физическое, так и психологическое воздействие деревьев. Думаю, их основные выводы вас не удивят. Исследование показало, что «купание в лесу» эффективно снижает стресс и кровяное давление. «Мы созданы так, чтобы органично вписываться в природную среду», – объясняет Есифуми Миядзаки, директор Центра окружающей среды, здоровья и естественных наук при Университете Чиба.

Но одно открытие стало поистине удивительным. Исследователи обнаружили, что время, проведенное среди деревьев, способствует укреплению иммунитета, снижает уровень холестерина в крови и действует как профилактическое средство. Определенные виды деревьев и растений выделяют фитонциды – биологически активные вещества, которые «вытравляются растением» для защиты от вредных бактерий и насекомых. Проводя время «в компании» таких растений, мы вдыхаем эти испаряющиеся вещества, получая пользу из этого и ряда других эффектов, таких как пение птиц, запах свежего воздуха, вид зеленых листьев, ощущение физической близости к деревьям, кустам, мху и траве, вкус ягод и грибов, благотворно влияющих на все наши пять чувств. В итоге на базе вышеупомянутого и нескольких других исследований в этой области японские ученые проложили множество терапевтических троп разного целевого назначения.

Следует отметить, что Генри Дэвид Торо описал shinrin-yoku в своей книге «Дневники. Прогулки» более чем за полтора века до того, как этому явлению дали название. «Я думаю, что не смогу сохранить здоровье и бодрость духа, если не буду каждый день часа по четыре, а то и дольше, бродить по лесу, по холмам и полям, совершенно забыв о земных делах». Он даже утверждал, что влюбился в дуб. По-моему, отличный выбор, если уж выбирать объект любви среди деревьев. «Я не возражал бы, чтобы на моем гербе был изображен кустарниковый дуб». Раздумья о пользе деревьев и прогулок привели Торо к мысли о том, что людям, которые их избегают и не ценят, надо отдать должное хотя бы за то, что, лишив себя такого удовольствия, они до сих пор еще не покончили с собой.

* * *

Писатель и философ эпохи Возрождения Мишель де Монтень рассказывает красивую историю о короле Германии Конраде III, который в 1140 году осадил крепость Вельфа, герцога Баварского. Конрад был безжалостен и жаждал убить Велфа и всех его людей. Однако его уговорили пощадить хотя бы женщин. Им разрешили покинуть свои дома, взяв столько, сколько они смогут унести на своих спинах. И охваченные гневом женщины «решили вынести на спинах своих мужей и детей». Таким образом был вынесен и сам герцог. Конрада так впечатлил вид женщин, несущих на спинах мужчин и детей, что он «почувствовал на щеках слезы радости, и его смертельная ненависть» угасла.

Обожаю такие истории. Они напоминают мне обо всем, что может случиться прямо за горизонтом. Я живо представляю себе женщин Баварии, идущих навстречу своим врагам; они измождены долгой осадой, идут короткими шагами, согнувшись под тяжестью самых дорогих для них людей. Вот такие маленькие подвиги – чудеса, которые случаются каждый день, – восхищают меня больше всего.

* * *

Отправляясь в поход или на прогулку, я ухожу от своих проблем. Не от всех, конечно, но от многих. Разве не все мы так поступаем? Надо сказать, благодаря этому некоторые проблемы действительно развеиваются и улетучиваются. Они могут исчезнуть в течение часа или нескольких дней. А может, они просто не были такими серьезными, как я вообразил? Случается и такое. Иногда то, что кажется огромной проблемой и сильно меня тревожит, на расстоянии видится не столь неприятным или значимым.

Увы, некоторые проблемы исчезают, только пока ходишь, и тут же напоминают о себе по возвращении домой. Но и они имеют тенденцию представать после прогулки в ином свете. В таких случаях я переживаю то же, что и главная героиня романа Кэтлин Руни «Лилиан Боксфиш совершает прогулку»: «Выход на тротуар – фразы на вывесках, подслушанные разговоры, ритм моих ступней – всегда помогает мне находить новые маршруты, какую бы проблему я ни пыталась решить». Примечательно, что большинство моих знакомых с серьезными проблемами практически никогда не ходят гулять. Возможно, я просто не с теми знаком?! Уж и не знаю. Конечно, есть действительно масштабные сложности в жизни, и от них так просто не избавиться, но на большей части типичных житейских проблем здоровое напряжение ног, резкий выброс эндорфинов и ослабление стресса – все, что ученые связывают с ходьбой, – сказываются весьма благотворно, эффективно разгоняя наши тревоги и заботы.

В 1990 году в рамках подготовки к походу на Северный полюс мы с Бёрге несколько недель тестировали снаряжение в Икалуите, небольшом городке на севере-востоке, в канадской Арктике.

Там я узнал об одной полезной инуитской традиции. Если ты настолько зол, что не в состоянии контролировать свои чувства, тебя просят выйти из дома и идти прямо до тех пор, пока гнев не оставит тебя. В том месте, где это произошло, нужно воткнуть в снег палку. Таким образом инуиты измеряют длину, или силу, своего гнева. Благодаря этой традиции (что самое важное в ней) ты можешь хоть на время отдалиться от объекта своего гнева, когда ты зол и рассержен, ведь в таком психологическом состоянии нашими решениями управляет так называемый рептильный мозг.

Спустя двадцать лет после поездки в Икалуит я решил отправиться в путешествие по Нью-Йорку, большей частью подземное, в компании городского исследователя, или, как их еще называют, индустриального туриста, Стива Дункана. Мы хотели «прогуляться» по системе городской канализации и водоснабжения и по железнодорожным и подземным тоннелям – от Бронкса на север к Манхэттену, до Бруклина, Куинса и дальше к Атлантике. Мной двигала жажда приключений, а также потребность в очищении – катарсисе – в грязи и сточных водах. Дело в том, что моя семейная жизнь трещала по швам, постепенно превращаясь в руины. С каждым днем становилось все более понятно, что мы с женой, матерью моих детей, близки к разводу. Из-за этих проблем я заболел, у меня начались сильные боли в желудке. Паломничество было мне необходимо. Я хотел страдать, идти к цели и хотя бы в течение нескольких дней оставаться на значительном расстоянии от знакомого мне окружения. Конечно, мое путешествие было не столь рискованным, как в Средневековье, когда грабежи, голод и плен были вполне реальными угрозами для пилигрима, но по своей сути оно все равно совершалось во имя духовного очищения.

Маршрут тоже был не паломническим, в отличие от тех, по которым я мечтаю пройти в будущем, например к Сантьяго-де-Компостела или вокруг горы Кайлас. Большинство моих друзей считали путешествие в подземный мир Нью-Йорка плохой идеей, но я был уверен, что в буквальном смысле погрузиться в дерьмо – именно то, что мне сейчас нужно. Может, в результате личные проблемы покажутся мне менее значимыми?

Мы стартовали на углу 242-й улицы и Бродвея. Через четыре дня пребывания в легендарной сети туннелей огромного города и вне ее мы со Стивом добрались до Сохо и в половине четвертого утра стояли посреди Грин-стрит по обе стороны от люка, засунув пальцы под его крышку в попытке его открыть. Надо сказать, если крышка уличного люка не прижата очень плотно проезжающими машинами, открыть ее на удивление легко. Мы спустились вниз, и я задвинул тяжелую крышку над нашими головами. Чуть звякнув, она встала на прежнее место.

И нас тут же поглотила кромешная тьма. Полицейские, к счастью, не заметили, как мы проскользнули в люк. Мы вытащили фонарики, и я включил монитор качества воздуха. Главные опасности пребывания в любой канализационной системе – это ядовитые и взрывоопасные газы, особенно сероводород (H_2S), или «болотный газ», как его называют за то, что он образуется в застойных водоемах, а также наводнения и инфекции. Короче говоря, от путешествий по канализации всегда стоит ждать неприятностей.

Надо сказать, архитектурные дебри подземных туннелей большого города – это живой организм; тоннели строят, потом расширяют, их маршруты меняются, закладываются новые фундаменты, к старым трубопроводам подключают новые. Словом, все это подземное царство постоянно находится в движении. И все это происходит без ведома тех, кто ходит по земле и никогда не видит, что творится внизу.

Стив пригнулся и двинулся по направлению к Канал-стрит с согнутыми коленями, сгорбленной спиной и выставленными перед собой руками, чтобы занимать как можно меньше места. Туннель всего с метр в высоту и столько же в ширину; стены цементные. Я последовал за Стивом. Поток из размокшей туалетной бумаги, какой-то еще дряни, состоящей из небольших кусков неидентифицируемых предметов и вполне идентифицируемых использованных презервативов, тек с нами в одном направлении, издавая милейший приглушенный звук. Когда я опустил луч от фонаря на лбу в эту клоаку, мне в голову пришла мысль, что, судя по всему, в Сохо люди тратят намного больше туалетной бумаги, чем жители Бронкса. Ближе к Канал-стрит туннель стал ниже и шире. Мы никак не ожидали, что высота канализационного туннеля уменьшится до каких-то сорока сантиметров. Я опустился на твердый цемент, встал на колени и локти и пополз вперед на четвереньках. Теперь все запахи били мне прямо в нос, но они не были хуже, чем при смене детских подгузников. Туннель становился все ниже, и в конце концов я был вынужден лечь и ползти по-пластунски. Наверху, на земле, воздух был сухим и свежим, а здесь было влажно и тепло, и нечистоты текли прямо по нашим лицам.

© Стив Дункан.

© Эндрю Уандер.

Стены были буквально облеплены полчищами тараканов. Выглядели они так же, как и те насекомые, которых я видел в самых разных уголках света. Я решил, что это, должно быть, представители вида Blatta orientalis, всем знакомого черного таракана. Проползая мимо них, я подумал о редком таланте этих насекомых выживать и полном отсутствии таланта меняться. Как известно, тараканы живут на земле вот уже больше четверти миллиона лет, и, судя по всему, остаются все тем же примитивным биологическим видом, каким были миллионы лет назад.

Я медленно продвигался вперед, грудью и спиной погружаясь в липкую грязь. Перчатки, шапка и куртка – все в какой-то мерзкой слизи. Расстояние мы преодолели не слишком большое; в канализации течение времени ощущаешь совсем иначе, чем наверху. Время вообще перестает иметь какое-либо значение. Любопытно, что я испытывал в туннеле такое же чувство, что и во время других экспедиций, а также когда со мной рядом кто-то, кого я очень люблю. В такие моменты кажется, что время либо ускоряется, либо, наоборот, сильно замедляется.

Остановившись, я поднял голову и вгляделся в уходящий вниз туннель. Что ждет нас впереди? Впервые за время нашего подземного путешествия я спросил себя, что я здесь делаю?

Конечно, мне следовало бы задаться этим вопросом гораздо раньше – его вообще полезно задавать себе почаще каждому из нас. Да и канализация не самое удачное место для паузы с целью пофилософствовать, даже если оно и весьма точно отражало мое тогдашнее психоэмоциональное состояние. Кстати, когда я вернулся домой, оказалось, что мои проблемы никуда не делись и что они слишком велики, чтобы избавиться от них даже таким неординарным способом. И все же мне удалось отвлечься от них на некоторое время.

По-видимому, я отправился в путешествие по подземному миру Нью-Йорка не только движимый желанием оказаться где-то в другом месте, но и стремлением побыть кем-то другим. Когда я в грязной вонючей одежде то и дело спускался под землю, не зная, что может произойти со мной через минуту, и неся в рюкзаке за спиной все необходимое, я был совсем не таким, как дома. Все, что казалось обычным наверху, словно смывалось вонючими водами канализации. Сотовый под толщей асфальта не принимал сигнал, и я даже не знал, где буду спать ночью. Я начал верить, что мир не такой, каким выглядит, а такой, каков ты есть.

Как утверждает Сёрен Кьеркегор, каждый человек «стоит на распутье». И все, что мы делаем, так или иначе сверхъестественно, трансцендентно. Что это новое начало. Даже нечто совсем банальное – например, такие вещи, как идти по краю тротуара в офис, пытаясь угадать мысли прохожих; или притормозить, чтобы дать денег нищему; или улыбнуться тому, кто выглядит грустным, – может изменить мир. Как писал этот уличный философ в 1847 году своей невестке Генриетте Лунд, «с каждым моим шагом что-то происходит».

«Прежде всего не утрачивай желания ходить; каждый день я вхаживаю себя в состояние благополучия и ухожу от всех болезней, – пишет Кьеркегор в том же письме – … и я не знаю ни одной мысли, которая была бы настолько тягостной, чтобы от нее нельзя было уйти». Это, конечно, дельный совет, но я по собственному опыту знаю, что разбитое сердце болит. Впрочем, Кьеркегор и сам прошел через это, так и не сумев пережить разрыв отношений с Региной Олсен. Даже через десять лет после расставания, инициатором которого, кстати, был он сам, он словно сталкер продолжал бродить по тем улицам, где обычно ходила Регина, в надежде на встречу.

Как бы там ни было, на Генриетту Лунд этот совет, к сожалению, произвел мало впечатления. Дело в том, что, давая его, Кьеркегор явно запамятовал, что его невестка иногда настолько плохо себя чувствовала, что не могла даже встать с постели, не говоря уже о том, чтобы выйти погулять.

Длительный поход сильно отличается от прогулки продолжительностью, скажем, в полчаса. Зависимость от внешних раздражителей уменьшается; ты отрываешься от ожиданий других людей, и путешествие приобретает более внутренний характер. Проведя десять дней по пути на Южный полюс в полном одиночестве, на одиннадцатый день я написал в своем дневнике: «Ощущение присутствия в жизни здесь сильнее, чем дома. Одиночество с лихвой компенсируется мыслью о цели и чувством единения с природой…» И хотя мы со Стивом иногда перебрасывались несколькими фразами в ходе исследования нью-йоркского подземелья, все же чаще двигались в полной тишине. В Нью-Йорке всегда так шумно, что я почти перестал замечать звуки. А по дороге на Южный полюс тишина, напротив, была настолько всеобъемлющей и почти осязаемой, что я слышал и чувствовал ее. Она казалась намного мощнее и могущественнее, чем все подземные треволнения, вместе взятые, но гораздо важнее было сходство между моим полярным походом и городскими исследованиями недр Сохо. В обоих случаях я стремился прийти к миру с самим собой, оставить позади домашние проблемы, стать неотъемлемой частью того, что меня окружало, и ради этого был готов методично делать шаг за шагом.

Можно ли сказать, что мой выбор обусловлен культурой, в которой я рос и живу? Думаю, во многом так и есть. Если бы я родился, например, на одном из Гавайских островов, то, возможно, предпочел бы уходить от проблем не пешком, а на доске для серфинга. А если бы я вырос в семье дзен-буддистов, то, скорее всего, выбрал бы для этих целей медитативную практику дзадзен и сидел бы, скрестив ноги в тишине, погрузившись в размышления. А живи я в Буэнос-Айресе, вероятно, танцевал бы танго – еще один способ отстраниться от проблем. Вообще-то мне не раз доводилось заниматься серфингом, танцевать и медитировать, скрестив ноги, но, поскольку я норвежец, наиболее естественно для меня – ходить. Тут, кстати, помогло и то, что пешим прогулкам мне не нужно было учиться. Я это делал всегда.

Осенью 1993 года мы с другом отправились в поход по швейцарским Альпам. Солнце жарило нещадно, мы страшно устали, пот лился рекой, и едва мы подошли к небольшому озеру, как мой друг нырнул в воду. Я последовал его примеру, но нырнул намного глубже и сильно ударился головой о дно, после чего с большим трудом доплыл до берега. Врач, который вскоре меня осмотрел, с огромной тревогой сказал, что я, возможно, сломал шею, и вызвал вертолет скорой помощи, доставивший меня в больницу. Уже к вечеру стало ясно, что перелома нет, но какое-то время мне придется соблюдать постельный режим.

Через неделю я заметил, что мои ноги и руки как будто усохли и стало труднее дышать. Меня очень удивило, насколько быстро произошли негативные изменения в организме. Позже я узнал, что это обычное явление. В рамках исследовательского проекта под названием Dallas Bed Rest and Training Study, реализованного в 1966 году, пятерых здоровых двадцатилетних парней уложили в кровать, велев им не вставать. Три недели спустя, описывая результаты эксперимента, исследователи отметили, что мышцы и дыхательная способность молодых людей находятся на уровне шестидесятилетних.

Тогда, лежа в постели, я все задавался вопросом, а что, если бы я больше не смог ходить? Сначала, конечно же, шок, затем депрессия, а потом долгие годы жизни в совсем других условиях. Я думал, что со временем, скорее всего, приспособился бы к новым обстоятельствам. Может, начал бы смотреть на мир по-иному, ценить другие вещи, нежели те, что сейчас? И скоро я понял, что ничего в этом не смыслю.

А вот норвежский писатель Ян Груэ преодолевает большие расстояния в инвалидной коляске. Помимо писательства, Груэ занимается исследованием проблем инвалидности и имеет звание профессора. Поэтому со своими вопросами я обратился к нему. Мы встретились в районе Осло Грюнерлокка, где живет Груэ, и направились к Майорстуену, где он был записан на прием у дантиста.

Ян сказал, что научился пользоваться инвалидной коляской в семь или восемь лет. «Честно говоря, кривая обучения была очень крутой, и поначалу я все время врезался в яблони. Но уже через несколько месяцев овладел этим искусством, а через несколько лет почти не думал об инвалидной коляске как о чем-то отдельном от меня. Во многих смыслах она – продолжение моего тела». Для Груэ самые важные в жизни факторы – это самоопределение и автономия. В частности, возможность свободно передвигаться каждый раз, когда ему этого хочется или когда это необходимо. Со временем Ян получил электрическую инвалидную коляску, а вместе с ней и полную свободу передвижений. Например, пока мы пересекали кольцевую развязку в Бислетте, о его ограничениях нам напомнили лишь довольно высокие бордюры да вечно спешащие водители автобусов.

Уже в Майорстуене, когда мы остановились попрощаться, Груэ упомянул, что его десятимесячный сын Александр как раз учится ходить. Он говорил о первых шагах малыша и об огромной радости, которую тот, должно быть, испытывает благодаря освоению огромного мира и пребыванию в нем уже в совсем ином качестве: «Любое человеческое тело переживает удовольствие по-своему, будь то ребенок, который учится делать первые осторожные шаги; инвалид-колясочник, имеющий бесценную возможность свободно передвигаться; или человек, который вышел на прогулку. Независимо от используемого способа, тут жизненно важен наш опыт, наше уникальное мировосприятие».

Однажды Эндрю Баставроус, еще будучи обычным подростком, наткнулся на статью о людях, ослепших из-за того, что им не оказали совсем простой медицинской помощи. Тогда-то Эндрю и решил стать окулистом. Сегодня, пятнадцать лет спустя, он со своей мобильной клиникой перемещается от деревни к деревне по всей Восточной Африке, предлагая местным жителям медицинскую помощь.

Однажды поздно вечером, когда Эндрю и его коллеги уже закрывали клинику после долгого трудового дня в кенийской деревушке, к ним пришла 35-летняя слепая женщина по имени Мария с полугодовалым малышом на руках. Эндрю объяснил мне, что «было сразу видно, что мать слепая, не по ее глазам, а по тому, как она шла. У незрячих людей определенная, ищущая походка, которая помогает им ориентироваться в незнакомой среде; для безопасности при перемещении они задействуют все органы чувств».

Как оказалось, до Марии дошли слухи, что фургон врача пробудет в их местности всего один день. Женщина жила довольно далеко от клиники, поэтому отправилась в путь на рассвете. Прежде Мария никогда самостоятельно не переходила улицу с напряженным дорожным движением. Она призналась Эндрю, что этот опыт был «ужасающим». Мало того что она слышала, как мимо нее несутся огромные грузовики, автомобили и мотоциклы, так еще и чувствовала исходящие от них потоки воздуха. Ей пришлось какое-то время стоять у дороги и ждать, что кто-нибудь поможет ее перейти, но никто не предложил Марии помощь.

И тогда женщина решила перебежать улицу в момент затишья. Она уже была почти у цели, как вдруг справа от нее появился автомобиль. Услышав оглушительный звук его сигнала, Мария еще крепче прижала к груди ребенка и бросилась вперед. Через мгновение, почувствовав под ногами траву, она с огромным облегчением поняла, что ей удалось пересечь улицу и они с малышом в безопасности. Последующие часы прошли для нее словно в тумане: она шла, спотыкалась и падала, ползла, молила людей о помощи, пока ей наконец не удалось найти клинику. Ребенок громко плакал, Марии было страшно.

Коллега Эндрю внимательно осмотрел ее глаза и в обоих обнаружил катаракту. На следующее утро Марию прооперировали. Операция прошла успешно, и к концу дня женщина уже могла видеть.

Прежде она не видела своего ребенка и теперь, лежа, смотрела на улыбку дочки, изучая каждое движение и обнимая ее. Марии не терпелось вернуться домой, чтобы впервые увидеть двух других своих детей и мужа, но, как оказалось, она не знала, как это сделать. Женщина слышала, что в канаве у дороги возле ее shamba – участка земли, где жила ее семья, – установлен белый указатель, но адреса у этого места не было.

Коллеги Эндрю посадили женщину в автомобиль и поехали искать белый знак, но безуспешно. Мария нашла дорогу к клинике, потому что «видела» ее своими ступнями, но, когда она сидела в машине, у нее ничего не получалось. Автомобиль ехал дальше, но вскоре дорога превратилась в узкую тропу, и всем пришлось выйти. Тут Мария пошла, и ее ноги узнали дорогу домой.

Вдалеке у реки играли несколько детей. Немного понаблюдав за ними, Мария спросила: «И которые из них мои?» Но тут дети сами увидели мать и помчались к ней. Обнимая их, она спросила: «А где же мой муж?» Все оглянулись, и вдруг услышали мужской голос: «Мария!» Это был ее муж. Он шел к ней, и его глаза искрились счастьем. Жена впервые смогла его увидеть – вот такое маленькое чудо началось всего с нескольких шагов, сделанных накануне.

* * *

Возможно, кому-то кажется, что таскать на себе на протяжении двух месяцев 120 килограмм еды и топлива и палатку совершенно бессмысленно, особенно если до пункта назначения можно долететь за несколько часов. Так же как просыпаться в полном одиночестве при 40-градусном морозе, когда можно было бы лежать в теплой постели рядом с подругой. Или карабкаться на вершину горы, когда есть отличный кресельный подъемник, способный поднять туда за считаные минуты.

«Потому что он существует», – последовал легендарный ответ альпиниста Джорджа Мэллори, когда его спросили, почему он упорно продолжает попытки покорить Эверест. Хороший ответ. Эти слова рассказывают нам кое-что о личности Мэллори, но не слишком много говорят о том, почему он так хотел взобраться на вершину самой высокой горы в мире.

Мне нравится думать, что Мэллори таким ответом хотел по-своему напомнить, что на свете найдется всего несколько вещей, которые мы действительно должны делать в жизни. Конечно, никто из нас не обязан подниматься на Эверест, да и вообще обязательных дел и задач у нас совсем немного. Да, есть немало вещей, которые нам следовало бы делать или мы могли бы сделать, но редко мы что-то действительно должны и обязаны. Если вы отправитесь утром на долгую прогулку – отлично; останетесь дома – тоже сойдет. Однако легкая добыча доставляет мало удовольствия. Достижение цели должно вам чего-то стоить, скажем ощущения жуткой холодрыги, пронизывающего ветра и крутых склонов. Только тяжелый труд, связанный с перемещением в нужном направлении, наполняет человека истинным восторгом. Чтобы его испытать, нужно напрягать силы. Промерзнуть до костей, а потом согреться. Пройти вдоль хребта, ведущего к Ступени Хиллари, где горный склон резко уходит вниз на три тысячи метров до Тибета с одной стороны и на две тысячи до Непала – с другой. А еще нужно немного сомневаться в том, что удастся достичь цели.

Кстати, у Мэллори был и другой, более распространенный ответ на вопрос, почему он так упорно штурмует Эверест, которым альпинист весьма своеобразно иллюстрирует практическую ничтожность своей величайшей мечты. «Мы не найдем там ни фута земли, пригодной для того, чтобы засадить зерновыми культурами и выращивать продукты питания. Эти земли бесплодны и бесполезны. Так что, если вы не в состоянии понять, что в человеке, который принимает вызов этой горы и идет с ней на встречу, есть нечто особенное; что в этом состоит борьба за жизнь – двигаться вверх и только вверх, – вам никогда не постичь, зачем мы это делаем. От этого приключения мы просто получаем радость, радость в чистом виде. А ведь это, по сути, и есть конечная цель жизни любого из нас. Мы живем не для того, чтобы есть и зарабатывать деньги. Мы едим и зарабатываем для того, чтобы жить. Вот что значит жить и вот что такое жизнь». И одна из наших самых важных задач – никогда не забывать, что тот вид радости, о котором говорит Мэллори, краткосрочен. Конечно, после трудной экспедиции никто из ее участников не рвется немедленно снова в бой. Но через несколько месяцев или год, проведенный дома, желание опять отправиться в путешествие возвращается. И Мэллори всегда шел ему навстречу.

Восторг, возникающий при покорении высочайшей в мире горной вершины, тоже мимолетен. Когда я туда добрался и наконец мог остановиться, выпить чаю и насладиться видом Гималаев сверху, я почувствовал, что тронут до глубины души, что от наплыва чувств у меня в горле растет ком. Я выпрямился и воздел руки к небу. Однако моя радость очень быстро улетучилась – через несколько минут, когда я спросил себя: «Черт возьми, и как теперь спускаться?»

Джордж Мэллори умер так же, как жил, на Эвересте, в 1924 году. По пути на вершину или уже спускаясь с нее – никто не может точно сказать. В поход альпинист взял с собой фотографию жены Рут, которая однажды написала ему в письме такие слова: «С тобой я хочу состариться вместе сильнее, чем с кем-либо другим. Ты уже сделал меня лучше, чем я была прежде». Он собирался оставить фотокарточку на вершине горы. Когда тело Мэллори нашли, при нем не было фотографии. Альпинист мог или оставить ее на Эвересте, или потерять, или просто забыть взять с собой. Мне хочется верить в первое.

* * *

Рай там, где я. Эта мысль частенько приходит мне в голову, когда я сижу дома в гостиной с хорошей книгой в руках или обедаю с людьми, чью компанию очень ценю, или отправляюсь на прогулку. Конечно, это приятное состояние быстротечно. Даже если наше окружение не меняется. Впрочем, неприятные переживания тоже, как правило, быстротечны. Объясняется это тем, что даже продление того или иного чувства в итоге приводит к иному состоянию. Так что ощущение внутреннего благополучия никогда не бывает бесконечным. Чтобы оно длилось долго, его необходимо чем-то подпитывать.

Я не раз слышал, что благоразумные люди приравнивают рискованные экспедиции к игре со смертью. И вполне понимаю, почему, по их мнению, подобные авантюры бессмысленны. В конце концов, готовность добровольно подвергать себя сильному холоду, голоду и неопределенности и правда кажется абсурдной – что само по себе наглядно демонстрирует, как далеко наше общество продвинулось в плане достатка и благополучия. Однако рискованные экспедиции ни в коем случае не стоит воспринимать как игру со смертью. Совсем наоборот. Это отличный способ сделать свою жизнь богаче и полнее.

Прежде чем отправиться в поход, я всегда стараюсь минимизировать риски. А потом, когда любуюсь закатом, перебираюсь через зияющую расщелину; перелезаю через забор с колючей проволокой, чтобы проникнуть в железнодорожный туннель, или сталкиваюсь нос к носу с голодным белым медведем, меня охватывает чувство полноты и абсолютного присутствия в настоящем моменте. И опять же, рай там, где я. В такие моменты и в том месте ничто не наполнено большим смыслом, чем моя жизнь. И я бы ни за что на свете не отказался от этих впечатлений и опыта. Мы стремимся к опасности, потому что опыт напряженных ситуаций и наша способность преодолевать их воспринимаются нами как подтверждение собственной жизнеспособности. Иногда двадцать секунд превращаются в вечность. Только настоящий момент имеет значение, когда, мучимый страшной жаждой, ты вдруг выходишь к горному ручью, или когда свисаешь с отвесной скалы, или устроился на валуне и изучаешь плывущие в небе облака. Но сейчас и вечность необязательно противоположности. В описанных выше и многих других случаях время останавливается, и ты можешь испытать оба чувства одновременно.

Я обожаю ходить пешком долго-долго, до полного изнеможения, когда уже просто готов рухнуть на землю от усталости. Чтобы испытать истинное удовольствие, усталость и абсурдность ходьбы должны слиться так, чтобы их уже нельзя было отделить друг от друга. Моя голова тоже меняется. Мне уже не важно, сколько прошло времени; в голове нет абсолютно никаких мыслей; и я сливаюсь с травой, камнями, мхом, цветами и горизонтом.

Я изнуряю себя так потому, что этого хочу, а не потому, что должен. Я напрягаю физические силы до предела, ломая себя. Поверьте, это состояние весьма выгодно отличается от того, что происходит с нами в повседневной жизни. Максимальная сосредоточенность и предельное измождение – это не взаимоисключающие состояния. И то и другое всегда присутствует в нас в разной степени, и, когда ты измотан физически, у тебя просто не остается сил на психологическую ломку.

© Эйвинд Фурнесвик.

Нужно признать, что, прежде чем удается по-настоящему измотать себя ходьбой, мне, как правило, бывает о чем поразмыслить. Дети, работа, сообщения, оставшиеся без ответа. А потом, постепенно, когда мои силы иссякнут, просто не останется ресурсов для серьезных дум. Вот тогда-то запахи, звуки и земля выходят на первый план, становясь основой моих переживаний и впечатлений. Как будто мои чувства вдруг открываются для всего, что их сейчас окружает. Природа вокруг словно трансформируется. Лес в течение нескольких часов может совершенно преобразиться. Мох теперь не просто зеленый, а отливает бесконечным количеством оттенков этого цвета. Сократ утверждал, что прогулка за пределы Афин – пустая трата времени, ведь не может же он беседовать с деревьями. А жаль, что великий философ так и не попробовал пообщаться с природой; я с удовольствием прочитал бы их диалог.

Чем дольше и дальше я хожу, тем меньше ощущаю разницу между моим телом, разумом и всем, что меня окружает. Внешний и внутренний миры пересекаются и накладываются друг на друга. Я больше не наблюдатель, смотрящий на природу со стороны; в этот процесс полностью вовлечен весь мой организм.

Как известно, природа и человеческое тело состоят из одних и тех же химических элементов: кислорода, углерода, азота и водорода. А значит, динамично и интерактивно взаимодействовать с окружающей средой для нашего тела вполне естественно. И когда это происходит, человек испытывает то, что Морис Мерло-Понти описывал словами «проживаемая перспектива». Природа и тело быстро находят общий язык и образуют единство гораздо большее, чем они сами. Есть несколько способов испытать подобное чувство: пост, медитация, прием лекарственных препаратов или молитва. Для меня же это ходьба.

Нечто созвучное описывал великий Иммануил Кант, предпочитавший ежедневные короткие прогулки в половине четвертого пополудни, в своем трактате с чудесным названием «Грезы духовидца», кстати, ставшим источником вдохновения для Мерло-Понти. Кант, в частности, пишет, что, пытаясь описать, где находится душа, нам следует говорить: «Где я чувствую, там и я. Я не только в своей голове. Но и на кончиках моих пальцев… моя душа как единое целое и в полной мере присутствует во всем моем теле, в каждой его части».

Практическое я иду предваряет картезианское я думаю.

Иногда, находясь в длительном походе, замерзший и измученный, я представляю себя дома в гостиной с книгой в руках или, скажем, поливающим цветы, но эта сладкая и приятная картина не из тех, которые могут заставить меня изменить свои взгляды.

* * *

«А долго нам еще идти?» – один из самых часто задаваемых вопросов в моей жизни. По-видимому, это одна из первых фраз, которую я научился говорить в далеком детстве. Папа с мамой брали меня в пешие походы, как только я начал ходить. Обычно я плелся позади и время от времени задавал им этот вопрос. Я карабкался на крутой холм, а отец, стоя наверху, подбадривал меня: «Давай, молодец!» А стоило мне оказаться на вершине, он поворачивался и продолжал идти. Мои дети переняли традицию задавать этот вопрос. Как некогда и я, они проходят небольшое расстояние молча, а потом останавливаются и спрашивают. Затем продолжают идти, а потом опять его задают.

Слишком много думать о цели пути и слишком часто спрашивать об этом – неправильно. Я был счастлив в походах с родителями. И когда слышал папино «Давай, молодец!» И когда мама делилась со мной апельсином. Я был счастлив до того момента, пока не начинал спрашивать, долго ли еще идти.

Подобно летящей стреле философа Зенона – стреле, которая никогда не достигает цели, поскольку, выпущенная из лука, в каждый отдельный момент времени неподвижна, я утрачиваю шанс достичь конечной цели, как только начинаю слишком много думать о ней. Мне никогда не добраться до этой горы.

* * *

Нагарджуна, первый философ буддизма Махаяны, чье имя нам известно, тоже верил, что времени, вернее, трех времен (trikãla), не существует; это всего лишь мистификация. То, что прошло, уже закончилось; то, что пока не прошло, еще не началось; а то, что происходит сейчас, состоит из бесконечно малых промежутков между уже пройденным и еще не пройденным, а значит, настоящего тоже не существует. И Нагарджуна сравнивает время с ходьбой: прошлое уже позади, поэтому его не существует; будущее еще не началось, стало быть, его тоже нет; а настоящее просто граница между ними, не имеющая протяженности, соответственно, его тоже не существует. Есть только то, что мы истолковываем таким образом, чтобы упорядочивать свои мысли. Мне нравится делать такие умственные построения на прогулках и в походах: они в корне меняют мое мировосприятие.

«Ты веришь, что будущее может наступить несколько раз?» – спрашивает отец сына в романе Паоло Коньетти «Восемь гор»[4]. Эти двое путешествуют по итальянским Альпам, и отец придает времени иной смысл, нежели мудрец Нагарджуна. «Трудно сказать», – отвечает сын. «Видишь реку? – продолжает отец. – Давай представим, что течет не вода, а время. Если река присутствует здесь, где мы стоим, то где, по-твоему, будущее?» Сын отвечает так же, как ответил и я при чтении романа Коньетти: что будущее находится ниже по течению от того места, где они сейчас стоят. А время, которое должно прийти, течет за потоком воды вниз в долину. Однако отец, услышав ответ, без обиняков заявляет, что это неверно. Позже в тот же день, уже собираясь ложиться спать, до мальчика доходит, что имел в виду отец. Если место, где ты сейчас стоишь, – это настоящее, то прошлое – это вода, которая протекла мимо тебя дальше и которую ты больше никогда не увидишь. А будущее – вода, которая идет по течению сверху, неся с собой опасности, радости и сюрпризы. «Что бы ни называлось судьбой, – думает мальчик, – оно живет в горах у нас над головами».

После сорокадневного перехода в полном одиночестве к Южному полюсу я в очередной раз совершил ту же ошибку, что и в детстве, – начал мысленно подсчитывать, сколько времени осталось до конца пути. Десять дней по десять часов ходьбы в день получается сто часов. Сначала результат меня обрадовал, но потом это чувство изменилось. Уже на следующий день я записал в своем дневнике: «Из далекой приятной мечты Южный полюс превратился в математическую точку. Как бы там ни было, идти осталось еще много часов». Мысли об оставшемся пути нагоняли тоску. Такое настроение изменило мое восприятие окружающей природы, и вдруг местность показалась унылой и бесконечно однообразной в своей неизменной белизне. Будто не осталось никакой энергии, способной вдохнуть в нее хоть какую-то жизнь. Я был тогда сильно раздосадован и огорчен тем, что я такой слабак. Только к вечеру следующего дня плохие мысли перестали господствовать в моей голове, и радость и удовольствие от путешествия вернулись.

Я постоянно слышу подобные истории. Кстати, заключенные, отсидевшие долгие сроки, которым удалось выдержать всю бесчеловечность тюремной системы, часто дают тот же совет, что и полярные исследователи на пути к цели: не заглядывай вперед, просто проживай день за днем. Когда в 1996 году я основал издательство, то не загадывал наперед. Мне и моим коллегам пришлось тогда сильно попотеть, чтобы удержаться на плаву, издавать хорошие книги и продавать тиражи полностью – и так изо дня в день. Для более грандиозных видений мне не хватало ни времени, ни ресурсов. К счастью, благодаря многим милям, пройденным пешком, я научился кое-чему полезному и теперь знал, что надо просто идти вперед, делая шаг за шагом.

* * *

Испанский художник и пастух Фернандо Гарсия-Дори – мой друг и тоже большой любитель пеших прогулок. Надо сказать, сегодня пастушеская культура находится под угрозой во всем мире, поэтому в последние годы Фернандо изо всех сил пытался сохранить эту профессию, обучая ей и готовя молодых людей. По его словам, один из лучших из известных ему маршрутов для пешего похода – это перегон овец через всю Испанию с севера на юг и обратно, в зависимости от времени года. Длится он два месяца. Однажды вечером Фернандо в беседе с собратом-пастухом спросил его, что доставляет ему наибольшую радость, и тот ответил: «Для меня радость в жизни – идти за отарой овец; видеть, как они ходят, бегают, едят то, что им нравится; что они свободны и с каждым днем становятся все здоровее и сильнее. Наблюдать, как набирают вес ягнята. Когда ты видишь, что твоя отара довольна и счастлива, ты тоже чувствуешь себя отлично, счастливо и более расслабленно, даже несмотря на то, что очень устал после многих миль ходьбы и вынужден каждый вечер разбивать лагерь».

Должен сказать, Фернандо сопровождал разных кочевников по всему миру. Например, для туарегов, берберского кочевого народа Сахары, счастье – найти в пустыне оазис. В их случае разница между наибольшим желанием этих людей и их профессиональной целью ничтожно мала. Всем пастухам, встречающимся на пути, Фернандо задает один и тот же вопрос: «Представьте, что закрываете глаза и открываете их через двадцать лет. Что вы будете особенно рады увидеть?» И, знаете, ответы практически всегда одинаковы, кто бы их ни давал – самбуру из Кении, масаи из Танзании или представители разных племен Раджастана. Все считают наибольшим счастьем увидеть стадо здоровых и толстых овец. А еще они представляют, что находятся в кругу семьи, наслаждаясь богатой и плодородной природой.

По словам Фернандо, «таково видение гармонии у людей, которые стремятся жить в согласии с природой. Вместо того чтобы фокусироваться на индивидуальных потребностях, они заботятся об общих благах, нуждах своего сообщества в более широком смысле. От сына к дереву и овце». Ответы, услышанные Фернандо, четко отражают желание этих людей чувствовать себя частью чего-то большего, чем они сами. И не только своего сообщества, что, безусловно, важно, но и кое-чего еще.

У природы собственный разум. В школе нас учили противопоставлять духовное материальному, но в лесу эта пара не антагонисты; они равны. И ходьба четко это отражает.

* * *

По субботам и воскресеньям я очень люблю погулять несколько часов в лесу Нордмарка. Не переместиться из одного места в другое, а именно просто погулять. Сначала я сажусь на нижней ступеньке лестницы в своем доме в Блиндерне. Там в двери есть окошко, выглядывающее на север. Через него я вижу кусочек леса. На подставке для обуви стоит целая куча старых кроссовок. Я всегда ношу обувь до тех пор, пока она полностью не износится. Фирма, модель, подошва не очень важны, когда тебе придется идти по мху, корням деревьев и вереску. Я выбираю пару, завязываю шнурки и иду к лесу через поле Гаустад. Желательно подальше от проторенных путей. Возможно, в ходьбе, в том, чтобы делать шаг за шагом, отражается любовь к земле, способность познать себя и позволить своему телу перемещаться в пространстве со скоростью собственной души.

Находясь в лесу, я чувствую, как постепенно становлюсь частью окружающей природы, и у меня возникает ощущение, будто мое тело не заканчивается кончиками пальцев. Время идет, и я становлюсь одним целым с травой, вереском, деревьями и воздухом. Я чувствую боль птицы, повредившей крыло, и страдания голодного животного. Лучик солнечного света, пробившийся сквозь густую листву и касающийся моего лица, кажется мне крошечным чудом. Я становлюсь частью чего-то всеобъемлющего – чего-то неизмеримо большего, чем я есть как издатель и отец семейства. И это не желание сбежать подальше от второго, а стремление стать частью первого. Однажды, в одиночестве проведя тридцать дней в Антарктиде, я написал в дневнике: «На вечеринках я порой чувствовал себя более одиноким, чем здесь». Там, в Антарктиде, я тосковал по людям, прикосновениям, мечтая прижать к себе кого-нибудь, но, по мере того как снег и лед, горизонт, холод и облака постепенно становились неотъемлемой частью меня, эта тоска неуклонно слабела и уменьшалась. Было ли это чувство проявлением того, что ежедневно испытывают счастливцы, чья повседневная жизнь действительно полностью гармонирует с природой? Возможно. Мне нравится сообщество, частью которого я являюсь, и требования, которые оно мне выдвигает. Но, на мой взгляд, нам стоит обратить внимание на опыт, о котором говорит Фернандо. В конце концов, кочевые народы, с представителями которых он беседовал, живут на этой планете уже тысячи лет.

Когда я иду в противоположном направлении, то есть к большому городу, познать описанное выше труднее, но все же не невозможно. Темпы там намного быстрее, ожидания и волнения сильнее в десятки раз. Возможно, родись я в по-настоящему большом городе, я лучше понимал бы его.

Помнится, когда я учился в школе, там все стремились к максимальной объективности. Задания имели начало и конец, за контрольные выставлялись оценки, а к поведению предъявлялись определенные требования. Но ходьба – это нечто совсем другое. Вы можете достичь своей цели только для того, чтобы на следующий день продолжить идти. Ваш поход может длиться всю жизнь. Вы можете долго двигаться в каком-то направлении, а в результате оказаться там, откуда отправились в путь.

* * *

Как думаете, можно ли проснуться на вершине Эвереста на следующее утро после того, как накануне вечером легли спать дома в собственной кровати? После прогулки с Арне Нессом я вынужден был признать, что такое как минимум не невозможно.

© НАСА.

Первый раз на моей памяти, казалось бы, невероятное случилось 20 июля 1969 года. В тот день Нил Армстронг прошелся по Луне, а США по праву стали первой в мире страной, оставившей след на ближайшей к Земле планете. И этот след сохранится навечно, ведь на Луне, как известно, не бывает ветров. Мне тогда было шесть лет, и, услышав новость, я выбежал на улицу, чтобы посмотреть на Луну, в полной уверенности, что увижу там Армстронга. Сделав несколько странных парящих шагов, Армстронг повернулся, поднял свою камеру Hasselblad и сфотографировал Базза Олдрина, выходящего из лунного модуля «Орел». Олдрин потом всю оставшуюся жизнь расстраивался, что Армстронгу удалось прогуляться по Луне первым. А еще Армстронг произнес фразу, которую помнит весь мир. Ситуация с Олдрином всегда напоминает мне, что все, даже первый в истории выход человека на Луну, можно расценивать как поражение.

Однажды я спросил у американской астронавтки Кэти Салливан, о чем она думала, глядя на нашу планету издалека в рамках программы подготовки к выходу в открытый космос. «В обычной жизни Земля для нас – это небольшой участок суши, на котором мы живем. А на орбите вдруг видишь ее такой, какая она есть, – как планету. Как единую сферу, на которой мы все живем». По словам Кэти, после этого она гораздо сильнее зауважала нашу планету, наш общий дом.

© НАСА.

А еще я спросил Кэти, каково это – выйти в открытый космос? «Я тогда на тысячу процентов присутствовала в настоящем моменте… только где-то глубоко-глубоко теплилась слабая мысль: как же круто делать это в реальном мире [а не в центре подготовки к полетам]».

На рубеже веков мы с Арне Нессом отправились в путешествие к островам Микронезии. Там затерялся Нан-Мадол, древний город в западной части Тихого океана, напоминающий Венецию. Город построен на коралловом рифе, его фундаментом служат подводные камни, а над водой возвышаются деревянные конструкции. Строительные работы начались примерно в VII веке и завершились в XIII, примерно в то же время, когда в Париже строился Нотр-Дам, а в Камбодже Ангкор-Ват. Сегодня над поверхностью океана выступают фундаменты нескольких из девяноста двух рукотворных островов, состоящих из 750 тысяч тонн черных базальтовых валунов весом в 5–10 тонн каждый. Скорее всего, они были добыты в карьере, расположенном километрах в двадцати от этого места. Исследователи до сих пор бьются над вопросом, как их сюда транспортировали. Неужели тащили через джунгли? Однако после попытки прогуляться по острову мы с Арне усомнились в том, что такое под силу людям. А может, валуны подвозили на каноэ? Этого уж точно теперь никто не расскажет.

Как строился Нан-Мадол, по сей день остается одной из величайших археологических загадок мира. По местной легенде, валуны из карьера в нужное место принес дракон, и он же аккуратно сложил их друг на друга. Путешествовавший вместе с нами профессор археологии отреагировал на эту легенду предельно лаконично: «Невозможно, невозможно, невозможно». А Арне, задумчиво посмотрев на него, сказал: «Это вполне возможно, но, по нашим привычным расчетам, крайне маловероятно. С философской точки зрения между невозможным и фантастически невероятным лежит огромная пропасть».

Я был тогда очень благодарен ему за эти слова, потому что Арне сумел сказать то, что я чувствовал, но не мог сформулировать. Надо полагать, утверждение, что все возможно, по логике столь же верно, как и обратное ему. Отправляясь в длительный пеший поход или поднимаясь на гору, я в значительной степени могу контролировать ситуацию, но абсолютного контроля не буду иметь никогда. Сомнения полезны для развития благоприятных возможностей. «Утверждение, что что-то невозможно, – не что иное, как временная, рабочая гипотеза», – считает Арне. Если что-то изменится, два плюс два может равняться пяти. Арне Несс часто это говорил, ссылаясь на философию поссибилизма, обычно с улыбкой на губах. Я не думаю, что он действительно верил, что может проснуться на вершине Эвереста после того, как заснет в своей постели в районе Мидтштуен в Осло, однако явно не считал это таким уж невозможным.

* * *

«Не делай этого» и «это ни за что не сработает» – вот две заповеди, которые мне часто приходилось слышать в детстве. Иногда они оказывались верными, скажем, у меня и правда не получалось дойти до запланированной далекой цели. В таких ситуациях я испытывал одну из глупейших самомотивационных эмоций в мире – schadenfreude, то есть злорадство. Но в других случаях все проходило лучше некуда. Твердите своей пятилетней дочурке, что она плохая бегунья, и, скорее всего, девочка будет верить этому до конца жизни.

Я никогда не побеждал в лыжных кроссах и школьных соревнованиях в силовых видах спорта. Из года в год я был худшим учеником по физкультуре и получал ужасные оценки в спортзале. И сегодня я точно знаю две самые важные причины того, почему впоследствии смог совершать весьма длительные лыжные походы: во-первых, я готовился, во-вторых, изо всех сил старался. А еще мне немного повезло, потому что до меня никто не отважился дойти в одиночку до Южного полюса. Признаться, сделать это оказалось проще, чем я думал. Это было словно маленькое чудо, как в детстве, когда мы с братом заблудились, но сумели самостоятельно выбраться из леса Остмарка в окрестностях Осло. Словом, Арне Несс был совершенно прав, когда заявил: «Время от времени с нами случается невообразимое».

* * *

Гомо сапиенс не изобретал прямохождения. Все было наоборот. Ко времени появления этого биологического вида наши предки, австралопитеки, ходили на двух ногах уже более двух миллионов лет. Но факт остается фактом: все, что мы умеем и делаем сегодня и что превозносит нас над другими видами, можно проследить до того момента, когда мы начали ходить на двух ногах. Умение ставить одну ногу перед другой – вот что нас изобрело.

С тех давних пор, когда австралопитек в первый раз встал на две ноги, до момента, когда человек впервые прошел по Луне, а потом отправился дальше по пути своего исторического развития, вплоть до того дня, когда моя дочь Сольвейг научилась ходить, движущая сила, стоящая за всем этим, не менялась: все мы прирожденные исследователи.

Если бы гомо сапиенс не стал прямоходящим видом, мы давно вымерли бы или жили бы как другие животные. Возможно, ползали бы по земле, и у нас не было бы никаких языков общения.

Если мы, люди, будем меньше ходить, то больше не сможем относить себя к биологическому виду, который характеризуется именно умением ходить пешком, а не сидеть или ездить, как часто происходит сегодня. Мы уже стали немного похожи на персонажей мультфильма «ВАЛЛ-И» студии Pixar, живущих через восемьсот лет после нас, которые сидят на стульях и повсюду ездят на машинах. Толстые, вялые и счастливые на борту своего космического корабля, совершенно не обращающие внимания на то, что их окружает.

Иллюстрация Эйвинда Стоуда Плату.

Знаете, я даже стал сомневаться, не ошибка ли – называть нас гомо сапиенс. Ведь в переводе с латыни sapiens означает «знающий, разумный». Приходится признать, что, когда кто-то присваивает себе тот или иной эпитет, он, как правило, склонен немного преувеличивать. Послание, заложенное в этом термине, состоит в утверждении того, что наш биологический вид развился намного больше, чем любые другие жители планеты, и что мы и сейчас останемся такими, превосходя другие виды. Но я в этом уже не уверен.

Скорее, нас следовало бы называть homo insipiens. Insipiens – это антоним слова sapiens и переводится как «незнающий, неразумный». Название homo sapiens представляется мне каким-то одномерным и предполагает самоуспокоение, тогда как homo insipiens имеет, по-моему, более широкий смысл, который, как я думаю, лучше отражает то, кто мы есть, – искатели знаний.

В связи с вышесказанным возникает еще один резонный вопрос: а не можем ли мы, перестав ходить на своих двоих, в конце концов постепенно развиться в нечто отличное от того, чем то, что сегодня считается человеком?

Очевидно, что сидячий образ жизни делает ее менее физической. Мы начнем познавать мир по-другому, в частности не на собственном опыте. Ведь мы не сможем чувствовать даже то, что нас непосредственно окружает, поскольку это возможно только для того, кто ходит. Вкусы, запахи, то, что мы видим, ощущаем и слышим, – все наполнится иным содержанием. Наше существование станет более абстрактным. Подобно персонажам «ВАЛЛ-И» мы в буквальном смысле утратим контакт с окружающим миром и оторвемся от земли. Вместо того чтобы физически ощущать ее, познавать себя и среду при соприкосновении собственного тела с внешним миром, для нас станет все более естественно ограничиваться психологическими переживаниями и тем самым, возможно, открываться для менее осязаемых вещей, таких как религия или эмоции.

Может ли с нами случиться такое? Всецело осознавая ограниченность собственных знаний в этой области, я написал неврологу Эдварду Мозеру, лауреату Нобелевской премии по медицине, и спросил его, можем ли мы, люди, со временем перейти к более абстрактной форме бытия. Меня, в частности, интересовало, может ли наше понимание того, что значит быть частью единого мира, сместить акцент с физического взаимодействия на мыслительную активность. И Мозер ответил однозначно: «Да, это не лишено смысла». А еще подчеркнул, что то, что произойдет, если мы перестанем ходить, будет зависеть от того, что в этом случае займет место ходьбы. «Вообще-то, если человек научился ходить в юном возрасте, а затем почему-то перестал, очень многое можно компенсировать. Однако ходьба и движение составляют основу для исследования и познания окружающего мира, а это фундамент для нашего интеллекта».

Я уже говорил, что в санскрите с ходьбой сравнивается не только время, но и знание – gati. В норвежском языке такая метафора тоже прослеживается, как в некоторой мере и в английском. Норвежцы говорят, что должны gjennomgått что-то, что буквально означает «пройти через что-либо», но это выражение в норвежском, как и в английском языке, имеет и переносный смысл. «Пройти через что-либо» подразумевает не только переместиться с места на место, но и познать что-то на собственном опыте. Носителям санскрита удавалось передать этот смысл намного лучше, чем в норвежском или английском языках; для этого у них было правило sarve gatyarthā jñānārthāś са, которое гласит: все, что означает «ходить», также означает «знать».

Меня ничуть не удивляет, что древнеиндийский и норвежский языки так одинаково трактуют значения слов ходить и знать. Сходства между их значениями отражают многовековые связи между людьми по всему миру и рассказывают об опыте, который люди накапливали во время путешествий. И это, безусловно, прекрасно.

Ходьба позволила нам стать теми, кто мы есть, а значит, перестав ходить, мы можем переродиться в нечто иное.

* * *

Последняя прогулка моего деда (дедули) закончилась встречей с расстрельной командой в крепости Акерсхус утром 9 февраля 1945 года. Немецкие оккупационные власти приговорили его к смерти. «Если бы я знал, что все так закончится, я сделал бы больше», – сказал дед судьям, после того как ему зачитали приговор. Дед работал юристом в Осло и бегло говорил по-немецки. Он тайно сотрудничал с Сопротивлением. Нацисты не нашли никаких прямых доказательств его связи с партизанами, но, в сущности, это не имело значения. Ранее в день ареста до деда дошли слухи, что его собираются арестовать и впоследствии казнить, но он знал, что, если попытается сбежать, вместо него в качестве назидания казнят другого норвежца. Дедушка даже не думал бежать, оставив умирать вместо себя кого-нибудь другого. Он позволил арестовать себя. Я думаю, в нашей семье не найдется ни одного человека, который в какой-то момент не задавался вопросом, как бы он поступил в тот день: так же как дед или попытался бы сбежать и спрятаться? На такие вопросы не знаешь ответа до тех пор, пока сам не встанешь перед выбором. Моя бабушка (бабуля) так и не оправилась после его гибели. Она больше не вышла замуж, и ее горе продолжало жить в ее теле все оставшиеся пятьдесят шесть лет ее жизни.

В те времена дома дедушку ждали три дочери – как и меня. Я изо всех сил пытался представить, что он чувствовал, делая последние несколько шагов в своей жизни. Порадовал ли он восьмерых норвежских нацистов, готовящихся его расстрелять, видом сломленного человека, делающего последние шаги к месту своей казни? Производил ли он впечатление человека, над которым можно издеваться? Или у деда все же получилось пройти последний путь уверенными шагами, показав расстрельной команде, что, хотя они могут убить множество людей, победа все равно не будет за ними?

* * *

Благодарности

Я хочу выразить глубочайшую благодарность Иоакиму Боттену, Габи Гляйхманн, Петтеру Скавлану, Мэри Маунт, Кристин Йохансен, Ларсу Свендсену, Дэну Фрэнку, Сонни Мехте, Мортену Фалдаасу, Йану Кьерстаду, Финну Скордеруду, Ларсу Миттингу, Кнуту Олаву Амасу, M. M., Кайе Норденген, Бьорну Фредрику Дрангсхольту, Аслаку Нору, Эндрю Баставроусу, Эллен Эммерентце Джервелл, Осне Зейерстаду, Рори Уилсону, Роберту Уилсону, Оуэну Лаубу, Осе Гьердраму, Энн Гаатхауг, Эдварду Мозеру, Сольвейг Эйе, Ханнелин Регеберг, Кэти Салливан, Йоруну Сэндсмарку, Йенсу Браарвигу, Сюзанн Греттер, Аннабель Мерулло, Тиму Хаттону, Дэвиду Ротенбергу, Кьетилу Остлиу, Одду Харальду Хауге, Мари Обер, Хансу Петтеру Баккетейгу, Фернандо Гарсиа-Дори, Бобу Шэю, Шану Морли Джонсу, Бекки Крук и всем сотрудникам J. M. Stenersens Forlag и Kagge Forlag.

Примечания

Эта книга основана на том, что я видел, чувствовал и слышал во время прогулок и походов, а также на книгах и статьях, прочитанных мной по возвращении из путешествий.

О том, что три четверти британских детей проводят на открытом воздухе меньше времени, чем заключенные в местных тюрьмах, и о других посвященных этой теме исследованиях я прочитал в Guardian: theguardian.com/environment/2016/mar/25/three-quarters-of-uk-children-spend-less-time-outdoors-than-prison-inmates-survey. Обо все большем загрязнении атмосферы в Дели пишут каждую зиму: www.independent.co.uk/news/world/asia/delhi-india-suffers-second-smog-crisis-12-months-as-wakeup-calls-go-unheeded-pollution-a8068831.html.

Английский перевод книги «Прогулка» Роберта Вальзера сделан Кристофером Миддлтоном в соавторстве со Сьюзен Бернофски (New Direction Pearls: 2012). Цитаты из произведений Милана Кундеры взяты из его романа «Неспешность» в переводе Линды Ашер (Harper Perennial: 1997).

В Португалии, Кабо-Верде и Бразилии слово saudade употребляется в несколько ином значении. Португальский писатель и солдат Мануэл де Мелу определял его как «удовольствие, которое тебя мучает, и недуг, которым ты наслаждаешься».

Рассказ эссеиста Мишеля де Монтеня о философском вопросе Эзопа взят из работы Montaigne & Melancholy: The Wisdom of the Essays by M. A. Screech (Rowman & Littlefield Publishers: 2000, с. 137). Историю о короле Конраде III я нашел в главе We reach the same end by different means из книги Essays, Book I Монтеня, перевод на английский язык Питера Милликана: http://www.earlymoderntexts.com/assets/pdfs/montaigne1580book1.pdf.

Монтень мог писать на любую тему; я высказал мысль о том, как боль может быть целенаправленной и радостной, и оказалось, что он тоже говорил об этом («Опыты», том III). Цитата Артура Шопенгауэра о боли взята из статьи «О разнообразии и страданиях жизни», опубликованной в Happiness: Classic and Contemporary Readings in Philosophy, под редакцией Стивена Кана и Кристин Витрано (Oxford University Press: 2008).

Я прочитал много статей о лесных купаниях – сегодня это уже тренд, – но основную информацию взял из двух источников: https://www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/24858508 и https://qz.com/804022/health-benefits-japanese-forest-bathing/.

Исследователь Есифуми Миядзаки, на которого я ссылаюсь, работает директором Центра окружающей среды, здоровья и естественных наук при Университете Чиба.

Генри Дэвид Торо – один из самых убежденных и знаменитых пропагандистов и сторонников ходьбы. Я получил огромное удовольствие от чтения его небольшой книги «Дневники. Прогулка», а также The Journal of Henry David Thoreau, 1837–1861 (NYRB Classics: 2009) и The Essays of Henry David Thoreau (Library of America: 2001). Цитаты я брал из этих источников.

Роман Кэтлин Руни Lillian Boxfish Takes a Walk был опубликован издательством St Martin’s Press в 2017 году.

Норвежский философ Петер Вессель Цапффе писал в своей книге On the Tragic (она еще не переведена полностью на английский язык) о том, что мы склонны подвергать собственный опыт цензуре. Приведенная здесь цитата на английском языке взята из перевода работы The Last Messiah, которую я нашел в интернете на сайте Philosophy Now; первоначально она была опубликована в Janus#9, 1933 и переведена с норвежского Гизлем Тангенесом: https://philosophynow.org/issues/45/The_Last_Messiah.

Книга Мелиссы Харрисон Rain: Four Walks in English Weather была опубликована издательством Faber & Faber в 2016 году.

Четыре строчки из «Прелюдии» Уильяма Вордсворта (1805 год) взяты из книги седьмой Residence in London, которая находится в сети в свободном доступе. Вордсворт часто ходил на прогулки и описывал свои впечатления и переживания. В целом поэма насчитывает 645 строк.

В путешествии по Лос-Анджелесу меня сопровождали Педер Лунд и Петтер Скавлан. Петтер вел дневник, и я впоследствии использовал эти записи для того, чтобы вспомнить мельчайшие детали нашей прогулки.

Я разговаривал и обменивался электронными письмами с неврологом и исследователем Кайей Норденген летом 2017 года, чтобы выяснить, как темп ходьбы влияет на функционирование мозга.

Цитата на английском языке из «Книги Бытия» взята из «Пересмотренной стандартной версии» Библии (Revised Standard Version – RSV) на сайте https://www.biblegateway.com.

О том, что писатель Владимир Набоков читал в университете курс лекций о романе «Улисс» Джеймса Джойса, я узнал из журнала The New Yorker. Статью написал Феррис Джабр: http://www.newyorker.com/tech/elements/walking-helps-us-think. Об этом также говорится в одной из статей Аллена Талми в Vogue (1969): http://www.lib.ru/NABOKOW/Inter14.txt.with-big-pictures.html. Цитаты взяты мной из этих двух источников.

Весной 1986 года я плыл на паруснике War Baby на острова Хуана Фернандеса с Бермуд через Панамский канал по пути в Антарктику. Я был частью команды, а ныне покойный Уоррен Браун – капитаном. Историю о том, как Селькирк охотился на коз, я услышал от норвежского писателя Ларса Миттинга. Ее легко подтвердить свидетельствами очевидцев, которые можно найти в интернете.

О научных исследованиях на людях, тараканах, пингвинах и слонах я услышал осенью 2016 года за завтраком с профессором Рори Уилсоном из Лос-Анджелеса. Впрочем, Уилсон далеко не единственный, кто проводил такие исследования, о чем он не преминул честно упомянуть. Научная статья, объясняющая эти эксперименты, называется «Государственные секреты из дикой природы: ультрачувствительные измерения микродвижений помогут описать внутренние процессы в организме животных», авторы Эд Гранди, Ричард Мэсси, Джозеф Солтис, Бренда Тисс, Марк Холтон, Ючжи Цай, Энди Пэррот, Люк А. Дауни, Лама Касем и Тарик Батт, помимо самого Уилсона. Статья была впервые опубликована Экологическим обществом Америки 1 декабря 2014 года.

Исследование, проведенное учеными Стэнфордского университета, детально описано и задокументировано в нескольких источниках, в том числе на сайте университета: http://news.stanford.edu/2014/04/24/walking-vs-sitting-042414/; в статье Гретхен Рейнольдс в New York Times: https://well.blogs.nytimes.com/2014/04/30/want-to-be-more-creative-take-a-walk/?r=0; в статье под названием «Приделайте своим идеям ноги: позитивное влияние ходьбы на творческое мышление», написанной для Американской психологической ассоциации Мэрили Оппеццо и Дэниелем Шварцем; и в вышеупомянутой статье Ферриса Джабра для журнала The New Yorker. Все цитаты и информация, приведенные мной в книге, взяты из этих источников.

О резком увеличении количества потребляемых людьми калорий пишут Юваль Ноа Харари в Homo Deus (Harvill Secker: 2016) и Йан Моррис в книге Why the West Rules for Now: The Patterns of History, and What They Reveal About the Future (Profile Books: 2011). Во второй книге это явление описывается очень подробно, с отличными таблицами, которые расскажут читателю намного больше, чем они узнали из моей книги.

Книга Томаса Эспедала Tramp: Or the Art of Living a Wild and Poetic Life переведена на английский язык Джеймсом Андерсоном (Seagull Books: 2010).

Я прочитал роман «Аустерлиц» Винфрида Зебальда на норвежском языке задолго до того, как решил написать книгу о пользе ходьбы. О нем мне напомнила статья Джеймса Вуда «В. Г. Зебальд, юморист» в журнале The New Yorker: http://www.newyorker.com/magazine/2017/06/05/w-g-sebald-humorist. В ней Вуд пишет о том, как Зебальд описывает в романе утро после оккупации Праги немцами: «Здесь есть люди, но они находятся в процессе превращения в нелюдей», и сравнивает жителей оккупированного города со срубленными деревьями.

Цитаты Марселя Мосса позаимствованы из его статьи «Техники тела», опубликованной в журнале Economy and Society (1973, с. 70–88). Я получил огромное удовольствие от обсуждения как этой статьи, так и работы Пьера Бурдье, с норвежским философом Ларсом Свендсеном.

Как знаменитый злодей Тед Банди оценивал и выбирал своих потенциальных жертв, описано в многочисленных источниках, но цитата взята с сайта http://www.bbc.com/future/story/20160519-what-your-walk-really-says-about-you.

Разговор с Робертом Уилсоном состоялся в начале лета 2017 года в моем доме в Осло. Наш диалог продолжился в последующие недели в форме электронной переписки между Уилсоном, его коллегой Оуэном Лаубом и мной. Той замечательной женщиной, которая помогла Уилсону избавиться от заикания, была балерина Берд Хоффман.

Моими источниками на тему философии Мориса Мерло-Понти стала книга «Феноменология восприятия», первоначально опубликованная во Франции в 1942 году. Я читал ее в другом издании, опубликованном Routledge в 1995 году и переведенном на английский Колином Смитом; статья на сайте http://mythosandlogos.com/auPonty.html, а также другие статьи. А еще я много обсуждал теории Мерло-Понти с уже упомянутым норвежским философом Свендсеном и психиатром Финном Скардерудом.

Огромное наслаждение от прочтения стихов Олафа Хауге и Антонио Мачадо вдохновило меня прочитать о них статью преподавателя испанского языка Элизабет Валлевик Энгельстад в газете Dag og tid, опубликованную 14 марта 2008 года. Цитата из дневника Хауге взята именно отсюда. Для ясности: Мачадо написал свое стихотворение раньше Хауге.

Об интересе Гиппократа к ходьбе упоминается во множестве источников. Меня не очень удивил вывод отца современной медицины, но до глубины души потрясло то, что он еще 2400 лет назад предупреждал о врачебных ошибках. «Это решается ходьбой», – так буквально переводится с латыни фраза Диогена «Solvitur ambulando». Но ее можно трактовать и метафорически: практические методы предпочтительнее теорий. Диоген часто ходил гулять, иногда с зажженной масляной лампой, средь бела дня. Он заявлял, что ищет в Афинах «честного человека» – задача, в выполнении которой философ, судя по всему, не слишком преуспел.

Цитаты Кьеркегора взяты из его письма невестке Генриетте Лунд, написанного в 1847 году (более точной даты нет). Это и несколько других писем можно прочитать здесь: http://sks.dk/forside/bd.asp. Единственное исключение – следующая цитата: «… грабители и элита сходятся в одном: обе категории живут в подполье». Я нашел ее в книге Wanderlust: A History of Walking Ребекки Солнит (Penguin Books: 2001). А Ребекка нашла ее в книге Journals and Papers Кьеркегора (Indiana University Press: 1978), переведенной Ховардом и Эдной Хонг.

Я также нашел книгу о Кьеркегоре Йоакима Гарффа SAK: Søren Aabye Kierkegaard: A biography, опубликованную на английском языке издательством Princeton University Press (2007) и переведенную Брюсом Кирммзе; она очень помогает понять отношение философа к ходьбе. Гарфф, в частности, пишет, что ближе к концу жизни Кьеркегор сильно заболел и оказался прикованным к постели. Чтобы покрыть расходы, он был вынужден продать дом и любимую коллекцию книг. Однако некоторые утверждали, что именно финансовые проблемы стали причиной того, что Кьеркегор утратил желание ходить; что именно они заставили его забыть собственный совет о том, что человек может уйти от своих бед и невзгод; из-за этого философ впоследствии заболел и оказался прикованным к постели, обреченным на медленное умирание. Эта история, безусловно, отлично вписалась бы в канву моего повествования. Однако в конце лета 2017 года я спросил Гарффа, имела ли место эта цепочка событий, и он ее решительно опроверг: «Я не могу знать, существовала ли какая-либо причинно-следственная связь между его критическим экономическим положением и болезнью, и никогда не посмел бы делать подобные выводы. Но не может быть ни малейших сомнений в том, что тощий банковский счет очень сильно угнетал Кьеркегора. Но то, что депрессия и ослабление воли к жизни повышают риск [серьезной] болезни, несомненно».

О Dallas Bed Rest and Training Study и других похожих научных исследованиях я прочел на сайте https://www.ncbi.nlm.nih.gov/pmc/articles/PMC2655009/.

Источником рассказа о слепой женщине Марии был сам доктор Эндрю Баставрус и его коллеги. Я имел возможность поговорить с Эндрю о его работе в Лос-Анджелесе осенью 2016 года, а затем он еще раз пересказал мне ее в электронном письме. Эндрю пожелал сохранить настоящее имя пациентки в тайне, на самом деле женщину звали иначе.

Эндрю Баставрус – настоящий герой. Если вы хотите больше узнать о его работе, зайдите на сайт www.peekvision.org. Его деятельность во многом зависит от финансовых пожертвований.

Мне не удалось точно выяснить, где именно Джордж Мэллори изначально писал свою правду о восхождении на Эверест, но эти его слова цитируют во множестве книг и онлайн, причем всегда с оговоркой, что они принадлежат именно ему. Я был невероятно счастлив, прочитав их в первый раз, прежде всего потому, что Мэллори стал первым из всех известных мне настоящих искателей приключений, который ради того, чтобы оправдать и объяснить свою неутолимую тягу к приключениям, не пытался представить свои экспедиции в более впечатляющем контексте. В наши дни мало кто отправляется в рискованное путешествие, предварительно не заявив о своем огромном желании исследовать неисследованное, защитить окружающую среду, совершить акт благотворительности, помочь несчастным детям или приблизить мир во всем мире, хотя истинные мотивы могут быть самыми разными. Слова, написанные женой Мэллори, взяты из книги The Wildest Dream Марка Маккензи (John Murray: 2009).

Цитату Иммануила Канта я нашел в книге «Грезы духовидца» (оригинальное название Träume eines Geistersehers, erläutertdurch Träume der Metaphysik, Prussian Academy of Sciences) (Собрание сочинений Канта, том II, de Gruyter, Berlin: 1902). Этот труд до сих пор не переведен на норвежский язык. Цитату мне перевел Ларс Свендсен. (Immanuel Kant: Dreams of a Spirit-Seer: https://archive.org/stream/dreamsofspiritse00kant/dreamsofspiritse00kant_djvu.txt.)

Основным источником сведений о Нагарджуне и санскрите для меня стал профессор Йенс Браарвиг.

Книгу Паоло Коннетти «Восемь гор» я прочитал на норвежском языке (Kagge Forlag: 2017) в переводе Томми Уотца. Итальянский роман-бестселлер доступен на английском языке (Harvill Secker: 2018) в переводе Саймона Карнелла и Эрика Сегре. Похожие истории можно найти и в буддийской литературе, но, по-моему, то, что рассказывает Коннетти, обыграно особенно хорошо.

Астронавтка Кэти Салливан невероятно скромна, но при нашем знакомстве в Сингапуре в 2007 году она все же рассказала мне о некоторых своих впечатлениях, пережитых в космосе. Позже, летом 2017 года, уже работая над этой книгой, я переписывался с Кэти по электронной почте. Она первая американка, побывавшая в космосе.

С нейробиологом Эдвардом Мозером мы переписывались по электронной почте в конце лета 2017 года; цитаты из этой переписки вошли в книгу.

Слова моего дедушки я прочитал в небольшой книге, опубликованной в память о нем его другом (1948 год).

Некоторые части книги, например история о горе Стуре Скагастелстинд, беседе с Фернандо Гарсиа-Дори и о моей экспедиции в подземный мир Нью-Йорка, основаны на моих книгах Philosophy for Polar Explorers (Pushkin Press: 2006, перевод Кеннета Стивена) и Under Manhattan (World Editions, 2015, перевод Бекки Крук).

Над книгой работали

Шеф-редактор Ренат Шагабутдинов

Ответственный редактор Наталья Шульпина

Литературный редактор Татьяна Сковородникова

Арт-директор Алексей Богомолов

Дизайнер Наталия Савиных

Верстка Олег Бачурин

Корректоры Елена Попова, Вита Галич

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Сноски

1

Вальзер Р. Прогулка. М.: Ад Маргинем, 2014.

2

Кундера М. Неспешность. Подлинность. СПб.: Азбука. 2010.

3

Эспедаль Т. Идем! Искусство ходить пешком. М.: Livebook, 2007.

4

Коньетти П. Восемь гор. М.: АСТ. 2019.

Content

Эрлинг Кагге
Прогулка. Самый простой источник радости и смысла

Часть I

Часть II

Благодарности

Примечания

Над книгой работали

Сноски