Ольга Птицева

Край чудес

Text Copyright © Ольга Птицева 2021

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2021

Автор изображения на обложке MELANIE DEFAZIO

Изображение на обложке использовано с разрешения https://www.stocksy.com/2178376/haunted-house

⁂

Больница – это край чудес,

зашел в нее – и там исчез.

(надпись на стене восьмого этажа ХЗБ)

Из личных архивов Дмитрия Рафа

«ХЗБ – здание недостроенной больницы на севере Москвы, обросшее множеством легенд и слухов. Кто-то говорит о призраках, кто-то о подростках-сталкерах, кто-то о замерзших трупах сатанистов. Но все сходятся во мнении, что за годы существования недостроя там пропало более восьмисот человек. В Ховринке необычно все, даже планировка. Главный корпус по форме напоминает шестиконечную звезду. Само здание – это девять этажей и затопленный подвал. Множество переходов, тупиков и тайных коридоров.

Больницу давно облюбовали бездомные и сектанты. Именно из-за сектантов Ховринка заработала свою зловещую репутацию. Говорят, все пропавшие там люди – дело рук секты „Нимостор“. Одни считают, что секта устроилась в подвале основного здания, вторые утверждают, что в помещении морга, у печей крематория, а для третьих вся Ховринка стала местом, полным смертоносных ловушек и братских могил. По слухам, именно в руинах больницы находят последний приют люди и собаки, пропадающие по всей Москве.

Да, все это слухи. Но разве могут они рождаться из пустоты? Вопрос остается открытым и не дает мне покоя. Я не знаю, сколько еще простоит Ховринская заброшенная больница, но времени, чтобы разобраться с жутью, что там происходит, не так уж и много. И я не планирую его терять».

1. Там никого нет

КИРА

– Кинематографу постоянно предвещают мучительную смерть, – возвестил Игорь Саныч и устремил указательный палец в потолок. – То Росселлини объявит, что кино умерло еще в конце пятидесятых, то критики решат, что после Хичкока ничего стоящего снять уже не получится. Но кино не сдается. Оно трансформируется, становится массовым, а вместе с тем остается элитарным. И знаете почему?

– Почему? – тут же откликнулись сразу со всех углов аудитории.

– Потому что мы смертны, а кинематограф – нет.

Взлохмаченная седоватая грива Игоря Саныча поблескивала на солнце. Оно билось в окно, взывало, чтобы все эти повернутые на пленке, монтажном мышлении, фактуре и полном метре люди перестали просиживать задницы и бросились ловить сентябрь, пока он еще не сдался серости и дождям. Но группа раскрыв рот внимала Игорю Санычу, подпав под его неуемное обаяние, а тот уселся на край стола и начал самозабвенно тараторить:

– За век своего существования кинематограф прошел колоссальный путь от балаганного развлечения до одного из самых влиятельных видов искусства. Но первым, кто описал процесс просмотра фильма, был… Приготовьтесь удивляться! – Игорь Саныч сделал долгую паузу. – Древнегреческий философ Платон! Да-да, то был театр движущихся теней – крайне популярная в его времена забава, дальний предок немого кино…

Кира откинулась на спинку стула и приготовилась слушать. Оказаться здесь, в аудитории школы нового кино, в двух шагах от Музея русского импрессионизма, было если и не сбывшейся мечтой, то уж точно достигнутой целью. Теперь можно и выдохнуть. Перестать зубрить день и ночь, ломать глаза, черкать в планере, чтобы вписать в рабочие восемь часов школу, репетитора, подготовку эссе и не свихнуться в итоге. Игорь Саныч успел вступить на ухабистую дорожку отношений братьев Люмьер, когда телефон, который Кира положила экраном вниз, недовольно завибрировал.

«Ты во сколько домой?» – поинтересовалась мама.

«Пары до половины седьмого», – приврала Кира, заложив себе полтора часа свободы.

«А пораньше не получится? Дедушку не с кем оставить».

Кира заблокировала телефон и отложила в сторону.

– Желатиновые фотопластинки производились с использованием бромида серебра на основе технологии, разработанной братьями, – вещал Игорь Саныч. – В 1883 году фабрика семейства Люмьер изготовила двести двадцать шесть тысяч таких пластинок. Дальше – больше! К 1890 году на фабрике трудилось уже двести рабочих, которые производили четыре миллиона пластинок в год. Ничего себе продуктивность, правда?

Сидящий у прохода Рудик Троеполов захихикал, Кира растянула губы в улыбке, чтобы не отставать, но лекцию уже не слушала. Телефон жужжал еще. И еще. Кира накрыла его блокнотом. С матовой темной обложки неодобрительно посматривал насупленный воробей. Стикеры с многозначительным «Бесишь!» Кире притащил Тарас аккурат перед сдачей пробного ЕГЭ по математике. Забежал к ней в перерыве между тренировкой и съемками, наскоро чмокнул в плечо. И, пока по телу Киры разбегались колючие мурашки, приклеил первую злобную птицу на ее новенький молескин.

– Будут тебя мотивировать к труду и обороне, – хохотнул он.

– Куда? – только и успела ахнуть Кира. – Еще и криво так…

Она уже тогда начала копить деньги. Отказалась от репетитора по обществознанию, продала старую камеру и абонемент на фотокурсы в придачу, выставила на «Авито» раритетный тетрис и решила, что до выпускного не будет тратиться ни на что, кроме проездного и обедов. Молескин ей подарил папа. Без особого повода. Зашел после ужина в комнату, Кира вздрогнула от стука и, пока папа топтался в дверях, подумала, как же тихо стало в квартире.

– Ну, ты как? Готовишься? – Папа наконец присел на краешек кровати и вытянул длинные ноги, из-под домашних треников торчали полосатые носки.

– Типа того, – пожала плечами Кира.

На столе у нее горой высились книжки по истории кино. Задачник с тестами по математике она запулила в дальний ящик, чтобы не мозолил глаза.

– Молодец… – задумчиво покивал папа и протянул ей что-то завернутое в пакет. – Я вот тебе принес.

Кира разорвала скрипящий пластик, отбросила в сторону, а новенький молескин – черный, матовый, с гладенькой адресной вставкой – остался лежать в руках.

– Ты же такой хотела? – Папа улыбался, под глазами у него сгустилось темное, а морщины пролегли совсем уж глубоко.

Нужно было обнять его, прижаться щекой к футболке, пахнущей сигаретами и кондиционером для белья, сказать что-нибудь честное: папа, ты не должен себя загонять, папа, береги себя, пап, у нас в стране больше половины мужчин за пятьдесят умирают от сердечной недостаточности, а ты еще и куришь, пап, и работаешь в две смены, нельзя так, нельзя, понимаешь, пап? Но Кира только кивнула и потерла краешек молескина.

– Такой, да. Спасибо, пап.

Папа хлопнул ладонью по колену и поднялся.

– Ты не засиживайся, погулять сходи, развейся, – попросил он, остановился в дверях и тихонько добавил: – И не грусти.

Мама в тот день вернулась совсем поздно, долго шумела водой, потом вышла на кухню. Кира как раз поставила на плиту сковородку.

– Котлеты будешь?

– Ой, нет, устала так, что подташнивает. Давай кофейку?

В тусклом свете абажура мама выглядела лет на десять старше. Кира щелкнула кнопкой чайника и опустилась на табуретку.

– Как вечер прошел? – Мама насыпала в чашку растворимого кофе и бросила два кубика сахара.

– Спокойно, – соврала Кира: слишком уж красными были мамины глаза – то ли тушь смывала шампунем, то ли плакала под душем.

– Хорошо.

Они молчали, пока чайник не закипел. Молчали, пока мама пила кофе – быстрыми маленькими глотками.

– Папа тебе блокнот подарил? – спросила она, грызя старый крекер из вазочки.

– Да, спасибо, я такой и хотела. – Кира улыбнулась пошире. – Но не надо было. Он же дорогой.

– Перестань. – Мама нахмурилась. – Пойду я спать, глаза слипаются. – Поднялась было, но села обратно. – Ты еще ребенок, Кирюш, и мы должны тебя радовать подарками. Так что радуйся. – Уголки губ чуть дрогнули, на ответную улыбку сил не хватило. – Дедушка бы сказал, зайчик принес.

Поднялась и выскочила в коридор раньше, чем Кира успела ответить. Вода в ванной снова зашумела. Теперь точно плачет, поняла Кира. И сама долго потом ворочалась в постели, вспоминая про зайчика.

– Уже первые пятидесятисекундные ленты заложили основу сегодняшнего многообразия кино, – подвел итог Игорь Саныч. – О документальных и игровых опытах Люмьеров мы поговорим во второй части нашей лекции, встретимся через двадцать минут.

«Уже выезжаю», – набрала Кира, впихнула в сумку блокнот и направилась к выходу.

– Штольц, – окликнул ее Игорь Саныч. – Вы сегодня похожи на французскую актрису. Помните «Полночь в Париже» Вуди Аллена? Она там играла подругу Коко Шанель, если я не запамятовал. И бывшую любовь Модильяни.

Подсвеченный из окна сентябрьской желтизной, он сам был так фактурен, хоть бери и снимай, только камеру Кира продала.

– Марион Котийяр, – вспомнила Кира. – Она же красавица! Если мы и похожи, то только прической.

– Дело не в красоте, дело в харизме, – рассмеялся Игорь Саныч. – Не забудьте про консультацию!

– Не забуду, – пообещала она.

Между «не забыть» и «все-таки прийти» лежала пропасть размером в один зайчик.

⁂

Коридор казался бесконечным. Они все шли по нему и шли. Под ногами скрипел битый кирпич, от стен расходилась стылая влага, в этой разрухе и темени просто невозможно было согреться – солнце не проникало во внутренние помещения, терялось между забитых провалов окон, вязло в слоях пыли. Кира осторожно переступила через гнутый прут, торчащий из пола затейливой дугой, и потрогала влажный скос двери, ведущей в заваленную мусором комнату – то ли кабинет, то ли палату, уже не разобрать. Самой двери, конечно, не было. Ее, наверное, утащили сразу, как стройку заморозили. И мебель, которую успели завезти в законченные корпуса, и проводку, и трубы, и все, что не было приколочено, а потом утащили и приколоченное тоже.

Изнутри больница выглядела не мрачной, а мертвой. Совсем не жуткой, скорее жалкой. Утонувшая в грязи и сырости, заброшенная и загаженная постройка, которой суждено было стать местом спасения, да не срослось. Что снимать в ней, совершенно обычной и полупустой, Кира никак не могла сообразить. Но Костик вел их с упорством археолога, поймавшего след реликтового черепка.

– Сейчас мы выйдем к лестнице на второй этаж, – говорил он на ходу. – Там планировалось размещать поступивших в приемный покой больных, – замолчал, глянул через плечо. – В 1985 году здесь был развернут первый охранный пост.

– А почему здесь? – спросил Южин.

Он, как приклеенный, не отставал от провожатого. Тарас шел следом, аккуратно подсвечивая их со спины, – ловил кадр. Оборачивался на Киру – мол, нормально все, пойдет? Кира пожимала плечами: пойдет, наверное, кто ж его знает, заказчика этого?

– Чтобы блокировать проходы к лестнице, – объяснил Костик. – Смотрите под ноги, пожалуйста. Может торчать арматура.

Железные прутья и правда торчали из раскрошившихся ступеней. Кира представила, как запинается ногой об отколовшийся кусок бетона и летит прямо на арматуру, всем весом насаживается на нее боком и пробивает печень. Успеет ли она истечь кровью до того, как сюда приедет скорая помощь? Во рту тут же стало противно, будто Кира лизнула старый железный ключ.

– Ворон не считай, – шепнул Тарас и ободряюще улыбнулся.

Его улыбки хватило, чтобы кислый привкус во рту исчез. Тарас умел улыбаться открыто и ясно, совсем не так, как можно было от него ожидать. Даже ямочки на щеках появлялись, но теперь их скрывала борода. И когда только успел ее отрастить? Борода эта кололась под пальцами, когда Кира решалась до нее дотронуться. Если решалась. Казалось бы, ну что такого? С первого класса за одной партой сидели, пихались локтями, сталкивались коленками. А теперь в груди стискивало, стоило только потянуться рукой к заросшей щеке.

Кира проскочила через две ступени и остановилась на площадке между этажами. Внизу звякнуло что-то металлическое и покатилось по бетону. Костик вскинул руку, остальные замерли. Даже Тарас, высящийся над хилым проводником, как старшеклассник над карапузом из продленки. Звук отдалился и затих.

– Там кто?.. – окликнули их и тут же затихли, только эхо отзеркалило голос, смяло его и понесло по нижнему этажу: «Там?.. Кто?..»

– Мы здесь не одни? – громким шепотом спросил Южин.

– Это сторож, – не разлепляя губ, пробормотал Костик. – Но я договорился, он за нами ходить не будет.

– А другие где? – скривился Южин и выплюнул, как ругательство: – Сталкеры эти ваши.

Костик глянул на Южина абсолютно прозрачными глазами, будто рыба в контактном аквариуме – заплати сто рублей, и сможешь покормить.

– Я же обещал. Поведу туда, где другие не ходят.

Южин дернул щекой – гладко выбритой и ровненькой, ни единого прыщика, и это бесило Киру даже сильнее, чем его ядовитый тон.

– Хватит тут торчать, – бросила она и первой зашагала по лестнице, остальные двинулись следом, пока внизу больше ничего не лязгало и не катилось.

Второй этаж мало чем отличался от первого – все те же пережеванные бычки, пустые бутылки и смятые банки, пакетики из-под рифленых чипсов со вкусом глутамата натрия.

– Надо поснимать, – озабоченно озираясь, сказал Тарас.

– Мусорку? Тут нечего снимать. – Кира поддела кроссовкой ближайшую сигаретную пачку и пнула в угол. – Тут нечего снимать, – повторила она громче, но поворачиваться к Южину не стала. – А я вас предупреждала.

– Снимайте что есть. – Южин присел на корточки и провел рукой по узору, нарисованному темным маркером прямо на полу. – Его, например.

– Это знак «Нимостора», – откликнулся Костик, но объяснять не стал.

Кира подошла ближе, наклонилась. Кривоватые буквы цеплялись друг за друга боками. Кто-то определенно пытался нагнать жути, но готический стиль у него не удался.

– Я про них читал, – вспомнил Тарас, подключая фонарик к камере. – Местные сектанты…

– Идиоты, которые тут кошек резали, – проворчала Кира. – Но кадр хороший. Руки не убирай, – попросила она Южина.

– Да, пусть будут, – согласился Тарас. – Только пальцы немного согни. – Южин неуверенно сжал кулак. – Не так… Кир, помоги ему!

Кира нехотя дотронулась до руки Южина, распрямила его ладонь, чуть согнула указательный и безымянный пальцы.

– Так?

– Да, сойдет, – кивнул Тарас. – Из кадра выйди.

Она поднялась и юркнула в сторону. На ощупь рука Южина оказалась шершавой и горячей. Пока Тарас снимал его, сидящего на корточках у нелепого сектантского знака, Кира терла ладонью о джинсы, чтобы прогнать ощущение прикосновений чужой кожи, костлявых пальцев и колючей корочки у сорванного заусенца.

– Там будет лучше, – шепнул ей Костик.

– Где?

Тот медленно моргнул, его тонкие ресницы были такими длинными, что почти касались белесых бровей.

– Пойдемте, – позвал он остальных и, не дожидаясь, пока Тарас спрячет камеру в рюкзак, двинулся по коридору, такому же унылому, как на первом этаже.

– Уже в глазах рябит, – недовольно огрызнулась Кира, но зашагала следом.

В заброшенных кабинетах с выломанными окнами и расписанными похабщиной стенами гулял ветер, пахло протухшими тряпками и общественным туалетом. Снаружи нехотя темнело, но так медленно, будто время тоже бесконечно идет по серому коридору, с трудом отрывая ноги от пола.

– Мы находимся в северном секторе второго этажа, – начал бубнить Южин, записывая свой голос на диктофон. – Заброшенное здание, даже самое мистическое, остается заброшенным зданием. Но среди мусора мы сумели отыскать знаки, подтверждающие существование настоящих хозяев этого места.

Кира прикусила губу, чтобы не расхохотаться, покосилась на Тараса, тот закатил глаза, но тут же споткнулся о сваленные в кучу битые кирпичи и рухнул бы, но Кира успела схватить его за капюшон и дернуть на себя.

– Камера! – взвизгнула она. – Ты с ума, что ли, сошел? Смотри, куда идешь!

Тарас виновато сморщился, потер ушибленную щиколотку.

– Какого черта мы вообще сюда прем? – спросил он Костика, застывшего у очередного проема, который на удивление сохранил некое подобие двери.

– Потому что здесь заложен проход в южный сектор, – ответил проводник, толкнул перегородку, закрывающую боковое ответвление коридора, и поманил Южина за собой. – Тут заканчивается туристическая часть нашего маршрута. – Голос его подозрительно дрогнул. – Если вы не передумали, то пойдемте за мной.

Его влажные светлые волосенки прилипли ко лбу, на побледневшем лице отчетливо выступили веснушки и темные ниточки вен. Кира отвела глаза – смотреть на Костика ей было то ли стыдно, то ли страшно.

– Сейчас, погоди, надо это повторить! – засуетился Южин. – Тарас, подсними!

Костик отступил в темноту прохода.

– А мне обязательно? В кадр обязательно? – спросил он. – А если не хочу в кадр?..

– Костя! – перебил его Южин. – Мы же договаривались!

«На самом деле нет», – подумала Кира, но не только Костику был выплачен аванс.

– Послушай, давай мы снимем тебя вот так, из темноты. Лица видно не будет. Повесим петличку, чтобы голос записать, ну и в целом антуражненько. Хорошо?

Костя помолчал, только тонкие пальцы, что сжимали угол, за которым он прятался, шевелились, будто водоросли. Или лапки насекомого, большого и задумчивого.

– Хорошо… – наконец пробормотал Костик. – Снимайте.

Тарас засопел и полез в рюкзак за петличкой. Кира перехватила взгляд Южина, тот кивнул: «Сойдет» – и отошел к заколоченному окну. Между досок просвечивало серым.

– Давай попробуем? – Тарас поймал фокус. – Поехали.

– Тут заканчивается туристическая часть нашего маршрута, – прошелестел из темноты Костик. – Если вы не передумали, то пойдемте за мной.

– Хорошо! – похвалил Тарас. – Еще разок, чтобы точно. Пишем!

Костик откашлялся, помолчал.

– Мы у бокового прохода в южный центр, – чужим, низким голосом сказал он. – Тут заканчивается туристическая часть нашего маршрута. Пойдемте со мной, если не передумали.

– У меня аж мурашки! – хохотнул Тарас. – Можно идти дальше.

– Артист, мать твою, – неожиданно зло пробормотал Южин, оттолкнулся от окна и первым шагнул в боковой коридорчик.

«Сам хотел дешевой жути, не жалуйся теперь», – мысленно бросила ему Кира.

Жуть получилась дешевой. Ровно такой, чтобы заскучать на середине ролика, правда, этот ролик нужно было еще снять. Кира дернула рукой, разбудила часы, те послушно включились. Двадцать семь минут девятого. Они договорились, что пробудут в больнице до полуночи. Какие-то три с половиной часа. И еще три минуты.

– Я читал, что нижние этажи использовались в качестве секретного морга. – Из подсвеченной фонариком темноты раздался голос Южина. – Мы туда пойдем?..

– Нет там никакого морга, – оборвал его Костик. – Я веду куда знаю. Не хотите, можете вернуться.

В коридорчике, узком настолько, что Кира слышала, как плечи Тараса шаркают по стенам, стоял затхлый воздух, на языке от него чувствовался привкус пыли, но Костик уверенно шел вперед, а тяжелый фонарь, выданный Южиным, покачивался в его руках, делая пространство зыбким. Пол будто бы шел рябью под ногами. Кира старалась не смотреть вниз, ее обычно тошнило от качки, и в желудке уже скрутился знакомый узел.

– Воды дать? – спросил Тарас.

Словно почувствовал, что ее начинает мутить. Кира взяла протянутую бутылку, Тарас накрыл ее пальцы своими, ободряюще сжал и тут же отпустил. Пока Кира возилась с крышкой, Южин обогнал проводника, повернулся спиной к темноте прохода и остался стоять, широко расставив ноги.

– Снимем здесь связку? – предложила Кира.

Отрицать, что Южин, в военной куртке и тяжелых ботинках, вписывается в антураж заброшенного коридора как влитой, она не могла. Хотя его искусственно взлохмаченная и надежно закрепленная лаком шевелюра раздражала.

Пока Тарас устанавливал штатив и вешал на Южина микрофон, Костик прислонился к стене и тут же слился с ней – такой же серой и тонущей в пыльной темноте. От него слабо пахло цветочным мылом и потом – странная смесь детской чистоты и взрослого уставшего тела.

– Воды будешь? – спросила Кира.

Костик вздрогнул, словно успел забыть, что она стоит рядом.

– Нет, у меня своя, – пробормотал он, из его потертого, но увесистого рюкзака выглядывало горлышко бутылки. – Я сюда с собой колу беру всегда. Бодрит. А еще она вкусная.

Кира рассеянно кивнула – мол, да-да, очень вкусная, и сделала пару шажков в сторону. Стоять рядом с Костиком было куда менее комфортно, чем в непроглядной тьме.

– Сейчас мы идем по узкому проходу, – заговорил Южин. – Параллельному основному коридору северного сектора второго этажа. Если не знать, куда свернуть, то можно пересечь его за несколько минут, не отыскав ничего интересного, но с нами проводник, знающий тайные маршруты больницы. Пока он не признается, куда именно мы идем, и нам нужно просто довериться ему. В этой темноте мы все равно не смогли бы найти обратный путь самостоятельно.

И замолчал, продолжая смотреть в камеру с легким прищуром.

– Индиана, мать его, Джонс, – прошептала Кира себе под нос и отошла еще немного от бьющего в глаза света фонарика, которым подсвечивали Южина.

– Кир, отойди, в кадр лезешь, – попросил ее Тарас. – Давай второй дубль без штатива, надо как-то поживей.

Южин что-то недовольно буркнул, но Кира его не слушала. Темнота перед ней нехотя раскладывалась на слои серого. Полутона сумрака пульсировали в такт сердцу Киры, и оно забилось быстрее. Тук-тук. Подошва кроссовки пружинила на бетонном полу. Тук-тук. Вытянутые вперед руки царапали неотшлифованные плиты стен. Тук-тук. Сколько бы Кира ни щурилась, пытаясь увидеть перед собой хоть что-нибудь, коридор не желал делиться с ней ничем, а может, у него ничего и не было, кроме темноты, стен и пола.

Кира потерла глаза, они начали слезиться от пыли, и коридор чуть поплыл перед ней. К пульсу сумрака добавилось легкое движение. Будто темнота стала чуть плотнее, но сразу же рассеялась, чтобы Кира не успела разглядеть новую зону тьмы, отдаленно похожую на тень. Фигуру, скрывшуюся во мраке. Две ноги, длинный торс, узкие плечи и голова – слишком маленькая, чтобы быть человеческой. Криво посаженная на остальное зыбкое тело.

– Кто… – послышалось из темноты. – Там! Кто!.. – И заглохло.

Кира замерла. Втянула через сцепленные зубы воздух. Шумно выдохнула. Сердце забилось совсем уж отчаянно. «Там. Никого. Нет», – медленно и твердо сказала она себе, но повернуться спиной к проходу не решилась, попятилась, продолжая сверлить взглядом темноту перед собой, пока не уперлась в Тараса, который уже убрал камеру в рюкзак и ждал, пока Южин снимет пару кадров на телефон. Зачем ему серая бетонная стена, уточнять никто не стал.

– А коридор-то длинный? – спросил Тарас притихшего Костика.

Кира оглянулась через плечо. Проводник смотрел на нее, медленно моргая прозрачными ресницами.

– Слышишь? – Тарас повернулся к Костику. – Долго нам еще идти? Тут снимать нечего. Прем в темноте, картинка никакая вообще…

В его голосе отчетливо проступила угроза, и Костик тут же подобрался, натянул лямки рюкзака и даже улыбнулся – слабо-слабо, будто рябью подернулся.

– Проход длинный, через весь корпус, но мы скоро свернем на лестницу. Пошли, – позвал он, протиснулся мимо Киры и нырнул в темноту.

Смесь мыла и пота, которой пахнуло прямо в лицо, долго еще свербела в носу. Кира достала упаковку салфеток и тихонько высморкалась. На платке осталось темное пятно. Сердце тут же подскочило к горлу. Кира поднесла платок поближе – не кровь, пыль.

– Нужно было маску с собой брать, – сказал Южин, пролезая между Кирой и стеной.

От него пахло дубленой кожей и хвоей. Парфюм точно был дороже детского мыла, которым несло от Костика. Но в носу от них свербело одинаково.

⁂

Кира вышла из метро в солнце, такое плотное и горчичное, что воздух будто загустел, стал теплым и тяжелым, как стоячая вода, – целый пруд, опрокинувшийся на притихшую «Дмитровскую». К трем часам дня люди успели вернуться с обеденных перерывов в офисы, побросать машины на парковках, допить кофе и затихнуть по кабинетам. У стеклянных дверей лениво шаркал метлой мужичок в оранжевой жилетке, он глянул на Киру и тут же отвернулся. В ушах у него белели капельки беспроводных наушников. Кира хотела себе такие, но накопить пятнадцать тысяч оказалось сложнее, чем она думала. Мама дернула еще одним звонком. Кира сбросила последние два, но этот приняла.

– Из метро выхожу. Сейчас автобус поймаю и приеду.

Мама облегченно выдохнула. На заднем фоне бубнил телевизор.

– Много пропустишь? – осторожно поинтересовалась она.

– Ничего. – Кира перебежала дорогу. – Там пока установочные.

– Светлана Никитична выйдет с больничного на той неделе, будет меня подменять за полставки.

В мамином голосе проскользнули жалобные нотки. Лучше бы уж ничего не говорила, чем начала оправдываться. Кира укусила губу еще раз.

– Ты ни при чем, мам, забей.

– А у папы отчетный период до конца месяца. И полегче будет.

– Все хорошо, мам.

– А там и получше все станет, правда?

Автобус показался из-за поворота, но солнце бликовало на экранчике с номером. Кира сощурилась. На экране проступили блеклые цифры. Сойдет.

– Врач же сказала, таблетки замедлят… Может же стать получше?

– Получше станет сама знаешь когда, – ответила Кира и только потом поняла, что произнесла это вслух.

Мама помолчала.

– Я не это хотела… – пробормотала Кира. – Извини, мам.

Автобус остановился, двери медленно поползли в сторону.

– Минут через пятнадцать буду, – пообещала Кира и нажала отбой.

Горло саднило, как при ангине. Кира сглотнула слюну, потом достала пастилку с шалфеем, начала рассасывать ее, но вкус у леденца оказался горьким и травяным, пришлось выплюнуть его в салфетку и держать в кулаке, пока автобус не остановился. Кира выскочила наружу, выбросила смятую бумажку и направилась к дому. Пальцы вымазались в сладкой слюне и слипались. Забираясь на мост через улицу Руставели, Кира нашла в мессенджере Тараса. Вчера они перекидывались сообщениями до трех ночи. Кира клевала носом над телефоном, то и дело проваливалась в сон, пока Тарас размышлял о качестве цветопередачи монитора, который давно хотел прикупить, скидывал ссылки и сравнения. Кира особенно не вникала, но каждое новое сообщение вызывало в ней прилив удовлетворения. Если Тарас пишет, значит, он дома. Не где-нибудь. Не с кем-нибудь. Не у кого-нибудь. А лежит в своей постели, на которой Кира иногда засыпала, засидевшись над домашкой, и пишет ей про диагональ с разрешением. Не идеальная тема для полуночного разговора, но лучше, чем ничего.

– У нас опять форс-мажор, пришлось с занятий свалить. Приходи минут через тридцать, а то я вскроюсь.

Отправила голосовое, подождала немного. На аватарке Тараса – очки и борода, ничего лишнего, загорелся зеленый огонек.

«Ок, – ответил он, подумал и допечатал: – Пожевать есть или закажем?»

В животе недовольно булькнуло. Обедать с группой Кира не пошла: их выбор остановился на уютной кофейне, где суп с двумя гренками стоил как дневная потребительская корзина молодой семьи с ребенком.

«Есть, наверное, мама готовила».

«Шик!»

Мама и правда наготовила. Пожарила картошку с мясом, испекла шарлотку из яблок, которые им Тарас же и привез с родительской дачи. Кира еще в подъезде почувствовала запах – карамельная корочка из сахара с корицей, но когда открыла дверь, то в нос пахнуло другим – едко больничным, беспомощно-старческим. Это не смогли перебить даже мамины духи. Мама стояла у зеркала в прихожей и яростно красила губы.

– Опять в шкафу копается? – с порога спросила Кира.

Так начинало вонять, только когда все дореволюционное нутро дедовского шкафа вываливалось на пол и перебиралось. Без цели и смысла. Но долго и методично.

– Давай помягче, хорошо? – скривилась мама.

Жалобные нотки исчезли из голоса. Она опаздывала и психовала. Кира видела это по дрогнувшей линии нижней губы.

– Дай поправлю.

Мама повернулась к ней, закрыла глаза. Кира осторожно вытерла размазанный уголок, взяла пуховку и припудрила маме нос, чтобы не блестел.

– Теперь хорошо.

Мама рассеянно глянула в зеркало.

– Обед на плите. Еще шарлотка в духовке, не забудь достать.

Кира скинула балетки, повесила джинсовку на крючок.

– Дедушку я кормила, таблетки дала. Теперь до вечера пусть только чай пьет.

Мама взяла плащ и наклонилась за туфлями. В уложенных темно-русых прядях проскальзывали седые волоски.

– Надо тебя покрасить.

– Ага, в субботу сделаем.

– В субботу врач с трех, – напомнила Кира.

– Ну после… – Мама поправила воротник и взялась за дверную ручку.

– А после дед до ночи не угомонится.

– Ну в воскресенье!

Кира прислонилась плечом к стене. В комнате скрипело и позвякивало, значит, дед принялся перебирать обширную коллекцию советских значков.

– А в воскресенье у меня интенсив.

Мама подняла на нее глаза – все в мелких красных прожилках.

– Значит, буду ходить седая. Закрой за мной.

И стремительно вышла, остался только слабый запах лака для волос и цветочных духов.

– Маруся! Маруся, пойди! – позвал дед из комнаты.

Маму никто, кроме него, не звал Марусей. Она сразу начинала беситься, стоило только попробовать. Говорила: меня зовут Маргарита Эдуардовна, а Маруся – девка со двора. Но деду было можно. Ему все было можно, даже загонять под диван советские значки – все эти горны, костры и звездочки с залихватским профилем Ленина, а потом требовать, чтобы Маруся доставала их и пересчитывала.

Кира кинула сумку в свою комнату, зашла на кухню и прикрыла за собой дверь. Заглянула в телефон: Тарас прислал гифку – рисованный человечек машет рукой, а в прозрачном пузе его покачивается вопросительный знак.

«Иди давай», – разрешила Кира и пошла доставать тарелки.

Тарас не стал стучать в дверь, бросил дозвон и скинул: правила тишайшей тишины он знал назубок. Кира проскользнула в коридор, в дедовской комнате еще поскрипывало, но тише. Кира щелкнула замком, Тарас ввалился в прихожую и тут же заполнил ее всю. Похожий то ли на боксера, то ли на медведя из сказки, который и на балалайке может сыграть, и теремок в два счета раздавит, он скинул кроссовки и на цыпочках двинулся к кухне. Все молча. Перескочил через скрипучий порожек, протиснулся к окну и замер, скорчив перепуганную физиономию. Кира постучала пальцем по лбу: сколько лет тебе, дурень? Вернулась на кухню и плотно прикрыла за собой дверь.

– Еще можно связывать простыни и спускать мне через окно! – восхищенно предложил Тарас, пока она раскладывала по тарелкам картошку.

– Очень смешно, – процедила Кира и вернула в сковороду особенно аппетитный кусочек. – Так смешно, что останешься голодным.

– Да ладно тебе, делов-то, – примирительно забубнил Тарас, положив ей руку между лопаток. – Главное, швабру держать подальше. И табуретку…

Кира осторожно поставила перед ним тарелку, отвернулась к раковине и дернула вентиль. По рукам потекла горячая вода. Почему-то в кухонном кране она сразу была чуть жирная, будто ею уже успели помыть пару вилок.

Две недели назад Тарас забежал в гости перед работой, дверь ему открыл дед – в спокойной фазе он вел себя почти как раньше и даже поддерживал с соседями пространные беседы про электросчетчики и газовые колонки. Только фаза эта становилась все короче. Увидев Тараса, со всей его внушительной массой и темной бородой, дед не сумел того вспомнить и ужасно перепугался: схватил швабру, оставленную мамой в углу, и ткнул изумленного гостя прямо в живот. Тарас взвыл от неожиданности. Кира бросилась на голос и чудом успела перехватить табуретку, которую дед уже занес над головой, чтобы жахнуть Тараса по спине.

– Пацан! Пацан пришел! – причитал дед, хлопая пустыми глазами. – Маруся, пацан пришел! Украдет!

Тут уже в коридор выскочил папа, не успевший лечь спать после ночной смены. Вдвоем им удалось увести деда в комнату, уложить на кровать и сунуть между зубов таблетку. Дед тут же обмяк, засопел. В его беспомощности было столько тоски, что Кира подавилась слезами, выскочила из комнаты, наскоро обулась и побежала вниз по лестнице. Тарас смог догнать ее только на улице. Ничего не сказал. Стиснул так, что хрустнуло, и зашагал рядом. Они до вечера нарезали круги по району – от Руставели к Дмитровскому, через учебный комбинат по Яблочковой и обратно. Иногда их пальцы переплетались – сначала мизинцами, потом остальными, пока ладони не соприкасались. А потом у Тараса жужжал телефон, или у Киры начинал отчаянно чесаться нос, и рукам снова приходилось начинать медленное движение навстречу друг другу. Когда Кира вернулась домой, папа уже спал, а дед сидел на диване у телевизора. Маме она ничего не рассказала, чтобы не расстраивать.

А Тарас теперь заглядывал в гости с осторожностью заправского домушника. И даже пытался шутить.

– Ты чего не ешь? – спросил Тарас, обмакивая хлеб в мясную подливку. – Вкусно нереально. Мама твоя – топчик. Хоть на ютубе кулинарный блог заводи.

Кира выключила воду, села за стол и начала ворошить вилкой картофельную кучку. Мясо направо, жареный лук налево.

– А может, правда забацать нашей Марго канал. Будет рассказывать, как готовить нормальную жрачку, а не авокадо, тосты с фалафелями.

– Сам-то давно фалафели разлюбил? – Кира наколола на вилку самый поджаристый кусочек и засунула в рот.

Тарас хохотнул, вытер бороду ладонью. Он любил строить из себя простого парня, но к барберу ходил по строжайшему расписанию, а дважды в месяц устраивал себе смузи-детоксы. Любовь к жареной картошке это, впрочем, не отменяло.

– Как на учебе?

Кира пожала плечами.

– Пока установочные лекции. Препод по истории кино роскошный. Но пришлось уйти в перерыве. Мама вызвала.

– А дед чего?

– Значки перебирает.

Тарас сморщил нос.

– Не самый худший вариант.

– Средний по зашкварности, сам знаешь.

Кира подвинула к себе тарелку Тараса и вывалила на нее забракованное мясо с луком.

– Ешь давай.

Тарас перехватил ее руку и сжал в своей лапище. Посмотрел прямо, без вечной усмешки. Глаза у него были серыми, но темнели, когда он грустил, – становились цвета сырого асфальта.

– Эдик – кремень. Еще выкарабкается. И все наладится.

Эдиком он называл деда с первой их встречи, когда Кира притащила в гости из садика пухлого мальчика и провозгласила лучшим другом навсегда. Дед внимательно изучил пунцового от важности Тараса, наклонился и протянул руку.

– Эдик, – представился он. – Кирин дедушка.

– Тарас, Кирин друг, – пробормотал «лучший друг навсегда».

На том и порешили.

– Вот зачем ты сейчас это сказал? – Кира стряхнула его ладонь. – Зачем так говорить, если эта херь не лечится? – Она отвернулась, чтобы из глаз не полилось прямо в остывшую картошку. – Дед не выкарабкается. А наладится все, когда он умрет.

Сказала и подавилась словами. Открыть глаза было стыдно, лучше сидеть с закрытыми и не представлять, как Тарас смотрит на нее.

– Мне тут работу подкинули, – перевел тему Тарас, встал и начал убирать со стола. – Денег обещают.

– Хорошо. – Кира дождалась, пока зашумит вода в раковине, отвернулась к окну и начала рассматривать пыльные разводы с обратной стороны стекла.

– Там режиссер нужен. Я чего думаю. Может, возьмешься?

ТАРАС

Когда отжимаешься от пола, самое главное – перестать думать. Не представлять, как нелепо выглядит тело, медленно привыкающее к нагрузкам. Не раздражаться от пота, который щиплет в глазах и необъяснимым образом заливается в уши. И не злиться. Главное, не злиться. Потому что ты сам себя вначале распустил, а теперь пыжишься и пыхтишь, как идиот последний. Просто дышать, просто толкать тело вверх, а потом опускать вниз, и постараться в этом низу не рухнуть на пол, а снова вытолкать себя, трясущегося в девяносто второй раз наверх, а потом еще восемь раз – и все, баста, жирдяй ты чертов.

– Отец звонит!

Дверь распахнулась, сбила приставленный к ней штатив, тот пошатнулся и начал медленно заваливаться набок. Вместе с камерой. Вскочить и броситься к нему, чтобы перехватить, Тарас не смог бы при всем желании. Он шлепнулся на пол и остался лежать, наблюдая, как летит на пол единственный его шанс к спасению. Но мама оказалась проворнее. Ойкнула, перехватила штатив за ножку и осторожно вернула на место.

– Раскидаешь свои железяки, ходить невозможно, – пробормотала она, прижимая к груди телефон. – Отец звонит. На!

Тарас уперся лбом в пол и вытянул руку. Мама вложила в нее телефон, проворчала что-то о сквозняке, который обязательно выдует все легкие, если валяться на полу, но из комнаты вышла. И даже дверь за собой прикрыла.

– Ну что, бандит, какие дела? – бодро загудел отец из такого далека, что фантазии не хватало, чтобы представить.

– Да нормально, пап, работаю. Вчера за монтаж курсов заплатили. Я еще подвизался видеотрансляцию подкаста одного делать, пока непонятно, что выгорит. Гляну.

– Ага-ага… – Отец помолчал. – Я денег пришлю, ты не волнуйся, получка в конце месяца, все по расписанию.

– Есть у нас, не парься. – Тарас перевернулся на спину, в левом боку колоть еще не перестало, но дышалось уже легче. – Ты сам как? Не болеешь?

– Некогда болеть. У нас тут скважина знаешь какая – закачаешься. Во всех смыслах.

Тарас хохотнул. Отец подписался на вахту сразу, как решили взять ипотеку. Новый дом еще домом-то не был – котлован и грязное месиво, а мама уже принялась мечтать, какие шторы повесит на окошке, отрисованном в плане подрядчика.

– А здесь твою берлогу устроим, – решил отец, щелкая мышкой по боковой комнате.

Тарас кивал, но в уме подсчитывал, сколько ему будет, когда в квартиру можно будет въехать. Двадцать три? Двадцать четыре? Впору самому планировать, где и как жить, а не в родительском доме место выбирать. Но промолчал. Первый платеж получился большой, зато банк расщедрился на низкий процент, но и он сожрал все накопления.

– Да не надо, сынок, все хорошо, – говорила мама, когда Тарас подсовывал ей половину своей повышенной стипендии, но деньги все-таки брала.

А потом шарагу, в которой Тарас учился на видеографа, лишили лицензии. И стипендии вместе с отсрочкой от армии тоже. Усатый и толстый, совершенно карикатурный прапорщик долго листал личное дело Тараса, покачал головой и отправил его на медосмотр. Оттуда на медкомиссию. Потом в больницу. Врачиха с грустными глазами усталой лошади пощупала пульс, сделала ЭКГ, поглядела сумрачно и сжалилась – дала отсрочку до следующего призыва.

– Вам, Мельников, надо бы сердечко подлечить, вес сбросить. А осенью пойдете родину защищать, – вздохнула сочувственно. – Ничего не попишешь.

Маме Тарас сказать не решился. Она и так уже истосковалась по отцу, осунулась, стала суетливой и рассеянной. Вернулся домой, бросил рюкзак в угол, включил ноут и начал искать работу.

«Ну что, солдат, куда слать письма?» – бодро поинтересовалась Кира в телеграме.

«Из окна самолетиком». – Тарас добавил стикер с уточкой в солнцезащитных очках.

«Откосил?»

«До осени отсрочка, а там отмажусь. Не печалься, старушка».

Кира посмеялась в голосовом сообщении и вышла из сети. Но смех получился нервным.

Мама гремела на кухне посудой, потом включила телик, там бубнили что-то безрадостное про войну на пограничных территориях, авиаудары, потери – про всякую жуть, от которой Тарасу стало сразу и душно, и холодно.

– Мам, выруби телик, а! – крикнул он в коридор.

– Я смотрю! – Маму почти не было слышно из-за шумящей в раковине воды.

– Тогда переключи! – Тарас подошел к окну и распахнул форточку, глотнул талого, еще морозного мартовского воздуха.

Мама недовольно звякнула крышкой из-под кастрюли, но канал переключила: голос диктора сменился на невнятное бормотание очередного сериала. Тарас прикрыл форточку и вернулся за ноут. В телеграм успело прийти сообщение от отца:

«Какие новости? Годен?»

Тарас оглянулся через плечо, будто мама могла подсмотреть. Быстро напечатал:

«Пока нет. До осени отсрочка».

«Сердце?» – тут же переспросил отец.

Порок у Тараса нашли еще на осмотре перед школой. Думали, перерастет, но как-то не перерос. Зато от ненавистной физкультуры была постоянная справка, а что сердце колет временами или пропускает пару ударов, так не страшно: посидел чуток, капелек выпил – и как новый.

– Ты старик в теле мальчика, – издевалась над ним Кира, когда он отказался подниматься по бесконечной винтовой лестнице на обзорную площадку Ярославского кремля во время школьной экскурсии.

Вспорхнула вверх, будто совсем ничего не весила, и заливисто смеялась там с пацанами из параллельного класса, а Тарас потом дулся на нее до самого вечера. Пацаны те ушли после девятого в колледжи, и Кира быстро про них забыла. А Тарас остался рядом. Даже перейдя в шарагу, продолжал встречать ее из школы. Отшучивался – мол, по привычке. А на деле – чтобы легонько обнимать у подъезда.

«Сердце, – ответил Тарас отцу, подумал и вывалил всю правду: – Еще врачиха сказала похудеть».

Отец прислал ехидный желтый смайл. Сам он был подтянутым и моложавым – не важно, что совершенно седым.

«Вот худей. Давно тебе говорю. Сделаешь потом фильм об успехах».

Тарас захлопнул крышку ноутбука. Поставил камеру на штатив у двери, включил запись. Наклонился пару раз в одну сторону, в другую, чтобы размять спину. И опустился на пол. Если начать с десяти отжиманий, то к осени сумеет и сто.

⁂

Местную темень снимать было невозможно. Тарас крутил диафрагму объектива, раскрывая ее до чуть ощутимого скрипа, правда, лучше не становилось. Камера выхватывала неясные тени и сгущающуюся черноту по углам. Фонарь делал только хуже. В ярком луче света любой попадающий в кадр становился похожим на мертвеца. Грубела кожа, углублялись морщины – краше в гроб кладут. Тарас уже представил, сколько времени просидит над записью, вытягивая картинку. Но хорошие дубли обязательно запорются – так всегда бывает.

Благо снимать пока было нечего. Только шумело что-то по нижнему этажу. Вскрикивало неясно. Каждый раз в груди Тараса замирало от острого укола страха, но тут же оттаивало. Сквозняк гуляет по заброшке, воет в вентиляции. Не страшно. Не тупи.

Малахольный Костик вел их однотипными коридорами вглубь исписанной и загаженной заброшки, мало отличающейся от всех других, которые Тарас успел повидать, снимая гранжевые ролики для начинающих музыкантов. Те же ободранные стены, мусор по углам, битый кирпич под ногами. Удовольствие ниже среднего. Может, только масштабом эта больница и брала. Да его не особо покажешь, находясь внутри, а съемку с квадрокоптера Костик категорически запретил. Даже заикаться начал:

– Никаких полетов! Тут охрана! Тут сбивают! Раз-два, и нету!

Пятна, что расползлись по его щекам от натуги, долго потом горели, а Костик их тер плечом. Недоразумение какое-то, но главное, чтобы заказчику понравилось. Заказчик же ходил за провожатым по пятам, переспрашивал, наговаривал себе на диктофон, чтобы не забыть. Тарас прислушался было, чего они там бормочут, и с трудом удержался, чтобы не заржать.

– Если не знать, куда идти, то ничего и не найдешь, ходят тут по этажам толпами, на стенах рисуют, а толку? – говорил Костик, пока они шли от станции через заросший палисадник. – Не здесь все. Глубже.

– На нижних этажах? – Южин сбился с шага от нетерпения.

– В южном секторе, – многозначительно сказал Костик.

– И ты знаешь, как туда попасть?

Проводник остановился и задумался; Тарас представил, как он сейчас разведет хилыми руками, мол, не, не знаю, расходимся, пацаны. Но Костик очнулся, кивнул все так же весомо.

– Да, через северный.

За спиной Тараса фыркнула Кира, и тот снова обрадовался, что у него вышло уговорить ее идти вместе. Не очень-то хотелось оказаться запертым на целую ночь в заброшенной больнице с двумя фанатиками. И теперь они шли по узкому коридору между секторами, снимая по ходу невнятную ерунду, настолько пафосную, что сводило челюсти, а Кира тихонько хихикала в стороне, и от этого становилось веселее.

– Сейчас мы идем по узкому проходу, параллельному основному коридору северного сектора второго этажа, – щурясь в камеру, говорил Южин, а сквозь его надежно залаченную челочку пробивались первые признаки далекой еще, но вполне реальной залысины. – Если не знать, куда свернуть, то можно пересечь его за несколько минут, не отыскав ничего интересного, но с нами проводник, знающий тайные маршруты больницы.

Тарас следил, чтобы фокус не съехал с высвеченного фонарем лица Южина, но мельком поглядывал за Кирой, ушедшей по коридору вглубь и тут же утонувшей в его темноте. Мало ли какая арматура торчит из бетонного пола? Мало ли какая прогнившая плитка дернется? Или осыплется чего?

«Ты паникер, Мельников», – вечно ругала его за трусость Кира, а потом убегала со взрослыми мальчишками кататься на подножках медленных строительных поездов.

Правда, однажды их все-таки сняли с такой подножки и на полгода поставили на учет в детской комнате милиции. Тарасу же досталась роль сочувствующего дружочка с хорошим воспитанием – не то что ты, Кирка, оторви да выбрось. Кира в ответ храбрилась, а потом притихла и призналась, что кататься было страшно, кайфа никакого, только пыль в лицо, а теперь папа с ней не разговаривает. И даже всхлипнула. Больше Тарас над ней не потешался. И пообещал себе, что одну ее ни на какую авантюру не пустит. Пустить не пустил, а в ХЗБ притащил по собственной инициативе.

Южин наконец договорил и выжидательно уставился на Тараса.

– Сойдет, – кивнул тот.

Поднес камеру поближе, чтобы пересмотреть записанное. Южин вещал, стоя спиной к провалу коридора. Вид его подчеркивал готовность к приключениям и опасностям. Эдакий Харрисон Форд, только без кнута и шляпы. Голос его писался на петличку, так что за звук Тарас не переживал, а вот картинка зернила. Он приблизил кадр, сокрушительно вздохнул – вот же гадость! За плечом Южина что-то сгустилось и проплыло. Разряд холода пронесся от пяток к затылку и осел там, настороженно покалывая. Тарас перекрутил запись, запустил снова.

Вот Южин говорит, вот делает паузу, вот щурится в камеру. Вот за его плечом появляется что-то более плотное, чем окружающая полутьма, замирает на долю секунды. Тарас всмотрелся. Острый угол плеча неясной тени переходил в кривоватый овал головы, которая медленно вращалась вокруг своей оси. Тень постояла так, то скрываясь за Южиным, то вновь показываясь позади него. А потом скользнула в сторону. За границу кадра.

Пот выступил на спине. Под ребрами предупредительно заныло. Тарас сглотнул, выключил камеру и засунул ее в рюкзак. Показалось. Показалось. Приглючится же в темноте, а! Глаза, видать, отвыкли, а потом фонарик резкий, слишком ярко для них. Дыши давай, невротик. Тарас глянул на остальных, не заметил ли кто эту гадость, кроме него?

Южин снимал серую бетонную унылость на телефон со вспышкой, Кира топталась в темноте, дожидаясь их, а забытый всеми Костик мирно сопел у стены.

– Долго нам еще идти? Тут снимать нечего, – рыкнул на него Тарас и сам удивился внезапной злости.

– Чего?.. – уточнило эхо в темноте.

Или не эхо, а тень с крутящейся головой. Тарас сжал кулак, чтобы ноготь большого пальца впился в мягкое. Сконцентрируйся уже, тюфяк ты эдакий! Будешь пугаться каждого шороха, Кира тоже испугается. Вон стоит уже бледная как смерть.

Проводник покорно встрепенулся и повел их дальше. Из ниоткуда в никуда. А потом коридор внезапно закончился, просто завершился еще одним лестничным пролетом – странным, вытянутым в форме буквы Г. Можно было сразу пойти на третий этаж, но Костик завернул за угол и шмыгнул куда-то в сторону.

– Вот сюда, пожалуйста, – позвал он, как заправский гид. – Только пригнитесь, тут балка низкая…

Его голос звучал приглушенно, как через толщу воды или плотно запертую дверь. Кира остановилась перед выходом на лестничную площадку и растерянно оглянулась на Тараса. Тот пожал плечами. Надо было идти, не топтаться же по темному коридорчику, где снимать нечего, кроме пыли и бетона. Но первым не пошел, плотная тень, мелькнувшая на записи, еще холодила затылок.

– Не стойте столбом! – бросил им Южин, пригнулся и последовал за провожатым.

Кире и пригибаться не нужно было. Тарас же согнулся пополам, но все равно приложился все тем же затылком. За шиворот посыпалась пыль и липкая паутина, пахнуло гнилью и застоявшимся воздухом. Тарас огляделся – комнатка, в которую их так активно зазывал Костик, была скорее маленькой подсобкой. Глухая квадратная коробка с низким потолком и двумя порожками, которые вели к еще одной двери, чудом сохранившейся на петлях. Тарас посветил по углам, разглядывая детали. Деталей не было.

– Это рентгеновский кабинет, – объяснил Костик. – Здесь делают снимки, а там, – он кивнул на дверь, – сидит врач, расшифровывает и заполняет.

– А не опасно тут находиться? – озабоченно спросила Кира, отходя от стены, которую ощупывала. – Мало ли, излучение какое…

Костик обернулся. Тарас направил на него фонарик, в резком световом луче сверкнули оголенные внезапной улыбкой мелкие зубы. Будто не хилый сталкер, а мутагенная крыса скалится.

– Здесь не опасно, нет, – ответил он, делая особое ударение на «здесь».

– Сюда не успели завести никакой техники, откуда здесь взяться излучению-то? – насмешливо заметил Южин.

Он стоял в середине комнаты, задрав голову.

– Повешенный тот. Ты потому нас сюда привел?

Костик усиленно закивал, только что не подпрыгнул от восторга.

– Да! Прямо где ты стоишь, так он и того!.. – и гаденько захихикал.

– Так он или его? – с нажимом уточнил Южин.

– Руки-то связаны были! – зловещим шепотом ответил Костик. – Спереди!

Кира не выдержала первой, встала между ними, тоже уставилась в потолок и застыла. Нужно было перевести туда луч фонарика, разглядеть, на что смотрят остальные, но Тарасу вдруг стало тяжело дышать. Он оттянул воротник футболки и постарался делать глубокие медленные вдохи. Пыль, клубящаяся в воздухе, тут же запершила в горле.

– Мистификаторы, блин, – просипел он. – Что там такое?

Костик подошел ближе, дотянулся до плеча Тараса и тихонько прошептал ему на ухо:

– Сам посмотри.

Тарас дернулся в сторону от его шепота, но задрал фонарик вверх и посмотрел. С потолка свисал ржавый крюк. Просто крюк, на который обычно вешают люстры. Или экран аппарата для флюорографии.

– И все? – спросил он.

Южин хмыкнул:

– А ты ожидал тут повешенного увидеть?

– Да хоть что, лишь бы не уснуть, пока мы тут шляемся впотьмах, – огрызнулся Тарас, но Кира его не поддержала.

– Давайте здесь снимем! – загорелась она. – Очень атмосферный закуток. История опять же. Перескажешь? – Южин кивнул. – Шикарно. Давайте.

Пока Тарас выстраивал свет, Кира разматывала шнур петлички – методично и медленно.

– Повесь так, все равно потом запутается, – буркнул ей Тарас.

– Чего ты бесишься? – поинтересовалась она, продолжая распутывать шнур.

Низкий потолок давил. Тарас был выше остальных, он макушкой чувствовал, как близко к нему бетонная плита, а над ней еще восемь этажей заброшенного и прогнившего здания, которое может рухнуть от любого чиха.

– Да болезный этот, – отмахнулся Тарас, кивая на Костика. – Ходит тут, зудит чушь всякую.

Не признаешься же ей, что на записи ходит долговязая фигура и вертит башкой? А от ржавого крюка по потолку расползаются такие тени, что кажется, будто на нем еще висит кто-то. Может, узкоплечий и с маленькой кривоватой головой. Кира, конечно, не засмеется. Но посмотрит озабоченно. Подожмет губы, нахмурится. И станет слишком похожей на свою маму – неприступную Марго.

– Расслабься, а, – попросила Кира. – Без него мы тут ничего путного не снимем.

– Было бы что снимать.

Но Южин уже стоял посреди комнатки, засунув руки в карманы, и шушукался с Костиком. Тарас перебросил Кире фонарь.

– Посвети, – попросил он, кивнув на крюк.

В кадре ржавая железяка, ввинченная в низкий потолок, смотрелась жутко. Красные чешуйки собирались в наросты, но край загибался хищно, время в темноте его не затупило. На нем должна была висеть цепочка люстры. А повесили человека. Тарас мягко отвел камеру в сторону. Пересмотрел запись – да, вот это хорошо, с этим уже можно работать.

– Готов? – спросил он Южина, тот кивнул. – Ну, поехали тогда.

Южин взлохматил челочку, Костик тут же отступил в угол и растворился. Кира перевела свет с крюка вниз. Стало тихо, только фонарик тихонько гудел. Тарас вдохнул поглубже и кивнул.

– К концу 2015 года больница простояла заброшенной уже тридцать лет, – начал Южин. – За это время она успела обрасти множеством легенд и домыслов. Но случившееся в ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое декабря невозможно списать на слухи или богатую фантазию.

Сделал два шага назад, повел плечами и посмотрел наверх.

«Вот тут переключимся на крюк, – подумал Тарас. – А голос наложим».

– По официальной версии, человека, повешенного на крюке в этой комнате, обнаружил охранник, проводящий плановый обход здания. По версии, которой придерживается наш проводник, никаких обходов в канун Нового года не было. – Южин позволил себе короткий смешок. – Повешенный оставался на крюке несколько суток, пока местные сталкеры не забрели в подсобное помещение. Дорогу к нему знают только самые опытные из местных обитателей. Тело нашли прямо здесь. Это был мужчина средних лет. В приличной одежде. С документами и кошельком. – Теперь Южин вздохнул и сделал паузу. – Он висел с веревкой на шее, которую перекинули через ржавый крюк, словно бы и ввинченный в потолок для этих целей.

Южин замолчал и отошел к стене. Кира вела за ним свет фонаря.

«Проход обрежем», – решил Тарас, а Южин уже продолжил:

– Казалось бы, ничего странного. Предновогодняя суета – обычное время для решивших покончить с жизнью. Да только комната, в которой мы сейчас находимся, спрятана на стыке двух коридоров, что соединяют сектора здания. Добраться сюда, в боковой кабинет рентгенографии на втором этаже, отыскать крюк и закрепить на него петлю? Зачем эти сложности? – Южин хлопнул ладонью по стене, с нее посыпалась пыль и заискрилась в свете фонаря. – Можно долго спорить о мотивах и странностях. Но есть еще кое-что. Руки висельника были связаны. Спереди.

Тарас почувствовал, как по спине стекает холодная струйка – то ли от напряжения и камеры в руках, то ли от крюка, продолжающего мирно свисать с потолка.

– До истинных обстоятельств убийства добраться не вышло ни у кого. Кто пришел в самое сердце северного сектора Ховринской больницы ночью двадцать восьмого декабря? Как привел сюда жертву? Почему решил повесить? Как совершил это? Зачем? А главное, почему именно здесь? Мы не сможем найти ответы. Но помнить и уважать это место, принимая на веру истории, которые оно в себе прячет, мы обязаны.

Они еще молчали, давая Тарасу заснять, как утихает голос Южина и пыль продолжает сыпаться с потревоженной стены, а Костик уже поднялся на ступеньки, ведущие в соседний кабинет, и потянул на себя дверь. Та пронзительно скрипнула, скрип этот вдруг разнесся неожиданным эхом по глубокой темноте. Скрип повторился раз-другой, стал рокочущим и далеким, а после стих так же внезапно, как раздался.

– Ты же сказал, что там кабинет рентгенолога, – переспросил Южин.

– Ну да. – Костик осклабился крысиной своей улыбкой.

– А эхо откуда?

– Показалось, наверное, – отмахнулся проводник и исчез за порогом.

Южин рассеянно оглянулся на остальных, но не стал их ждать.

– Я тоже слышала эхо, – прошептала Кира.

– Показалось, – успокоил ее Тарас, перехватывая из ее рук фонарик.

Эхо он тоже слышал. К холодной струйке на спине прибавилась еще одна. Тарас обернулся. Луч света последовал за его движением. От крюка к полу свисала веревка, петля на ее конце налилась густой, манящей темнотой. Тарас сморгнул. Никакой веревки, никакой петли. Только ржавый крюк под потолком. Тарас сплюнул на пол и прикрыл за собой дверь. Та больше не скрипела.

⁂

Кира сразу начала ругаться. Стоило только предложить ей, заикнуться только – а давай, как она тут же разозлилась. Скомкала скатерть пальцами, потом расправила, нахмурилась. Маргарита Эдуардовна вечно грозилась заклеить ей лоб скотчем, чтобы Кира не морщилась, а та взбрыкивала и огрызалась. Они вечно спорили друг с другом, пока Эдик не заболел.

В их квартире всегда было шумно – хлопали двери, звенели чашки, бормотал телевизор, дедовское радио постоянно горланило. Им с Кирой позволялось все. Хочешь – носись по комнатам, хочешь – копайся в игрушках, сваленных в углу. Взрослые переступали их лежбища, обходили шалаши, выстроенные из стульев и пледов, а Эдик так и вовсе мог бросить свои взрослые дела и засесть с ними – рубиться в приставку и дуть на картриджи, чтобы не зависли. И когда они выросли, а Эдик постарел, усатый Марио продолжал прыгать по движущимся платформам, стоило им только собраться у телевизора втроем. Но Эдик все чаще нажимал не туда, злился и расстраивался, а они смеялись. А потом стало не смешно.

И в квартире все затихло, звуки сместились, спрятались по углам. Двери стали закрываться неслышно, чашки ставиться на стол беззвучно, телевизор умолк, и только радио продолжало горланить в дедовской комнате: Эдику спокойнее спалось под него, он меньше стонал и пугался. Но приходить Тарас не перестал. Все так же заваливался на знакомую кухню, требовал еды и чаю, садился на дедовский стул.

– Платье у вас красивое очень, – говорил он Маргарите Эдуардовне.

Та слабо улыбалась, одергивала воротник.

– А ты такой большой стал. Прям мощный.

Тарас тоже расплывался в улыбке.

– Занимаюсь, да.

– К армии готовишься? Мама твоя говорила.

Улыбка исчезала, но, погруженная в свою беду, Маргарита Эдуардовна чужую не чувствовала. А Тарас и правда был в беде. Весна промчалась со скоростью света. Лишенный аккредитации колледж заранее одобрил все дипломные работы несчастных своих студентов и освободил от необходимости просиживать время на парах, и Тарас ринулся на поиски работы. Или это работа ринулась его искать.

– Что ты снимаешь-то хоть? – не могла понять Кира, когда он валился на диван совсем без сил.

– Все, – честно признавался Тарас, мысленно прикидывая, сколько сумел заработать на очередном бэкстейдже очередной съемки очередного блогера.

Кира вздыхала, гладила его по голове, осторожно перебирала волосы холодными пальцами. Эти пальцы хотелось целовать. Нежными, быстрыми поцелуями. От кончиков к ладони. И вверх по запястью до сгиба локтя. И выше к плечу до ключичной впадинки. Согревать кожу дыханием, щекотать бородой, утыкаться носом. Почему с другими все это было так просто? Подразумевалось само собой. Если валишься рядом с кем-то на диван. Если позволяешь гладить себя и жалеть. То за поглаживаниями этими обязательно следует поцелуй. И не один. И не только. С кем угодно, только не с Кирой. От мысли, что она оттолкнет его, вскинется возмущенно – мол, совсем кукушкой поехал, Мельников, – становилось тошно. И Тарас принимался говорить о работе, заслоняя словами неясные свои страхи.

Всем теперь нужен был контент. Сопровождение, обзоры, румтуры и лукбуки, проморолики, клипы и визитки. Тарас только и успевал, что ездить из точки А в точку Б с техникой наперевес. Но на главное денег все еще не набралось, а время шло.

– Ну что, повестку еще не прислали? – поинтересовался отец в конце августа, и Тарас закашлялся от неожиданности.

– Так в октябре, – промямлил он и перевел разговор, а потом передал маме трубку и ушел к себе, плотно закрыв дверь.

От отжиманий становилось легче. Страх отступал, стоило телу поднатужиться и выдать еще три подхода по тридцать. Но проблему это не решало. До призыва оставалось меньше двух месяцев, и Тарас все чаще залипал в сети, с болезненным удовольствием отыскивая самые страшные армейские новости. Где кого довели, кто кого застрелил. Там дедовщина, тут вспышка пневмонии. Вон ту часть закрыли на карантин. В этой довели до петли новобранца. Тарас листал новости страницу за страницей, не замечая, что новостями они уже не были. Если случилось в 2005 году, то и в 2019-м повторится легко. Уж с ним-то точно. С рохлей Мельниковым, с добряком Мельниковым, вечно попадающим во всякую лажу.

Чтобы успокоиться, Тарас проверял баланс карточки. Сумма копилась с весны, радовала нулями, обещала, что решит за него все проблемы. Тарас ложился на пол и начинал отжиматься снова, пока грудь не стискивало болью, предательски бьющей под левую лопатку. Даже Кира, ушедшая с головой в собственную печаль, тянула его к врачу.

– Чахнешь над златом, как Кощей, – ворчала она, пока Тарас пытался отдышаться, неловко спрыгнув с турника во дворе. – Лучше бы в больницу сходил. Тебе и так отсрочка положена.

– Ага, положена и гвоздем прибита.

В отсрочку Тарас не верил. Врачиха сказала четко – осенью выдадим тебе берцы с бушлатом, и вперед, рядовой Мельников, возвращать долг, который не брал. Зато брал работу. И еще. И еще. Тряс все каналы, переспрашивал знакомых, не нужен ли качественный контент. У вас блог? Вам нужен контент! У вас магазин? Давайте новую коллекцию подснимем? Вы актер? Срочно делаем визитку. Между съемками Тарас рассылал резюме и начинал обзвон по тем, кто мог свести его с клиентами.

– Слушай, есть один тип, – неуверенно сказала Вера Деточкина.

Они учились вместе, даже встречались пару недель. Говорили о кино, Вера им горела и ходила смотреть, как снимают короткий метр настоящие творцы, а не ремесленники от камеры. Потом один из таких творцов позвал Веру выпить кофе, и она перестала отвечать на звонки. Тарас не особенно расстроился – дело житейское, но слышал, что с творцом Деточкина не ужилась, зато осела в его команде, набралась опыта и устроилась на денежный проект – чем не повод смахнуть пыль со старого знакомства?

– Что за тип? – тут же подхватил Тарас.

– Он вообще медийный, но хочет какой-то треш. – Вера вздохнула. – Давай встретимся, обсудим?

– Без проблем, душа моя. Куда ехать?

Вера дожидалась его в веганском кафе на «Пушкинской». Мешала длинной ложкой какое-то зеленое месиво и выглядела уставшей. Тарас ее, конечно, обнял, расцеловал в обе щеки, похвалил короткую стрижку и странное платье с двойным подолом. Вера тут же расслабилась, заулыбалась, оглядела его с интересом.

– Ты прям здоровяк теперь.

– Вашими молитвами, – расцвел Тарас, но тут же перешел к делу: – Так что за тип?

Вера отставила в сторону чашку с месивом и картинно закатила глаза.

– Южина знаешь?

Тарас оторвал взгляд от линии, которой ее тонкая шея переходила в открытое плечико, и переспросил:

– Южина? Который блогер?

Она кивнула:

– Знаю, конечно. А что?

Человек, у которого восемьсот тысяч подписчиков, был не из лиги Тараса, таких заказчиков он даже не рассматривал.

– Вот он ищет себе оператора на проект.

– И что? Очередь еще не выстроилась?

Вера поджала губки. Ей очень шла темная помада. Только с правого уголка она чуть смазалась, Тарасу захотелось стереть ее пальцем, и он точно знал: если потянется, Деточкина против не будет. Она не Кира. С ней такое можно.

– Он сам не знает, чего хочет. Я вообще этот его проект не поддерживаю, но команду обещала найти. Вот ищу теперь.

Помада сразу отошла на второй план. Вместе с уголками губ. Голым плечом. Шеей. И вообще всей Верой, которая смотрела на него с живым интересом.

– А я при чем?

– Ну-у… – Вера улыбнулась. – Ты хорошо снимаешь, но не из тусовки. Можно попробовать предложить ему тебя.

– Давай попробуем, – сказал Тарас и заказал себе такое же зеленое месиво, чтобы не отставать.

Привкус шпината оставался во рту, пока он не умял половину тарелки жареной картошки с мясом. Деточкина предложила встретиться завтра, ближе к вечеру, обсудить работу, а там уже как дело пойдет. Тарас представлял, как это дело может пойти, но приехал к Кире, и мысли сами собой повернулись в другую сторону.

Кира суетилась на кухне – маленькая, взъерошенная, вся сплошные углы и черточки. Кажется, она мерзла. Голые руки были в гусиной коже. И глаза – такие темные и несчастные, вот-вот заплачет.

– Там режиссер нужен, – неожиданно для самого себя сказал Тарас. – Я чего думаю… Может, возьмешься?

Про режиссера Вера не говорила, да и толком не описала проект, зато начала вспоминать учебу, сыпать старыми шуточками и смеяться чуть громче, чем те заслуживали. Но какой документальный фильм без режиссера? Даже если к полноценному документальному добавляется уточнение «псевдо». Особенно если добавляется. Так что режиссера нужно было искать. А потом Кира ляпнула злую ерунду про Эдика, и Тараса осенило.

– Издеваешься, да? – устало спросила она.

Тарас выставил на сушке тарелки, разложил на салфетке две ложки, вилку и нож, налил себе воды из фильтра и только потом ответил:

– Нет. Ты учишься на режиссера. Мне нужен режиссер. Все логично.

Кира склонила голову набок и уставилась на Тараса.

– Я не учусь на режиссера, а только начала на него учиться. Ушла вот с установочной лекции. Замечательное начало.

– Не нагнетай, а. Тебе сколько баллов за вступительный проект дали?

Кира поморщилась:

– Ну десять.

– Из скольких? – не отставал Тарас.

– Из десяти. – Она уже улыбалась.

– Вот и не гунди.

Тарас перевернул стул и сел, облокотившись на спинку.

– Нужно будет снять заброшку какую-то. Вроде как документалка, но специфическая.

– А что за заброшка? – оживилась Кира.

– А это самое крутое. – Тарас многозначительно помолчал. – Ховринская больница. Слышала?

Кира вопросительно приподняла брови, но тут же вспомнила:

– Это огромная такая? На севере?

Тарас кивнул и потянулся к вазочке за печеньем.

– Не жрал бы ты мучного, дружок, – хлопнула его по руке Кира. – Так больница эта лет сто уже стоит пустая, что там снимать?

– Не сто, а сорок. – Тарас отодвинул вазочку подальше и вздохнул. – Вот поэтому и документалка, но не совсем. По желанию заказчика, короче.

– А заказчик-то кто?

Тарас потер ладонью лоб, набрал воздуха и выпалил:

– Южин.

Кира округлила глаза и беззвучно расхохоталась.

– Это который с ютуба? Мерзкий такой?

– Да?

– Ты еще с ним в комментах цапался?

– Да.

– И ты согласился его снимать? – Кира продолжала сдавленно смеяться, у нее даже ресницы слиплись от слез.

«Хоть повеселил», – подумал Тарас, но все-таки ответил:

– Он деньги предлагает. Очень хорошие деньги.

Кира тут же оборвала смех, села ровнее.

– Сколько?

– Тебе бы хватило нанять Эдику сиделку на пару месяцев, – предположил Тарас. – Маму бы разгрузила. И себя.

Кира заправила волосы за уши, глянула на него цепко.

– А ты бы с армейкой разобрался, так?

Тот кивнул.

– Значит, пошли удалять комменты, – сказала Кира и решительно поднялась.

– Какие? – не понял Тарас, но послушно встал.

– Из-под видео заказчика, дубина, – хмыкнула она и выскользнула в коридор.

ЮЖИН

– На самом деле все просто. Забиваете в поиске нужный город, и платформа сама найдет для вас самые дешевые билеты, – протараторил Южин, не сводя глаз с кругляшка фронтальной камеры. – А если вы введете промокод UGIN, то получите дополнительную скидку на первый заказ.

И все-таки глянул вниз – сколько секунд набежало, поместится в одну сторис? Секунд было пятнадцать – самое то, но ушедший из фокуса взгляд испортил весь дубль. Смотреть нужно было только туда, чтобы зрители, – а их будет много, должно быть много, и даже еще больше – чувствовали, что всю эту рекламную хрень говорят лично им, несут на блюдечке с каемочкой: на, бери скорее, заказывай билеты, лети в Ригу за три тысячи четыреста рублей в одну сторону, будет тебе счастье, мой юный друг. Если мама отпустит. И даст три тысячи четыреста рублей на билет по промокоду.

Южин швырнул телефон на диван, но переборщил, тот стукнулся о стену и упал на пол. Первым порывом было проверить, не лопнул ли экран, но раздражение копошилось внутри – если еще и телефон разбился, то и взвыть можно. Южин закрыл глаза и откинулся на спинку кресла, потерся затылком. Уложенные гелем волосы скрипнули. От этого звука зачесалась левая ладонь. Южин поскреб ею по шершавой ручке кресла. Чесаться перестало, потом стало больно. Южин все скреб и скреб, пока не почувствовал, как по руке потекла кровь. Вот бы можно было просто сидеть, ждать, пока вся она вытечет, оставит его, обмякшего, посреди комнаты с видом на самый центр Москвы. Или нет, зачем так долго. Просто встать, распахнуть окно. Двадцать второй этаж – это не шутка. Ветер тут же выбьет дух, заслезятся глаза, если не видишь высоты, совершенно не страшно в нее шагнуть.

Брошенный на произвол судьбы телефон слабо пискнул. Южин открыл глаза, глянул на ладонь – чуть покраснела от трения, но никакой крови, – разумеется, откуда кровь? Поднялся, обошел ядовито-зеленый диван и опустился на приглушенно-зеленый ковер. Телефон расцветки «серый космос» послушно распознал хозяина по лицу и расцвел десятком уведомлений. Южин смахнул их все. Предложения, интеграции, дебильные закрытые чаты со сплетнями, помощница что-то строчит про дедлайн, который всегда горит. А письма нет. Точнее, есть, сколько хочешь, хоть зачитайся, но официального ответа на официальный же запрос никто так и не прислал.

– Вера, уточни еще раз, пожалуйста, что там с контактом в Ховрино, – попросил Южин помощницу голосовым сообщением, потому что пальцы еще немного дрожали.

Вера Деточкина, нанятая им девочка с хваткой саблезубой белки, тут же появилась в сети, прислала кивающий смайлик, но добавила: «По билетам надо отчитаться до восьми вечера. Пришли видео».

Южин представил, как неодобрительно приподнимается ее верхняя губа с вечно смазанной темной помадой. Потуги получить разрешение на съемку в заброшенной больнице Деточкиной воспринимались как дурацкое ребячество, не больше. К тому же вредное. У них и так сроки сдвигаются вечно, заказчики дергают, штрафы капают. А ему, видите ли, понадобилось в бомжатник какой-то поехать. Так еще и закрытый для посещения.

«Слава, я все понимаю, но надо делать обзор на зубную щетку, лучше вписать ее в обещанный еще два месяца назад румтур, – не унималась Вера. – Давай наметим даты».

Южин положил телефон на стол и задумчиво показал ему средний палец. Сам, конечно, виноват. Нечего было объявляться. От Деточкиной он начал скрываться еще на той неделе. Пока она бегала за ним с требованием прямо сейчас утвердить пост и выбрать к нему фотографию из трех представленных, Южин еще храбрился, но когда сама назначила встречу и приехала на нее без четверти одиннадцать, наглая, словно танк, то злость поднялась с нижних этажей в верхние – к самой макушке, уложенной гелем.

– Какого черта, Вер? – только и смог пробормотать он, а на столе уже веером разлеглись бумаги.

– Здесь предложения по интеграции на месяц. Тут контент-план и тексты по нему. Это расписание съемок, – бормотала она и все накладывала листки поверх других, уже перечисленных.

Южин вяло потыкал пальцем, поставил две подписи, покивал, не слушая. Он больше не злился. Он вообще ничего не чувствовал. Ему хотелось спать. И чаю с лимоном. Деточкина собирала бумажки с убийственной неторопливостью, довольная, будто ей медом было помазано на каждом утвержденном пункте. Одернула платье, слишком короткое для деловой встречи. Бодро поинтересовалась:

– Подумай, может, ты еще что-то хочешь?

«Сдохнуть», – подумал Южин, но молча замотал головой. Двусмысленность вопроса тут же померкла, Деточкина сникла, но все-таки принялась набрасывать варианты:

– Может, связаться с кем-то? Провести первичные переговоры? Или спланировать поездку… Можно подключить спонсоров. Билетные агрегаторы опять же… Да, поездка – это было бы здорово. Ты что-нибудь планировал?

– Да, – вдруг сказал Южин. – Мне нужно в Ховрино.

Вера расплылась в улыбке:

– Вызвать такси?

Но Южин уже ее не слушал, он подобрался и начал судорожно соображать.

– Уточни, открыта ли территория Ховринской больницы.

Вера глянула на него озабоченно.

– Ты заболел? Давай я позвоню своему доктору… У меня папа в Боткинской работает.

Южин нервно щелкнул пальцами.

– Ховринская заброшенная больница. ХЗБ. Слышала?

Она приподняла брови, но ничего не сказала, сразу принялась ожесточенно гуглить.

– Да, вижу. Остановленная стройка объекта. Еще в 1985-м. Так и стоит. Пока.

– Ее сносят, – отрывисто перебил Южин. – Скоро. Узнай, можно там снимать?

Деточкина отложила телефон, черкнула в пухлой записной книжке. Задачи она всегда конспектировала от руки. Зато схватывала их мгновенно.

– Что ты там хочешь снять? Документалку про снос?

Южин поджал губы. У него не получалось облечь в слова свою цель. Найти для нее определение, которое бы не звучало глупо, странно, неуместно даже. Что тебе там надо, Слава? Что ты там хочешь найти? Что ты там забыл вообще? Потерял чего? Дэна. Дэна Южина он там потерял. От одной только мысли этой нестерпимо жгло в горле. Как объяснить это воинственной белочке?

– Документалку, да, – согласился Южин. – Типа того.

Вера задумалась.

– Не могу так с лету сообразить, кого в этот материал подвязать. Надо целевую аудиторию прощупать. Может, тему прогнать по фокус-группе…

Южин почти слышал, как щелкают в ее голове шестеренки. Все быстрее и быстрее. Чтобы прервать их, он встал с дивана и пошел ставить чайник.

– Кофе будешь? – спросил он через открытую дверь.

Вера очнулась от своих раздумий, моргнула пару раз, возвращаясь в реальность.

– Ромашковый чай, пожалуйста, – пробормотала она.

Южин хлебал растворимый кофе и смотрел, как Деточкина накидывает смету проекта с кодовым названием «ХЗБ». Сумма получилась весомая. Но две запланированные рекламы покрывали ее с легкостью, которой можно было бы позавидовать. Южина же мелко потряхивало от злости. Отданная в цепкие руки Веры идея, неподъемная по болезненности и обреченности, мигом потеряла всякий смысл. Зачем идти туда – в место наивысшего страха, если там придется рекламировать онлайн-стрелялку и спортивные рюкзаки?

– Значит, в команде будет одиннадцать человек плюс координатор, – бормотала Деточкина, покрывая бумажку аккуратными буквами.

«Замолчи! Перестань! Забудь!» – думал Южин, но так и не смог сказать это вслух.

Уже стоя в дверях, Вера продолжала накидывать идеи, превращая замысел Южина в продукт, который можно будет легко и выгодно продать.

– Я уточню, что там по разрешению на съемку, – пообещала она. – Завтра уже будет инфа.

И ушла. А Южин сполз с дивана на пол и долго лежал так, наблюдая, как темнеет небо за панорамным окном.

⁂

В пустом кабинете рентгенолога стоял только придвинутый к стене малярный стол, грубо сколоченный из досок. Южин подошел к нему, толкнул легонько, тот недовольно скрипнул в ответ.

– Не трогай! – неожиданно звонко вскрикнул Костик. – Не надо тут ничего трогать. Пойдемте скорей.

Пересек кабинет и вышел через дверной провал в плохо освещенный коридор. Южина уже начало укачивать от однообразия их маршрута. Из кабинета в коридор, из коридора в кабинет.

– Куда мы сейчас? – спросил он, догоняя проводника. – Ты обещал, что спустимся в морг.

Костик зыркнул через плечо.

– Морг не здесь. И я его не обещал, – помолчал. – Он в подвале западного крыла. Нужно пройти на третий этаж, там по переходу и вниз. Запомнил?

Южин кивнул, хотя бормотания проводника отскакивали от него, как мяч от стены. Пока он шел вперед, то жадно оглядывался, пытался понять, что манило сюда всех этих сталкеров, истоптавших бетонные полы до густой пыли. Пытался, но не понимал. Позади него сопели и переговаривались. Оператор, которого Южину всучили по знакомству, притащил за собой нескладную девицу, вид которой источал исключительное пренебрежение к происходящему.

«Лицо попроще сделай, я тебе за это плачу такто», – все порывался сказать ей Южин, но сдерживался.

В побитом временем и бомжами здании лучше не ссориться с теми, кто будет тащить тебя к выходу, если угораздит подвернуть ногу. Южин глубоко вдохнул, чтобы успокоиться, но пыль защекотала в горле, он чихнул, потом еще раз. Резкий звук разнесся по коридору. Костик замер, вжал голову в плечи. Южин налетел на него и чуть было не упал.

– Ты чего, блин? – недовольно начал он, но проводник вскинул руку – тихо!

– Нельзя здесь так, – зашептал он. – Надо незаметно пройти до лестницы, понятно?

– Сторож, что ли, услышит? – прогудел Тарас, подходя ближе. – Откупимся, если что.

– Не сторож, – одними губами ответил Костик.

– А записываться как будем? – отстраненно поинтересовалась девица. – Тоже шепотом?

– На третьем уже безопасно, скорей.

Костик поспешил дальше, нелепо подгибая колени.

– Просто заплатим сторожу, делов-то, – хмыкнул Тарас.

«Ага, будто ты платить будешь», – подумал Южин, но снова промолчал. Если кто и дотащит его с переломанной ногой к выходу, то уж точно не девица с мальчишеским именем Кира.

– Пока светло, можно снять проходку по коридору, – откликнулась она, будто услышала.

Южин пожал плечами, сбросил рюкзак и встал к ней спиной, дожидаясь, пока Тарас водрузит камеру на палку переносного штатива. Костик пару раз оглянулся, чуть замедлился.

– Я вас на лестнице подожду, – громким шепотом сказал он и скрылся в боковом ответвлении прохода.

Идти нужно было медленно, но деловито. Наступать сначала на пятку, потом перекатываться на носок. Южин давно научился этой походке – главное, не горбиться и не спешить. Можно чуть оглядываться, только ни в коем случае не озираться. Заинтересованность, а не испуг. И уж точно никакого разочарования со скукой.

– Снимаем, – оповестил его Тарас, и Южин медленно зашагал мимо заколоченных окон в сторону лестничного пролета, скрытого от глаз повисшей на одной петле дверью.

В южном секторе дверей сохранилось больше, чем в северном. Одни покосились, другие исправно перекрывали путь в боковые кабинеты. Южин скользил по ним взглядом, особенно не фокусируясь. Он рассчитывал, что сохраненная обжитость места добавит кадру атмосферы, но невозможность удостовериться, что за закрытой дверью нет никакой опасности, нервировала. Вдруг там прячется кто-то? Пропитой бомж с розочкой от бутылки. Или нарколыга в ломке. Или что-то смутное. Вон, за одним из сбитых порожков как раз мелькает. Если скосить глаза, можно вычленить из общей полутьмы притаившуюся тень – скрючилась на корточках, склонила кривую голову, наблюдает. Моргнешь – и нет никого.

Тишина, которую нарушали только его шаги, быстро стала тревожной. Южин шел и прислушивался. Шел и злился на себя. Шел и хотел, чтобы его одинокая проходка скорее завершилась. Сколько еще можно снимать, как он идет? И почему коридор не заканчивается? А как Тарас его снимает? Идет следом? А шаги? Отчего слышны только его, Южина, шаги? Может, эти двое его бросили? Или пошутить решили? Спрятались и ждут теперь, когда он поймет, что никто его не снимает. Что здесь вообще никого нет. Или есть, но не те, с кем он сюда приперся. Угораздило же, а?

Южин все порывался обернуться и проверить, что Тарас продолжает его снимать. Только проходку тогда пришлось бы начинать заново. А сумрачный коридор хотелось покинуть. И скорее. Поэтому Южин продолжал идти до самой лестницы.

Костик дожидался их, сидя на верхней ступени. По его напряженной спине было ясно, что оставаться здесь ему не хочется до судороги в плечах.

– Пойдет, – наконец подал голос Тарас.

Южин рывком повернулся к нему. Все это время плотно сбитый оператор шел следом за ним и теперь оказался так близко, хоть носом утыкайся в его широкую грудь.

– Отлично, а то коридор этот уже в печенках сидит, – недовольно пробормотал Южин. – Куда теперь? Наверх?

Костик вскочил и раскрыл было рот, чтобы ответить, но так и застыл, испуганно уставившись на остальных. Южин успел испугаться до того, как услышал причину испуга. За дверью, отделяющей их от коридора, возилось что-то большое.

– Это что там? – испуганно выдохнула Кира.

В ответ ей раздался утробный рык.

На побелевшем лице Костика проступили красные пятна. Он приложил палец к губам и начал медленно подниматься по лестнице спиной вперед. Южин завороженно смотрел на него – только бы не начать прислушиваться к тому, что цокало когтями за дверью.

– Собака. Уходим. Быстро, – не сказал даже, а прошелестел Костик, развернулся и бросился наверх, а Южин ринулся за ним.

Подняться на два пролета вверх, и никакая зубастая тварь не отыщет. Всего два пролета. Ну, сколько это ступеней? Штук тридцать? Ерунда же. Собак Южин не боялся. Маленькие и милые в вязаных свитерках. Или добродушные крепыши с огромными ушами. Любые, только бы не бездомные, блохастые и голодные, бродящие по заброшке. Бешеные к тому же. Точно бешеные. Оставалось ступеней двадцать пять, когда Южин спиной почувствовал какое-то копошение. Он оступился и упал бы, но успел схватиться за хлипкие остатки перил.

– Вы чего там тупите, наверх надо!

– Рюкзак, рюкзак остался там, – бубнил Тарас, около него топталась перепуганная Кира.

Южин сжал зубы, чтобы не закричать. Ну какой же тупица, а? Какой же непроходимый тупица. За дверью цокало и поскуливало, потом замолкало, и снова раздавался рык. «Целая стая», – понял Южин и опустился на ступеньку.

– Я, пока снимал, бросил его, чтобы плечи не оттягивал, – так камера меньше трясется, – виновато объяснил Тарас. – Не успел вернуться…

– А ты куда смотрела? – не выдержал Южин. – Ты же у нас режиссер, какого черта я тебе плачу?

Девица вскинула на него глаза, слишком темные для ее блеклого лица, поджала губы. И удивительным образом стала похожа на своего бородатого приятеля. Родственники они, что ли?

– Я ролик режиссирую, а за реквизитом пусть помощница твоя следит. Кстати, где она?

Южин чертыхнулся, но промолчал.

– Надо возвращаться! – решил Тарас.

В ответ ему глухо зарычало, потом болезненно взвизгнуло, послышался шум собачьей свары. Южин прижался лбом к холодной стене.

– Ну и что делать будем? – спросил Тарас. – Эй, проводник, часто тут собаки тусуются? Как нам их обойти-то?

И все это шепотом, громким настолько, что за дверью подозрительно затихло.

– Никак не обойти. – Костик успел подняться на третий этаж, а теперь медленно спускался, утирая вспотевший лоб. – Только если отвлечь их.

– Отвлечь? – Южин обернулся к нему. – Их там стая целая. Они тебя разорвут.

– А чего это меня? – обиженно переспросил Костик.

«Потому что я и тебе плачу», – хотел ответить Южин, но Кира его опередила:

– Потому что мы все тут в товарно-денежных отношениях, – процедила она с отвращением, будто не взяла аванс за не оказанную еще услугу с завидной легкостью. – Господин блогер тебе заплатил, так что иди отгоняй собак. А сожрут – так несчастный случай, да?

– Ты чего взъелась?.. – начал Южин, но с обратной стороны дверь толкнули, та скрипнула и почти поддалась, пахнуло влажной псиной.

На секунду Южину показалось, что в щель между хлипкой дверью и стеной вот-вот просунутся длинные призрачные пальцы того, кто наблюдал за ним из боковой палаты. И дверь распахнется, впуская к ним нечто сотканное из сумрака и пыли, собранной по углам. Местный сторож, обещанный Костиком. Кривоватый слепок человеческой тени, обратившей внимание на непрошеных гостей ХЗБ.

– Держи! – взвизгнула Кира, возвращая Южина к реальности.

Тарас навалился, дверь под ним совсем уж отчаянно скрипнула. В ответ залаяли, но как-то нерешительно. Южин выхватил из кармана ключи и со всего размаху ударил ими по перилам. И еще. И еще. Пронесся вверх по лестнице, молотя железом по железу. Пролет разнес шум эхом, превратил его в грохот. В коридоре взвизгнули испуганно, отдаляясь, зацокали когтями. И смолкли.

Южин остановился на самой верхней ступени. В воцарившейся тишине было слышно, как тяжело дышит Тарас. На шее у него очертились жилы. Он стоял с закрытыми глазами, прислонившись к двери спиной, а Кира осторожно гладила его по локтю. Со спины ее можно было принять за мальчишку. Короткая стрижка – волосы темные, чуть вьются, узкие бедра, спрятанные в мешковатых джинсах, край футболки выбился из-под кофты с капюшоном. Но Тараса она успокаивала абсолютно женскими, нежными прикосновениями. Точно не родственники. Южин сплюнул под ноги.

– Долго еще тут торчать будем? – спросил он. – За рюкзаком мне, что ли, идти?

Костик встал рядом с ним и живо закивал, мол, надо идти. Кира глянула на них коротко, отодвинула обмякшего Тараса и проскользнула мимо него в приоткрытую дверь.

Южин слышал, как она идет по пустому коридору. Гулкие шлепки подошвы о бетон. Все дальше и дальше. Прямо туда, где ждала их призрачная тень сторожа. Сидела на корточках, прислонившись скособоченным плечом к стене. Пересыпала кирпичную крошку из одной бесполой ладони в другую. Южин чувствовал, как по спине бегут мурашки, – слишком длинный коридор, слишком напряженная тишина, слишком медленные шаги. А потом и они прекратились.

– Что? – только и успел спросить Южин, беззвучно разевая рот.

И Кира закричала в ответ.

⁂

– Слушай, ну тут ничего не поделаешь. – Вера скорбно опустила уголки губ и стала похожа на Пьеро из советского фильма. – Если нет разрешения, то снимать нельзя ни в коем случае.

– Почему? – спросил Южин, откидываясь на спинку кресла.

Они сидели в «Кофе Бине» на «Белорусской». Деточкина заказала себе капучино на миндальном молоке и старательно переложила пышную пенку из чашки на тарелочку. Вид у нее при этом был такой, словно она выдавила прыщ. Или рассматривала целлюлитную ямку на ягодице. Южин положил в свой сладкий черный кофе с карамельным сиропом еще две ложки сахара и сделал большой глоток, глядя ей прямо в глаза. Углеводная бомба с трудом протиснулась по пищеводу, но оно того стоило. Деточкина смутилась, отвела глаза первой, сделала осторожный глоток низкокалорийной бурды и повторила:

– Без разрешения снимать нельзя.

– Почему?

– Если туда не пускают, значит, постройка в аварийном состоянии. Это опасно. И глупо.

– Почему?

Она задержала на нем взгляд, но заставила себя улыбнуться.

– Потому что бессмысленно. Мы не сможем выложить этот ролик на ютубе.

– Почему?

Вера закусила губу.

– Его удалят в течение первых же суток.

Южин вытянул ноги, уселся поудобнее и спросил:

– Почему?

– Кто-нибудь обязательно пожалуется модераторам, – резче и быстрее, чем обычно, ответила Вера.

– Почему?

– Потому что. – Она шумно втянула воздух. – Обязательно кто-нибудь будет в курсе, что разрешения на съемку в этой заброшке не дают.

– Почему? – Южин глотнул еще кофе.

– Думаешь, из трехсот тысяч человек, которые успеют посмотреть ролик за первые десять часов, не будет ни одного, связанного с администрацией Ховринского района? Будет!

– Почему?

К столику подошел официант – высокий парень с выбритым виском, – наклонился, чтобы забрать тарелку с оплывшей миндальной пенкой, Деточкина швырнула поверх скомканную салфетку. Пенка брызнула в стороны, испачкала фирменную рубашку официанта. Тот пробормотал что-то и отошел.

– Потому что тебя смотрит чертова туча народу, большая часть – москвичи. Если хочешь, я запрошу детальную статистику, сколько из них проживает на севере Москвы. – Вера замолчала, пригладила и без того гладкие волосы. – Давай отложим твою идею на время, я попробую поискать варианты. Возможно, получится договориться. Но позже. Так будет правильнее всего.

Южин не успел ответить, но Вера поняла по его лицу, что сейчас прозвучит.

– Почему? – все-таки спросил он, наблюдая, как на длинной шее Деточкиной начинают расползаться красные пятна.

– Потому что съемки в долбаной заброшке, полной бомжей, влетели бы нам в копеечку, – отчеканила она. – А ни один адекватный рекламодатель не стал бы вкладываться в ролик, который удалят меньше чем за сутки. Объяснить почему?

Южин покачал головой, скучающе посмотрел в окно. Грузинский Вал поблескивал огоньками, в вечерней пробке гудели машины, среди них тяжело толкался двухэтажный автобус. Южин не смог бы объяснить, что за смутная тоска кольнула между ребрами. Уехать бы. Сесть в автобус, хорошо если повыше и на переднее сиденье, чтобы дорога стелилась где-то внизу, а перед глазами было небо. И ехать не важно куда. Главное, уехать отсюда.

– Давай будем разумными, хорошо? – Вера уже успокоилась и накрыла его руку своей сухонькой ладошкой. – Это была бы интересная работа, да. Но денег она бы не принесла… Честно, ну кому может быть интересна недостроенная больница, а? – Она фыркнула. – Такая глупость. И не в тренде вообще.

– Почему? – не отрывая глаз от автобуса, спросил Южин.

Вера помолчала, но ответила беззлобно.

– Ну, это неинтересно. Об этом нечего рассказать. И картинка там была бы блеклая. Бомжи эти… Социалка – это вообще не твое, Слав. Тебе на нее никто денег не даст.

– Почему?

Автобус наконец проехал через перекресток и поддал газу. Южин отвернулся от окна и уставился на руку Деточкиной поверх своей. Она тут же убрала ее и спрятала под столом.

– Не твоя тематика. Ты скорее про развлекательный контент. Стримы – это твое. Обзоры на комиксы с киношками про супергероев? Точно твое! – Она уже улыбалась, окончательно успокоившись. – Но московский недострой, где сектанты тусовались? Нет, это твой личный бренд не поддержит. – Посмотрела на него почти игриво. – Спросишь почему?

– Ничего спрашивать я больше буду. – Южин вытащил из кармана смятую купюру, бросил на стол. – Вставай, Вер, мы сейчас с тобой пойдем.

– Куда? – спросила она, потянулась за сумкой.

– Я домой, а ты к черту.

Южин схватил куртку с крючка колченогой вешалки и выскочил из кафе. Деточкина догнала его на парковке. Запахнула длинный пиджак, отвела глаза.

– Если тебе очень туда надо, то иди, – нехотя проговорила она. – Но без коммерции. Мы ее не окупим. – Подумала немного. – И я туда тоже не попрусь. У меня парень школьный был повернут на долбаных заброшках, я всего этого уже наелась.

Южин расспрашивать не стал, попросил:

– Ты мне только команду собери. Но не из своих, ладно? Сторонних ребят, чтобы не разболтали. Оператора и помощницу.

Деточкина закусила губу, покивала.

– Договорились. Только с разрешением на съемки не помогу, сразу это учти.

– Разберусь, – пробормотал Южин. – Есть у меня пути, – похлопал по карманам, нащупал мобильник. – Ладно, поеду.

– Давай, – откликнулась Деточкина и наконец посмотрела на него. – Никогда больше таким тоном со мной не разговаривай. Иначе уволюсь.

Развернулась и пошла обратно к кафе, полы пиджака киношно хлопали ее по бедрам.

2. Пропала собака

КИРА

– Не, он тупица, это невозможно смотреть. – Кира отвернулась от экрана. – Вот почему фигню творит он, а стыдно мне?

– Это называется «испанский стыд», – задумчиво проговорил Тарас, пролистывая комментарии под видео.

Названное многообещающе – «Симулятор выдавливания прыщей. Южин давит – ты смотришь», оно было абсолютно тем, что заявлено: в руках Южина поскрипывала мягкая розовая подушка, вся в мелких дырочках; стоило надавить на них, как наружу вытекала струйка белесого вязкого вещества. Самого Южина видно не было, зато слышно, как он восхищенно постанывает, хохочет и повторяет: «Вот это брызнуло! Вы видели, как брызнуло?»

Видео посмотрело четыреста семьдесят три тысячи человек. Большой палец вверх поставили почти все, а вниз – всего сто тридцать самых сознательных. Кира закатила глаза. Тупицы. О каком искусстве тут может идти речь, если за три недели просмотров эта гадость так завирусилась?

– В его защиту скажу, что заказать такой симулятор, – Тарас хохотнул, – Южина попросили его зрители. Прямо голосование было.

– А какие еще варианты? – Кира откинулась на диван.

– Либо давить прыщи. Либо в метро подкладывать под пассажиров подушку-пердушку.

– Очаровательно, – выдохнула Кира и закрыла глаза. – Нашел коммент?

– Ищу, – пробормотал Тарас. – Там что-то про умелые руки, привыкшие давить, пока не брызнет.

Кира фыркнула. Лежать так, чувствуя боком тепло Тараса, его запах – цитрусовый одеколон, мятный шампунь, легкая отдушка футболки, кажется лаванда, было спокойно и привычно. Кира уткнулась носом в его плечо, губами прикоснулась к коже. Тарас не почувствовал. Или сделал вид. Кира потерлась об него щекой. Тот повел плечом, но от компьютера не оторвался. Кира вздохнула, отодвинулась и притихла. Их близость дарила ощущение дома, куда большее, чем стал приносить Кире сам дом. Стены давили на нее с четырех сторон. Кира распахивала окно, но сквозняк беспокоил деда, тот начинал дергаться, поджимать ноги, бормотать недовольно:

– Дует, дует, Маруся, дует мне, сдует сейчас.

И мама тут же спешила закрыть все до малой щелочки, даже шторы задергивала.

– Ты не видишь, дедушке холодно!.. – раздраженно шептала она, округляя глаза.

Кира не отвечала, уходила к себе, подтыкала пледом дверь, открывала окна и стояла, всхлипывая, пока слезы не высыхали на щеках, оставляя пересохшие дорожки. Они потом сильно чесались, и Кира терла их до красноты. И в горле начинало першить, то ли от слов – обидных и злых, которые она сдерживала, то ли и правда от сквозняка, и дед был прав хотя бы в этом.

Рядом с Тарасом тяжелые мысли отступали, но приходили другие. Чем горячее становилась кожа Тараса под ее ладонями, когда они обнимались, – вроде бы случайно, ничего такого, просто дружеские объятия, – тем сложнее Кире было делать равнодушный вид. Хотелось стать еще ближе, не случайно мазнуть губами по щеке, а поцеловать. Не наскоро сцепиться пальцами, а идти, взявшись за руки, легонько сжимая их в подтверждение: мы вместе, мы на самом деле вместе, как друзья, но не только. Позволить себе это «не только». Прямо сейчас. Отпихнуть с его колен ноутбук, оплести шею руками, заставить посмотреть и увидеть, что они уже не дети из общей песочницы. И поцеловать его, дубину эдакую. Обхватить лицо за колючие щеки, выдохнуть горячо. Голову чуть влево, чтобы не столкнуться носами. Верхняя губа к верхней, нижняя к нижней. Сначала легко, потом крепче. Вдохнуть поглубже, приоткрыть рот, осторожно, чтобы зубы не клацнули, иначе станет смешно, и все закончится. Пусть не заканчивается. Пусть длится. Пусть дыхание тяжелей. Пусть его ладони лягут на полоску кожи, где задралась футболка, и медленно скользнут выше. Пусть станет горячо и щекотно. Пусть станет томительно и нечем дышать. Пусть…

– Нашел! – Тарас отсалютовал себе сжатым кулаком. – Блин, я там не только про умелые руки написал, оказывается…

Кира вздрогнула, жаркая дремота испарилась, оставив после себя кисловатый привкус стыда во рту.

– А еще что?

– Не важно, уже удалил… – Тарас покосился на нее. – Ты спишь, что ли?

Кира приподнялась на локтях. В голове шумело, затылок налился тяжестью. Кира села на диван, поправила волосы. Руки мелко дрожали. Она не поднимала глаз на Тараса, но чувствовала его напряженный взгляд.

– Тебе, может, водички?

Сон сменился удушающим жаром. Уютный кокон покрывала, запахов и тишины сдавливал и лип к вспотевшей коже.

– Мне надо выйти… – просипела Кира.

Тарас отложил ноут и отодвинулся – мол, выходи.

Кира вскочила на ноги, одернула задравшуюся футболку и лямку лифчика, что съехала почти до локтя. Ну и видок. Небось еще опухшая вся. Ошалелая со сна. Кира приняла максимально расслабленный вид.

– Мне по учебе надо. Только что вспомнила. – Придумать, что именно ей нужно, она не успела. – Короче, я скоро.

И рванула к двери.

– А Эдик как?

– Тихо, он же спит, – шикнула Кира, выскочила в коридор, влезла в кроссовки и оказалась в подъезде до того, как сама поняла, что сбегает.

На улице уже темнело. День сокращался пока медленно, чуть ощутимо. Но все-таки ощутимо. Углублялись тени, с северной стороны двора в трещинах асфальта собиралась вода, березки стояли еще зеленые, а тополя уже пожелтели, начали сыпать листвой, побитой темными язвами. Дед говорил, что тополь – самый труженик, заслоняет людей от выхлопов и прочей гадости, поэтому опадает первым. Кира наклонилась и подобрала засохший лист. Тот хрустнул в пальцах. Сжала посильнее, и он осыпался сухой пылью.

Можно было сесть на троллейбус и поехать к «Флакону» – выпить кофе, сжевать тост с ореховой пастой. Или пойти пешком в сторону Гончаровского парка, пусть хилого и реденького, зато тихого. Сесть на самую дальнюю лавочку, смотреть, как на опустевшие беговые дорожки выходят собачники, ведут на поводках маленьких собак и больших, лохматых и нет, в комбинезонах и ботиночках – неизменно верных и довольных жизнью псов разных калибров.

У деда была жестокая аллергия на шерсть, но Кира так мечтала о щенке, что они попробовали завести королевского пуделя, самого неаллергенного на свете, тот тыкался носом в Кирину ладошку и пыхтел. А потом пыхтеть начал дед, таблетки не помогли, пришлось вызывать скорую с уколом. Щенка тут же вернули заводчикам. Кира плакала, но не по утраченному влажному носу, а от испуга и жалости – у деда было такое бледное и виноватое лицо.

«Вот съеду и щенка заведу», – отстраненно подумала Кира.

Она уже привыкла к этим мыслям. Вот съеду и выкрашу стены в белый. Вот съеду и выброшу весь этот сувенирный хлам, хранимый мамой как реликвия. Вот съеду и смогу приглашать друзей. И парней тоже. Только парней и буду приглашать. Вот съеду и куплю постельное белье из вареного льна. Если уж приглашать парней, то пусть все будет как на фоточках из «Пинтереста».

На завтрак мятый авокадо с яйцом. Или свежая булочка и кофе, сваренный в турке. Одежда вся оверсайз, и никто не скажет: что ты в мешок опять нарядилась? Ночные тусовки за черно-белыми фильмами, разговоры о поэтах-диссидентах. Активизм. Выставки для своих. Покраситься в седой. Проколоть верхнюю губу изнутри, чтобы над зубами два серебряных шарика. Завести щенка. Будет маленький, белый и очень пушистый. Самый пушистый из существующих. Ходить с ним в дог-френдли кафе. Есть там запеченный батат и бургеры с соевыми котлетами. Жить как в удачной сторис из инстаграма-миллионника.

О дивный новый мир, на который нужны деньги. Хотя бы чуть-чуть, чтобы хватило на переезд. А там уже пойдет. Главное, заявить о себе, сделать что-то громкое. Срежиссировать видео тупого блогера, чья жизнь – белые стены, одежда оверсайз и два серебряных шарика над зубами.

Кира села на лавочку у незнакомого подъезда, до которого успела дойти, яростно шагая. По запросу «Ховринская заброшенная больница» поисковик выдал ей шесть тысяч ссылок. Кира щелкнула по первой и принялась читать.

Сухая сводка из «Википедии». Недостроенное здание в Северном округе Москвы. Строительство началось в 1980 году, было приостановлено в 1985-м. С этого момента больница оставалась бесхозной, здание постепенно разрушалось. В октябре 2018-го власти округа должны приступить к сносу.

Кира прикинула – меньше месяца. Если Южину и правда нужен этот ролик, то стоит даже не спешить, а бегом бежать, пока там все не оцепили.

«Википедия» была строга и лаконична. Окончательно стройку заморозили в 1992 году, к тому времени все корпуса больницы достроили и даже начали завозить технику. Официальной версией остановки работ на финальном этапе стала нехватка средств. Еще бы, страна развалилась, бюджет вместе с ней – откуда у столицы деньги на такую махину? К статье прилагалось фото, странная архитектура здания притягивала взгляд. Трехлучевая звезда с разветвлениями на концах. Массивная, будто вытесанная из бетона, больница хмуро смотрела провалами окон. На фото сверху особенно четко вырисовывалась ломаная форма трёхуровневых крыш.

Лечиться в ней точно не хотелось. Кира представила, как больного привозят к подножию бетонного чудища, а оно распахивает пасть, готовое поглотить любого ступившего на порог. Поглотить и запрятать в переплетении коридоров. И через них, как через каменное нутро, наружу – в патолого-анатомическое отделение. Вон, стоит чуть в стороне, соединенное с основным монстром двухэтажным переходом – то ли мостом, то ли кишкой.

Кира смахнула фото и принялась читать дальше. На следующем абзаце поняла, чем брошенная больничка могла привлечь Южина. Сталкеры – многочисленные подростки, полные дури и жажды приключений, – стекались к ХЗБ со всех концов Москвы. Еще бы! Такой простор для фантазии. Хочешь – разрисовывай стены граффити. Хочешь – жги мусор по углам. Ходи себе по пустым кабинетам, пугайся шорохов, глазей по сторонам. Легенды выдумывай таким же, как ты, идиотам на радость. Нападения, несчастные случаи, ограбления, какой-то малолетний дурак, упавший в шахту лифта. Такие истории Южину как котику сметанка.

Только что снимать там в голых стенах?

Кира закрыла «Википедию» и перешла по следующей ссылке, обещающей поведать самые мрачные тайны легендарного недостроя. На заглавном фото больница еще больше походила на декорации к фильмам ужасов. Сепия, наложенная на снимок, мрачно оттеняла выбитые окна и выемки балконов. Сваи, на которых больница стояла, казались слишком тонкими, похожими скорее на длинные лапы, чем на высокие первые этажи.

Статья не скупилась на эпитеты. Как только не называли больницу – «портал в ад», «источник зла», «проклятый дом, выстроенный на старинном кладбище». Автор упомянул военных, охранявших «стратегический объект» до августа 1991 года, и секретный морг, упрятанный в подвальных этажах глубоко под землей.

На фото пестрели неумелые граффити – черные кресты, кривые латинские буквы, что-то про mortem aeternam – вечную смерть, ожидающую каждого. А вот и обитатели заброшки: долговязые парни, кто в спортивных куртках с натянутыми к носу капюшонами, кто в черных плащах и масках – только бы мама не разглядела в мистическом герое недотепу-сына. Смотрится жутко, но по сути детский сад, штаны на лямках. Кира смахнула в сторону, полистала список статей и открыла наугад.

«Кладбище домашних животных» – возвестила ей очередная ссылка. И по телу пробежал липкий холодок. На смазанном снимке можно было разглядеть нечто, отдаленно напоминавшее собаку. Меховая тушка, вытянутые лапы, распахнутая пасть. А вокруг темная запекшаяся лужа. И подпись: «Потеряли собаку? Ищите ее в Ховринке».

Мимо промчался велосипедист, под колесами громко хрустнула ветка, и Кира вздрогнула, как от выстрела. Успело окончательно стемнеть. В парке включились фонари, запахло сыростью. Кира закрыла все вкладки. Тарас ей не писал, но зеленый огонечек у его аватарки мигал вопросительно.

«Меньше чем за стольник я туда не попрусь», – написала ему Кира.

«Разберемся, – тут же ответил Тарас. – Иди домой, шарлотка уже остыла».

⁂

Крик вырвался раньше, чем Кира поняла, что сейчас закричит. Обжигающей силы испуг ударил в лицо, как бьет порыв горячего воздуха, когда выходишь из стеклянных дверей метро. Глаза только и успели передать в мозг картинку увиденного, а тот выхватил из нее перекрученные проволокой тощие лапы, откинутую в сторону голову с распахнутой пастью и серый язык, удивительно длинный, вывалившийся прямо в битую крошку пола.

Кира кричала, отступая к двери, но продолжала смотреть, с пугающей жадностью вглядываться в мертвое. И когда в коридор выскочил Тарас, заслоняя собой от остального мира, глаза продолжали видеть собаку, брошенную посередине коридора, и лапы, которые ей связали проволокой, раздиравшей мех и кожу. Это мозг обрабатывал переданное ему, отпечатывал в памяти – смотри-смотри, Кира, смотри, тебе говорю, ты сама сюда пришла, вот и смотри теперь. Тошнота всколыхнулась в желудке, Кира сглотнула, уткнулась в Тараса и позволила увести себя к лестнице.

– Ничего-ничего-ничего, – бормотал он. – Не смотри только, нормально все, псина дохлая…

– Да знаю я, что она дохлая!.. – внезапно разозлилась Кира и села на ступеньку.

– Сумка-то где? – встрял Южин.

Тарас чертыхнулся, Кира задержала дыхание, она все ждала, что крик повторится. Только кричать теперь будет Тарас. Она никогда не слышала, как он кричит. Как плачет, слышала. Как чихает, поет, шмыгает носом и бормочет во сне. А крик – нет. Как вообще он может кричать, такой большой и спокойный? Но может. Все могут. Горло Киры саднило, недовольно покалывало в растревоженных гландах.

Вот сейчас Тарас закричит. Не может не закричать. Его глаза тоже увидят это – лапы, проволоку и серый язык, и по телу разольется обжигающая волна ужаса. Мертвый пес, истерзанный проволокой. Пес. Мертвый. Связанный. Проволокой. В пустой больнице. Как не закричать? А когда он закричит, все наконец выберутся наружу, перелезут через забор и никогда больше в это чертово место не вернутся.

Но крика все не было. Тарас потоптался в коридоре и пошел обратно. Его медленные, ровные шаги разносились по этажу, и от каждого Кира все плотнее вжималась лицом в колени.

– Нормально все с сумкой, – буркнул Тарас, заходя на лестничный пролет. – Зря кипишуете.

– Зря? – Кира вскочила на ноги так резко, что щелкнуло в спине. – Ты не видел, что ли? Не видел, что там?..

Тарас смотрел на нее с сочувствием. Южин сверлил недовольным взглядом стену, еще и губы презрительно поджал.

– Стремно там, – примирительно согласился Тарас. – Собаки эти… Бешеные небось.

– А часто бешеные собаки друг друга проволокой душат? – выпалила Кира.

Южин оторвался от стены и уставился на нее.

– Какой проволокой?

– Иди и посмотри.

Южин выскочил в коридор первым, за ним нехотя двинулся Тарас. А Костик остался.

– Ты чего застыл? – спросила его Кира, возвращаясь на ступеньку, колени противно подрагивали.

Костик нависал над ней, незаметный, будто его тут вовсе не было, да так близко, что Кира разглядела белые прыщики, выступающие через его тонкую кожу. Много маленьких белесых бугорков на щеках, лбу и подбородке. «Просянка», – подкинула Кире ненужную информацию память.

– Я такое уже видел, – шепотом ответил Костик. – Он их сначала по голове бьет, потом лапы вяжет и тащит к шахте на третьем этаже. И бросает. Вниз бросает. Знаешь, сколько их там… – Сделал трубочкой влажные губы и протянул: – У-у-у…

– Зачем?

Она хотела спросить: «Кто он?» – но вопрос застрял в горле, ведь если спросишь, то можешь получить ответ. Вдруг окажется, что он – это сутулая тень, которая следила за ними в коридоре, будто сторож? Чтобы не чудили тут, не топтали почем зря. Чтобы ушли поскорее. Вдруг Костик тоже ее видел и скажет сейчас об этом бесцветным своим голоском? И куда тогда бежать? Некуда. Вокруг тишина и бетонные коридоры.

– Чтобы шахта не голодала, – ответил Костик и сорвался с места, будто лестница вдруг стала нестерпимо жечь ноги.

Кира откинулась на стену, потерла за ушами: дед говорил, что там скрыты особые точки – энергетические каналы, по которым циркулирует в теле жизненная сила. Откуда такие познания у советского инженера, Кира в детстве не задумывалась, но в точки верила свято. И привыкла тереть их каждый раз, когда ей нужно было собраться с мыслями. На вступительных экзаменах в школу кино она долго сидела, склонившись над билетом, и терла за ушами, вспоминая, в каком году и на какой кинофабрике Сергей Эйзенштейн снял главный немой отечественный фильм.

– Голова разболелась? – сочувственно спросил ее наблюдатель – высоченный дядька с роскошными седыми усами.

– Все хорошо, – улыбнулась ему Кира.

Кинофабрика называлась «Госкино», год стоял 1925-й. А фильм «Броненосец „Потемкин“» и правда был великим. Особенно момент, когда матрос Вакуленчук гибнет в схватке с белыми офицерами. У него тоже были усы, такие же роскошные, как у наблюдателя, только черные. Вторым вопросом в билете шел Жорж Мельес, который изобрел первые кинотрюки и снял абсолютно кислотную короткометражку о путешествии на Луну. Кажется, и он был усатым.

– Кирка, ты как? – спросил ее Тарас, успевший вернуться на лестницу, пока она давила на точки и вспоминала, какая нарисованная перспектива прославила Мельеса.

– Тошнит.

Тарас выглядел бледным, но храбрился.

– Меня, если честно, тоже, – признался он. – Поблюем?

– Лучше давай отсюда свалим? – предложила Кира.

Лицо Тараса вытянулось. Только он умел так искренне и явно расстраиваться, если что-то начинало идти не по плану.

– Из-за собак? Да ладно тебе, ты что, собак не видела?

– Собак, которые других собак проволокой обматывают, нет.

Тарас наклонился к ней, крепко взял за плечи, приподнял и поставил на ноги.

– Да мало ли тут бомжей ходит, – уверенно сказал он.

– Еще лучше… – Кира закусила губу. – Давай свалим, тут стремно и снимать нечего…

– Сейчас собаку подснимем! – перебил ее Тарас. – Уже контент.

– Это мерзко! – начала Кира, но он легонько встряхнул ее.

– Это легко. Очень легко. А Южин заплатит так, будто это суперсложно. Идет?

Кира нехотя кивнула.

– Мне нужны эти деньги. Тебе тоже нужны. И мы уже здесь. Хорошо?

Еще один кивок. Тарас сощурился дурашливо, мол, где наша не пропадала, мать? И отпустил ее. В образовавшемся между ними пространстве Кире снова стало холодно и тревожно, она потянулась было, чтобы прижаться снова, но Тарас этого не заметил. Он порылся в рюкзаке, схватил камеру и выскочил в коридор.

Кира присела у распотрошенного рюкзака на корточки, сунула руку во внутренний карман. Там Тарас прятал перцовый баллончик на случай, если дмитровским пацанам станет интересно, кто это тащится среди ночи по переулку и что несет в увесистом рюкзаке. Баллончик удобно лег во внутренний карман толстовки. Кира расстегнула ее так, чтобы сподручнее было залезть и вытащить, если придется. Попробовала раз, другой. От теневого сторожа не спасет, но псов точно разгонит. Вдохнула поглубже и на выдохе шагнула в коридор.

Над безжизненным телом собаки крутился Тарас. Проволока поблескивала в луче фонаря, который Костик направил прямо на пса. В резком свете распахнутая пасть стала не жалобной, а предостерегающей. Мертвая собака скалилась, глядя на Киру мертвыми глазами.

Баллончик упирался под правое ребро. И от этого становилось спокойнее. Кира отошла в угол и затихла там. Под ногами пару раз хрустнуло. Она наклонилась. В углу лежала куча яичных скорлупок, битых почти в труху. Такими кур кормят, чтобы яйца были прочнее, вспомнилось Кире, она хмыкнула и переступила ногами, чтобы не растащить на подошвах пиршество не существующих в ХЗБ кур.

А Тарас все снимал. Наклонялся ближе, вытягивал из картинки максимум фактуры. Вот свалявшаяся шерсть на загривке – палевая, с черными клоками. Вот перебитый хвост, кривой и мощный. Интересно, махал ли он кому-то радостно или был всегда прижатым, выражая покорность дворового пса? Да и был ли этот пес дворовым? Может, сорвался с поводка, испугавшись громкого сигнала проезжающей машины? Может, его кто-то искал? Развешивал объявления: пропала собака, большая, дворянской породы, палевая с черными пятнами, испугалась на перекрестке и убежала, нашедшему – вознаграждение, звонить в любое время суток.

Кира подошла к заколоченному фанерой окну, поскребла ногтем. На фанере красовался ромб, неряшливо замалеванный бурой краской. Кира провела по нему пальцем, потерла краешек. Тот легко смазался. Она поднесла палец к носу. Краска была свежей. Пахла остро. Отпечатывалась на коже. Кто-то был тут. Совсем недавно был. Только-только ушел. А собаку оставил.

– Надо валить, – будто прочитав ее мысли, прошелестел Костик и выключил фонарь.

– Ты чего, блин? – недовольно завопил Тарас, но быстро заткнулся.

Стоило только погасить свет, как в полутьме коридора стало отчетливо видно, как в одном из дальних кабинетов горит свет – слишком теплый и слабый для фонарика, слишком неясный и пластичный для него. Уже не слабая тень, а явственное доказательство, что в заброшке они не одни. И делай теперь с этим все, что хочешь.

«Костер», – поняла Кира и отступила к лестничному пролету, на ходу оттирая палец от краски, будто по нему, как по метке, их могли почуять и выследить. Поравнявшись с Тарасом, Кира дернула его за рукав, уводя за собой. Тот повернулся, камера неловко повисла на ремешке и билась ему о грудь. Кира дернула еще раз, сильнее, чтобы Тарас перестал буравить взглядом оживший коридор. Все это в тишине, похожей больше на глубинную воду, под давлением в сотни атмосфер.

Тарас послушался, переступил через собаку, позволил затащить себя на лестницу и тут же принялся утрамбовывать в рюкзак камеру, предварительно завинтив на объективе крышку. Кира забилась в угол и ждала, пока он распрямится. Молчание резало уши, в нем было отчетливо слышно, как учащенно бьется сердце. Еще чуть, и услышат те, разжегшие костер в кабинете.

– Не трясись, – шепнул ей Тарас. – Бомжи греются. Нам-то что?

– Собаки так же думали, – зло процедила Кира.

Но сердце чуть замедлилось. Конечно, это бомжи. Кто еще тут может слоняться? Малюют спьяну всякую ерунду на стенах. Собак на ужин ловят. Не страшно. Главное – на глаза им не попадаться. Снаружи завозились, потом что-то звякнуло, и раздался сдавленный вскрик. Кира осела на корточки и осталась сидеть, Тарас глянул на нее, поставил рядом рюкзак и выскочил в коридор.

– Подсвети! – громким шепотом попросил Южин.

– Куда?

– На пол!

– Он кольцо уронил, – объяснил Костик.

Кира все ждала, что к знакомым голосам прибавится резкий пьяный окрик. Шаги. Может, звук битого стекла. Ничего. Только чертыханья Южина. Кира поднялась, закинула на плечо рюкзак, охнула под его тяжестью и выглянула наружу. Тарас заглушил свет фонаря, обмотав его краем рубашки. По полу елозил Костик, руками ощупывая все неровности и щели. Над ним навис Южин, нехотя откидывая в сторону камни и мусор, осторожно прикасаясь к ним носками кед.

«Сам потерял – сам бы и искал», – хотела сказать Кира, но сдержалась.

Отблески костра мелькали по стенам, меняли сумрак, делая его живым и плотным. Тени удлинились. Кира смотрела на них, похожих на монстров, ползущих по полу. Вот один – самый узкий, тянется через весь коридор макушкой-яйцом. Вот второй – квадратный коротышка, ползет у его ног, а у самого ни ножек, ни ручек, одни зыбкие обрубки. Вот третий – широкий и коренастый, он вроде бы и тень, но сам исторгает свет. А Киры не было. Она не оставляла следа, будто срослась со стеной, а вместе с ней и с больницей, бескрайней и мертвой. Нет. Бескрайней и никогда не бывшей живой.

А в дальнем углу, там, куда свет фонарика не доставал, сидел сторож. Кира смотрела на него, не отрывая глаз, чтобы не исчез, а он и не думал прятаться. Все те же узкие плечи и кривой мяч головы. Словно дети во дворе прокололи и тот сдулся с одного бока. Мяч этот медленно вертелся на узком столбике шеи. Сторож осматривал владения. Следил за нежданными гостями. Крутил головой вокруг себя, чтобы и за спиной его полупрозрачной был порядок. Кира поняла, что сейчас заплачет. Заскулит тихонечко.

«Перестань меня пугать», – попросила она, отворачиваясь от угла, где чуть слышно поскрипывала голова сторожа. А когда снова глянула туда, никакой странной тени больше не было. Вообще ничего. Пустой обоссанный угол, как в любой заброшке.

– Нету, – наконец выдохнул Костик и поднялся на ноги.

– Ищи!.. – зашипел на него Южин.

– Нет ничего. – Тарас щелкнул фонариком, и в коридоре остался только свет чужого огня. – Пойдемте.

– Я сказал, ищи кольцо, – не унимался Южин. – Слышишь меня, ищи!

Он схватил Костика за рукав и с силой толкнул на пол. Тот повалился и тут же отполз в сторону. Кира успела разглядеть, как он облизывает пересохшие губы, а вот испугаться не успела. Тарас прижал Южина к стене.

– Угомонись, – бросил он. – Нечего тут толкаться. Еще услышат… – И глянул через плечо на огненные всполохи.

– Без кольца не пойду.

Южин уперся в стену лопатками и смотрел с вызовом.

– Пф. – Тарас пожал плечами. – Ну оставайся, мне-то что?

– Я вам заплатил! – взвился Южин. – Никто отсюда не уйдет, пока мы не найдем кольцо…

Тарас свел брови в одну грозную линию. Кира знала, что он умеет долго терпеть, а потом вспыхивает от лишнего слова и прет на обидчика с упорством слепого носорога. Она оторвалась от угла, за которым пряталась, и шагнула было к Тарасу, чтобы увести его в сторону, дать передохнуть. Но воздух будто бы похолодел. На полумрак опустилось плотное покрывало из еще одного слоя тьмы.

– Бежим! – истошно взвизгнул Костик и понесся вдоль по коридору.

Кира бросилась за ним раньше, чем поняла, что чужой костер погас.

ТАРАС

Когда Кира выскочила из комнаты, пулей пронеслась к двери и хлопнула ею, Тарас долго еще топтался на пороге, прислушиваясь к тишине чужой квартиры. Все дома молчат по-разному. Одни проваливаются в тоскливую дрему, другие поскрипывают дверцами шкафа, третьи равнодушно ожидают, когда в них вернутся обитатели. Дома у Тараса почти не бывало тихо. Постоянно бубнил телевизор, с ним вел беседу отец, мама над ним смеялась, а когда он уехал, сама начала отвечать дикторам новостей. Тишина наступала ближе к полуночи. Телик становился все тише, а Тарас отгораживался от домашней тишины наушниками. Там похрипывали старые рокеры – не колыбельная, конечно, но спалось под них отменно.

А в тишине опустевшего дома Киры не было ни уютного спокойствия, ни равнодушной пустоты. Все скрипы и шевеления скрывались за прикрытой дверью спальни. Эдик ворочался там, бормотал что-то неразборчивое. Тарас прислушался – нет, не поет. И то хлеб.

Диван еще хранил их тепло – сонное Киры, тяжелое Тараса. Он и не заметил, что Кира уснула. Только почувствовал, что она затихла, привалившись к его боку. Этого было достаточно, чтобы по телу пронеслась горячая волна. Даже живот поджался к ребрам. Тарас старался не выдать себя, дышал глубоко и спокойно, щелкал видосы, искал комментарий, шутил что-то глупое, только бы заполнить повисшую между ними паузу. И все не решался посмотреть на Киру – вдруг она тоже молчит и не смотрит на него, а по щекам ползут красные пятна. Она всегда так краснела, когда смущалась, или злилась, или все сразу.

Вдруг сейчас она смущена тем, как развалилось выросшее мужское тело на ее диване, вдруг она злится за его равнодушное кликанье тачпадом на ноуте, вдруг она ждет, что ноут будет отброшен в сторону, а тело навалится на нее, прижмет к покрывалу, горячее, чужое, но все-таки не чужое. Тарас чувствовал через одежду, свою и Кирину, как их тепло становится общим. Дышать от этого было еще тяжелее.

И смутное еще желание становилось конкретным.

Логичным в любой другой ситуации, на любом другом диване. Только не на этом. А потом Кира пошевелилась и уперлась локтем ему под ребра. От неожиданности Тарас вздрогнул, глянул на нее и понял, что Кира спит. Во сне у нее было детское, чуть обиженное лицо. Мягкое и знакомое, как у сестры. Волосы примялись. В школе Кира ходила с длинными волосами, убирала в хвост или заплетала в косичку, а к выпускному остригла их выше плеч. И шея у нее сразу стала длинной и тонкой, а скулы острыми.

И даже привычные жесты изменились. Теперь Тарас старался незаметно снимать, как она отбрасывает короткие прядки с лица, как подпирает ладонью подбородок, когда читает, как щелкает пальцами в поисках заколки. На телефоне у него появилась отдельная папочка с кодовым названием «Разное», куда он складывал короткие видео. То, как Кира уснула, привалившись к нему, было достойно оказаться в этой подборке. Но Тарас вдруг разозлился на себя – что за сталкерские наклонности, и решил ее разбудить. А не стоило, пусть отдохнула бы, пусть пообижалась бы через сон на весь мир.

Но Кира унеслась в неизвестном направлении, диван почти остыл, один только ютуб продолжал крутить видосы Южина. На картинке была весна – самая грязная ее пора, когда снег уже сошел, но асфальт еще не подсох, а серые клочья газонов похожи на разрытые могильники. Южин в распахнутом бомбере цвета кислотного взрыва вещал о новом «отпадном месте», где можно попробовать «самые отпадные бургеры», и предлагал послушать интервью с «отпадным создателем» этой забегаловки.

– Мы готовим котлеты на гриле. Это самая чистая говядина в городе, – распинался высоченный парень в поварской бандане, с набитым половником на предплечье. – Вчера коровка еще кушала на ферме, а сегодня ее кушаете вы.

Тараса передернуло, зато он тут же вспомнил, что за коммент оставлял под этим роликом. «Вчера коровка кушала на ферме, а Южин тусил на форуме веганов. Сегодня коровка уже на гриле, а Южин тусит с мясоедами». Коммент набрал сотню лайков, и Тарас им крайне гордился. Пришлось отыскать его среди кучи остальных и удалить.

И еще один. Под видосом, где Южин делал обзор на новую стрелялку по «Звездным войнам» и с умным видом комментировал события оригинальной трилогии.

– На самом деле Дарта Вейдера играют сразу три человека – Дэвид Прауз был его телом в доспехах, его голосом был Джеймс Эрл Джонс, а лицом – Себастьян Шоу.

Потом продул очередной заход на вышку противника и выдал второй факт.

– Согласно исследованиям, звук истребителя TIE скомбинирован из рева молодого слона и звука автомобиля, мчащегося по мокрому шоссе.

Его маленькое изображение в левом нижнем углу светилось превосходством. Тарас еще подумал тогда: а сколько лет этому парню? Восемнадцать? Чуть меньше? Чуть больше? На однотипно удачных фотках в инстаграме невозможно было разглядеть, в распорядке дней, которые Южин документировал в сторис, не оставалось места для универа или школы. А человек без возраста, но с армией подписчиков продолжал сыпать фактами о франшизе, про которую он, может, и не узнал вовсе, если бы не высланная на обзор игрушка.

– Вначале на роль принцессы Леи была взята Сисси Спейсек, но когда Кэрри Фишер отказалась сниматься обнаженной в «Кэрри», они обменялись ролями. Еще одним кандидатом на роль принцессы Леи была Джоди Фостер.

И еще:

– Каждый актер, герою которого по фильму полагался световой меч, вправе был сам выбирать цвет меча. В основном брали голубой, как у Энакина Скайуокера, зеленый, как у Йоды, или красный, как у Дарта Вейдера.

И еще:

– Лукас на первой пресс-конференции по Star Wars сказал: «Господа, я прекрасно осведомлен о том, что в вакууме не слышно взрывов и выстрелов, а теперь задавайте свои вопросы».

Все это время он так отчаянно продувал, запуская стартовую миссию снова и снова, что Тарас от скуки стал прислушиваться к его словам. И факты, которыми Южин так умело сыпал, показались Тарасу смутно знакомыми.

По «Звездным войнам» он не фанател, но если по телику начинали крутить старую трилогию, то подсаживался к отцу и смотрел вместе с ним. Даже поискал в сети инфу для поддержания беседы во время рекламы. Ту самую, которую с таким кичливым видом преподносил Южин. Ссылка на статью оказалась первой в поиске: «звездные войны интересные факты». Тарас тогда вернулся к видосу Южина, нашел самый популярный коммент от блогера-геймера, мол, играть ты не умеешь, конечно, но факты хорошие, пару штук не знал. Подумал немножко и ответил на него: «Играет Южин чуть лучше, чем гуглит интересные факты по сабжу. Первая же ссылка». И снова нахватал лайков. Даже от крутого геймера.

Вроде бы ничего криминального. Но лучше удалить – кто его знает, этого заказчика, вдруг просечет в новом операторе старого хейтера? Всякое бывает.

– Чего творишь? – раздалось из-за двери.

Тарас дернулся от неожиданности, ноут сполз с коленок на пол. Эдик стоял на пороге, но смотрел на Тараса беззлобно.

– А, Тараска, делаешь чего, говорю? – не унимался Эдик. – Глаза испортишь, сидишь в компьютерах своих… – Сбился, пожевал сухие губы. – А Кира где?

Тарас давно уже не слышал, чтобы тот называл внучку правильным именем. Все Маруся да Маруся.

– За хлебом пошла, – соврал Тарас. – Вы б присели…

Эдик внимательно посмотрел на диван, потом на Тараса.

– Насиделся я уже. Постою.

Тарас кивнул, судорожно соображая, что бы еще сказать.

– Как себя чувствуете?

Эдик недовольно поморщился.

– Паршиво, как еще. Помираю.

Испуг пришел раньше жалости. Ею можно было захлебнулся, но Эдик шагнул ближе и застыл, разглядывая Тараса.

– Схуднул, – констатировал он. – А Кира где?

– За хлебом пошла, – повторил Тарас.

Эдик немного подумал.

– А ты чего не пошел?

И правда? Чего он не пошел? Мог ведь сорваться и догнать, шли бы сейчас во «Флакон» пить горячий шоколад с красным перцем.

– Да вот, комментарии ищу старые, надо удалить, – зачем-то начал объяснять Тарас.

Эдик покивал. На голове у него остался только седой пух.

– Долго еще искать?

– Их много, часа два убью… – пробормотал Тарас.

– А ты по одному не ищи, ты их скопом!.. – подсказал Эдик и растянул рот в улыбке, обнажая голые десны. – Ладно, пойду я. Спать хочу.

Развернулся и побрел к себе, тяжело опираясь о стену. А Тарас остался сидеть, прислушиваясь к шаркающим шагам Эдика, пока тот не заскрипел диваном. Потом перевел глаза на потухший экран ноута, разбудил его и полез в настройки аккаунта. Комменты и правда можно было удалить скопом.

Кира вернулась домой к закипевшему чайнику. Где она пропадала целый час, Тарас решил не уточнять. Поставил перед ней кусок остывшей шарлотки, сам глотнул чая и сел напротив.

– Значит, стольник?

Кира равнодушно ковырялась в пироге, задумчивая до отстраненности. Хотелось схватить ее за плечо и встряхнуть, оживить немного, чтобы вернулась в себя, в кухню, в их с Тарасом вечер, который он мог провести с жующей шпинат Деточкиной, но приехал сюда. От таких мыслей стало совсем уж неуютно, Тарас сделал еще один глоток и только потом понял, что чай горячий, а обожженный язык ничего не чувствует.

– За меньшее я туда не сунусь, – наконец ожила Кира. – Там какая-то хтонь непонятная. Сектанты даже…

– Начиталась уже? – хмыкнул Тарас.

– А ты вообще гуглил, что это за место?

– Ну, стоит себе недострой, по нему лазают маргиналы. Ничего такого.

– А про подвал читал?

Тарас покачал головой. От шарлотки тянуло сладкой корицей. Он отпил чаю, чтобы сглотнуть слюну. Все равно ошпаренный язык не почувствовал бы особой разницы – ему что чай, что пышный бисквит с яблоком.

– Там тусовались сектанты, – начала Кира. – Самый настоящие. Проводили черные мессы. Жертвы всякие. Только представь, в черте Москвы…

– Если это было в девяностых, то вообще не удивлен, – вставил Тарас, но Кира не стала слушать.

– Они вначале животных мучили. Со всего района там пропадали то собаки, то кошки. Их потом находили с лапами перебитыми. Жуть же!

– Жуть.

Тарас подпер кулаком щеку там, где уже начиналась борода. Он и сам не знал, зачем ее отрастил. Наверное, чтобы казаться себе старше, самостоятельнее. Хоть как-то отличаться от мальчишки, что вырос с Кирой в одном дворе. Иногда он смотрел на себя в зеркало и думал, что кто-то в шутку наклеил на него темные волосы и надо бы поскорее оторвать, пока мама не заметила. Правда, маме борода нравилась. «Совсем мужичок», – говорила она, гладила его по щеке и тут же уходила, смущаясь этой нежности.

– Ты меня не слушаешь, – дернула его Кира. – Потом люди стали пропадать! Понимаешь? Сектанты перешли на людей! И тогда к ним нагрянул ОМОН. Пишут, что попали они прямо на черную мессу в подвале…

– И радостно присоединились? – не удержался Тарас.

– Да ну тебя, – сморщилась Кира. – Их перебили прямо там. В подвале. От всей этой шумихи подвал рухнул. А потом его еще и водой затопило.

– И откуда там вода?

– Так подземная речка течет прямо под больницей. Знаешь, как называется?

Кира даже порозовела от удовольствия.

– Как?

– Лихоборка! Атас, правда? Короче, сектантов перестреляли, подвал рухнул, Лихоборка разлилась и затопила там все. Потом подвал хорошенько промерз. И вишенка на торте – тела сектантов до сих пор остаются там…

Тарас шумно выдохнул и закатил глаза.

– И ты в это веришь?

Кира посмотрела на него с издевкой.

– Нет, конечно. Но Южин-то собирается там снимать, значит, он верит. Заинтересован в этой дичи. А интерес в таких местах дорого стоит. Сто тысяч минимум.

Откинулась на спинку стула и мечтательно заулыбалась.

– Было бы, конечно, неплохо, – осторожно согласился Тарас. – Эдику сиделку месяца на четыре, точно.

Кира поджала губы, кивнула нехотя, мол, да, месяца на четыре.

– Связывайся с этим сумасшедшим. Говори, что мы готовы встретиться. Будем обсуждать.

Хлопнула по столу, глянула почти весело.

– Чего раскис, Тараска? Снимем дурацкий фильм. И заживем.

Ее веселость горчила неясным отчаянием. В том, как подрагивали пальцы, пока она собирала крошки со стола, читалось жгучее напряжение: потяни – и лопнет.

– А ко мне Эдик приходил, – сказал Тарас, надеясь ее отвлечь.

Собранные в ладонь крошки высыпались обратно.

– Да нормально все, поболтали просто.

– Дед ни с кем не болтает, – процедила Кира и принялась смахивать крошки на пол.

– Зря ты на него так, – не удержался Тарас. – Вялый, конечно, но не критично. Ему бы на улицу выйти, проветриться. Пока еще тепло.

– Он из дома уже год не выходит.

Кира уставилась перед собой, пряча глаза от Тараса.

– Я в июле пыталась его вытащить, так он расплакался на площадке.

Этого Тарас не знал. Сложить двух Эдиков – того, который учил их кататься на лыжах в Гончаровском парке, и того, который год сидит взаперти, не выходило на физическом уровне. Просто не укладывалось в голове.

– А врачи чего?

Кира вздохнула.

– Что вы хотите, говорят, пожилой человек. Сейчас и молодые пачками мрут, – дернула щекой. – Выкатили нам сводку, сколько людей моложе тридцати умирают от инфаркта.

Под ребрами тут же кольнуло и разлилось тяжестью. Тарас заставил себя ухмыльнуться.

– Вот это я понимаю жуть. А сектанты утонувшие – страшилки для детей.

– Как раз под аудиторию Южина. – Кира поднялась. – Ты все комментарии подтер?

– А то! Сразу скопом. Меня Эдик научил.

Кира округлила глаза.

– Кажется, идеальной сиделкой деду будешь ты.

– Меньше чем за стольник не пойду.

И первым засмеялся.

– Ладно, – решил он. – Надо выйти с Южиным на связь. Перетереть кое-что.

– Да отсюда звони, я пока отцу ужин разогрею.

– Не, тоже домой надо, по дороге зачекаюсь с ним.

И засобирался – подхватил рюкзак, начал вытаскивать кроссовки с полки. Кира топталась рядом, ничего не говорила, но Тарас видел, как ей не хочется, чтобы он уходил. Можно было остаться. Обрисовать планы, подумать над фильмом, погоготать над Южиным и его тупыми видосами, сидя рядом на диване. Только диван остыл. Их тепло выветрилось, оставив смутное раздражение.

– Спишемся, короче, – бросил Тарас и наскоро ткнулся губами в щеку Киры.

А ведь мог промахнуться, попасть губами в губы и застыть так. Проверить, отпрыгнет ли Кира, посмотрит ли как на сумасшедшего или поцелует в ответ.

– Колючий, – увернулась она.

Вот и стоило ради нее мучиться с бородой? На лестнице Тарас позвонил Деточкиной.

– Подъезжай к «Флакону».

– По делу или соскучился?

Тарас помолчал. Борода и правда кололась. Но Деточкиной это всегда нравилось.

– Пятьдесят на пятьдесят.

⁂

Собака вошла в кадр как влитая. Фонарь подсвечивал мех, и каждый серебристый волосок бликовал, а черные их оттеняли. Морду псина драматично откинула, язык вывалился. Еще и лапы перевязанные. Проволока вилась по полу, делила его на ту часть, где мертвой собаки не было, и ту, что она занимала полностью, меняя фактуру кадра. Снимай себе в удовольствие.

Тарас задержал дыхание и наклонился ближе, от собаки пахло влажной псиной и тухлятиной, пока не сильно, но уже заметно. Вблизи собачья тушка походила на меховую шапку, которую на зиму забыли в углу балкона, где она успела замерзнуть и оттаять пару раз. Живописность смерти проверку крупным кадром не прошла. Тарас вздохнул и распрямился, почувствовав движение, скрытое в боковом кабинете. Чувствуй себя как дома, но не забывай, что ты в гостях. Не опасность еще, конечно, но ближе к тому. Тарас перехватил камеру покрепче. В любой непонятной ситуации спасай технику. Разбитый нос заживет, а новая камера стоит как крыло от самолета.

Только застегивая рюкзак, Тарас понял, что Кира уходит в тихую панику. Она дышала часто и неглубоко, над верхней губой блестел пот.

– Бомжи греются, – попытался вразумить ее Тарас. – Нам-то что.

Кира огрызнулась, но вяло. Нужно было успокоить ее, но в коридоре зашумели совсем уж громко, и Тарас выскочил на звук. Южин нависал над скорчившимся на полу Костиком. Повалил пинком? Толкнул с силой? Схватил за ухо и бросил на пол?

«Жирный-жирный!» – кричали Тарасу, а он прятал лицо, и шел так, не видя дороги, и спотыкался на первой же подножке, услужливо подставленной под всеобщий хохот.

Тарас помнил, каково это – лежать на полу, смотреть снизу вверх на того, кто сильнее, злее и увереннее, что право повалить и плюнуть ему причитается по умолчанию. Он даже посмотрел на этот пол, вдруг в ногах до сих пор валяется толстый потный шестиклассник. Но нет, там были лишь грязь, кирпичная крошка, пожженная сигаретная пачка. А еще тени. Приглушенный краем рубашки фонарик вытягивал их и скручивал. Тени ползли по полу, расходились изодранными лоскутами, обступали притихшего Костика. Южин, подкачанный в грудине и плечах, был тонконогим. Удар по колену – и ножки сами подломятся.

«Ну, ударь, – разрешил себе Тарас. – И служить тебе, нищеброд ты сраный, от звонка до звонка».

– Угомонись, – процедил он вслух. – Еще бомжи услышат.

Самих их слышно не было. Только костерок потрескивал. Что за маргиналы такие беззвучные? Трезвые? Или сами боятся? Или нет там никого? А огонь откуда? Тарас схватил притихшего на полу Костика, рывком поставил на ноги и обернулся к Южину. Тот смотрел перед собой.

– Без кольца не пойду!.. – упрямо повторил он.

И его бы встряхнуть как следует. Стоят тут, как дебилы, а ролик сам себя не снимет. Трясти Тарас не стал. Фыркнул насмешливо, мол, ну чего ты разнылся, пошли давай, у нас же проект. А Южин взорвался.

– Я вам заплатил!

Тарас вспыхнул, но заставил себя отвести глаза. Если встретиться взглядом, то надо бить. А как ударишь, если он и правда заплатил?

Тени на полу стали плотнее и шире, будто успели разрастись. Тарас переступил ногами. Но лоскуток тьмы, исходящий от них, не шелохнулся. Тарас сделал еще один шаг. Тень нехотя дернулась, толкнула соседнюю, та пошла рябью и поползла вперед. Это Кира выбралась из лестничного пролета, согнувшись под весом набитого рюкзака.

Тарас хотел крикнуть ей: не наступай! Посмотри под ноги! Там же движется, ползет. Ты не видишь, что ли? Тарас четко понял: если Кира наступит на тень, что тянется смутным отростком к ее подошве, случится беда. Какая – не важно. Но непоправимая.

– Бежим! – взвизгнул Костик и понесся по коридору, перепрыгивая лоскуты теней, раскиданные тут и там.

Тарас оттолкнулся от ближайшей стены, чтобы дать себе силы на разгон. Рука впечаталась в холодное и склизкое, будто жабу в заросшем пруду нащупал. Только жабы не было. Был бетонный угол, заполненный густой темнотой, слишком плотной, чтобы не обратить на нее внимание. Влажной и пульсирующей на ощупь. Неуловимо крутящей внутри себя, как снег кружится в ночной метели. Тарас отскочил, тень подалась за ним, но луч фонарика преградил ей дорогу, и она осталась в углу. И даже взгляд ее, несуществующий, но тяжелый, чувствовался на коже. Тарас сорвался с места, не помня уже, от чего именно бежит – от бомжей, погасивших костер, или от тени, что следовала за ним по пятам.

– Кто там?.. – раздалось за спиной Тараса, но он не стал оборачиваться.

Внутри него плескался страх. Будто воды напился перед физрой и она бьется в желудке, вот-вот поднимется по пищеводу, а дальше либо сглотнешь обратно, либо опозоришься с этого дня и до выпускного вечера.

Они неслись по коридору вслед за Костиком, а тот петлял, запинался в собственных ногах и оборачивался через плечо так резко, что Тарас мог бы услышать хруст позвонков, только в ушах у него звенело. Левый бок налился болью, воздух застрял в горле, Тарас привалился к стене и закрыл глаза. За ними никто не гнался. Не было ни тяжелых шагов, ни крепкого матерка. Из коридора слабо несло гарью. Тарас с трудом отдышался и заставил себя посмотреть. Под его ногами скорчилась тень. Это Кира светила ему в спину фонариком телефона.

– Ты живой? – оглушительным шепотом спросила она.

Тарас кивнул и с силой наступил на краешек тени. Та повторила его движение – послушная и плоская. Тарас обернулся на остальных. Все на месте?

– Слепишь, – бросил он Кире.

Злиться оставалось только на себя. И на Южина, который застыл в двух шагах с той же идеальной укладкой, что и раньше.

– Ну что? – не удержался Тарас. – Вернемся за колечком?

Южин не ответил.

– Мы обратно тем же путем? – спросил он Костика.

Тот сдавленно всхлипнул.

– Не знаю пока. Пойдемте.

И заковылял, держась за облупленную стенку.

– Мы куда вообще? – подала голос Кира.

Остановился.

– А куда вам надо?

Кира не нашла, что ответить, повернулась к Южину. Тот пожал плечами.

– Наверх. На восьмом же парень скинулся?

Костик молча кивнул.

– Вот туда и веди. – Повернулся к Тарасу: – А ты снимай.

Прошел мимо Костика, с силой толкнул того в плечо. Проводник покачнулся, но устоял и понуро поплелся следом. Еще вопрос, кто кого вел. Тарас потянул рюкзак за лямку.

– Тяжеленный, конечно, – поморщилась Кира. – Это же бомжи были, правда?

Тени. Это были тени. Живые, корчащиеся то ли от боли, то ли от злости тени. Тени, Кира. Я их видел, а вы нет. Особенно ту, что идет за нами с первого этажа. Это тени живут в ХЗБ, при чем тут бомжи, а? Что ты несешь? Слова рвались, но Тарас проглотил их – все равно уже тошнило от пробежки.

– Бомжи, конечно. Испугались нас сильнее, чем мы их. Забей.

Кира слабо улыбнулась. На правой щеке появилась ямка. Всегда только одна. Мама смеялась, что они с Тарасом этими ямочками похожи. Он свою спрятал под бородой, а Кирина осталась. Тарас потянулся и легонько дотронулся пальцем.

– Вымазалась? – спросила Кира и начала тереть чистую щеку рукавом.

– Тут пыльно, кошмар, – поддакнул Тарас. – Приеду домой и сутки буду киснуть в ванной.

– У вас ванна ржавая, – на ходу откликнулась Кира.

– А я в твоей.

– Вот мама удивится.

Они почти уже догнали Костика, плетущегося за Южиным. По сникшим плечам проводника было видно, что дух приключений он благополучно растерял.

– Ты где так бегать научился? – окликнул его Тарас. – Петлял, как заяц!

– Подстреленный, – злобно добавил Южин.

Фонарь они не зажигали, шли в полутьме, достаточно редкой, чтобы видеть, как впереди она сменяется знакомыми отблесками костра.

– Ты говорил, что тут нет никого, – сквозь зубы зашипел Южин и дернулся к проводнику.

Тот юркнул за спину Тараса и затих.

– Давайте на другой этаж поднимемся, – предложила Кира. – Мы так ничего не снимем.

Тарас хмыкнул и полез в рюкзак. Если уж и снимать, то не пустую бетонную свалку, а ее бомжеватых обитателей.

– Ты куда? – только и успела спросить Кира.

Он не обернулся и зашагал вперед с камерой на груди. Свет костра приближался. Запахло паленым и тухлым.

Огонь потрескивал, что-то скрипнуло, донеслось чуть слышное покашливание. Бомжи, успокоился Тарас. С ними можно договориться. Остановился в дверях развороченной палаты, глянул на своих – те застыли, как болванчики, и шагнул через порог.

– Здорово, мужики, – сказал он.

Трое сидели на полу, подложив под себя картонки, между ними горел костерок, разведенный в безногом мангале с расплавленным боком. Тарас застыл в дверном проеме. Нужно дождаться приглашения.

– Да ты садись, в ногах правды нет, – просипел один – абсолютно лысый, но с кустистыми седыми бровями – и неопределенно махнул рукой, приглашая Тараса.

Тот присел на корточки, присмотрелся. У лысого через все лицо шел багровый рубец. Мужик осклабился, и лицо перекосило, как у резинового пупса, которого переехало трехколесным велосипедом.

– Какими судьбами? – спросил второй.

Он сидел в тени, но было видно, что шевелюра у него сохранилась – грязные лохмы наверняка попахивали.

– Да вот, кино снимаю, – признался Тарас. – Интересно у вас тут.

– У нас-то? – осклабился лысый. – У нас жуть как интересно, да…

И захихикал, рубец тут же налился кровью. Тарас с трудом отвел от него глаза, глянул на третьего, с которым его разделял костер. Тот когда-то был военным. Но выдавала его не камуфляжная роба, а взгляд исподлобья. Тарас с детства привык держаться от таких подальше. Сводный брат отца, ветеран Афгана, приезжал к ним пару раз в год, говорил, что навестить родню, а на деле – выпить с отцом бутылку водки и сидеть вот так, сверля взглядом пол, пока мама недовольно звенела кастрюлями, собирая им похмельный перекус.

– Может, расскажете, чего тут вообще? – осторожно спросил Тарас, обращаясь к лысому.

– Чего бы не рассказать? – закивал тот, но продолжать не стал.

Тарас вытащил из кармана смятые пятьсот рублей – должно хватить. Деньги взял патлатый. Боком вылез из темноты, по-крабьи вытянул клешню. Двупалый обрубок руки цапнул купюру. Тарас с трудом удержался от того, чтобы вытереть ладонь о джинсы. Глянул на лысого – мол, вещай.

– Ты снимай давай, киношник, – выдал лысый, откашлялся, содрогаясь тощим телом. – Тебе какую версию – страшную или правдивую?

– Любую, – разрешил Тарас, включая камеру.

В кадре лысый смотрелся лучше дохлой собаки. Но пах хуже. Как дохлая собака, полежавшая у костра.

– Хочешь расскажу тебе про яичную палату? – проскрипел лысый.

Патлатый краб восторженно булькнул в тени. Он все еще возился с купюрой, та хрустела в клешне. Два неловких пальца. Собаки, что ли, отгрызли?

– Давай про палату, – согласился Тарас и отодвинулся чуток, чтобы костер не бликовал внизу кадра.

– Жил тут один, – начал лысый. – Корнеичем звали. Он сторожем работал, один из ховринских был, короче… Знаешь, что это? Э-э-э, ничего не знаешь. Тутошние – это тебе не тамошние. Здешние – это ховринские. Корнеич тут и жил, и сторожил…

– Еще скажи, родился тут, – вставил патлатый.

Лысый цыкнул, между провалами выбитых зубов мелькнул серый язык – точь-в-точь как у дохлой собаки. Тарас отодвинулся еще немного.

– Родился, может, и не тут, зато тут пригодился, – хохотнул лысый. – Корнеич и Корнеич, ничего такого, яйца только страсть как любил. Бывало, встретишь его, а он скорлупой облепленный. В руках яйцо, в карманах по яйцу. И жрал их так… – Замолчал, подбирая слова. – Не по-людски жрал. Постучит костяшкой по донышку, отколупнет чуток и давай высасывать, пока пустая скорлупа не останется, а уж ее на пол бросал и топтал, пока в крошку не стопчет. Дикий мужик был, да-а-а…

Огонь подсвечивал лысого снизу, затемняя и без того глубокие морщины. Рубец из багрового стал почти черным. Он проходил по губам, сминая рот в сторону. Когда лысый говорил, этого не было заметно, но стоило ему замолчать, и камера тут же выхватила и запечатлела уродство. Если Южину нужна была фактура заброшки, то фактурнее уже не придумаешь.

– Где ж он эти яйца брал? Корнеич ваш, – спросил Тарас, надеясь подснять еще немного.

– Ему приносили, чтобы не гонял отсюдова. Сторож всегда прикормленный. Ходил, башкой крутил, чтобы никто тут не бедокурил, чтобы подростня всякая не гадила. Место непростое. Свои правила. Нечего шастать абы кому.

Тарас поежился. От истории про сторожа с крутящейся башкой ему стало совсем уж тревожно, но в руках лежала камера. Если начал снимать, то снимай, а не сопли наматывай.

– А еще Корнеич гадал, – откликнулся из темноты патлатый. – Таро раскладывал. Все к нему ходили.

– А расплачивались яйцами? Почему не деньгами?

Если бы не перекошенное лицо лысого, он бы решил, что местные над ним издеваются.

– Тю! – протянул патлатый. – Кто ж за расклад деньгу возьмет? То ж грех!

Как в их затуманенном сознании уживались гадание на картах и понятие греха, Тарас решил не уточнять. Пожалел, что не повесил на лысого петличку. Мучайся теперь, чисти звук, который камера худо-бедно запишет.

– Яйца ему несли, – подтвердил лысый. – Два – за простой расклад. Крест там или кружок. Три – за веер. Уж он умел. Никто так не умел. А он – да…

– На двенадцать домов как разложит, – откликнулся патлатый. – Аж сердце ныло. И в самую суть всегда. Ты, говорит, сдохнешь тут, Аркадий, видишь, Девять Жезлов да поперек Смерти легли. Кто ты на ней, Аркаша? Конь или под конем? – Голос у него сорвался, он шмыгнул носом и обтер его клешней.

Пора было закругляться.

– А палата почему яичная? – спросил Тарас. – Он там жил?

– Умер он там, – буркнул лысый. – Яйцом траванулся. Тухлое ему принесли, ироды… Видать, спугнул кого, вот и отомстили. Окочурился прямо в скорлупе. Мы его выволокли наружу. На дороге оставили, а утром его уж увезли.

Тарас подумал и выключил камеру. Вопрос, стоила ли эта история пятисот рублей, повис в воздухе вместе с вонью немытых волос патлатого Аркадия.

– А теперь, как ни зайдешь туда, – откликнулся тот, – всё хрустят и хрустят…

– Кто? – не понял Тарас.

– Яйца. – Лысый потер рубец грязной лапищей, на которой, впрочем, красовался полный набор пальцев. – Лежат там горкой. Какие сами лопаются, какие тухнут.

– Выходит, Корнеич ваш недавно умер?

Лысый глянул на патлатого, тот неопределенно махнул клешней.

– Года три назад.

– И откуда ж там яйца до сих пор? – спросил Тарас и наконец разогнулся.

В затекшие ноги хлынула кровь, аж пальцы закололо.

– Да кто ж их знает. – Лысый растянул рот в улыбке, зубов у него было меньше, чем пальцев у патлатого. – Корнеичу носят. Чтобы не гонял отсюда и картишки разложил.

– Так он же помер.

Тарас уже поднялся, но застыл в дверях. Он слышал, как снаружи топчутся и сопят, но зайти не решаются, и от этого чувствовал себя смелее.

– Помер и помер, Таро-то чего б не разложить? – гоготнул патлатый. – Полкан вон ходит туда. Корнеича на дух не переносил, а теперь тянет его, что ни день, так идет. Расскажи, Полкан, откуда яйца? А? Расскажешь, чего там шастаешь?

Тот, что сидел по другую сторону костра, не шелохнулся, но ответил. Голос был низкий, будто у Полкана першило в горле. Тарасу тут же захотелось откашляться за него.

– Собак туда вожу. Пусть гуляют. Собакам гулять надо. Они дуреют, если не гулять.

Лысый понимающе покивал, глянул на патлатого, тот задумчиво почесал клешней щеку. Яичная палата пятьсот рублей не отработала.

– А знаешь, что Полкан делает, когда собаки дуреют? – нашелся он.

– Что? – спросил Тарас и отступил к самому порогу.

– За лапы их – и в шахту, – ответил Полкан и поднял на Тараса взгляд, равнодушный и пустой, как та самая шахта.

Мертвая псина с перебитыми ногами. Что ж ты ее до шахты не донес, Полкан? Зачем нам подбросил? Спрашивать не хотелось. Стоять на пороге тоже. Тарас пробормотал что-то бессвязное и попятился в коридор.

– На премьеру позови, киношник!.. – разулыбался лысый.

Багровый шрам побелел с концов, перетягивая кожу от виска до подбородка, такого же лысого, как макушка. Кто ж тебя так, мужик? Кто ж вас всех так? Не знаю и знать не хочу. Может, сторож ваш, Корнеич, а вы его яйцами тухлыми траванули? Вот он теперь и шатается по углам. Башкой крутит. Тарас выскочил в коридор и огляделся, ожидая увидеть притихшего Южина и Киру, перепуганную до белизны. Никого не было. Холодная волна страха успела пробежать от затылка по спине и к лопаткам, когда Тарас все-таки разглядел приглушенный свет фонарика в глубине коридора и зашагал к нему.

– Могли бы и подождать, – проворчал он, подходя ближе.

Кира оглянулась на него, на побледневшем лице проступили веснушки.

– Что? – спросил Тарас, а сердце ухнуло в пятки.

– Еще собака, – выдохнула Кира и уткнулась лбом ему в плечо.

От ее макушки пахло шампунем и пылью. Куда лучше, чем от патлатого. Тарас вдохнул поглубже. Значит, еще одна одуревшая собака. Хороший же ты хозяин, Полкан!

– Не еще, а все та же, – сказал Южин, присел на корточки и тут же поднялся, недовольно сморщившись. – Мы ходим кругами.

На ладони у него лежало оброненное кольцо.

ЮЖИН

Мама стояла в дверях и смахивала с отцовского пиджака несуществующие соринки. Она уже прошлась по его плечам и спине липким валиком, пшикнула на ладонь из флакончика с лавандовым маслом и принялась наводить окончательный лоск. Отец терпел суету, но глаз от телефона не отрывал.

– Дима, мне же неудобно, – проворчала мама, одергивая его за рукав.

Отец переложил телефон в другую руку, а освободившуюся вытянул. К подмышке у него прилип длинный светлый волос. Южин представил, как мама хватает его, тянет на себя и становится пунцовой от злости.

– Это что? – И трясет уликой. – Это чей, я тебя спрашиваю!

Выбивает из отцовской руки телефон, тот летит на пол и разбивается. Потом обязательно должен пойти дым, а отец – съежиться, высохнуть и рассыпаться жирными хлопьями пепла, как любой уважающий себя антагонист, лишенный дорогого его сердцу артефакта.

Но мама не глядя смахнула волос, прошлась ладонью по внутреннему шву рукава и сама опустила отцовскую руку вниз, дождалась, пока тот переложит телефон обратно, и принялась за вторую подмышку. Все молча, но с пугающей синхронностью. Сколько раз нужно повторить парный этюд, чтобы он впечатался в механическую память тела?

– Куда собираетесь? – подал голос Южин.

И они сбились. Всего на половину секунды, но сбились. От этого Южину стало легко и весело, будто он их победил.

– У отца совещание в три, – ответила мама.

– А ты?

Она посмотрела на Южина через плечо.

– Что я?

– Ты куда собираешься?

Мама отошла на два шага назад, критически оглядела отца и вздохнула: пойдет.

– Никуда я не собираюсь, – ответила и еще раз дернула отца за рукав.

– А нарядилась чего? – не отставал Южин.

Мама оторвалась от отца и поправила подол платья – графитное, чуть ниже колена, с глубоким вырезом, аккуратно задрапированным шелковым платком.

– Ничего я не рядилась, – раздраженно ответила она. – Что я, по дому должна в трениках ходить?

Южин промолчал. Изумрудные серьги, видимо, были обязательным дресс-кодом для ленивого вечера перед телевизором.

– Дима, ты не опаздываешь еще? – спросила мама отца. – Машина внизу?

Отец кивнул, сунул телефон в карман и уставился на Южина, будто только заметил, что тот сидит на диване в центре комнаты и смотрит их показательные выступления в среднем весе.

– Ты чего тут? – спросил он.

– Сижу. – Разговор принимал совсем уж абсурдный оборот. – А ты?

– А я вкалываю как проклятый, – взвился отец. – Что у тебя на учебе?

Южин пожал плечами. Его не-государственный не-университет продолжал стоять на Садовом кольце и штамповать дипломы всем, кто был готов выложить за это кругленькую сумму. Южин готов не был, а вот отец долго не сомневался.

– Если ты, оболтус хренов, думаешь, что без диплома у меня останешься, то обломись, будет тебе диплом, как у нормального человека, – сказал он и вывалил в кассе полную стоимость пятилетнего обучения.

Угроза в стиле «назло бабушке отморожу уши» не сильно впечатлила Южина. Как и перспектива получить пусть плохонький, но диплом.

– Не понимаю тебя, Слава, – только и вздохнула Анна Леонидовна – завучиха гимназии, в которой Южин отучился одиннадцать лет. – Ты же умный парень, кому и чего ты доказываешь…

Южин тогда промолчал, уставился в стык стены и плинтуса и зубы сцепил, чтобы не ляпнуть ничего лишнего.

– Мог бы и в журналистику пойти, и в международные отношения… С твоим английским. С кругозором таким…

Ей, пережитку былых времен, когда школа не только пичкала тестами к ЕГЭ, но и силилась привить молодому поколению чистое и светлое, было и правда жаль, что с Южиным все так сложилось.

– Родители же могли тебя устроить в хороший вуз, пока на платный, потом перешел бы… Мы же обсуждали это с твоей мамой, Слава! А она сказала, что ты…

– А она сказала, что я сам не хочу. И ходить туда не буду, – отчеканил Южин и поднялся. – Можно мне сертификат, а то я опаздываю, хорошо?

– Чем же ты заниматься будешь? – Анна Леонидовна сжала папку с его документами, будто он мог попытаться ее отобрать. – Дома сидеть? Не скучно? Ты же молодой совсем парень…

Южин схватил край папки и потянул на себя.

– Важность образования сегодня – фикция. Любые знания доступны в режиме онлайн.

Анна Леонидовна покачала головой, но папку не отпустила.

– Ты, главное, рассудок не теряй, – сказала она. – И не шастай. – Замолчала, но все-таки закончила: – Где ни попадя.

Южин дернулся, словно она отвесила ему оплеуху. Папку они выпустили из рук одновременно, и та шлепнулась на стол. Южин развернулся и шагнул к двери.

– Сертификат возьми, Слава!.. – попыталась остановить его Анна Леонидовна, но было поздно.

– Курьером пришлете, – бросил Южин и со всей силы хлопнул дверью.

Стыдно ему не было, но, увидев Анну Леонидовну в рекомендованных друзьях фейсбука, Южин скрыл ее аккаунт, чтобы не натыкаться больше на этот жалостливый взгляд всеобщей бабушки. Личной бабушки у Южина не было. Никого не было. Только мама в домашних изумрудных сережках и отец с телефоном, что врос ему в ладонь.

– Хорошо все на учебе, – соврал Южин, хотя в последний раз заходил в универ, чтобы записать парочку сторис на фоне мраморной лестницы.

– А чего примчался тогда? – Отец огляделся в поисках дипломата, и мама тут же скрылась в кабинете. – Денег, небось, надо?

Южин ухмыльнулся и покачал головой.

– Нет, денег не надо.

– Ну чего тогда? – Отец подошел к дивану и навис над Южиным.

Седой уже, но такой же опасный, как был, словно поджарый пес, немолодой, зато натасканный. Южину даже захотелось поднять ноги с пола – вдруг вцепится?

– Повидаться нельзя?

Отец уставился тяжелым взглядом. Глаза у него были светлые и водянистые. Южину достались мамины – потемнее. Он весь был другим – выше и тонкокостнее, суше и инаковее во всем, даже в жестах и запахе. Будь они похожи, может, отец не смотрел бы на него как на враждебное маленькое существо – то ли бактерию, то ли паразита какого-то.

– А когда ты просто так приезжал? Сам-то можешь вспомнить?

– Вот сейчас приехал, – сказал Южин и глаз не отвел, хотя уже резало, еще чуть – и слезы выступят.

– Ну-ну, – покачал головой отец, но успокоился.

– Водитель тебя ждет, – сказала мама, ставя дипломат на столик у выхода. – Там пробки ужасные, поезжай уже.

Отец накинул пальто, влез в ботинки.

– Бывай, – сказал он Южину.

Тот дождался, пока мама запрет дверь, поднял на нее глаза. Она поправляла волосы у зеркала. Свежее каре с острым срезом. Станешь ли укладывать волосы, если собираешься провести вечер дома?

– Ты планируешь задержаться? – спросила она неожиданно тонким голосом.

Южин потер лицо.

– Нет, сейчас уже поеду.

Мама взяла с полки флакончик духов, распылила перед собой маслянистую взвесь и вошла в нее. Теперь вся комната пахла дорогой женщиной, собирающейся на свидание в дорогой ресторан. Вот и правильно.

Южин встал, чмокнул маму в сухую щеку и вышел из квартиры. В лифте он открыл чек-лист планов на день и поставил жирный минус рядом с пунктом: «разрешение на съемку ХЗБ через отца». План А провалился – наступило время плана Б.

Дома Южин наскоро разогрел кусок пиццы, плеснул вишневой колы в стакан и уселся за компом. В пальцах зудело нетерпение. От цели Южина отделяют пару кликов. Не мытьем, так катаньем. Не отцом, так старинным форумом «ХЗБ_1980». Форум Южин нашел, отправившись на домашнее обучение за распитие отцовского вискаря в учебной аудитории.

– Это вопиющее нарушение, – лютовала класснуха Ирина Венедиктовна и пыталась негодующе сморщиться, да закрепленный ботоксом лоб не поддавался.

Мама сердилась, ее пластика еще позволяла лицу эмоционировать.

– Мы могли бы отчислить Вячеслава! И были бы правы! – не унималась Ирина Венедиктовна.

А Южин стоял у окна, ковырял пальцем стекло и думал, что да – были бы правы, но нет, не могли бы. Отец спонсировал европейские каникулы для всей параллели. И для Ирины Венедиктовны тоже.

– Но, беря во внимание трудное семейное положение, мы готовы пойти вам навстречу… – тут же сбавила она обороты.

Во рту стало так кисло, что заломило зубы. Южин подхватил рюкзак и выскочил из кабинета быстрее, чем его успели окликнуть. И целый месяц сидел в квартире без права прогулок и пользования интернетом во внеучебное время. Почти как домашний арест, но без тысячи шагов в день, которые причитались арестанту. С десяти до четырех Южин скучал под аккомпанемент онлайн-трансляций из школы, делал вид, что вникает в алгоритмы решения тестов ЕГЭ, и всячески игнорировал переписки в учебных чатиках. В четыре к нему заходила мама, забирала ноутбук и звала обедать. Отец пропадал на службе, так что ковырялись в тарелках вдвоем.

После Южин скрывался в комнате, оставляя дверь открытой. Телефон у него отобрали, так что мама не стремилась проверять, чем он занят. Должен зубрить физику с обществознанием. Вот пусть и зубрит.

На поиски запасного телефона Южин вышел в первый же день. Стоило маме уехать на маникюр, как он начал методично перетряхивать полки. Где-то должен был заваляться забытый всеми айфон. Без потока информации, льющей из каждого телеграм-канала, без сменяющих друг друга сторис дальних знакомых и местечковых знаменитостей, без лавины обновлений и спама Южин чувствовал, как в удивительно пустой голове образуется полость и сама собой заполняется мыслями. Острыми, пугающими, безнадежными мыслями, от которых так легко спрятаться, просто открыв ленту новостей.

Телефон нашелся через неделю поисков. И две панические атаки. Лежал в нижнем ящике маминого шкафа, позади папок с техническими паспортами на холодильник и посудомойку. Он был завернут в замызганный пакет, да и сам выглядел как видавший виды. Непривычно маленький, из серого алюминия, с темным яблочком на задней крышке.

Южин повертел его в руках – старье, конечно, но деваться было некуда. В пакете нашлась и зарядка, и проводные наушники – полный набор для любителя олдскула. А еще кольцо – увесистая серебряная печатка, до того китчевая, что даже стильная. Южин сунул кольцо в карман, а телефон подключил к питанию. Подумал немного и решил порыться в папках. Вдруг отыщется забытая отцовская заначка. От лишних денег в период опалы только дурак откажется.

Денег Южин не нашел. Но среди документов на машину и дарственной на бабушкину квартиру лежал матовый файлик с ксерокопией полицейского рапорта. Южин пробежал глазами. И ничего нового не узнал. Сухим языком оперуполномоченного Сидорова был изложен рапорт о выезде по тревожному звонку.

Утром 12 сентября 2011 года в отделение № 342 по Северо-Восточному округу Москвы поступил вызов из недостроя по адресу: улица Клинская, дом 2, корпус 1. Звонивший представился сторожем и сообщил о теле, найденном в шахте лифта при плановом обходе строения. Дальше канцелярское бла-бла-бла. Оперуполномоченный Сидоров сообщал, что на место он прибыл раньше, чем карета скорой помощи. Он осмотрел тело. На вид погибший был несовершеннолетним, одет в черную куртку и джинсы, одна кроссовка слетела и валялась в стороне, вторая оставалась на ноге. При осмотре оперуполномоченный Сидоров отметил открытый перелом обеих нижних конечностей погибшего, а также неестественное положение торса, что свидетельствовало о возможном переломе позвоночника.

Указанных в рапорте фотоснимков с места происшествия Южин не нашел, да и не слишком стремился. Фантазия легко дорисовала картинки. И натекшую кровь, и посиневшее лицо, и язык прикушенный. Спасибо, оперуполномоченный Сидоров. По прибытии бригады скорой помощи им был засвидетельствован факт смерти. На основании чего было заведено уголовное дело и возбуждены следственные действия, необходимые для установления личности пострадавшего и причин случившегося.

На второй бумажке, аккуратно прикрепленной к первой, эти причины уже были сформулированы, а уголовное дело закрыто из-за отсутствия состава преступления. Характер падения доказывал, что погибший самостоятельно спрыгнул в пустую шахту лифта и скончался от полученных травм. Сразу или успев понять, что натворил, – в рапорте не уточнялось. Но и это Южин легко мог решить для себя сам. Он засунул бумаги в файл и поспешил хорошенько прибраться, чтобы мама не заметила следов грабежа.

Включить телефон он решился в кромешной темноте, когда все улеглись спать и даже отец перестал курсировать между постелью и балконом, где долго курил и разглядывал ночь в открытое окно. Южин лежал на застеленной кровати и слушал, как шлепают босые отцовские ступни об пол. А завтра придет команда клинеров, чтобы оттереть его следы с ламината. В темноте, лишенной любого света, даже огонька спящего ноутбука, Южин переставал чувствовать свое тело и становился шумом, заполняющим голову.

Почему отец не наденет тапки? Или носки хотя бы. Еще и курит так часто. Сколько надо курить, чтобы заработать рак? Рак-дурак. Поздно уже, спи давай, старперище. Ходит, блин. Встать сейчас и сказать ему: что ты ходишь, старперище? Вот ржака была бы. Стар-пе-ри-ще.

Отец скрипнул дверью спальни, и все затихло. Южин подождал еще немного, запустил руку под подушку, выудил телефон и вдавил кнопку включения. Экран послушно вспыхнул белым. Южин спрятал его под одеялом, будто мама могла увидеть запретное свечение через стену, а когда достал, размышляя, поймает ли старый аппарат их навороченный сигнал вайфая, телефон уже подключился к домашней сети и начал жадно обновлять приложения. На обоях стартового экрана красовалась совсем молодая еще Земфира. Южин ткнул в случайно попавшуюся иконку и оказался в галерее. С первого снимка на него смотрел Дэн. Он улыбался.

⁂

Как кольцо соскочило с пальца, Южин не заметил. Он привык крутить его – слишком свободное для указательного, но узкое для большого, перебрасывал из ладони в ладонь, ощущал ребристую тяжесть и податливое тепло – серебро быстро становилось теплым настолько, что переставало чувствоваться инородным. А здесь, в этой серости и грязи заброшки, кольцо стало почти горячим.

Или Южину хотелось так думать.

Искать новые смыслы там, где и старых-то не было. Вглядываться в бетонные стены и мазню на них, пытаться вычленить из переплетений знакомых всем трех букв тайное послание, оставленное Дэном.

Что-то же тянуло его сюда, что-то же не давало покоя. Но что? Южин не мог уловить. Он пялился в пыльный полумрак, вслушивался, как скрипит под ногами битая кирпичная крошка, и ничего не чувствовал, кроме злости. Тер глаза, чтобы мельтешащие по углам тени не сбивали с толку. Отпинывал со своего пути смятые пивные банки, а злость только множилась.

Пружина в Южине скручивалась медленно, но неотвратимо. Злость копилась. А потом упало кольцо. Прямо на мертвую псину. И пружину сорвало. Пнуть запуганного Костика было куда приятнее, чем пустую банку. Рвануть на громилу оператора – еще приятнее. И побежать потом, и испугаться бомжей.

– Если не можешь повлиять на стрессоры, сконцентрируйся на стрессе, – говорила нежнейшая тетушка, которую Южину приставили в качестве кризисного психолога. – Стресс нужно сгонять, чтобы закончить гормональную реакцию тела на проблемную ситуацию. Понимаешь?

Южин кивал и смотрел в сторону. Ромбы на ковре у дивана плохо сочетались с ромбами на обоях. Это бесило.

– Ты можешь заняться спортом. Бег отлично снимает стресс. Плавание более медитативно, если тебе подходит такой вариант, ты быстро почувствуешь расслабление.

Бегать Южин любил, плавать тоже. Но заниматься этим по совету мозгоправа не стал бы ни за какие деньги.

– Даже медленные прогулки на свежем воздухе отлично помогают справиться с негативным влиянием извне, – продолжила тетушка. – Общение с друзьями. Объятия. Слезы. Да, ты можешь плакать, когда тебе этого хочется.

Южин представил, как приходит домой, садится в гостиной и начинает рыдать, потом к нему присоединяется мама, потом отец. И вот они сидят втроем и снимают стресс через слезы, которые норма, Слава, плакать не стыдно, плакать полезно, давай обнимемся, потом поплачем и пойдем на прогулку. Обнявшись.

Он тогда рассмеялся, тетушка опешила и стала такой же розовой, как ее свитер. Нет, он не хочет об этом говорить. И ничего по этому поводу не чувствует. Нет, спасибо. Нет. Все в порядке. И помощь не нужна. Всего хорошего. И вам.

Расплакаться захотелось, когда громила оператор хмыкнул с презрением и ушел снимать бомжей, оставив Южина наедине с чувством собственной неполноценности. Сам всех притащил сюда, сам на всех крысишь и сам же зассал глянуть, кто там костер жжет.

Пружина внутри из ледяной стала обжигающей. Южин глянул на остальных – Кира застыла там, где ее оставил Тарас, только голову вжала в плечи и кулаки сунула в карманы толстовки. А проводник, наоборот, съежился, как прохудившийся мяч. Пинать его больше не хотелось.

Костик почувствовал его взгляд, потер ухо и зашептал себе под нос. Только сумасшедших им не хватало. Впрочем, чего ожидать от человека, верящего в наивные страшилки про громадину больницы? Поведется ли кто-то нормальный на ее запустение и забытость настолько, чтоб шляться тут в темноте без цели и смысла? Вот только Костик и мог повестись.

«А еще Дэн», – напомнил себе Южин, прислушиваясь, как эхом разносятся его шаги.

Он завернул в пустующий дверной проем, огляделся. На полу крохотного кабинета валялось тряпье – матрас, из которого вылез весь грязный синтепон, драное одеяло в бурых пятнах, куль растянутых свитеров и треников. Тут определенно кто-то обитал, прятался от холода, спал на матрасе, кутался в грязное барахло. И в любой момент этот кто-то мог вернуться. Южин отступил было, под ногами хрустнуло. Звук пронесся от пяток к затылку, расходясь по телу ледяной волной. Южин вытащил из кармана телефон, чуть не уронил его, но сумел включить фонарик. Под ногами у него валялась яичная скорлупа, серая от пыли, истоптанная в мелкую труху. Кто-то здесь не только спал, но и трапезничал.

– Твою же мать, – процедил Южин, злясь на себя за испуг.

Из дальнего угла недовольно заскрежетало в ответ. Как несмазанная дверца или велосипедная цепь. Протяжное кр-р-р. Недовольное кр-кр-кр. Южин дернулся, фонарик телефона прочертил испуганную кривую и выхватил из темноты два прищуренных глаза. Острый страх вонзился в мягкое. Под ребра впился раскаленный крюк, пропорол грудную клетку. Глаза смотрели на Южина не моргая. Кр-кр-кр. Кр-р-р. Можно было попятиться и побежать. Или закричать погромче. Но глаза смотрели, и Южин шагнул навстречу взгляду.

Фонарик на айфоне отличался особой яркостью. Он пробил сумрак комнаты и осветил половину стены. К глазам прибавились суховатый нос, острый подбородок и сжатые в полоску губы. И вихор, упавший на лоб. Южин задержал дыхание, и воздух в нем расширил легкие, выталкивая крюк страха из нутра. Нарисованное на стене лицо было фотографическим. Так рисуют на видосах в ютубе, а потом дают сравнить. Где фото, а где арт? Отгадаешь? Здесь было иначе. Где арт? А где живой человек, притихший в темноте?

– Шутники чертовы, – только и смог выдавить из себя Южин, подошел ближе, дотронулся до левого глаза, смотрящего в пустоту.

Рисовали кистью, а не баллончиком. Краска ложилась неровно, фактура придавала рисунку объем. Южин осветил углы. Где-то же должна быть подпись. Подписи не оказалось. Только скромные буквы по нижнему краю.

– Сторож, – прочитал Южин.

Слово заскребло в горле. Так вот ты какой. Прищур, морщины у рта, кустистые седые брови. Внимательно смотришь по сторонам. Следишь за гостями. Не бегать, не шуметь, не тискаться по углам. Иначе что? В глазах читалась холодная угроза. Иначе все.

Южин отошел, чтобы увидеть его целиком. Под ногами захрустело. Что же у тебя в берлоге так мусорно, дорогой наш сторож? Не углядел? В ответ закряхтело – кр-кр-кррр. Южин осветил углы – ничего. Ни одной железки, что могла скрести по бетону. Ни одних ног, топчущих скорлупу. Звук раздавался из ниоткуда. Требовательный, вопросительный скрежет. И нарисованные глаза начинали блестеть совсем уж живо.

– Южин!.. – позвали из коридора.

Он стряхнул оцепенение и отступил к выходу. Поворачиваться спиной не решился, так и пятился не моргая, чтобы сторож не успел соскользнуть со стены в миг, пока веки Южина опущены. И только скорлупа хрустела под подошвами. Кр-кр-кр.

– Есть там чего? – спросила Кира, когда они поравнялись.

Южин был выше ее сантиметров на десять. Но смотреть на нее сверху вниз не выходило. Кира даже подбородок не задирала, но у нее получалось пялиться ему прямо в глаза. Не сторож со стены, но тоже неплохо.

– Нету ничего, – буркнул Южин, отмечая про себя, что нос у Киры породистой лепки, отличный нос, хоть в целом и не красавица – слишком уж подвижное лицо, вон, уже собираются первые морщинки у губ и между бровями. Но глаза выразительные, тут ничего не скажешь. И волосы вьются, хоть она и прячет их под капюшоном. Если снять с нее мальчишеский прикид и немножко подкрасить, то будет вполне ничего. А еще отучить бы презрительно корчиться в ответ на любое слово, что ей не по нраву.

Южин сплюнул под ноги и двинулся по коридору. Собаку он заметил не сразу. Просто темнота уплотнилась, окружила его со всех сторон. Южину начало казаться, будто он идет в плотной воде и та заливается в глаза и уши. Тьма расходилась перед Южиным и сразу же смыкалась за его спиной. В носу свербело от пыли. Южин достал телефон и включил фонарик. Слабый луч не мог пробить завесу тьмы. Он только выхватывал сколотые бетонные плиты под ногами. Не почувствуй Южин сладковатый запах гнили, то споткнулся бы о пса, покорно лежащего там, где его оставили. Предварительно связав лапы проволокой. Будь это преступление, можно было бы подозревать серийного маньяка. А так просто бомжи развлекаются, что им еще тут делать?

Похожая на первую, как любой бесхозный пес похож на своего собрата, собака лежала, вытянув изувеченные лапы. Наверное, холодная и твердая. Или уже мягкая и податливая, как оставленная на подоконнике вчерашняя котлета. Тошнота поднялась к горлу вместе с непреодолимым желанием ткнуть пальцем косматый песий бок. Южин облизнул пересохшие губы. Все в нем кричало: не смей! Не думай даже! Она же уличная! Бешеная. Лишайная. Больная. Заразная. Не трогай, идиот.

Палец замер в воздухе.

Может, Дэн приходил сюда именно за этим? На ощупь потрогать что-то отвратительное. Не имеющее места в их идеальной жизни, в их лощеном доме, под крылом успешных родителей. Может, этим его зацепила заброшенная махина из бетона, сигаретных бычков, использованных презервативов и пыли?

Палец дернулся и уперся в собачий бок. Влажный мех, под ним холодная кожа и твердая плоть. Окоченевший собачий труп, ничего интересного, только руки не забудь помыть.

Южин медленно распрямился, заморгал, прогоняя внезапную дурноту. А когда картинка перед глазами перестала плыть, фонарик телефона выхватил из темноты холодный серебряный блеск. Кольцо валялось рядом с откинутой головой пса. Его наполовину прикрывало драное ухо. Южин поднял кольцо и остался сидеть на корточках, медленно осмысляя – это кольцо Дэна, а это собака, от которой они бежали всей оравой, пока не выдохлись.

– Мы ходим кругами, – наконец понял он и поднялся.

Вернувшийся от бомжей Тарас посмотрел на него со смесью усталости и скуки. Южин сунул ему под нос кольцо, удовлетворенно представил, как бактерии от сдохшего пса отправляются Тарасу прямо в носоглотку. Примите – распишитесь.

– Нашел? – тупо спросил он. – И где было?

– На полу валялось. – Южин ткнул пальцем в промежуток между головой пса и отодвинутым ухом.

– Да брось. – Тарас ухмыльнулся. – Небось в кармане лежало, ты нагнулся, оно и выскочило.

Южин сжал ладонь в кулак. Размахнуться и впечатать прямо в нос оператора, чтобы хрустнуло. А снимать кто за него будет, Славушка? Уж не ты ли, криворукий и косой? Это тебе не со штативом обзоры на новый мерч пилить.

– Мы снимали пса, и кольцо упало, – ровным голосом проговорил Южин. – Вот сюда. А потом мы вернулись, и я его нашел.

– Это другой пес, – насупился Тарас. – От того мы дернули. Там же костер погас.

– Который? – ехидно переспросил Южин. – Вот он горит, родимый.

– Это другой.

– Все-то у тебя другое, – не выдержал Южин. – Слышь, проводник, какого черта мы кругами ходим?

И обернулся на Костика, тот стоял к ним спиной, широко расставив ноги. От дальней стены, до которой не добирались отблески костра, отделилась фигура и медленно пошла им навстречу.

– Полкан, – чуть слышно проговорил Тарас, схватил Киру за руку и спрятал у себя за спиной, та даже пискнуть не успела.

Герой, мать твою.

Южин сунул руку в карман, нащупал пухлую пачку, перехваченную зажимом. Еще днем он снял с карты наличные, выбрав купюры поменьше, чтобы откупиться от жителей заброшки, если сценарий съемок пойдет не по плану. Въедливый голос белки Веры в его голове язвительно приплюсовал к расходам на фильм про Ховринку еще двадцать тысяч.

– Полкан! – повторил Тарас, но громче.

Тот был невысокий, но крепко сбитый, упакованный в маскировочный комбез с распахнутой курткой и охотничьи сапоги. На поясе у него висела короткая дубинка, и он оглаживал ее левой рукой, а правой ковырял в ухе.

– Потерялись, небось? – с ходу просипел Полкан.

У Южина даже в горле засвербело от его посаженного голоса. Это сколько надо курить, чтобы так забить связки? Еще поди самокрутки какие-нибудь, из газеты сделанные. Чтобы прямой наводкой свинца в легкие.

– Кружит нас, – плаксиво пожаловался Костик и засеменил навстречу Полкану.

Пока он шел, Тарас шумно выдохнул и глянул на Киру, кажется, улыбнулся ей ободряюще. Проверить, не обделался ли от страха Южин, никто желания не проявил. Зато деньги, предназначенные для позорного откупа, остались нетронутыми. И то хлеб.

– Мы тут снимаем, – тараторил Костик. – Ребята фильм делают. А я помогаю. Вожу их, показываю.

Полкан прогудел что-то ободряющее и взлохматил Костику жидкие волосенки.

– Небось, к висельнику водил? – спросил он, Костик закивал. – А сигаретку не оставил, прохвост такой?

Костик тоненько вскрикнул и прикрыл рот ладонью.

– Тихо ты, – ругнулся на него Полкан. – Тоже мне, проводник. Будет теперь вас кружить, пока не блеванете, – хохотнул, будто дверь старая скрипнула. – Что зыришь? Баста. Не пройдете теперь!

Костик испуганно обернулся на Южина. Тот закатил глаза и полез в карман. На ощупь выудил из пачки купюру, вынул и, не глядя, протянул проводнику. Он метнулся, выхватил из рук деньги и понес Полкану, задирая подбородок так высоко, что через кожу стал проступать тощий кадык.

– Сходишь к нему? Угостишь сигареткой? Сходишь? А? Ну сходи!

Полкан склонил голову набок, оценивающе посмотрел на Костика, потом на Южина, их глаза встретились. Южин не ожидал, что у пропитого бомжа будет такой цепкий взгляд. Спине стало липко от холодного пота. Полкан того и ждал. Взял из рук Костика деньги. Кивнул.

– Топайте, – разрешил он. – Я уж договорюсь, чтобы вас не кружило. Куда поведешь-то?

– На Край пойдем! – радостно ответил Костик. – Давайте, ребят, – махнул рукой, обогнул Полкана и уверенно пошел в глубь коридора. – Сейчас два пролета по боковой лестнице, а там через пожарный выход и на Край.

Полкан кивал в такт каждому его слову. Лежащая на полу дохлая собака потеряла всякий смысл и жуть. Никто больше не говорил звенящим шепотом. Жаль, Южин не успел разглядеть, во сколько ему обошелся этот спектакль, а то вычел бы полную стоимость из гонорара главной примы, вон, вышагивает, даже уши от гордости покраснели.

Южин толкнул в плечо замешкавшегося Тараса и двинулся следом за ушлым проводником. На ходу оглянулся:

– Снял бы хоть, как нас тут без штанов оставили.

3. Маленький мальчик нашел автомат

КИРА

Тысяча триста стационарных мест. Кира попыталась представить длинный ряд коек – одна за одной, железные спинки, скрипучая сетка, на ней матрас. Тысяча триста человек могли лежать там, смотреть в белый потолок, трогать белые стены, завтракать овсяной кашей на воде. Девять этажей, застекленные коридоры между корпусами. Но, как в детской сказке, вышла из берегов речка Лихоборка, прямо из трубы, в которую ее заточили. Затопила нижние этажи, размыла бетон, пошатнула сваи. Фундамент треснул, низ больницы сковал лед, верх разворовали мародеры. И стоять ей теперь, пока местные власти не найдут денег на тотальный снос.

– Кир, помоги деду, пожалуйста, – мама заглянула к ней в комнату. – Он хотел лампочку в абажуре поменять.

Старый абажур, купленный бабушкой в конце восьмидесятых, пережил все жизненные передряги из возможных. Его роняли, отламывали полочку, вырывали шнур, обливали чаем и акварельной краской. Но бабушка упрямо приводила нелепый трехногий светильник в порядок. Выпрямляла ножки, перешивала плафон, перематывала шнур изолентой и привинчивала полочку двумя саморезами.

– Я же меняла на той неделе, – ответила Кира, не отрываясь от экрана.

– Он хочет еще раз поменять, – мама хлопнула по стене ладонью. – Слышишь? Покопайся там, сделай вид, что новую вворачиваешь. Ладно?

Сделай вид. Обмани сумасшедшего старика. Сделай вид. Притворись, что его причуды тебя совершенно не бесят. Затаи злобу. Проигнорируй раздражение. Сглотни слезы. Просто сделай вид.

– Я к семинару готовлюсь, мам. – Кира дернула плечом. – Не мешай, а.

Мама постояла еще немного и ушла. Молча. Наверное, сделала вид, что ей не обидно.

Весь вечер Кира переходила с сайта на сайт, читала странные легенды про заброшенную больницу, сочиненные местными фанатиками. Сталкерами, как они любили себя называть. Диггеры. Призраки. Резиденты ХЗБ. Кира так и видела их лица – совсем еще подростки, с первыми признаками растительности и свежими рубцами от прыщей. Мешковатые худи, спортивные штаны, балаклавы. Парней больше, девушек поменьше. И те и другие из неблагополучных семей. Разве попрутся в грязную заброшку дети, выросшие в покое и достатке?

Чаще всего попадали статьи про секту, обитавшую на нижних этажах больницы. О «Нимосторе» писали в газетах, название мусолили на сомнительных сайтах, существование сектантов опровергалось в официальных источниках, и это еще сильнее подогревало воспаленные умы. Особенно расстарался некий Дмитрий Раф, журналист и сталкер. Его имя чаще прочих мелькало в статьях о «Нимосторе». Кира щелкала по ссылкам. Первые десять участников секты «Нимостор» начали собираться в Битцевском лесопарке еще в 1984 году. Увлеченные пакостями разного калибра, которые они считали темной магией, новоявленные адепты сатаны вырезали на деревьях символы и теми же ножичками кромсали дворовых кошек и беглых песиков.

Раф утверждал, что к концу 1985 года юные нимосторцы перешли на людей – бездомных и пожилых – и уж на это обратили внимание местные жители, а следом и милиция, которая этих жителей обязана была беречь. К тому времени строительство Ховринской клинической больницы уже остановили – то ли Лихоборка из берегов вышла, то ли деньги кончились, тут даже у Рафа не было точных сведений, и ярые приверженцы сатаны решили унести ноги из Битцевского парка в Ховрино. Свято место пусто не бывает, и в Битце тут же появился свой маньяк. Но это уже другая история.

Кира отложила телефон, потерла затылок ладонями, там начала собираться тяжесть. От выдуманной Рафом истории дурно попахивало. Кира назубок выучила главное правило документалистики – рассказывай, но не манипулируй. От статей про «Нимостор» несло желтизной и выдумкой. Но чем больше Кира читала их, тем любопытнее ей становилось. Интерес, приправленный стыдом. Отличная смесь – самое то для вечерней головной боли.

Тем временем нимосторцы уже перебрались в подвалы ХЗБ. Трех этажей, уходящих под землю, им было достаточно. А проходы между корпусами пусть и заливала Лихоборка, но функциональности им было не занимать – тут тебе и тайное убежище, и целый лабиринт коридоров и тупиков – туда-то, по мнению Рафа, и заманивались сектантами новые жертвы. Старики, бомжи и пьяная подростня. А еще собаки. Много собак. Очень много собак.

Кира приблизила смазанное фото, которым Раф украсил заметку, опубликованную на сайте с говорящим названием «Мракопедия». На битых кирпичах выделялись очертания, слабо напоминающие дохлую собаку. Если внутри заброшки везде такая темень, то ролик они снимут именно такой – размытый и невнятный. Кира потянулась было написать Тарасу, но передумала.

Диван, на котором она лежала, теплая после душа, в длинной футболке, с непросохшими волосами, – будто еще прогибался под весом двух тел. Ее, сонного, и деятельного – Тараса. Их боков и локтей, которыми они соприкасались. Полусна, который ей привиделся. Горячих прикосновений, которых не случилось. Поцелуя, которого она так и не дождалась. И от этого Кире было щекотно внутри. Дурацкая щекотка усилилась. Захотелось то ли раскашляться, то ли рассмеяться. То ли заплакать. Кира потерла глаза и вернулась к Рафу.

Тот как раз рассказывал порталу «Новой газеты», что к концу 1986 года секта «Нимостор» распоясалась совсем уж неудержимо и в ХЗБ отправился наряд ОМОНа, больницу окружили и начали штурм. В тот день нимосторовцы радовались жизни и сатане в своих катакомбах, возможно, расчленяли местную бабульку и ее тридцать трех котов. Поговаривают, что они их даже ели. Бабулек и котов. Омоновцы не любят каннибалов, так что церемониться не стали, а стали стрелять. Нимосторцы открыли ответный огонь. Откуда у парковых фанатов сатаны появилось оружие, Раф не уточнил, но силовикам это не понравилось. И они забросали нижние этажи ХЗБ гранатами. Подтопленный Лихоборкой подвал обрушился, а сектанты остались внутри. Кто-то мгновенно погиб от взрыва, кто-то умирал медленно и мучительно, успев ответить за всех погубленных собак и бездомных. Из бетонного завала долго еще доносились стоны и мольбы о помощи.

Раф считал, что на помощь нимосторцам и правда пришли, да не кто-нибудь с улицы, а сам сатана, которому они так долго совершали кровавые приношения. Преданные его фанаты выбрались из-под завалов, но за территорию больницы путь им был заказан. Так что они остались в ХЗБ творить свои черные делишки и держать в тонусе местных сталкеров, которым только дай напугаться.

Живыми или мертвыми выбрались из подвала сектанты, Раф не уточнил. Зато писал, что на смену почившим сектантам в ХЗБ пришли новые жители, свято место пусто не бывает. Подростки стекались к Ховринке, будто на крыше стоял Гамельнский крысолов и дудел им что-то ободряющее. Чем они там занимались, история умалчивает. Зато фотографий тех времен у Рафа сохранилось достаточно. Нескладные мальчишки красовались, стоя на краю плоской крыши. От одного вида их чудачеств у Киры свело живот. Напыщенная бравада легко могла закончиться трагедией. Рыдающей матерью очередного летуна с девятого этажа.

– Придурки, – пробурчала Кира и закрыла галерею.

Если верить статье Рафа, то самоубийства в ХЗБ случались на регулярной основе. То один шагнет с крыши, то другой рухнет в шахту лифта. От легкости, с которой эти истории подавались, Кира окончательно разозлилась. За каждым случаем она видела человеческое горе, а не инфоповод. Так себе подход для документалиста, зато никаких сделок с совестью.

Да и сам Раф каждую свою статейку заканчивал красноречивым предупреждением – приходя в ХЗБ, не спускайтесь в подвал. Ни за какие блага и плюшки. Ходите себе по верху, залезайте на крышу – там отличный вид. Но затопленные Лихоборкой и заваленные бетоном нижние этажи оставьте в покое. А хотите проверить, правда ли тут написана, съездите в Битцевский парк, поищите старое капище «Нимостора». Раф даже геотег приложил.

Телефон зажужжал, призывая Киру переключить с браузера на телеграм. Бородатая аватарка Тараса подмигивала зеленым.

«Поедем, красотка, кататься?»

За окном сгустилась плотная, абсолютно ночная темнота.

«Поздновато как-то. Нет?»

«Для Битцевского парка самое то».

У дураков мысли сходятся. Кира потянулась к брошенным на спинку стула джинсам.

«„Нимостор“ зовет?»

Тарас ответил стикером, где взъерошенный опоссум кричит «А!».

«Тоже читаешь?»

«А то!»

«Поехали поглядим. Тебя отпустят?»

Мама затихла в своей комнате, отец ушел на ночную смену.

«Разберусь, приезжай».

Кира натянула джинсы, расчесала влажные еще волосы и спрятала их под капюшон толстовки. Прокралась в коридор, у мамы горел свет, дверь к деду была закрыта. Кира заглянула в родительскую спальню. Мама лежала на застеленной кровати и что-то читала с телефона.

– Мам! – осторожно позвала Кира.

Та подняла голову.

– Представляешь, в Германии тестируется лекарство от деменции. Увеличивают приток крови к мозгу, и она вымывает белковые отложения. Буквально пара лет, и лекарство запустят. Надо будет следить…

Ага, мам, пара лет. Будто бы у деда в запасе столько есть. Но Кира заставила себя улыбнуться и покивать, мол, да-да, отличные новости, обязательно будем следить, мам, какие вопросы.

– А ты куда собралась? – заметила наконец мама.

– Тарас позвал покататься немного, – продолжая улыбаться, ответила Кира. – Я термос возьму? Хочу чай заварить с мятой.

Мама пожала плечами.

– Бери, конечно. – Подумала немного. – Хорошо, что у тебя Тарас есть, правда?

Кира потопталась в дверях, не зная, что ответить. Их сонное тепло, одно на два тела, еще щекотало под ребрами. А перспектива кататься среди ночи, сидеть рядом, соприкасаясь коленями, жгла кончики пальцев.

– Конечно, хорошо, – согласилась Кира, пряча вспыхнувшее лицо в капюшоне. – Мы скоро.

И выскочила в коридор.

⁂

Когда раздался хлопок и фонарь потух, предварительно вспыхнув ослепительной дугой, тьма вокруг стала настолько густая, что Кира на всякий случай ущипнула себя за руку, чтобы проверить, а не снится ли. Такую непроглядную темноту она еще не встречала. Да и где? В городе всегда светло. А тут хоть глаз выколи, скрипучим голосом деда пронеслось в голове. Кира еще и глаза потрогала, чтобы точно увериться, все ли на месте.

– Это что за херь? – негодовал Южин, пока Кира себя ощупывала.

«Ой, да заткнись», – мысленно попросила она.

– Фонарик сдох, сейчас заменим. Тарас, ты же взял лампочки? Да?

Тараса она не видела, но чувствовала его большое и тяжелое тело совсем рядом. Вслепую протянула руку, нащупала край куртки. Тарас активно рылся в рюкзаке, искал запасную лампочку.

– Костик! – позвала Кира. – Костик, ты где?

Проводник не откликнулся. Зато Южин включил телефон.

– Стоило нам подняться на седьмой этаж, как атмосфера поменялась, – начал тараторить он, щурясь во фронталку. – Поверьте на слово, температура понизилась на пару градусов.

«Мы в сыром помещении после захода солнца, дебил», – подумала Кира, а вслух принялась подгонять Тараса, шепотом, чтобы Южин не расслышал:

– Давай резче, ладно? Этот сейчас заноет, что ему дышать темно.

Южин выключил телефон.

– Невозможно снимать. Костя! Ты чего там шкеришься? Включи свет!

На его резкий выкрик в углу что-то заскрежетало. Но глаза успели привыкнуть к темноте, и тщедушная фигурка Костика проглядывала из нее. Проводник вжимал голову в плечи и переступал длинными ногами, а под ними похрустывало. Кира шагнула вперед, чтобы схватить Костика и встряхнуть как следует: пусть вспомнит про двадцать штук, выданных авансом, но Тарас оказался быстрее. Запасной фонарь, найденный им в рюкзаке, вспыхнул с силой прожектора. Кира зажмурилась на мгновение, а когда открыла глаза, то протянутая к проводнику рука царапнула воздух.

– Пойдемте скорее, – прошелестело с другой стороны коридорчика, в котором они топтались. – Я нашел проход к шахте.

Костик стоял в дверях, ведущих к лестнице. Кира оглядела пустой угол, заваленный побитыми кирпичами. Сердце у нее билось часто и высоко, выше, чем обычно, где-то на уровне горла.

– Гляди под ноги, – попросил ее Тарас. – Лестницы здесь ни к черту уже.

Сверкнул зубами и потопал за Южиным, унося за собой свет. Кира поспешила следом. У дверного провала она остановилась, чтобы поправить носок. В пустом углу снова чуть слышно шаркнуло. Кира выхватила из кармана телефон и пустила в угол слабый луч света. Битый кирпич на черном от грязи полу. И одинокая яичная скорлупка.

– Не отставай! – позвал ее Тарас, поднимаясь на следующий пролет вверх.

Кира поспешила на голос и больше не оборачивалась.

…Смех догнал их в пролете у пятого этажа. Кира вздрогнула за секунду до того, как он пронесся по лестнице, размноженный эхом на гулкие отзвуки, больше похожие на плач. Кто-то смеялся в бетонном лабиринте. Смеялся и бежал – топот вторил смеху, приближал его и удалял, словно того, кто метался в темноте, швыряли от стены к стене.

– Что за?.. – спросил Тарас и дернул плечом, чтобы Кира расстегнула его рюкзак.

Она дернула замок, помогла спрятать камеру, поправила лямку на плече, а смех все доносился из глубины этажа – то визгливый, то скрипучий, как несмазанная цепочка на велосипеде.

– Лёнчик, – откликнулся Костик. – Он любит тут бегать. – Хмуро покосился на Южина. – Что? Он не помешает. Сейчас устанет и затихнет.

– Может, подснимем его? – предложила Кира, заглядывая через провал двери.

За ней был длинный коридор, а по коридору прямо на Киру бежало маленькое округлое существо с белесым блином вместо лица. Кира отшатнулась, запуталась в ногах и упала бы, но успела схватиться за дверной косяк. Пока она топталась, восстанавливая равновесие, существо успело добежать до нее и обернуться в пухленького, бледного мальчика лет восьми.

– Привет, – через силу улыбнулась Кира. – Ты Лёнчик?

За спиной у нее скрипнул молнией рюкзака Тарас. Кира выпрямила спину и чуть отодвинулась, чтобы мальчик попал в кадр. Тот деловито кивнул, растянул губы в улыбке – передние зубы у него были совсем маленькие и острые, а в уголках рта собрались корочки.

– А меня Кира зовут.

Лёнчик кивнул еще раз, вдохнул побольше воздуха и выдал:

– Маленький мальчик нашел пулемет – больше в деревне никто не живет! – Он даже зажмурился от удовольствия. – Только одна баба Матрена, жаль на нее не хватило патрона! – Замолчал, потом закинул голову и разразился пронзительным смехом.

Пухлое тельце мальчика тряслось от судорог и еле держалось на коротких ножках, Кира хотела схватить его за плечо, удержать, но тот взбрыкнул и побежал по коридору.

– Мощь, – выдохнул Тарас, отключая камеру. – Это что за перформанс был?

Костик поморщился.

– Говорю же, Лёнчик это. Ховринский он.

– А стишок? – подал голос Южин. – К нашему приходу готовился?

Он стоял на верхней ступени и жадно всматривался в темноту, которая поглотила мальчика.

– Не, Лёнчик всегда такой. Только стишками своими и разговаривает. То ли родился такой, то ли головой тут стукнулся. Кто его знает? – Костик вздохнул. – Но все к нему уже привыкли. Пускай бегает.

– Он же маленький совсем, – встряла Кира, на ладонях у нее застыла липкая пленка. – Как его сюда пускают одного?

– Не такой уж и маленький. Ему лет пятнадцать, не меньше.

– Да ладно! – не поверил Тарас, закручивая крышечку на объективе. – Класс на второй тянет максимум.

– Я его знаю уже четыре года, он всегда такой и был. Не растет, наверное. – Костик глянул на Южина. – Пойдем наверх?

Ответить тот не успел, смех начал приближаться вместе с топотом. Лёнчик влетел на лестницу, перевел дух. Рыхлые щеки мальчика стали красными, он тяжело дышал.

– Маленький мальчик по крыше гулял, кончилась крыша, мальчик упал, – равнодушным голосом продекламировал Лёнчик, впившись взглядом в Южина. – Кончилась крыша, раздался шлепок. Мама мозги собирает в совок. – И протянул мягкую ручку, требовательно перебирая пальцами.

Кира была уверена, что ручка так и останется висеть в воздухе, но Южин судорожно втянул воздух через зубы, наклонился, сжал пальцы Лёнчика в своих.

– Ну пошли, – сказал он.

Лёнчик потянул его за собой и шагнул во тьму пятого этажа. А за ними Тарас, на ходу включая камеру.

– Куда он его повел? – успела спросить Кира, пока Костик топтался в дверном проеме.

– К остальным.

Его прозрачные глаза чуть потемнели, а на полупрозрачной переносице выступили пятнышки. Кира мысленно пересчитала их – три крупных, шесть совсем меленьких.

– Это плохо?

Костик неопределенно пожал плечами. Лёнчик уверенно вел их по коридору до небольшой округлой приемной, заваленной строительным мусором, потом нырнул под арматуру, торчащую наискось из пола в стену, дождался, пока Южин повторит этот трюк, и потащил его дальше.

Тарас чуть слышно выругался, его плечи почти застряли в проеме, он дернулся, куртка хрустнула, но не порвалась. Кира наклонилась и протиснулась под арматурой, защищая голову локтем, обернулась на Костика, тот ловко скользнул вниз и тут же выпрямился с другой стороны арматуры, перехватил Кирин взгляд и вдруг улыбнулся ей почти лукаво. Будто они пересеклись взглядами в вагоне метро или столкнулись на улице, выхватили друг друга посреди толпы, и что-то екнуло внизу живота. Кира и не думала, что забитый проводник умеет так улыбаться, запнулась от неожиданности, а Костик тут же потух – будто лампочку выкрутили.

– Смотри под ноги.

Кира уставилась на пол, по щекам ударило жаром, а почему, она и сама не поняла.

– Далеко еще? – спросил Южин мальчика; тот утер нос свободной рукой и остановился в развороченном проходе из коридора в палату.

– У меня в кармане крыса, – начал он. – Я нашел ее в лесу.

По широкому лицу Лёнчика блуждали отблески фонарика, которым Тарас подсвечивал его, не отрываясь от камеры. Только теперь Кира разглядела, что одет Лёнчик в джинсовый комбинезон, подранный на правом колене, и серый свитер с растянутыми локтями. Зато кроссовки у него было новые – совсем еще белые. Где только достал такие?

– Крыса дохлая и лысая, – продолжил он. – Я домой ее несу!

И шагнул через порог, утягивая за собой Южина. Обрывок нервного смешка затерялся в темноте, Кира так и не разобралась, кто из двоих засмеялся – Южин в дорогущем съемочном прикиде или сумасшедший мальчишка в ворованных кроссовках.

– Я первым пойду, – толкнул ее в плечо Костик.

Он прыжком обогнал Тараса, поравнялся с Лёнчиком и ущипнул его за локоть, тот обиженно всхлипнул, но пропустил.

– Потише ты, – шикнула на него Кира, но проводник и не подумал на нее обернуться.

След его внезапной улыбки еще горел в памяти, и Кира почувствовала досаду, надо же, какой самостоятельный. Может, и зря она его жалела?

– Здорово! – громко крикнул в темноту Костик. – Вы где там?

Темнота в ответ пошла рябью от света фонарика. Замерцала, пульсируя. Раз – два – три. Световая азбука Морзе для своих. Костик кивнул и деловито поманил остальных. Под ногами попадались осколки кирпичей, Кира шла впотьмах, почти на ощупь, и чувствовала на себе тяжелый, пронизывающий взгляд. От него хотелось скорее укрыться, спрятаться в крошечной палате, что оказалась проходной, заставленной ломаными листами фанеры. Коридорчик, из которого призывно мерцали фонариком, вывел их в палату побольше, освещенную холодным светом прожектора, направленного в потолок.

– Ничего себе у вас агрегат, – восхищенно выпалил Костик, останавливаясь на пороге.

Лёнчик отпихнул его, протиснулся в палату и рухнул на тонкий матрас, брошенный у стены. Кира увидела темные пятна, которым тот был покрыт, и во рту стало солоно. Очень уж они были похожи на капли крови.

– Скажи, мощь? Мага притащила! – С другой стороны матраса поднялась растрепанная девица, отряхнула помятую юбку, широко развела руки и под бряцанье браслетов пошла к Костику. – Дай обниму тебя, зайчик!..

Костик было отшатнулся, но отступать было некуда. Кира стояла у него за плечом, всматриваясь в лица тех, кого проводник назвал ховринскими. На подоконнике у забитого окна сидела еще одна девушка – старше, в темных спортивных штанах и черной куртке, застегнутой под самым подбородком, волосы она собрала в тяжелый пучок, но взгляд был еще тяжелее. Она спрыгнула с подоконника, как только Костик оказался в цепких объятиях первой.

– Ребра не сломай, ему еще работать, – цыкнула и склонилась над Лёнчиком, провела по его лысенькому затылку.

Тот засопел, потерся щекой о ее рукав. Она медленно распрямилась и посмотрела на Киру. Нужно было что-то сказать, но в горле пересохло.

– Это Мага, – сдавленно представил Костик. – А это Катька.

Обнимающая его девица разулыбалась, поглядывая за плечо Киры, где продолжал мяться Южин.

– А это Жека Шахтер. – Костик кивнул в дальний угол.

Там топтался высокий парень в худи с натянутым капюшоном. Он не обернулся, только плечом дернул.

– Ну и как вам экскурсия? – хрипло спросила Мага, подходя ближе.

У нее был точеный профиль. Кира видела такие в учебнике истории, где на древнегреческих вазах красовались дочери царей и любовницы богов. Мага спокойно могла быть изображенной там – охрой по черному, держать в руках лозу винограда и танцевать с сатиром. Но она стояла на бетонном полу ХЗБ и хмурила широкие гладкие брови – между ними уже пролегла строгая морщина. Кира спиной почувствовала, как подались вперед Тарас и Южин, стоило Маге заговорить.

– Атмосферно, – откликнулась Кира и сама не поняла, зачем добавила: – Но грязновато.

Мага скривила тонкие губы.

– Держим марку самой отбитой дыры в столице. – Подняла глаза на Тараса. – А это нормально, меня без разрешения снимать?

Тот сдавленно выдохнул, замешкался, попытался спрятать камеру за спиной.

– Можно мы вас поснимаем? – спросила Кира, смотря прямо в глаза Маги, настолько смоляные, что было не разглядеть зрачков.

Мага подумала немного, потом кивнула, отошла к подоконнику, Лёнчик засопел и поспешил за ней.

– Маленький мальчик нашел автомат, маленькой ручкой взял за приклад… – пробубнил он, устраиваясь в ногах у Маги.

– Тихо, дружок, давай потом, – попросила она его ласково, и тот замолчал. – Значит, снимаете про нас фильм? Небось по первому такое не покажут.

Жека хмыкнул из своего угла, Кира присмотрелась и поняла, что он царапает стену раскладным ножичком, ей тут же захотелось выйти из палаты и больше к ней не приближаться. Хорошо, что карман оттягивал перцовый баллончик.

– Первый не покажет, а я покажу, – откликнулся Южин, отстранил Киру и встал перед Магой. – Я присяду?

Та пожала плечами. Южин прислонился к подоконнику и с наслаждением вытянул ноги.

– Ну и кто ты такой? – поинтересовалась Мага. – Сюда репортеры приходят. Нечасто, но бывает. Но по телику нас потом хрен увидишь.

– Мы не для телика фильм делаем, – объяснил Южин. – Для моего канала на ютубе.

Мага презрительно скривилась.

– Ты блогер, что ли?

– Типа того. – Южин оперся рукой на подоконник, теперь его локоть почти прикасался к локтю Маги, она почувствовала это и отстранилась.

Между ними уже происходило что-то скрытое от глаз. В их ленивых фразах и том, как они втягивали воздух, улавливая чужой запах и чужое тепло. Даже в паузах между словами. Кира никогда не умела поддерживать незримую игру. И это бесило, но особенно сильно и неожиданно злость вспыхнула здесь. Кира покосилась на Тараса, надеясь, что он украдкой скривится, мол, развели соплей, но тот завороженно продолжал снимать. Злость стала совсем горячей.

– И как? Смотрят тебя? – спросила Мага, покачивая ногой, к которой прижимался Лёнчик.

– Ну… – задумчиво протянул Южин. – Пара-тройка. Сотен. Тысяч. На самом деле почти восемьсот.

Мага застыла, быстро и испуганно глянула на Костика, которого все еще тискала Катька.

– Солидно, – попыталась ухмыльнуться она, но получилось не слишком уверенно. – Небось, бабла там немерено гребешь?

Южин неопределенно пожал плечами.

– Бывает. Но ты мне лучше скажи, какого черта вы тут тусуетесь? В грязи этой? Я вот не могу понять. Объяснишь?

Мага вздернула подбородок и будто стала выше ростом.

– Если надо объяснять, то не надо объяснять, – процедила она, склонилась над Лёнчиком. – Как ты там, дружок? У меня в кармане крыса, я нашел ее в лесу…

– Она дохлая и лысая, я домой ее несу, – продолжил за мальчика Южин. – Это мы уже слышали. А если расскажете мне пару местных историй, то поделюсь баблом, которое гребу. Согласны?

Мага не ответила, взъерошила волосы притихшему Лёнчику. Зато в углу лязгнул о бетон ножичек, и Жека Шахтер вышел на свет. Все лицо у него было усеяно маленькими кривыми татуировками – тигр с мячом, солнце со стрелами вместо лучей, обломок кирпича, Микки-Маус с пилой в руке.

– Куда говорить? – хмуро спросил он. – Только за косарь, лады?

Южин молча полез в карман и вытащил купюру. Жека схватил ее и сунул куда-то под мешковатое худи, точно снятое с чужого плеча. Кира с трудом отвела глаза от кровожадного Микки-Мауса на его левой щеке.

– Встань сюда, тут свет лучше, – попросила она.

Прожектор светил слабо, но ровно. Не дрожал, не мигал и не гудел. Отлично подходил для съемок.

– Скажи, крутой? – Катька оторвалась от Костика, которого успела прижать к стене. – На солнечной батарее! Мы его днем на крыше храним, а потом сюда тащим, и всю ночь светло.

«Что же вы тут по ночам делаете?» – хотела спросить Кира, но продавленный матрас в засаленных пятнах говорил сам за себя.

– Замолкни, – Жека оборвал восхищения Катьки. – Тут стоять?

Кира обернулась на Тараса, тот вытянул большой палец.

– Поехали, – разрешила Кира.

Жека приосанился.

– А чего говорить-то?

– Расскажи, почему тебя зовут Шахтером, – попросил Южин, продолжая сидеть на подоконнике.

Жека заулыбался и сразу перестал выглядеть гопником, чье фото висит на почетном стенде в детской комнате милиции.

– Так у меня туннели же, – объяснил он, скидывая капюшон.

Череп у него был лысым, мелкие тату расползались от лица вниз по шее. Жека потер щеки ладонями и дернул себя за мочки ушей, через дырки в них было видно противоположную стену.

– Маленький мальчик нашел автомат… – подал голос Лёнчик, но Мага на него цыкнула.

Южин спрыгнул с подоконника, встал позади Тараса, пристально посмотрел на Жеку, спросил:

– Как ты сюда попал?

Жека замялся, даже голову вжал в плечи. Пауза затянулась. Костик отпихнул от себя Катьку и подошел ближе.

– Да не волнуйся, – ободряюще сказал он, – рассказывай как есть.

Жека приободрился, посмотрел в камеру.

– Года три назад было. Я тогда по заброшкам угорал вообще. Усадьбы всякие, пионерлагерь в Раменском. На ГЭСке у «Теплого Стана» чуть ногу не сломал. – Он ухмыльнулся. – От ментов бежал, спотыкнулся – и ногой в дыру ливневки. Они думали меня в отделение везти, а поехали в травмпункт. Но я шастал один обычно. Или с пацанами из училища, но они не особо шарили. А потом познакомился с Рафом.

Кира следила, чтобы Жека не выходил из центра кадра, и выражение лица Южина ей видно не было, но громкий хруст, с которым тот сжал пальцы в кулак, она расслышала отчетливо. Южин стоял за спиной у Тараса и раскачивался на чуть согнутых ногах, будто готовился к прыжку.

– Раф меня сюда и привел. Показал, как чего. Ну я и остался. – Жека замолчал и покосился на Костика, тот ему кивнул.

На просвет прожектора уши проводника светились нежно-розовым. Кире даже захотелось сфотографировать их прозрачность, наполненную капиллярами и хрящами.

– А почему именно здесь? – спросил Южин, но Жека посмотрел на него растерянно. – Почему ты решил остаться именно здесь? Не в усадьбе какой-нибудь старой? Или на ГЭС – там точно же интересней.

– Да ни фига. – Жека осклабился. – Там заброшки как заброшки. А тут ХЗБ.

– И что? – не унимался Южин.

– И то. – Улыбка сошла с лица Жеки. – Послушал бы истории тутошние, не спрашивал бы.

– Ну так расскажи, – предложил Южин, не замечая, как напряглись желваки стоящего напротив камеры. – Расскажи нам самую жуткую историю. Может, мы тоже захотим остаться.

В углу нервно взвизгнула Катька – то ли засмеялась, то ли вскрикнула, но на нее никто не обратил внимания. Даже Лёнчик остался сидеть, прислонившись к ногам скучающей Маги.

– Жуткую, говоришь? – переспросил Жека. – Ну, давай жуткую. Тут крематорий в подвале должен был быть. Рядом с моргом. Пока строили, успели заложить печь, все как надо, клади жмура и поджигай. А потом стройку заморозили, туда-сюда. Короче, – он тяжело сглотнул, – крематорий так и не заработал. Ну, по официальной версии.

– А по неофициальной – печет не покладая рук?.. – вкрадчиво подсказал Южин.

Жека набычился, даже жилы на шее выступили.

– Языком не болтай, если не знаешь, – перебил он Южина. – Я своими глазами видел, как она гореть начинает. Жарко во всем южном секторе становится, понял? Если с края кто прыгнул, до утра потом туда ходить нельзя. Мало ли, ховринский был. Пока не прогорит, не узнаешь…

Жека говорил все тише и неразборчивее, а потом шагнул из кадра, залез рукой под худи и вытащил скомканную купюру.

– По фигне я тут растрепался, – пробубнил он. – Бери давай.

Южин хмыкнул, но деньги не взял.

– Ничего, сойдет. Значит, тебя Раф сюда привел?

Жека опасливо посмотрел на камеру, дождался, пока Тарас прикроет объектив крышкой.

– Типа того.

– Ну и где он сам?

На подоконнике скрипнуло – это Мага провела длинным ногтем по осколку стекла, прислоненному к фанере, которой было заколочено окно.

– Ты у Маги спроси, она с ним тусуется, не я.

Мага царапнула стекло еще раз. От звука у Киры свело зубы.

– Раф ни с кем не тусуется, – сказала она. – А если тебе кажется иначе, то иди-ка ты в печку, дружочек мой.

Лёнчик встрепенулся, вскочил на ноги и понесся к выходу, сдавленно хохоча.

– Он болеет, да? – спросила Кира.

– А кто тут здоровый? – в тон ей ответила Мага, глянула на Южина, уголки губ легонько дрогнули. – Ну что, блогер, еще снимать будешь?

Но тот не успел ответить, к нему подскочила Катька, взяла его за руку и потянула к себе.

– Меня сними, – попросила она, нервно облизала сухие губы. – Пожалуйста, давай меня снимем, а? Я тогда буду на самом деле, понимаешь? Как будто на самом деле буду.

Южин опешил, выдернул руку из ее ломких пальцев, попятился и почти уперся в Магу, но та и не думала приходить ему на помощь, а продолжала царапать стекло.

– Давай снимем, – вмешался Тарас. – Делов-то. Иди-ка сюда, – позвал он Катьку. – Как там тебя?..

– Екатерина Борисовна Куликова, – отчеканила Катька.

– Очень хорошо, – улыбнулся в бороду Тарас. – Вставай к свету, Екатерина Борисовна, и перестань мять юбку.

Катька тут же отпустила измочаленный подол и робко пошла к Тарасу, перебирая тонкими ножками в темных колготках.

– Садись вот так. И ноги подожми под себя, – принялся фантазировать Тарас, а Катька совсем обмякла и послушно опустилась на пол.

Кира смотрела, как оттаивает ее напряженное лицо, как движения теряют лихорадочную резкость, абсолютно загнанную, и самой ей становилось спокойнее. Тарас умел говорить с людьми, панически боящимися камеры, так, чтобы те расслаблялись и замирали, становясь в кадре куда симпатичнее, чем были минуту назад. Вот и Катька успокоилась, оперлась лопатками на стену и повернула к камере неожиданно красивое личико – овальное, с аккуратным носом и большими глазами.

– Расскажи, как тебя зовут, можно просто имя, – подсказал Тарас. – И почему ты здесь.

– Меня зовут Катя, – сказала она, смахивая с лица челку. – Я сюда гулять хожу. Вместе с парнем своим, – и кивнула в сторону Жеки, тот недовольно сморщился. – Он меня сюда привел, с Рафом познакомил. И с Магой. Сюда много кто приходит, но потом сваливают, а мы остаемся. Мы вообще-то ховринские. – Она дернула острым подбородком. – Нам здесь хорошо. Страшно бывает, но вообще хорошо. Дома и стены помогают, так же говорится? Вот. А нас тут стены защищают. И сторожат.

– От кого? – спросил Тарас. – От полиции?

В углу коротко рассмеялся Жека, Мага тоже с трудом сдерживала улыбку.

– Менты сюда не ходят, – объяснил Жека, пока Катька судорожно искала слова. – А если придут, то хрен они нас отыщут. Мы тут чужих не любим, – сказал он, выходя в центр комнаты. – Если бы Костик за вас не попросил, то с вами разговор короткий был бы, да, Мага?

Та не ответила, только склонилась ближе к стеклу, а потом сжала его в ладони, по запястью потекла кровь. Кира отступила к двери. Мага подняла на нее глаза – два смоляных провала, выпустила из ладони стекло и прижала пальцы ко рту.

– Уже уходите, – не спросила, а подвела итог она. – Ну идите, времени-то у вас немного.

– Уходим-уходим, – наконец подал голос Костик и потянул их к выходу.

Под тяжелым взглядом Жеки они вышли в коридорчик. Все – молча. Даже Южин не стал спорить. До проходной палаты они дошли в тишине и только там смогли перевести дух.

– Это они нам угрожали, так? – процедил Южин, уставившись на Костика. – Или у вас приколы такие, а я не понял?

– Ничего они вам не сделают. Я же договорился.

– Дурдом какой-то, – пробормотала Кира.

– Зато материал роскошный, – улыбнулся ей Тарас, погладил по спине горячей рукой, он всегда разогревался, когда тревожился.

– Успел подснять? – спросил его Южин, и Тарас полез за камерой, чтобы показать.

В коридорчике раздались шаги, Кира повернулась к дверному проему, но оттуда выглянула растрепанная голова Катьки.

– Ты чего? – спросила Кира, та поманила ее пальцем и скрылась в темноте.

Кира оглянулась на остальных – те склонились над камерой, разглядывая запись с Жекой.

– Кать, – позвала Кира, возвращаясь в коридорчик.

Катька ждала ее в углу, потянула к себе.

– Тот большой, с бородой который, – жарко зашептала она, – хороший такой… Он меня записал?

– Записал, конечно, – улыбнулась Кира. – Я сейчас скажу Южину, чтобы он тебе заплатил…

– Не надо, – помотала головой Катька. – Мне деньги не нужны. Я хочу, чтобы записали. Я тогда будто бы на самом деле буду, понимаешь?

Кира не понимала. От Катьки пахло разлитым пивом и немного сладкими духами. Она то комкала подол юбки, то одергивала волосы и все время была в рваном, тревожном движении.

– У тебя все хорошо? – спросила Кира. – Тебя тут не обижают? Может, тебе не надо здесь быть? Есть куда пойти?

Катька не ответила, но схватила Киру за руку и прижала ее ладонь к впалому животу.

– Бьется? – тихонько спросила она.

Под синтетической кофточкой у Катьки прощупывались ребра и узел пупка.

– У тебя ребенок? – не сразу поняла Кира. – Сколько недель?

Катька молча кусала сухие губы.

– Ты была у врача? Говорила кому-нибудь?

Перед глазами встал истоптанный матрас с кровавыми пятнами.

– Послушай… – начала Кира, не зная, что говорить дальше.

Но Катька ее перебила.

– Бьется? – спросила она с нажимом.

– Не чувствую, – честно призналась Кира. – Рано еще, наверное. Тебе надо к врачу…

Катька помотала головой.

– Если не бьется, значит, и не надо…

Оттолкнула Киру к двери.

– Без Костика тут не ходите, – предупредила она. – Жека вас сразу отыщет… Он злой, он шутить не будет. Поняла?

Кира растерянно кивнула, но Катька уже растворилась в темноте, только кирпичная крошка скрипнула под ногами.

– Кира!.. – позвал ее Тарас. – Ты где там?

Пальцы еще помнили острый ряд ребер под кофточкой Катьки. Кира сжала ладонь в кулак и пошла на голос.

До шестого они поднимались молча, только сопели натруженно. Ноги устали шляться по крошащимся ступеням. С каждым шагом воздух будто бы становился гуще. Кира хватала его ртом, старалась выдыхать носом, терла ямочку над губой, чтобы не расчихаться. Тарас снимал Южина со спины, как тот балансирует между тьмой провалов там, где перила выломали с мясом, и пыльным полумраком лестницы. Между пятым и шестым этажами обвалились ступени. Костик предупредительно взмахнул рукой, они остановились. Через перекрытия в дыру мерно капала вода. Собиралась выше последнего этажа и стекала вниз, на головы праздношатающимся идиотами. Таким, как они.

– Красиво, – задумчиво проговорил Тарас. – Постой тут, – попросил он Костика. – Снимем, ты хорошо контрастируешь, если подсветить.

Кира сама уже разглядела, что кадр и правда неплохой. Костик застыл над узким провалом. Кира перепрыгнула через обвалившуюся ступеньку, спряталась за косяком двери и включила фонарик. Контровый свет бил Костику в лицо, делая его тоньше и ломче. В кадре не было видно, как рассеянно он жмурится. Белесые ресницы слиплись, в глазах растворился последний цвет. Кира почувствовала, как онемела рука, которой она держала фонарь. То ли от усталости, то ли от взгляда проводника, абсолютно пустого, пугающе обреченного.

– Ты в порядке? – спросила она, когда Тарас выключил камеру.

Костик смотрел вниз, туда устремилась очередная капля. Не ответил. Кира хотела переспросить, но ее опередил Южин.

– Мы же на Край идем?

– Да, – чуть слышно прошелестел проводник.

– На тот самый? – с нажимом уточнил Южин.

– Да, – все так же безжизненно. – Он тут один.

Южин удовлетворенно кивнул. Кира заметила, как нервно он сжимает и разжимает кулак, на указательном пальце поблескивало кольцо, слишком большое, явно подаренное кем-то – очень уж ненадежно сидело оно, так и норовило соскользнуть.

«Опять потеряет. И будет вопить», – раздраженно подумала она.

– Нужна подводка, – вмешался Тарас. – А то ни черта непонятно. Что за Край такой, зачем мы туда премся.

– Давай тут и запишемся, – решил Южин. – Где мне встать?

Они замешкались. Кира огляделась в поисках фона, хоть немного отличающегося от надоевшего бетона и серости. Коридор шестого этажа тянулся все так же уныло. Где-то в глубине капала вода, и эхо разносило звук, множило его и несло все дальше и дальше. Кира посветила фонарем в одну сторону – сумрак нехотя расступился, оголяя все тот же серый бетон. Посветила в другую – там блеснуло что-то неожиданно-белое. «Скорлупа» – мелькнуло в голове, Кира шикнула сама на себя, пригляделась. Мелкая плитка покрывала три стены небольшой рекреации. От четвертой остались только выломанные рамы – между коридором и залом отдыха планировалась стеклянная перегородка, но стекла давно выбили и разнесли колкой крошкой по всему этажу. Плитки были сколоты, расписаны кривыми граффити – что-то про смерть и долг, которые нужно принять с честью. И про мужские половые органы, разумеется. Но фон определенно был лучше, чем все найденные до этого.

– Идите сюда! – позвала Кира, выглядывая из пустой рамы.

– Сюда! Да! Да! А! – откликнулось эхо.

На одно мгновение Кире показалось, что из лестничного пролета к ней выглянет кривобокая тень с крутящейся башкой. И наконец разглядит ее как следует. Все про нее поймет. Ухватит трусливую суть. И накажет. Сторож должен сторожить. От трусливых безбилетников вроде Киры.

А если не тень, так просто никто не выглянет на ее окрик. И нет никакого Тараса. И дурацкого Южина нет. И белесого Костика. Что она пришла сюда одна. А может, и не приходила. Может, она всегда здесь была. Или ее просто нет. Есть только эхо. Затихающее «да», подтверждающее самые жуткие мысли.

Но Тарас все-таки выглянул. Кира выхватила его лицо лучом фонаря. Всклокоченную бороду, припыленный чубчик сбитой прически, встревоженные глаза. И губы, пересохшие от пыли и ходьбы.

– Нормально все? – спросил он.

– Тут фон классный, давай здесь подводку снимем?

Тарас скрылся в пролете. Но тут же появился снова, подтягивая рюкзак на плечо. Южин шел следом, недовольно гримасничая.

– Надо у провала, – ворчал он. – Там драматичнее.

– Там темно, как в… – Тарас дернул плечом. – Темно, короче. Надо к свету.

От плитки, пусть грязной, но помнящей, что она была когда-то белой, и правда было светлее. Достаточно, чтобы картинка получилась четче. А драмы корявым граффити не занимать.

– Что говорить, знаешь? – спросила Кира, когда Южин залез в рекреацию через нижнее выбитое окошко.

– В общих чертах. Там шахта лифта, в нее сигают кто ни попадя. – Он глянул на Костика, топчущегося снаружи. – Подхватишь, если что?

Тот еле заметно кивнул. Говорить о сигающих с восьмого этажа он точно не хотел. Только Южин и не думал уговаривать, прислонился спиной к плиточной стене, чуть отставил в сторону ногу, уперся локтем в скошенный подоконник, помолчал немного, дожидаясь, пока Тарас выставит фокус, и начал говорить, будто весь день готовился к этому.

– Двенадцать жизней, – сказал он и выдержал достаточную паузу, чтобы слова набрали вес. – Столько, по легенде, местных жителей забирает Ховринская больница каждый месяц. Обвалы лестниц, тайные ловушки, торчащая из пола арматура. Любую смерть в этих стенах можно назвать несчастным случаем. Любую, кроме тех, что случаются на восьмом этаже южного сектора.

Южин оттолкнулся от стены и подался на камеру. Белые плитки за его спиной отражали свет, придавая кадру инфернальный оттенок, а Южину – неживую бледность, уходящую в синеву.

– Край. Так прозвали это место. – Он помолчал, размышляя, потом ухмыльнулся. – И больницу в целом, и пустую шахту лифта, прорезающую больницу с девятого по первый этаж. Никаких ограждений, никаких преград.

Кира обхватила фонарик двумя руками, чтобы свет не дрожал.

– В две тысячи пятом с края шагнул Леша Краюшкин. Ему было пятнадцать. Сколько безымянных жертв Ховринки было до него – неизвестно. Сколько после – не имеет значения. Место стало знаковым для любого, кто принял законы ХЗБ на веру.

Южин требовательно посмотрел на притихшего Костика. Тот тяжело сглотнул и отошел глубже в коридор. Кира отвела фонарик в сторону, чтобы от Костика в кадре остался один только силуэт, и Тарас медленно перевел камеру на него.

– Что ты знаешь о Крае? – спросил Южин, обращаясь к утонувшему в темноте проводнику.

Костик замешкался. Кира разглядела, как нервно он теребит мочку уха, будто ждет, что кто-то подскажет ему ответ. Пауза затянулась. Из ролика ее вырежут на монтаже. Но из пустынного коридора и плиточной рекреации нельзя было вырезать ничего лишнего, тревожного и мучительного. Ни секунды промедления и поиска слов.

– Край… – наконец прошелестел Костик. – Край на восьмом. Туда часто ходят, смотрят на стены. Надписей там много. И та. Главная. Она тоже там есть.

– Какая главная?

– Про больницу… – и снова сбился, откашлялся чуть слышно. – Больница – это край чудес, пришел в нее – и там исчез. Все про нее знают.

– И кто это сочинил? – не унимался Южин.

Голос у него стал холодным и отстраненным. Не интервью с проводником, а допрос с обвиняемым. Костик все тер ухо, прислушивался к несуществующим голосам в своей голове. Кире даже показалось, что она слышит их бормотание.

– Краюшкин и сочинил, – наконец ответил Костик. – Говорят, он местный был. Ховринский.

– И что это значит?

Костик сделал маленький шаг вперед и почти вышел на свет – лица еще не разглядеть, но глаза блеснули отчетливо.

– Значит, больничка тебя своим выбрала. И не отпустит. С ней останешься. Тут всегда будешь. Хочешь не хочешь, а будешь. Без вариантов.

Южин то ли хмыкнул, то ли откашлялся, но быстро вернулся к холодному тону допроса. Тарас уже понял, что беседу точно придется резать, слишком затянулась она, пошла не в ту сторону. Но перебивать заказчика – плохая идея, даже если заказчик этот генерирует несусветную дурь.

– Ховринские отсюда до конца не уходят. – В голосе Костика прорезалось раздражение.

– Или что? – резко спросил Южин. – Как Краюшкин? С восьмого этажа на первый по шахте лифта?

Костик судорожно втянул воздух, но промолчал. Его молчания было достаточно, чтобы закончить эпизод, но Южин решил дожать последним вопросом:

– А сам ты какой? Ховринский?

Костик дернулся, отпустил истерзанное ухо и поднял на Южина глаза, полные воды.

– Да пошел ты! – выкрикнул он и припустился по коридору в кромешную тьму.

Эхо подхватило последнее «ты», размножило его, потащило следом, тревожа залежи пыли и бетонной взвеси, спящей по углам. Тарас медленно опустил камеру, Южин застыл в окружении битой плитки. Шаги Костика затихали в глубине западного крыла. Кира выключила фонарик, сунула его в боковой карман рюкзака, брошенного на пол, и сорвалась с места до того, как Тарас успел ее остановить.

Тайны заброшенной больницы могли быть шуткой. Но малолетние суицидники на краю восьмого этажа – нет. И полные воды глаза Костика тоже.

«Стой! – хотела окрикнуть его Кира, но эхо караулило каждый звук. – Костя!» – рвалось из горла, но их шаги и без того оглушительно разносились по всему этажу.

Костик добежал до колонны, выложенной красным кирпичом, и остановился, тяжело дыша. Под курткой поршнями ходили острые лопатки. Сними ее – и увидишь, из каких косточек собрано хлипкое тельце.

Кира остановилась перед колонной, дождалась, пока Костик распрямится.

– Ты в порядке? – спросила она и поморщилась от того, как пластмассово это прозвучало.

Ты в порядке? Нет, я стою на шестом этаже заброшенной больницы весь в пыли и грязи. И дышу сквозь зубы, чтобы не разрыдаться. Ты в порядке? Нет, я убежал от идиота заказчика, который только и делает, что орет и требует жути, а ее здесь нет. Или есть? Ты в порядке? Нет, я говорю о подростках-самоубийцах как о чем-то нормальном. А это ненормально. Это страшно, горько и несправедливо. Они были юными, а стали мертвыми. Они были полными возможностей, а закончили на сыром бетоне. Так не должно было быть, но так было. Выходит, что ты не в порядке, да? Да, я не в порядке.

– Слушай, – попыталась исправиться Кира. – Южин – придурок. Давит на тебя, думает, если заплатил, то у него есть на это право.

– Есть, – отозвался Костик.

– Что есть?

– Право есть. Заплатил – получил. Он дал мне денег, я должен отработать.

Волосы на затылке Костика кудрявились, придавая проводнику неуместной женственности. Посмотришь, и будто девчонка лет пятнадцати стоит – одни углы да сколы. Но в ответе Костика было столько холодной отрешенности, что Кира почти перестала его жалеть.

– И чего ж ты тогда убежал? – спросила она, распахнула толстовку, по вспотевшей коже прошел холодок.

– Я заброшку обещал показать, а лезть ко мне не надо. – Костик дернул плечом и тут же обмяк, присел на корточки у колонны.

Кира провела ладонью по щербатому кирпичу и опустилась рядом.

– Нужно было так ему и сказать. А теперь он чувствует себя победителем. Это же такой тип характера. Долбаный достигатор. Для него в конфликте все, кроме прямой агрессии, – слабость.

Костик отвернулся к окну, шмыгнул носом. У противоположной стены было накидано битого стекла: кто-то развлекался, швыряя пивные бутылки. Наверное, целились в кривой отросток трубы, торчащей из ржавого щитка. От колонны уверенно несло мочой. Точно не собачьей. Кира держала равновесие, стараясь не завалиться набок, в эту грязь и вонь.

– Что ты вообще сюда ходишь? – не удержалась она. – Здесь же помойка.

Костик почесал ухо, красная мочка выглядывала из-под волос, подумал немного, подбирая слова.

– Ты просто не видишь, – наконец сказал он.

– Что? Упадническую красоту? Обреченный урбанизм? – Кира оперлась спиной на колонну, теперь они сидели так близко, что почти соприкасались плечами. – Знаешь, в конце 80-х Уильям Уайт снял документальный фильм про публичные пространства и новый урбанизм. Там в очень понятной форме объясняется, когда здание можно считать живым, а когда это просто строение. И его можно снести. Вот это, – она кивнула на гору битого стекла, – строение. Захламленное, заброшенное и загаженное. Когда его снесут, ничего не изменится. Вообще ничего, понимаешь?

Костик сдавленно хмыкнул, сдерживая то ли смех, то ли кашель.

– Ты просто не видишь, – повторил он.

– Да все я вижу! – Раздражение вспыхнуло жаром по щекам. – Думаешь, такой весь из себя андеграундный, водишь нас по своим владениям! А здесь места нет, где бы бомжи еще не ссали.

Костик медленно повернулся к ней. Их лица оказались на одном уровне. Бледную кожу Костика обсыпали мелкие веснушки, делая его почти трогательным. Только глаза у него стали злыми и взрослыми.

– Я пытаюсь вам показать. Но вы не видите. Грызетесь только. И ждете, что вас тут развлекать будут. А здесь не развлекаются, здесь живут.

У него сузились зрачки, дышал он часто и поверхностно, словно все еще бежал. Кира хотела отстраниться, но ноги затекли и отказывались слушаться. Она растянула губы в подобии улыбки.

– Хорошая тут жизнь, нечего сказать. Все удобства. И вид отличный.

Костик не ответил, но и глаз не отвел. Продолжал смотреть на нее, моргая так медленно, что еще чуть, и его можно было бы принять за спящего.

– Я серьезно, – сказала Кира, соображая, как бы встать, чтобы в коленях не щелкнуло. – Шляться тут, наводя жуть на любопытствующих, – это не жизнь.

И дернулась было подняться, но Костик схватил ее за локоть и притянул к себе. Запах детского мыла перекрыл вонь мочи и пыли.

– Всё жизнь, – прошептал он. – Даже смерть здесь – просто такая жизнь.

«Шизик», – отчетливо поняла Кира. Поехавший крышей. Окончательно свихнувшийся неврастеник. Повелся на страшные байки в сети, словил обострение, а они пытаются на его болезни выехать, фактуру подснять пожирнее. Успокоили совесть, мол, правила игры такие. Проводник водит и пугает, мы снимаем и пугаемся. Потом пожмем руки на выходе и разойдемся по домам как ни в чем не бывало. Ан нет. Ан – это самолет. Кукуха, что улетела от Костика прямо с края. Чтоб его!

Кира осторожно потянула локоть, высвобождаясь из цепких пальцев проводника. Никаких резких движений. Соглашаться и кивать. Перевести тему в безопасную плоскость и вернуться к Тарасу. Скорее вернуться к Тарасу. От острой, почти физической тоски по нему свело зубы.

– А где ты вообще живешь? – спросила Кира, придавая голосу максимальную ровность.

Костик глянул непонимающе.

– Ну, когда ты не здесь, то где? С родителями? Или, может, с девушкой?

Представить белесого проводника, возвращающегося из заброшки в уютную студию, обставленную светлой мебелью из «Икеи», было почти так же невозможно, как продолжать сидеть рядом с ним, делая вид, что это ничуть не жутко.

– С родителями, – нашелся Костик и расслабил плечи. – Мы на «Речном вокзале». Знаешь, там рядом с парком девятиэтажки серые? Вот там.

Кира улыбнулась так радостно, будто Костик предложил переписать на нее всю эту девятиэтажку.

– Там еще парк рядом, да? – подхватила она. – Хороший район, у меня там подружка живет. Она собаку в приюте взяла, вот гуляют там по утрам. У тебя есть собака?

Щеки у Костика порозовели. Говори с ним почаще нормальные люди, а не спитые до черноты маргиналы, может, и не так далеко улетела бы его кукуха.

– У меня морская свинка, – ответил Костик. – Точнее, морской свин. Зовут Геннадий. Мама назвала. А сестра зовет его Свистуном. Он очень громко свистит. Вообще он ужасно глупый, но мягкий. Мы к нему привыкли все.

– А папа как его зовет?

Костик отвел глаза.

– Папа ушел, когда сестре было три года. Так что никак он его не зовет.

И картинка сложилась. Костик с сестренкой кормят морковкой глупого свина Геннадия, пока мама батрачит на трех работах. А потом Костик уходит из дома, чтобы не сорваться, идет от «Речного вокзала» к Ховринке пешком, бьет тут бутылки о ржавую трубу. И верит, что хранит тайные знания сакрального места. Потому что больше ему просто не во что верить. А может, все совершенно не так. Киношная фантазия разыгралась. Но темные веснушки на прозрачной коже и вода в белесых глазах подтверждали все догадки.

– Сколько тебе заплатил Южин? – спросила Кира, не глядя на притихшего Костика.

Тот промолчал. В бумагах, что они подписали, был пункт о неразглашении финансовых условий съемки. Все продумал, сволота такая.

– Проси еще половину сверху. Понял?

Костик кивнул.

– Навешай ему на уши самой жути. Но не позволяй на себя давить.

Еще один кивок. Кира нащупала в кармане перцовый баллончик. С ним ей было куда спокойнее, но Костик беззащитно хлопал белесыми ресницами и вжимал голову в узкие плечи.

– Держи, – сказала она. – Пригрозишь ему, если совсем достанет. А на выходе отдашь мне. Договорились?

Не стала слушать слабые возражения Костика. Поднялась, в коленях хрустнуло. Протянула руку. Костик вцепился в нее. На ощупь его ладонь была мягкой и гладкой. Совершенно не сталкерская ладонь. Такой не будешь швырять кирпичи. Скорее гладить глупого свистуна Геннадия. Может, и не пропащий был их проводник, но становиться его психотерапевтом Кира не планировала. Только вывести к плиточной рекреации и сдать на попечение притихшему Тарасу.

Тот ждал их, наполовину высунувшись из пустой рамы. Кира махнула рукой, мол, все в порядке, и решительно шагнула к Южину, задумчиво ковырявшему приклеенный к стене плакат каких-то патлатых гитаристов – выцветших и изрисованных маркером в самых неприличных местах.

– Прикинь, что нашли, – сказал он, кивая на плакат. – Это же Guns N’Roses. Висят тут, наверное, с конца девяностых. Уже подсняли. Будет крутая вставка…

– Перестань его задирать! – сдерживая злость, сказала Кира.

– Кого? – Южин даже не повернулся к ней.

Все такой же лощеный и готовый к съемке, но удивительно вписывающийся в общий антураж. И от этого Кира разозлилась еще сильнее.

– Костю. И подначивать его не надо. Он нестабильный, понял? Правда верит во всю эту дичь. Или думает, что верит.

– А мне с этого что? – Южин отошел от плаката и лениво размял шею руками.

– Тебе абсолютно ничего. А мне его жалко.

– Ну если жалко, так отдай ему свой гонорар, – и осклабился, демонстрируя ровный ряд идеально белых зубов.

«Виниры, наверное, – не к месту подумала Кира. – Стоят как крыло от самолета».

– Как же ты задрал со своими деньгами, – не удержалась она.

– А ты сюда за идею пришла? – поинтересовался Южин.

– Нет, сюда я пришла заработать. – От злости у Киры даже язык онемел: Южин точно знал, куда целиться.

– Вот и работай, – сказал он. – Или не мешай своему дружку. От него хоть какой-то профит.

Кира все ждала, что сейчас у нее за спиной вырастет Тарас. Ей даже хотелось, чтобы тот схватил Южина за шиворот, хорошенько встряхнул и дорогие зубы стукнулись бы друг об друга, скалываясь по краям. Но в рекреации они с Южиным были одни. Кира выглянула наружу. Костик увел Тараса к лестнице и теперь светил там фонариком, показывая граффити на половину стены.

– Следующая остановка – Край, – паясничая, объявил Южин. – Хватит на меня крысить, хорошо? Пойдем лучше посмотрим, откуда стартуют местные летуны.

Он пролез через раму, стряхнул с куртки пыльную труху.

– Не смешно, – одернула его Кира. – Там вообще-то люди умирали.

– Я знаю, – глухо ответил Южин и пошел на свет фонаря.

А потом фонарь вспыхнул и погас.

ТАРАС

У Деточкиной всегда был неожиданный вкус. То она начинала носить льняные платья в пол, то выбривала висок, то ходила вся обмазанная блестками. Но пристрастия к парфюму, от которого в носу будто еж ворочался, Тарас за ней не отмечал. До сегодняшнего дня. Пока они сидели в фуд-корте «Флакона» – бургер с куриной котлетой у Тараса, веганский боул с тофу и авокадо у Деточкиной, – ее тяжелый, церковный даже запах смешивался с запахами людей и их пахучей еды. Но стоило выйти наружу, свернуть с шумной парковки, где слушали техно подростки в дорогих мешках-худи, как дышать стало абсолютно нечем. Словно оказался в душный полдень в очереди на причастие. Вокруг чадят свечи, бабки какие-то молятся, а ты стоишь и думаешь: если потеряю сознание, то мама и не заметит, так и будет тащить вперед, а толпа придержит с боков, чтобы не упал.

– Воздух-воздух, это земля, – позвала его Деточкина и оказалась совсем близко.

Вместо асимметричного платья на ней были широкие джинсы и спортивная куртка, а под ней полупрозрачный топ без лямок. И без лифчика. Тарас все не мог понять, отчего перехватило горло – от этого топа или от аромата старушечьей очереди в пасхальное воскресенье.

– Земля-земля, – подыграл Тарас. – Воздух слушает вас затаив дыхание.

Деточкина как раз подошла к кульминации захватывающей истории взаимоотношений известного режиссера и местечковой звезды инстаграма, которая из штанов выпрыгивала, только бы засветиться в его полном метре. Не было бы Тарасу так тяжело дышать, он бы проявил самый живой интерес, но Деточкина подбиралась все ближе. И полупрозрачный топ тоже.

– В общем, она в день постила по штук двадцать сторис, как они на Патриках зажигают и на Стрелке тусуются. А потом он в Нижний поехал на съемки. А она в Москве осталась. Патрики Патриками, а полный метр не тронь. Финита ля комедия, короче.

Тарас попытался улыбнуться и легонько отодвинулся. Они стояли позади бокового входа, опершись о длинный шлагбаум, выкрашенный в яркий фиолет. Деточкина придвинулась еще ближе. Глянула вскользь, взлохматила короткие волосы – все-таки стрижка ей удивительным образом шла.

– Я машину бросила через дорогу, – сказала она. – Поехали покатаемся? Можно до Останкинского сквера. Уточек покормим.

На парковке было темно. Уточки давно уже отчалили на боковую. Под полупрозрачным топом Деточкиной многообещающе вырисовывалась грудь. Ничего не стоило сейчас просунуть руку между ее спортивной курткой и телом, скрытым тончайшей тканью, буркнуть что-то неразборчивое в бороду, которая внезапно стала спусковым крючком интереса, пойти через дорогу, сесть в машину и поехать – может, кормить уточек, может, нет. Только пахло от Деточкиной тошным церковным полднем, куда мама привела Тараса помолиться за отца, укатившего в первую свою вахту на шесть бесконечных месяцев. И слезы, недореванные тогда, всколыхнулись то ли в памяти, то ли уже на подступах к глазам.

– Сама мне работы подкинула, а теперь зовешь прокрастинировать, – ответил Тарас, и Деточкина тут же сникла, отодвинулась, запахнулась в куртку, пряча от него все многообещающее роскошество.

Дышать стало легче, но тоскливее.

– Все-таки договорился с Южиным?

– На завтра встречу забили. Там еще какой-то перец с объекта будет.

Деточкина покивала, задумчиво уставившись в пространство, потом спросила:

– А может, кинешь его и пойдешь ко мне работать? Ты ж ни с кем еще не забился.

Та, с кем Тарас успел забиться, а потом позорно сбежать, уже преспокойно готовилась ко сну, и мысли о ней теперь грызли фоново – вроде и легонько, но не отмахнешься.

– Да вроде я уже помощницу нашел, не соскочишь, – признался он.

Деточкина скривилась.

– Ну лады, – сказала она, резко поскучнев.

Ох, не в бороде скрывался спусковой крючок интереса. Совсем не в ней.

– Но я еще подумаю, – зачем-то ляпнул Тарас.

И Деточкина тут же выпрямила спину, отпустила края куртки. Пахнуло ладаном. Кто же придумал этот парфюм? Что за праведник такой? Или грешник.

– В общем, поехал я фактуру копать.

Деточкина спрыгнула на землю.

– Может, тебя до дома подбросить? – спросила она.

Вырваться из ее парфюмерного облака хотелось до зубной боли. Тарас поспешно пробормотал, мол, не надо, я тут недалеко. Деточкина хмыкнула, подалась вперед, прижалась к нему. Губы у нее были сухие и чуть соленые – боул перелили соевым соусом. Но вся она, поменявшаяся за время, что они не виделись, почти до неузнаваемости, так ладно совпадала с его большим и неповоротливым телом, что зубы заломило совсем от другого желания. Наверное, их с Кирой тела совпадали еще лучше, да только не узнать, не проверив. Деточкина словно почувствовала, что мысли Тараса ушли в сторону, и тут же отстранилась, масляно сверкнула глазами.

– Пиши, здоровяк.

Тарас проводил ее взглядом. Домой он шел быстрым шагом. Ночной ветер остужал лицо, но глухая злость на себя самого так просто не поддавалась. Это же надо было так? Вот чего тебе нужно? Что за детский сад? Ни одного сформулированного вопроса, только разочарованные междометия. Еще и домофон заел, потом долго не ехал лифт, потом ключ противно заскрежетал в дверном замке. Мама на кухне жарила лук, по квартире растекся сытый запах, точная противоположность того, которым пахла Деточкина во всей ее мешковатой оголенности.

– Ты чего так поздно? – спросила мама, выглянув в коридор, будто ему и тринадцати не было.

Раздражение перешло в активную фазу. Не разуваясь, Тарас прошел в свою комнату, взял зарядку от телефона, чтобы хоть как-то оправдать возвращение домой, и снова вернулся к двери.

– А теперь куда?

Тарас глубоко вдохнул и даже язык прикусил легонько, чтобы не сорваться.

– Пришел с работы, ухожу гулять, – ровным голосом ответил он, не оборачиваясь, чтобы мама не заметила, как его перекосило.

– Это с кем еще? – спросила она, выводя незримый для нее конфликт на новый уровень.

«Она тебя выносила, родила в муках, до десяти лет задницу тебе подтирала, а ты…» – голосом отца заговорила в Тарасе совесть.

– С Кирой. По району покатаемся.

Он даже заставил себя повернуться и скорчить благостную улыбку. И мама тут же пошла на попятную.

– Привет ей передавай, – успокоилась она. – И скажи, чтобы мама ее вацап проверила, я там рецепт манника ей скинула, хороший, пусть попробует.

Тарас скрылся за дверью и долго стоял, выстукивая кулаком о скос стены замысловатый мотив. Раздражение ворочалось и клокотало. Но становилось тише. Тарас спустился во двор, залез в старенькую отцовскую «ауди», подключил телефон к зарядке, посидел немного, наблюдая, как жадно тот присосался к сети.

Если уж отмел всяческие предложения Деточкиной и ее полупрозрачного топа, так садись и работай. По запросу «ХЗБ» у гугла было достаточно ссылок, чтобы перестать злиться. И на себя, и на маму, и на дурацкий парфюм. А еще немного на отца за бесполезные, пахнущие ладаном молитвы, которые постоянно нужно было посылать в его адрес, чтобы мама перестала так часто плакать, сидя перед вечерним теликом в одиночестве, которое гордым не бывает, сколько ни хорохорься.

А по ссылкам ждала обещанная жуть, пластиковая, как дурацкий пупс с прозрачными глазками. Утырки-гопники из Битцевского парка, уставшие бесцельно лупцевать местных маргиналов, решили устроить знатный марафон сатанизма и обосновались в самом большом недострое столицы. Коль помирать, так с музыкой, все верно. Как из этого топора сварить кашу, Тарас придумать не смог. Пролистал еще пару статей, чем ниже они были в списке гугла, тем больше нелепых красивостей содержали истории.

Сильнее всех отличился Раф, выдающий себя за знатока и свидетеля. Тарас полистал его материалы, поухмылялся. Нашел смазанное фото дерева, на котором было выцарапано «Nimostor». Глупо до пошлоты, но глаз зацепился. Чем не стартовая картинка ролика, чтобы с первых кадров было понятно, что за жуткое место посетил медийный блогер и его верная команда.

Тарас забил в навигатор координаты дерева, заботливо оставленные Рафом. Ехать было двадцать восемь минут. С учетом заезда к Кире – тридцать две.

«Поехали, красотка, кататься?» – набрал он, выруливая с сонной парковки.

В салоне отчетливо попахивало ладаном. То ли нос решил отыграться за вечерние мучения, то ли Тарас успел пропахнуть Деточкиной. Открыл окно, в машину хлынул осенний дух ночного города – самое то для поездки в Битцевский парк.

Кира забралась в машину с термосом наперевес.

– Холодина жуткая, закрой, – попросила она, но не стала дожидаться ответа и сама потянулась через него к кнопке.

Стекло полезло вверх. Тарас откинулся на сиденье, но успел почувствовать, что волосы у Киры мокрые, а сама она теплая и тяжелая, каким бывает человек после душа, но перед сном.

– Я тебя разбудил, что ли?

Она дернула плечом, вернулась на свое сиденье и поставила термос в выемку для чашки.

– Заснешь тут, – проворчала она. – Читала всю эту дичь в гугле. Про ХЗБ. Скоро кровавые мальчики перед глазами начнут скакать.

Тарас хмыкнул и начал выруливать со двора. Навигатор выстроил маршрут, дороги неспешно пустели. Благонадежные жители города неторопливо расползались по домам – пить чай и смотреть вечерние и ночные ток-шоу. До бывшего обиталища жителей неблагонадежных оставалось дороги на двадцать четыре минуты.

– Этот Раф вообще какой-то сумасшедший, – сказала Кира, разглядывая огоньки за окном. – Постоянно шастал по этой больничке. Ты видел, сколько он фотографий залил себе на сайт? Лет десять, наверное, собирал коллекцию.

– Видел, – кивнул Тарас. – И фотки определенно не очень. Если там и правда так тоскливо, то снимать будет нечего.

– Зачем мы вообще туда премся? Южин тебе не объяснил?

Тарас помотал головой.

– Там разговора-то не было. Я представился, он что-то пробурчал. Я сказал, что готов поработать в его проекте на заброшке. Он что-то пробурчал. Потом я предложил встретиться. А он…

– Что-то пробурчал?

Кира потянулась к термосу и начала осторожно раскручивать крышку.

– Нет, вполне разборчиво пригласил на встречу по проекту. Там еще будет специалист по объекту. И это я цитирую!

Кира плеснула в крышку чай. Запахло мятой. И никакого ладана, черт бы его побрал. Они замолчали. Кира выбрала музыку на телефоне, подключилась к колонке. Что-то инструментальное заполнило фон, и тут же захотелось спать.

На языке ворочались неумелые объяснения. Как облечь в слова то, в чем самому себе-то признаться сложно? Знаешь, пока мы сегодня сидели у тебя, я представлял, как мы целуемся. Что за детский сад? Послушай, а ты никогда не думала, что нам стоит попробовать? Идиотизм какой-то. Сегодня я мог трахнуть роскошную девицу, которая подкинула нам Южина, но вместо этого повез тебя в Битцевский парк. Просто отлично, молодец.

Тарас свернул с Крымского Вала, машина легонько зашуршала на повороте. До Царицыно им было ехать по прямой.

– Ой, – вдруг замерла Кира. – А вдруг он отыскал этого самого Рафа?

И уставилась на Тараса округлившимися глазами. Абсолютно ребяческий восторг. Какие тут могут быть признания, если их объект разве что не подпрыгивает на сиденье от предвкушения чудесных приключений. Может, и не ты тут главный детсадовец, Тараска. Совсем не ты.

– Сама же сказала, что Раф – псих.

– Зато звезда ХЗБ. Прикинь, как с ним будет жутко?

– Только не говори, что веришь в эту хрень, – не выдержал Тарас.

Кира пожала плечами.

– Почему бы там не обосноваться сатанистам?

– Потому что сатаны не существует, – в тон ей ответил Тарас.

– Не ерничай. – Кира откинула с лица высохшую прядку волос. – Я ж не в их силу верю, а в то, что они вполне могли там быть.

– И в Битцевском парке тоже. Иначе какого ляда мы туда премся посреди ночи?

Кира обернулась на заднее сиденье. Рюкзак и спортивную сумку Тарас привык пристегивать ремнем.

– Деток своих не забыл?

– Детки мои всегда со мной. Сейчас ночную съемку опробуем.

– Будет атмосферненько, – довольно проговорила Кира, съехала вниз по спинке сиденья и закрыла глаза. – Разбуди, как будем на месте. – И тут же засопела, будто ее выключили.

Им оставалось восемнадцать минут. Навигатор вел их на юг Москвы, потом чуть скривил дорогу к западу. Мимо проезжали редкие машины, сверкали фарами, шуршали колесами об асфальт. На фоне ночного неба тревожно вспыхивали красные огни светофоров. Тарас старался тормозить мягко, чтобы не разбудить Киру. Она дремала, свесив голову набок. Чуть наклонись, и дотронешься носом до влажной еще макушки. Сколько раз она засыпала так, пока он вез их по вечерним дорогам. То на дачу к Степе Казакову в деревушку на крутом берегу Яузы. То на съемки рекламы куда-то под Ярославль. То просто погулять в лесу. Кира умела мгновенно отрубаться в дороге, доверяя ему молчаливый путь в полутьме. И от этого особенно сильно хотелось поцеловать ее в шею. Или между ключицами, где самая тонкая кожа.

«Интересно, а Деточкина уже спит? – подумал в Тарасе кто-то другой, отстраненный и ядовитый. – А если спит, то одна или с каким-нибудь другим оператором?»

– Просыпайся, – буркнул Тарас, заруливая на парковку около бокового входа в Битцевский парк. – Дальше пешком.

Кира вздрогнула и открыла глаза. Изо рта на подбородок натекло слюны. Тарас вытащил из дверного кармашка салфетку и бросил ей. Кира машинально промокнула рот, всмотрелась в кромешную тьму парка. Желтый свет фонарей с трудом пробивался через деревья.

– Напомни, какого черта мы сюда приперлись? – спросила она.

Тарас открыл дверцу, снаружи пахнуло холодной влагой.

– Отрабатывать деньги, которые нам еще не заплатили.

Они выбрались из машины, Тарас закинул на плечо рюкзак с камерой, Кира попыталась всунуть в него еще и термос с чаем, но безуспешно.

– Да оставь, – предложил Тарас.

Она покачала головой.

– Холодно, пойдем скорей.

Машина вспыхнула фарами, провожая их в глубь парка. Асфальтная дорожка быстро сменилась рыхлой землей. Навигатор в телефоне нехотя поймал сеть и прочертил путь от точки А, где топтались Тарас с Кирой, до точки Б, где, по заверениям, росло дерево, оскверненное сектантами. Шли до него молча. Ночь вошла в глубокую фазу, а в ней любой звук казался чужеродным, бил по ушам. Кира запахнулась покрепче, прижала к себе термос и упрямо пробиралась через парк, только ветки под ногами хрустели. Тарас обогнал ее на пару шагов, подсвечивая путь фонариком в телефоне.

– Черт ногу сломит, – недовольно пробормотал он.

– Не черти, – неожиданно серьезно попросила Кира.

От напряженности ее голоса стало не по себе. Навигатор как раз вильнул в сторону, и на экранчике высветилось ободряющее: «Вы на месте».

– Где-то тут, – подвел итог Тарас и перевел фонарик с земли на деревья.

Бугристая кора, обломанные мелкие ветки, уходящие наверх большие. Ни тебе кровоточащих стигм, ни клейма дьявола. Кира вышла из пятна света, зажгла свой фонарик и медленно пошла между деревьями, осторожно прикасаясь к стволам. Тонкие ноги в джинсах, мешковатая толстовка с капюшоном, пальцы тянутся к спящим деревьям. Тарас отошел на пару шагов, скинул рюкзак с плеча, достал камеру и фонарик побольше, положил его на землю, чтобы свет рассеивался вокруг Киры, как облако пара. В кадре от нее остался только контур и легкое движение, с которым она отдалялась в темноту. Тарас ногой пошевелил фонарик, свет пришел в движение, выхватывая бугристые корни у ног Киры.

– А ты знаешь, что это за деревья? – спросила она, не оборачиваясь.

– Без понятия.

– Осины какие-нибудь. Или тополя.

Кира сделала еще пару шагов и остановилась, опершись на ближайший ствол.

– Ты просто перечисляешь названия деревьев. – Тарас выключил камеру и нагнулся за фонариком.

Секунды, на которую он выпустил Киру из поля зрения, хватило, чтобы та радостно вскрикнула, ломанулась через кусты, потом вскрикнула испуганно и повалилась на землю. Тарас выпустил камеру из рук и рванул на крик. Ветки кустов оказались мокрыми и колючими, одна хлестнула Тараса по лицу, но боли он не почувствовал. Кира сидела на земле, неловко поджав под себя одну ногу и вытянув другую.

– Сломала? – только и смог выдохнуть Тарас.

Кира покачала головой, но всхлипнула, и он принялся ощупывать ее, пытаясь найти, где больнее всего. Вокруг застыл ночной влажный воздух, от земли тянуло стылостью. В ней Кира, мягкая и горячая, казалась особенно беззащитной. В животе стянулся крепкий узел, Тарас закусил губу и осторожно провел пальцами по Кириной правой щиколотке. Кира болезненно ойкнула, но косточки были на месте.

– Пошевелить можешь?

В ответ правая стопа легонько дернулась.

– Давай к себе, – попросил Тарас, вспоминая, чему его учили на курсах первой помощи во время военной подготовки в универе. – А теперь от себя.

Стопа послушно качнулась в одну сторону и в другую. Кира всхлипнула уже совсем явно. Щиколотка заметно припухла. Тарас расшнуровал ботинок, стащил его с ноги.

– А то потом срезать придется, – объяснил он, ощупывая пальцы. – Вывиха нет, просто подвернула.

Но Кира его уже не слушала, она дотянулась до укатившегося в сторону фонарика и посветила им на дерево, под которым они сидели.

– Смотри! – позвала она Тараса.

Тот нехотя повернулся. Острый испуг сменился новой волной раздражения. Ведь мог сейчас попивать игристое с Деточкиной, так нет, потащился в дурацкий парк на ночь глядя. Только перелома ему не хватало для полного счастья.

– Да смотри же, – нетерпеливо окликнула его Кира, даже ногой дернула для пущего эффекта и тут же зашипела от боли.

– Тихо ты! – проворчал Тарас, но голову поднял.

Над ними высилось дерево – старое и раскидистое. Голый ствол поднимался метра на три, а потом расходился на два ствола поменьше и ветвился дальше, утопая верхушкой в темноте.

– Ну дерево, – согласился Тарас и склонился над подвернутой лодыжкой.

– Знак! – объявила Кира, указывая фонариком на ствол.

Тарас осторожно выпустил из рук кроссовку и поднялся на ноги. Земля под корнями дерева была рыхлая и сырая, пришлось опереться на ствол, чтобы ноги не разъехались. Ствол оказался неожиданно теплым, шершавым на гребнях бугорков и гладким между ними. Нож прошелся по коре, глубоко вгрызаясь в нее, но было это давно, от раны остались шрамы. При свете фонаря, который Кира упорно держала в вытянутой руке, легко было считать нацарапанное – кривой контур прямоугольника со скругленными углами, а внутри латинские буквы, складывающиеся в невнятное NIMOSTOR.

– Здорово, правда? – подхватила Кира.

Ей, сидящей на холодной земле с вывихнутой лодыжкой, было веселее, чем Тарасу, которого взяла оторопь от букв, выцветших на коре.

– Дебилы, – сквозь зубы процедил он и отвернулся.

– Ты чего? – не поняла Кира.

Написанное в идиотских статьях становилось правдой. Прямо на их глазах пустая выдумка о сектантской братии «Нимостора» обретала плоть. След их, оставленный на дереве лет сорок назад, поблек, но не стерся. А к нему, словно металлическая стружка к магниту, притягивались все остальные бредни. Расчлененные собаки, убитые бомжи и замученные подростки из семей, которые принято называть равнодушным «неблагополучные». От этого у Тараса защемило под лопаткой и колючей проволокой стянуло грудь.

– Пойдем отсюда, – нехотя буркнул он.

– Погоди, а снимать?

Кира подтянула к себе ногу и поморщилась.

– Темно, придем в заброшку и снимем. – Тарас отобрал у нее фонарик, посветил через кусты, камера валялась на траве и тихонько сырела.

– Думаешь, там будет студийный свет?

Тарас не ответил, протянул ей руку:

– Подняться сможешь?

– Без сопливых, – хмыкнула Кира, но за руку взялась, попыталась встать и скривилась от боли. – Черт.

– Не черти, – припомнил ей Тарас, наклонился, обхватил ее за подмышки, потянул на себя. – Стой тут.

Кира послушно застыла на одной ноге, как большая цапля. Тарас всучил ей снятый ботинок и вернулся к камере, засунул ее в рюкзак, закинул на плечи. Бессмысленность их вылазки раздражала, от холода и неясной тревоги хотелось поскорее вернуться в машину.

– Ты где? – жалобно позвала его Кира.

Выход они нашли без навигатора. Стоило схлынуть охотничьему азарту, и дерево оказалось совсем близко к цивилизации. Кира сопела на руках у Тараса, который старался ступать мягко, чтобы не тревожить больную ногу. Прижимал к себе ее невесомое тело, замедлял шаг, чтобы продлить их путь до машины.

– Не тяжело? – спросила Кира, утыкаясь носом ему в щеку.

Губы оказались так близко к губам, что Тарас запнулся. Кира испуганно ойкнула и отстранилась.

– Не тяжело, – ответил Тарас, чувствуя ее горячее дыхание, мятное, как чай в термосе, который они забыли у дерева.

⁂

Лестница под ногами гулко вибрировала. Звук появился на секунду раньше ощущения – глубокий и нутряной, проник между костей и тканей и начал мелко колебаться там.

– Это что вообще? – вырвалось у Тараса.

Идущий впереди него Южин вцепился в остаток перил. За спиной тихо ойкнула Кира. В голове тут же вспыхнуло – грунтовые воды. Лихоборка сорок лет подтапливала сваи в подвале, но рухнуть они вздумали только сейчас. Дождались. Тарас шагнул через три ступени и схватил за плечо Костика.

– Надо уходить?

Проводник благостно улыбался.

– Подрожит и перестанет, – сказал он, дернул плечом, высвобождаясь. – Край рядом, вот и волнуется.

Тарас глянул на Киру. Та закатила глаза, но вжиматься в стену перестала.

– Не отставайте, – попросил Костик и зашагал по лестнице.

От дрожащих перил поднималась пыльная взвесь. Южин достал телефон, кивнул Тарасу – мол, подсвети, и начал снимать завихрения.

– Мы находимся в лестничном переходе… – Сбился, поморщился. – Надо переснять, – сказал он обычным голосом и тут же перешел на таинственный полушепот: – Мы находимся на лестнице между седьмым и восьмым этажами. До легендарного Края осталось не больше двадцати ступеней вверх. Лестница вибрирует под нашими ногами. – Он замолчал, пыль взвилась еще выше. – Возможно, вы слышите гул, который разносится по бетонным сваям. Наш проводник назвал его дрожью. ХЗБ дрожит. – Сделал финальную паузу. – И мы вместе с ней.

Сдавленный смешок раздался на мгновение раньше, чем Южин отключил камеру. Кира смотрела на него, не скрывая пренебрежения.

– Неужели на это ведутся? – спросила она.

Отвечать Южин не стал. Смерил ее взглядом и повернулся к Тарасу.

– Обрежешь потом, – процедил он так, будто вырезать нужно было не смешок из записи, а саму Киру из жизни.

Тарас пропустил Южина вперед, перехватил Киру.

– Ты чего? – пробормотала она, но вырываться не стала.

– Перестань его бесить…

– Почему это?

На правой щеке у Киры проступило красное пятнышко капилляра. В шестом классе, пока у Тараса была ветрянка, она успела подраться с новым соседом по парте и долго ходила с синяком. Потом синяк спал, но пятнышко появлялось время от времени. Особенно на холоде.

– Замерзла? – тут же спросил Тарас.

– Немного. Так почему мне нельзя его бесить?

Тарас стащил рюкзак и принялся искать в нем запасную куртку.

– Потому что он заплатил нам кучу денег. И должен еще одну.

– И что, я теперь должна перед ним на цыпочках?.. – Громкий шепот эхом поднимался вверх, где успели скрыться остальные.

– На вот. – Тарас протянул ей тонкую поддевку. – Тебя колотит уже, могла бы и сказать.

– Это от злости, – огрызнулась Кира, но сняла толстовку, повесила ее на перила и начала разворачивать пуховик, свернутый в аккуратный мешочек. – С ним нельзя по-хорошему, он так не понимает. Цепляет Костика, а ты молчишь.

– Мы работаем вообще-то. И Костик твой тоже.

Кира застегнула поддевку.

– Запарюсь теперь.

Лестница загудела сильнее, по ней пронеслась последняя судорога, а потом все стихло.

– Будто трансформатор выключили, – пробормотал Тарас.

– Зато больничка дрожать перестала. – Кира накинула капюшон и подышала на ладони. – Согрелась, значит.

…Через заколоченные фанерой окна восьмого этажа тянуло осенней ночью. До ближайшей дороги было метров двести, но шум глушился высотой и Грачевским парком, вяз на подходах к ХЗБ. Ни шороха шин об асфальт, ни отсветов фар. Только вода стекала через перекрытия и меланхолично капала с потолка. На бетонный пол, заваленный мусором, на щербатые куски пеноблоков, жеваные сигаретные бычки и переломанные букеты искусственных цветов.

– Это что? – ахнула Кира, присела у затоптанной гвоздики, блеклой, но сохранившей былую алую скорбь.

– Цветы нужно приносить на Край, – как само собой разумеющееся ответил Костик, посмотрел на Южина. – Ты принес?

Тот успел отойти в глубь основного зала, задуманного то ли приемным покоем, то ли местом общих собраний: бетонные, густо расписанные стены образовывали четкий прямоугольник, широкий настолько, что эхо успевало дважды повторить каждый звук. Южин медленно шел, проводя по стене пальцами, будто чертил линию, соединяющую надписи. От «Добро пожаловать на Край!» через «Скорбим и помним» до «Вход есть, выхода нет». Тарас вытащил камеру и начал снимать. Через объектив фигура Южина стала меньше, а сам он будто уходил в непроглядную тьму. Медленными шагами. Оставляя за собой корявые надписи, такие же скорбные и алые, как искусственные гвоздики, такие же пыльные и неприкаянные.

– Ты принес цветы? – окликнул его Костик.

«Ты?..» – глухо отразило голос эхо.

Южин не оглянулся. Надпись «Вход есть, выхода нет» сменилась мрачным «Я за твоей спиной».

– Принес? – не отставал Костик.

«Нес?..» – забеспокоилось эхо.

Костик сорвался с места так неожиданно, что Кира выпустила из руки гвоздику, которую пыталась приладить на угол пеноблока. Тарас опустил камеру. Суета, которую навел Костик, испортила кадр. Но снятого должно было хватить для атмосферной связки. Все по законам сторителлинга. Герой идет одинокой тропой, а мир предостерегает его от опасностей, что ждут в темноте. Хоть бери и иллюстрируй учебник сценарного мастерства. Кира поднялась с корточек, махнула рукой. Тарас послушно подошел.

– Снимай сверху, – попросила она.

Зачерпнула горсть бетонной крошки и поднялась на носочки у пеноблока. Пыль посыпалась на гвоздику, такая же скорбная, как все вокруг. Тарас навел резкость, следя, чтобы зернистая полутьма кадра не превратилась в смазанное пятно. Мелкие камушки, пластмассовые цветы, пару ошметков яичной скорлупы. ХЗБ верна своим легендам.

В глубине зала тихо переругивались Южин с Костиком.

– Да ты охренел! – Крик проводника ударил по ушам.

Кира вздрогнула, пыль высыпалась на гвоздику, покрыв ее толстым слоем. Тарас обтер объектив рукавом и спрятал камеру. Когда он разогнулся, Кира уже стояла перед Костиком, упираясь ему в грудь.

– Успокойся ты!.. – просила она почти жалобно. – Тихо, говорю…

Костик рвался вперед, на бегу Тарас не успел разобраться в причине, просто схватил трепыхающегося проводника.

– Он не принес, – всхлипнул Костик. – Не принес, понимаешь? Цветы не принес!..

– И что? – сурово спросил Тарас, ища глазами Южина.

Тот продолжал ощупывать стены, словно никакого конфликта не случилось. Костик всхлипнул еще раз и притих. Тарас чуть ослабил нажим – не хватало еще сломать ключицу, тонкую, как куриная косточка.

– Нельзя сюда без цветов… Сторож запретил, – пробормотал Костик и посмотрел на Киру, будто она была главным хранителем аутентичности пребывания в заброшке. – Без цветов на Край не ходят.

– Примета такая? – уточнила Кира.

Костик покачал головой.

– Правило? – Она даже не улыбалась, со всей серьезностью пытаясь подобрать слово.

– Закон… – выдохнул Костик и окончательно обмяк.

Тарас отпустил его плечи и сделал шаг назад. От припадочного проводника его уже начинало подташнивать, зато Кира была преисполнена сочувствия.

– Слушай, – сказала она, подходя к нему еще ближе, – ну мы же не специально. Просто забыли. Бывает.

– Я ему говорил!.. – плаксиво пожаловался Костик, кивнув на Южина, который не обращал на их возню никакого внимания.

– Столько всего нужно было сделать перед съемкой, – примирительно объяснила Кира. – У него из головы выскочило. Будем без цветов. Или вот, давай возьмем эти. – Она кивнула на распотрошенный букет, брошенный у заколоченного окна. – Им лет десять минимум. Мы их помоем хорошенько и положим. Давай так?

Костик поморщился, но вариантов у него не было.

– Нельзя так, – вяло попытался отбиться он. – Не сработает.

– Ну, лучше так, чем никак. Правда? – наступала Кира.

Они стояли вплотную друг к другу. Тарас видел, как на вдохе грудь Киры легонько касается впалой груди Костика. И как на выдохе покрывается мурашками его шея, тоже видел. Проводник почти уже сдался, эта близость тел не оставляла ему шансов. Жалкий и никчемный, Костик просто не мог устоять от вкрадчивого внимания, устремленного на него одного. Наверное, впервые в жизни. Кира смотрела, не отводя взгляда. Смотрела просительно и нежно, почти восхищенно. И от этого Тарасу хотелось опустить на Костика что-нибудь потяжелее собственных рук. Бетонную плиту, например.

– Лучше так, чем никак, – проговорил Костик, окончательно капитулируя.

– Вот и ладушки, – подвела итог Кира и юркнула в сторону, оставляя проводника один на один с его законопослушностью.

– Придумал тоже – «закон», – шепотом передразнил его Тарас, отходя к окну, чтобы поднять бесхозный букет, над которым уже суетилась Кира.

– Он правда в это верит, – чуть шевеля губами, ответила она и потянулась к рюкзаку. – Надо ополоснуть.

Под струйкой воды гвоздики вспыхнули тревожным багрянцем. То ли кленовый лист в октябре, то ли грузинское вино. То ли кровь, пролитая на пыльный бетон. Тарас снял с объектива крышку. В кадре гвоздики померкли. Ни тебе вина, ни тебе крови. ХЗБ вообще не шла съемка. Застывшее во времени не желало застывать еще и в кадре. Но платили именно за него.

Тарас огляделся в поисках того, кто платил. Южина почти не было видно в темноте дальнего угла зала. Только смутную фигуру, застывшую над очередным пеноблоком.

– Что там? – спросила Кира.

Костик забрал из ее рук мокрые гвоздики. И пошел к Южину, загребая ногами сор, раскиданный по полу. Тарас пожал плечами и двинулся следом, камера в его руках согрелась и притихла, как зверек с ребристыми боками. Нужно было снимать, но от увиденного запершило в горле.

Южин склонился над бетонным блоком. Вокруг него, как вокруг алтаря, лежали цветы – пыльные искусственные, засохшие живые. И сигареты. Десять, двадцать, тридцать сигарет, обугленных с конца. Блок высился над ними, как стела. Мемориальный камень, которым и был. Фото, прикрепленное к блоку, успело выцвести. С него, плохо различимый, почти исчезнувший уже, смотрел темноволосый пацаненок. Все сигареты были повернуты к нему фильтрами. А цифры у подножия блока описывали его путь с 1989 по 2005 год.

«Шестнадцать», – подсчитал про себя Тарас. Вот ты какой, Лешка Краюшкин.

– Это кто? – шепотом спросила Кира, подходя ближе.

– Снимайте, – попросил Костик. – Дважды рассказывать не буду.

Тарас вернулся к окну, дернул за край фанерной доски, та скрипнула, но не поддалась. Пришлось положить на расколотый подоконник фонарь, а самому встать сбоку, чтобы не заслонять свет. Костик заметался между Кирой и Южиным, не зная, куда встать.

– Нужно так, чтобы лица не было видно, – подсказала Кира.

Южин повернулся на ее голос. В луче фонарика влажно блеснули глаза.

– Вставай сюда, – кивнул он сипло.

Костик застыл на половине шага.

– Я лучше тут, – пробормотал он и накинул на голову капюшон. – Начинать?

Тарас настроил резкость – центральная точка пришлась Костику на правое плечо – и кивнул Кире. Та скользнула к проводнику, прицепила ему на воротник петличку. Вторая петличка приземлилась на Южина.

– Поехали, – разрешил Тарас.

Костик застыл в кадре, будто на него не петличку повесили, а стреножили и наложили проклятие. Он беспомощно хлопал прозрачными ресницами и даже рот приоткрыл, но слова никак не шли.

– Где мы сейчас? – спросил Южин, оставаясь вне кадра.

Костик вздрогнул, но продолжил смотреть в объектив, тревожно морща переносицу.

– Где мы сейчас? – с нажимом повторил Южин. – Куда мы пришли?

Костик сглотнул, тощий кадык дернулся.

– Мы на восьмом этаже, – чуть слышно ответил он.

Петличка была хорошей, но не самой дорогой. Хватало, чтобы без помех записывать голоса на шумной улице. На перепуганный шепот проводника могло и не хватить.

– Громче, – недовольно одернул его Южин.

Костик подобрался и повторил чуть увереннее:

– Мы на восьмом этаже. Поднимались по лестнице с пятого, остановились в плиточном зале, потом оказались тут.

– И зачем мы сюда пришли?

Темнота вокруг Костика, прореженная фонарем, клубилась пылью, и от этого казалось, что сам Костик ненастоящий, зыбкий и выдуманный. Странное порождение ХЗБ, такое же недостроенное, как она сама.

– Здесь Край. Сюда все идут.

– Почему?

– Потому что Край – центр Ховринки, – живо ответил Костик, вовлекаясь в разговор. – Все дороги сюда ведут. Если с восточного входа зайти – все равно на восьмой поднимешься. Если через крышу от северного сектора перелезть, то отсюда потом спускаться до подвала. Как ни пытайся, а все равно на Краю окажешься.

Он помолчал, переводя дух.

– Ты давно здесь? – поинтересовался Южин.

– Лет пять. Может, шесть. Но Краем восьмой этаж еще в 2005-м прозвали, после Лешки Краюшкина. Меня здесь тогда не было.

По прикидкам Тараса, в том году Костик должен был учиться в школе. И уж точно не шастать по заброшке. Но кто-то уже шастал. И падал в шахту лифта.

– Почему он спрыгнул? – неожиданно спросил Южин.

Костик испуганно вскинулся.

– Не знаю.

– Ну как же не знаешь, сам говорил, Краюшкин был местным. Значит, все его устраивало.

Костик не ответил.

– Что вообще значит «местный»? – попытался зайти с другой стороны Южин.

– Это значит, что он для ХЗБ свой, – промямлил Костик. – И законы ему понятны. Он их принял все. Доказал, что хочет в ХЗБ остаться. Что ему не страшно.

Южин хмыкнул.

– Не страшно? Устроить здесь суицидный трип?

– Нет, это он доказал так… – пробормотал Костик.

– Что доказал? – не унимался Южин. – Что ему не в лом ноги переломать ради законов ваших незыблемых?

Он издевался, ерничал так явно, что снимать это было бессмысленно. Костик молчал, глядя на Тараса через объектив. Уже не жалобный, а жалкий. Нужно было оборвать съемку, сказать, что свет совсем никакой, спасти проводника, как спасают попавшего под лед щенка. Но в натуженной беседе между Костиком и темнотой, где прятался Южин, был конфликт. Надрыв, нужный любому фильму. Неясная боль, ради которой этот фильм и взялись снимать. Тарас отстранился от камеры. Кира отошла к дальней стене и рассматривала что-то цветастое, намалеванное там краской. Слабый свет ее телефона выхватывал разрозненные куски, скрывая целое.

– Так что доказывал Краюшкин? – переспросил Южин. – Ты сказал, что он доказал. Что доказывают головой вниз с восьмого этажа?

– Важность, – вырвалось у Костика, он задышал быстро и загнанно. – Важность того, что здесь происходит. Вам не понять. Вы думаете, сюда так просто попасть. Просто здесь остаться. И что уйти тоже легко. Что можно в дверь зайти, из двери выйти…

– А дверь тебе чем не подошла? – с ухмылкой уточнил Южин. – Вот мы через нее вошли, сейчас спустимся и выйдем…

– Зайти-то мы зашли, а выйти так не получится, – ответил Костик и потянул за петличку. – Сними, – попросил он Тараса. – Дышать нечем.

Тарас прервал запись.

– Хорошо получилось, – осклабился Южин. – Жути решил навести?

Костик посмотрел непонимающе.

– Это ты молодец, конечно. – Он скорчился, пародируя проводника. – Как зашли, так выйти не получится. Огонь, конечно. Но ты мне скажи. Он нарик был, поэтому прыгнул? Или правда по любви несчастной сиганул?

От Костика расходились волны страха. И страх этот распространялся вокруг, как вирус. Захотелось поскорее собрать технику и отойти подальше.

– Краюшкин хотел остаться, поэтому ушел, – твердо сказал Костик. – Других вариантов у него не было.

– Точно нарик, – осклабился Южин. – Ладно, надпись эта знаменитая где?

– Тут, – откликнулась Кира.

Тарас взял с подоконника фонарик и направил луч на ее голос. Багровое граффити было точь-в-точь таким, как на смазанных фото.

– «Больница – это край чудес, – прочитала Кира. – Зашел в нее – и там исчез».

Тарас сунул фонарик Костику и поднял камеру. Если что и нужно было здесь снимать, так это стену. И Киру, стоящую перед ней. Темная фигурка на багровом фоне букв. Сиплый от холодной влажности пустого здания голос. Слова на воротах местечкового ада. Оставь надежду, всяк входящий в край чудес. А хочешь исчезнуть, так шахта лифта в твоем распоряжении.

– Это написали уже после Краюшкина? – спросил Южин.

– Да, – кивнул Костик. – Но, когда я пришел, надпись уже была. Ее подкрашивают временами.

– Кто? – оглянулась на него Кира.

– Ну… – Костик сбился. – Ховринские ребята.

Он отошел в сторону и оперся на стену.

– А почему они с нами не пошли? – не удержался Тарас.

Костик посмотрел на него исподлобья.

– Уговор был, что вы поснимаете, – объяснил он, – спокойно. И уйдете. Пока мы тут, никого и не будет.

Тарас покосился на Южина, тот даже приосанился от удовольствия.

– Да, – кивнул он. – Уговор был. И стоил мне, как половина твоей камеры. Понял?

Снимать в заброшке, набитой обдолбанной подростней, было бы совсем уж невыносимо. Так что Тарас благодарно кивнул и повернулся к Кире. Она продолжала стоять у стены, ощупывая ее руками.

– Надпись будто бы влажная, – задумчиво проговорила она. – Даже красится слегка. Но краской не пахнет.

– А ты попробуй, – предложил ей Южин. – Может, это не краска.

– А что? – подыграла Кира. – Кровь?

Южин хмыкнул. Она поднесла пальцы к губам и тут же отшатнулась от стены.

– Соленое, – только и смогла выговорить Кира.

Тарас царапнул по корявому краю буквы «Ч», на ощупь она оказалась шершавая, поднес руку к носу, пахло плесенью.

– Сплюнь, – посоветовал он Кире. – И рот прополощи. Тут влажно и темно, все небось в грибке. Или плесени черной.

Кира сморщилась еще сильнее и сплюнула себе под ноги. Южин хлопнул притихшего Костика по плечу.

– Ну, пойдем посмотрим, откуда тут принято выходить наружу.

Костик не шелохнулся, продолжая буравить глазами пол у ботинок. Дожидаться Южин не стал, но стоило отойти в темноту, как проводник встрепенулся и начал светить ему в спину. Тарас включил камеру.

Вот Южин идет к бетонной плите, вот останавливается там, чиркает колесиком зажигалки и кладет на кирпичи еще одну сигарету. Фильтром к фотографии Краюшкина. Огибает рукотворный памятник и продолжает неспешно шагать в темноту. Все молча. Все не оборачиваясь. Чутье блогера не дает осечек. Третий глаз смотрит через затылок, стоит навести камеру. Проходка получилась что надо. Мрачная и трагичная. Под стать месту. Костик дождался, пока Южин поравняется с противоположной стеной, и медленно перевел луч фонаря на нее. Из темноты в сторону бросилась знакомая тень. «Сторожит, гадина», – подумал Тарас.

«Прыгай!» – велела надпись, у которой застыл Южин. Черная стрелка указывала в широкий провал шахты лифта. Южин уперся руками в проем над пустотой. В ней чуть заметно кружился плотный сгусток тьмы. Наблюдал за порядком.

Никаких ограждений, красных лент и предупредительных щитов. Только лаконичный призыв с направлением четко вниз. Хочешь уходить – уходи. Хочешь прыгать – прыгай. Край тебя ждет. На секунду Тарасу показалось, что Южин послушается. Сделает шаг. И никто не успеет его остановить. Только сторож запишет на счет Ховринки нового доказавшего важность законов. Камера заскользила во вспотевших ладонях. Тарас сжал ее крепче. Но съемку не прервал.

ЮЖИН

Когда Дэн исчез, Южин ничего толком не понял. Он только перешел в седьмой класс – морфологический разбор деепричастия, словарные слова: «фантазия», «чемпион», «таинственный», Пушкин крепит Русь под Полтавой, алгебраические дроби сокращаются, скорость – это путь, поделенный на время. Дэн вечно куда-то девался, а когда возвращался домой, то отец орал на него в прихожей, а мама оттаскивала их в глубь квартиры.

– Тише-тише, – шикала она. – Соседи!..

Гробовая тишина была главной религией их дома. Можно убивать котиков, насиловать подростков и душить стариков. Главное, делать это беззвучно. Так что отец подчинялся, захлопывал тяжеленную дверь в кабинет, из-за нее тут же начинали доноситься возмущенные голоса. Южин оставался сидеть в своей комнате, делал вид, что скандал его не касается. Но приглушенный бубнеж все равно проникал в уши, заставлял Южина прислушиваться.

– Да ты совсем стыд потерял!.. – Это отец. – Где ты шляешься?

– Чего такого? Я гулял!.. – Это Дэн.

– От тебя несет! – Снова отец. – Ты прокуренный весь!

– Это пацаны… Они сижками балуются. Я не…

– Дима, да он на ногах не стоит! – Это уже мама.

– Подойди! – Громко, громче, чем принято.

– Да чего? Да нормально все…

Глухой удар об дверь.

– Сучонок! Ты накурился опять? Убью!.. – вопит отец.

– Дима! – кричит мама.

– Отпусти! – кричит Дэн.

Южин ложился на кровать лицом вниз и закрывал голову подушкой. В школе были хордовые и моллюски, формулы силы и упругости, графики с осями Y, X и Z. А дома мама то металась по дому, изображая хозяйственную активность, то сидела за столом с початой бутылкой вина. И отец возвращался с работы серый от усталости и злой от нее же. И Дэн, пахнущий чем-то сладковатым и липким, путающийся в словах и умеющий замирать, уставившись в одну точку на стыке стены и потолка.

– Больно? – спросил его Южин, когда Дэн завалился к нему в комнату, как следует откиснув под душем.

Он был еще горячим и влажным. На скуле темнел синяк, но тер Дэн не его, а ушибленный затылок, и дышал прерывисто, как дышат после слез.

– Ниче, заживет, – отмахнулся он.

– А где ты был? – тихо спросил Южин.

Дэн растянулся на кровати, закинул руки за голову. Вблизи кожа у него оказалась сероватой и сухой, шелушилась на щеках. Южин потянулся и смахнул чешуйки, упавшие на одеяло.

– Да тусовались с пацанами. – Дэн неопределенно дернул плечом. – Ты сам как? Зубришь?

Шестой класс Южин закончил на все пятерки. И на городской олимпиаде по математике занял второе место. «Молодец, – похвалил его отец. – А почему второе?» Южин не нашел, что ответить. Так и стоял перед ним, уставившись на ноги в домашних носках, пока мама не увела его в комнату, а потом заперлась с отцом в столовой, и оттуда долго еще раздавался их раздраженный бубнеж. Пока они ругались, Южин крепко решил школьными успехами больше не хвастаться.

– Не зубрю, – буркнул он, устраиваясь рядом с братом.

– А чего так? – сонно спросил тот.

– Да пофигу.

Дэн встрепенулся, поднялся на локте, посмотрел на Южина с интересом. Глаза у него были красные, а ресницы слиплись.

– Наш чувак, – ухмыльнулся он. – Хочешь, покажу, где был?

Южин сдержанно кивнул, внутри него разлилось тепло.

– Смотри тогда. – Дэн полез в карман и достал телефон.

Его купила мама на прошлый день рождения Дэна, чтобы тот всегда был на связи. У Южина телефона пока не было, и брату он отчаянно завидовал. Но и сам не знал, зачем телефон тому, кто постоянно торчит дома с учебниками. Вот и мама так думала.

– Листай в сторону, – доверительно прошептал Дэн, протягивая Южину телефон.

Серое здание на фото больше всего походило на соты. Ровные квадраты пустых окон, бетонные плиты, пучки травы, прорастающей прямо на стыках. Какие-то парни в джинсовых куртках стоят в провале входа, а за ними – густая темнота.

– Это что такое? – только и смог выдохнуть Южин.

– Заброшка в Ховрино. Девять этажей построили, но подвал затопило, так и стоит теперь. – Дэн потянулся, глянул на экран через плечо Южина. – Вот это Раф. – Он приблизил изображение парней и ткнул в самого взрослого коренастого, с редкой бороденкой. – Он журналист. Пишет про нас.

– Про вас? – эхом откликнулся Южин.

Тепло внутри сменилось жгучей завистью. У Дэна были тайна, и люди, и телефон. И мама не ложилась спать, пока он не вернется домой. И отец первым делом спрашивал, как у него, охламона, дела. А про дела Южина он не спрашивал вообще. Ни первым делом, ни десятым.

– Ну, мы с пацанами там неплохо уже осели. – Дэн заговорил, растягивая слова; отец ненавидел, когда он так делал. – И Раф к нам пришел, мол, расскажите, чего-кого, как вообще тут живется. Ну, мы рассказали. Отвели к нужным людям. Он нам теперь должен, конечно. Ничего, серьезный человек, пригодится еще…

Но Южин его уже не слышал. Он жадно листал фото. Плоская крыша, а за ней поредевшие к октябрю кроны деревьев. Полутемная комнатка с исписанными стенами, коряво нацарапанные слова, за которые мама оттаскала бы за уши. Компания на лестнице – острые коленки, тощие шеи, в пальцах сигареты, под ногами опрокинутые бутылки. Дэн в центре кадра, стоит, опершись на стену, тянется отобрать телефон из рук снимающего. Узнаваемый, но совсем чужой.

«Если мама увидит фотку, будет плакать», – подумал Южин, но вслух не сказал, спросил другое:

– А что вы там делаете?

На фото было видно что. Дэн снимал расплющенные пивные банки, тлеющую сигаретку в чьих-то пальцах с облупившимся красным лаком на ногтях. И чью-то задранную юбку. И отрубившегося в углу парня в комбинезоне защитного цвета. И саму заброшку. Пустые этажи, темные провалы, арматуры, торчащие из пола.

– Сидим треплемся, – неопределенно ответил Дэн и отобрал телефон. – Во, зырь сюда.

Фото было совсем темным, почти не разобрать. Южин всмотрелся. Кадр выхватывал кусок длинного зала. Совершенно пустой, с пробитой дыркой в полу.

– Морг, – довольно объяснил Дэн. – Там должен был быть морг. На нижнем этаже, в восточном секторе. Мы туда перли через все здание, а оказалось, там выход отдельный во двор, а оттуда уже к дороге выезд. Удобно жмуров таскать.

– Как морг? – только и смог пробормотать Южин.

Дэн спрятал телефон в карман и вытянулся во весь рост. Из-под футболки у него выпирали ребра.

– Это ж не простая заброшка, а больничка. Ховринская клиническая. И морг, и крематорий. Все на месте.

В коридоре раздались шаги. Легкие и нервные, значит, мамины. Она приоткрыла дверь и заглянула в комнату.

– Ты чего тут разлегся? – прошипела она. – Тебе отец сказал, чтобы из своей комнаты ни шагу. Что не понятно?

Дэн не шелохнулся.

– Мне что теперь, с братом нельзя поболтать?..

– Вставай!

Мама заскочила в комнату, схватила Дэна за рукав и потянула, тот вцепился в край кровати и остался лежать.

– Вставай, говорю! – Мама раскраснелась от злости.

– Да мы просто болтаем, отстань!.. – Дэн тоже пошел красными пятнами, но продолжал хвататься за кровать.

– Нечего ему мозг промывать своей ерундой! – Мама рванула его сильнее, и Дэн приподнялся, нехотя опустил ноги на пол. – Даже рядом сидеть не смей, мало ли что ты подцепил…

И выволокла его в коридор. На Южина она даже не посмотрела. Хлопнула дверь в спальне Дэна, оттуда раздались гитарные переборы, женский голос начал петь про ворон-москвичек и промокшие спички. В комнате еще пахло братом – ментоловый гель и сладковатый душок, который преследовал Дэна, как долго бы тот ни плескался в душе. Южин прижимался щекой к одеялу и представлял, как в следующий раз Дэн берет его с собой на заброшку. И они сидят на крыше с парнями в джинсовых куртках, курят одну сигарету на всех и сбрасывают вниз пустые бутылки. А дома их ждет мама. И волнуется за них обоих. Одинаково сильно.

Но Дэн пошел один. Сказал, что в школу, но к шести не вернулся. И к семи тоже. В девять мама позвонила классному руководителю. Тот отчитался, что Дэна на уроках не было. Мама зашла к Южину.

– Ты видел брата в школе?

Выпускники учились на пятом этаже, семиклассники – на втором. Южин покачал головой и уткнулся в учебник по истории. Там как раз начала образовываться Речь Посполитая. Мама поджала губы и вышла. Южин дочитал параграф, собрал рюкзак на завтра и пошел на кухню, а пока жевал печенье с соком, мама трижды успела пронестись мимо, нервно выкрикивая в телефон:

– Дима, его нигде нет! Да не знаю я, с кем он дружит! Нет, номеров нет. Дима, надо искать по его мобильнику! Дима, ты меня слышишь? Звони Королёву!..

Дядя Володя Королёв приехал к ним, когда Южина отправили спать. Он не чувствовал тревоги, одну обиду, что Дэн снова стал центром внимания. Злость не давала уснуть, Южин лежал, отвернувшись к стене, и слушал, как взрослые ходят в гостиной, звонят куда-то и курят, не выходя на балкон. Когда Южин провалился в сон, то ему снились серые исписанные стены и макушки деревьев за краем крыши.

Если бы кто-нибудь спросил его, куда мог подеваться Дэн, он бы ответил. Связал бы исчезновение брата и фото, исчезновение брата и парней, сидящих вокруг него на корточках, исчезновение брата и тлеющий бычок на пальцах с красным лаком на ногтях. Но никто не спросил.

Дэна нашли на следующий день, ближе к полудню. В школу Южин не пошел, остался лежать под одеялом, вынюхивая сладковатый душок, который оставил ему Дэн. Когда в дверь позвонили, резко и требовательно, Южин поджал колени к подбородку и закрыл глаза. Щелкнул замок, отец что-то спросил, ему что-то ответили, и тонко завыла мама. Южин тогда не смог подобрать этого слова – вой. Но потом, прокручивая в голове момент, только так и описывал этот звук. Протяжный, тоскливый и обреченный.

Что было потом, Южин не помнил. Ни похорон, ни слез, ни разговоров. Должны же они были обсуждать это? Говорить, плакать, хоронить. Ничего не сохранилось в памяти. Вот он лежит, подтянув колени к груди, а мама воет. Вот жизнь уже идет своим чередом. Только отец все холоднее и отстраненнее. Только мама все суетливее и истеричнее. Только оценки все хуже. Только тишина в доме все плотнее. А крики, ее нарушающие, глуше и равнодушнее.

Дэн забрал с собой всю родительскую злость на проступки, а с ней надежду на их исправление. И ничего не осталось. Ни проступков, ни злости, ни надежды. Что бы ни творил Южин, никто не орал на него так громко, как на Дэна. Вернулся домой после одиннадцати? Совсем совесть потерял. Сорвал урок? Отдавай мобильник. Отстранен от занятий? Будешь сидеть дома до конца месяца. И все сквозь зубы.

– Яичницу сам себе пожарь, – бросила Южину мама, когда он ввалился на кухню, проведя всю ночь с телефоном Дэна в руке.

Южин вяло кивнул, глотнул минералки из горла бутылки, перехватил пакет чипсов. Телефон лежал под подушкой – заряженный, полный фотографий, сообщений и закладок в браузере. За четыре года порнуха, которой интересовался Дэн, перешла в разряд ретро. Приложение с ICQ безбожно устарело. Фотки стали казаться мутной пародией на нормальные снимки. Но стартовая вкладка, которой зажегся браузер, стоило его запустить, сработала без осечек.

Страницу форума, посвященного ХЗБ, определенно верстал какой-то маньяк. С бурых надписей на темный фон щедро стекали струйки нарисованной крови. Южин не стал бы ломать глаза, если бы не приветственная надпись: «Добро пожаловать, Дэн!»

Южин вышел из браузера и вернулся в галерею. Фото переполняли память телефона. Мрачные развалины ХЗБ, обкуренные парни, стоящие на крыше, сам Дэн, улыбающийся в объектив. Южин приблизил его лицо. Они были похожи. Такой же разрез глаз, заостренный нос, подбородок с ямкой. Волосы у Дэна были светлее, над бровью шел аккуратный шрамик, висок выбрит, а сзади волосы собраны под ободок. Четыре года назад Дэн казался Южину почти мужчиной, а на фото выглядел совсем еще пацаном. Даже детский жирок не до конца сошел. Южин прикинул и понял вдруг, что стал старше Дэна почти на полгода. Не должен был, а стал. От этого заныло в груди и дышать стало тяжело. Южин стянул с себя одеяло, вернулся к форуму и до утра листал его, пока в глазах не стало щипать от усталости.

– Мам, – позвал Южин, сминая упаковку из-под чипсов.

Мама оторвалась от просмотра почты на ноутбуке, подняла на Южина сонные глаза.

– Как умер Дэн?

Глаза округлились, мама закрыла ноутбук.

– Что за вопросы такие с утра пораньше? – растерянно пробормотала она, но Южин и не думал отступать.

– Нет, я серьезно. Как он умер?

Мама сцепила пальцы, костяшки побелели.

– Твой брат… Это был несчастный случай.

– Да? – переспросил Южин, сделал еще один глоток из бутылки, завинтил пробку.

– Да, – твердо ответила мама. – Он оступился и упал с высоты. Несчастный случай.

Несовершеннолетний погибший в темной куртке. Пустая шахта лифта по адресу: улица Клинская, дом 2, корпус 1. Переломанные нижние конечности. Тревожный звонок. Южин кивнул и пошел к себе.

– Ты куда? – окликнула его мама.

– У меня созвон с репетитором, – не оборачиваясь, бросил Южин.

В комнате он плотно закрыл дверь, сунул руку под подушку, вытащил телефон и спрятал на дальнюю книжную полку. Туда не полезет ни мама, ни клининг. Никто туда не полезет. И Южин тоже. За ночь он начитался баек, рассказанных обитателями ХЗБ. И про сектантов, и про кровавые жертвоприношения, и даже про инопланетян, которые приземлялись на крышу заброшки, привлеченные ее странной формой. Глупые, плохо написанные выдумки.

Южин лениво перелистывал треды, просматривал комментарии, по сотне под каждым, и уже планировал снести с телефона всю эту дурь, пока не наткнулся на ветку с пафосным названием «Черный список». Открыл ее и сразу увидел Дэна. Все та же ухмылочка, тот же прищур и детский жирок на щеках. У фото была подпись: «Дэн Южин. Ушел с Края. Помним, брат».

Тридцать комментариев под снимком Южин читал и перечитывал до утра. И ни в одном из них не было маминых сухих формулировок. Вместо «оступился» – «Он давно хотел», «Дэнчик говорил, что надо решаться, – решился, значит», «Скучаю, бро, но ты мужик. Как сказал, так и сделал». Вместо «упал с высоты» – «Шагнул за Край», «Шахта тебя приняла, братуха», «Передай привет Краюшкину!», «Прыгнул как боженька, я сам видел». Вместо «несчастный случай» – «ХЗБ своих не отпускает», «Ховринским героям несем сигаретки и тебе принесем, Дэн», «Захотел остаться – остался навсегда, красава!».

И последние комментарии, самые хлесткие, сыпанули песка в глаза. Южин утер лицо, но дочитал, не мог не дочитать.

«А он правда всю ночь там пролежал?» – писал кто-то под ником Сапер.

«Говорят, живой был, когда приземлился. До утра кровью истек», – ответил ему кто-то под ником Чума.

«Он один, что ли, шагать пошел?» – не унимался Сапер.

«С Рафом». – Чума, кажется, знал все подробности.

«Чего Раф его не вытащил тогда? Или скорую бы вызвал», – удивился Сапер.

«Вот иди и спроси у Рафа!» – посоветовал Чума.

И больше они Дэна не обсуждали. Но в памяти переписка стала подслушанным разговором. Скрипучие голоса бормотали и бормотали сквозь тяжелую дремоту.

– Живой был. До утра кровью истек.

– Один, что ли?

– До утра кровью истек.

– Один?

– Чего не вытащил? Не вытащил?

– Вот иди и спроси!

Допивая минералку под маминым испуганным взглядом, Южин понял, что скорее поедет крышей, чем сможет разобраться, что же там на самом деле случилось. Если мама верит в несчастный случай, значит, и ему тоже можно поверить. И он поверил. И почти забыл. А потом ХЗБ решили снести. И Южин вспомнил.

⁂

Темнота внизу была плотной, как бывает поздней ночью на юге. Только там она пахнет мокрым песком, йодом и солью. Темнота из восьмиэтажной шахты пахла застоявшейся сыростью, плесенью и смертью.

Тоскливым запахом конца всего – здания, времени, жизни. Южин наклонился над темнотой, опустил в нее лицо, как в тяжелую воду, вдохнул так глубоко, что заломило в легких. Голову повело. От высоты, срывающейся вниз прямо под ногами, сердце начинало стучать быстро и рвано, пропускало удары, нагоняло их двойным сокращением.

Чувствовал ли это Дэн, когда стоял здесь? На этом самом месте, у края? Говорил ли что-то? Был ли один? Или пришел сюда с компанией восторженных пацанов, таких же, как он, повернутых на ХЗБ? А может, с ним был только Раф? Южин плохо помнил фото с ним. Коренастая фигура, жидкая бороденка. Или за Дэном здесь приглядывала назойливая тень? Не того ли кривобокого сторожа, что шастает за ними по коридорам? Может, это он отыскал Дэна поутру? Уж сторож точно знал, где искать летунов, доказавших, что тупые законы ХЗБ важнее жизни. Своей, родительской, младшего брата, которого перестали замечать, потому что это больно, невыносимо больно, когда двое так похожи. Только один из них разбился, шагнув с Края. Сделал выбор, который не отменить. Если бы Южин выбирал, с кем провести последние минуты жизни, это точно был бы не журналюга Раф с его нездоровым интересом к россказням местной пацанвы.

«А кого бы ты выбрал? – вкрадчиво поинтересовался Южин у себя, застывшего перед вонючей темнотой шахты. – Кого бы позвал с собой? Оператора с его подружайкой? Проводника? Они за такое зрелище точно попросят половину сверх того, что уже заработали».

– Слава… – тихонько окликнул его кто-то испуганный.

Южин вздрогнул от неожиданности. Из-под ног сорвалась каменная крошка и посыпалась в провал. Чья-то рука потянула Южина назад, он послушно отошел. Кира продолжала держать его за рукав еще несколько секунд. И смотреть так испуганно, что Южину самому стало страшно.

– Ты чего? – спросила она, отпуская.

Над верхней губой у нее собралась испарина. Южин заставил себя улыбнуться.

– Проникаюсь атмосферой. – Глянул через ее голову на Тараса. – Снял?

Тот растерянно кивнул.

– Ну и отлично. – Южин делано огляделся, будто и правда выискивал фактуру, а внутри не скручивался петлей раскаленный страх, помноженный на внезапную и острую тоску по брату. – Пойдемте на крышу поднимемся, – решил он, – а потом вернемся и подснимем с подводкой.

…На крыше росли деревья. Тоненькие березки пробивали корнями бетон, цеплялись за хилую прослойку земли, нанесенной ветром, и упрямо тянулись вверх. Несчастные и голодные, они покачивали веточками, осыпались жухлой листвой, похожей на ошметки жженой бумаги. Одна, две, три. Семь на крыше восточного сектора, четыре на противоположной стороне.

Изломанная архитектура строения делала крышу похожей на фигурку из тетриса. Еще чуть, и сверху опустится следующая, совпадет каждой своей выемкой с выпуклостями крыши и сплющит всех, кто посмел вылезти наружу. Человечки и березки будут всмятку. Под ХЗБ раскинулся парк, слабо мерцали огни, доносился приглушенный шум машин. Мир продолжал функционировать, отделенный от заброшки плотной темнотой и временем, которое больничка провела, стоя на отшибе жизни.

– Смотри! – позвала Кира, Южин обернулся, но тут же понял, что зовут не его.

Тарас уже присел рядом с ней на высоком бортике крыши. В свете фонаря блеснула плитка, которой тот был выложен. На ней черным намалевали рамку со скошенными углами. Внутри красовалась надпись «Nimostor». Южин подошел ближе. Плитка под пальцами не скользила от слоя грязи, но надпись въелась в нее намертво.

– На-мерт-во, – протянул Южин. – Снимешь?

Тарас потянулся за камерой. Кира достала петличку и повесила на воротник куртки Южина. Тот дождался, пока она закрепит микрофон, откашлялся и посмотрел в небо, оказавшееся удивительно близким к девятому этажу ХЗБ.

– Мы на крыше, – начал он. – Чтобы добраться досюда, нужно долго идти по лестнице. Она крошится под ногами. Каждая ступенька – это шанс оступиться и упасть. Вниз на три этажа. Или животом на арматуру.

Ступени и правда трескались. Бетонная крошка сыпалась в провалы. Перила давно вырвали с мясом и унесли в неизвестном направлении, а ржавая арматура осталась торчать.

– Осторожно, только не напорись, – то и дело бормотал Тарас.

Южин слышал, как раздраженно сопит в ответ Кира.

– Не напорись только… – не унимался Тарас.

Кира накренилась набок и ойкнула, схватилась за щиколотку. Южину показалось, что он шагнул в пустоту – так неожиданно и резко перехватило дыхание от ее вскрика. Даже Костик, упрямо шагающий вверх, остановился. Тарас рванул к Кире, ощупал ее лодыжку.

– Больно? А так? А так?

Она отрицательно качала головой и отпихивала от себя его массивное тело. В том, как они прикасаются друг к другу, было столько простой и человечной телесности, что смотреть на них стало неуютно.

– Да подвернула просто, отстань!.. – не выдержала Кира.

– Это все из-за Битцы твоей дурацкой, – недовольно проворчал Тарас.

– Вы были в Битцевском? – откликнулся Костик.

Кира повернулась на его голос, задрала голову. Лестница становилась у́же – еще один пролет, а дальше – по железной откидной, похожей на стремянку. Южин видел ее на фото. И безопасной она ему не показалась.

– Ездили смотреть на приветик от старины Рафа, – откликнулся Тарас, заметил удивленный взгляд Южина и пояснил: – Это журналист местный. Ну, ты знаешь. У него в статье был геотег на дерево в Битцевском парке, которое сектанты ховринские пометили. Вот мы и поехали искать.

– И как? Нашли?

– А то, – довольно улыбнулся Тарас. – Сняли даже. Будет вставка в начало.

От имени Рафа, прозвучавшего в этих стенах, стало еще тревожнее.

– А ты его знал? – подала голос Кира.

Костик глянул на нее и тут же отвел глаза, заморгал по-рыбьи – медленно и влажно. Потом кивнул нехотя, будто бы это не вопрос был, а нож, приставленный к горлу.

– А он до сих пор тут бывает? – все так же настойчиво спросила Кира, читая все тайные мысли Южина.

– Бывает, – чуть слышно проговорил Костик.

– А может, договоримся с ним об интервью? – встрял Тарас.

Южину тут же захотелось прямо сейчас перевести все оставшиеся деньги за съемку и еще столько же сверху.

– Хорошая идея, – осторожно поддержал Южин.

Костик неопределенно пожал плечами. Южин никогда бы не признался, но внутри у него сидела и обжигающе колола уверенность, что Раф причастен к смерти Дэна. Может, не напрямую. Может, косвенно. Но точно. Его, конечно, должны были допрашивать. Южин не сомневался, что отец вынул всю душу из следователей по делу Дэна, а те из всех, кто мог быть связан с ним. Но разве их вопросы, заданные в участке полиции, сумели бы объяснить хоть что-то происходящее здесь? В этих мертвых стенах. В этих заброшенных палатах. Нет. Если спрашивать о том, что случилось в ХЗБ, только в самой ХЗБ. Но Костик еще раз пожал плечами, а потом отрицательно покачал головой.

– Да чего нет, – начал заводиться Южин. – Не согласится, что ли? – Костик не ответил. – Все соглашались, а он не согласится? – Костик вздохнул и продолжил подъем. – Я с тобой говорю, вообще-то! – Проводник остановился, на тощей шее топорщились волоски. – У тебя есть его контакт? Можно будет выйти?

– Если Раф захочет, он сам тебя найдет, – сдавленно ответил Костик и зашагал вверх, из-под его ног посыпалась бетонная крошка.

– Так он здесь? – спросил Южин, догоняя проводника.

Слишком громко спросил. Крикнул даже. Еще и ладонью хлопнул по стене. Пыль поднялась в воздух. Эхо растащило голос Южина на девять этажей вниз. Костик вжал голову в плечи и потянулся к нижней перекладине ржавой лестницы.

– Ты на крышу хотел, вот и пойдем на крышу, – недовольно сказал он вместо ответа.

Но Южину показалось, что это и был ответ.

И пока они снимали крышу, пустынную и захламленную, с ржавыми подтеками по кирпичам и чахлыми островками травы, проросшей там, где корни березок удерживали почву, Южин прислушивался к ветру, мерно дующему в темноте, и все решал, что бы он сказал Рафу, встреть его сегодня. Помнишь Дэна Южина? Он спрыгнул в шахту лифта семь лет назад. Или это ты его толкнул? А если нет, то почему не позвал на помощь? Почему оставил его там? Он истек кровью, слышал это? Читал на своем сраном форуме? И как? Доволен? Так и должно было быть, да? Так ты и хотел подстроить? И почему Дэн? Почему это должен быть он? И сколько их таких было? И зачем? Зачем тебе это все было делать? Чтобы тебе было о чем писать? Да? Да?

И кулаком по зубам, снизу в челюсть, потом в висок, коленом в живот, повалить на пол, ударить ногой, потом еще и еще. Чтобы до костного скрежета. Чтобы до слюней кровавых. Чтобы ответил. Чтобы все сказал.

– Слава? – позвали его из темноты, где только что закончили снимать метку «Нимостора» через хилые ветки березы.

Кира обеспокоенно смотрела на Южина. Она во второй раз назвала его по имени. Южин не испытывал к нему ни приязни, ни отвращения. Просто имя. Он слабо ассоциировал себя с ним. И так редко слышал в последнее время, что почти отвык. Это дома он был Славой. И с теми, кто пытался попасть в близкий круг, не зная, что этого круга у Южина попросту нет. Но у Киры это «Слава», не наделенное никаким особым смыслом, становилось мягким и тревожным.

– Не ходи там, опасно же, – попросила она.

Южин огляделся. Занятый мысленными ударами – в челюсть, в живот и висок, он не заметил, как подошел к участку крыши, где часть плиточного бортика была разрушена. А может, и не достроена вовсе. Темнота за крышей была не той, что на краю. Не плесневелая высота без света и смысла. А простая осенняя ночь на севере Москвы. Южин наклонился, взял кусок плитки – холодная и острая по бокам, и зашвырнул ее в эту темноту.

– Хорошо, – похвалил Тарас, отключая камеру. – Прямо на загляденье будет. Мастерство не пропьешь.

Южин и не заметил, что тот продолжал снимать, но лениво кивнул, мол, да, я такой, профессиональный, затылком чувствую камеру, не благодари.

– Жалко, что темно, – сказала Кира, подходя к сохранившемуся бортику. – Тут, наверное, красиво днем.

– Дальний корпус похож на соты, – поделился Южин.

– Ты здесь бывал? – Кира покрепче запахнулась в куртку, и он с трудом удержался от желания обнять ее за плечи, чтобы стало теплее.

– Видел фото.

Семь лет назад. На телефоне еще живого брата. А потом еще через четыре года. Когда брат стал мертвым. Хочешь, покажу, откуда он прыгнул? И где лежал потом до утра, истекая кровью. Нет? Ну, мое дело предложить.

– Можно остаться тут до рассвета, – подхватил Тарас, подошел ближе и обнял Киру, и она утонула под его рукой.

Оставаться, запертым с ними до утра, Южину не хотелось.

– Ну что? Пойдем снимать Край? – спросил он, игнорируя предложение.

– Давай еще постоим, – попросила Кира.

– Вы идите, мы через пять минут спустимся, – согласился Тарас.

И они остались стоять в осенней ночи. Южин вдохнул ее поглубже и нырнул вслед за Костиком обратно в плесневелую темноту.

После крыши восьмой этаж показался сдавленным стенами. Не широкий зал с обрушенными перегородками, а катакомбы на сырой глубине. Вода тихо капала с бетонных перекрытий потолка. Стены беззвучно кричали надписями. Край! Страна чудес! Прыгай! Южин подошел ближе, провел пальцами. Надпись была старой, краска пересохла и потрескалась, но стрелка продолжала указывать строго в провал шахты.

– Прыгай, – повторил Южин и оглянулся на притихшего Костика. – Ты в это веришь?

Тот непонимающе заморгал. Взять бы его да приложить посильнее затылком к стене. Или свесить с края, чтобы перестал тупо пялиться в пространство перед собой.

– Вот в эту всю шнягу с ритуальным самоубийством на Краю. Ты в нее веришь?

Костик ухмыльнулся чему-то своему, пошарил ладонью по стене. Его пальцы нырнули в техническую нишу, которую так и не заполнил механизм вызова лифта, и вытащили оттуда черный маркер. Костик принялся подкрашивать трещинки в буквах, даже губу прикусил от усердия.

– Я не под запись, – успокоил его Южин. – Просто интересно, ты же нормальный парень. Не псих какой-то.

Костик искоса глянул на него. И продолжал закрашивать облезлую перекладинку в букве «А».

– Я же пытался разобраться. – Южин облокотился на стену спиной, уперся в нее затылком. – Инфы очень мало, но пишут, что подросткам тут как медом намазано было. И не просто тусоваться приходили – оставались жить. И пропадали, разумеется. Не могли иначе. Пишут: «Их тянуло обратно». Сейчас таких уже меньше, но все-таки. Ребята эти, которые с Магой…

Костик нехотя кивнул.

– Ну и что значит это ваше «тянет обратно»? – Южин набрал воздуха и выпалил наконец то, что зрело в нем все их бесцельное блуждание по заброшке: – У меня только один вариант: «ховринские» – это торчки местные. Сели здесь крепко, сюда и ходят за дозой. Кто-то им барыжит, место подходящее. А от нарика до суицидника – один шаг.

Костик докрасил «А» и перешел к верхней запятой над «Й». Предположение Южина он словно и не расслышал.

– Я же не из полиции. Мне плевать, чем вы тут развлекаетесь, – зачастил Южин. – Просто хочу понять. Зачем здесь тусоваться? Тут мусорка же! Бетон и бутылки. Я смотрю и не вижу, что тут снимать. А вы здесь живете. Почему?

– Да, – наконец подал голос Костик.

– Что да?

– Ты не видишь. – Костик оторвался от надписи и посмотрел на Южина.

В его рыбьих глазах не было ни интереса, ни участия. Вообще ничего. Пустота. Прозрачная пленка на стоячей воде. С такими глазами не водят экскурсии по заброшкам. С такими глазами убивают в них людей.

– Ты не смотришь, поэтому ты не видишь.

Костик аккуратно закрыл маркер колпачком и положил его обратно в нишу. В темноте его волосы подсвечивались изнутри.

– Ну как же не смотрю? – миролюбиво переспросил Южин и прислушался, не спускаются ли с крыши Тарас с Кирой. – Смотрю. И людей привел, чтобы со мной смотрели. Но смотреть не на что. Понимаешь?

– А загляни туда, – подсказал ему Костик, делая шаг к краю. – Вниз загляни, и увидишь.

Наверху завозились, лязгнула лестница. Южин вжался в стену. Сколько времени понадобится, чтобы спуститься? Минуты три? Пять? Если не трепаться на ходу, то хватит и двух. Можно потянуть с ответом. Но Костик подался вперед, схватил Южина за рукав и потянул на себя. Ноги предательски обмякли. Нужно было упереться, оттолкнуть хлипкого проводника, но в том будто проснулись силы. Южин сам не заметил, как оказался на Краю, а носки кроссовок зависли в пустоте.

– Отпусти, – процедил Южин, пытаясь освободиться, но Костик и не думал слушаться.

– Ты же хотел увидеть, так смотри, – шепнул он, наклоняясь над темнотой.

– На что? – подыгрывать ему Южин не собирался, но все равно всмотрелся.

Темнота перестала быть непроглядной. Далеко внизу словно зажегся фонарь – вначале бледный, потом все ярче и, наконец, вспыхнул тревожным огнем гигантского костра. Пахнуло жженым деревом и чем-то сладким, тошнотворно тяжелым.

– Что это? – с трудом разлепляя губы, спросил Южин.

– Морг, – тут же откликнулся Костик. – И крематорий.

– Не понимаю. – Южин попытался отступить в глубь комнаты, но проводник держал его крепко. – Там же нет ничего, мы же видели…

– Видели, но не смотрели. А теперь смотрим. – Блики огня бросали на лицо Костика глубокие тени. – Полночь скоро, все начинается… Уже началось. – Он бормотал все бессвязнее. – Теперь не уйдешь, так просто не уйдешь. Теперь до утра. Теперь с ними. Ты же хотел посмотреть, вот теперь видишь. Смотри, смотри. Печка горит. До утра не потухнет.

– Печка? – с трудом разобрал Южин. – Ты что хочешь сказать? Крематорий работает?

Костик не ответил. Он смотрел вниз и улыбался жару, который поднимался оттуда. По лицу Южина начинал струиться пот, но оторвать руку, которой держался за угол провала в шахту, чтобы утереться, он не решился.

– Зачем печка, если больницы нет? И больных нет. И мертвых. Зачем печка?

Голос сорвался, Южин глотнул горячего воздуха, и горло перехватило еще сильнее.

– Больницы нет, – согласился Костик. – А мертвые есть.

И страх тут же испарился. Южин рванул назад, выскальзывая из хватки проводника. Теперь Костик нависал над провалом один. Южин положил ему руку на плечо, чтобы удержать, если проводник неловко покачнется вперед.

– Я же сказал, не под запись, – произнес он, вложив в голос все спокойствие, которое осталось. – Не надо мне тут пугалочки плести. Огонь бомжи разожгли, это я понял. Но вышло жутко – тут вы молодцы.

– Бомжи в морг просто так не спускаются, – откликнулся Костик. – Туда только ховринские ходят, – помолчал. – И брат твой ходил.

Южин вздрогнул и отшатнулся. Желудок стянуло колючим. Желчно загорчило во рту. Про Дэна он проводнику не говорил. Никому не говорил. Никто про него не знал.

– Откуда?.. – начал он.

Костик вжал голову в плечи.

– Откуда ты знаешь про брата? – Южин сам испугался своего голоса, но тело действовало решительнее.

Он с силой потянул Костика на себя.

– Ничего я не знаю, просто так ляпнул, – заканючил проводник. – Отпусти меня!..

– Что ляпнул? – Злость жаром полыхнула по щекам. – Просто пальцем в небо попал? Думаешь, я поверю? Кто тебе про Дэна сказал, а? Кто?

– Отпусти… – Костик начал трепыхаться, бетонная крошка посыпалась с края, застучала в пустой шахте и сгинула в огненных отблесках. – Не знаю никакого Дэна…

Южин вжал большой палец между выпуклых позвонков на шее проводника, впился ногтем в кожу. Костик всхлипнул.

– Вы меня спецом заманили, твари!.. – вдруг понял Южин. – Знали, кто я. Да? Ты и Раф. Так? Признавайся, сука, так?

– Мне больно! – закричал Костик, дернулся еще сильнее, правая нога сорвалась с края, и он поджал ее. – Отпусти! Отпусти!

Его крик подхватило эхо, ударило об стены, понесло вверх по лестнице. И в зал тут же ворвался Тарас.

– Вы чего? – взревел он, останавливаясь за пару шагов до края. – Совсем, что ли, поехали? Отпусти его! Слышишь? Он же свалится сейчас.

В ушах колотился пульс. Руку, которой Южин держал проводника за шею, свело судорогой. Хотелось встряхнуть Костика еще сильнее, подвесить над провалом шахты, чтобы тот во всем признался, чтобы сдал Рафа, чтобы перестал всхлипывать, а сказал прямо – да, я привел тебя в ХЗБ, чтобы выставить идиотом, чтобы развести тебя на деньги, чтобы Рафу было о чем написать. Популярный блогер проводит расследование смерти старшего брата-наркомана, который покончил с собой семь лет назад в заброшенной больнице. Кстати, их отец работает в правительстве. Угадаете фамилию с трех попыток. Начинается на «Ю», заканчивается на «Н».

– Сука! – ругнулся Южин, но шагнул назад, утягивая за собой Костика. – Ты у меня по статье за мошенничество пойдешь, понял? Экскурсовод хренов.

Костик смотрел на него, утирая заплаканные глаза. К нему уже направилась Кира – жалеть, поить водой. И плевать теперь, кто кому платит. Если не объяснить, они поверят в то, что увидели. Поехавший звездный мальчик чуть не угробил местного сталкера. Только объяснять Южин не собирался.

– Ты совсем тронулся? – прошипела Кира.

Южин сделал вид, что ее не существует.

– Я на вас с Рафом накатаю заяву, – процедил он Костику. – Утром же. Они из вас всю дурь выбьют. И дурь они здесь тоже найдут. Молись, чтобы вас в разные камеры посадили. Знаешь, что делают со стукачами?

Костик сглотнул и попятился к Краю.

– И отца я тоже подключу, – разошелся Южин. – С вас не слезут, пока не докопаются, чем тут подростков пичкают. И почему они потом пачками мрут. И чего-то это ваш Раф с несовершеннолетними по заброшкам тусит. – Его несло, он понимал, что нужно заткнуться, но сил держаться не было. – Всю компашку эту разнесут. Потому что ты язык за зубами не удержал, дебил. Пугать меня вздумал? Хрен тебе!..

В шахте полыхнуло новым жаром. Кира вскрикнула, отшатнулась к Тарасу, тот прикрыл ей лицо рукавом. Костик осторожно посмотрел вниз. Губы у него пересохли и потрескались. Он что-то шептал. Наверное, просил прощения. Умолял не сдавать. Может, молился своим ховринским богам. Перепуганный до белизны, он корябал пальцами стену под надписью «Прыгай!» и умоляюще смотрел на Южина. А позади него вырастала долговязая тень сторожа, тянула когтистые лапы. Южин был уверен, что никто ее не видит. Только он, связанный с ХЗБ кровью. Видит и не боится, нечего бояться, все страшное уже случилось. Когда-то Дэн пришел сюда. А теперь и они пришли. Может, Дэн даже стоял на этом самом месте – брошенный всеми, испуганный, но еще живой. А сторож высился над его плечом, дышал в ухо. А ему вторил Раф. Прыгай. Прыгай. Может, Дэн просил отпустить его домой. К маме, к отцу, к брату Славе. Но было поздно. Нельзя уйти, если пришел. Если пришел, то оставайся. Прыгай, чтобы остаться.

– Прыгай! – ответил Южин на все беззвучные мольбы Костика.

Тот замолчал. Утер глаза рукавом, зажмурился и шагнул с Края прямо в пылающие отблески огня, разведенного в печи крематория.

4. Перевернутый отшельник

КИРА

На крыше было ветрено и свежо. Настолько, что мелко застучали зубы. Верхние о нижние. Нижние о верхние. То ли холод пробрался под толстовку, пуховичок и футболку. То ли нервное напряжение, что сгущалось на фоне, пока они бродили впотьмах, снимая по углам, сгустилось окончательно.

Кира топталась на крыше. То заглядывала через ощетинившийся край – вдалеке проезжали машины, тускло прочерчивали фарами следы и тонули в ночи. То трогала ладонями плитку, которой были выложены бортики. И все время поглядывала на Южина. Он метался по крыше, будто потерял что-то важное. Может, опять кольцо. Может, хороший кадр. Кто его разберет? Но от суеты становилось еще тревожнее. Хотелось вдохнуть ночной воздух и выдохнуть мельтешение, которым Южин заполнял передышку от ХЗБ.

– Слава, – наконец не выдержала Кира.

Имя первым пришло на ум, оставив позади прилипчивую фамилию. Южин тут же остановился, будто в нем дернули рубильник, ток ослаб, а вместе с ним и хождение по крыше.

Пока Тарас финалил кадр, Кира подошла к бортику, изгаженному кривыми надписями, и посмотрела на больничный корпус, расположенный напротив, но под странным углом. Будто бы это было не здание, а расплющенный единый комок из бетона и кирпича. Кто-то надавил в самом центре так, чтобы по бокам разошлись отростки. А потом все застыло. И стало ХЗБ. Кира смотрела в ночь. Пространство освобождало плечи от веса бетонных перекрытий. Возвращаться в заброшку не хотелось до ломоты.

Рука Тараса опустилась Кире на плечо, знакомая тяжесть подействовала успокоительно. Сам Тарас задумчиво рассматривал соседний корпус, будто и не прижимал Киру к своему боку. Она спрятала ладони, обняла себя. Тарас опустил ей на макушку подбородок, и Кира оказалась в коконе из его прикосновений. В тепле, настолько же непроницаемом, как и темнота вокруг.

– Давай еще постоим, – попросила она, когда Южин начал собираться к Краю, хотя знала, чтó Тарас ответит.

Нельзя растягивать съемку. Чем быстрее закончим, тем быстрее окажемся дома. Часики тикают. Смета горит. Бомжи скоро накидаются по самые глаза и вспомнят, что по заброшке ходят типы с дорогой камерой. Нужно идти назад. Нужно снимать, что не досняли. А потом домой. Смыть с себя эту ночь. Получить остаток денег и забыть, как страшный сон, где идешь по бесконечному коридору, а на пятки тебе наступает неясная тень. Вроде бы и не жрет тебя, но присматривается. Крутит головой, выискивает место помягче.

– Вы идите, мы через пять минут спустимся, – решил Тарас и прижал Киру к себе крепче. – Ну, ты как? – спросил он, когда за Южиным лязгнула дверь, ведущая на крышу.

Кира пожала плечами.

– Устала ужасно. И под душ хочется.

Тарас хмыкнул. Его колючий подбородок все еще лежал на макушке Киры, приминал волосы. Ей хотелось взглянуть, как луна отражается в дождевых лужах на соседней крыше, но сохранить хрупкую конструкцию из их тел было важнее.

– И пожрать еще хочется.

– Тебе всегда пожрать хочется. – Кира легонько щипнула Тараса за бок, но бок этот давно перестал быть мягким. Под курткой перекатывались мышцы. Кира вечно забывала, насколько они вдвоем успели вырасти и измениться.

– Да, – мечтательно протянул Тарас. – Завалиться к Марго на завтрак. Чтобы яичница с помидорами, бутер с сыром и чай сладкий.

Кира освободила запястье и посмотрела на часы.

– Ага, без двадцати двенадцать. Самое время будить маму и требовать яичницу.

Тарас хохотнул.

– Если получится взять интервью у Рафа, то будет огонь. Иначе какая-то пустышка.

– Ну почему? – Кира все-таки решила отодвинуться, чтобы корпус, стоящий напротив, было лучше видно. – Много хороших планов получилось. И проходки классные. Южин умеет это все.

– Бесит он, конечно, жутко, – буркнул Тарас. – Но в кадре хорош. Только ему не говори.

И отпустил Киру. Но не отошел, остался стоять близко-близко. Так легко было встать на цыпочки и потереться носом ему об ухо, чтобы он услышал ее горячее, чуть сбившееся дыхание. Но в слепые окна противоположного корпуса не попадал свет, Кире показалось, что тьма за ними пульсирует и ширится. Не тьма даже, а живое существо, запертое в разгромленной девятиэтажной махине. То заглянет в боковое окно, то мелькнет на пятом этаже, где перекрытия обвалились и через прореху был виден внутренний зал, весь в россыпи битых кирпичей. Покажется на открытой лестнице у шестого. Высунется из-за бортика крыши. Единая в своем множестве тень, наблюдающая за ними. «Сторожит», – отрешенно подумала Кира и удивилась: надо же, всего пару часов, а уже привыкла к внимательному взгляду из-за каждого угла.

– Жалко, что снесут, – вздохнул Тарас.

– Жалко? Тут же помойка, – не поняла Кира.

Тарас опустил ей на затылок ладонь, взлохматил волосы. На секунду Кире показалось, что сейчас он наклонится и поцелует ее в шею. А что тогда? Застыть, как дурочка? Рассмеяться? Спрыгнуть с крыши от смущения, помноженного на желание, чтобы Тарас целовал ее здесь и сейчас?

– Прикинь, сколько бы здесь людей лечилось, дострой они больницу, – задумчиво проговорил он и скользнул ладонью ей на загривок. – Скольких бы спасли от смерти. Не знаю, сколько бы выжило просто потому, что сюда их успели довести, а до других отделений нет.

Кира попыталась отстраниться от щекочущих разрядов, бьющих между ладонью Тараса и ее кожей. Заставила себя представить, как по подъездной дорожке, ярко освещенной фонарями, мчится скорая с мигалкой. К ней выбегают санитары в синих костюмах, распахивают двери, тащат на себя каталку дальше, в ослепительно белый коридор приемного покоя. А там чистота, плитка и врачебная суета. Сюда поступают больные со скорой, там – травмпункт. А выше – палаты. Хирургическое отделение. Педиатрия. Травматология. Онкологическое отделение. Кардиология. И люди-люди-люди. Бегают, заполняют карточки, плачут от боли, радуются выписке, волнуются, умирают, рождаются. Все как в обычной больнице. В клиническом центре на севере Москвы. А вместо этого бетонная крошка, покореженные банки и Край.

– Не знаю, скольких бы тут спасли, – медленно проговорила Кира. – Но можно подсчитать, сколько бы здесь не умерло. Краюшкин, например.

Тарас помолчал. С загривка его рука опустилась на спину и осталась там, между лопаток. Тепло, что исходило от него, прогоняло страх и тревогу. Кира задрала подбородок. Тарас стоял, закрыв глаза и подставив лицо ветру. Кира потянулась и дотронулась пальцами до его скулы. Тарас склонил голову, позволил ей погладить себя по щеке. Ничего преступного, просто дружеская поддержка. Съемка сложная, ночка выдалась та еще. Кира очертила кончиками пальцев линию его губ – верхняя тонкая и строгая, нижняя мягкая. В детстве Тарас часто закусывал ее, сдерживая обиженный рев. Однажды прокусил до крови, и Кира дула на ранку, чтобы не щипало. Тарас перехватил ее руку своей, поднес к губам, легонько поцеловал.

– Да, с Краюшкиным, конечно, жесть. И вообще с этими всеми… – Тарас запнулся, – ховринскими. Это же надо так поехать, чтобы в это верить. Проводник еще… У меня от него волосы дыбом.

– Где? – ухмыльнулась Кира, чтобы не выдать, как под ребрами заворочалось жарким от прикосновения губ к ее пальцам.

– Везде. – Тарас осторожно погладил ее по волосам. – Он же совсем поехавший, а ты с ним нянчишься.

Кира сбросила его ладонь. Рука вернулась ей на плечо, ладонь свободно повисла рядом с левой грудью. От этого резко свело живот. Неуместно и глупо. Абсолютно несвоевременно. Раздражение поднялось и залило все тело, даже липкий пот выступил.

– Мне его жалко, вот и нянчусь, – пробормотала Кира и выбралась из медвежьих объятий Тараса, не понимая, на кого злится – на себя или на него. – Пойдем?

Тот внимательно на нее посмотрел, словно понял и про жар, и про грудь. Кира дернула на себя капюшон толстовки. Если такой проницательный, мог бы и раньше сообразить, что она, пусть маленькая и несуразная, но все-таки может чувствовать, когда ее обнимают и ловят губами руки. К тому же на крыше. Еще и посреди ночи.

– Давай подснимем, как ты тут стоишь, – предложил Тарас. – Хорошо получится.

Ничего странного в этом не было. Тарас часто тренировался на ней, заставлял ходить по улице, останавливаться в лужах света или прятаться в тени, изгибаться странно и глубокомысленно смотреть вдаль. Кира послушно шагала, стараясь держать спину прямее, потом садилась на бордюр и подставляла полоскам света то голую ногу, то острый локоть, а потом не выдерживала и начинала смеяться. Обычно именно эти кадры – последняя грань между наигранной серьезностью и прорывающимся сквозь нее смехом – и были самыми ценными.

– Не надо, ты уже Южина подснял, – отказалась Кира, сложила на груди руки и пошла к лестнице, спрятанной в низкой пристройке в центре крыши.

– Да ладно тебе! – принялся уговаривать Тарас. – Зачем мне Южин, когда можно тебя снимать? С ним-то я за деньги, а с тобой по любви.

Он дурачился. Но от его слов стало еще обиднее. И щеки стало печь.

– А еще ты красивая, – уже вовсю разулыбался Тарас.

– Он, знаешь ли, тоже ничего, – с неожиданной для себя злостью ответила Кира и дернула дверь, та нехотя открылась; с лестницы пахнуло ржавчиной и плесенью.

– Не в моем вкусе, – откликнулся Тарас, догнал ее и потянул к себе. – Ты чего надулась?

Понимать настроение друг друга было их личной суперспособностью класса с четвертого. Стоило Кире обидеться на маму, расстроиться из-за двойки по математике или подхватить простуду, как Тарас уже мчался на помощь – мирить, объяснять, разводить в кипятке порошок с парацетамолом. Стоило Тарасу нахватать замечаний и пинков от старшеклассников, как в дело вступала Кира с ее умением задобрить класснуху и припугнуть пацанву в школьной курилке. Бороться со взаимным чутьем было невозможно. Кира и не стала. Не раздувать же ссору из-за глупых терзаний.

Тарас сгреб ее в объятия с абсолютно братской простотой, по-медвежьи крепко, по-дурацки сильно. Но Кира отстранилась, приподнялась на носочки и прислонилась губами к краешку его губ. Простая дружеская приязнь. Давай оттолкни, рассмейся в лицо, мол, не тупи, Кирка, что за телячьи нежности?

Но Тарас судорожно втянул воздух, ослабил медвежьи объятия и обнял иначе: пробежал пальцами по ее спине, обхватил за талию и притянул к себе. Кира покачивалась, стоя на цыпочках, чтобы их лица были на одном уровне. Тарас смотрел ей прямо в глаза, очень серьезно, будто решал в голове задачку по физике. Кира поняла, что сейчас рассмеется, но он успел раньше.

Его губы оказались мягкими и настойчивыми. Наверное, таким он бывал с другими – большим и решительным. Не останавливающимся на одном поцелуе. Минимум на трех. Между которыми они смотрели друг на друга, словно узнавая заново – надо же, можно и так. Можно гладить колючую щеку ладонью, легонько проводить пальцами по губам и тут же целовать их, позволяя им целовать себя. Можно закинуть голову, чтобы увидеть, как на ночном небе вспыхивают звезды. И тут же целоваться в честь каждой увиденной. Их носы встречались, а зубы сталкивались, но смех не был поводом отстраниться. Они словно тысячу раз уже забирались на крышу, чтобы обнимать друг друга, тереться щекой о щеку, покрывать шею быстрыми и легкими поцелуями и тут же возвращаться к губам, пока руки исследуют тело, скрытое под футболкой, пуховиком и толстовкой.

– Как капуста, – проворчал Тарас и тут же засмеялся.

– Сам решил, что я замерзла, – улыбнулась Кира, упершись лбом ему в плечо.

Ее колотило, но внутри было тепло и тихо. Все встало на свои места. Они попробовали, у них получилось. А мир не раскололся. Теперь можно стоять так, балансируя на пороге лестничной пристройки, не отрываясь, но и не двигаясь дальше. Вся колючая тревожность утихла, сменилась ровным теплом.

– Думаю, нам стоит сходить на второе свидание.

Кира фыркнула.

– А потом я познакомлю тебя с моей мамой.

Тарас отстранился.

– Погоди, я серьезно. Если это… – он сбился, подыскивая слова, – все испортит, то давай лучше не надо.

Кира прислушалась к себе. Тепло никуда не делось. Осталось с ней. И губы легонько покалывало. И тело еще помнило прикосновения.

– Думаю, лучше надо, – решительно сказала она.

Тарас заулыбался. Он хотел сказать что-то еще, но внизу раздались приглушенные голоса. Кто-то закричал, что-то лязгнуло. Пахнуло сухим жаром.

– Они там что, дерутся? – ахнула Кира.

– И костер развели?

Понадобилась секунда, чтобы страх окатил их, смывая остатки телесного тепла, сменяя его жаром от горящих тряпок и жженого мусора.

– Бомжи, – беззвучно прошептала Кира и бросилась вниз по лестнице, Тарас рванул за ней.

Они вбежали в зал восьмого этажа почти на ощупь, чудом лавируя между прутьями, торчащими из пола. В темноте не было видно ничего, кроме смутных очертаний. Страх поднимался к горлу, бился в ушах.

– Отпусти! – истошно взвизгнул Костик, и Кира запнулась, пропуская Тараса вперед.

Он уже ревел что-то грозное, грохот его шагов разносился эхом, тревожа бетонную пыль. Кира вгляделась в полумрак, сощурилась, не поверила глазам. Южин стоял на Краю, вытянув руку над провалом. Этой самой рукой он сжимал шею упирающегося Костика и толкал его в шахту.

– Вы чего? Совсем поехали? – лютовал Тарас, но приблизиться не решался.

Одно неловкое движение, поняла Кира, и Южин разожмет руку. Костик всхлипнет и полетит в темноту. Никто не успеет его удержать. «Отпусти, – беззвучно взмолилась Кира. – Не толкай его. Не надо. Пожалуйста».

Кажется, она плакала. Что-то стекало по щекам. Тело растворилось в пыльном сумраке. Мысли растворились в пыльном сумраке. Осталось только одно – отпусти! Но не вниз, а назад. Пожалуйста. Отпусти. Отпусти.

– Сука!

Голос Южина прорвал темноту и паралич, сковавший Киру. Она стряхнула его, как паутину, и побежала на звук, это Костик тихонько поскуливал от страха. Нужно было схватить его и уволочь в сторону. А потом повести по этажам. Ниже и ниже. До первого. И наружу. Вызвать там такси. Посадить его. Увезти в серую девятиэтажку на «Речном вокзале». К маме, сестре и Свистуну. Пусть Тарас разбирается с Южиным. Пусть требует от него денег. Пусть грозится полицией. Пусть хоть задушит его и оставит здесь. Главное, увести Костика. Главное, не дать ему оказаться за Краем. Помочь уйти иначе. Помочь уйти.

Но Южин уже возник на пути. Кира толкнула его в плечо. Прошипела что-то невнятное, протянула руку Костику. Он все еще стоял слишком близко к Краю. Ну же, иди сюда, иди. Не смотри вниз, не смотри на Южина. Смотри на меня. Мы сейчас поедем к Свистуну. Только не отводи от меня взгляда. Но Южин оказался быстрее, он закричал что-то, пихнул Костика в грудь. В шахте налилось тревожным светом, поднялось жаром и полыхнуло так, что Кира отступила к Тарасу, чтобы не обжечь лицо.

Одна секунда. Мгновение слабости, которое она себя позволила. Но Южин снова оказался быстрее.

– Прыгай, – приказал он Костику.

И тот прыгнул. Будто бы не было «Речного вокзала». И мамы не было. И сестры. И пушистого свина. Будто ничего не было, кроме проклятой больнички. И правил, выдуманных кем-то. И даже Киры не было. Ведь если бы она была, то не позволила бы Костику прыгнуть. Но Южин сказал. И тот шагнул в восьмиэтажную пустоту, наполненную жаром.

Кира подавилась криком. Она бы кричала до самого утра, но Тарас встряхнул ее за плечи. Зубы щелкнули. Провал шахты пульсировал той же тьмой, что окна в соседнем корпусе. Но сумрак зала поредел. Что-то слабо горело по правую руку от них. И дым. Кира втянула воздух носом. Сигаретный дым клубился у дальней стены.

– Краюшкин, – сдавленно просипел Южин и пошел туда, тяжело волоча ноги.

Тарас двинулся за ним, утягивая следом Киру. Все медленно, будто они под водой. Пол покачивался, сердце пропускало удары, а кожа горела. Кира шла и не верила, что идет. Нужно было бежать вниз, искать, где заканчивается шахта лифта. Звать на помощь. Вызывать спасателей. Но они шли к бетонной плите с фотографией Краюшкина.

Первым там оказался Южин. Он присел на корточки и начал шарить там рукой. Кольцо, отстраненно подумала Кира, – наверное, опять потерял кольцо. Но Южин поднял голову и посмотрел на них.

– Сигареты, – сказал он ровным голосом. – Странно.

Тарас остановился, рывком вытащил фонарик и посветил на Южина. Луч вырвал из темноты его побелевшее до синевы лицо. Потом опустился вниз. Сигареты, выложенные полукругом у постамента, тихонько разгорались, превращаясь с концов в жирный пепел.

– Это ты? – спросила Кира, проваливаясь все глубже в вакуум, образовавшийся внутри. – Зачем?

Южин вытянул вперед раскрытые ладони. Ни зажигалки, ни спичек. Но сигареты у его ног продолжали тлеть. Дым поднимался вверх, заполнял этаж запахом старой курилки. Они стояли так, смотря друг на друга невидящими глазами, пока Тарас не вскинулся, прогоняя оцепенение. Луч фонаря скользнул по стенам и вернулся к провалу шахты. Оттуда не доносилось ни звука. Кира прислушалась. Нет, ничего. Облегчение, которое она испытала от этой тишины, тут же полоснуло виной. Если снизу не раздается ни копошения, ни стонов, значит, живого там нет. Ничего нет. Выключаем фонарик и идем домой.

– Надо посмотреть, – сами собой проговорили губы.

Кира облизала их, и на языке остался привкус пыли, она сплюнула под ноги и шагнула к Краю, присела на корточки, потом опустилась на колени и заглянула в провал. Ничего. Темнота, запах плесени, остывающий жар, немного гари и копоти по стенам.

– Дай, – отодвинул ее Тарас.

Он посветил фонарем вниз. Луч затерялся в шахте. Нужно было крикнуть, позвать Костика, но язык прилип к небу. Кира сглатывала слюну, но той не хватало, чтобы горло перестало гореть. Она вся горела и мерзла. Озноб колотил тело, но будто бы не ее, а чужое. Через толщу заторможенного сознания долетали только обрывки мыслей.

– Костя! – слабо позвала Кира.

Эхо недовольно откликнулось далеким: «тя». И снова тишина. В колени врезались маленькие камешки, но Кира не могла пошевелиться, ее тянуло в провал и отталкивало от него с одинаковой силой, пока Тарас не хлопнул ладонью по полу, поднимаясь.

– Какой там номер у спасателей? 112?

– Один. Один. Два, – медленно повторила Кира.

Тарас полез в карман и достал телефон.

– Здесь не ловит, – откликнулся Южин. – Я уже смотрел. Здесь не ловит.

Сквозняк, дующий из шахты, стал теплее. Кира инстинктивно отодвинулась, задрала голову на Тараса.

– Нужно идти на крышу. – Он стащил с плеча рюкзак и поставил перед Кирой. – Сиди тут и слушай, если Костик… Если он очнется, то крикни ему, что мы уже вызвали помощь.

«Восемь этажей, – хотела сказать Кира. – Это пролет на восемь этажей. Он не очнется. Помощь не понадобится. Восемь этажей», – но не сказала, только кивнула.

И осталась сидеть, пока Тарас с Южиным затопали вверх по лестнице. Теперь целый этаж – пространство между бетонными стенами и бетонными перекрытиями пола с потолком – заполняли только пыль, редкие капли воды и ее беспомощность. Она подползла к Краю, оттуда пыхало жаром. Сухим, горелым жаром. Кто-то развел огонь. Бомжи? Мага с Жекой Шахтером? Раф? Гадать не хотелось. Хотелось домой. И чтобы этой ночи не было.

– Костик, – беспомощно позвала Кира.

Девятиэтажка у «Речного вокзала». Пушистый морской свин.

– Костик! – Голос сорвался на всхлип.

Кира утерла лицо ладонью.

«Нужно решить, что мы скажем полиции», – подумала она. От этой мысли стало невыносимо тошно. Вода струилась по стенам шахты. Тоненькие ручейки сверху вниз. Туда, где нарастал невидимый жар. Кира вытянула руку и смахнула один такой ручеек. На ощупь стена шахты была шершавой, на пальцах от нее остались темные следы гари.

– Шахта не шахта, – пробормотала Кира. – А дымоход.

Словно в ответ на ее шепот жар сгустился, дыхнул в лицо горелым. Кира отпрянула и села у стены. Глаза сами собой закрылись. Тарас с Южиным должны были уже подняться на крышу. Должны были поймать сеть и позвонить. Один. Один. Два. Здравствуйте, наш друг упал в шахту лифта. Нет, не так. Здравствуйте, тут парень упал в шахту лифта. Нет, дом не жилой. Это больница. Ховринская заброшенная больница. Парень? Ну, какой-то. Мы его не знаем. И отбой. Просто ждать. Доктор едет-едет сквозь белую равнину.

Тяжелая дремота опускалась на Киру, как ватное одеяло, – ни вздохнуть, ни пошевелиться. Сквозь опущенные веки она чувствовала чужой взгляд. Тяжелый. Осуждающий. Кира не видела, но знала, что кривобокая тень выбралась из угла и подползла к ней. Склонила голову, чтобы почуять страх Киры, ее усталость, ее обморочный сон. Тень сипела – втягивала воздух, выбрасывала его обратно.

«Зачем он дышит? – равнодушно думала Кира, ощущая на коже потоки спертого воздуха, что вырывался из тени и тут же засасывался ею. – Мертвые не дышат. А он дышит. – И тут же сама нашла ответ. – По привычке, наверное».

Тень дышала, легонько царапала бетон длинными пальцами. Хрустела яичной скорлупой. Прислушивалась к тишине в шахте. Смотрела выемками черных глаз. Наблюдала. Ждала. Сторожила. Кира попыталась поднять веки, но те отяжелели, будто губка, забытая в воде. Тень наклонилась ближе. Ее дыхание стало похоже на сквозняк, дующий по мертвым коридорам ХЗБ. Тень безмолвствовала, в ее молчании не было угрозы, одно только выжидание – я вас пустил, я за вами следил, послежу еще, посмотрю, как вы мечетесь, как ищете выход. Я вас пустил, отпускать не обещался.

Кира подгребла под себя пыль, сжала ладонь в кулак – пальцы почти не слушались – и выбросила руку вперед. Тень шарахнулась в сторону и затихла там. Веки сбросили тяжесть. Кира приоткрыла глаза и успела разглядеть смятую карту и скорлупный осколок, оставленные у ее ног, а потом мир снова исчез. То ли сон, то ли обморок заслонил его. Время сжалось в точку, пока из омута нервных подрагиваний рук и головы, падающей на грудь, Киру не вырвал топот на лестнице.

– Едут? – спросила она, выныривая из сна.

– Нет, – ответил Тарас и начал нервно кружить по залу.

– Не дозвонились? – Кира встрепенулась, прогоняя слабость из тела. – Сети нет?

– Крыши нет, – откликнулся Южин, застывший у расписанной стены.

Кира непонимающе поморщилась, он не увидел, но все-таки объяснил:

– Дверь на крышу закрыта. Захлопнулась, видимо. Не подняться.

Тарас остановился у заколоченного окна, оперся руками на подоконник.

– Да не захлопнулась она! Столько лет висела на одной петле, а тут взяла и захлопнулась? Бред.

– Ну а как тогда? Ее что, по-твоему, заперли?..

Южин обернулся и застыл так, неловко вывернув шею.

– Ты думаешь, ее кто-то запер? – повторил он.

– Может, ребята прожектор свой потащили, чтобы батарею зарядить? – подала голос Кира.

Тарас не ответил. Он вцепился в фанеру, которой было забито окно, и дернул на себя. Потом еще. И еще. Фанера выгнулась, но не поддалась. Тарас дернул еще раз. Фанера треснула с краю, и острый кусок впился Тарасу в ладонь. Он зашипел от боли, оттолкнулся от подоконника и начал топтать сигареты, окончательно дотлевшие у памятника Краюшкину.

– Сука!.. – рычал Тарас, прижимая к груди руку, а из нее торчала длинная заноза. – Тварь, тварь!

Кира с трудом поднялась, обхватила Тараса поперек спины, вжалась лбом между лопаток.

– Тихо-тихо, – зашептала она, сдерживая его злость. – Тихо.

Больше слов не было. Но и этих хватило. Тарас остановился, обмяк, задышал тяжело и медленно. Кира разжала руки и отступила. Растоптанный алтарь Края смотрелся теперь неотъемлемой частью заброшки. Свалка мусора посреди разрухи. Тарас отдышался, выдернул из руки занозу, виновато посмотрел на Киру. Она уже склонилась над рюкзаком, вытащила из него санитайзер и упаковку пластыря.

– Дай, – попросил Тарас.

Кира сунула ему фонарик, а сама взяла его большую ладонь в свою и аккуратно выдавила на ранку каплю густого геля, подула хорошенько и залепила.

– Жить будешь.

– Если столбняк не подхвачу.

По щекам Тараса расползались красные пятна.

– Надо валить, – сказал он сипло. – По лестнице – на первый.

Кира кивнула, подобрала с пола рюкзак, помогла Тарасу натянуть лямку на плечо. От него расходился кисловатый запах пота, такой бывает у перепуганных детей. От Костика пахло так же. Киру замутило. Из шахты продолжало тянуть сухим жаром, но стонов не доносилось. Ничего живого. Ничего.

– Готова? – спросил Тарас.

Кира протянула ему руку, тот крепко сжал ее в ладони – горячая кожа и шершавый кусочек пластыря. А Южин остался стоять вплотную к стене между намалеванными словами «край» и «чудес», закрывая собой половину букв. Получалось «крес» с Южиным посередине. Почти как «крест». Кира отвела глаза.

– Пойдем, – позвала она. – С улицы позвоним спасателям.

Южин прижался к стене еще плотнее.

– Да что там? – не выдержал Тарас.

– Сюда поднимаются, – беззвучно прошептал Южин, отрываясь от стены.

С обескровленного лица, кажется, стерлись все черты. Остались только глаза и лихорадочный блеск в них. Тарас отпустил Кирину ладонь, прижался к стене ухом. По лестнице поднимались люди. Один или два. Может, больше. Эхо множило их шаги, дробило об стены. Но не скрывало и не путало. Выдавало идущих с потрохами. Ступенька за ступенькой. Все ближе.

Кира оглядела зал, будто там мог оказаться огромный шкаф, который они не заметили раньше, а теперь спокойно спрячутся в нем. Или выход на другой лестничный пролет.

– Пожарная лестница! – ахнула Кира, зажгла фонарик.

Южин понял ее первым, бросился к противоположному углу. Ничего. Кира провела лучом по дальней стене – разрисованный бетон и полоса битого кафеля понизу. И черный прямоугольник дверного проема. Южин скрылся в нем, тут же вынырнул оттуда и поманил за собой.

– Надо спрятаться, – прошептала Кира.

Тарас оторвался от стены, на щеке у него повисла красная чешуйка краски.

– Зачем? А если это помощь?

Кира не нашлась, что ответить. От шагов на лестнице в ней пробуждался неудержимый страх. Немел язык, и покалывало на кончиках пальцев. Кира схватила Тараса за локоть и потащила к подсобке. Мысль, что именно там спряталась тень сторожа, Кира отогнала. В комнатке было темно и влажно. Южин забился в самый угол и подтянул колени к груди.

– Только тихо, – просипел он.

Кира втолкнула в подсобку обмякшего Тараса, потушила фонарик и встала у дверного косяка. В темноте было слишком много тел, дыхания и страха. Они втроем заполнили подсобку, не оставив места воздуху. Пот потек с шеи в ложбинку на груди, защекотал спину. Кира вжалась в косяк, стараясь дышать ровно и тихо. Сопение Тараса выводило из себя.

– Тише-тише, – все шептал Южин, а шепот его разносился по всему этажу, или это только казалось Кире.

На лестнице потоптались еще немного. Каждый звук бил по ушам, каждый шорох заставлял тело напрягаться. Все чувства притупились, осталось одно только сосущее ожидание беды. А потом на лестнице лязгнула арматура, торчавшая из самой верхней ступени, и в зал восьмого этажа ввалились люди.

Кира закрыла глаза и вдохнула поглубже – от людей в зале пахло куревом и бухлом, залитым внутрь, разлитым снаружи. А еще старыми тряпками. Но вонь эта не била в нос, как бывает, когда идешь по подземному переходу между тремя вокзалами, она просто была частью заброшки, точно такой же, как бетон и жеваные окурки.

– Слышь, они точно сюда шли? – просипел один из вошедших.

– А куда им еще? – откликнулся второй.

Тарас подался вперед на их голоса, подошва его кроссовок скрипнула.

– Ларка, ты где там? – спросил сиплый.

Послышалось шевеление, потом потянуло сигаретным дымом.

– Лешеньке прикурить оставила, – ответил ему женский голос.

– Это ты молодец, да… А то погорело все опять. Нехорошо.

Они помолчали. В промежутке дверного проема был виден только ближайший угол зала, да и тот тонул в полумраке. Пришедшие топтались у Края, Кира чувствовала их присутствие кожей, но разглядеть не могла. Загнанный разум самостоятельно дорисовывал голосам одутловатые лица, драную одежду, выцветший от пьянки и бродяжничества взгляд. Может, увечья. Может, пугающие уродства. Но голоса оставались голосами. А Кира – слухом, жадно ловящим их.

– Чего они тут наделали-то? – недовольно проговорила Ларка. – Натоптали, нагадили. Воняет теперь. Не могу понять чем. Чем воняет, Аркаш?

Шаркнуло подошвой по бетону – это шаг, а второй запоздал, им шаркнуло позже, чем должно было. Хромой, поняла Кира.

– Городом воняет, – ответил Аркаша. – Приперлись к нам без спросу. Навоняли нам тут… Ничего, Раф быстро порядок наведет. Церемониться не станет.

И снова. Шарк. Пауза. Шарк. Шарк. Пауза. Шарк. Ближе. Ближе к подсобке. Ближе к ним, забившимся по углам, что ни вдохнуть, ни пошевелиться.

– Еще б найти их, – недовольно пробурчал сиплый. – А то Раф церемониться не станет с нами. Сам знаешь.

– Это Костик, – возразила Ларка. – Он привел, он пусть и отвечает…

– Нету Костика твоего, – оборвал ее Аркаша. – Фьють, и нету.

Он подошел ближе всех. Его голос раздавался с обратной стороны тонкой стенки, отделяющий подсобку от зала. Одна бетонная плита, залитая между арматурами. Кира отшатнулась бы, да скованное страхом тело не слушалось, вросло в пол, окаменело вместе с ним. Ни сдвинуть, ни пошевелить. Оставалось слушать. И дышать в половину вдоха так, что легкие ныли от недостатка кислорода.

– Он давно по Краю ходил, – откликнулся сиплый.

– Ага, по Краю, – захихикала Ларка. – И этих привел, всем им медом тут намазано.

– Куда ж они убегли-то? – задумчиво протянул Аркаша и царапнул стену.

Скрежет передался Кире слабой вибрацией. От нее волосы на руках встали дыбом.

– На крышу небось. – Голос Ларки начал отдаляться. – Бегом-бегом, Раф ждать не будет.

Аркаша еще постоял у стены, потом оттолкнулся от нее и быстро зашаркал в сторону выхода. А за ним и сиплый. Они вышли из зала, затоптали по лестнице, потом остановились, их голоса глушили стены, Кира прислушалась.

– Да кто их пустит?.. – возмущался Аркаша.

– Костик провел… Он всегда водил, – отвечала Ларка.

– Да сходим, и все тут, чего мнешься?

– Ссышь? – хохотнул сиплый.

– Слышь? – возмутился Аркаша.

Ларка визгливо засмеялась, но тут же оборвала смех.

– Время! – сказала она.

Голоса стихли, зато шаги устремились вверх по лестнице, и Кира наконец ощутила свое тело – дрожащее, потное, с ломотой в пояснице от напряженного стояния.

– Бегом, – раздалось сбоку.

Это Тарас сжался в пружину. Он схватил Киру за локоть и потащил наружу. Кира обернулась на ходу.

– Идем, – зашипела она на Южина. – Слышишь меня? Они сейчас вернутся!

Южин поднял на нее лицо. Глаза у него покраснели. Он посмотрел на Киру с такой злостью, что той снова стало тяжело дышать, но ничего не сказал. Вскочил на ноги и первым выбежал из подсобки. В зале на этаже ничего не изменилось – мусор и тлеющая сигаретка у плиты. Южин застыл перед ней, откинул со лба растрепавшиеся волосы и припечатал подошвой ботинка окурок к полу. Постоял так немного. Сплюнул себе под ноги и рванул к лестнице. Кира свесилась через перила, посмотрела вниз. Все пролеты были пустыми, пыльными и безопасными, но сверху продолжали топать, еще немного и доберутся до железной лестницы, упрутся в запертую дверь на крыше и пойдут вниз.

– На первый тут не спустишься, – прочитал ее мысли Тарас.

Он говорил почти неслышно, но старательно шевелил губами. Не будь Кира перепугана до чертиков, обязательно бы рассмеялась. А теперь только смахнула с его бороды кусок штукатурки. Тарас перехватил ее ладонь и прижал к губам. Всего на одну секунду, но ее оказалось достаточно, чтобы внутри перестало дрожать.

– Надо спуститься на один этаж вниз, – чуть слышно проговорил Южин. – А там перейдем в соседний корпус по коридору, я видел его с крыши.

Они старались двигаться бесшумно, но под ногами скрипела кирпичная крошка. Кира стиснула зубы. Теперь ей казалось, что все вокруг оглушительно шумит. Пока они спускались на седьмой этаж, Южин нервно щелкал пальцами, куртка Тараса скрипела и терлась об рюкзак, в котором булькала бутылка с водой, а сердце у Киры билось так громко, что слышно его было во всей заброшке.

Когда наверху ржаво скрипнула железная лестница, Тарас уже скрылся в глубине седьмого этажа. Кира последовала вслед за ним. Южин задержался в дверном проеме, глянул через плечо и застыл так.

– Что? – испуганно окликнула его Кира.

Тот продолжал стоять, смотря в пространство.

Кира дернула его за рукав. От запаха дорогого парфюма ничего не осталось. Теперь Южин пах так же, как все они. Страхом и пылью. Он пах ХЗБ. Все они так пахли. Кто-то сильнее, как Аркаша и сиплый, кто-то слабее. Но заброшка отбирала привычные запахи. Заменяла своим.

– Да что? – переспросила Кира с силой, утягивая за собой остолбеневшего Южина.

– Там, внизу, кто-то поет. Ты не слышишь?

– Поет?..

И замолчала, прислушиваясь.

– Вороны-москвички меня разбудили, – донеслось с нижнего этажа. – Промокшие спички надежду убили… – Разобрать, кто пел, было невозможно, голос глушили высота и эхо, но слова звучали отчетливо. – Курить – значит, буду дольше жить…

– Земфира, – прошептал Южин.

Под рукавом его куртки сжались и закаменели мышцы.

– Издевается, сука… – процедил он сквозь зубы и рванул было вниз, но его перехватил Тарас.

– С ума сошел? Куда прешь? Нам нельзя попадаться, понял?

Южин смотрел на него невидящим взглядом.

– Пусти. – Только хищно блеснули зубы.

– Сам же сказал, надо в соседний корпус по коридору. Вот и пойдем, – миролюбиво объяснил Тарас и потащил Южина в глубь этажа. – Ну чего ты завелся-то?

Кира оперлась на треснувший посередине подоконник. По лестнице уже начали спускаться. Но темнота седьмого этажа убаюкивала мнимой безопасностью.

– Мне надо вниз, – просипел Южин.

– Всем надо. – Тарас прислонился затылком к стене. – Сейчас подождем, пока эти свалят, и пойдем вниз.

– Кто они? – спросила Кира. – Точно не ребята с пятого.

– Местные бомжи. Я их снимал на третьем этаже. У того, который хромает, еще и пальцев на руке нет. Ну, сама потом посмотришь.

Кира непонимающе поморщилась и только потом вспомнила, зачем они сюда пришли. Падение Костика и минуты в подсобке напрочь стерли из памяти и съемки, и цель их визита. Но Южин помнил.

– Продолжай снимать. Все снимай, понял?

– Что снимать? – переспросил Тарас. – Как мы отсюда сваливаем? Снимать надо было, как мы Костика до суицида довели.

Он первым произнес это вслух. Обвинил их. Подвел черту под испуганным молчанием. Костик погиб. И они в этом виноваты. Кира закусила губу, чтобы не всхлипнуть. Но Южин рыдать не собирался. Высокий и тощий, весь помятый, но все еще лощеный, он терялся на фоне Тараса, с его широкими плечами и всклокоченной бородой, хотя голос Южина не дрожал.

– Они меня развели, понял? Костик твой и Раф. Узнали про меня, что не должны были. И развели. А я повелся, как дебил. Но мы все сняли. Как нам лапшу на уши вешали. Твои записи теперь – вещественное доказательство, понял? Я его без трусов оставлю.

– Кого? – ухмыльнулся Тарас. – Паренька, который в шахту прыгнул?

– Рафа, – ответил Южин, сплюнув под ноги.

– Журналиста этого? – не понял Тарас. – Ты совсем кукушкой поехал, да? Он тут при чем? Его тут нет. А мы есть. Это мы виноваты.

– Ты вообще не врубаешься, да? – презрительно спросил Южин. – Совсем тупой?

Кира с трудом оторвалась от подоконника. Только драки им не хватало. Такой, чтобы вся заброшка была в курсе, где они прячутся. Как раз над ними уже топтались недовольные бомжи, не нашедшие их на крыше, рассчитывающие найти где-то поблизости. А внизу засели Мага с Жекой, принявшие чужаков по одной только просьбе Костика.

– Завалите оба, – устало попросила Кира. – Нам нужно спуститься вниз, поймать связь и вызвать спасателей. В любом случае. Так?

Тарас отвел глаза от притихшего Южина, нехотя кивнул.

– Мне плевать, тусуется тут до сих пор этот Раф или нет. Мне плевать, виноваты мы или нет, – сказала Кира, чувствуя, как слезы закипают в глазах. – Мне нужно поймать связь и позвать на помощь. И все.

Капли потекли по лицу, она стерла их рукавом, через мокрые ресницы комната расплывалась, углубляя темноту, обнажая провалы по углам, а в них нарастало движение, что-то мельтешило там, выкручивалось к потолку отростками теней. Кира сморгнула. Комната вернула себе очертания, но темнота в углу продолжала клубиться.

– Там… – только и смогла проговорить Кира, но Южин ее опередил.

Он достал телефон и включил фонарик. Дым расползался от стены по полу. Гарью почти не пахло, только сухим жаром – таким же, как в разогретой шахте лифта.

Южин шагнул к стене и дотронулся пальцами.

– Горячая, – сказал он, отходя назад. – Печь в крематории горит.

В ответ за стеной ухнуло, дрожью всколыхнулся пол. Внизу что-то происходило. Что-то невозможное для заброшенной больницы. Что-то опасное для тех, кто заблудился в ней посреди ночи.

– Через коридор в соседний корпус, – сказал Тарас и двинулся в глубь этажа.

Кира поспешила вслед за ним.

ТАРАС

Вниз. Вниз. Вниз. Сердце билось рваным ритмом: то пропускало удары, то нагоняло ритм. Тарас ненавидел бегать. Бег делал его потным и жалким. Чем быстрее он перебирал ногами, тем медленнее приближался к лестничному пролету. Воздух на этаже стал плотным и все сильнее пах гарью. Тарас старался не делать глубоких вдохов, но начинало сводить легкие.

– Намочишь платок? – спросил он Киру.

– Не надо, там воды почти не осталось.

Большая бутылка с минералкой лежала в бездонном рюкзаке Костика. И сгинула в шахте лифта вместе с ним. Тарас облизнул губы и ускорил шаг. По его расчетам, идти им было недалеко – через коридор в общий приемный зал, такие были на каждом этаже, а оттуда по проходу в соседний корпус. И вниз. Наружу. В пахучую ночь. Там как раз уже стыло и влажно, но свежо. И пахнет не горелыми тряпками, а мокрой землей и палыми листьями. Гарь забивалась в нос, воздуха не хватало. Каждый вдох – пропущенный удар под ребрами.

– Да быстрее вы, – недовольно окликнул их Южин и остановился в конце коридора, дожидаясь, пока остальные его нагонят. – Плететесь, как на экскурсии.

– Ты нам экскурсию и обещал, – процедила Кира.

Паника в ней сменилась злостью. Такой, прячущей настоящий страх и боль, Тарас привык видеть Киру дома, рядом с Маргаритой Эдуардовной. Но там был Эдик, потерявшийся в деменции, а тут – упавший в шахту парень. Вместе с рюкзаком, в котором была вода.

– Дай попить, – попросил Тарас, протягивая руку.

Кира помедлила, но достала из сумки бутылку. Воды оставалось на пару глотков. Тарас прижал к губам горлышко, сделал один, с трудом оторвал от себя бутылку.

– Оставить?

Кира помотала головой.

– А мне не предложите? – едко спросил Южин.

Тарас допил воду, смял бутылку, бросил под ноги. Говорить с Южиным не было сил. Смотреть на него, продолжающего ходить, говорить, просить воду, будто бы не он подтолкнул Костика к прыжку, казалось невыносимым настолько, что в груди начинало печь. Или пекла там не злость, а дающее сбой сердце. О том, что случилось на крыше, Тарас запрещал себе вспоминать. То, что должно было стать главным событием, смыслом, ради которого они приперлись в чертову заброшку, размылось, как отражение в витрине, залитой дождем. Есть ли шанс вернуться в момент, когда все еще было хорошо, и Кира обнимала его, и позволяла целовать себя, и целовала в ответ? Тарас старался не задумываться, а просто идти.

Они вышли в общий зал – полукруглый, со снесенными перегородками между приемным покоем и местом, куда больных заводили бы на осмотр, перед тем как распределить по койкам. Тарас почти видел их. Встревоженные, в больничной одежде, с прижатыми к животам пакетами, а там стандартный набор любого стационара: ложка, кружка, полотенце, пара трусов и теплые носки. Но вместо них порушенная кирпичная перегородка, гарь и раскосая надпись «Слава ХЗБ!» через весь пол.

– Постарались же, – пробормотал Южин, перепрыгивая через нижний полукруг буквы З.

Кира подошла к стенке, обсыпавшейся кирпичами, пнула один носком кроссовки. Через дыру можно было увидеть вторую половину зала, точно такую же, как первая.

– И чего мы сюда приперлись? – спросила Кира, глядя на запыхавшегося Тараса.

– У него спрашивай.

Тарасу хотелось, чтобы Южин взорвался. Начал кричать, припоминая, сколько и кому заплатил, какие бумаги были подписаны и почему всем участникам эта сделка пришлась по душе. Но Южин утер рукавом лоб и остался стоять с закрытыми глазами.

– У меня здесь погиб старший брат, – сказал он тоном, с которым обычно делятся планами на рабочую неделю. – Упал в шахту лифта. Спрыгнул. За Край, короче, шагнул. Мне нужно было понять, какого хрена его сюда принесло.

– Ну и как? – отозвалась Кира. – Понял?

Сочувствия в ее голосе не было. Любопытства тоже. Вообще ничего не было. Тарас смотрел на них со стороны. Кира сгорбила плечи и раскачивала хлипкий кирпич, чудом еще оставшийся в стене, Южин просто стоял, нелепо вытянувшись, будто искал опору в воздухе, но не находил. И оба они лишились последних эмоций. Ни злости, ни страха, одна усталость. Видеть их такими было жутко, Тарас опустил глаза на собственные ладони – крепкие пальцы, мозоли от турника. И снова пыль, забившая поры и складки.

– А ты? – спросил Южин. – Тебя никто не звал. Сама вызвалась. И почему тогда я во всем виноват?

– Кто платит, тот и виноват, – огрызнулась Кира.

Южин хрипло засмеялся:

– Продала душу за новые кроссовки и сумочку?

Тарас с трудом сжал пальцы в кулак. Нужно было заставить его замолчать. Тряхнуть хорошенько, приложить затылком об стену. Только по телу разлилась обморочная слабость, и сердце стучало отрывисто.

– Дед, – коротко ответила Кира. – Дед поехал крышей от старости. Нужны деньги на сиделку.

Южин судорожно выдохнул, и Тарас расслабил ладонь, защита снова не понадобилась. Там, где Тарас видел причину для драки, Кира всегда находила повод заткнуть обидчика словами.

– Выберемся, заплачу вам, как было обещано, – сказал Южин.

– Засунь себе эти деньги… – начала Кира и дернула кирпич посильнее.

Тот вывалился ей под ноги, потянув за собой целый ряд таких же трухлявых. Перегородка пошатнулась и посыпалась на пол, расширяя провал в соседний зал и боковую палату. Когда шум стих, оставляя пыль клубиться, Тарас подошел к стене и посветил в нее фонариком.

Луч углубился в темноту, рассеял ее немного, а потом уперся во что-то темное и плотное, оставленное в углу. Тарас вгляделся, а внутри него уже билось понимание – сторож сидит там, перебирает тонкими конечностями, а голова его медленно кружится, осматривает все кругом. И остановится, когда наткнется взглядом несуществующих глаз на него, Тараса, заглянувшего через дырку в стене. Это Костик сторговал им право шастать тут под присмотром тени. А теперь Костика нет, только тень и осталась. Нужно было отойти, спрятаться, переждать, пока шум в ушах стихнет, через него возмущенные голоса пробивались с замедлением, словно битый файл, скачанный на торренте. Картинка идет, а звук отстает. Актеры открывают рты, голоса за ними не поспевают. И это жутко. Жутко до дрожи.

– Так куда мне засунуть деньги? – переспросил Южин.

– В карманы адвоката, который тебя будет отмазывать от тюряги.

– Это почему?

– Ты еще спрашиваешь? Доведение до самоубийства как минимум.

– Кого я довел, алё? Костик твой был на всю голову пришибленный!

– Мой? Это ты его нанял.

– А ты ему потакала!

– А ты его науськивал!

– Я искал материал, пока ты сопли наматывала.

– Ты вел себя как мудак. И сейчас ведешь…

– Да заткнитесь вы… – попросил Тарас, шум стих, и он наконец разобрал, что из комнаты раздается шепот.

Кира подавилась очередным обвинением.

– У меня сидит гость, – прошелестело из темноты.

Южин вытащил из кармана телефон и включил фонарик. Руки у него дрожали.

– В голове его гвоздь.

Провел слабым лучом по углам приемного покоя, но зал оставался пустым.

– Это я его забил.

Кира оказалась рядом, ее колотил крупный озноб.

– Чтобы он не уходил.

Тарас отстранился от дыры в стене, подтолкнул к ней Киру, та послушно заглянула внутрь.

– У меня сидит гость.

Лёнчик шептал и качался в такт, низко склонившись к полу, перед ним веером были разложены потертые карты.

– В голове его гвоздь.

Южин наконец понял, откуда доносится шепот, и подошел ближе.

– Это я его забил.

Тарас чувствовал на себе тепло Киры. Тяжело не было, но ноги вдруг обмякли, и Тарас завалился вперед, под его весом остатки стены ухнули вниз. Он оказался на полу внутри комнаты, ударился коленями и попытался вскочить, но тело стало непослушным. Под левым плечом вспыхнуло жаркой болью.

– Это мы! Это мы! – пронзительно вскрикнула Кира.

Тарас рванул на ее крик, стесал себе ладони, но смог подняться.

Лёнчик забился в угол, сжался в темный комок, выставив перед собой правую руку.

– У меня сидит гость, – зачастил он, подгребая разлетевшиеся карты. – В голове у него гвоздь. – И рассек воздух перед собой чем-то острым.

– Мы поняли, – тихонько сказала ему Кира. – Не бойся, мы сейчас уйдем.

Лёнчик покачал головой.

– Это я его забил, чтобы он не уходил.

Тарас наклонился, поднял с пола фонарик и направил на мальчика. Тот даже не зажмурился. В руках он сжимал длинный ржавый гвоздь. Такими здесь забивали окна. Пропороть им можно было не только лист фанеры, но и чью-нибудь шею.

– Полегче, дружок, – с деланой веселостью сказал ему Тарас. – Не покалечь никого.

– Это! Я! Его! Забил!

Лёнчик кричал, надувая щеки.

– Это я его забил! – Голова у него запрокинулась. – Чтобы гость не уходил.

Тарас бросил свое отяжелевшее тело через порог. Но Кира осталась внутри. Она опустилась перед Лёнчиком на колени, смахнула в сторону с десяток карт, засаленных и блеклых. С верхней на Тараса смотрела изможденная женщина, завернутая в плащ. В руках она держала косу.

– Нельзя его оставлять, – зашипела Кира. – Это же припадок…

Тарас застонал. Все в нем сигналило аварийными огнями – беги, не останавливаясь. Но не бросать же Киру?

– Надо дать ему попить, – сказала она, поддерживая мальчика за плечо.

– У тебя вода осталась? – обреченно спросил Тарас, выглядывая через дверной проем.

Южин стоял к нему спиной. От его напряженной позы аварийные сигналы внутри Тараса взвились с новой силой – беги, беги, не оборачиваясь, спасай себя сам. Только было поздно.

– Вас не учили, что маленьких нельзя обижать? – спросила Мага, выходя на свет фонарика, который Тарас продолжал держать в руке.

Луч упал на нее искоса. Только теперь Тарас понял, насколько красивой была Мага. Похожая на гречанку – такие же скулы, гладкая кожа, нос, вылепленный по всем канонам. И смотрела на Тараса абсолютно киношно, чуть приподняв бровь. Покажите мне злость, пожалуйста. Да, знаете, такую, переходящую в ярость. Представьте, что вы способны на убийство. Да, вот так, но чуть естественнее. Бояться красотку, пересмотревшую фильмы ужасов, было так же нелепо, как завороженно пялиться на нее, но Южин не отводил от Маги глаз, будто увидел привидение.

– Малой у вас совсем приболевший, да? – добродушно пробубнил Тарас.

Мага приподняла верхнюю губу, оголяя ровный ряд зубов.

– Сейчас подлечим, – сказала она, делая шаг вперед, и достала из-за пояса тонкий и короткий охотничий нож.

С таким отец ездил на рыбалку. Тарас помнил, как легко разрезало брюхо речного окуня лезвие и наружу выступали склизкие внутренности. Пахло рыбой и сталью. И тиной еще. Тарас сидел рядом с отцом, старался не морщиться, но все равно отворачивался, чтобы не смотреть в равнодушные рыбьи глаза.

– Ты чего?.. – только и успел он спросить у Маги, а она уже обогнула его и зашла в палату, где слабо поскуливал Лёнчик.

Киру слышно не было. Тарас рванул следом, но Мага оказалась проворнее, она скользнула к бьющемуся в припадке мальчику, отодвинула встревоженную Киру, замахнулась ножом и вспорола себе ладонь. Кровь закипела в ране, потекла по запястью, Мага дернула рукав, чтобы не запачкать, и прислонила к губам Лёнчика кровоточащую ладонь. Кровь полилась ему на подбородок, закапала на разбросанные по полу карты. Мальчик всхлипнул, но раскачиваться перестал, а Мага все нависала над ним, такая же отстраненная, пылающая надуманной злостью.

– Ты совсем с ума сошла? – шепотом спросила Кира, отползая подальше и от Лёнчика, и от его кормилицы.

Тарас прикинул, сможет ли он дотянуться до Киры уже сейчас или подождать еще немного, пока она окажется ближе. Схватить за капюшон толстовки, рывком поставить на ноги и утащить за собой в зал, а оттуда… Куда бежать из зала, Тарас так и не понял, направления стерлись из его головы. Но это потом, а пока дождаться, когда Кира окажется на расстоянии вытянутой руки.

Лёнчик булькнул совсем уж отчаянно, попытался вырваться из хватки Маги, и Кира тут же подалась обратно.

– Отпусти его, отпусти, говорю! – закричала она, дернула Магу за штанину, та повернулась, продолжая поить мальчика своей кровью, и хищно улыбнулась.

– Не спеши, до тебя еще дело дойдет.

– Он же захлебнется!

– Крепче станет, – ощерилась Мага, с силой пнула Киру в бок, и та повалилась на пол.

Тарас бросился к ней, чувствуя только, как предательски дрожат колени. Не дать. Защитить. Увести домой. Когда перед ним выросла Катька, словно бы из ниоткуда, Тарас не успел остановиться и угодил в распахнутые объятия.

– Горячий какой! – ахнула Катька, оплетая его руками. – Обними покрепче, тут холодно, капец…

Объятия оказались цепкими. Тощая и сильная, Катька уткнулась лицом Тарасу в грудь, волосы тут же полезли в рот, вдыхать их запах не хотелось, но легкие требовали воздуха. Тарас ожидал, что в нос ударит затхлая сырость, грязь и курево. Но от Катьки пахло удивительно знакомо и тревожно. Тарас замешкался, позволяя увести себя вглубь зала.

– Я сразу поняла, что ты хороший, – горячо шептала Катька, ощупывая его спину холодными руками. – По глазам это вижу. Если добрый, то смотрит хорошо… Ты хорошо смотришь.

Она была ледяной и твердой. Ее холод проникал через куртку, сковывал кожу и мышцы. Под ногами скрипели пакетики из-под чипсов, пустые банки и газетные лохмотья, а Катька все наступала, прижималась все жарче, шептала все неразборчивее.

– Согрей, тут холодно, холодно очень. Согрей меня, согрей.

Тарас отпихнул ее, но она оказалась еще ближе. Потянула за замок его куртки и скользнула в нее, будто для нее там было задумано место.

– Отвали, – прохрипел он, с силой отталкивая Катьку.

Та ударилась спиной о стену, всхлипнула и сползла вниз. Но тут же подняла на Тараса узкое хищное личико и подмигнула ему.

– Теперь Жека тебя точно убьет, – и блаженно закрыла глаза.

Размышлять над ее обещанием было некогда. В кромешной темноте дальнего угла Тарас окончательно потерял всякую связь с реальностью и заплутал бы там, блуждая кругами, если бы в дыре, ставшей проходом в палату, не вспыхнул луч фонарика.

– Долго там обжиматься будешь? – поинтересовался Южин, сигнализируя ему.

– Пошел ты, – буркнул Тарас, на ощупь пробираясь по темному залу.

Воздух на этаже стал плотным, загустел от дыма. Тарас ввалился в палату на последнем вдохе, а когда выдохнул, то согнулся от резкого кашля. Кира успела отползти к противоположной стене и сидела там, не сводя глаз с Маги. Когда Тарас отдышался, та уже оторвала кровоточащую ладонь от Лёнчика и перевязала ее засаленным платком. Мальчик покачнулся, словно пьяный, и улегся на пол, положив себе под щеку кулак.

– Ну вот, спи-спи, – прошептала Мага, опускаясь рядом. – Ну, кому погадать?

– Что это за хрень? – взорвалась Кира. – Что это было вообще?

Мага цыкнула на нее:

– Разбудишь.

– Ты его кровью напоила? – Кира перешла на громкий шепот. – Своей кровью? Зачем?

– Ему рядом с вами тяжело, понятно? – Мага поморщилась. – И ночь сегодня тяжелая. Лёнчик крайний был из ховринских. А прогорит дружочек ваш, Лёнчик ему место уступит. И полегчает ему. Теперь понятно?

– Нет, – покачала головой Кира.

– Ну и хорошо. – Мага глянула на Тараса. – Давай погадаю?

Наклонилась, собрала заляпанные кровью карты и протянула Тарасу.

– Вытащи четыре штуки.

Волосы у нее растрепались, прядки падали на лицо. Хоть бери и снимай.

– Не надо, я не верю.

– Во что? В судьбу?

– В гадания.

Мага закатила глаза, вздохнула и повернулась к Кире.

– Ну а ты? Веришь?

Кира сидела на полу, опершись затылком на стену, и смотрела на спящего Лёнчика.

– Вы его сожгли, да? – спросила она почти равнодушно.

– Кого? – уточнила Мага.

– Костика. – Кира закусила губу.

Мага начала перебирать карты длинными пальцами.

– Ну почему мы? Не мы. Раф.

Кира вскинула на нее глаза, но не успела ничего сказать. Южин оттолкнул Тараса и вошел в палату, встал перед Магой, та насмешливо сощурилась – мол, чего тебе?

– Отведи меня к Рафу, – твердо сказал Южин и сжал кулаки.

Тарас заметил, как опасно побелели у него костяшки. Но Мага их не видела, она смахнула с лица волосы и рассмеялась. Смех у нее был низкий, грудной, от него по комнате разошлась горячая волна, почти такая же, как от печки крематория.

– Все там будем, – сказала Мага. – Не спешил бы.

– Отведи меня к Рафу, – повторил Южин. – Я для этого сюда и пришел.

Мага делано округлила глаза.

– Какой суровый. Прямо к Рафу его отвести. Слышишь, Жек?

Тарас спиной почувствовал, как в палату ввалился еще один ховринский и заполнил ее глухой злостью.

– Слышу, – откликнулся он. – Если просит, давай отведем, делов-то.

– Я заплачу, – тут же встрял Южин.

– На фига нам твои деньги теперь? – Жека глянул с искренним удивлением.

– Теперь? – переспросил Южин.

Жека фыркнул, покачал лысой головой. Микки-Маус на его щеке недовольно сморщился.

– Ладно, – решила Мага. – Отведем тебя к Рафу. Но я тебе погадаю сначала. Если карты взял, надо разложить. Мне так цыганская бабушка говорила. – Повела носом, гарью запахло еще сильнее. – Согласен?

– Гадай, – равнодушно кивнул Южин. – А потом веди к Рафу.

– Только тебя? – уточнила Мага, протягивая ему колоду.

Тарас помог Кире подняться на ноги. Она дрожала.

– Только меня, – ответил Южин, отводя от них глаза.

– Ну как скажешь. – Мага улыбнулась. – Тяни четыре карты.

Южин оглянулся на Тараса.

– Снимай, – сказал он.

Тарас молча поднял камеру, не дожидаясь, пока Мага возразит, но та лишь дернула острым плечом. Попав в рамку кадра, она тут же вросла в фон – палата углубилась, тени заиграли на лице Маги, драматично обрамили его. Есть люди, созданные для кино, и Мага была такой. У Тараса даже живот свело от досады, почему такая – и здесь, в пыли и грязи, а не в коротком метре на фестивале?

– Четыре, говоришь? – уточнил Южин, голос у него звенел от напряжения.

Мага кивнула. Вьющаяся прядь упала ей на лицо, и кадр стал законченным. Пока Южин тянулся, выбирая из колоды четыре засаленные карты, Мага смотрела на него, чуть подрагивая смоляными ресницами. Даже мешковатый спортивный костюм, точно мужской, безразмерный и старый, не портил ее. Тарас отстранился, давая ей больше воздуха. Он уже представил себе, как будет отсматривать запись, кадрировать и красить, собирая по отрывкам эту бесконечную ночь. Если всю съемку у них не изымут как вещественное доказательство.

– Ну смотри, – сказала Мага, опускаясь на пол и раскладывая перед собой карты.

Южин послушно сел рядом, они почти соприкасались лбами. Тарас наклонился, захватывая объективом, как тянутся к картам тонкие и сухие пальцы Маги.

– Вот эта карта – прошлое. Вся твоя жизнь до сегодняшней ночи. Показать?

Южин криво ухмыльнулся.

– Там пусто будет. Тупо картонка.

Мага перевернула карту. Катька, возникшая у нее за спиной, включила фонарик и направила его вниз. На карте был нарисован старик в плаще, в руках он держал гнутый посох. Мага постучала по нему пальцем.

– Перевернутый Отшельник.

– И? – нетерпеливо спросил Южин.

– Ты пустой упрямец, дорогой, – задумчиво произнесла Мага. – И не готов познавать простые радости жизни. А говорил, что популярный блогер. Неужели еще и врун?

– Популярность мешает быть пустым упрямцем?

– Напротив, а вруном так и вовсе помогает быть. – Мага покачала головой. – Дальше? Эта карта будет про сейчас.

Южин кивнул.

– Снова перевернутый! – Под рубашкой карты оказался рыцарь на коне и с палкой, покрытой темными листочками. – Младший аркан, рыцарь Жезлов. – Обернулась на Катьку, та фыркнула. – Безрассудство – твое второе имя. А сомнительная авантюра с тобой происходит прямо сейчас.

Тарас сделал еще один шаг в сторону и направил камеру на лицо Южина. Тот прикусил губу и смотрел на карты, словно они говорили ему больше, чем Мага.

– Посмотришь, к чему тебя это приведет?

Южин помедлил – для Маги его молчание было ответом. Она царапнула третью карту и рывком перевернула ее. Дама в темном плаще склонилась над разбросанными у ее ног кубками. Тарас пересчитал их – пять.

– Пятерка кубков, – сказала Мага. – Прямая. Пустые разочарования, скорбь семьи, сожаления от несбывшихся мечтаний и планов, которым, увы, не суждено исполниться. Тебе сегодня не очень везет.

Южин поежился.

– Это я уже понял, но осталась еще одна.

– Уверен? – Мага наклонилась еще ближе. – Там будущее, что тебе грозит. Точно хочешь его узнать?

Южин втянул воздух, а с ним и запах Маги. Тарас тоже чувствовал его – тело, пыль, старое дерево.

– Сама же говорила, если взял карты, надо их разложить, – напомнил Южин.

На миг лицо Маги расслабилось, стало почти беззащитным, но она тут же собралась и расхохоталась, откидываясь назад.

– А ты мне нравишься, Перевернутый Отшельник. Давай посмотрим, что тебя ждет.

Карта шлепнулась об пол, луч фонаря выцепил ее из полутьмы, и желтый ореол вокруг головы человека, перекинутого через ветку дерева, вспыхнул так ярко, что Тарас испугался пересвета.

– Повешенный, – произнесла Мага. – Прямой.

– Ну, все ясно, – с деланым облегчением сказал Южин. – Пойду искать подходящий сук…

– Может, дослушаешь меня? – Мага приподняла бровь, Южин тут же замолчал. – Положение у тебя тупиковое, это так. Но не безвыходное. И судьба подкинет тебе путь, только сложный и неожиданный. Возможно, ты сам загнал себя на ветку. Или другие постарались. Но иногда, чтобы выбраться из тупика, нужно шагнуть в сторону.

– Например, с Края? – тихо спросил Южин.

Лицо у него осунулось, глаза впали. Теперь стало видно, насколько устал он бродить впотьмах.

Тарас осторожно перевел камеру на Магу, та, напротив, лишь похорошела – на скулах выступил румянец, хищность взгляда стала зримой и притягательной.

– Если не боишься сгореть, то можешь попробовать.

– А есть варианты?

Мага пожала плечами:

– Всегда есть варианты. Кто-то сгорает и возвращается. Да, Лёнчик? – Но мальчик продолжал спать, подсунув под щеку кулак. – А кого-то находят к утру с переломанными ногами.

Южин застыл, только жилы на шее у него напряглись, потом посмотрел на Тараса через объектив.

– Выключай, – сказал он и поднялся на ноги, а Мага осталась сидеть.

– Фрагмент будет, закачаешься. – Тарас аккуратно завинтил крышечку, обернулся на Киру. – Откадрируем немножко и контраста придадим…

Киры в палате не было.

Тарас швырнул себя через порожек палаты, не чувствуя ни обмякшего тела, ни бьющейся о грудь камеры. Фонарика в руках не оказалось. Тарас положил его на пол, чтобы удобнее было снимать. А теперь тьма окружила, залила глаза, ватой забилась в уши, хлынула в рот.

– Кира! – захлебываясь тишиной, позвал Тарас.

Получилось жалобно, просяще, словно она просто отошла и спряталась за углом, а теперь услышит и сжалится. Выйдет к нему. Но внутри зрела ледяная уверенность – не отошла, не спряталась, не выйдет. Если кто и прячется за углом, так сторож, им заняты все углы, для Киры места не осталось.

– Потерял чего? – лениво окликнул его Жека, появляясь из темноты. – Подружку свою?

Тарас шагнул к Жеке, на ходу пряча камеру в рюкзак.

– Небось поссать отошла, вернется сейчас. Ну или хочешь, пойдем поищем ее, а? Я б позырил…

Тарас целился ему в скулу, но кулак оказался слишком тяжелым, сил хватило, чтобы вцепиться в куртку Жеки и подтащить его к себе.

– Где она? – Ярость затмевала страх.

– Да я откуда знаю? – Жека не испугался, в его обкуренных глазах с огромными зрачками плескалось одно только тупое равнодушие. – Отпусти, слышь?

– Где, – Тарас тряхнул его посильнее, – она?

– Руки убрал, – процедил Жека, извернулся и сбросил с себя Тараса, но не отступил, а подался к нему еще ближе.

Пахнуло лежалой псиной, как от дохлой собаки на третьем этаже.

– Прогуляться пошла твоя подружка, ясно?

– Куда? – Перехваченное горло свело судорогой, Тарас сглотнул, но слюна встала комом. – Куда она пошла?

Жека осклабился, оголяя зубы – между передними оказалась щербинка, а Микки-Маус на его щеке сморщился и стал похож не на мультяшную мышь, а на самую обычную крысу.

– Собачек пошла кормить. – И легонько толкнул Тараса в грудь.

Тот пошатнулся, почти упал. Страх раздробился в крошку, как лед в блендере, и невозможно было выбраться из его вязкой жижи. Собаки остались на третьем, с ними и Полкан. Бомжи, разыскивающие их у Края, спустились туда по соседней лестнице. Кира вышла из палаты, ослепла от темноты, испугалась Жеку, бросилась по коридору и заплутала. Каков шанс перехватить ее до того, как лысый калека и патлатый краб уведут ее своими путями к Полкану? Или Рафу. Или просто в дальнюю комнатку, откуда не будет слышен ее крик.

Тарас обогнул лыбящегося Жеку и побежал через приемный зал. Он ненавидел бегать, ноги обмякли и заплетались, во рту пересохло до скрипа.

«В армии тебя всему научат, – говорил отец. – Еще бегать полюбишь. Я как дембельнулся, три года спортсменом был».

«А потом?» – спрашивал Тарас, поглядывая на отцовский живот.

«А потом маму твою встретил, – хохотал отец и переключал телик с новостей на спортивный канал. – Но бегать до сих пор люблю. Просто не бегаю».

Тарас перепрыгнул через поваленную арматуру, выскочившую ему под ноги из темноты, в правом боку начало колоть, под левой лопаткой занимался жгучий огонь. Тарас не чувствовал ни рези, ни жжения. Он чувствовал страх, а кроме страха еще пекло губы, помнящие, как слабо дрожала под ними напряженная шея Киры, как покрывалась мурашками ямочка между ее ключицами. Под ногами хрустело – то ли кирпичная крошка, то ли яичная скорлупа. Тарас больше не думал, откуда она здесь взялась, просто наступал подошвой кроссовки и бежал дальше.

– Если я ее найду, – бормотал он, хватая воздух ртом, – то сам пойду в армию. Если с ней все хорошо. То сам пойду в армию. Если мы отсюда выберемся. То сам пойду в армию. Если… то… сам…

ЮЖИН

Тарас выскочил из палаты так стремительно, что Южин не успел проследить его движение. И причину понял не сразу.

– Подожди меня! – крикнул он, но было поздно.

В общем зале зашумело, там топтались, сталкиваясь телами, Южин двинулся было на помощь, но Мага остановила его движением руки, и он послушался.

– Ничего Жека ему не сделает. Громила ваш вообще не его забота, – и лениво зевнула, оголяя белые зубы.

Южин потратил на подобные так много сил и денег, что вспоминать было тошно. А Мага, прозябающая на мусорке, хвасталась ими с равнодушием. Южин отметил это и сам себе удивился. Столько вместилось в эту ночь. Все эти шорохи, все эти люди. Тень, следующая за ними по пятам. Южин сам не заметил, как начал называть ее сторожем, и перестал дергаться каждый раз, когда она выглядывала из-за двери пустого кабинета, чтобы проводить их пристальным взглядом. Костик оказался страшнее. Из-за него, послушно шагнувшего за Край, по телу разливалась тошнотворная слабость. Южин старался просто не думать. И о Рафе тоже. Нужно было уходить. Сматываться к чертям собачьим. И звонить спасателям.

– Мне надо идти с ним, – соврал Южин, когда в зале поутихло.

Мага смерила его насмешливым взглядом, расстегнула куртку и набросила на Лёнчика, тот сонно пробормотал что-то про гвоздь в голове у гостя и затих.

– Зачем? – спросила Мага, возвращаясь к Южину. – Ты же не хотел брать их к Рафу. Пускай идут своим путем. А ты пойдешь нашим.

От лихорадочного блеска в ее смоляных глазах становилось тяжело дышать. Хотелось убежать подальше. Или оказаться совсем близко. Настолько, чтобы блеск этот помутнел, налился интересом, возбуждением даже, таким, чтобы Мага перестала ядовито скалиться, а потянулась к нему, облизнула губы. Его, а не свои.

– Чего молчишь, Повешенный Отшельник? – насмешливо окликнула его Мага, и Южин отвел глаза.

Под безразмерной курткой у нее оказался тонкий спортивный топ. Лямки врезались в плечи, Мага отодвинула их, на коже остались красные рубцы. Смотреть на них было нельзя, слишком неуместно начинало сводить низ живота.

– Мы пришли вместе, – вернулся Южин к главному. – И уйдем отсюда тоже вместе.

Мага втянула воздух, ноздри у нее хищно расширились, будто она принюхивалась перед охотой.

– Знаешь такую песенку: приходим вместе, а уходим по од-но-му? – протянула она.

Но Южин решил не слушать. Фонарик остался на полу у Лёнчика, нужно было вернуться за ним, но оборачиваться на Магу было страшно. Лучше в кромешную темноту, чем снова пересечься с ней взглядами.

– Далеко собрался? – бросила она ему в спину.

Южин дернул плечом, но из темноты проступил Жека. Он жевал спичку, а в руках у него похрустывал коробок. Жека ничего не сказал, но вид у него был красноречивый. Южин вернулся в палату. Она стала еще меньше – стены сдвинулись, опустился потолок.

– У нас уговор, – напомнила Мага. – Я тебе гадаю, а потом ты идешь с нами к Рафу.

Южин вдохнул поглубже, прогоняя паническую атаку, назревавшую где-то в районе солнечного сплетения.

– Не так, – поправил он, добавляя в голос иронии, но получилось жалобно. – Уговор был, что я разрешаю себе погадать, а за это ты ведешь меня к Рафу. Так вот. Я снимаю с тебя это обязательство. – Повернулся к Жеке: – Пропусти.

Жека не ответил, но пошевелил плечами, разминая их. Запал решимости в Южине испарился.

– Вы меня удерживаете? – уточнил он, прикидывая, сколько денег у него осталось в кармане. – Если нет, то мне нужно догнать друга. Прямо сейчас.

– Друга? – расхохоталась Мага и оборвала смех на самой верхней ноте.

Стало совсем жутко. До липких ладоней. Ими Южин полез в карман и достал кошелек. Насчитал двадцать четыре тысячи. С мелочью.

– Столько хватит?

Мага даже не взглянула на протянутые купюры.

– Если мы сейчас догоним верзилу и спросим его, считает ли он тебя другом, что верзила ответит? А девица его? Как думаешь?

Южин не ответил. Рука с деньгами унизительно повисла в воздухе. Южин засунул их в кошелек и спрятал в карман.

– И почему девчонка так смотрела на тебя, а? – не унималась Мага, обхватив себя за острые локти.

– Как?

Мага сощурилась, подыскивая слова.

– С отвращением. Даже Лёнчик, в слюне и соплях, у нее вызвал сочувствие – вон как она с ним возилась. А ты отвращение. Почему?

Южин и сам удивился, как больно по нему ударил ее ответ. На Киру ему было плевать. Может, не так яростно, как он делал вид, но плевать. А вот причину ее отвращения стоило держать подальше, не трогать ее, как гнилой зуб, не думать о ней, пока не выберешься наружу. Но на гнилье у Маги точно был особый нюх.

– Это я его столкнул, – ответил Южин, будто корочку содрал с воспаленной раны.

– Кого? Костика?

Южин кивнул, и в горле засвербело. Мага глянула через его плечо на Жеку, его присутствие сужало комнату все сильнее.

– Вот ты дурак, – почему-то весело сказала Мага, даже глаза у нее посветлели. – Ты тут вообще ни при чем. Костик давно хотел попробовать, но не решался. Вдруг – фьють, – она вытянула губы и присвистнула, – прогоришь – и как не бывало. А тут решился. Вас привел. У Костика сегодня особенная ночь. Так что не забивай себе голову. – Она откинула с лица растрепавшиеся волосы. – Ладно, пойдем.

В углу застонал Лёнчик, причмокнул и снова начал сопеть.

– А он? – спросил Южин.

– А что он? – Мага глянула на мальчика через плечо, подумала и стянула с него куртку. – До утра уже не проснется.

– Не замерзнет? – От стен в комнате расходилась влажная стынь.

Мага прикусила губу и посмотрела на Южина как на последнего идиота.

– Такие, как Лёнчик, умирают в младенчестве, а потом никакой насморк их не берет.

И пошла к Жеке, будто это хоть что-нибудь объясняло. Южину оставалось поднять с пола фонарик и последовать за ними, разгоняя темноту бледным от подсевших батареек лучом.

– Выключи, – из голоса Маги исчезла всякая теплота.

Южин пропустил ее слова мимо ушей. В голове у него суетливо складывался план побега. Дойти с Магой до лестницы, посмотреть, куда они поведут его дальше. Если вниз, то спуститься на первый этаж, а там дать деру. Если вверх, то незаметно сунуть Жеке денег – уж он-то не откажется, и пускай тот думает, как уломать Магу. Может, с лестницы ее спустит. Или поделится деньгами. Или просто оторвет ее от пола и будет держать, пока Южин не смотается.

– Выключи. – Мага остановилась. – Прямо сейчас.

Южин отвел руку с фонарем, покачал головой, мол, нет, будем идти со светом. Луч падал на лицо Маги, и оно искажалось тенями.

– Выключи.

Фонарик в руках у Южина нагрелся, внутри у него щелкнуло, и лампочка потухла.

– Хорошо, – удовлетворенно кивнула Мага.

Южин отбросил бесполезный фонарик в сторону.

– Хренов китайский ширпотреб.

Он и не запомнил, сколько хлама было раскидано по полу – бетонные плиты, останки каких-то стульев, колченогие держатели для капельниц. Всего этого раньше не было. И быть не могло. Откуда в пустой заброшке, из которой только стены и не вынесли еще, опрокинутая набок хирургическая каталка? Южин подошел ближе. Колесики у каталки медленно крутились. И поскрипывали тихонько. Южин сморгнул. Колесики затормозили, скрипнули громче и начали крутиться в другую сторону.

– Это что?.. – спросил он Магу, возникшую у него за плечом.

– Не отставай, – так же холодно ответила она, увлекая его за собой.

Ладонь у нее была теплая и сухая, а пальцы ледяные и влажные, как бывает только у до смерти перепуганных людей. До лестницы они шли куда дольше, чем пробирались тут с Тарасом и Кирой. Южин позволил Маге вести себя, полностью доверившись ее чутью. Она обходила препятствия с легкостью. Кроме глаз у нее точно были другие органы чувств, недоступные Южину. Эхолокация, спрятанная в аккуратных ушках. Инфракрасное зрение, помещенное в глаза с расширенными зрачками.

– Под ноги смотри, – буркнула Мага, когда Южин в очередной раз споткнулся о кирпич на полу.

– Все равно ничего не видно.

Южин сжал ее ладонь сильнее, Мага расслабила руку и тут же сжала в ответ. В этом прикосновении было куда больше жизни, чем во всей заброшке кругом. Убегать от Маги расхотелось. А спросить ее телефон стало казаться хорошей идеей. Если у Маги есть телефон. И если они все-таки выберутся наружу. Пока Южин прокручивал в голове формулировки – от «нам нужно будет доснять материал, я с тобой свяжусь» до «ты очень мне помогла, я бы хотел тебя поблагодарить, давай сходим куда-нибудь», Мага вывела его к лестнице.

– Хоть глаз выколи, – недовольно пробурчал Жека и облокотился на шаткие перила.

– Рано еще, – перебила его Мага.

Она уже отпустила руку Южина, а теперь задумчиво потерла ладонь.

– Сколько времени?

Южин помотал запястьем, часы вспыхнули.

– Начало третьего.

Мага повернулась к Жеке.

– Рано, понял? И не нагнетай.

– Я не нагнетаю, – откликнулся тот, сплюнул в провал лестницы, слюна полетела вниз.

Южин услышал шлепок и вздрогнул.

– Ничего не будет. – Мага вздернула подбородок. – Это же Костик. Прогорит, и все. – Толкнула Жеку в бок. – Пойдем, чего тупишь?

– Отвали. – Жека плюнул еще раз.

Южин отступил от них на одну ступеньку вниз.

– Куда собрался? – спросила его Мага. – Без нас ты наружу не выберешься. А мы тебя туда и не поведем.

В темноте было не разобрать, насмешничает она или угрожает. Южин застыл, не зная, что ответить. Потом вдохнул поглубже и отчеканил:

– Как. Же. Вы. Меня. Достали.

Жека подался вперед. Он был тощий, но жилистый. Южин так и увидел, как татуированные руки Жеки перехватывают его поперек туловища и сталкивают вниз через перила, прямо туда, где уже приземлились плевки. И последним, что Южин увидит до перелома позвоночника, будет скорчившийся Микки-Маус на щеке у Жеки.

– Задолбали нести всю это хрень. – Южин вложил в голос остатки смелости.

Мага закаменела лицом, но не бросилась на него. Этого хватило, чтобы Южин шагнул на еще одну ступеньку вниз.

– Стой, – прошептала Мага.

Жаркая ладонь с ледяными пальцами опустилась Южину на плечо. Мага дрожала всем телом. Крупный озноб заколотил ее так, что щелкали зубы. Их лица оказались рядом, и Южин машинально удивился: что она забыла здесь, такая невыносимо грозная издалека и беззащитная в своем южном контрасте белой кожи и темных волос?

– Ты красивая, – так же машинально сказал Южин, потому что это было правдой.

Сведенные брови Маги на секунду расслабились, она почти улыбнулась, но стены вздрогнули, по лестнице пронеслась знакомая вибрация. Раз, другой, нарастая и переходя в оглушающий гул.

Южин покачнулся, а вместе с ним и Мага. Он упал бы, но ее сильные руки пихнули его в сторону, а сама она завалилась набок, на перила. Те переломились и посыпались вниз, к плевкам Жеки и дальше, разнося на своем пути остатки лестничных ограждений. Южин успел схватить Магу за капюшон куртки, потянул на себя, и они оба ударились о вибрирующую стену.

Шум оглушал, низкий, как бывает в клубах, если стоять в соседнем помещении от основного зала, где грохочет тяжелый дабстеп. Вибрация отдавалась в теле. Южин прижал к себе Магу, та обмякла в его руках, но смотрела в темноту – туда, где Жека медленно отступал по лестнице вверх.

– Стой! Не будет, ничего не будет! – просяще закричала Мага, но гул ее заглушил. – Не бросай! Нет!

Южин обнял ее крепче, она уже плакала. Слезы стекали по ее щекам на руки Южина, и через раскатистый грохот и темноту к нему пробилось неуместное понимание: он давно не был так близок с человеком, который бы его по-настоящему привлекал. И телом, и тем, что в этом теле заключено.

– Надо уходить! – прокричал Южин на ухо Маге. – Тут сейчас все рухнет!

Мага вывернулась из его рук, утерла лицо ладонями. Южин почти не видел ее, он дернул рукой, пробуждая часы. Слабой подсветки хватило, чтобы разглядеть глаза Маги, потемневшие от слез. Зрачки расползлись по радужке, а теперь заполняли и белки. Южин протянул Маге ладонь – схватиться друг за друга и побежать вниз. Пускай тут рушится все, что еще стоит. А они возьмут такси и поедут. К Южину домой, например.

– Пойдем, – еще раз позвал Южин.

Но Мага только покачала головой. Из растрепанного пучка выбились волосы. Когда она выгнулась, выламывая руки из суставов, Южин отстраненно подумал: как бабочка из кокона, и только потом испугался.

– Кр-р-рай, – прохрипела Мага, склонила голову, посмотрела сквозь Южина, тот отступил вниз. – Кр-р-рай чудес-с-с…

Рухнула на пол, оперлась на вывернутые руки и приподнялась. Каждый сустав ее тела изгибался не-правильно, пугающе остро. Мага подтащила к себе обездвиженные ноги, вскрикнула и выпрямила левую вверх. Ботинок слетел с ее ступни, покатился по лестнице, и это вырвало Южина из ступора.

Гул не стихал, за стеной что-то падало и звенело. Вибрация расходилась глубокими волнами, сотрясая все здание. Южин схватился за остатки перил, но те обломились и посыпались вниз. А Мага все скрипела зубами и тянула левый носок вверх, пока вывернутые пальцы рук, на которые она опиралась, приподнимая остальное тело, вгрызались в бетон.

Южин сделал еще один шаг вниз, запнулся о ботинок Маги. Та замерла, втянула воздух, поводя носом, как зверь, и наконец вспомнила, что на лестнице есть кто-то еще, кроме нее самой, запутавшейся в конечностях. Встряхнула головой. Тяжелый пучок поддался. На секунду воцарилась тишина, и Южин услышал, как волосы Маги с шорохом опадают на пол.

– Кр-р-рай чудес-с-с… – Хрип пронесся по лестнице, ему тут же ответила новая волна грохота за стеной. – Остался здесь. И тут исчез.

Мага говорила, поводя челюстью, словно ей мешали зубы. Изогнув позвоночник, она оперлась на ступни и ладони, потом поднялась на носочки и кончики пальцев. Южин не мог пошевелиться. Его сковал гул, и страх, и нелепая мысль: на школьной физре такую позу называли «мостик», девчонки сдавали ее нормативом вместо подтягиваний на турнике. Только в спортивном зале никто не покачивался так, ломано поджимая то руку, то ногу, не выгибал шею, запрокидывая голову, чтобы горло набухало, как птичий зоб.

– Мага! – беззвучно позвал Южин, надеясь, что она все еще там, внутри скрюченного судорогой тела.

Она замерла, переставая ломать себя. Опустилась с носочков на стопы, подалась вперед и вдруг резко выпрямилась, развернув позвоночник, автоматом получив норматив по ломке в особо извращенной форме.

– Ты как? – облегченно спросил Южин, снова потряс часами, протянул к ней руку.

В слабом свете блеснули абсолютно черные глаза. Таких не бывает у людей. Ни у кого таких не бывает. Не глаза, а матовые провалы. А куда – неизвестно и точно не стоит узнавать.

– Беги, – одними губами сказала Мага.

И Южин побежал. Скатился с лестницы – в правой щиколотке что-то надсадно хрустнуло, боль вгрызлась в сустав. Южин вскрикнул, но не остановился. Лестница за его спиной подрагивала от стихающей вибрации, а по ней неслась Мага. Лучше пусть в щиколотку впивается боль от вывиха, чем ее идеальные зубы.

Ступени пружинили под ногами. Южин перепрыгивал то через две, то через три. Мага дышала ему в спину, тянула к нему когтистые лапы, уже не совсем человек и точно не девушка, от которой жарко сводило в животе десять минут назад. От нее даже пахнуть стало иначе – животно, остро, хищно. Южин хватал воздух ртом и проталкивал его в легкие. Мага рычала, отставая на половину пролета.

Лестница вздрогнула, будто ее толкнули в бок гигантским пальцем. Южин почувствовал, как порыв жаркого сухого воздуха сбивает его с ног. В основании больницы скрежетало и падало. Южин поднялся на четвереньки, подтянул тело в темноту этажа. Мага кубарем скатилась по ступеням. Секунду они смотрели друг на друга. Оглушенный падением Южин и Мага, по виску которой медленно стекал ручеек крови. Всего секунду, а потом она запрокинула голову, будто в ее шее не были предусмотрены позвонки, зарычала и поползла к нему.

– Кр-р-рай чудес-с-с, – неразборчиво бормотала Мага. – Зашел… Исчез.

Южин окаменел. Судорога выкручивала пальцы Маги, и она подтягивала все остальное тело, цепляясь за бетон, а кровавые ошметки сорванных ногтей разлетались по сторонам. На лестнице затихло. Южин очнулся, когда Мага подползла совсем близко. Она тяжело дышала, в груди у нее клокотало и булькало. Южин все не мог сообразить, какая химия может так пугающе ломать.

– Тебе нужно к врачу, – хотел сказать он, но язык прилип к небу, получился только неразборчивый хрип.

Мага услышала, слепо подалась на голос. Через завесу волос почти не было видно ее лица, но оскал – безумный и яростный – выдавали зубы.

– Зашел, – просипела Мага. – Исчез.

Рванула к Южину, придавила его к полу неожиданно тяжелым телом и вцепилась зубами в щеку. Боли Южин не почувствовал, только отвращение. Он закричал, оттолкнул Магу от себя, вскочил на ноги и побежал не разбирая дороги. Ее и не было.

В голове билось: что за этаж, наверное, четвертый, есть ли боковая лестница, должна быть, но где, надо пробежать по коридору до конца, там другой спуск, по нему, по нему, почему так больно, щека, да, щека, укусила, сука, наверное, заразная, вичевая, наверное, сука, больно, не думать, бежать.

Стены дрожали в такт мыслям Южина. Паника прорывалась через темноту, проникала даже в кости, заставляя их мелко вибрировать. Быстрее. Быстрее. Еще быстрее. Мага бежала следом, но отставала. Южин слышал, как замедляются и стихают ее шаги. Выдохлась, тварь. Дай только выбраться. Засужу. Нет, задушу. Сука.

Подвернутая нога пульсировала болью, в укушенной щеке занимался жар. Такой же, как тот, что сбил Южина с ног на лестнице. Адреналин, выброшенный в кровь, стихал, а на его место приходила тяжелая усталость. Южин огляделся. Между полом и поваленной балкой сгустилась плотная темнота, в ней методично раскручивалось и хрустело, хрустело и потрескивало, шуршало и скрежетало, будто жесткой метлой по сухому асфальту. Южин оперся рукой о стену, та оказалась склизкой. Надавил сильнее, под ладонью лопнуло и растеклось. Запахло клопами и прелым мусором. Южин отскочил в сторону, выхватил телефон. От заряда батареи оставалось двадцать три процента. Экран ушел в режим энергосбережения и светился слабо. Но ползающих по стене слизней Южин разглядел. Тошнота скрутила желудок, спазм поднялся к горлу. Крупный слизняк с надутой желейной спинкой прополз по стене на уровне глаз Южина, остановился, наткнувшись на свет от экрана, пощупал его отростком на голове. И деловито пополз вдоль. За ним оставался липкий, поблескивающий след.

Южин отшатнулся. Вытер руку о штанину. Спрятал телефон. Постоял немного, пытаясь унять рвотные спазмы. В дальнем углу зала, через который Южин проскочил не останавливаясь, громыхнуло.

– Кр-р-рай, – рычала Мага, шумно втягивала воздух, силилась унюхать в темноте чужого, испуганного, вымазанного гнилью.

Южин поднес испачканную руку к носу – пахло отвратительно. Он зачерпнул со стены еще слизи и провел ладонью по лицу. Потом еще. И по волосам, и по шее. Потерся об стену спиной, животом. Вымазался, задыхаясь от вони, она перебивала и парфюм, и пот. От нее хотелось блевать, но страх отступил. В кромешной темноте Южин потерял последний отличительный признак. Скрежетание под балкой притихло, оттуда теперь слабо посапывали, принюхиваясь. От Южина теперь несло так же, как от любого угла в ХЗБ. Достаточно, чтобы спрятаться от Маги.

Но она продолжала пробираться вслепую. Южин слышал, как хрустит под ее ногами кирпичная крошка. Все ближе и ближе. Стараясь не шуметь, Южин двинулся вперед. Этаж не мог быть бесконечным. Он должен был закончиться выходом на боковую лестницу. Должен был. Но чем дальше пробирался Южин, тем меньше верил в это. Шаги Маги приближались – она то срывалась на бег, то затихала, и Южин тоже замирал, чтобы не выдать себя, только сердце в нем бухало так громко, что Мага тут же начинала идти прямо к нему, приманенная этим стуком.

Выхода на лестницу не было. Южин шарил руками в темноте, трогал стены, слизняки расползались от него, оставляя за собой гниль и жижу. Иногда Южин нащупывал двери, но те были заперты. Он тянул их на себя, толкал – ничего. Только слизняки и Мага, бормочущая без конца: кр-р-рай, кр-р-рай, кр-р-рай. Это карканье отупляло. Ему хотелось подчиняться.

– Край, говоришь, – беззвучно шептал Южин, упираясь плечом в запертую дверь. – Край, ну, пойдем на Край. Только заткнись. Заткнись. Заткнись.

Укушенную щеку, сдобренную гнилью от слизняков, дергало. «Воспаление», – понял Южин. Заражение даже. Жар. От него так давило на грудь. От него так хотелось пить и плакать. И домой от него хотелось. К маме. Лечь на диван, лицом в ее колени, и лежать, пока она перебирает волосы и гладит его по голове. Никогда так не делал, а тут захотелось. Домой. К маме.

– Слава, – позвали его из темноты. – Слава, иди сюда! Иди скорей!

Он знал, что мамы тут нет. Нечего ей делать в заброшке. Знал. Но она звала.

– Слава, иди, ты болеешь, дай я потрогаю лоб, – говорила ее голосом темнота.

Или не ее. Южин не мог понять. И поверить не мог. Но темнота звала, настойчиво, обиженно даже.

– Чего же ты не идешь? Иди скорее. Слава!

Это Мага, билось в нем. Сумасшедшая кусачая тварь. Наркоманка поехавшая. «Но откуда она знает имя?» – начал спорить он сам с собой. Не может его знать. Нет. Это мама. Надо идти.

Южин отпустил ручку двери, обтер ладони о штаны, чтобы не запачкать маму, и шагнул в темноту, откуда его так настойчиво звали. И только в щеке разливался воспаленный жар. И слезы подступали к горлу. Не ходи – в последний раз пронеслось в голове, но он отмахнулся.

– Не ходи, – услышал Южин за спиной, обернулся рывком.

Запертая дверь, в которую он так отчаянно бился, приоткрылась.

– Не ходи, она тебя сожрет, – донеслось оттуда.

Из щели просунулась чья-то рука.

– Слава! – истерично вскрикнула мама, но Южин уже понял, что это не она.

Он сжал протянутую ладонь – холодная и влажная, как все вокруг, – и послушно протиснулся в комнату, дверь тут же захлопнулась. Мягко щелкнул замок. Перед Южиным стоял мальчик лет пятнадцати. Невысокий, щуплый. Южин присмотрелся. Лица было не разглядеть, только крупную родинку над верхней губой. Узнавание хлестнуло по Южину, но он тут же отогнал его. Нет, просто похож. В темноте смазываются черты, остается только силуэт, а воображение само дорисовывает детали. Родинку с фотографии Краюшкина, например.

– Мне надо выбраться, – выпалил Южин, но мальчик приложил палец к губам.

В коридоре заскрипело, потом бухнуло, и на дверь посыпался град ударов.

– Открой, открой, открой! – визжала Мага, обрушиваясь всем телом. – Слышишь меня, открой!

Мальчик вцепился в Южина и потащил его в угол. Там были свалены в кучу железные койки без матрасов. Мальчик поднырнул в самую гущу, дернул на себя руку Южина и пополз через переплетение ржавых пружин и поломанных ножек. Южин заслонил лицо свободным локтем, протиснулся между отломанным подлокотником инвалидной коляски и длинной подставкой для лангетов, прислоненной к стене. Внутри непроходимых залежей металлолома оказалась полость – узкий промежуток, в котором если и мог поместиться кто-то, то только щуплый подросток. Но мальчик пропустил Южина вперед, уступая ему место. Мага все билась в дверь, но уже не звала никого и ничего не требовала, она просто выла. От ее воплей разрывалась голова.

Южин присел на корточки. Он все заслужил. И прокушенную щеку, и Магу, жаждующую его разорвать, и даже острую пружину, впившуюся в бедро. Если Мага была вичевая, то пружина точно хранила в себе запас столбняка. И это Южин тоже заслужил. Он закусил губу, чтобы не разреветься.

Холодная ладонь опустилась ему на лицо. Южин открыл глаза, но не отстранился. Он старался не дышать, чтобы не выдать себя. Мальчик тоже не издавал ни звука. Южину показалось, что даже футболка на его узкой груди не поднимается при вдохе. Мальчик убрал руку с лица Южина, задумчиво потер родинку и выбрался из ржавого завала.

Скрипнула дверь. Мага наконец заткнулась. Тишина зазвенела в ушах, через этот звон трудно было разобрать шепот, доносившийся из коридора.

– Отдай мне его, – просяще ныла Мага. – Отдай. Я его вела. Отдай.

– Отстань, – сказал мальчик. – Нет здесь никого.

– Ну отдай, мне нужен этот, я же почти… почти привела его. Отдай.

– Я сказал, никого здесь нет. Уходи.

Мага заскулила. Южин окаменел, вслушиваясь, как удаляются ее шаги. Медленно и тяжело. Нехотя, но послушно. А когда все стихло, Южин понял, что в комнате, кроме него, больше никого не осталось. Даже сторожа. Ни-ко-го.

Он посидел еще немного, упершись лбом в колени. Южин знал, что Мага не вернется, и упивался этой уверенностью. Обошлось. Значит, он еще выберется. Еще спасется. И остальных отыщет. Если безымянный мальчик спас Южина, то теперь надо спасти и Тараса с Кирой. Куда бы они ни ушли, без него им наружу не выбраться. Южин улыбнулся этим мыслям. Надо же, убежал от сумасшедшей девки и сразу в герои заделался. Может, за этим сюда и ходил Дэн? За возможностью почувствовать себя героем, пусть весь остальной мир и делает тебя исключительно неудачником.

Смех распирал грудь. Щекотал в носу. Слезы сами собой потекли из глаз. Южин заворочался в пружинах, пополз к выходу, но только расцарапал руки. Еще рывок – тонкая ножка светильника, опрокинутого плафоном вниз, впилась ему в ногу. Южин почувствовал, как под штаниной стало горячо и влажно. Липкий от слизи и крови, он вывалился из железной кучи и остался лежать, тяжело дыша. А когда приподнялся на локтях, по коридору уже цокали когти. В нос ударил острый запах псины. И курева.

«Полкан», – понял Южин. Бежать сил не было. Он вытащил из кармана телефон, включил фронтальную камеру.

С экрана на него смотрел какой-то страшный парень – грязный, исцарапанный, высохший весь. В нем не осталось ничего знакомого. А уж свое лицо Южин как следует изучил. Но сморщился парень так же, как Южин. И рот у него скривило точно так же. И даже глаза у него были заплаканные. Парень на экране затравленно щурился, потом втянул в себя воздух и зашептал на выдохе.

– Меня зовут Вячеслав Южин, я блогер и пришел в Ховринскую заброшенную больницу со съемочной командой, чтобы снять документальный фильм. Сюда нас привел проводник Костя, я познакомился с ним на тематическом форуме. Он пообещал мне показать ХЗБ изнутри. Костя упал в шахту лифта. Мы не смогли его спасти. – Тут парень сбился и всхлипнул. – Мы с командой разделились. А теперь меня пытаются убить местные. Они называют себя ховринские. На меня напала девушка. Мага. Она укусила меня.

Парень повернулся к камере щекой. Через слой грязи были видны налитые кровью следы зубов.

– Я смог отбиться, но сейчас меня ищет местный бомж. У него есть собаки. Я думаю, все было спланировано. Меня специально заманили сюда. Здесь уже погиб мой старший брат. Но им мало. Им нужен я. – Парень тяжело сглотнул, посмотрел за камеру, туда, где все громче был слышен собачий скулеж. – Мне очень страшно, – признал он, с трудом фокусируя взгляд, и замолчал.

Южин выключил камеру, отшвырнул от себя телефон и прижался лицом к полу. Парень на экране исчез. Южин не чувствовал его собой. И пока собаки скулили, обнюхивая все углы, думал, на кого же так сильно он был похож.

«На отца», – наконец понял Южин. На их с Дэном папу.

5. На краю Края

КИРА

Терпеть было невозможно. В тесной палате не осталось воздуха. Только чужое дыхание, чужой запах и гарь, доносящаяся из общего зала. Мага метала на пол карты, перед ней застыл Южин, в его глазах отражался луч фонаря, брошенного на пол. Тарас топтался над ними, искал кадр. Все как обычно. Ничего нового. Работать работу, ради которой они сюда и пришли. И никакого Костика, никакой порезанной ладони чертовой Маги, никакого Лёнчика, оставленного в углу. Никаких поцелуев на ночном ветру. И пусть Костик, шагнувший за Край, стер всякую важность случившегося на крыше, мир, не сдвинувшийся ни на сантиметр от их близости, бесил сильнее всего.

«Я сейчас закричу», – поняла Кира и сцепила зубы, чтобы не испортить Тарасу кадр.

От этого стало совсем уж невыносимо. Работать работу. Вбивать гвоздь, чтобы гость не ушел. Стишок Лёнчика ввинчивался в воспаленный мозг.

У меня сидит гость. Кира, как была на четвереньках, поползла к выходу. В голове у него гвоздь.

Перевалилась через порог, почти упала, но кто-то подал ей руку. Это я его забил. Кира оперлась на протянутую ладонь. Чтобы гость не уходил.

– Уже уходишь? – Жека смотрел на нее, а Кира смотрела только на Микки-Мауса.

Тот упирался тонкой лапкой в бок. Во второй держал пилу. Смотрел с ехидной улыбочкой. Кира пробормотала что-то невнятное. В голове у него гвоздь.

– Толчок у нас в любом углу, если тебе приспичило, – добродушно разрешил Жека и вернулся в палату, где Мага предвещала Южину тяготы и лишения в казенном доме.

В темноте Кира окончательно потерялась. Вниз. Туда, где заканчивается шахта лифта. Где-то же она заканчивается. Ровно на восемь этажей ниже места, откуда в нее шагнул Костик. Бетонный колодец должен оборваться дном. И что лежит там сейчас, то и нужно увидеть. Тело. Или горячий прах. Или ничего, только смятые пивные банки и битое стекло. Костик точно был. И точно упал. Если остальным легче делать вид, что это не так, то ее, Киру, это больше не касается.

– У меня сидит гость, – пробормотала она, пробираясь через зал, а тот прямо под ее ногами заполнялся неясными очертаниями предметов. – У него в голове гвоздь.

Кира ощупала перевернутый письменный стол – ветхое дерево, поломанные ножки, отошла от него на два шага, резко обернулась. Не исчез. Зато сбоку появилась железная стремянка с ведром на верхней перекладине. Кира встала на носочки, пощупала гнутую ручку. Опустилась, вытерла руки о толстовку. В кармане что-то звякнуло.

– Это я его забил. Чтобы гость не уходил.

Идти с гвоздем, зажатым в кулаке, было спокойнее, чем без него. Кира и не помнила, как подняла его с пола и засунула в карман. Вот гвоздь лежит далеко, не дотянешься. А вот он уже рядом – наклонись и возьми. И только узкая полоска тени мелькнула от стены и обратно. Кира кивнула сторожу и засунула гвоздь в карман. Баллончик ухнул вниз вместе с Костиком. Ржавый гвоздь пришелся кстати. А теперь Кира рассекала собой темноту, а та срасталась у нее за спиной с чуть слышным шипением. С гвоздем в руке этот звук был почти не страшным. Ноги сами вынесли Киру на лестницу. Гарь клубилась над ступенями.

– Бомжи, – успокоила себя Кира, не замечая, что говорит вслух. – Нету там крематория. Просто бездомные греются.

Тряпки жгут, тянут руки к огню. Гадко и грустно, но не страшно. Кира опустилась на одну ступень, потом на другую. Прислушалась. Ничего. Может, только легкий гул от стен. Можно спускаться. Вместе с гарью там собиралась и темнота.

– Просто света нет, – напомнила себе Кира. – Главное, не споткнуться.

Ступени крошились под ногами. Кира то считала их, то сбивалась со счета, замолкала, но тут же принималась считать заново. От темноты еще можно было отмахнуться ржавым гвоздем, а вот тишина гудела в стенах достаточно громко, чтобы признать: этот звук расходился сразу отовсюду, заполнял лестничные проемы и становился все громче. С каждой новой ступенькой, ведущей вниз.

– Мы уже здесь шли, – успокоила себя Кира. – Шли же. Или по другой лестнице. Но шли.

Уверенности не было. Заброшка перекрутилась коридорами и лестницами, и Кира потерялась в ней, напрочь забыв, в какую сторону они шли, куда хотели попасть и зачем. Осталось только одно желание – спускаться, чтобы выйти к самому основанию, а уж там она вспомнит, зачем это все начиналось.

– У меня в кармане крыса, – сказал из темноты Лёнчик, брошенный на полу у ног Маги. – Я нашел ее в лесу.

– Она мокрая и лысая. Я домой ее несу.

Кира шла через прорехи, что оставлял в темноте ее голос, обходила торчащую из ступеней арматуру, раскачивала перила, и те с грохотом валились вниз. Стоило Кире пошатнуться, как бесплотная рука подхватывала ее за локоть. Стоило испугаться, как голову тут же вело и кружило, почти сладко. Совсем не тревожно.

– У меня в кармане крыса, это я ее забил, – не унимался Лёнчик.

– Нет же, ты все перепутал! – засмеялась Кира. – Крыса в кармане, а гвоздь в голове.

И вдруг увидела себя со стороны. Зареванная, с грязными разводами на лице, в пропотевшей одежде, спускается по разрушенной вандалами лестнице, сжимая в руке ржавый гвоздь, украденный у припадочного мальчишки. И ведет с ним беседы. Хотя его нет рядом, он остался в комнате, наглотавшись чужой крови. Так себе картинка, а ей хоть бы хны. Она хохочет. Бубнит себе под нос детские стишки. И идет, сама не зная куда.

«Прямо как дед», – подсказала Кире темнота.

Тот выходил из спальни по ночам, бормотал себе под нос, шел куда-то, упирался в углы и ужасно им удивлялся, а потом начинал вопить, пока мама не включала свет, не обнимала его за плечи, не вела обратно в постель. «А вначале давай-ка тебя умоем, да, пап?» Кира просыпалась еще до того, как дед начинал буянить. Узнавала его по шагам, шаркающим и неровным. Затихала под одеялом и ждала, когда поднимется мама. Тоска и жалость сковывали тело, как сонный паралич. И быстро сменялись стыдом.

Почему Кира ни разу не встала? Почему не пошла на звук, не дождалась, пока мама выведет деда в коридор, не обняла его со второго бока, не помогла дотащить до спальни и уложить, тяжелого, обмякшего, вздрагивающего? Почему ничего не сделала? Нет, сделала, приперлась сюда, чтобы заработать на побег. И даже не сумела в этом признаться.

– Деду нужна сиделка, – соврала она Южину и так разозлилась на себя, что перестала злиться на него.

Лгунья. Трусиха. Предательница. Гвоздь в кулаке налился тяжестью. Можно было сжать его покрепче и воткнуть себе в бедро, пусть одна боль прогонит другую. Только себя Кире тоже было отчаянно жалко. Она спрятала гвоздь в карман, оперлась о перила и постаралась дышать глубоко и медленно, чтобы закипевшие в глазах слезы остыли.

– У меня в кармане крыса.

Это на вдох.

– Я нашел ее в лесу.

Это на выдох.

– Она дохлая и лысая.

Еще один вдох.

– Я домой ее несу.

И долгий шумный выдох, как учили в спортивных роликах, которые смотрел Тарас, пока готовился к армии.

Тарас – вспыхнуло в сознании. И на Киру будто опрокинули ведро холодной воды. Весь этот гипнотический морок темноты и гула, который разносился по стенам, спал, оголяя страшное. Тарас остался наверху. Один, брошенный ею. Зудела кожа, сохранившая тепло его прикосновений – под нижними ребрами и вверх до резинки лифчика, скрывающего грудь. Мурашки бежали по спине и шее до загривка, на котором еще чувствовалась тяжесть его ладони. Нужно было вернуться. Побежать обратно, перескакивая через две ступени. Только никакого «обратно» больше не существовало. Лестница поднималась в никуда. В кромешную темноту и дым. Гарь обволакивала. Оттесняла в подвал. Оттуда тянуло стылой влагой. Кира запахнулась покрепче, тонкий пуховик, выданный ей Тарасом, не пропускал холод к телу, но щеки перестало печь, подсыхал потный лоб.

Как в детстве, если выбежишь из спортивного зала на улицу. Еще разогретый, хохочущий. А духота сменяется свежестью, жара – прохладцей. Это потом будет холодно и мама отругает за сопли. А пока стой на порожке, держи за пухлую ручку маленького Тараса, хихикай тихонечко, пока тебя не загнали обратно.

Ничьей пухлой ручки рядом не было. И большой надежной ладони Тараса тоже. Зато был гвоздь. Кира сжала его в пальцах. Пролет обрывался заваленным выходом на последний этаж, такой холодный и влажный, что сомнений не было: она пришла куда хотела. Прямиком в подвал.

– Эй! – зачем-то крикнула Кира в мерзлую темноту.

В ответ захрустело, заскрежетало с удвоенной силой. Помещение оказалось безразмерным. Настолько большим, что крик потонул в нем. И никто не откликнулся. Только изо рта вырвалось горячее облачко. Кира сделала пару осторожных шагов вглубь и тут же продрогла.

В подвале стоял мороз. Откуда взялся он посреди осени? Почему три месяца солнца снаружи не прогрели воздух внутри? Кира шла на ощупь, одной рукой она опиралась на стену – мерзлую, покрытую инеем, а второй шарила в темноте. Под ботинками похрустывало. Кира наклонилась, ощупала пальцами: лед. Тонкая корочка. В ноябре такая появляется прямо на плитке. По ней скользят осенние туфли. Кира осторожно переступила ногами, попыталась выбраться из лужи, но весь пол оказался сплошной подмерзшей лужей. Бесхозный каток в подвале заброшки.

Кира читала о нем. В тонне статей, раскиданных по сети, кто-то писал, что в подвале ХЗБ можно найти застывшее озеро, а его поправляли, мол, не озеро, дебил, а каток, но и второму обязательно возражали: это не каток, это Лихоборка мерзнет.

Кира прислушалась. Подвал наполняли звуки – кое-где капала вода, скрежетало под потолком, хрустело по углам. Стонов слышно не было. Если Костик и провалился сюда, то звуков он не издавал. Оставался только лед. Повсюду расползался лед. Кира вгляделась в темноту – та прорезалась рассеянным светом. То ли забитое окно, то ли заваленная хламом дверь. Кира пошла на свет. Шаг за шагом, пока дорогу ей не перегородило что-то грузное, прислоненное к стене. Нужно было обойти. Но оторвать пальцы от холодного бетона оказалось страшно. Опустишь руку – и полетишь во тьму. Край, только в другой плоскости, но падение точно такое же – без опоры в никуда.

Кира замерла около препятствия. Провела пальцами дорожку от себя к нему. Чем дальше, тем холодней. Прикоснулась и отдернула руку. Наверное, гору мусора сковал холод и она превратилась в единую массу – то ли лед, то ли бетон, то ли нарост какой-то. Кира ощупала смелее. Закрыла глаза, чтобы темнота не мешала смотреть кончиками пальцев.

Внизу колючая ткань, туго набитая чем-то твердым. Наверное, строительный мусор собрали в мешки. А выше – гладкое и холодное. Пластиковая канистра, поняла Кира. Точно. Вот горлышко, похожее на носик чайника. Угадывать было смешно и почти не жутко. Пальцы ощупывали мусор, изучали его настойчиво и аккуратно. Вот перемерзшие лохмы, это к стене прислонили поломанную метлу. Кира пошарила ниже, в поисках рукоятки, не нашла, зато угодила мизинцем во что-то влажное и упругое. Надавила сильнее. Палец скользнул в сторону, напоролся на короткие и острые ворсинки. То ли стекловата, то ли подстриженная щетина. Кира присела на корточки около мусора, ткнула указательным пальцем в упругий шарик. Тот нехотя поддался, но не лопнул. Желатиновая капсула? Откуда здесь? Детский попрыгунчик? Наполнитель антистресс-подушки?

Гадать надоело, Кира полезла в карман за телефоном, подышала на экран, разблокировала его, наскоро набрав код. Зарядки оставалось совсем мало – 15 %. Фонарик засветил тускло, не отменяя, а подчеркивая темноту вокруг. Свет выхватил кусок стены, сизой от изморози, опустился вниз. Кира продолжала сидеть на полу, ноги затекли, но любопытство оказалось сильнее, она оперлась на мешок, набитый твердым, и направила свет прямо на упругий шарик, который перекатывался под пальцами. Мутно серый, он поблескивал на свету. И черная точка в нем, похожая на зрачок, влажно мерцала, впитывала свет.

Кира отстранилась раньше, чем поняла, что перед ней человек.

Он был одет в затертый свитер, порванный на правом рукаве. Из дыры выглядывал серый перемерзший локоть с корочкой засохшей ссадины. Фонарик подсветил пряжку ремня и темные брючины. Ботинок не было, только черные носки с налипшим на них мусором. Фонарик дрожал, его мельтешения мешали рассматривать мертвое тело, от которого Киру отделяло сантиметров десять, не больше.

«Да перестань дрожать», – раздраженно подумала она.

И фонарик замер. Та рука, которой Кира держала его, стала такой же неживой и каменной, как та, что лежала на коленях у человека, вмерзшего в подвал ХЗБ. Смерть стерла все его черты, только остов и остался. Серая кожа, впалый нос, волосы, примятые на макушке. Вот тебе и канистра с метлой. Кира смотрела на труп, труп смотрел в темноту, упругие шарики его глаз равнодушно поблескивали.

«Отползи, – приказало Кире гаснущее сознание. – Если упадешь в обморок, то прямо на него».

И Кира поползла, загребая свободной рукой мелкие камушки и кирпичную пыль. Фонарик светил прямо в морщинистый лоб мужика. Мертвый морщинистый лоб. Он отдалялся. Проваливался в темноту. Еще один рывок назад. Еще. Скоро будет выход на лестницу. Только добраться до него, а потом наверх. К Тарасу. Выреветь весь этот ужас и отвращение, вжаться так сильно, чтобы перестать чувствовать холод подвала и его ватную темноту. Сейчас. Еще немного. У меня сидит гость. В голове у него гвоздь…

В спину ткнулось твердым. Кира замерла. Не оборачиваясь, ощупала твердое рукой – шершавая подошва, длинные развязанные шнурки. Провела по ним рукой, кончик пальца нащупал холодную волосатую голень. Кира рванула в сторону, туда, где должна была быть лестница, и поняла, что потерялась. Зал оказался не просто большим, а безграничным. В него мог поместиться целый мир, а Кира бы этого и не поняла. Не увидела бы. Ничего не было, кроме темноты. Кира слепо подалась вперед. В грудь ударило чье-то ледяное плечо в ворсистой рубашке. Фонарик выхватил из темноты край уха и заросшую щетиной скулу.

Последним усилием Кира подняла себя на ноги, телефон завибрировал, напоминая о севшей батарейке. Кира сунула его в карман, выхватила оттуда гвоздь и побежала, размахивая им перед собой, но поскользнулась и полетела в темноту. Тяжело повалилась набок, изо рта вырвался всхлип, но вдохнуть, чтобы расплакаться, не получилось. Кира лежала так, беспомощно разевая рот. Попыталась отодвинуться, но сил не осталось. Ничего не осталось. Даже дыхания. Только безжизненная кисть тянулась из темноты у лица Киры и уходила в эту же темноту кончиками коротких пальцев. По голому предплечью расходились синие буквы выцветшей татуировки.

– Нимостор, – прочитала Кира.

Затопленный подвал. Сектантов завалило взрывом. Изломанные тела повсюду. Кира не видела их, но ощущала ледяное присутствие. Она пошевелила ногой и уперлась в чье-то бедро, оттолкнулась локтем и дотронулась до безжизненного бока. Трупы не пахли. Стерильная заморозка. Выхолощенная морозом смерть. Ни тления, ни гнили. Серая плоть, окаменелая на ощупь.

Кира подтянула колени к груди, свернулась на полу так, чтобы не прикасаться к тем, кто лежал рядом. Холод проникал через пуховик Тараса. Нужно было двигаться. Ползти, если не идут ноги. Только куда? Ничего, кроме темноты и холода. Кира вытащила телефон, зарядки осталось на четыре процента. Включила фронталку. Большую часть ее лица теперь занимали глаза – огромные, глубоко запавшие, красные от слез. Пересохшие губы мелко дрожали. Кира облизнула их. На языке остался вкус крови и пыли.

– Мам, мне надо объяснить, почему я здесь, – сказала она, отдавая голосу последние силы. – Мы с Тарасом пришли снимать сюда фильм, мы не хотели ничего такого. И он не виноват, мама. Это я настояла.

Слезы потекли раньше, чем Кира поняла, что плачет.

– Но мы все равно виноваты. Костик, – она тяжело сглотнула, – наш проводник. Он упал в шахту лифта. Это мы виноваты, мам. Мы заставили его прыгнуть. Не специально, просто так вышло. Там были еще люди. Но виноваты мы. Я виновата. А теперь я в подвале. Тут тела, много тел, мам. Я думаю, это сектанты, здесь так холодно…

Она сбилась, мысли разбегались. Не ухватить, не облечь в слова.

– Я оставила Тараса наверху, а сама убежала. Нельзя было его бросать. Нельзя было сюда идти. Нам здесь не место, мы не ховринские. Не надо было. Я хотела заработать, хотела съехать от вас. Я ужасная дура, мам. Прости, что я сюда…

Договорить не получилось. Телефон потух. И полотно темноты опустилось на Киру, придавило ее к полу. Глаза закрылись сами собой. Или не закрылись, а просто перестали видеть. Кира думала, что сознание теряют резко. Раз – и ничего больше нет. Но она погружалась в небытие медленно, продолжая чувствовать холод и боль в ушибленной груди. Слезы стекали по щекам, заливали уши. Кира нащупала выпавший из рук гвоздь, сжала его покрепче.

Тень сторожа подбиралась к ней. Неспешно обходила кругами, ощупывала под собой пол и лежащих на полу. Теперь она не была похожа ни на человека, ни на тварь с крутящейся головой. Тень стала всем помещением, каждой его полостью, аркой и грудами кирпича, каждой каплей воды, стекающей по балкам. Тень стала тем, чем была всегда. Подвалом, полным мертвецов. Обледенелой подсобкой сторожа, разросшейся до целого зала. И темнота была ее сутью, и мороз, и застывшие в нем тела. Части сложились в целое. В замерзших пальцах трудно было удержать гвоздь, но Кира хваталась за него из последних сил. Тень подобралась совсем близко. Ее сиплое дыхание пахло гнилыми тряпками, под ней хрустела яичная скорлупа, что сыпалась из складок ее бескрайнего тела. Тень постанывала от нетерпения. Всю ночь она вела Киру. Всю ночь сбивала с толку, дурманила и затягивала в подвал. А теперь так сладко будет обволочь глупую девчонку собой, дохнуть промозглой сыростью, оставить себе.

Задыхаясь от смрада, Кира в последний раз махнула рукой, не надеясь даже, что отгонит тварь. Гвоздь вспорол тьму, в ней прорезался слабый прямоугольник света, и тень отступила. Поджала суставчатые лапы, опустила на них тяжелую голову. Ничего, можно и подождать. Холод сковывал мышцы, разливался по телу равнодушным ожиданием сна. Кира вспомнила: замерзнуть – самая легкая смерть. Хватит ли подвального холода, чтобы сердце остановилось? А когда оно остановится, тварь набросится на нее? Или мертвая плоть ей не нужна, а нужны страх и боль? Сон накатывал волнами, вместе с тихим гулом, исходящим от стен. Кира моргала все медленнее, прямоугольник света ускользал. А когда в нем вырисовалась фигура, Кира не испугалась. Она вообще уже ничего не чувствовала. Ни усталости. Ни тоски.

– Вставай, – раздалось над ней, кто-то тряхнул ее за плечо. – Вставай.

Она застонала.

– Нельзя тут спать. – Ее потянули наверх за руку. – Проснешься совсем мертвая.

Кира позволила тянуть себя и трясти.

– Вставай! – настойчиво сказали ей. – Тебе нужно идти.

– Зачем? – спросила она, с трудом отлепляя язык от неба.

В ответ ей вспыхнул луч фонарика. Кира зажмурилась, а когда открыла глаза, то увидела, что над ней склонился смутно знакомый мальчик. Щуплый, всклокоченный. Кира уже встречала его, но где – стерлось из памяти.

– Там беда, надо идти.

Мальчик говорил так тихо, что пришлось приподняться на локтях, чтобы разобрать.

– Тарас.

– Тарас, – кивнул мальчик. – Ты пойдешь со мной?

– Пойду.

Мальчик протянул ей руку, Кира сжала ее в своей. До выхода из подвала оставалось совсем немного. Она и сама бы до него доползла. На пороге Кира обернулась. Мальчик подсветил зал ручным фонариком. Луч пронесся по обездвиженным телам на полу. Раз – тот, без обуви, что сидел у стены. Два – тот, что лежал чуть дальше, у него еще развязались шнурки. Три – парень с татуировкой на предплечье. Четыре – кудрявая женщина, лежащая лицом в пол. Пять – совсем юный еще парнишка, с него сняли футболку, а вот кепка осталась, примерзла к отросшим волосам. Шесть, семь, восемь – сваленные в углу кучей, уже не понять, кто из них кто. И дальше, неразличимые в темноте.

– «Нимостор»? – только и спросила Кира.

Мальчик нехотя кивнул.

– Они замерзли здесь?

Еще один кивок.

– Живьем?

Мальчик задумался.

– Здесь живых не бывает.

Перехватил ее руку повыше запястья и повел за собой мимо лестницы в глубь этажа, где по стенам гуляли всполохи разгорающегося огня.

– Как тебя зовут? – не выдержала Кира.

Мальчик не ответил, вжал голову в плечи.

– Откуда ты здесь?

Снова тишина.

– Кто ты? – Кира дернула на себя его руку, он обернулся на ходу.

Над верхней губой темнела большая родинка.

– Куда мы идем? – спросила она.

Мальчик отвернулся.

– Ты же потерялась. Я вывожу тех, кто потерялся.

Они уже прошли весь нижний этаж насквозь и начали подниматься по лестнице. С каждым шагом темнота подвала редела, словно впереди кто-то зажег свет. Кира остановилась. Мальчик дернул ее вперед, но она не поддалась.

– Мне нужно найти друга. Я без него не уйду.

Мальчик поджал губы – полноватые, пересохшие в уголках.

– Не надо идти к другу, – сказал он равнодушным, бесплотным голосом. – Надо идти к себе. Когда придешь к себе, то и к другу вернешься.

Он смотрел мимо Киры, но держал ее за запястье крепко – так просто не вырваться.

– Да что с вами не так? – взорвалась она, оттолкнула мальчика, тот потерял равновесие и полетел на ступеньки, утягивая Киру за собой.

Колени больно ударились о бетон, джинсовая ткань разошлась. Кира зашипела сквозь зубы. Мальчик сидел на корточках, пережимая пальцами одной руки рассеченную ладонь другой. Кровь текла по его запястью.

– Твою же мать, – выругалась Кира, нащупала боковой карман рюкзака.

Антибактериальные салфетки, сухой платок. Кира подползла к мальчику, осторожно расцепила его пальцы и приложила салфетку к рассеченной ране. Мальчик дернулся. Живой, значит. Кира надавила сильнее. По салфетке расползлось красное пятно.

– Нельзя останавливаться, – сказал мальчик, перехватил у нее из рук сухой платок и приложил поверх влажного. – Времени осталось немного. Тебе надо уходить. Ты не ховринская, не тяни, только хуже будет. Если долго тянуть, то больней. Просто бери и уходи.

Теперь он смотрел осознанно и цепко, будто боль его разбудила. И шептал так горячо, что Кира запуталась – о Ховринке он говорит или о доме, где ждут ее мама и сумасшедший дед. Спят еще, наверное. Если для них это хорошая ночь. Для кого-то же она должна быть хорошая. А если плохая, то не спят, а ловят дедовых чертей, ищут потерянные значки и пьют корвалол.

– А если это неправильно? – спросила Кира. – Если нельзя бросать? Если это подло?

Мальчик дернул плечом.

– Иногда нужно спасать только себя. И уходить. Иначе навсегда останешься. – Он сбился, кашлянул. – Вот я и ушел.

– И как? Стало лучше?

Мальчик промолчал. Пока он промокал салфеткой кровь и прикладывал к ране свежий платок, Кира смогла его рассмотреть. Он был старше, чем ей показалось вначале. И еще знакомее.

– Просто стало, – сказал он, забирая протянутую пачку салфеток. – Я выбрал. Я теперь тут. И ты выбирай, где тебе быть. И с кем. – Кивнул на лестницу. – Поднимайся на два пролета и поворачивай налево. – Посмотрел на притихшую Киру. – Что сидишь? Иди.

Она поднялась, поправила лямки рюкзака. Поскрипывали перила. Уже не страшно, уже привычно. Иногда нужно просто уходить, чтобы не остаться. Кира кивнула мальчику, но тот прислонился спиной к стене и устало прикрыл глаза. Совсем взрослый. Лет семнадцать, не меньше. Но такой тоненький и смуглый, будто ребенок, забегавшийся на солнцепеке.

Через два пролета Кира вышла на этаж. По коридору направо было темно, а в левом ответвлении слабо моргал свет, как от старой лампочки в подъезде. Туда. Мальчик сказал налево – значит, надо идти налево. Если не хочешь остаться, надо уходить. Каждый шаг разносился по этажу. Уйти? Да, уйти. Нельзя остаться. А свет все набирал силу. От подъездной лампочки к плафону в тряпичном абажуре, от плафона к настольной лампе, от лампы к прожектору. Кира заслонила лицо локтем, чтобы глаза успели привыкнуть, и продолжала идти, опираясь на стену другой рукой. Мальчик сказал налево. Если не хочешь остаться, то уходи. Шершавый бетон под пальцами оборвался острым стыком, и рука заскользила по чему-то холодному, неожиданно гладкому.

Расписанная стена Ховринки закончилась, а впереди начинался узкий коридор из матовых стекол. Они светились изнутри, гудели мерно. Кира постучала по ним костяшками. Будто не стекло, а лед. Такой же, как был в подвале. Такой же, что сковал мертвые тела сектантов «Нимостора». Кира прислонилась к стеклу, подышала на него, а когда открыла глаза, то увидела себя.

Пыльные щеки, волосы, сальные у корней – еще бы, столько бегать и потеть, – все лицо в грязных подтеках. Кира успела рассмотреть себя такой и запомнить, а потом свет погас. И темнота стала вязкой, пропахшей гарью. Тяжелый запах горения заполнил коридор, Кира отшатнулась от него, бросилась к лестнице, но наткнулась на холодную стену. Подалась обратно. И со всей силы влетела в такую же стену. Сердце сделало кульбит и застряло на уровне горла. Стены обступили Киру. Она отскочила, провалилась в темноту, и снова стена. Оставалось затихнуть, переждать темноту, ощупывая гладкость стекла, его ледяной холод.

Первую вспышку Кира пропустила, подумала, что померещилось. Но под пальцами вспыхнуло еще раз. Замелькало все быстрее. Вспышки света складывались в картинки, будто кадры из фильма, который они должны были здесь снимать.

Вот она сама. Вот Тарас с залитым кровью лицом. Вот девушка с темными волосами кутается в больничный халат, Кира узнала ее по профилю – Мага. А голая женщина со связанными руками осталась неопознанной, как труп, найденный на обочине трассы. И снова Тарас, и снова Кира, плачущая в грязном углу. Картинки мелькали все чаще, стены надрывались гулом, как старый ламповый телевизор. От них зарябило в глазах. Кира накрыла лицо ладонями, но мельтешение кадров пробивалось через пальцы.

Не смотри. Уходи. Уходи, если не хочешь остаться. Это просто экран. Ты не сходишь с ума. Но откуда здесь экран? Ты сходишь с ума. Как дед. Это экран. Заткнись, какой экран? Это в твоей голове. Ты не успела уйти, ты останешься. Ты здесь. Ты заперта. Ползи на четвереньках. Упирайся в стену. Ты внутри своей головы. Как дед. Страшно? Страшно. А ему не страшно? Посмотри, как ему страшно. Ты сошла с ума. Ты заблудилась. Ты не ушла. Ты останешься.

Кира уперлась в стену всем телом, толкнула. Стена скрипнула и подалась. Кира вывалилась наружу, отлепила руки от мокрого лица. Темнота. Тишина. Никого. Только в глазах продолжало вспыхивать. Но Кира чувствовала перед собой пространство. Пустое и свободное. Просто идти, чтобы не остаться. Опирайся на стену, чтобы не упасть. Она шершавая. Она бетонная. Никакого льда.

Под ногами захрустело. Кира наклонилась, ожидая, что там колкая вода, застывшая в подвале, оказавшаяся тут. Но пальцы нащупали что-то хрупкое, с острыми краями. Скорлупа. Много скорлупы. Весь пол в яичных осколках. За спиной пахнуло гнилью. Сторож несся к Кире по коридору, сметая на своем пути все препятствия, обращая их в темноту и тлен. По ослепшим глазам полыхнуло светом – в конце коридора зажгли фонарик. Кто-то шел прямо к ней. Кто-то звал ее.

Тень сторожа, хлынувшая на весь этаж. Или идущий ей навстречу с фонарем в руке. Один из них должен был успеть первым. Кира осела на пол, сгребла под себя яичную скорлупу.

Если не хочешь остаться, то уходи. Если не можешь уйти, то жди, за тобой придут.

ТАРАС

Зал давно должен был закончиться лестницей. Они шли по нему от силы минуты три, а теперь Тарас бежал, но выхода не было. Он точно помнил, что из зала вела единственная дверь – выломанная верхняя половинка, нижняя повисла на покореженной петле. Ничего. Только неясные очертания предметов, которых полчаса назад тут не было.

Не было опрокинутого навзничь шкафа, и склянки не вываливались из-под него прямо под ноги. Не было разрушенного кирпичного постамента с крутящимся креслом на вершине. Кресло медленно вертелось вокруг своей оси. Тарас остановился перед ним. Кресло крутанулось еще раз, скрипнуло и остановилось. А Тарас побежал дальше.

– Кира! – звал он, когда дыхания хватало на крик.

Но в ответ Тарасу прилетал только ровный гул, идущий от стен, и шорох, с которым его собственные ноги бежали по голому бетонному полу. Грудь перехватило, в правый бок впилось острым. Тарас вывалился из зала наружу, уперся руками в колени и попробовал перевести дух. Позади него не было поломанной двери, только провал в темноту этажа. Он медленно выпрямился – никакой лестницы. Вместо нее длинный коридор с заколоченными окнами, через которые пробивался свет.

– Солнце встает, – понял Тарас.

Подошел к окну, поддел фанеру, дернул на себя. Не вышло. Зато найти коридор, соединяющий два корпуса, получилось. Выходит, он перепутал стороны и от палаты, где Мага гадала Южину, рванул не обратно, а вперед. Туда, где они должны были оказаться. Но разделились. Как в дурацком фильме. Тараса всегда бесило, когда герои ужастиков разделялись и начинали гибнуть пачками. «Ну куда ты прешь, дебил?» – возмущался он, а Кира шикала и кидалась в него попкорном.

Кира. От мысли, что она плутает в темноте совершенно одна, в груди сжималось еще сильнее. Мысль, что не плутает и не одна, Тарас отгонял от себя, чтобы не хлопнуться в обморок – только этого не хватало.

Он оттолкнулся от окна. Нужно было возвращаться на этаж. Кира ни за что бы не ушла в соседний корпус без него. Значит, здесь ее не было. Тарас почти уже шагнул в зал, когда на другой стороне коридора что-то лязгнуло и покатилось прямо к его ногам. Он наклонился. Печатка Южина. Тяжелая и шершавая, будто и не серебро, а железная гайка. Тарас взвесил ее на ладони и положил в карман. Выпрямился. Никого.

– Нашел свою телочку? – раздалось из темноты.

Жека остановился в дверях, уперся ногами в проем, лениво зевнул.

– Затрахался я тут с вами ходить всю ночь, – сказал он. – Вон, светает уже.

– Я тоже притомился. Так что мы домой пойдем, – ответил Тарас, сжимая в кармане кулак; от печатки Южина тот стал увесистее – хватит, чтобы оглушить разморенного Жеку.

Но тот глянул остро.

– Руку вынь. – Голос у него стал глуше. – Давай-давай, нечего мне тут глазки строить.

Тарас выпустил из пальцев кольцо, показал Жеке пустые ладони, тот ухмыльнулся. Микки-Маус на щеке презрительно сморщился. Дома у Тараса лежали две футболки с ним. Придется выбросить. А лучше сжечь.

– И ты бы тогда мне ручки показал, коль такой разговор пошел, – вкрадчиво пробубнил Тарас, всем видом показывая крайнюю степень приязни.

Жека растянул губы еще шире. Пожал плечами и вытащил из кармана правую руку, а с ней и сложенный нож.

– Смотри, как умею.

Щелкнул пальцами, и нож разложился, опасно разрезал воздух перед собой.

– Класс, – протянул Тарас. – Дашь попробовать?

Жека хохотнул.

– Шагай, – сказал, кивая в сторону коридора.

– Не, мне бы обратно.

В живот ему мягко уперся кончик ножа.

– Иди, говорю. Тут теперь закрыто, усек?

Тарас отступил. Даже через одежду укол ножа резанул холодом. Не металла, а звериного ужаса. Вот как бывает, если ножом в живот. Холодно и до судороги страшно.

– Слушай, мне надо найти подругу, и я свалю. Хорошо? – Язык плохо слушался, но Тарас пытался вложить в слова последние остатки спокойной уверенности в своей правоте, которые обычно спасали его от драки. – Просто найду ее. И мы тут же уйдем. Нам не нужны проблемы. И тебе не нужны. Проблемы же вообще никому не нужны.

Жека выслушал его, лениво покачиваясь в дверном проеме.

– Короче, бородатый, – перебил он Тараса. – Назад ты не пройдешь. Я считаю до трех. А на четыре вперед тоже дорожка закончится, понял?

Нож описал восьмерку, пальцы Жеки побелели. Тарас отступил еще на один шаг. А Жека начал считать, так же отрешенно, как стоял тут и смотрел перед собой, поигрывая ножичком.

Тарас развернулся и пошел вдоль по коридору. Жека досчитал до трех и заткнулся. Но взгляд его, тяжелый и пристальный, Тарас продолжал чувствовать между лопатками. И под левой от него отяжелело, зашлось горячим жжением.

– Ничего, – беззвучно ругался Тарас, из чистого упорства не давая себе перейти на позорный бег. – Два корпуса соединены подвалом. Я читал. Я знаю. Вернусь так. А внизу спасателей вызову. И этот ножик засуну в жопу Микки-Маусу. В рот тебе засуну, понял?

Жека не отвечал. Может, он уже свалил обратно к Маге с Южиным и они теперь ржут над перепуганным Тарасом. Может, он вернулся в темноту этажа, где на полу лежит избитая Кира с носком во рту, чтобы не кричала. А может, Жека продолжает стоять, ожидая, что Тарас все-таки наберется смелости и вернется. Но смелости в Тарасе не осталось.

Коридор длился восемьдесят два шага. Тарас считал их, делая каждый чуть шире предыдущего. Быстрее. Еще быстрее. Промежуток между двумя корпусами закончился, и слабый свет, что пробивался через фанерные доски, иссяк. Глаза не успели к нему привыкнуть, Тарас нырнул в темноту этажа, и стало спокойнее. Свет подталкивал к осознанию: все, что с ними случилось, – правда. Да, и это тоже. Абсолютно все. И как жить с этим, надо будет решать. Но не сейчас. Пока можно пробираться впотьмах, переступая через горы побитого кирпича и поваленные плиты, перепрыгивать щели в полу, обходить стороной погнутые железки. В этой опасности таился странный покой. Может, он и привлекал Магу с ее разношерстной свитой?

Ноги сами несли Тараса по открытой галерее, занимавшей, кажется, весь этаж бокового корпуса. Потолок уходил вверх, бетонные колонны поддерживали его, но сверху все равно капало и струилось – пока не обвал, но уже протечка. Тарас задрал голову, чтобы рассмотреть получше. По потолку шла глубокая трещина. Одна сторона плиты наклонилась, от другой отвалился приличный кусок. Теперь его осколки были раскиданы по полу – споткнешься о такой и точно заработаешь перелом. От осколка плиты расходились темные подтеки, по ним разросся мох. В галерее было влажно, но тепло.

Тарас отыскал в рюкзаке запасной фонарик, включил его. Прямо под ногами пол обрывался. Тарас застыл на краю углубления, похожего то ли на большую ванну, то ли на одноместный бассейн, и картинка сложилась.

Не галерея, а зал физиотерапии. Массаж, солевые ванны, душ Шарко. По углам кадки с фикусами. Старушки в резиновых тапочках ждут очереди на прогревание, а колени у них распухли и болят.

В дальнем углу что-то всхлипнуло и расплескалось. Тарас сжал в пальцах фонарик. Живот у него полоснуло холодом, таким же ощутимым, как от прикосновения ножа. Обернись – кричало в нем. Не оборачивайся – вопило еще сильнее. Обернись. Нет, не оборачивайся, пожалуйста.

Плеск повторился. Еще громче. Еще настойчивее. Будто ладонью с размаху ударили по воде. И брызги во все стороны.

Не смотри – задавленно прошептало в Тарасе, и он решил не смотреть. Никаких резких движений, фонарик в пол, лучше выключить, но это страшно, вдруг из темноты бросится? Обязательно бросится, так что не выключай. Голову вжать в плечи, живот втянуть и боком. Один шаг. Другой. Приставным, кажется. Крабиком. Вот крабиком и иди. Тихо-тихо.

– Бородатенький, – позвали его из темноты. – Я тебя вижу!

Голос женский, дрожит не сильно, скорее от волнения, чем от холода.

– Это же ты, да? Иди сюда!

Тарас сглотнул, поднял фонарик и направил его на дальний бассейн. Луч уперся в голую спину. Тощая, все позвонки наружу. Мурашки здоровенные. А над левой лопаткой воспаленный прыщик, даже головка уже белая. От этого прыщика Тарасу стало совсем нехорошо, но отвернуться он не смог. Та, что сидела в бассейне, повела мокрым плечом, к нему прилипли волосы. Обернулась и глянула на Тараса.

Катька.

Воздух сам вырвался из груди. Тарас закашлялся.

– Простыл? – заботливо спросила Катька и снова ударила ладонью по воде. – Тут холодно с непривычки.

И погрузилась в воду по шею.

– Кать, – жалобно позвал Тарас. – Ты чего там?

– Сижу, – откликнулась она.

Смотреть на нее было холодно. Тарас поежился.

– Вылезай, а? – Других слов он не нашел.

– Давай лучше ты ко мне, – хохотнула Катька, оттолкнулась от края, перевернулась в воде и уставилась на Тараса.

Натекло с крыши – понял он. Шел дождь. И еще шел. Лето было дождливое, вот и набралось на целую лечебную ванну. Там небось сток и не подключен был. А эта дура решила туда залезть. Обдолбанная, наверное. Или просто чумная. Надо было уйти. Развернуться, высветить себе дорогу между бассейнами, выбраться из галереи на лестницу – и вниз. Пока Кира совсем не потерялась одна. Но уйти Тарас не мог. Один раз он уже не вмешался. Решил, что это не его дело. И Костик полетел с Края. Эту дуру он точно должен вытащить.

– Вставай, – сказал он строго, как маленькой. – Вставай немедленно.

Катя улыбнулась ему так широко, что на впалых щеках появились ямочки. Потом чуть приподнялась из воды. Луч фонарика осветил ее от ключиц до груди с темными острыми сосками. Голое тело давно уже не приводило Тараса в шок и трепет. Он снимал обнаженку так же легко, как предметы и интерьер. Но ржавая вода, медленно стекающая с тощего тела Катьки, его заворожила. Даже во рту пересохло. Это нужно было снимать. Подсветить со спины, мягко-мягко, чтобы никаких теней, только слабые блики. И пусть она просто смотрит – прямо и спокойно, а темные капли текут в ложбинке, от ключиц и вниз.

– Вы-ле-зай, – отчеканил Тарас так отстраненно, что спалился.

Катька бултыхнулась в воду и рассмеялась. Вода разошлась ленивыми волнами. Слишком плотными для дождевой. Пока Тарас пялился, пытаясь придумать объяснение неспешности колебания, Катька перестала смеяться, ушла под воду до подбородка.

– Я же тебя просила, – сказала она тихо. – Еще там, на этаже. Просила согреть меня. Ты не согрел. А теперь поздно.

Вдумываться в смысл ее неразборчивого бормотания Тарас не стал. Отложил фонарик в сторону, присел на корточки у бассейна и протянул руку.

– Кать, у тебя воспаление легких будет. Вылезай.

Она подалась назад, уперлась спиной в противоположный бортик.

– Хочешь, расскажу, как я тут очутилась?

Тарас не хотел. Он тянулся к ней пальцами. Нащупать, схватить, подтащить к себе и волоком перекинуть через край бассейна. И пусть лежит, мокрая и голая, обсыхает. А он пойдет искать Киру. Но Катька держалась на расстоянии, лениво перебирая в воде ногами, вытаскивая наружу то одну, то другую. Ноги были стройными и гладкими. Удивительно стройными и гладкими для такой, как Катька.

– Давай ты вылезешь, а потом расскажешь, – пропыхтел Тарас, пытаясь ухватить ее за стопу.

Катька отпихнула его, он загреб пальцами воздух и покачнулся. Еще чуть, и упал бы. Вместе с техникой в рюкзаке. Тарас отполз от края, сел на пол и приготовился слушать.

– Меня Жека привел, – начала Катька. – Он тогда просто так здесь шлялся. А мы с ним в одной школе учились. – Она вытащила из воды правое плечо. – Вообще я на него не смотрела даже. А потом он подходит в курилке и говорит: пойдем сегодня после занятий, я тебе крутое место покажу. И такой… – Она улыбнулась мечтательно. – Уверенный прямо. Не откажешь, короче. Ну я и пошла. А тут уже Раф был. Это он Жеку таким сделал. Уверенным. Чтобы не отказать ему было. Вот я и осталась.

Сидеть на полу было холодно. От бетона расходилась стылая влага. Тарас повозился, устраиваясь удобнее. Но на холодном полу, усыпанном битым кирпичом, удобнее не усядешься.

– Да что вы все «Раф-Раф», – перебил он Катьку. – Он же на заброшках поехавший.

Катька посмотрела на Тараса округлившимися глазами, шумно втянула воздух и ушла под воду. Тарас дернулся было, но остался на месте. Не потакать. Не подыгрывать. Дождаться, пока она подмерзнет, и вытащить наружу. На воде проступили пузырики. Раз-два-три. Это Катька медленно выдыхала воздух. А за любым выдохом обязательно должен быть вдох. Пузырики закончились, и Тарас начал считать секунды. Через десять Катька должна была вынырнуть. Ну, через пятнадцать. Максимум двадцать. На двадцать пятом счете Тарас сорвался с места и бросился к краю бассейна, свесился через бортик, сунул руку по локоть. Вода оказалась неожиданно теплой, но мерзкой – плотной, со сгустками. А в ней свободно плавали Катькины волосы. Тарас схватил их, намотал на кулак и потащил вверх.

Катька вынырнула наружу, широко раскрыв рот. Закашлялась. По лицу ее стекала ржавчина. Тарас отскочил от края и повалился на задницу. Он не смотрел, как судорожно Катька отплевывается. Он и кашля ее не слышал. Рукав его толстовки до локтя пропитала бурая жижа. Забилась под ногти. Окрасила пальцы в оранжевый, будто он тер свеклу, а потом помыл руки, но сок все же успел впитаться. Тарас поднес ладонь к лицу. В нос ударил железный, затхлый запах забытой в гараже гайки. Или грязных бинтов, забытых на дне мусорного ведра.

– Мне тоже ужасно страшно было, – призналась Катька. – Тут же грязь, холодно всегда. А потом ничего. Мы костер жгли. Болтали о всяком. Больше Раф, конечно, а мы его слушали.

Она оперлась на бортик бассейна и подложила под голову ладонь. Но Тарас смотрел только на руку, вымазанную в крови, и его скрючивало мучительными судорогами. Он сжал зубы, чтобы не заорать.

– Раф тогда и сказал, что Ховринку обязательно уничтожат. Но те, кто успеет, здесь и останутся. И плевать будет, снесут – не снесут. Они же тутошние станут. Ховринские. Делов-то – через Край и в Край чудес. Только не все туда попадут. Надо заслужить. И решиться. Я тогда сразу поняла, что не стану такое делать. У меня мама болеет, сестра младшая. Как им потом жить, если я… решусь?

Шлепнула ладонью по воде. И капли полетели на Тараса, тот боднул головой и без сил опустился на пол. Теперь он мог только лежать и слушать.

– Мага первая пошла. Раф ее даже отговаривал: рано еще, погоди. Но она смелая. – Катька вздохнула. – Я никогда такой не была. Я ей говорила: подумай, Магочка, это же не шутки. Это же все на самом деле. Не отмотать потом. Но Мага даже с Рафом умеет спорить – я ей не указ. Нет, говорит, если Раф смог, то и я смогу. И как спрыгнет. Мы тогда испугались, кошмар. Думали, все. Прикроют лавочку. А Раф над нами посмеялся. Нет, говорит, вернется Мага. Она ховринская, что с ней станется. Пойдемте, говорит, печку разжигать. Чего стоите? Ну мы и пошли.

Время остановилось. Тарас слышал голос Катьки и ленивые всплески, но громче стучало его собственное сердце. Неровный, сбитый ритм. И перерывы между ударами становились длиннее. Катька не замечала его умирания и все говорила, погружаясь в воспоминания, как ее тело в лечебную ванну, полную крови.

– Когда Мага вернулась, Жека сразу сказал, что он следующий. А Раф его даже отговаривать не стал. Руку пожал. Мужик, говорит. Такие нам нужны.

Катька замолчала. Потом всхлипнула. Под щекой Тараса хлюпало. То ли кровь из ванны, то ли его собственные слезы. Лицо Катьки было на одном уровне с его лицом. Но смотрела она мимо Тараса. А красная жижа пропитала все ее волосы и тихонько струилась по лбу. Тарас закрыл глаза.

– Я его просила, – жалобно сказала Катька. – Не ходи, говорю, не надо. Мы же с тобой вместе. Мы же живые. Ну зачем тебе прыгать? У нас же целая жизнь. Ты, говорит, дура, не понимаешь ничего. Какая снаружи жизнь? Я присяду через год. Ты нарожаешь нищету. Здесь мы нужны, а там нет. А ты подумай, говорю, вдруг не получится. Вдруг прогоришь? Ну вдруг? – Всхлипнула еще раз, Тарас приоткрыл глаза, Катька терла нос, размазывая по нему красное. – А он обиделся. Жека. Даже побил меня немного. Кричал: если этот мелкий смог, я что, не смогу, что ли? Короче, Жека через два дня сам пошел. Только Раф знал. В шарагу приехала, а Жеки нет. Ну я сюда бегом. Прихожу, а тут уже дым стоит. Ну и все. Жека тоже ховринский оказался. А мне что делать было? Слышишь, бородатенький, что мне было делать? Я же никому не сказала…

Нужно подняться. Внутренний голос перекрикивал и Катьку, и ломаный стук сердца. Прямо сейчас упереться руками в пол, оторвать тело, перенести вес на ноги и оказаться на четвереньках. А дальше – как получится. Только быстро. Схватить фонарик – этот последний, нельзя его оставлять, и к выходу. Галерея большая, так что двигаться придется быстро. Но, чтобы выбраться из бассейна, Катьке тоже понадобится время. Тарас не сомневался, что она рванет за ним, чтобы утащить на самое кровяное дно. Но он будет быстрее.

Пока Катька шмыгала носом и бормотала что-то бессвязное, Тарас пошевелился, группируясь, оперся на ладони и попытался подняться рывком, как делал после отжиманий. Раз – и ты в планке. Два – и прыжком подтягиваешь ноги. Три – и уже стоишь. Переводишь дух. Давай, можно считать это тренировкой перед призывом. Зря, что ли, сгонял с себя жир и слабость. Вперед, ты, никчемная туша!

Ругаться на себя было легче, чем заставить тело шевелиться. Наконец Тарас вдохнул поглубже и на выдохе выпрямил согнутые в локтях руки. Ладони разъехались, и Тарас обрушился на самый край бассейна. Катька оказалась рядом. Ее голые плечи мокро поблескивали. Только не от воды. Запах трудно было перепутать – все та же забытая в гараже гайка, мокрая земля и лежалая окровавленная вата. Катька потянулась к Тарасу, опустила ему на предплечье ладонь, наклонилась поближе. Ее горячий шепот обжег Тараса.

– Я никому не сказала. Не сказала. Не сказала. Жека меня не заставлял. Ты не подумай, бородатенький. – Провела пальцами по его щеке. – Я сама так решила. А что мне еще оставалось? Я же никому не сказала. Мама больная, ей такой подарок ни к чему. Сестра маленькая, ее саму еще растить. Не было у меня вариантов. Только Край и остался. – Судорожно вздохнула. – Пока остальные в подвале отмечать сели, я пошла и прыгнула. И никому не сказала.

Отстранилась немного.

– У тебя глаза добрые. Жалко, что мы раньше не встретились.

Тарас сжался, Катька удержала его за предплечье. Не потянула к себе, а просто оставила там цепкие пальцы.

– Я тебе покажу, – наконец решила она. – Никто не знает, а тебе покажу.

Тарас почувствовал, как ее рука соскальзывает в кровавую воду. Катька медленно погрузилась в нее, но тут же вынырнула до пояса. Почти беззвучно. И застыла так, позволяя Тарасу отползти от края. Он не смотрел на Катьку. Не мог поднять глаз, но кожей чувствовал, что она не сводит с него тяжелого взгляда.

– Я его Женечкой назвала, – сказала Катька, когда Тарас распрямился, поднимаясь на ноги. – В честь папы.

Можно было уйти не глядя. Тарас понял это по тишине, заменившей все звуки в галерее. Оставить ее одну. Не слушать больше. И не знать, что она достала со дна чертовой ванны. Но Катька хотела показать то, о чем никто не знал. Может, потому еще и не свернула ему шею. И Тарас посмотрел.

Катька вылезла наружу по пояс. Кровь стекала по ней, оставляя на светлой коже темные следы. Брошенный в сторону фонарик почти не освещал ее. Но в дыры на потолке проникал рассеянный утренний свет. Его хватило, чтобы разглядеть плотный сверток, лежащий в руках Катьки. Расслышать шепот, которым она убаюкивала его, прижимая к впалому животу.

Ее голос заполнил всю галерею. И весь этаж. И корпус. Вся ХЗБ пропиталась им, как рукав Тарасовой куртки пропитался кровью. Пока Тарас шел по коридору, путаясь в ногах, пока припадал к стенам, чтобы не свалиться от слабости и дурноты, он все еще слышал его – Катькин шепот:

– Спи, моя радость, усни, в доме погасли огни. Пчелки затихли в саду, рыбки уснули в пруду. Месяц на небе блестит, месяц в окошко глядит…

И когда, окончательно потерявшись среди однотипных провалов в пустые палаты, Тарас сполз по стене и затих, сглатывая горькое, что текло из его глаз и носа, Катька все не утихала:

– Пусть бы так было все дни… Спи, моя радость, усни…

Тарас вцепился себе в волосы, чтобы не заорать, но через сжатые зубы все-таки просочился сдавленный вой. И в конце коридора на него тут же откликнулись быстрые шаги. Можно было убежать. Или спрятаться. Но Катька продолжала укачивать неживого малыша.

– Хочешь, расскажу тебе стишок? У меня в кармане крыса, я нашел ее в лесу, она мертвая и лысая, я домой ее несу.

И захлебнулась смехом. Тарас наскоро обтер лицо, вытащил из кармана телефон и включил фронтальную камеру. На себя он не смотрел, все равно не узнал бы. Слова приходили легко, будто он заранее их готовил.

– Кир, во всем, что здесь случилось, виноват только я. Нельзя было тебя сюда тащить. И самому сюда переться тоже не надо было. А ты точно должна была остаться дома. Но мне так хотелось пойти с тобой. Просто побыть с тобой. Что-то сделать вместе. – Он сглотнул, в горле пересохло и драло, как наждачкой. – Я же уйду на целый год. А ты от меня отвыкнешь. Это нормально, я знаю. Но как раньше уже не будет. А я хочу, чтобы было как раньше. Нет, вру, не хочу как раньше. Хочу, как было на крыше. Понимаешь? Всегда хотел. Боялся, как идиот. Волочился за Деточкиной этой… Самому противно. Я просто думал, что ты меня пошлешь. Или пожалеешь. Ты всегда меня жалела. А я хотел тебя защищать. Быть рядом. Быть с тобой хотел, Кир… Такая тупость. Столько времени мы потеряли. – В паузах между словами проступало агуканье Катьки. – И сюда приперлись. Самая тупая идея на свете. Но мы сюда приперлись. Я должен был просто дать тебе денег на Эдика. У меня же есть, я же собрал. Но мы сюда приперлись. Блин, Кир, я не знаю, где ты. Я тебя сюда привел. И тебя здесь потерял. Пожалуйста, будь живой. Будь сейчас снаружи. Вызывай такси. Уматывай отсюда. – Он сглотнул, в тишине его молчания отчетливо были слышны шаги по коридору. – Я, наверное, не выберусь. – Вдруг понял он. – Тут Жека. И Катька… И хрен пойми, что тут. Хорошо, что ты не со мной. Будь живой и будь снаружи, Кир. Видос потом подгрузится в облако. И ты его посмотришь. Из дома. Это хорошо, Кир. Береги Марго с Эдиком. Они тебя любят. И я тоже люблю.

Приоткрыл глаза, на экране поместился только край его заросшей щеки и красный нос. Отличная картинка. Очень живописно. Тарас отключил камеру. Сунул телефон в рюкзак с камерой и отшвырнул от себя подальше. Рюкзак проехался по полу и уперся в угол. В темноте не различишь.

По этажу разносились отголоски Катькиного смеха. И шаги приближались. И сердце билось неровно, ухая вниз, как с американских горок. Тарас прислонился затылком к стене и стал ждать.

– Ну чего? Нагулялся? – спросил его подошедший.

Тарас не ответил. Страха он больше не чувствовал, только усталость. И немного благодарности к Жеке, который нашел его.

– Держи, – сказал он, протягивая Тарасу что-то маленькое, пластиковое, по типу ручки, а потом оно щелкнуло и раскрылось, превратившись в нож.

– Зачем? – тупо переспросил Тарас, а лезвие разрезало воздух перед его лицом.

– Ты мне сказал, что я бабу твою обидел, – миролюбиво объяснил Жека. – А теперь моя баба рыдает сидит. Драться будем, понял?

– Иди к черту, а? – устало проговорил Тарас. – Нет никаких баб. Что ты набычился, как дебил?

Жека навис над ним, смерил взглядом. Нож упал у колена Тараса.

– Ну, как хочешь, – согласился Жека. – Мне не в прикол тебя просто так коцать, но хрен с тобой.

И пнул Тараса под ребра. Несильно, но чувствительно. И еще раз. Уже сильнее. От неожиданности Тарас повалился набок и остался лежать, хватая воздух ртом.

– Приперся сюда, типа классный, да? – накручивал сам себя Жека. – А мы отбросы. Нас поснимать надо. Мы как эти для тебя… Как шимпанзе в зоопарке?

И еще один пинок, уже по почкам. Тарас подтянул колени к груди и спрятал лицо.

– Я тебя сейчас порежу, – сказал ему Жека. – А потом бабу твою найду. Она стремная, но сойдет. Рассказать, что я с ней сделаю? Рассказать?

На щеку Тарасу медленно опустилась теплая еще слюна. От отвращения перехватило горло. Надо отползти. В сторону. Главное, не драться. Он не будет драться. Не должен. Он же его убьет, придурка этого. Он же поэтому в армию не хочет. Чтобы не уподобляться. Не делать этого. Не бить того, кто слабее.

– Слышь? – не унимался Жека. – Я ее потом Полкану передам, когда закончу. Ясно тебе? Она сама у нас с Края сиганет. А может, втянется, а? Может, ей мужика нормального надо?

Тарас ударил его снизу вверх, целился в скулу, но кулак соскочил. Жека осел на пол. Из разбитой брови потекла кровь, струйка перечеркнула Микки-Мауса на щеке. Жека побледнел.

– С-с-сука…

И бросился на Тараса. Худой, но жилистый, он схватил его за плечи и повалил на пол. Сел сверху, сдавил ладонью горло. Слишком хрупкий, слишком слабый.

– Да стой ты, – прохрипел Тарас, зная: если начнет вырываться, обязательно сломает ему руку. – Мать твою, стой!

Последний раз он дрался в старшей школе. Из-за Киры. Опять нахамила очередному придурку, а тот пришел разбираться с Тарасом. Он вообще никогда не дрался из-за себя. Только из-за нее. За нее. Чтобы защитить, чтобы уберечь. А теперь, когда ей правда нужна помощь, мямлит и просит остановиться. Трус.

– Порежу! – вскрикнул Жека, подтаскивая к себе нож.

Бить нельзя, терпи. Терпи, нельзя бить. Он слабый. Слабый. Тупой и слабый. Не смей. Тарас отпихнул от себя Жеку, тот соскочил на пол, выставил перед собой лезвие.

– А бабу твою трахну, – процедил он, сплевывая кровь.

Можно ли это спустить? Можно вытерпеть? Нельзя бить? Нельзя?

Нож выскочил из рук Жеки от первого же удара. Отскочил к стене. Куртка Жеки затрещала и порвалась по шву, когда Тарас схватил его за грудки и ударил об стену. Один раз. Второй. До хруста. Изо рта Жеки начала идти кровь. Узкая струйка. Полилась на грудь, запачкала руки Тараса. Он разжал пальцы, и Жека сполз на пол. Тарас пнул его носом ботинка. Тот застонал. Живой.

– Ее Краюшкин все равно уже увел, – забормотал Жека, с трудом разлепляя глаза.

– Краюшкин? – переспросил Тарас. – Он же спрыгнул. Его же нет…

– Вот и ее не будет.

Закашлялся, из носа потекла кровь, и затих. Тарас застыл над ним. Сбитые костяшки саднили. Надо пощупать пульс. Наклониться и ткнуть пальцами в шею. А если нет? Если пульса нет? Если он так сильно ударился затылком о стену, что пульса нет? И стоит Тарасу проверить, то и пути назад тоже не будет.

По коридору раздались шаги. Шлепки босых ступней.

– Жека? Жека, ты тут?

Катька. Сиплый от крика голос. Мокрые ноги по бетонному полу. Можно было сбежать. Только Тарас уже принял решение. Он больше не будет бегать. Никогда. Он будет ждать. И принимать все таким, как оно есть. Тарас опустился рядом с Жекой, уткнулся лбом в колени. Катька приблизилась. От нее остро пахло ржавой железкой. Нет, от нее пахло кровью. Целой лечебной ванной крови.

– Жека? – позвала она, и голос тут же сорвался в плач. – Жека-а-а…

Колени стукнулись об пол. Пальцы заскреблись по полу. И вой. Бесконечный горестный вой. Вот отплачется и заметит. Увидит, кто сидит рядом с телом ее окровавленного дружка. Сложит два и два.

– Ты! – взвизгнула Катька. – Это ты его?

Тарас не ответил. Сердце окончательно отказалось биться в груди. Устало трепыхаться. Замучилось бояться. Плохих оценок, отчисления, безденежья, гопарей в подъезде, новых парней Киры, сумасшествия Эдика, самого себя в зеркале. Армии. Хватит. Не бояться и не бежать. Будь как будет.

– Ты? Ты его? – не унималась Катька, подползая вплотную. – Посмотри на меня!

Лоб упирался в колени, по лицу текло соленым. Не смотреть. Не бежать. Не бояться. По другую сторону личной темноты лязгнул нож. Тарас не увидел, но понял, что Катька держит лезвие обеими руками, тычет им перед собой.

– Посмотри… – попросила она жалобно.

Тарас разогнулся, поднял на нее глаза. Катька плакала, слезы размывали две чистые полосы по перемазанным кровью щекам. Нож дрожал в ее руке. Тарас вдохнул – ржавая кровь, немытое тело, сырой бетон, и на выдохе сам подался к лезвию, чтобы Катьке не пришлось этого делать. Он больше ничего не боялся.

ЮЖИН

Собачий нос – это холодно и влажно. Особенно если он тычется тебе в щеку. Особенно если в прокушенную. Южин заслонил лицо локтем. Но собака не отставала. От нее остро пахло мокрой шерстью и немного падалью из распахнутой пасти. Она горячо дышала Южину в ухо, потом лизнула его в висок.

– Пошел, фу! – окликнул собаку низкий голос, она заскулила и перестала обнюхивать Южина.

Без нее стало холодно. Южин обхватил себя за локти и замер так. Просто лежать. Просто ждать.

Ждать долго не пришлось.

– Ну и чего? – спросили сверху. – Долго еще валяться будешь?

И легонько пнули его под колено. За штанину Южина схватили острые зубы и потащили в сторону. Пришлось подниматься.

В углу комнаты стоял мужик в камуфляжном комбинезоне, крутил в руках сигаретную пачку и поглядывал на Южина. У его ног лежала собака – мохнатая дворняга с седым пятном на боку. Вторая уселась рядом с Южиным. Черная, гладкая, со светлыми глазами.

– Это мои собачки, – сказал мужик. – Не укусят, пока не скажу.

Южин сглотнул, покосился на черную, та смотрела на хозяина и ловила каждый его жест.

– Чик, – сказал мужик, кивая на нее. – А это, – он легонько задел ботинком лежащую на полу, – Гук.

Палевая завертелась у ног мужика, закинула передние лапы на его колено, тот потрепал ее за ухом.

– А ты Полкан, да? – догадался Южин.

Мужик не ответил, но черная псина подняла уши, стоило имени прозвучать. Южину этого хватило. Полкан отпихнул от себя Гука. Глаза у него было блеклые, припорошенные пылью. Очень ховринские глаза.

– Пойдем, – наконец решил Полкан, когда Южин окончательно вспотел под его взглядом. – Выведу тебя к парадной двери. Фейерверка не обещаю, но наружу попасть сможешь.

И двинулся к выходу из комнаты. Южин огляделся. Позади него высилась груда металлолома. Расцарапанное тело ныло, щека наливалась глухой болью. Нужно было идти. Уносить отсюда ноги, ехать в травмпункт и делать укол от столбняка.

– Нет, мне на выход не надо, – сказал Южин и сам удивился. – У меня здесь друзья. Мы разделились. Помоги их найти. Я заплачу…

– Ты мне зубы не заговаривай, – сурово оборвал его Полкан. – Прямо скажи, какого хрена тут топчешься?

Вопросом это не прозвучало, а вот угрозой – да. Южин дернул плечом, мол, не твое дело, но Чик припал к полу и обнажил зубы. Полкан наклонился к псу, опустил ладонь на черную холку.

– Не бесил бы ты собачек, – посоветовал он Южину, распахнул куртку и достал из-за пояса бутылку воды. – На вот, умойся, а то гадость какую-нибудь занесешь. И попей.

Бутылка была небольшая, в таких обычно привозят стакан свежевыжатого сока из доставки, но сок в нее точно не наливали. Вода внутри бутылки была мутная, будто талый уличный снег. Тошнота поднялась к горлу, но Чик продолжал скалиться. Южин развинтил крышку, налил воды в ладонь и плеснул на прокушенную щеку. Потом еще. С лица потекло грязное – кровь, слизь и пыль. Южин обтерся рукавом, протянул Полкану бутылку. Тот не шелохнулся. За спиной у Южина утробно зарычал Гук. Рука дрожала, когда Южин поднес горлышко бутылки ко рту. Сделал глоток. Теплая жидкость заполнила рот, нехотя полилась вниз по пищеводу. Желудок сжался.

– А теперь говори, – разрешил Полкан. – Куда тебя отвести?

От глотка в голове стало жарко и шумно. Южин попытался продышаться, но псиной пахло невыносимо. Он прислонился спиной к стене. В бутылке точно была не вода. Или не только вода. «Нужно уходить», – понял Южин. Прямо сейчас. Вызвать машину и свалить домой. И забыть все это, сделать вид, что его здесь и не было никогда. Никто не знал, что он собрался-таки в Ховринку. Ладно, почти никто. А можно отыскать Тараса с Кирой – напомнил ему внутренний голос, с трудом пробившись через шум в висках. Отыскать и уйти вместе. Вызвать, наконец, спасателей, чтобы они нашли тело Костика. И принять максимум заслуженной расплаты. А еще можно остаться – прошумело в голове и тут же стихло. Можно найти мальчика с родинкой, как у Краюшкина. Мысль о нем не давала покоя. Ввинчивалась в голову, пульсировала и сбивала с толку. Если хоть на секунду поверить в россказни ховринских. Если допустить, что все это правда и Краюшкин ходит по этим коридорам. А Костик скоро прогорит и вернется. Если только поверить. То идти надо не домой. И не за Тарасом. Идти надо к тому, кто знает ответы.

– Отведи меня к Рафу, – сказал Южин и открыл глаза.

Полкан стоял совсем близко. Крутил в пальцах сигаретную пачку, но не закуривал.

– Ну пойдем, – согласился он, мелко посмеиваясь.

Чик за его коленом взвизгнул и начал остервенело чесать ухо задней лапой. Полкан подтолкнул его к выходу, пес огрызнулся, но послушался. А за ним и Гук, волоча кончик палевого хвоста. В коридоре Полкан достал из кармана маленький фонарик, включил его и двинул в глубь этажа, подсвечивая пол под ногами – кирпичи, обломки бетона и неспешно расползающиеся слизни. На одного Полкан наступил, под подошвой хлюпнуло. Южин поморщился, его покачивало от выпитого, и мир стал зыбким, зато притупился страх.

Когда собаки ринулись слизывать с пола остатки слизняка, Полкан остановился и все-таки зажег сигаретку. Потянуло крепким табаком. Огонек вспыхнул в воздухе, Южину захотелось потушить его пальцами, чтобы обжечься, но Полкан уже растолкал собак, хорошенько пнув Гука в мохнатый бок. Тот заскулил и побежал по коридору.

– Вот за псами и топай, – сказал Полкан, выключая фонарик. – Они лучше знают.

Их шаги разносились по этажу. Неспешные Полкана, сбивчатые Южина, он все время запинался, путался в ногах, потяжелевших и непослушных. В темноте Южин видел только спину Полкана и огонек сигареты, ее мерное покачивание убаюкивало. Южин окунался в дремоту, но продолжал перебирать ногами. «Что за дрянь была в бутылке?» – лениво спрашивал он сам себя. И сам себе пожимал плечами в ответ.

Когда Полкан остановился у запертой двери в боковую палату, Южин почти налетел на него, но до спины не дотронулся и притих, наблюдая, как Полкан стучит в дверь, все настойчивее и злее. Дверь приоткрылась. Южин не видел, кто за ней, но слышал голос – мужской и сиплый.

– Не нашли мы их, Полкаша.

– Совсем никчемные стали. Молодежь шустрее вас бегает, а на кой тогда вы?

За дверью помялись, не ответили.

– Там, небось, уже началось? – спросил Полкан.

– Да, скоро уже, – откликнулся мужик за дверью.

Южин слушал их разговор, но не понимал ни слова. У ног его улегся Чик. От мохнатого бока расходилось тепло, хоть бери, утыкайся лицом и засыпай.

– Ну, свидимся еще, Аркаша, – кивнул наконец Полкан. – А друзья твои уже на месте, – сказал он, оборачиваясь.

– На каком? – не понял Южин.

– На том самом. – Лицо Полкана исказилось. – Что стоишь-то? Поспешить надо, только нас и ждут.

И сорвался с места. А за ним Гук – поскуливая и поджав хвост. Чик поднял на Южина морду – узкую, заросшую шерстью, но с удивительно понимающими глазами, вздохнул глубоко, поднялся на лапы и рванул следом. За дверью повозились, но в коридор решили не выходить. Южин остался один. Темнота обступила его, готовая в любой момент обернуться изломанной Магой. Южин сжал кулаки и побежал за Чиком.

Догнал он их уже на лестнице, той, где Магу начало ломать. Или другой. Однотипные этажи Ховринки сплелись в мудреную головоломку из лестниц и коридоров, не разгадать ее, не выбраться самостоятельно. Южин споткнулся о выщербленный край ступени, взмахнул руками, чтобы удержаться. Кольцо Дэна соскочило с пальца и запрыгало вниз, звонко ударяясь о бетон. Южин наклонился за ним, но Чик оказался быстрее, он проскочил мимо Южина, прыгнул к кольцу и схватил зубами. Серебряная печатка блеснула между желтых клыков. Южин приблизился к псу, но тот присел на задние лапы и зарычал. Хватило одного шага в его сторону, чтобы Чик вскочил, рванул с лестницы через узкую дверь на этаж и скрылся там, только когти заскрежетали по бетону.

– Сука!.. – крикнул ему вслед Южин, безвольно застывая на последней ступени.

– Не-а, это кобель, – ответил Полкан, наблюдавший за ними с нижнего пролета. – Если собака забрала, значит, здешнее это. Ховринское. Как думаешь?

Южин не ответил, даже губы поджал, чтобы слова не проскочили.

– Или унесли отсюда без спроса, – продолжил Полкан. – Или кому ховринскому принадлежит.

Южин молча зашагал по ступенькам вниз. Если бы его спросили, зачем он идет и куда, Южин не сумел бы ответить. Полкан тоже замолчал. И только Гук тихонько поскуливал, припадая мохнатым пузом, а потом улегся и прижал уши.

– Эй! – позвал его Южин.

В основании лестницы заскрежетало, Гук зарычал, но с места не сдвинулся. Ступени ощутимо тряхнуло, Южин вцепился в кривой остов перила и повис на нем. Полкан остался невозмутимым, он погладил стену – бетонная плита вибрировала и гудела.

– Ну-ну, – прошептал он. – Разволновалась. Обожди чуток.

Лестница вздрогнула еще раз и затихла под его ладонью. Гук, недовольно ворча, поднялся на лапы, даже хвостом взмахнул.

– Кто ты вообще? – не выдержал Южин, отряхиваясь от пыли, которая насыпалась с дрожащих стен.

– Ховринский, – пожал плечами Полкан. – Собачек тут держу. – И засмеялся скрипуче, как несмазанный замок.

Ловко перепрыгнул через две ступени и двинулся вниз, продолжая поглаживать стены, исписанные корявым почерком, – полустертое граффити с перевернутым крестом, красным «беги», черным «стой» и белилами «как хочешь». Южин сцепил зубы и пошел следом. Смешок Полкана резал уши. «Херня», – понял Южин. Все эти присказки, собачки и смешки. И даже спина Полкана, худая и сутулая, спрятанная в камуфляж, тоже фейк.

Даже дрожащие от гула стены казались куда объяснимее, чем Полкан и его собачки. «Может, чтобы увидеть Рафа, и не нужно никуда идти?» – подумал Южин. Смог бы Южин узнать Рафа, встретив того в полутьме Ховринки? А если и нет, то гадать не стоит. Просто спросить. Но Полкан уже сошел с лестницы, завернул за нее, постоял у стены, точь-в-точь такой же, как все остальные здесь, и толкнул ее от себя. Плита заскрежетала и отошла в сторону. Прямо как в дешевых книжках про тайные сокровища.

– Серьезно? – только и спросил Южин.

Полкан пожал плечами, пятнистая куртка скрипнула.

– Если строишь дом на три корпуса и девять этажей, то обязательно продумай секретный ход, – объяснил он, затаскивая в темноту Гука. – Чтобы всегда знать, как сократить путь.

– Это мы сокращаем путь? – уточнил Южин, переступая через высокий порожек.

– Это мы пришли, – ответил Полкан.

Зал, куда они выбрались, был длинный и какой-то приплюснутый. Низкий потолок, закопченные стены и запах гари. Гук, нетерпеливо повизгивая, убежал вперед, к нему навстречу выскочил Чик, они принялись скакать, облизывать морды, то кусаясь, то восторженно скуля.

– Братья, – объяснил Полкан. – Грызутся вечно, а потом лижутся. Ну, ты сам знаешь.

И пошел в глубь зала, оставляя Южина одного. Спертый воздух давил, Южин нерешительно огляделся. У дальней стены виднелись чьи-то тени, Полкан слился с ними, и стало не разобрать, где он, а где остальные – безликие и молчаливые. Ровный гул доносился с правого бока, Южин различил там железную дверцу, врезанную в бетон. За ней гудело. А кругом разливался тревожный жар, сухой и обжигающий, как ветер, что дул из пустой шахты лифта.

«Печка», – понял Южин и хотел отступить, но ноги сами понесли его вперед. Успевает ли разогреться металл? Что за механизм помещает тело в отделение для сжигания? Как вообще сохранился здесь рабочий крематорий? Вопросы шумели в голове, не давали сконцентрироваться. Перед глазами плыло и мельтешило. Южин отстраненно подумал, что сейчас упадет, и начал заваливаться набок, но удержался, опершись о край каталки, приставленной вплотную к дверце печки. Подышал немного, дожидаясь, пока картинка перед глазами перестанет вертеться. Поднял голову.

На каталке лежала женщина, до пояса прикрытая простыней. Через ее кожу проступали ребра и ключицы. Она смотрела в потолок. Спокойно, почти равнодушно. И только медленно моргала. Между кончиками пальцев Южина и голым боком женщины оставался маленький промежуток. Не движение даже, а намек на него, – и они соприкоснулись бы.

Южин попятился. Во рту пересохло. Происходящее в зале смахивало на душную сцену в кино, от которой потом снятся тяжелые сны и гудит голова. Только в кино никто не мог схватить тебя за локоть. А здесь могли. Ноги подкосились, и Южин повалился на пол. Руке, которая утащила его вниз, не хватало пальцев. Южин подтянул колени под себя, кое-как уселся, откинувшись на стену.

– Сиди тихо, – просипел обладатель клешни.

Южин пробормотал что-то бессвязное, а что – и сам не понял. Все происходящее – эти тени, и женщина под простыней, и обрубленные культи на месте пальцев – пробивалось через плотную пелену в перегруженном сознании. Да, происходит. Но нет, не на самом деле. Южин с силой уперся затылком в бетонную плиту позади себя и решил просто смотреть.

Из темноты проступили очертания человека.

«Полкан», – понял Южин.

Поверх камуфляжного комбинезона ему набросили белый халат. Он подошел к каталке. Склонился над женщиной. Погладил ее по волосам. И она выгнулась так, что ребра почти выскочили наружу. Натянула замусоленные бинты, которыми была привязана к каталке.

– Не я, – прохрипела женщина. – Не моя очередь!

Полкан положил ей на лицо ладонь.

– А чья же тогда? – спросил он, почти ласково, но так жутко, что Южин отполз еще немного. – Я же тебе сказал, приведи. А ты? Не привела. Костик уже тю-тю, время не терпит. – Он наклонился к ней. – Прости уж меня. Такие дела.

Женщина что-то простонала у него под рукой, но Полкан не стал ее слушать. Рванул края простыни и засунул лоскут женщине в скривленный рот.

– Жалко Ларку, – прошептал тот, кто держал Южина своей клешней. – А вы, шустрые ребята, ускакали от нас.

Южин с трудом повернулся к нему. Лица он не видел. Но скрипучий голос узнал. И Ларку, что рыскала по этажу у Края, тоже. Это их искали местные бомжи, пока они прятались в подсобке. А теперь Ларка лежит на каталке, и Полкан возится над ней, отпихивая скулящих собак. Южин смотрел только на них. На Чика – черный гладкий бок, смешные уши торчком. И на Гука – палевый мохнатый зверь с дурашливым языком, свисающим из пасти. Как оказались они здесь? Родились в подвале? Прибились в холода? И почему так отчаянно и верно любят Полкана? Разве можно его любить? Почему даже его кто-то любит, а Южина нет?

Ларка истошно взвизгнула, но визг этот притупился кляпом, превратился в неясное мычание. Южин оторвал глаза от притихших собак. Полкан стоял у изголовья каталки, вытянув правую руку, а из темноты к нему шла Мага. Южин узнал ее по длинным волосам и светлой коже, которую подчеркивал белый халат – драный, заляпанный бурым. Она подошла к Полкану и вложила ему в руку что-то маленькое.

«Скальпель», – не разглядел, а почувствовал Южин, когда Мага наклонилась и поцеловала Полкана в сжатые пальцы.

Ларка подалась в сторону, но Мага уложила ее обратно. Полкан застыл, дожидаясь, пока Ларка выбьется из сил. Она трепыхалась в руках Маги, истерично подвывая, и крик ее подхватили собаки, завыли, скребя когтями пол. Если бы Южин мог, он бы отвернулся, только шея окаменела, и даже веки перестали опускаться. Ему оставалось только смотреть. И видеть, как Мага задирает подбородок Ларки, а Полкан подносит к оголившемуся горлу скальпель и проводит по нему там, где должна быть артерия. А потом еще. И еще.

Ларка захрипела, кровь брызнула из раны и потекла. По Ларкиной шее, по рукам Маги, по каталке и вниз, на пол. Псы ринулись лизать ее раньше, чем Ларка затихла. Она еще дергалась и билась, пока они рычали, скалились, а каталка поскрипывала на колесиках. Южин сполз на пол, завалился набок и затих. Перед глазами у него мерцало багровым и черным. Через эти вспышки пробивалась то Мага, толкающая каталку ближе к печке, то Полкан, со скрипом открывающий дверцу, то жар, пыхнувший из печки, в которой бушевал самый настоящий огонь. Никаких тебе эвфемизмов. Если в Ховринке говорят, что развели огонь в крематории, значит, развели огонь. Мужик с клешней проворно поднялся на ноги, поковылял к печке. Вместе с Магой они переложили обмякшее тело Ларки на поддон. Одно движение – и Ларка оказалась в огне. Дверца скрипнула, отгораживая ее от остального мира, в котором Ларке больше нечего было делать.

Южин закрыл глаза, позволяя себе скатиться в небытие. Он почти провалился в него, как Ларка в огонь, но мокрый собачий нос снова вернул его в сознание.

– Что, никогда покойницу не видел? – Голос Полкана раздался откуда-то сверху, почти с потолка.

Южин не ответил, отпихнул пса, пальцы нащупали влажный мех.

– Если хочешь встретить брата, то привыкай, – сказал Полкан и опустил на плечо Южина тяжелую ладонь.

Южин открыл глаза. В зале никого не осталось. Даже неясных теней. Только они. И собаки, грызущиеся за теплую еще кровь.

– Пойдем. – Полкан потянул его, помогая подняться. – Я тебя отведу.

Встать оказалось легко. Всего-то схватиться за протянутую руку – узкую и твердую. Между указательным и средним пальцем на ней засохли коричневые пятна. Не ржавчина, не кирпичная пыль. Кровь. И огонь гудел за дверцей печки. Почти уютно, если заставить себя думать, что превращаются в пепел там одни дрова.

– Зачем так? – спросил Южин, лицо у него будто облепило мокрой ватой.

– Это же больница, пацан, – откликнулся Полкан и повел его через зал к заставленной строительным мусором двери. – В больнице должны жить. И умирать должны. Иначе, зачем она?

Между горой битого кирпича и пыльными мешками с цементом скрывалась узенькая тропинка, по ней они и пошли.

– Не будем тут жить, умирать тут не будем – и рухнет за год, – скрипел Полкан, а впереди него бежал Чик, обнюхивая каждый угол. – Думаешь, почему Ховринка так долго простояла?

Потому что страна развалилась и всем стало не до заброшки? Потому что река тут подтопила грунт, ничего путного все равно не построишь? Потому что снести эту громадину будет еще дороже, чем потом строить на ее месте новую? Ни один из ответов бы не подошел, и Южин не стал отвечать.

– Потому что равновесие, – не дождавшись, объяснил Полкан. – Много смертей – и жизни много.

– Все равно снесут, – проговорил Южин, выходя из заваленного коридорчика к лестнице, узкой и необжитой, даже стены не были расписаны, и от их голой серости стало еще тоскливее.

– Снесут, – согласился Полкан, утягивая Южина наверх. – Это раньше тут шумно было. Дураков хватало. Сатане своему помолятся, в подвале замерзнут. А теперь закончились. Пришлось самим за дело приниматься.

– Все равно снесут, – упрямо повторил Южин; идти так, ладонь в ладонь, с мужиком в белом, заляпанном кровью халате было почти так же странно, как вообще идти после всего, что он тут увидел.

– Что заладил-то? – Полкан остановился, угрюмо свел брови. – Для всех снесут, а для кого-то останется. Главное, успеть.

На правом лацкане халата еще влажно поблескивал багровый след. Наверное, Ларка дернулась особенно сильно и расплескала кровь из перерезанного горла.

– Что успеть? – механически переспросил Южин, только бы Полкан снова отвернулся.

– Стать своим, – вздохнул тот и начал подниматься. – Ховринским.

Южин считал этажи и сам себе удивлялся: надо же, будто есть надежда, что ему отсюда потом спускаться.

– Если станешь своим, то хоть сноси, хоть не сноси, все равно тут останешься, – договорил Полкан, заходя на четвертый этаж.

– И Ларка? – не удержался Южин.

До пятого Полкан молчал, потом все-таки ответил:

– Ларка не своя. Ларка так. Подкормка. Чтобы Костик вернулся. – Голос у него потеплел. – Вот Костик свой, не смотри, что хилый. Все равно свой.

– Не понимаю… – Южин сбился. – Черт, я вообще ничего не понимаю.

Полкан только хмыкнул. Халат обтягивал его спину, и лопатки под ним двигались в такт движению вверх. Ступенька. Ступенька. Шестой этаж. Седьмой. У восьмого Полкан остановился, выжидательно посмотрел на Южина. В животе тоскливо сжалось.

– Не хочешь узнать про брата? – спросил Полкан, губы у него подрагивали.

Мокрая вата, заменившая Южину лицо, похолодела.

– А что мой брат? При чем тут вообще Дэн?..

– Брат твой был ховринским. До мозга костей, – оборвал его Полкан.

– Хочешь сказать, что он тут?

В голове Южина вопрос этот звучал насмешливо, но получилось жалко. Просяще даже. Бред, какой бред! Не может быть. Не может. Может? Родинка у пацана. Дурацкая родинка. При чем тут родинка? Жар разлился по телу Южина, только лицо осталось замерзшим – не скривиться презрительно, не отвернуться. Ждать, что ответит Полкан.

– Хочу сказать, сам все увидишь.

Их ладони еще соприкасались. Последний раз Южин так долго держался за руку с мамой. В третьем классе. Перед тем как ему вырезали аппендицит. Мама сидела на краю его кровати. Это была больница. Настоящая. Живая. Наполненная людьми, светом и запахом дезинфекции. В больницах же принято держаться за руки. Вот они и держались. С мамой тогда. А теперь держатся с Полканом. Когда Южин очнулся после наркоза, в палате сидел отец. За руки они не взялись. Где был Дэн, Южин не помнил. Наверное, на уроках. Или здесь. В Ховринке. С Рафом.

– Пойдем, – позвал Полкан, и Южин подчинился.

Они вошли в темный зал восьмого этажа. У постамента Краюшкина топтались собаки. Гук поднял заднюю лапу и пустил струю. Южин отвел глаза. Маленький фонарик в свободной руке Полкана вспыхнул и осветил дальнюю стену.

– Прыгай, – прочитал Южин.

Стрелка все так же указывала строго вниз.

– Ну и что стоишь? – спросил Полкан, отпуская его ладонь.

Пальцы нащупали пустой воздух.

– Я не буду прыгать. – Южин помотал головой, сам не понимая, чему улыбается. – Это бред.

Но сделал шаг к Краю. И еще один. Полкан шел у него за спиной.

– А зачем ты сюда поднимался тогда?

Потому что меня сюда привели? Потому что я в шоковом состоянии? Потому что не знаю, как отыскать выход? Потому что меня держали за руку? Потому что обещали отвести к брату? Снова не те ответы.

– Я пришел посмотреть, – сказал Южин, останавливаясь у Края.

– Точно? – хмыкнул Полкан, приваливаясь к стене рядом со стрелкой. – А разве не чтобы понять, как у брата получилось вырваться из болота, в котором ты остался?

– Бред.

Шахта дышала сухим жаром прямо в лицо.

– Уверен? Тогда уходи.

В ногу уперся мохнатый бок, но Южин не обернулся, чтобы посмотреть, черный или палевый.

– Ты Раф? – наконец спросил он.

Полкан пожал плечами, стащил халат, откинул в сторону.

– А что это изменит?

– Ты убил человека. – В рот будто насыпали песка, говорить стало трудно, но молчать еще труднее. – Я видел, как ты убил человека.

– Ты тоже. – Полкан наклонился и оттащил от Южина пса.

Палевого. Значит, Гук.

– Я не убивал! – Южин дернулся, словно его ударили по лицу, только слова жгли больнее удара. – Я даже не подталкивал!..

Полкан почесал заросшую щетиной щеку.

– Но и не удержал.

Под ногами обрывался Край. Темнота внизу, упругая и бесконечная, не пугала. Шагнешь в нее, а тебя тут же отпружинит.

– Если на тебе нет вины и жизнь твоя прекрасна… то уходи, – разрешил Полкан. – Это место не для таких счастливчиков.

– А для кого?

– Для тех, кто искал дом. Вот у тебя есть дом?

Съемная в высотке. Белые стены, панорамные окна, мудреные названия мебели, кожаный пуф, ортопедический матрас, холодильник в человеческий рост, широченная плазма. Или родительская квартира. Старая мебель, подарочный хрусталь, столовое серебро. Запах маминых духов, отцовский коньяк. Детская комната, где все слишком маленькое, отжившее, болючее. Все это не дом.

– Вот и у брата твоего не было, – без слов понял Полкан. – А здесь он его нашел.

Горло перехватило. Южин покачнулся и остался стоять на носочках кед, не купленных даже, а выданных за тупую рекламу, снятую с жуткого похмелья. Так легко было шагнуть, но что дальше? Умножить бескрайнюю боль мамы? Утроить отдаленность отца, которая сильнее всего разрушала его самого? Повторить сценарий бессмысленного финала, что уже случился с ними со всеми? Доказать, что на лучшее он так и не стал способен? Просто шагнуть?

– Вот так просто? – только и смог спросить Южин.

– Вот так просто, – согласился Полкан.

– А если я прогорю? – вырвалось у Южина. – Если шагну. И все?

Смех у Полкана был скрипучий, как старый велик.

– Ты уже торгуешься. Если прогоришь, то зря сюда пришел. А если нет… – Полкан перестал смеяться, сжал локоть Южина сильнее. – Если нет, то останешься с нами. С братом останешься. Здесь. Даже когда здание снесут. Все равно здесь. Точно не снаружи. Тебя там хоть что-нибудь держит?

Два незакрытых контракта. Мать с романом на стороне. Отец с вечными упреками. Злая Деточкина в администраторах. Ролик о релизе новой стрелялки по зомбакам. Чек за арендную плату. Оплата по кредитке. Ничегошеньки. Пустота. Еще хуже той, что начиналась за Краем.

За спиной тихонько заскулил Гук. Почти заплакал. Южин и не знал, что собаки так умеют. Он не очень любил собак. Зато был лицом приюта. Он вообще никого особо не любил. Может, Дэна. Но и это не точно. Если он шагнет, все так и останется. Он никогда не полюбит. Не обнимет кого-то так легко и спокойно, как те двое на крыше. Не узнает, как это – жить с человеком, которому не плевать. С кем-то заботливым. С кем-то умеющим слушать. Ничего из принадлежавшего сегодняшнему Южину не держало его на этой стороне Края. Но у того Южина, которым он мог стать, если запретит себе прятаться за экраном смартфона, еще оставался шанс. И так легко было лишиться этого шанса, просто шагнув. Нет, со всей ясностью понял Южин. Никакого Края на этот раз. Никакого полета вниз.

– Нет, – повторил Южин вслух, но Полкан услышал лишь то, что хотел услышать.

– Хороший знак, – сказал он, разжал пальцы на локте Южина и легонько толкнул его между лопаток.

Упругая темнота распахнулась перед Южиным, и тот скользнул в нее, как в тяжелую воду. Гук оборвал скулеж. Вой Чика Южин уже не услышал.

6. Уйти нельзя остаться

КОСТИК

Экран был разделен на шесть квадратов. Два – черные, в четырех двигались картинки. Антон – мастер пиара. Надюша – главная по решению правовых заморочек. Геннадий Степанович – исполнительный директор компании, от имени которой они устраивали все это шапито. И Вадим – главный соратник и друг. На лицах вселенская печаль. Костик сидел на диване, почти проваливался в него и слушал их встревоженный гул.

– Нас засудят, – повторял Геннадий Степанович.

– Это непроходос будет, Кость, – бубнил Вадим. – Откровенно херовая идея.

– Кто вообще станет такое смотреть? – поинтересовался Антон и поправил очки, чтобы не съезжали с переносицы.

– А где такое уже делали? – спросила Надюша. – Ведь где-то же такое делали до нас?

Костик лениво зевнул. Шел третий час совещания. Все было оговорено, пережевано и теперь вязло на зубах.

– Это эксперимент, друзья. И, как любой эксперимент, несет в себе некие риски. Но если мы не попробуем, то попробует кто-то другой. Или никто не попробует, и локация канет в небытие. – Цокнул языком. – Нет, ну правда, ребятки, это же бомба. Ну скажите уже, что сами протащились от этой идеи. Взрыв мозга, ну?

Первой кивнула Надюша. Ходили слухи, что она серьезно влюблена в Костика. Может, потому и поддерживала его самые рискованные идеи. Вторым сдался Геннадий Степанович. Вадик молча поставил стикер с поднятым вверх большим пальцем. Антон тоже молчал, но смотрел заинтересованно – видимо, уже решал, каких спонсоров можно привлечь на рекламу трансляции. Костик улыбнулся.

– А за бумаги не переживайте. Мы с Надюшей составили такой хитрый договор, что комар носа не подточит. Да, душа моя?

Надюша вздрогнула. Выпад получился грязным. Костику в ребро ткнулась острая пятка. Но не сильно. Костик поймал ее, сжал в ладони. Маринка сдавленно хихикнула и отпихнула его.

– К тому же эти самые бумаги уже подписаны, – признался Костик. – Обратного пути нет, господа.

– А мы вообще зачем тебе? – недовольно откликнулся Вадим. – Как массовка?

Повисла тишина. Напряженная. Вадим умел иногда встать рогом, особенно если дело решалось в обход него.

– Вы мой совещательный орган, – отшутился Костик, но закончил сухо. – Деньги все равно не ваши.

Та, чьи деньги ушли на подготовку, снова захихикала. Уже громче.

– И вообще, я вас хоть раз подводил? – прицельно выстрелил Костик.

Он знал, что нет. Два иммерсивных спектакля, пять жутких квестов на пустом заводе, куча корпоративных игрищ и номинация на «Золотую маску». Маринкин батя легко вкладывался во все яркое и молодежное, лишь бы доченька его была счастлива. А Костик всегда возвращал ему все до копейки. И процент от прибыли сверху. Вот и тут он вложился не глядя. Что ему это копье? Прикупить камер, наладить связь, оплатить свет, дым и актеров, способных передвигаться по Ховринке впотьмах, слушая указания через полупрозрачный наушник. Дороже всего было выбить разрешение на саму Ховринку. Но и тут осилили.

– Значит, запускаемся? – спросил Антон.

Костик выключил камеру, посмотрел на Маринку. Та улыбалась до ямочек на щеках. Костик сжал ее пятку сильнее.

– Запускаемся?

Маринка кивнула.

– Запускаемся, – сказал он, возвращаясь к совещанию.

И отключился. Откинулся на диван. В голове легонько шумело от волнения. Ребята могли отказаться. Запретить ему в это ввязываться. Не дать добро. Взять время на обсуждение. Только времени не было. Через месяц к стенам Ховринки подъедут экскаваторы-разрушители. Костик погуглил, как они выглядели. Устрашающе. Их гидравлические ножницы разрушат верхние этажи. Потом в дело вступят молоты и ковши. И за месяц от Ховринки не останется ничего. Даже подвала. Чисто полюшко. А на нем построят жилые дома, реновация, знаете ли. И все. Никакой тебе памяти. Никакой ценности.

– Ты уверен, что все будет ок? – осторожно спросила Маринка, приваливаясь к его боку.

Костик закрыл глаза.

– Не ок, если там этого не случится, понимаешь? Если огромное здание, махина в девять этажей, так и останется просто прибежищем сумасшедших и бомжей. А она – арт-объект. Просто никто этого не разглядел.

– А ты разглядел? – без насмешки уточнила Маринка.

– Я это понял, когда пацаном туда бегал. Что она… – Сбился, подыскивая слова. – Живая, что ли… Глупости, конечно. Но в ней точно что-то было. Просто заброшка, а приманивала людей. Как загипнотизированные туда перлись, понимаешь? Просто постоять на крыше, походить по коридорам. Там ничего не осталось уже. А тянуло.

Маринка погладила его по волосам.

– Там же опасно было. Я читала, столько несчастных случаев. Сектанты какие-то. Мрак.

– Опасно, да. – Костик улыбнулся. – И от этого еще круче. Мы с пацанами там жгли мусор, кирпичи били. Кто-то кололся, конечно. Но чаще просто байки травили. К нам приходил иногда журналист. Мы его звали Раф. Расспрашивал, записывал. Мы ему всякую хрень несли. Пересказывали местные страшилки.

Маринка засопела у его плеча.

– Какие, например?

– Ну, разные. – Костик уткнулся носом ей в макушку, пахло ромашкой. – Про сторожа, который там на картах гадал, а ему за это яйца приносили. Он только яйца вареные и жрал.

– Глупость какая, – фыркнула Маринка.

– Погоди, это еще не страшно! Страшно, что потом этот сторож помер. И на этаже, где он жил, стала появляться яичная скорлупа. Сторожа нет, а скорлупа осталась. Ходила легенда, что тот, кто на эту скорлупу наступит, тот в ХЗБ навсегда останется. Сторож его заберет.

Маринка хихикнула.

– А знаешь, почему я перестал туда ходить?

– Потому что вырос и стал интересоваться девочками?

– Потому что испугался однажды до усрачки, – признался Костик. – Это вечером было, темно – жуть, ребята остались наверху, а я вниз поперся. Домой надо было пораньше. Ну вот иду я по темному коридору. А это, знаешь ли, страшно само по себе. И вдруг под ногой как скрипнет. И еще. И еще. Наклоняюсь, а там скорлупа яичная повсюду… Да что ты ржешь? Я чуть не обделался. Это же… Блин! Это же получалось, что вся жуть, которую мы там травили, была правдой! Понимаешь?

Маринка отхохоталась и посмотрела на него серьезно.

– Где ты вообще нашел этих ребят, герои которые? Именно этих.

Костик вздохнул:

– Поднял старые связи. Если честно, залез на форум, где мы тусовались с пацанами из заброшки. Там уже давно тишина была, а потом появилась объява, мол, ищется проводник.

Маринка подняла бровь.

– И ты откликнулся?

– Разумеется. – Костик обнял ее крепче. – К тому же там бэкграунд нехилый. Получается личный замес. То, что доктор прописал.

– А ты уверен, что это норм? – спросила Маринка, отстраняясь. – Пугать их так? Без разрешения. Да еще и показывать зрителям. Этично это, как думаешь?

Костик поморщился.

– Слушай, ну зыбко. Вообще этичность в искусстве – спорный вопрос. В договоре они разрешают нам водить их по заброшке, снимать это и транслировать. И все трое – медийные ребята. Один вообще блогер, ему такое только на пользу. Два других – киношники. Думаю, сочтемся при случае. Плюс им положен процент за донаты. Зрители будут решать, какое развитие сюжета кому достанется, и платить за свои голоса.

Маринка подумала немного, потом кивнула. И тут же перестала тревожиться. Костик любил в ней эту легкость. Он все в ней любил.

– Только Вадиму позвони, он надулся, – сказала она, вставая с дивана.

Костик послушно набрал номер. Вадим ответил на третьем гудке.

– Норм все? – с ходу спросил Костик.

– Говняно, что ты со мной не обсудил, – ответил Вадим, но миролюбиво.

– Ты бы не дал добро. А мне очень уж хочется.

– Присядем мы за твои хотелки, – вздохнул Вадик, но поинтересовался: – А что за участников ты нашел?

И Костик выдохнул. Если спрашивает, значит в деле.

– Два парня и одна девушка. Все связаны с кино.

– Думаешь, не прочухают камеры? – засомневался Вадим.

– Если правильно напугаем, то не прочухают. Совсем зеленые.

Они и правда были молоденькие. Тот, что блогер, пыжился и нагонял на себя важность. Бородатый оператор не вникал в суть. А девчонка – короткая стрижка, грустные глаза – смотрела цепко, но вчитываться в бумаги не стала.

«Вот это подпишите, пожалуйста, – попросил их Костик. – Это про ответственность за травмы. Если что, я не виноват».

И блогер подмахнул не глядя. Костик умел прикидываться простачком. Невнятная внешность, белесые волосы, одежда попроще, взгляд понаивнее. Маринка так хохотала, пока он собирался на встречу, что начала икать.

«Тебе лет шестнадцать!» – «Значит, тебя посадят за совращение малолетних», – отшутился Костик, поцеловал ее, но нужно было бежать на метро. Такие, как проводник по Ховринке, на машине не ездят. И на встречи не опаздывают. Дьявол же в деталях – если все учесть, то любой поведется. Вот и ребята эти повелись.

– И ты сам туда попрешься? – спросил Вадим.

Значит, сценарий уже прочитал.

– Ага, – беспечно откликнулся Костик. – Я локацию помню. Чуток освежить, и с закрытыми глазами найду дорогу.

– Там написано, что в середине ты выйдешь, но как, я не понял.

– Спрыгну с восьмого этажа, – медленно ответил Костик, наслаждаясь эффектом.

– Твою же мать… Ты псих, – проговорил Вадим, не скрывая восхищения.

– А то. – Костик задумался. – Надо только нарыть информации про нашу троицу. Соцсети, бложики, каналы. Нужны все болевые точки, понял?

– Точно псих, – подвел итог Вадим. – Будет сделано.

⁂

Прыгать оказалось страшнее, чем он думал. На репетициях, скомканных и суматошных, он пробовал шагать через Край, но тогда повсюду горел свет и натянутые на уровне шестого этажа страховочные тенты для эквилибристов были видны. Костик даже расстроился, что падать будет так недолго. Как бы потом у героя не смазались впечатления от финального прыжка.

Но когда Костик застыл у непроглядной темноты шахты, потный от бега и усталости, совершенно чумной от всего происходящего, а трясущийся Южин, которого он дожимал битый час, переходя все немыслимые границы допустимого, все-таки приказал ему прыгать, то страшно стало по-настоящему. Тем самым жгучим, иррациональным страхом, который Костик испытал в детстве, только хруста скорлупы под ногами не хватало.

Позади них топтались остальные. Бородатый Тарас что-то мямлил, сердобольная Кира пыталась остудить Южина. От натуги у Костика даже слезы выступили. Самые настоящие, не наигранные слезы. Он мог бы сейчас в последний раз посмотреть на Киру, между ними точно случилась химия, она прониклась сочувствием к проводнику, и прыжок, до которого оставалась пара секунд, ударил бы по ней больнее, будь между ними последний зрительный контакт. Но Костик решил, что эта сцена играется только для Южина. Тот заслужил. Открылся, дал себя задеть, разрешил покопаться в самом болезненном. Так что пусть это будет только его опыт.

Снизу шахты дул горячий ветер. На шестом стояли двое рабочих, строительный фен в их руках гудел, а подсветка выдавала эффект пылающего пламени. Они и лестницу Ховринки растрясли с помощью мощных колонок и перфораторов. Дешево и сердито.

Костик обтер лицо от пота, вздохнул поглубже и на выдохе шагнул вниз. Сердце сделало кульбит, застряло на уровне горла. Тенты мягко спружинили, принимая на себя вес тела, рабочие в четыре руки втащили Костика внутрь.

На этаже беззвучно суетились. Загримированные в пропитых бомжей актеры стояли в углу. Костик отряхнулся и пошел к ним.

– Выход на лестницу заблочили, все ок, – прошептал в наушнике Вадим. – Сигареты на постаменте вспыхнули. Идем дальше.

Костик подошел к актерам. Имена он не запомнил – кастом занималась Марина. Положил ладонь на плечо той, что в сценарии значилась Ларкой.

– Подинамичней там, – попросил он. – Не проседайте.

Та кивнула. Через грим и пластику проглядывали молодые черты. Маринка выбрала хорошеньких. Магу так и вовсе играла ослепительная красавица. Если динамика провиснет, то у героев появится время сопоставить проколы. Новые кроссовки на ногах у сумасшедшего пацаненка, например. Значит, динамика виснуть не должна. Костик кивнул на выход, мол, идите. Троица бомжей поковыляла наверх. Пока все шло по плану.

Костик вытащил из рюкзака воду, умыл лицо. На первом этаже они организовали операторский пункт. Все камеры выводили картинку на мониторы. Каждый участник, кроме героев, оставался на связи с Вадиком. Маленькие наушники помогали контролировать передвижения персонажей. Незаметные камеры транслировали происходящее прямиком на сайт.

Шоу «Уйти нельзя остаться». Первый в стране иммерсивный хоррор в реальном времени. Одна заброшенная больница, три героя, девять этажей. Посмотри, как быстро меняет человека страх. Как легко опадает наносное, оставляя в героях самое важное – их суть, их желания, их чувства. Узнай, где герои поставят запятую. И есть ли для нее правильное место.

– Нас посадят, – твердил Геннадий Степанович.

И пока Костик вел Южина с компанией по темным коридорам, наверное, успел выпить бутылку коньяка.

– Смотрят? – спросил Костик, заходя в диспетчерскую.

Вадик прилип к монитору. На восьмом этаже герои прятались в подсобке. Хороший ход, молодцы.

– Сколько зрителей?

Вадик повернулся, лицо у него было красное, глаза восторженные.

– Шесть тысяч, – выдал он. – Солд-аут на онлайн. Предзаказ на запись.

Костик осел на кресло. Позволил телу обмякнуть.

– Антоха – гений.

Вадим хмыкнул:

– Гений у нас ты. Актерище от бога, мать твою. Ты когда начал заливать про морского свина, я сам чуть не разрыдался.

– У меня правда был свин, – нехотя признался Костик и почувствовал, как начинают гореть уши.

Сцена с Кирой в плане была, но не такой. Они прогнозировали, что Кира последует за проводником, попытается вернуть его в команду. Костик должен был рассказать ей про ховринских. А вышла какая-то ерунда. Зачем-то вспомнилась мама. И сестра. И детство в девятиэтажке. И даже свин дебильный пришел на ум. Нет бы соврал что-то путное, а Костик рассказал правду, в которую даже Маринку не очень-то посвящал. Но их внезапная близость спасла все шоу. Не отдай Кира перцовый баллончик, проникшись сочувствием к проводнику, – кто знает, в кого бы первым попала струя.

– Ну, чего они там? – спросил он Вадима.

– Срутся, – коротко ответил тот. – В чате уже тотализатор, сцепятся ли Южин с Тарасом. Все ставят на бородатого. Фанаты Южина пытаются перебить ставку, но получается слабо. Как он, кстати?

Костик пожал плечами.

– Испуганный упертый сноб. А на деле мальчишка еще совсем. То что надо.

Вадим помолчал, переключился на другую камеру.

– Выпускайте Лёнчика, – сказал он, повернулся на Костика. – Парниша этот мощный, мелкий совсем, но стишки читает так, что у меня самого волосы дыбом.

Костик прислонился щекой к изголовью кресла, закрыл глаза. Перед ними мелькали тени. В чертовой Ховринке всегда так. Вроде бы изучил ее при свете дня как облупленную. А зайдешь ночью и сразу потеряешься, разглядишь в темноте жуткое, шорохи всякие услышишь, напугаешься так, что самому перед собой стыдно будет. Да и не спал Костик уже часов сорок. Внутри подрагивало. Нервы. Страх. Азарт. Все вместе. И немного вины.

– Как думаешь, – спросил Вадим, – Южин прыгнет?

– Прыгнет, конечно, – успокоил его Костик. – Он уже был готов, но я его опередил. Ткни меня, когда на финал выйдем. Что-то рубит.

Вадим махнул рукой. Под мышкой у него расползалось мокрое пятно. Нервы, наверное. Страх. Азарт. И никакой вины.

⁂

– Кость, мы на последней базе, – позвал его Вадим, и Костик вынырнул из дремоты.

Через нее он слышал все команды Вадима, мысленно пробираясь через Ховринку вместе с теми, кто там остался. Этаж за этажом. Вот ховринские погружают героев в местное безумие. Вот Мага гадает, а кому, пусть разбираются сами. Вот их разделяют. Потом надо будет глянуть, как именно. Вариантов было три. А может, они сами разошлись. Вот Киру ведут в подвал. Вот Мага исполняет акробатический этюд на лестнице, они специально искали гимнастку, кто же знал, что найдется такая красавица Настя Колосова? Вот Катька тащит Тараса в зал для физиотерапии. А там заполненная бутафорской кровью лечебная ванна, главное, чтобы оператор не разглядел, что за жижа налита в старый бассейн. Но Катьку играет Ксюша Лихова, бедный Тарас будет смотреть только на нее и поверит каждому ее вдоху. А вот Полкан с собачками перехватили Южина и ведут в крематорий, а там уже все готово. И Ларка, и печка, и скальпель.

– Выходим на финал, – сказал Вадим.

Костик оторвался от кресла и подошел к столу.

Кира билась в промежутке между экранами, смотрелось это эффектно, даже жутко. И кадры, снятые за время шоу, мелькали так судорожно, что Костика самого затошнило. Он переключил на Тараса, тот дрался с Жекой. Точнее, пинал его и швырял в стену, а бедный Стасик Ганов послушно падал и расплескивал кровь из капсул, спрятанных за щекой и в кулаке. Ксюша уже шла к ним, шлепая мокрыми ступнями по полу, – главное, чтобы не застудилась. Костик щелкнул дальше. Южин стоял на самом краю. Сергей Иванович, которого они с трудом уговорили сыграть Полкана, вкрадчиво подталкивал Южина сделать еще один шаг. Костик поморщился, слишком явно. Герой должен сам решиться. Если подталкивать, то только словами.

Сергей Иванович похлопал Южина между лопаток, Вадим приблизил камеру. На щеке Южина виднелся припухший укус.

– Это кто его? – не понял Костик, в сценарии такого не было.

– Колосова заигралась, – виновато ответил Вадим.

– Плохо, – помотал головой Костик. – Да твою же мать!

Сергей Иванович толкнул Южина в спину, и тот полетел вниз.

Вадим поморщился, прислушался к голосу в наушниках.

– Приземлился. Выводим?

Костик кивнул. Досада жгла. Никто и не заметит косяка, но фальшивая нота испортила ему все впечатление.

– Да забей, – попросил его Вадим. – Посмотри на остальных. Там все по часам идет.

Он включил Тараса. Ксюша Лихова упиралась ему в грудь ножом. Нож был бутафорский, как кровь, которой она была вымазана, а вот слезы настоящие. Плакать Ксюша умела. Тарас завороженно смотрел на нее.

– Неужели сорвется? – разочарованно протянул Вадим.

– Не-а, – покачал головой Костик. – Вот сейчас.

Тарас подался вперед, насаживаясь на нож, и замер так. Лезвие сложилось. Тарас посмотрел на него, потом поднял ошалелые глаза на Ксюшу. Та улыбнулась, мигом сбрасывая с себя сумасшедшую Катьку, отшвырнула нож, взмахнула ладонями и захлопала.

В этом была идея! Герои прошли весь путь. От скепсиса до страха и дальше – в грех, а после очистились от него. Поставили запятую там, где должны были. Ксюша хлопала Тарасу, а тот пялился на нее, не понимая, откуда на этаже появился свет и почему Жека поднялся на ноги и тоже хлопает.

Вадим лыбился, читая комменты под трансляцией.

Южина на шестом этаже уже достали из шахты, и живехонькая Ларка аплодировала вместе с остальными, а собаки прыгали ему на грудь и лизали заплаканное лицо. Катарсис в самой его высшей точке. Как по учебнику драматургии.

Костик переключил на Киру. Она осталась последней. Вырвалась из плена воспоминаний и шла по темному коридору, в конце которого ее ожидал выход из заброшки. Тот самый, в который они вошли шесть часов назад. Победительница, одержавшая верх над собственными демонами. Если именно она оказалась тут, значит, за нее проголосовало больше всего зрителей. Каждый голос – донат. Каждый донат – прибавка к выручке. Кириной в том числе. Ей оставалось совсем немного. Дойти до тупика, повернуть налево и оказаться на свободе.

Если кто-то и заслужил миг освобождения, так точно Кира. На фейсбуке она писала, как мучительно ей живется с родными. И приценивалась к съемной комнате в центре. Теперь ей и на отдельную квартиру хватит.

– Давай, – зашептал Костик. – Еще немного.

Горло перехватило неясной тревогой. За спиной восторженно бубнил Вадик. Шалость удалась. Зрители в экстазе. Южина и Тараса уже провели к выходу. Южин расспрашивает подробности, Тарас требует вывести Киру. Момент их воссоединения станет финальным. Круто, если они еще раз поцелуются. Сцена на крыше порвала рейтинг. Потом еще придется доказывать, что герои сами расчувствовались, а не следовали прописанному сценарию. И немудрено, очень уж трогательно все вышло.

– Давай! Иди скорее, – попросил Костик, наблюдая, как Кира пробирается к выходу.

Но она остановилась. Наклонилась к полу. Потопталась на месте, ощупывая что-то под ногами. Костик вырвал из уха Вадима наушник. Прибавил громкость. Под ногами у Киры хрустело. Знакомо. Отвратительно. Проникающе в самый мозг.

– Скорлупа, – понял Костик и тут же обмяк. – Кто насыпал скорлупы? В сценарии не было…

– Какой скорлупы? – не понял Вадим, лицо у него блестело, он улыбался.

– Яичной скорлупы.

Кира осела на пол, загребая под себя скорлупки. Костик не видел их, но пальцы вспомнили, как кололись те, как хрустели.

– Выводи ее, – хрипло приказал он. – Слышишь меня? Выводи! Срочно!

Вадим сорвался с места и выбежал из операторской. В наушниках скрипела скорлупа. И Кира дышала со всхлипами.

– Больница эта, – зашептала она. – Край чудес.

На экране вспыхнул свет, Вадик бежал по коридору, размахивая фонарем.

– Зашел в нее, – откликнулся Костик, зная, что Кира его не слышит. – И там исчез.

Наклонился к ноутбуку Вадима, с которого тот управлял эфиром, кликнул на выключение. Скорлупа скрежетала в наушниках. Кира дышала тяжело. Костик еще тяжелее.

«Вы уверены, что хотите завершить трансляцию?» – вспыхнуло на экране.

Да.

Из личных архивов Дмитрия Рафа

«Я не был там семь лет. Честно скажу, вначале тянуло. Приходил к забору, смотрел, вслушивался, фотографировал издалека. Но внутрь не заходил. Однажды сторож какой-то предложил экскурсию за пятьсот рублей. Так и представился: я, говорит, сторож местный. Смех, да и только. Какой ты сторож ховринский, милый человек, не наговаривай на себя! А если кому и водить здесь экскурсии, то мне.

Я же не просто так там околачивался. Я вел тщательную работу, как фольклорист, в конце-то концов. Собирал былички, расспрашивал обитателей. Такой культурный пласт! Столько легенд! Врать не буду, сознание мое стало мистическим. Очень уж ладно ложились истории. Очень уж верили в них рассказчики. Не моя вина, что были они несовершеннолетними.

Потом, когда тот мальчик спрыгнул, меня затаскали по допросам. Зачем туда ходите? Пристаете к детям? А вы часом не из этих? А чем докажете?

Я этого Дэна Южина и не запомнил. Сколько там таких? Капюшон натянут, сигаретку в зубы и сидят, плюют с крыши. У меня к ним ни малейшего интереса не было. Только истории. Только фольклор. Нет, вначале я пытался разобраться. Что за погибшие? Что за сектанты? А потом понял: не моего ума дело. ХЗБ живет по своим правилам. Их не постичь, только записать и проанализировать.

Чудо, что меня отпустили. Родители у мальчика не простые были. Видать, решили шума не поднимать. Похоронили тихонько. Я в газете читал: записали несчастным случаем. Стыдно признать, что вырастили летуна. А опер мне по-хорошему сказал, чтобы я среди малолетних больше не появлялся. Как было не послушаться?

Пару лет мучился, а потом отлегло. Забылась Ховринка. Нет, вру. Не забылась. Иногда во сне там бродил. По лестнице южного корпуса до Края, оттуда на крышу, чтобы звезды посмотреть. Нигде таких звезд больших не видел. Стоял там до самого утра, пока будильник не прозвенит. Чем ближе к сносу, тем чаще снилась.

И ходить туда стал чаще. Не внутрь, конечно, по периметру. Сначала тишина была, потом стали люди приезжать. Потом технику привезли. И не для сноса, для съемок. Я поспрашивал, послушал. Ба! Умельцы какие-то решили шоу сделать. Прямо в ХЗБ. Театральный опыт, которому нет аналогов. „Уйти нельзя остаться“. Да что они знают про невозможность уйти? Хотел билет купить, а они говорят, мол, закрытый показ, папаша, только для своих.

Ничто тайное хорошим не бывает. Это всем известно. Так что я их караулить стал. Приходил утром, сидел в кустах до ночи. А они все технику таскали, провода тянули. День, другой, третий. Прихожу в пятницу – нету никого. Тут я понял, что шоу-то началось. И точно, гляжу – через дырку в заборе полезли на территорию четверо. Один крупный, второй высокий, а еще два мелкие совсем. Ночь уже, а они внутрь пошли. Кто ж так делает? Я поудобнее устроился, стал ждать и заснул. Сморило меня, как назло.

Проснулся от криков. У входа уже толпились. Тот, который крупный, кричал, что он их всех сейчас убьет, а его держали ребята в костюмах с надписью „Сервис“ на спине. Потом к нему вывели девчонку какую-то, я еще подумал: надо же, на актрису французскую похожа. Крупный ее в охапку сгреб и успокоился сразу, так они и стояли потом в сторонке. А тот, который высокий, говорил по телефону. Плакал, кажется. И все повторял: мама-мамочка, я сейчас приеду, приеду сейчас, можно? Мне аж неловко стало, что я подслушал. Ну и еще люди по двору шастали, кто-то в рацию вопил, кто-то заколоченные окна на первом этаже пытался открыть. Потом полиция приехала.

А я домой пошел. Сразу спать лег. Наутро уже прочитал, что там было. Про Ховринку нашу везде написали. Мол, несанкционированные съемки на закрытом объекте привели к трагедии. Имена участников не разглашаются, но ничего хорошего с ними там не произошло. А одного из сотрудников компании, что съемки эти организовала, до сих пор не нашли. Очевидец, оставшийся анонимным, утверждает, что его „забрал сторож“, однако никакого сторожа на объекте ночью не было. И вообще никого, кроме участников съемок, там быть не могло. Сейчас сотрудники полиции проводят поисковые работы на территории Ховринской заброшенной больницы. А пострадавшие отправлены на обследование. Виновные в инциденте будут привлечены к ответственности.

Я, конечно, от души посмеялся. Ищут они, ага. Под ноги лучше пускай посмотрят. Небось весь этаж в яичной скорлупе. Ну, ищите-ищите, только без толку.

Может, и снесут Ховринку, но своего она не упустит. Край чудес, как говорится. Если уж зашел, будь готов исчезнуть. А не хочешь, так дома сиди. Вот и я посижу».

Content

Ольга Птицева
Край чудес

Из личных архивов Дмитрия Рафа

1. Там никого нет

2. Пропала собака

3. Маленький мальчик нашел автомат

4. Перевернутый отшельник

5. На краю Края

6. Уйти нельзя остаться

Из личных архивов Дмитрия Рафа