М. Л. Уральский

Марк Алданов: писатель, общественный деятель и джентльмен русской эмиграции

Марк Алданов

Писатель, мыслитель и джентльмен русской эмиграции

…моим правилом было всегда стремиться побеждать скорее себя, чем судьбу, изменять свои желания, а не порядок мира и вообще привыкнуть к мысли, что в полной нашей власти находятся только наши мысли и что после того, как мы сделали все возможное с окружающими нас предметами, то, что нам не удалось, следует рассматривать как нечто абсолютно невозможное.

Рене Декарт

…как же я мыслю конец Кремлевского коммунизма? <…> я всякой революции совсем не поклонник, ни прежде, ни теперь. Она моей природе отвратна <…>. Тогда на что же такие люди, как я, могут надеяться? В душе только на эволюцию советского режима, под влиянием необходимости, угроз и революцией, и войной, но только угроз ими, а не осуществления этих угроз.

М. Алданов – В. Маклкову, 12 мая 1951 года.

В морали, как в искусстве, надо иметь чувство меры, надо знать, где кончается законная правда жизни и где начинается духовная порнография.

М. Алданов «Загадка Толстого»

Марк Алданов – исторический романист ХХ века

Классическая русская проза XIX в. начиналась с исторических романов, первым из которых является «Юрий Милославский» М. Н. Загоскина, вышедший в 1829 году. По прошествии столетия русская историческая проза, представленная романами И. И. Лажечникова, К. П. Масальского, Р. М. Зотова, Н. А. Полевого, Ф. В. Булгарина, П. Свиньина, А.К. Толстого, Г.П. Данилевского и др., становится одним из самых популярных жанров отечественной беллетристики. В истории мировой литературы Льва Толстого по праву можно считать создателем исторического романа нового типа – романа философии истории, в котором имеет место «перевод дискретного ряда философствования об истории на язык универсальных символов-мифологем» [ПОЛОНСКИЙ В. В.], коим оперирует художественная проза. По мнению историков литературы, к середине XX в. именно Марк Алданов в своей беллетристике кристаллизует тот предел – «абсолютный уровень», которого достиг русский историософский роман. По крайней мере, в русском Зарубежье на протяжении более 40 лет для всякого человека, кто так или иначе сверял свою судьбу с национальной историей, книги Алданова являлись значимым в духовном отношении событием.

Один из самых авторитетных литературных критиков эмиграции «первой волны» Марк Слоним в статье «Романы Алданова» (1925) писал, что обычно исторический роман развивается в двух направлениях: реалистическом, изображающем явления, и психологическом – «драмой глубоких движений ума и сердца». Алданов ко всем этому добавляет «“антикварную находку”, некий “раритет” и не раз на его страницах попадается упоминание о книге, о факте, о подробности быта, которое вызывает мысль о литературном коллекционерстве». И действительно, фактографическая точность принципиально важна для Алданова, как ни для какого другого исторического беллетриста. Например, в письме к другому известному литературно-общественному деятелю эмиграции – Марку Вишняку, касаясь предстоящей публикации своего романа «Заговор», он с огорчением говорит: «Вчера заметил в корректуре две очень неприятные опечатки. <…> у меня было сказано: вода текла “по волосам”, а набрали “по усам” (это при Павле усы!)».

Строя свои произведения на документальных источниках, Алданов скрупулезно следует фактам, стараясь не привносить в текст свои домыслы, а тем более недостоверную информацию. Отсюда вытекает столь трепетное его отношение к книгам, библиотекам и архивам. Так, например, он пишет Рудневу – редактору крупнейшего русского журнала «Современные записки» (Париж): «Дорогой Вадим Викторович, я в ужасе. Сегодня открылась <…> Национальная библиотека. Только что я оттуда вернулся – там тех книг, которые необходимы мне для статьи, нет! <…> И в Тургеневской и на рю Мишле их также нет. Я готов их выписать из СССР, но ведь это займет три недели. Без них начатая мною статья была бы совершенно неинтересна». Подобное стремление к исторической корректности не может не восхищать, особенно в нашу эпоху фэйков и постправды.

Однако Марк Алданов не был лишь только «антикваром» и «коллекционером» исторических раритетов. В первую очередь его книги заявляют особого рода концепцию истории, в которой определяющим фактором является СЛУЧАЙ – феномен неожиданности и непредсказуемости, проявляющийся всегда и повсюду и являющийся, по мнению автора, катализатором всех перемен. Даже Наполеон в алдановском романе «Святая Елена, маленький остров» приходит к этому выводу: «Чтобы развлечь себя и приближенных, Наполеон стал диктовать им историю своих походов. Но скоро понял, что другие ее напишут лучше и выгоднее для него: сам он слишком ясно видел роль случая во всех предпринятых им делах, в несбывшихся надеждах и в нежданных удачах». Сила случая, по убеждению Алданова, не зависит ни от культуры, ни от социального строя, ни от уровня технического прогресса, достигнутого в тот или иной период обществом. Алданов писал о разных эпохах Нового и Новейшего времени – от конца XVIII до середины XX столетия. Но чем менее схожи костюмы, манеры поведения, окружающая обстановка и внешность персонажей в его повестях и романах, тем нагляднее выступает неизменность поведенческих мотивов, общность характеров и непредсказуемость судеб их главных героев и персонажей.

Основоположник русской историографии Н. М. Карамзин утверждал, что человек, читая о далеком прошлом, будет непременно соизмерять его с актуальной реальностью: история «мирит его с несовершенством видимого порядка вещей, как с обыкновенным явлением во всех веках; утешает в государственных бедствиях, свидетельствуя, что и прежде бывали подобные, бывали еще ужаснейшие, и государство не разрушалось; она питает нравственное чувство и праведным судом своим располагает душу к справедливости…».

Поколению русских изгнанников, потерявшему свою Родину, утешение такого рода было особенно необходимо. Размышление о катастрофах прошлого неизбежно приводило к мыслям о том, что совсем недавно произошло с ними самими, о собственном трагичном опыте. Но не только читателю хотелось на примере уроков из прошлого понять причины русской революции, сам писатель испытывал сходные чувства. Смеем предположить, что творчество Алданова было и своего рода переживанием травматического опыта и рефлексивной потребностью найти собственное объяснение случившейся в России исторической катастрофы.

Первый крупный историософский цикл Алданова – тетралогия «Мыслитель», начинается с Термидора, ознаменовавшего конец якобинской диктатуры, а с ней и наиболее кровавого периода Великой Французской революции, и заканчивается апофеозом роялистской контрреволюции – смертью Наполеона на острове Св. Елены в 1821 г.

Сюжетные коллизии романов тетралогии организуются благодаря точке зрения главного героя, некоего «свидетеля времени». Это вымышленная фигура: достаточно ординарная личность, молодой русский дворянин-офицер Юлий Штааль. Волей случая оказавшийся в Париже, он наблюдает казнь жирондистов, присутствует при «падении» Робеспьера. Штааль, умудрившийся по воле автора в буквальном смысле проспать важнейший исторический момент – низложение Робеспьера в Конвенте 9 термидора (27 июля), никак не влияет на ход истории, все события происходят при его пассивном соучастии в лучшем случае. С другой стороны, даже такое незначительное лицо, пассивный наблюдатель, косвенно влияет на цепь причин и следствий, тем самым оказываясь одним из бесчисленных случайных факторов, которые и определяют развитие истории.

С точки зрения современной теории хаоса здесь Алдановым иллюстрируется «эффект бабочки», который, в свою очередь, у современного читателя вызывает и аллюзию к рассказу Рея Брэдбери «И грянул гром» (1952), где гибель бабочки в далёком прошлом изменяет мир очень далекого будущего, так и к сказке братьев Гримм «Вошка и блошка» (1812), где ожог главной героини в итоге приводит ко всемирному потопу. Подобного рода концепт является важнейшим мировоззренческим принципом, на котором строится вся историософия Алданова-мыслителя.

В предисловии к роману «Чертов мост» (1925) Алданов прямо формулирует ключевые принципы своего подхода к исторической беллетристике: «Критики (особенно иностранные), даже весьма благосклонно принявшие мои романы, ставили мне в упрек то, что я преувеличиваю сходство событий конца 18-го века с нынешними <…>. По совести я не могу согласиться с этим упреком. Я не историк, однако извращением исторических фигур и событий нельзя заниматься и романисту. <…> я <…> никаких аналогий не выдумывал. Эпоха, взятая в серии “Мыслитель”, потому, вероятно, и интересна, что оттуда пошло почти все, занимающее людей нашего времени. Некоторые страницы исторического романа могут казаться отзвуком недавних событий. Но писатель не несет ответственности за повторения и длинноты истории».

Историзм Алданова – не иносказательное изображение той или иной эпохи, это, скорее, документальные фрагменты, наподобие фотографий из семейного фотоальбома, где в чертах людей, живших веком ранее, их потомок улавливает собственные черты. Отметим также, что особый акцент на соответствие изображаемых автором картин, информации, взятой им из достоверных источников – лейтмотив каждого алдановского предисловия в книгах тетралогии, как, впрочем, и в большинстве его других крупных исторических работ.

Помимо снятия барьеров между эпохами Алданов также уменьшает дистанцию между ролевыми историческими фигурами и безвестными обывателями: писатель доказывает, что люди по большей части одинаковы, у всех есть свои слабости, пристрастия, вредные привычки, а героические ореолы великих личностей – не более чем заслуга окружавших их льстецов. Императрица Екатерина, граф Воронцов, Робеспьер, Талейран, – все они говорят банальности, их повседневное поведение лишено какого-то особого величия. Так, во время одного из придворных приемов сиятельный вельможа граф Воронцов, страдая от головной боли, только и думает о том, когда уже всё это закончится, а после встречи со Штаалем отрешенно сидит у камина, «рассеянно подталкивая прутом тлеющие угли». Суворов в романе «Чертов мост» далек от эпического образа полководца, вселяющего ужас во врага. Вместо положенных «по штату» великому человеку глубокомысленных рассуждений он занимается всякого рода чудачествами: капает своему денщику на нос раскаленным воском, облаивает волкодава за три часа до рассвета и забавы ради на обсуждении плана боя презентует графу Бельгарду свои любительские опыты в стихосложении. Наконец, Наполеон на острове Св. Елены развлекается, кидая камешки в воду, жульничает при игре в карты и при перемене настроения становится обидчивым и язвительным. Здесь же отметим, что главной целью Алданова – в отличие от боготворимого им Льва Толстого! – не дегероизация Наполеона, а попытка выделить в образе императора Франции черты обычного человека, с его достоинствами и недостатками.

Вслед за тетралогией «Мыслитель» Алданов опубликовал трилогию о России эпохи Октября – «Ключ», «Бегство», «Пещера» (1929– 1936). В этих его романах картины переломной эпохи предстают как иллюстрации хроники жизни частных лиц из русского интеллигентского сословия – людей мыслящих, но инертных и бездеятельных, а потому не способных хоть как-то повлиять на ход происходящих вокруг них событий. Для Алданова любая революция – это, прежде всего, катастрофа. В своем историософском шедевре – романе «Истоки» (1943) – он, устами одного из персонажей, говорит: «Революция – это самое последнее средство, которое можно пускать в ход лишь тогда, когда больше решительно ничего не остается делать, когда слепая или преступная власть сама толкает людей на этот страшный риск, на эти потоки крови… Там, где еще есть хоть какая-нибудь, хоть слабая возможность вести культурную работу, культурную борьбу за осуществление своих идей, там призыв к революции есть либо величайшее легкомыслие, либо сознательное преступление».

Это утверждение звучало в те годы резким диссонансом широко распространенным в тогдашнем мировом сообществе социальным иллюзиям. И в СССР, и Западном мире идея Революции, социалистической или консервативной (фашизм), тепло принималась интеллектуалами разного толка. В Революции видели закономерный и неизбежный результат исторического процесса, его катарсис, очищение от накопившегося за века бытийного мусора. Алданов же, как прагматик-реалист, твердо стоящий на почве фактов истории, заявлял совсем иную концепцию.

Со свойственным форме его высказываний ироническим подтекстом он утверждал, что XX в. явно «начитался» Достоевского, герои которого, в свое время явно выдуманные русским писателем, буквально шагнули в жизнь, заселили землю, стали нашими современниками, соседями, друзьями и врагами, политическими деятелями и литераторами [ТУНИМАНОВ]. Таковыми представляются и персонажи многих произведений самого Алданова: например, один из основных участников дела Дрейфуса, помощник начальника контрразведки майор Анри из очерка «Пикар», вождь анархистов Себастьян Фор («Убийство президента Карно»), Азеф из одноименного очерка и многие другие

Алданов, постоянно, отметим, декларировавший свое категорическое неприятие мировоззренческой проповеди Достоевского, тем не менее, всегда ссылался на его человеческие типы, когда дело касалось необычных, выпадающих по своим поведенческим принципам из традиционного общества, личностей: «Какой бы роман мог бы написать о нем Достоевский», «Он был рожден, чтоб стать героем Достоевского».

Малая проза занимает особое место среди произведений Алданова. Его очерки появляются в газетах, преимущественно различных эмигрантских периодических изданиях, с середины 1920-х годов. Объектами изображения в них становились политики и их убийцы, а также всякого рода авантюристы – Мата Хари, например, или графиня Ламотт, чьи судьбы пересекались с миром политики, а скандалы, связанные с ними, имели громкий политический резонанс. Жанр очерка позволял автору отбросить маску резонера и напрямую высказывать свои суждения или предположения и комментировать свои принципы работы с источниками. Читая в 1937–1939 гг. очерки «Сент-Эмилионская трагедия», «Зигетт в дни террора» и «Фукье-Тенвиль», связанные с эпохой террора Великой французской революции, читатель неизбежно проводил параллели с тем, что происходило в СССР, где свирепствовал сталинский террор, сопровождавшийся показательными процессами над «врагами народа». В статьях, посвященных политикам-современникам, автор, декларирующий обычно свое недоверие к политическим пророчествам, делает все же долгосрочные прогнозы. В очерке «Гитлер» написанном за год до захвата Гитлером власти (1932), когда этого одиозного политика никто в Европе всерьез не воспринимал, Алданов пишет: «Разные дороги ведут в фашистский Рим, но, очевидно, диктатура Гитлеру необходима». В 1941 г. он предрекал Муссолини: «либо поражение в войне, либо служба у Гитлера на вторых ролях». В итоге, по воле всесильного случая, реализовались оба сценария. По мнению эмигрантского рецензента Владимира Варшавского, «возможно, что именно эссеизм на историческом материале является литературной формой, наиболее “адекватно” выражающей формальный писательский состав Алданова».

С началом войны, после эмиграции и эвакуацией в США Алданов осваивает жанр рассказа, – более злободневный в его исполнении и часто пишущийся по следам актуальных событий. Некоторые произведения, как например, рассказ «Грета и Танк», отличаются стремительной динамикой, но остаются с открытым, новеллистическим концом, призывающим читателя домыслить финал по своему усмотрению. Другие – это скорее эскизные зарисовки. Среди них неоднозначно принятый американской критикой рассказ «Тьма», повествующий о французском Сопротивлении. В тщательно проработанном на предмет исторических деталей рассказе «Номер 14», центральным персонажем становится Муссолини. После войны в большинстве случаев героями рассказов опять выступают вымышленные персонажи. На их примерах автор либо исследует различные поведенческие модели людей в экстремальных ситуациях, либо сталкивает между собой в конфликтных ситуациях различные человеческие типы («Ночь в терминале», «На “Розе Люксембург”»), либо под прикрытием мелодраматического сюжета делится с читателем своими суждениями о жизни и политике

Ключевая книга для понимания алдановской историософии – «Ульмская ночь», Она написана в оригинальной форме «рефлексивного диалога» между двумя ипостасями автора – химиком Л (Ландау – настоящая фамилия писателя) и литератором А (Алданов – его псевдоним). Шесть диалогов в книге посвящены роли Случая в истории. Этим понятием определяется «совокупность причин, способствующих определению события и не оказывающих влияния на размер его вероятности, то есть на отношение числа случаев, благоприятных его осуществлению, к общему числу возможных случаев». Таким образом Алданов заявляет о бессмысленности каких-либо исторических прогнозов, ибо причинно-следственные цепи не связаны друг с другом, а решения зависят не столько от тщательного расчёта, сколько от случайных, зачастую сугубо человеческих факторов, например, эмоций, а также и форс-мажорных обстоятельств. Противостоять хаосу истории в мировоззренческой модели Алданова способны отдельные сильные личности, которые имеют чуть больше шансов склонить чашу весов в свою пользу. Так, рассуждая об успехе Ленина, Алданов подчеркивает, что в его случае: «личная цепь причинности очень сильного волевого человека столкнулась с гигантской совокупностью цепей причинности русской революции». Вся история человечества, по мнению Алданова, – это борьба со случаем, в которой отлаженная в веках система морально-этических ценностей и приоритетов становится фундаментом развития цивилизации. Претворять эту систему в жизнь надлежит так называемому «тресту мозгов» – аналогу «государства философов» Платона. В Древней же Греции берет начало и центральный для книги принцип «калокагатии» («красоты-добра»), способствующий нравственной гармонизации обыденной действительности. «Красота-добро» проецируется на русскую литературу и культуру – и оказывается, что именно это, а не «бескрайность», является её ключевым принципом.

Как замечает А. И. Гершун-Колин в некрологе-обзоре «Марк Алданов: С признательностью в дань памяти» [GUERSHOON. Р. 40]: «существовало две грани бытия, которые он уважал и на которые не распространялась его ирония: знание и красота»[1]. Знание, научный прогресс, как способ устранения страдания и постижения окружающего мира, были крайне значимы для Алданова. Будучи химиком-профессионалом, он был прекрасно осведомлён о могуществе науки, ее способности преображать окружающий мир и одновременно опасностях, которые она в него привносит. В качестве небольшой детали, указывающей на значение энциклопедического знания для алдановской репрезентации своего «Я», отметим следующий факт: как характеристику, особо значимую для его имиджа писателя, Алданов называет заметку о себе в Британской энциклопедии. Так в постскриптуме письма к С.М. Соловейчику от 20 декабря 1955 г.[2], касающемся его номинирования <на этот раз, увы, последнего! – С. П.> на Нобелевскую премию по литературе, он пишет: «Можно ли и в этом году, т.е. в наступающем, просить Вас о том же, дорогой Самсон Моисеевич: пошлите в середине января воздушное письмо в Стокгольм, Шведской Академии, – уж если Вы так мило и любезно д<ел>али прежде. Упомяните и о последнем моем произведении, о «Бреде», – так полагается; если же у Вас осталась копия моих “титров”, – переведен на 24 языка, есть в Британской и других энциклопедиях <курсив наш – С. П.>, просто повторите. По-прежнему, ни малейших надежд не имею, но такие письма посылают каждый январь друзья еще 30 писателей разных стран, и их пример действует заразительно. Пеняйте на себя, на свою любезность. Заранее от души благодарю. Кроме Бунина и Вас, меня никто никогда не выставлял». О нобелиане М. Алданова подробнее написано в книге, которую читатель держит в руках. Ссылки на авторитет энциклопедических справочников можно также обнаружить и в текстах Алданова: он нередко ссылается на «Французский революционный словарь», «Русский словарь, вышедший на рубеже веков» и, разумеется, Британскую энциклопедию. В романе «Пещера», например, Браун ищет в энциклопедическом словаре значение понятия «бессмертие». Этот эпизод подается Алдановом в присущей ему иронической манере. Ознакомившись с содержанием заметки на данную тему, Браун недовольно замечает: «Да, это очень ценный вывод». О творчестве М. Алданова написано несколько монографий, десятки статей и научных диссертаций, как в современной России, так и за рубежом. Однако биография писателя до сегодняшнего дня оставалась «терра инкогнита» алдановедения. Возможно, жизнеописание писателя, мыслителя и – по определению Ивана Бунина, «последнего джентльмена» русской эмиграции, не представлялось историкам литературы интересным в силу скромности и неаффективности его личности. К тому же Алданов, как человек, тщательно оберегавший от постороннего глаза подробности личной жизни, не оставил биографам достаточно информации о своей персоне. Поэтому книга Марка Уральского по праву может считаться уникальной, это действительно прорыв в историческом алдановедении. Автору удалось собрать уникальный фактический материал, разыскать и ввести в научный оборот ранее неизвестные документы, касающиеся личности как Марка Алданова, так и его родственников. Вместе с тем книга Марка Уральского не является сугубо научной монографией. Она написана живо, с привлечением разнообразного историко-литературного материала, а потому вполне может быть отнесена к разряду произведений типа «Жизнь замечательных людей». Для поклонников литературы нон-фикшн, новая книга М. Уральского без сомнения окажется интересной читательской находкой.

Станислав Пестерев

(Уральский федеральный университет им. первого Президента России Б.Н. Ельцина,

Екатеринбург)

Марк Алданов – «русский европеец», историософ и идеолог российского европоцентризма

Если говорить о Марке Алданове как о мыслителе-интеллектуале, то здесь, не в последнюю очередь, должна прозвучать тема его европеизма. Алданов являл собой знаковый для русской культуры образ «русского европейца[3] (кн. Антиох Кантемир, кн. П.Б. Козловский, кн. П.В. Вяземский, А.И. и И.С. Тургеневы), человека, для которого русская и европейская культурные традиции образуют единое поле историософского дискурса. Владея несколькими европейскими языками, Алданов при всем том предпочитал французскую культуру, которую считал квинтэссенцией европеизма. В особенности ему импонировал присущий французскому духу скептицизм и уважение к чужому мнению и независимости мышления. Поэтому в актуальных дискуссиях, когда французские интеллектуалы, говоря о событиях в России, восхваляли историю Великой французской революции, Алданов ставил под сомнения их безоговорочные восторги, напоминая оппонентам о реалиях того времени – кровавом терроре, грязных махинациях отдельных революционеров, уничтожении памятников культуры. Видя в русской революции отражение собственной истории, французы в своем большинстве ей сочувствовали, предпочитая списывать все кровавые эксцессы и истребительную Гражданскую войну на «ам слав» – т.е. национальные особенности русского народа. Алданов же, напротив, утверждал вненациональную закономерность происходящих в России потрясений. Он, в первую очередь, видел в них результат высвобождения хаотически-разрушительной стихии, что, по его глубокому убеждению, основанному на анализе документальных фактов, является следствием любого революционного процесса. В своих публицистических произведениях и историософской беллетристике Алданов заявлял французам, что по воле слепого Случая мы имеем все то, что не раз переживали вы сами в своей революционной истории, хотя и в иной исторической парадигме и, конечно, с элементами русской специфики. Однако «русское» в культурологическом плане заявлялось им как составная часть общеевропейского. По своим политическим взглядам, говоря языком современной политологии, Алданов был европоцентристом, заявляющим ценности современной западной цивилизации в качестве эталона мирового культурно-исторического развития. Европейское сообщество, в котором России отводилась бы роль полноправного уважаемого партнера, русский патриотизм без зазнайства, высокомерия и самоуничижения – вот основные идеологические составляющие политической платформы Алданова, мечтавшего после окнчания Второй мировой войны о создание единого европространства по оси Лондон – Париж – Берлин – Москва. Функции управления и стратегического планирования в единой Европе делегированы были бы, как он писал в своем философском трактате «Ульмская ночь», некоему «мозговому тресту» типа современного «совета Европы». Такого рода взгляды, декларируемые Алдановым в его публицистике, историософской беллетристике и обширной переписке с интеллектуалами русского Зарубежья, снискали ему уважение широких слоев русской эмиграции. Недаром в поздравлении к семидесятилетию писателя, опубликованном в «Новом журнале» (1956. № 46. С. 238.) говорится:

В лице М. А. Алданова эмиграция видит не только одного из выдающихся русских писателей нашего времени, сумевшего получить широкое международное признание. Для нее он еще и один из самых любимых писателей, с которым она ощущает себя особенно тесно связанной.

Русская революция расщепила древо отечественной культуры на две составляющих, которые, развиваясь независимо друг от друга, всегда, как утверждал Алданов, оставались «в духе» частями единого целого. В этом целом явили себя два культурологических феномена – советская литература и литература русского Зарубежья. Одной из самых ярких фигур, которых выпестовала русская диаспора, несомненно, был Марк Алданов, писатель, горячо ратовавший за вестернизацию русского общества в тот исторический период, когда оно насильственно модернизировалось в духе идей марксизма-ленинизма.

В своей работе «Оправдание черновиков» [АДАМОВИЧ (VI)] крупнейший литературный критик русского зарубежья Георгий Адамович отмечает, что в литературных текстах писателей-эмигрантов существуют своего рода семантические подуровни, напоминающие своеобразную криптопись. Поэтому, если в процессе их прочтения использовать особый методологический «ключ», то читателю открываются новые, а подчас и совершенно иные по сравнению с обычным подходом, смысловые ходы и оттенки, связанные с особым ракурсом эмигрантского видения и мировосприятия. Об этом феномене пишет также В. Набоков в постскриптуме к русскому варианту «Лолиты» (Ardis, 1976) и В. Яновский в своих мемуарах «Поля Елисейские», где упоминает в этой связи и творчество Алданова, которое особенно насыщенно такого рода эмигрантскими реминисценциями.

Эти же замечания, несомненно, применимы и к анализу прижизненной критики произведений Алданова. Они позволяют нам дать более достоверное истолкование жизнетворческой поэтики, присущей культуре эмиграции, и таким образом достигнуть лучшего понимания того, что старались донести до своих читателей эмигрантские мыслители-интеллектуалы. Дополнительным подспорьем здесь служат отзывы о Марке Алданове, выбранные из перписки, мемуаров и рецензий и содержащие сведения, излагаемые с точки зрения своего рода автобиографической поэтики. Все они, несмотря на запредельную субъективность, позволяют, тем не менее, «вжиться в образ персонажа», войти в глубинную сущность его творческой лаборатории, воссоздаваемой на основании свидетельств «живых лиц». Пример такого подхода с успехом демонстрирует автор книги «Марк Алданов: писатель, мыслитель и джентльмен русской эмиграции».

Глеб Струве в обзорном труде «Русская литература в изгнании», на протяжении многих лет служившем важнейшим, а порой и единственным пособием для тех, кто занимался эмигрантикой, писал: «Из всех эмигрантских писателей Алданов имел наибольший успех у не-русского читателя». И действительно, творчество Марка Алданова, отстаивающего идею вестернизации русской культуры, находится в своего рода послании к западному читателю. Не даром же он так гордился количеством переводов своих книг на иностранные языки. В письме от 9 марта 1948 года Бунину по поводу издательства «Истоков» на бенгальском языке мы можем прочитать: «Это мой двадцать четвертый язык. Когда будет двадцать пятый, угощу Вас шампанским. Вы верно за 25 языков перевалили?» [ГРИН (II). С. 140]. Как видно из книги М. Уральского, об этом факте упоминают и А. Бахрах, и Б. Зайцев, и А. Седых. Двадцать четыре языка стало в какой-то степени крылатым выражением, когда речь заходит об Алданове. Владимир Варшавский, анализируя схемы преемственности западной культуры в творчестве Алданова, предполагает, что он может остаться в истории русской эмиграции и русской литературы как самый известный автор публицистической беллетристики, написанной под влиянием западных моделей: «Недавно еще я слышал: на одном литературном собрании критик N., возмущенный успехом книг Алданова у эмигрантской читающей публики, говорил: “как будто бы никто не знает, что это заимствованный жанр”. В качестве первоисточника критик назвал какого-то английского автора. Я не читал этого автора. Может быть, действительно, Алданов ему подражает, но может быть английского в Алданове только та “первосортность”, о которой он говорит, описывая Лондон: “здесь все первосортно…” На западе, во Франции например, культура публицистической беллетристики очень высока. По русски же хороших книг этого жанра очень мало. Алданов начинает почти на пустом месте» [ВАРШАВСКИЙ (I)].

В рецензии на роман «Ключ» В. Варшавский обращается также к алдановской европейскости: «Одно из самых больших очарований книг Алданова заключается в какой-то их европейской элегантности и первосортности. Но этот “хороший тон”, европейское благообразие, отсутствие неистового и неграциозного, не приводят к сухости и условности. Благородная простота словесного материала не мешает ритму слов передавать ритм мыслей, и Алданов часто заставляет забыть о том, что между его мышлением и сознанием читателя стоят слова. Если прав Бергсон, в этом единственная тайна и единственное условие хорошей прозы» [ВАРШАВСКИЙ (II)].

В «Русской литературе в изгнании» Глеб Струве повторяет мысль, высказанную Владимиром Вейдле, по которой за алдановскими романами стоит традиция не русская, а западноевропейская, по преимуществу французская.

В современном алдановедении, например, в предисловии к французскому переводу «Самоубийства», вышедшего в 2017 г., Жервез Тассис развивает также идею европейскости алдановской исторической беллетристики [TASSIS (III)]. Со своей стороны, Марк Уральский однозначно утверждает: «В мировоззренческом плане Алданов являет собой культурно-исторический тип русского “западника”. В ряду такого рода знаменитостей – от Петра Чаадаева, Виссариона Белинского, Тимофея Грановского и Александра Герцена, до Дмитрия Мережковского и Максима Горького, Алданов ближе всего стоит к Ивану Тургеневу». С этим трудно не согласиться. Прожив во Франции в общей сложности около 35-ти лет, в совершенстве владея французским и зная французскую культуру на энциклопедическом уровне, Алданов не мог не офранцузиться. В изысканно-ясных с точки зрения русского языка текстах его произведений просвечивают французские структуры мышления, нередко встречаются галлицизмы, а то и целые французские выражения. Однако – на этом настаивал еще Г. Адамович, – несмотря на искушение французского культурно-интеллектуального окружения, Алданов остался верен русской литературе: «Казалось бы, в изгнании ему легче было, чем другим, сделаться Джозефом Конрадом или Анри Труайя. Давно бы уже был “бессмертным” <т.е. членом французской Академии – С.Г.>. Вместо этого предпочел влачить тяжелую жизнь русского писателя заграницей и не изменять русскому языку» [АДАМОВИЧ (I). C. 119]. Да и сам Алданов в письме к Г. Струве говорит: «Очень медленно, в течение ряда лет, пишу очень длинную, тяжелую и вероятно, скучную философскую книгу. По необходимости пишу ее по-французски, так как русского издателя для такой книги не найти. Художественной книги я никогда на иностранном языке писать не стал бы, но философскую можно. Называется она “La Nuit d’Ulm” <“Ульмская ночь”> (название из биографии Декарта)» [СТРУВЕ (III)].

Нина Берберова писала: «Большинство из нас, во всяком случае большинство “молодых” – и в том числе и я – с благодарностью и благоговением брали от Франции, что могли. Все мы брали разное, но с одинаковой жадностью <…>. Между двумя войнами нам было из чего выбирать: Алданову и Ремизову, Бердяеву и Ходасевичу, Поплавскому и Набокову было что “клевать”, и не только клевать, но и кормить своих детенышей» [БЕРБЕРОВА (III). С. 565].

Эмигрантская критика небезосновательно прибавляла к влиянию Л. Толстого на Алданова, также и влияние Анатоля Франса. В предисловии к «Самоубийству» Алданов характеризуется Адамовичем как «русский Анатоль Франс» [АДАМОВИЧ (VI)].

В рецензии на «Одиночество и свободу» критик замечает, что «Алданова не раз сравнивали с Анатолем Франсом, подчеркивая общий для обоих романистов уклончиво иронический скептицизм (не так давно в печати промелькнуло сравнение более причудливое: “наш современный Петроний…”). Но при всем своем прирожденном западничестве, при всем своем европеизме Алданов в глубине творчества ведет и продолжает линию скорей традиционно русскую, чем анатоль-франсовскую». В. Варшавский, рецензируя «Портреты Алданова», настаивает на флоберовском влиянии на алдановское творчество [ВАРШАВСКИЙ (III). С. 221]. Александр Кизеветтер чувствует в тексте Алданова отсылку к стихотворению «Chanson d’automne» («Осенняя песнь») Поля Верлена [КИЗЕВЕТТЕР. С. 478]. Известна высочайшая оценка, которую не приемлющий в целом модернизма Алданов давал прозе Марселя Пруста: «Думаю, что именно в изумительном знании людей, соединенном с огромной изобразительной силой, главная сила Пруста» [АЛДАНОВ (ХХ)].

В предисловие к бунинской книге «О Чехове», которое является исключительно интересным с литературоведческой точки зрения, Алданов ставит пример Чехова на французскую почву: «Перед кем, например, из французских писателей так рано открывался доступ в Академию, в Comédie française, кому из них издатели платили такие деньги?». Как бы проводя параллель своей жизни с чеховской биографией, Алданов-критик обращает внимание на тот факт, что внимание Чехова также занимали переводы его книг на иностранные языки: «В одном из своих писем он отмечает – очевидно, как “событие”, – что его перевели на датский язык, и забавно добавляет: “Теперь я спокоен за Данию”» [АЛДАНОВ (ХХI)].

В этой перспективе для Алданова становится важен вопрос: как Запад относится к творчеству двух последних классиков русской литературы? Он выделяет тот факт, что на Западе у Чехова больше ценятся пьесы, а не рассказы, у Бунина же знаменитым является вестернизированный рассказ «Господин из Сан-Франциско», а не насыщенную русским колоритом «Жизнь Арсеньева».

В книге «Одиночество и свобода» Г. Адамович с похвалой отмечает художественные особенности алдановских романов: «Есть во всем, что пишет Алданов, одна особенность, которую не могут не ценить читатели: необычайная “занимательность” чуть ли не каждой страницы»; «У него – особый, редкий дар: он как бы непрерывно заполняет пустоты в читательском сознании, ни на минуту его не отпуская, но при этом нисколько не утомляя». Адамович указывает на объективность алдановского письма и отсутствие в нем субъективно-личностных взглядов: «Алданов как будто стесняется занимать читателя самим собой, т.е. подчеркнуто личным взглядом на что-либо, каким-либо исключительно индивидуальным чувством». Алдановские мысли и присущее ему мировидение остаются неуловимыми в его романах: «Алданов, при внимательном и долгом чтении его книг, становится близок и ясен в целом, но то, что обычно определяется как “мировоззрение” – т.е. не психологический склад, а мысли и взгляды, – это остается неуловимо (по крайней мере, в романах его)». «Ни один из современных русских писателей не создал чего-либо достойного сравнения с романами Алданова по сложной стройности частей, по законченности и четкости архитектоники. Композиционный дар, обнаружившийся давно, уже в исторической алдановской трилогии, – явление у нас исключительное, а кому кажется, что композиция в повествовании не бог весть как важна, тому следовало бы вспомнить пушкинские знаменитые слова о “едином плане дантова Ада…”». Им также приводятся примеры стилистического параллелизма между Достоевским и Алдановым, не ведущие, однако, к общему складу написания прозы: отсутствие природы, отвлеченность тем в диалогах, действующие и говорящие герои, «загадочно-двоящийся» тон фабулы. «Смелость» и «твердость» являются также двумя существенными художественными характеристиками алдановского творчества. Выходя за вопросы литературной техники, Адамович отмечает у него отсутствие поэтического вдохновения, что ведет его прозаизм к прочной композиции романов. И в отсутствии поэтического критик видит глубокий общечеловеческий смысл [АДАМОВИЧ (III). С. 129, 130–131; 144; 148].

Интересная черта алдановской поэтики отмечается в рецензиях на роман «Бегство» В. Вейдле: «Люди привлекают его не поскольку они неповторимы, а поскольку они повторяются» [ВЕЙДЛЕ (II)], и М. Цетлина: «Критика уже отмечала, что к современности Алданов подошел отчасти как исторический романист. Мало того, связанные единством личности их автора его герои имеют порой нечто схожее между собой, известный air de famille[4]» [ЦЕТЛИН (I)]. Варшавский в рецензии на роман «Ключ» описывает пустотность, картонность мира алдановских романов, основанных на реальности движения в пустотном пространстве: «Люди Алданова, несмотря на всю их жизненную несомненность, вдруг представляются слегка картонными, как бы пустыми внутри, лишенными реальных душ. Они только брызги и пыль, мелькание какого-то движения. Возможно, что это движение – единственная реальность, о которой рассказывается в “Ключе”. Но это необъяснимое в самом себе движение свершается как бы на краю пустоты, так как мир Алданова ничем не объемлется и ни на чем не зиждется» [ВАРШАВСКИЙ (III). С. 221].

На примере последних глав «Заговора» Г. Адамович разрабатывает концепцию фрагментарности/эпизодичности, складывающейся в единое эстетическо-этическое целое: «ведь романы Алданова по самой природе “отрывочны”. Они составлены из ряда ярких картин или эпизодов; каждый из эпизодов живет самостоятельной жизнью, все вместе складываются в нечто цельное, – складываются, но не сливаются. Это отличительная черта алдановской манеры» [АДАМОВИЧ (VII)].

Помимо уникальной для русской литературы «поэтики вестернизации», литературный успех Алданова можно объяснить и тем, что, уходя в историческую событийность, он всегда опирается на эмигрантскую современность. При этом он «ни к чему не призывает, он не столько проповедует, сколько внушает, и, не мешая никому жить, “как хочешь”» [АДАМОВИЧ (III). С. 149]. Здесь можно также привести в качестве примера алдановскую пьесу «Линия Брунгильды». Михаил Цетлин писал: «успех пьесы Алданова не случаен. Действительно, не только своей темой, но всем своим “воздухом” – языком, духом – она связана с эмиграцией. Хотя ее действиe происходит в сравнительно далеком прошлом, но прошлое это для нас так живо, как едва ли жив и вчерашний день, ведь этo перелом нашей жизни, бегство, начало эмиграции» [ЦЕТЛИН (II)].

И все же современники не раз задавались вопросом: художественна ли, в самом деле, алдановская проза, «та сочиненность его, – как писал Набоков-Сирин, – о которой глухо толкуют в кулуарах алдановской славы» [СИРИН]? Васили Яновский критически относившийся к алдановской прозе, считал, что: «Алданов, талантливейший, культурнейший публицист, почему-то задумал писать бесконечные романы. И это была роковая ошибка» [ЯНОВСКИЙ В.]. В рецензии к «Портретам» Владимир Варшавский, поднимая этот вопрос, писал: «Образы героев сделаны на основании чисто фактического материала. И все-таки, я думаю, что эта книга художественная литература, а не публицистика; если, конечно, критерием художественности признавать не какие либо формальные определения, а соответствие требованию, что бы произведение являлось “бескорыстным”, неутилитарным выражением души писателя и того, как в ней отображается мир» [ВАРШАВСКИЙ (III). С. 221].

Уже после кончины Алданова, как бы подводя итог, Г. Адамовича писал И. Чиннову 20 ноября 1957 года: «Поверьте, я знаю и понимаю, почему Вам <…> и другим Алд<анов> кажется плоским и пустым. Вы на 9/10 правы: он никак не художник, ни в чем. Но у него есть грусть, а грусть – это все-таки эрзац поэзии, и мне этот эрзац лично по душе больше, чем подделки иные. Кроме того, он – не притворяется ничем и никем. Он – то, что он есть, и, во всяком случае, не выдает фальшивых драгоценностей за бриллианты от Фаберже. Я это в нем ценю и люблю. <…> “il n’y a pas de plaisir à vivre dans un univers où tout le monde triche”»[5] [ЕСЛИ_ЧУДО. С. 44]. Из более позднего письма от 30 апреля 1960 года к тому же адресату мы видим, что критерий правдивости, «человеческого документа» чрезвычайно важен для критика в его оценке алдановского творчества: «Алданов – предмет моего вечного расхождения со всеми литературными сливками, и я остаюсь, при своем, твердо. Кое в чем Вы (т. е. Вы все) правы, но мне дорого у Алд<анова> анти-жульничество, которого Вы (опять все, все) не хотите оценить» [ЕСЛИ_ЧУДО. С. 55].

Поэт Юрий Терапиано писал из Парижа литературоведу из эмигрантов «второй волны» В.Ф. Маркову в Лос-Анжелес 27 марта 1957 года: «Очень огорчила здесь всех смерть Алданова. Оставляя в стороне его значение как писателя и мыслителя, человечески многие очень его любили. Явление редкое – А<лданов> действительно был хорошим коллегой, не сплетничал, не завидовал и никого не ругал, как Бунин, например» [ЕСЛИ_ЧУДО. С. 277]. Георгий Иванов в письме к М. Алданову за 6 февраля 1948 года, приведенном в книге М. Уральского, особо отмечал присущее этому русскому писателю «безукоризненное джентльменство – и житейское, и литературное». Писательское сообщество, как известно, состоит из людей язвительных, самолюбивых, завистливых, склонных к различного рода эффектам, в том числе клевете и эпатажу. В эмиграции, где писательская братия чувствовала себя особенно обойденной вниманием, никому не нужной и неустроенной, эти качества проявлялись особенно остро. Например, в «Полях Елисейских» желчный Яновский пишет: «все знали, что Осоргин и Алданов никогда ни от каких “обществ” или частных жертвователей субсидий не получали и не желали получать. Но это вызывало только циничные замечания Иванова, стригшего без зазрения совести и трусливых овец, и блудливых волков». И далее уже про Алданова: «даже на его доброжелательности, услужливости, порядочности был какой-то налет лжи, которую так ненавидел обожаемый Алдановым Лев Толстой» [ЯНОВСКИЙ В.]. Но все эти выпады против личности Алданова, отмеченные нами для полноты исторической картины, – капли в море славословий, расточаемых современниками в адрес этого, по определению Бунина, «последнего джентльмена эмиграции».

Представляется вполне закономерным, что взгляды на феномен русской эмиграции могут отличаться. В культурно-исторической оценке ближних своих представители эмиграции часто бывали предвзяты или излишне субъективны. Это, в частности, проявляется и в отношении ближайших современников к алдановскому наследию. В «Полях Елисейских» Яновский вспоминает о своем разговоре касательно романов Алданова с Ильей Фондаминским, бывшим одним из редакторов журнала «Современные записки», в котором они всегда публиковались:

– Почему вы так дурно отзываетесь об Алданове? – спросил меня раз Фондаминский. Я объяснил, потом добавил:

– Через двадцать лет после смерти автора никто серьезно не вспомнит про его романы.

Фондаминский отрицательно покачал головой:

– Вы ошибаетесь. Не через двадцать лет, а гораздо раньше! – и рассмеялся».

<…>

Когда Адамович хвалил Алданова, ему, вероятно, казалось, что большого греха в этом нет, через пятьдесят лет все равно лопух вырастет…[ЯНОВСКИЙ В.]

Да и сам Алданов невысоко ставил значение своей прозы в сравнении со значимостью его же научных работ в области физической химии – см. в книге его письмо к И. Бунину за 7 июля 1936 года. И писатель, и вышепоименованные его собратья по перу ошибались. Прав оказался лишь их общий товарищ Андрей Седых, напророчивший: «Алданова не забудут» [СЕДЫХ (I). С. 54]. И действительно, по прошествии 30-ти лет со дня смерти писателя его открыли в России, где его книги и собрания сочинений стали издаваться внушительными тиражами. В родном отечестве Алданова прочли заново, свежим взглядом, и продолжают читать и изучать по сей день. В чем же действительно состоит тайна Алданова – мыслителя, «русскоцентриста», «франкофила» и беллетриста-историософа, на этот вопрос, можно полагать, ответит время.

Один из ведущих современных алдановедов филолог-славист Жервез Тассис пишет в начале своей книги, опубликованной в Швейцарии в 1995 году, что о подробностях личной жизни Марка Алданова историкам литературы почти ничего не известно [TASSIS. С. 3]. Через неполных четверть века появилась на свет книга М. Уральского «Марк Алданов: Писатель, мыслитель и джентльмен русской эмиграции», впервые представляющая читателю подробное жизнеописание этого писателя. Автору удалось, почти что ex nihilo, вводя в научный оборот открытые им архивные материалы и фактические данные, тщательнейшим образом препарированные из алдановской переписки и воспоминаний современников, осуществить широкомасштабную реконструкцию алдановской биографии. Кроме того в книге М. Уральского приводятся обширные сведения о русской эмиграции «первой волны», что позволяет «читателям, интересующимся дальнейшей судьбой “живых образцов” за горизонтом “правдивой повести”», осмыслить особенности жизненного пути Алданова в контексте истории того времени.

В заключении хотелось бы пожелать, чтобы книга «Марк Алданов: писатель, мыслитель и джентльмен русской эмиграции» стала бы своего рода краеугольным камнем биографической галереи писателей русского Зарубежья, чьи биографии в большинстве своем не написаны.

Светлана Гарциано

(Лионский университет им. Жана Мулена).

Часть I: Молодой Алданов – счастливые годы (1886–1917 гг.)

В надежде славы и добра

Гляжу вперед я без боязни.

Александр Пушкин

Глава 1. «Кiевъ-градъ» (1886–1910 гг.)[6]

Слава, Киев многовечный,

Русской славы колыбель!

Слава, Днепр наш быстротечный,

Руси чистая купель!

Алексей Хомяков

Чужая жизнь тайна – это давно сказано. Мы ничего ни о ком толком не знаем. Из малого числа известных нам о человеке важных фактов (для ясного понимания которых нужно было бы знать огромное число фактов не столь важных и поэтому неизвестных) биограф создает более или менее вероятную схему и старательно укладывает в нее жизнь своего героя: первый период, второй период, третий период…

[«Клемансо» АЛДАНОВ-СОЧ (IV)].

Биография Марка Алданова – одного из самых видных и, несомненно, самого популярного писателя русского Зарубежья, до сих пор не написана. Особенно мало сведений имеется о его доэмигрантском периоде жизни. Даже в обобщающей творческий путь писателя статье английского слависта Андрея Гершун-Колина [GUERSHOON], с которым Алданов был лично знаком, о происхождении Алданова и его жизни в России сказано буквально несколько слов. Отметим, как печальное совпадение, что статья «Марк Алданов: оценка и память» увидела свет через 10 месяцев после смерти писателя, в декабре 1957 г., который, увы, стал и годом кончины ее автора – Гершун-Колина.

Никак не прояснены детали дореволюционной жизни Марка Алданова в работах других алдановедов, в частности Андрея Чернышева – историка литературы, открывшего современному русскому читателю творчество Алданова: см., его предисловия к различным его собраниям сочинений Алданова и работу «Материк по имени «Марк Алданов» [ЧЕРНЫШЕВ А. (I)].

Не вдаваясь в анализ причин подобного равнодушия к биографии знаменитого писателя, отметим как очевидный факт, что историю его жизни не составляет большого труда кодифицировать, разбить, говоря его словами, по графам, затем сложить их воедино. Картина получилась бы довольно простая, ибо в отличие от героя одного из его литературных портретов – знаменитого французского политика начала ХХ в. Жоржа Клемансо, Алданов и в конце жизни старательно служил тому, чему посчитал своим долгом служить в начале своей карьеры. И хотя очень часто жизнь незаурядного человека на самом деле много сложнее, чем кажется по результату простого обобщения отдельных ее «граф» и «периодов», у Алданова на протяжении 50 лет его духовного служения идее красоты – добра (калогатия[7]) наблюдается четкая согласованность декларируемого им образа мыслей и диктуемых ими поступков. И это при том, что жизненный путь Алданова, как и всего поколения людей эпохи «Серебряного века» – это воистину «хождение по мукам».

Молодой Алданов, после крушение всех своих надежд на лучшую долю Отечества, вынужден был бежать из России – первая эмиграция (1919–1941). Затем последовали второе вынужденное бегство – из Франции, страны, гостеприимно давшей ему, апатриду, приют, и трудный период налаживания личной жизни в США (1940–1946). И, наконец, к концу жизни, и счастливое возвращение во Францию, ставшей его второй родиной, в полюбившуюся ему Ниццу. Марк Алданов скончался в этом средиземноморском городе на Лазурном берегу 25 февраля 1957 года и был похоронен там же, на муниципальном кладбище Кокад (Cimetière Caucade)[8].

Однако в современном алдановедении, – а Алдановым, отметим, в последние десятилетия занимаются главным образом в России![9] – биография писателя, особенно ее дореволюционная составляющая, до сих пор окутана дымкой неизвестности, хотя в целом его образ, как русского писателя-эмигранта «первой волны», достаточно прояснен.

Что касается происхождения Алданова, то обычно указывается только то, что он родился в Российской империи, в Киеве, в состоятельной и культурной еврейской семье. В Киеве прошла его молодость, т.е. пора физического и духовного созревания. Но в каких условиях, в какой обстановке – семейной и общественно-политической, взрастал Алданов? На фоне какого природного и урбанистического ландшафта – фактор исключительно важный для формирования личности русского человека ХIХ столетия! – проходило его взросление и возмужание? В каком «культурном бульоне» варился этот человек в годы своей молодости? Все эти вопросы до сих пор остаются без ответа. А ведь Алданов, подчеркнем, навсегда покинул родину уже зрелым, сложившемся в духовно-интеллектуальном отношении человеком 33 лет отроду!

Имеются, несомненно, и объективные факторы, сильно осложняющие поиск биографических подробностей жизни Алданова.

Во-первых, все архивные документы, которые могли бы пролить дополнительный свет на личность отца Марка Алданова старшего, погибли в России или бесследно исчезли после того, как «достались немцам»[10], которые разграбили парижскую квартиру бежавших на юг Франции Алдановых в 1940 г.

Во-вторых, что представляется особенно важным, Алданов по характеру был человек скрытный, тщательно оберегающий от посторонних глаз свою личную жизнь. О «закрытости» Алданова свидетельствует, например, публицист и мемуарист «русского рассеяния» Александр Бахрах, который был «с ним знаком с незапамятных времен». В очень теплой и подробной статье «Вспоминая Алданова» он пишет, что

Алданов был человеком с двойным, если не с тройным, дном и его внешняя застегнутость была в какой-то мере показной, некой самозащитой, не столько от посторонних, сколько от самого себя. Он был, несомненно, много сложнее того, каким он виделся со стороны. <…> …игру мысли Алданова-писателя можно без особого труда раскрыть и, собственно, свести ее к великим словам Екклезиаста о суете, но образ Ландау-человека, если отбросить его литературный псевдоним, разгадать много труднее. Свое подлинное «я» он умышленно затемнял и прикрывал его, если не маской, то, во всяком случае полумаской [БАХРАХ (I)].

Третьим отягчающим обстоятельством для биографов является тот факт, что

Алданов не оставил воспоминаний и завещал уничтожить часть своего архива, не желая сообщать каких-либо сведений о себе и своих современниках, тем более, еще живых. В то же время характерно его стремление увековечить текущий момент и осознание особой роли эмиграции, при котором факт личной биографии становился частью общеэмигрантской истории, а миссионерские представления диктовали поведение в быту,

– в частности «джентльменство», «чистоту политических риз», «всеотзывчивость» и тому подобные качества, долженствующие по его глубокому убеждению быть присущими представителям «ордена русской интеллигенции». К ним относится и личная скромность и скрытность, столь свойственные Алданову. В его кипучей общественной деятельности интимные подробности биографии старательно замалчиваются, а упор всегда делается на соблюдении кодекса эмигрантской чести и постоянную борьбу за репутацию русской эмиграции в целом.

Осознание себя как объекта истории и как представителя эмиграции накладывало особую ответственность за свою репутацию, в первую очередь, политическую, а личная биография становилась политическим аргументом в борьбе большевистской и эмигрантской идеи. В этом смысле Алданов уподоблял себя дипломату, ежедневно в официальных выступлениях и в быту представляющего свою страну и являющегося ее лицом. С другой стороны, его деятельность вполне вписывалась и в масонские представления о жизнестроительстве, а он, как многие другие эмигрантские политики и общественные деятели, был масоном. В итоге ему одному из немногих эмигрантских общественных деятелей удалось сохранить свою биографию незапятнанной, заслужив таким образом звания «последнего джентльмена русской эмиграции» и «принца, путешествующего инкогнито» [ЛАГАШИНА (II)].

Великий знаток человеческой натуры Зигмунд Фрейд утверждал, что:

«Чем безупречнее человек снаружи, тем больше демонов у него внутри».

Можно полагать, что внутри Алданова пребывало немало демонов – и демон сомнений, и демон неуверенности в себе, и демон страха жизни, но всех их он крепко держал в узде, являя себя в глазах окружающих в высшей степени комильфо. Поэтому реконструкцию живого образа Алданова приходится вести буквально по крохам, собирая и расшифровывая случайные оговорки и упоминания биографического характера в его переписке, данные исторических документов и воспоминания свидетелей времени.

Мордехай-Маркус Израилевич Ландау[11], он же впоследствии Марк Александрович Ландау-Алданов (Алданов – анаграмма-псевдоним, ставшая затем настоящей фамилией) – коренной киевлянин. Он не только родился 26 октября (7 ноября) 1886 г. в Киеве, но и детство и юность его неразрывно связаны с этим городом. Таким образом, можно полагать, что Алданов по своей природе был, что называется, человек городской. Однако сельский ландшафт не являлся в детско-юношеские годы для него совсем чужим. Так, в письме к Ивану Бунину от 22 августа 1947 года он сообщает:

Я не совсем городской житель: до 17 лет, а иногда и позднее, я каждое лето проводил в очаровательной деревне Иванково, где был сахарный завод моего отца, с очаровательным домом, парком и заросшей рекой. (Позднее, окончив гимназию и став «большим», начал ездить заграницу, а с 1911 в этом раю не бывал совсем). Но эта деревня была в Волынской губернии, т. е. в Малороссии.

Великорусской деревни я действительно не знаю, – только видел кое-что, как Ясную Поляну в 1912 году [ЗВЕЕРС (IV). C. 139].

Волынская губерния с ее главным городом Житомиром была самой западной окраиной Российской империи, граничившей с Австро-Венгрией. Основное население ее составляли малороссы (украинцы) – более 70% и евреи – более 13 %. Из промышленных производств особенно процветало сахарозаводчество. Купцами 1 и 2-й гильдии в губернии являлись только евреи [ЕврЭнц. T. 5. Стлб. 738–743]. Отец Марка Алданова – Александр (Израиль) Моисеевич Ландау, имевший на Волыни, в нынешней Херсонской области, свое предприятие – Иванковский сахарный завод, относился к их числу.

Но все же детство и юность Алданова прошли главным образом в Киеве.

На рубеже ХIХ–ХХ столетий Киев являлся не более чем крупным губернским центром, седьмым по численности населения в Российской империи – после Ст.-Петербурга, Москвы, Варшавы, Одессы, Лодзи и Риги (около 250 тыс. человек) [ЭнцСлов-БрЕ. Т. 27а (54). С.83].

Несмотря на «провинциальность», Киев, по своему историческому значению стоял вровень с Москвой[12] – столица древней Руси, город Святого Равноапстольного Князя Владимира, который, согласно летописи, в 987 г. на совете бояр принял решение о крещении Руси «по закону греческому». Решение это, напомним, носило сугубо политический характер. Против тогдашнего византийского императора Василия II Болгаробойца (958–1025) взбунтовался его военачальник Варда Фока Младший, который одержал несколько побед, вследствие чего

…побудила его <императора Василия> нужда послать к царю русов – а они его враги, – чтобы просить их помочь ему в настоящем его положении. И согласился он на это. И заключили они между собою договор о свойстве и женился царь русов на сестре царя Василия <Анне>, после того как он поставил ему условие, чтобы он крестился и весь народ его стран, а они народ великий <…>. И послал к нему царь Василий впоследствии митрополитов и епископов и они окрестили царя <…>. И когда было решено между ними дело о браке, прибыли войска русов также и соединились с войсками греков, которые были у царя Василия, и отправились все вместе на борьбу с Вардою Фокою морем и сушей [РОЗЕН].

Киев был славен священной для русских сердец историей и при этом очень красив. Николай Гоголь со свойственной ему романтической пылкостью писал:

В моем ли прекрасном, древнем, обетованном Киеве, увенчанном многоплодными садами, опоясанном моим южным прекрасным, чудным небом, упоительными ночами, где гора обсыпана кустарниками, со своими как бы гармоническими обрывами, и подмывающий ее мой чистый и быстрый, мой Днепр [ВЕРЕСАЕВ. С. 148].

В одном, например, путеводителе конца ХIХ в. указывалось:

…общий вид Киева настолько живописен, что вообще мало есть городов, которые могли бы с ним соперничать в этом отношении, разве что один только Константинополь [АНДРЕЕ-ПУТ].

В конце ХIХ – начале ХХ в. Киев, центральные улицы которого с дорогими магазинами и ресторанами быстро застраивались многоэтажными домами, помимо красоты обрел и особую атмосферу, возможно, не настолько притягательную, как у Парижа или Вены, но, тем не менее, запоминающуюся на всю жизнь. Панегирики Киеву писали многие киевляне-современники Марка Алданова, ставшие знаменитыми людьми, например, Михаил Булгаков:

Эх, Киев-город! Красота!.. Вот так – Лавра пылает на горах, а Днепро, неописуемый свет! Травы! Сеном пахнет! Склоны! Долы!..

<…>

Весной зацветали белым цветом сады, одевался в зелень Царский сад, солнце ломилось во все окна, зажигало в них пожары. А Днепр! А закаты! А Выдубецкий монастырь на склонах! Зеленое море уступами сбегало к разноцветному ласковому Днепру. Черно-синие густые ночи над водой, электрический крест Св. Владимира, висящий в высоте… Словом, город прекрасный, город счастливый. Мать городов русских.

<…>

… в садах самого прекрасного города нашей Родины жило беспечальное, юное поколение. Тогда-то в сердцах у этого поколения родилась уверенность, что вся жизнь пройдет в белом цвете, тихо, спокойно, зори, закаты, Днепр, Крещатик, солнечные улицы летом, а зимой не холодный, не жесткий, крупный ласковый снег…[БУЛГАКОВ].

Николай Бердяев, с которым в 1950-е годы дискутировал Алданов, вспоминая в своем философско-автобиографическом труде «Самопознание» о детстве, писал:

Киев один из самых красивых городов не только России, но и Европы. Он весь на горах, на берегу Днепра, с необыкновенно широким видом, с чудесным Царским садом, с Софиевским собором, одной из лучших церквей России [БЕРДЯЕВ (I). Гл. I].

А вот хвалебное лирическое слово городу урожденного киевлянина Константина Паустовского:

На Бибиковском бульваре распускались клейкие пирамидальные тополя. Они наполняли окрестные улицы запахом ладана. Каштаны выбрасывали первые листья – прозрачные, измятые, покрытые рыжеватым пухом.

Когда на каштанах расцветали желтые и розовые свечи, весна достигала разгара. Из вековых садов вливались в улицы волны прохлады, сыроватое дыхание молодой травы, шум недавно распустившихся листьев.

Гусеницы ползали по тротуарам даже на Крещатике. Ветер сдувал в кучи высохшие лепестки. Майские жуки и бабочки залетали в вагоны трамваев. По ночам в палисадниках пели соловьи. Тополевый пух, как черноморская пена, накатывался прибоем на панели. По краям мостовых желтели одуванчики.

Над открытыми настежь окнами кондитерской и кофеен натягивали полосатые тенты от солнца.

Сирень, обрызганная водой, стояла на ресторанных столиках. Молодые киевлянки искали в гроздьях сирени цветы из пяти лепестков. Их лица под соломенными летними шляпками приобретали желтоватый матовый цвет.

<…>

…Мариинский парк в Липках около дворца. Он нависал над Днепром. Стены лиловой и белой сирени высотой в три человеческих роста звенели и качались от множества пчел.

Среди лужаек били фонтаны.

<…>

…Кто не видел киевской осени, тот никогда не поймет нежной прелести этих часов.

Первая звезда зажигается в вышине. Осенние пышные сады молча ждут ночи, зная, что звезды обязательно будут падать на землю, и сады поймают эти звезды, как в гамак, в гущу своей листвы, и спустят на землю так осторожно, что никто в городе даже не проснется и не узнает об этом [ПАУСТОВСКИЙ. Кн. 1. Гардемарин].

Другой урожденный киевлянин, современник Алданова – Илья Эренбург, вспоминал:

Летом на Крещатике в кафе сидели люди – прямо на улице, пили кофе или ели мороженое. Я глядел на них с завистью и с восхищением. <…> Потом всякий раз, приезжая в Киев, я поражался легкости, приветливости, живости людей. Видимо, в каждой стране есть свой юг и свой север [ЭРЕНБУРГ. Кн. 2. Гл. 9].

Знаменитый балетмейстер, хореограф и танцовщик Серж Лифарь, тоже киевлянин, говорил о своём родном городе:

За двадцать лет моих бесконечных скитаний я нигде не видел более красивого города, в котором сочетаются и будущее, и прошлое, где живёт человеческий гений, где можно быть свободным и где глаз открывает бесконечный горизонт, озарённый солнцем [ЛИФАРЬ].

Ученые люди, как историки, так и экономисты, в один голос заявляют, что Киев всегда находился на перекрёстке торговых путей, имея важное значение «как в прошлом, так и в настоящем» [НЕВЗОРОВ. С. 194]. Исторически он являлся средоточием всего Юго-Западного края Российской империи, центральным местом его деловой активности. Вся торговля Юго-Западного края была сосредоточена в Киеве, а по объему торговли сахаром город был главный центром всей страны.

К началу ХХ в. полностью проявилась специализация крупнейших украинских финансовых центров, где существовали товарно-фондовые биржи (в Киеве <…>, Одессе и Харькове). В этих городах были сосредоточены операции с ценными бумагами, быстро развивалась сфера финансовых услуг и сформировались бизнес-сети, каждая из которых имела особенности своего развития. С этими сетями было связано и зарождение финансовой элиты, сосредоточившей в своих руках значительные капиталы, полученные от производства сахара в Киеве, экспорта зерна в Одессе, <…> развития металлургической промышленности на востоке Украины. Киев, «столица сахара», сформировался как финансовый центр за счёт экспорта сахара, производившегося на заводах Киевской[13] и других губерний центральной Украины. Высокая прибыльность сахарной промышленности обеспечивала этот финансовый центр значительными капиталами, а за право инвестировать капиталы в производство сахара шла конкурентная борьба между крупнейшими банками. Финансовая инфраструктура города к началу ХХ в. была весьма разветвлённой, а киевские банкирские конторы использовали капиталы сахарных магнатов для игры на повышение на Петербургской бирже [МОШЕНСКИЙ. С. 23, 16–17].

По национальному составу Киев был выражено русский город: в конце ХIХ начале ХХ в. русские составляли около 56% от общего числа всех его обитателей, украинцы – 22% и евреи около 14 % [НАС-КИЕВ][14]. Евреи играли исключительно активную роль в деловой жизни города [НАТАН], например, в списке Евреев Киева купцов 1-й гильдии числится 279 человек – одна треть всего списочного состава [СПИСОК ЕврКИЕВА], евреи составляли 44% киевского купечества, а на еврейские производства приходилась четверть выпускаемой в городе продукции.

Евреи заправляли киевской биржей, которая играла огромную роль не только в деловой жизни города, но и в общероссийской системе торговли ценными бумагами и сырьевыми продуктами.

В быстром превращении Киева в один из финансовых центров решающую роль сыграл общемировой экономический подъём конца ХIХ века, в эпоху экспорта капитала достигший Киева.

<…>

…Киевская биржа считалась «биржей второго разряда» вместе с Одесской и Варшавской (к «первому разряду» относилась только Петербургская биржа). <…> …в середине 1890-х годов начался новый период экономического подъёма. Это отразилось и на активности рынка ценных бумаг, в том числе и на региональных биржах. Биржевой ажиотаж охватил «кроме обеих столиц… почти все крупные города». Харьков, Варшава, Киев «отчасти оперируют на своих собственных биржах и отчасти поддерживают беспрерывные телеграфные сношения с Петербургской биржей».

«В Киеве играет стар и млад», – говорили в 1910-е годы, когда спекуляция ценными бумагами особенно расцвела. В этом отношении Киевская биржа была гораздо более активной, чем Одесская, где биржевую игру вела небольшая группа опытных дельцов, а случайных частных участников почти не было. В сентябре 1894 г. началась игра на повышение, и «передовая роль в этой кампании принадлежала киевским спекулянтам, которые задают своими приказами на покупку и продажу лихорадочную работу киевским банкирским конторам. Изображая собой посредников между киевскими спекулянтами и Петербургской биржей, наши конторы зарабатывают солидные куртажи. Говорят, что есть счастливцы банкиры, загребающие в качестве куртажа по тысяче и более рублей в каждый биржевой день».

<…>

Официальные маклеры и неофициальные биржевые игроки мирно уживались друг с другом. «Биржевые зайцы» ежедневно приходили к зданию биржи и тут находили свою клиентуру. Они собирались на улице перед биржей или же в первой половине дня в бывшей рядом кофейне «Кондитерская Семадени», принадлежавшей швейцарцу Бернару Семадени. Кофейня Семадени считалась одной из лучших в городе и была расположена в здании, где помещался Дворянский банк. Кроме того, Б. А. Семадени был владельцем кондитерской и ресторана, находившихся рядом с кофейней. Особенно многочисленными собрания биржевиков у Семадени стали после 1895 г., когда полиция стала запрещать собрания «уличных биржевиков», встречавшихся на различных бульварах в центре города. В кофейне Семадени стояли трёхногие мраморные столики, исписанные цифрами – «у Семадени собирались биржевые дельцы и подсчитывали на столиках свои прибыли и убытки» [МОШЕНСКИЙ. С. 24, 25, 52–54, 59].

Вот, например, интересный с исторической точки зрения литературный этюд «О бирже на Крещатике», принадлежащий перу Шолом-Алейхема:

Я втерся в компанию маклеров и сам стал, с Божьей помощью, не из последних, сижу уже у Семадени наравне со всеми за белым мраморным столиком, как в Одессе, и пью кофе со сдобными булочками. Такой уж здесь обычай – не то подходит человек и выгоняет вон.

Тут, у Семадени, и есть самая биржа. Сюда собираются маклеры со всех концов света.

Здесь всегда крик, шум, гам, как – не в пример будь сказано, – в синагоге: все говорят, смеются, размахивают руками. Иной раз ссорятся, спорят, затем судятся, потому что при дележе куртажа вечно возникают недоразумения и претензии; без суда посторонних лиц, без проклятий, кукишей и оплеух никогда ни у кого – в том числе и у меня – не обходится [ШОЛОМАЛЕЙХЕМ].

«Духовность» патриархального Киева быстро сдала позиции под натиском мощной волны предпринимательства, ворвавшейся в город вместе с индустриальной эпохой «модерна». Лихорадочный «еврейский» импульс деловой активности сильно повлиял на ментальность коренных киевлян, что отмечал еще Николай Лесков в 1883 г.:

Тут мы, молодыми ребятами, бывало, проводили целые ночи до бела света, слушая того, кто нам казался умнее, – кто обладал большими против других сведениями и мог рассказать нам о Канте, о Гегеле, о «чувствах высокого и прекрасного» и о многом другом, о чем теперь совсем и не слыхать речей в садах нынешнего Киева. Теперь, когда доводится бывать там, все чаще слышишь только что-то о банках и о том, кого во сколько надо ценить на деньги. Люди нынешнего банкового периода должны нам простить романтическую чепуху нашего молодого времени.

Любопытно подумать, как это настроение отразится на нравах подрастающего поколения, когда настанет его время действовать… [ЛЕСКОВ. Гл. 2. С. 135].

Через тридцать пять лет, когда настало время активных действий, и, как заметил Михаил Булгаков, «вышло совершенно наоборот», лишь малая часть этого поколения пошла за «белыми», другая встала на сторону «красных». Дореволюционные знаменитости – те, кто составлял славу Киева и обеспечивал городу процветание, эмигрировали. В их числе и семья Зацйевых-Ландау. Все всё потеряли, а приобрели то, о чем отнюдь не мечтали и не стремились обладать… Что касается евреев, то время обошлось с ними особенно жестоко. Илья Эренбург – то же урожденный киевлянин, писал в своих знаменитых воспоминаниях «Люди, годы, жизнь»:

В Киеве жило много евреев. Когда я еще был мальчишкой, мой двоюродный брат, студент, показал мне на Крещатике человека в очках, с длинными волосами и почтительно пояснил: «Это – Шолом- Алейхем». Я тогда не знал о таком писателе, и мне он показался одним из ученых чудаков, которые сидят над книгой и выразительно вздыхают. Много позднее я прочитал книги Шолом-Алейхема, я и вздыхал, и смеялся, мне хотелось вспомнить лицо ученого чудака, мелькнувшее на Крещатике. Шолом-Алейхем называл Киев «Егупцем», и люди этого города заполняют его книги. Их дети и внуки простились с Егупцем в Бабьем Яру[15]…[ЭРЕНБУРГ. Кн. 2. Гл. 9].

К началу ХХ в. Киев стал и важным центром транспортного сообщения Российской империи, контролируя экспорт зерна по железной дороге и по реке Днепр. Некоторые новые технологии в Российской империи впервые внедрялись именно в Киеве: в 1892 г. была запущена первая электрическая трамвайная линия в Российской империи, в 1912 г. построены первый стационарный стадион и первый и единственный в дореволюционной России небоскреб высотой более 60 м[16]. Здание возводилось по заказу строительного магната, купца 1-й гильдии Льва Гинзбурга, входившего в десятку самых богатых киевлян. Оно было наиболее современным в Киеве, поскольку имело редкие в то время кованые лифты американской фирмы «Отис». Жилые дома такой высоты, как «небоскрёб Гинзбурга», в начале XX в. существовали лишь в США, Германии, Аргентине и Канаде.

В Киеве работали такие выдающиеся деятели авиации, как пионер в области высшего пилотажа Петр Нестеров и знаменитый авиаконструктор Игорь Сикорский—создатель первых в мире многомоторных самолетов «Русский витязь» и «Илья Муромец».

Со второй половины ХIХ в. в городе постепенно развивалась театральная и музыкальная жизнь. С 1870-х годов в Киеве жил и работал композитор Н.В. Лысенко, создатель украинской оперной классики. Киевскую оперный театр – «Русская опера» (открыт в 1867 г.), неоднократно посещал П.И. Чайковский и оставил положительные отзывы как о мастерстве актёров и музыкантов, так и о художественном оформлении спектаклей. В 1890 году композитор сам руководил постановкой в Киеве своей оперы «Пиковая дама». В 1890-е годы была осуществлена постановка «Снегурочки» Н.А. Римского-Корсакова, на которой присутствовал автор, а С.В. Рахманинов выступал в качестве дирижёра на постановке своей оперы «Алеко».

С сезона 1869–1870 гг., когда в Киеве начали гастролировать театры оперетты, этот музыкальный жанр приобрел особую популярность у киевлян. 1901–1912 гг. в Киеве ежегодно бывал петербургский театр С.Н. Новикова «Пассаж», в котором выступали многие звезды российской оперетты. По данным адресного справочника за 1907 год, в Киеве на тот момент существовало семь постоянных театральных сцен – театры Соловцова, Бергонье, два народных дома, «Русская опера», театр в Контра́ктовом доме и «Малый театр» – см. [РИБАКОВ].

Особенно славилось Музыкальное Училище Киевского Отделения Императорского Русского Музыкального Общества, преобразованное в 1913 г. в Киевскую консерваторию, из стен которой вышел величайший пианист ХХ столетия Владимир Горовиц. В этом учебном заведении работали такие выдающиеся музыканты и педагоги, как Рейнгольд Глиэр, Григорий Беклемишев, Феликс Блюменфельд. Училище было в учебно-образовательной системе Российской империи на редкость либеральным заведением, в него принимались без ограничения «лица обоего пола, всех наций, сословий, вероисповеданий» – см. [ЗИЛЬБЕРМАН].

Проживание в Киеве значительного числа еврейских <…>, учителей, юристов, врачей способствовало развитию интенсивной просветительской деятельности. Киевское отделение Общества для распространения просвещения между евреями в России содержало два еврейских детских сада, образцовый хедер, субботнюю школу для взрослых, библиотеку (около шести с половиной тысяч книг) и другое[17]. Вместе с тем в еврейской среде, особенно в ее зажиточных слоях, росла тяга к ассимиляции. Еврейские дети составляли семь-девять процентов от общего числа учеников в нееврейских средних учебных заведениях, в университете в 1911 г. около 17% от общего числа студентов составляли евреи, а в Музыкальном училище число студентов-евреев в отдельные годы превышало 50% – см. [ЗИЛЬБЕРМАН].

И все же в культурном отношении Киев явно уступал не только обеим российским столицам, но и Одессе. Особенно это касалось литературного сообщества. Здесь в 1903–1905 гг. обретался гений идишевской литературы Шолом-Алейхем, но, судя по отсутствию каких-либо упоминаний имени этого еврейского писателя в эпистолярии Алданова, его персона гимназиста Марка Ландау ни в каком качестве не интересовала. Из русских литераторов конца ХIХ начала ХХ в., получивших всероссийскую известность, в этом городе несколько лет жил только Александр Куприн (1894–1901 гг.). В некрологе «Памяти А.И. Куприна» (1938) Алданов писал:

Не принадлежа к числу самых близких к нему людей, я очень его любил и хорошо знал, – впервые увидел лет тридцать пять тому назад, еще будучи гимназистом [АЛДАНОВ-СОЧ (IV].

Говоря о киевских писателях, нельзя не упомянуть также такого знаменитого уроженца этого города, как Александра Вертинского, который в годы своей молодости (1905–1913) подвизался в Киеве в качестве литератора: он писал театральные рецензии на выступления знаменитостей, публиковал небольшие «декадентские» по духу рассказы в местных газетах: в «Киевской неделе» – «Портрет», «Папиросы Весна», «Моя невеста», в еженедельнике «Лукоморье» – рассказ «Красные бабочки» – см. [СКОРОХОДОВ]. Вертинский был завсегдатаем литературно-художественного салона Софьи Зелинской, где собирались такие выдающиеся деятели первого русского авангарда, как художники Александра Экстер, Марк Шагал, Казимир Малевич, Александр Осьмеркин, Натан Альтман, поэты Михаил Кузмин, Бенедикт Лифшиц и др. Салон С.Н. Зелинской – единственный в своем роде киевский «культурный очаг», оставивший яркий след в истории русской культуры начала ХХ в. Но, отметим, молодой Марк Ландау в число птенцов этого гнезда русского модернизма не входил и ни с кем из вышеперечисленных его завсегдатаев никогда не поддерживал отношений.

Киеву как «альма-матер» повезло с мыслителями «серебряного века»: здесь родились и жили такие выдающиеся русские философы-персоналисты, как Николай Бердяев и Лев Шестов. С ними Марк Алданов познакомился и поддерживал отношения в 1920-х гг., находясь уже в эмиграции. В одном университете с Алдановым, как он сообщал Василию Маклакову, учился выдающийся русский православный историк Василий Зеньковский:

Книга его об истории русской философии ценна и беспристрастна[18]. Он очень ученый человек. Мы с ним когда-то учились в университете, но он был тремя курсами старше меня, а с тех пор я его ни разу не видел. В ту пору он был, как и я, на физико-математическом факультете […НЕ-СКРЫВ-МНЕНИЯ. С. 41].

Такова в общих чертах физиономия города, в котором появился на свет Марк Ландау, в котором прошли его детство, отрочество и студенческие годы.

У Алданова можно найти характеристики самых разных городов. Порой они сопровождаются сопоставительными размышлениями о России. Например:

Шартр. Маленький прелестный городок. Утром кажется: здесь бы прожить всю жизнь. А в тот же вечер справляешься: нет ли поезда, чтобы сейчас же уехать.

В двух шагах от знаменитого собора – Maison du Saumon[19] – дом XV века. Такие дома во Франции есть везде; у нас, если не ошибаюсь, был только один частный дом, насчитывавший три столетия жизни: обилие лесов в России было несчастьем русского искусства [АЛДАНОВ-СОЧ (VI)].

Сложил Алданов и своего рода хвалебную песню «Мiй Кiев»:

Большой сезон открылся очень рано, еще до морозов. Обычно он в Киеве начинался позднее: со знаменитой ярмаркой, называвшейся «Контрактами». На нее съезжались не только купцы со всех концов России, но и помещики, великорусские, малорусские, польские, даже те, которые никаких контрактов заключать не предполагали. Ярмарка была перенесена в Киев приказом Павла I из какого-то другого города, и обычаи на ней были очень старые, частью русские шестнадцатого века, частью польские, частью даже перешедшие с турецких рынков. Были ряды серебряный, суконный, шелковый, меховой, ковёрный, ножевой, восточных ароматов. Всё продавалось очень дешево <…>. Особенно славились сласти, варенье, пряники.

Киевские купцы признавались иностранцами самыми честными в России после псковских (худшими считались московские). Торговали преимущественно хохлы, но также кацапы, евреи, армяне и греки. Как- то все уживались. <…>.

Сглаживалась национальная рознь и в обществе. Коренные хозяева города вообще недолюбливали и великороссов, и поляков. С поляками были вековые исторические счеты. В домах коренных киевлян можно было услышать иронические словечки о «панах». Приглашая гостей к ломберному столу, хозяин благодушно говорил: «До брони, панове, до брони!..» За игрой люди ставили карбованцы «на алтарж ойчизны» или, признаваясь в опрометчивом ходе, поясняли: «Мондрый поляк по шкодзе». Так и нерасположение к великороссам выражалось преимущественно в разных словечках и поговорках: «С кацапом дружись, а за саблю держись», «От москаля хоть полы обрежь, да беги!», «Коли москаль скаже “сухо”, поднимайсь по самое ухо, бо вин бреше», «Мамо, черт лезе в хату! – Дочка, абы не москаль!».. Да еще иногда пили в память Мазепы. В пору контрактов и это смягчалось <…>. Сахарные заводы строили в губернии великороссы, украинцы, поляки, евреи, немцы, и в деловых отношениях никто с национальностью не считался. Политикой в Киеве интересовались мало. <…> К действиям петербургского правительства относились иронически. Когда одновременно были заложены какой-то дворец и какой-то мост, остряки в Киеве так определяли разницу: «дворца мы не увидим, но его увидят наши дети; мост увидим мы, но наши дети его не увидят; отчета же в деньгах не увидит никто на земле». Впрочем, сходную шутку приписывали в Петербурге князю Меншикову. К западным странам ни малейшей враждебности не чувствовали; напротив – относились с большим интересом и уважением Позднее патриотические куплеты Ленского: «…Где вам, западные цапли, – до российского орла» в Киеве ничего не вызывали, кроме насмешек над сочинителем.

Перестройке и украшению древнего города способствовали вечные пожары. На них обычно, даже ночью, приезжал сам «Безрукий», – так в Киеве называли генерал-губернатора Бибикова, потерявшего руку в Бородинском сражении. При нем в городе шла годами перестройка[20]. Центр переходил с Печерска в прежнюю Крещатикскую долину. Там уже возвышался над другими домами двухэтажный почтамт и говорили, что скоро будет выстроен каким-то отчаянным человеком трехэтажный дом. Прежнее Кловское урочище уже называлось Липками, хотя великолепные липы главной аллеи давно были вырублены. Липки, особенно же Шелковичная, позднее Левашевская, улица, стали аристократической частью города. На Печерске, на Подоле, в Старом городе чуть не на каждых воротах висела дощечка с надписью «К слому», – владельцам разваливавшихся домов отводились бесплатно участки земли за Бессарабкой и у Золотых Ворот. Открывались всё новые магазины, и чтобы никого не отталкивать в разноплеменном населении, владельцы часто составляли вывески на французском языке: «Magasin de братья Литовы», «Magasin de Ривка», «Magasin de Грицько Просяниченко».

Большой весенний сезон открывался балом, который дворянство давало генерал-губернатору. Затем на город начинал литься золотой дождь. Богатые вельможи приезжали в Киев, захватив с собой боченки золота и серебра: хотя в городе уже существовало отделение государственного банка, помещики к нему относились недоверчиво. Деньги тратились очень быстро, особенно вследствие карточной игры. В польском обществе говорили: «Варшава танцует, Краков молится, Львов влюбляется, Вильна охотится, Киев играет в карты». <…>.

Русские <…> спектакли пользовались большим успехом. Шел «Гамлет», сочинение г. Висковатого, подражание Шекспиру в стихах. Шел «Ревизор», с «Настоящим Ревизором», продолжением сочинения г. Гоголя. Шли «Роберт-Дьявол», сочинение г. г. Скриба и Делавиня под музыку г. Мейербера, «Кремнев, русский солдат», народное представление с военными песнями и танцами, сочинение г. Русского Инвалида, «Никому кроме короля, или хлебопашец каштанового леса», сочинение г. Дона Франциска де Рохас, «Знаменитые разбойники», большой балет, сочинение г. Дидло. Ставились «Двумужница», «Отелло», «Полковник старых времен», «Матушкина дочка, или суматоха на даче». Труппа была только одна, так что одна и та же любимица публики спасала своим кротким пением мятущуюся душу Роберта- Дьявола, декламировала куплеты «Смирно, женщины» и в венгерской хижине танцовала перед знаменитыми разбойниками. Перед бенефисами видные артисты и артистки объезжали помещиков и купцов первой гильдии и оставляли им почетные, отпечатанные золотом на атласной бумаге, билеты. К купцам второй гильдии ездили редко, так как те были люди малообразованные, – кричали во время спектакля, когда хорошей девушке грозила опасность от злодея: «Не поддавайся, Маша!»

На ровных параллельных Крещатику улицах Липок тянулись одноэтажные дома, почти все деревянные: лес был очень дешев, да и жить в каменных домах считалось вредным для здоровья. В старом городе были площади больше парижской «Place de la Concorde», прекрасные церкви и монастыри, – некоторые древнее Кёльнского собора. Над Днепром и позади нового университета были лучшие в России бесконечные сады, – киевляне язвительно говорили столичным жителям: «Да-с, это вам не Летний сад и не ваши московские огороды»! Весь необыкновенный по красоте город именно утопал в зелени.

Люди ходили по Крещатику медленнее, чем петербуржцы по Невскому, а после обеда спали дольше, – торопиться здесь было уж совсем некуда. Непристойных слов употребляли, по сравнению с Великороссией, очень мало, но непристойных примет было достаточно. Кое-кто, как и в Великороссии, не ел картофеля, приписывая ему весьма странное происхождение. Ели же вообще и пили много. В Киеве не было таких богачей, как в Петербурге, но средний класс, в который уже входили и так называемые разночинцы, жил, пожалуй, лучше, чем в столицах. <…> … в Киеве, во всяком случае, гастрономия была <…> утонченная. Из Одессы привозились устрицы и кефаль. Белугу и стерлядь доставляли с Шексны, так как считалось, что волжская рыба, входя в Шексну, становится гораздо лучше. Порою даже привозилось из Беловежской пущи мясо зубров. Только в напитках Киев еще отставал от столиц. Шампанское, которым завоевал Елизавету Петровну и ее двор маркиз де ла Шетарди, распространялось по России медленно. В Киеве его подавали лишь в самых богатых домах. Пили больше вареный и ставленный мед, наливки, водку всех национальностей: русскую, кизлярку, горилку, пейсаховку. Сами варили пиво и держали его в боченках на дне колодцев. Свои колодцы были во многих домах. В другие же доставляли воду водовозы. Вопреки всем литературным традициям, они не были кривыми, не играли на бандуре и не пели «старинных казацких песен о Наливайко и Сагайдачном».

Гостеприимство было сказочное. За обедом, после какого-нибудь десятого блюда, хозяева приставали к гостю: «Верно, не вкусно? А то, может, вы нас не любите? Чем же мы вас обидели?» – и гость с готовностью ел одиннадцатое блюдо. Люди непьющие, непейки, доверием не пользовались и чуть даже не казались подозрительными: уж не шулер ли?

Шулера в Киев, в пору контрактов, съезжались даже из-за границы. Играли в банк, в вист, в ломбр, в квинтич. Устраивались частные и общественные балы. На них танцевали круглый польский, мазурку, французскую кадриль; были записные танцоры, учившиеся у самого Сосницкого: этот знаменитый петербургский актер, поляк по происхождению, считался лучшим танцором в России и давал уроки мазурки. Мылись казанским яичным мылом, а лет за двадцать до того появился и одеколон. По утрам ездили в Минерашки над Днепром и пили там кислые воды. Многие дамы умели падать в обмороки коловратности и Дидоны, давно вышедшие из моды в столицах.

По вечерам на гулянье в Минерашках почти всегда можно было увидеть осанистого человека в странном, похожем на халат, синем с золотым шитьем одеянии. На него, как на достопримечательность, киевляне показывали приезжим: «Да, тот самый: убийца Лермонтова!» Лицо у Мартынова было скорбно-таинственное. Гулял он всегда с дамой тоже таинственного вида. Один шалый киевский студент, весельчак и силач, держал пари, что на гулянье поцелует эту даму. Пари он выиграл, к большому удовольствию «Безрукого», который очень недолюбливал скорбно-таинственного человека. Студенты вообще жили в Киеве весело, учились мало, переполняли кондитерскую Беккера и Английскую гостиницу, играли на биллиарде и в карты, – кто-то из них прославился тем, что дочиста обыграл и оставил без гроша заезжего Франца Листа. Весело жили и офицеры, чиновники, профессора.

Быт был вековой, отстоявшийся, уютно-провинциальный, – такой быт, о котором с грустью и любовью позднее вспоминают люди, прожившие бурную жизнь. И все же где-то, почти незаметно, шло так называемое «брожение». Либерализм молодежи, правда, сказывался преимущественно в том, что студенты, рискуя карцером, выходили на улицу в табельные дни не в парадном мундире, или без треуголки, или без шпаги. Но были также маленькие революционные кружки, особенно польские, – дело одного кружка кончилось трагически, отдачей в солдаты и даже каторжными работами. Было украинское общество Кирилла и Мефодия. Среди отсталого еврейского населения читались воззвания короля Зигфрида-Юстуса I: какой-то немецкий купец из Герлитца, христианин, Фридрих Густав Зейфарт, по непонятным причинам объявил себя сионистом, еврейским королем, освободителем Израиля и выдавал дипломы за услуги по предстоявшему завоеванию Палестины.

Большинство же пятидесятитысячного населения города, вообще ничем таким не интересовалось. Люди только разводили руками, если что всплывало на поверхность, особенно если начиналось следственное дело. В общем, все любили Киев и с гордостью передавали слухи, будто император хочет сделать его третьей столицей. Охотно живали в нем и великороссы, «Как хорош, как хорош Киев, как я люблю этот город!» – писал позднее Иван Аксаков [«Повесть о смерти» АЛДАНОВ-СОЧ (IV)].

Киев слыл так же столицей проституции. В городе насчитывалось более 29 домов терпимости, десятки тайных притонов, замаскированных под мастерские или дешевые «минерашки», где, выпив стакан минеральной воды, можно было поиметь девицу за пятак; пятым в списке самых распространенных заболеваний среди населения был сифилис. Александр Куприн в повести «Яма» (1905 г.) описывает Киев конца XIX – начала XX вв. как «сплошной бордель» – см. [КРАСОВСКАЯ]. Нельзя не отметить, что повышенный «эротический импульс» Киев-града на темпераменте Алданова не сказался. Несмотря на то, что молодой Алданов был весьма хорош собой, его личный интерес к прекрасному полу, по всей видимости, не выходил за границы основной черты его характера – умеренной сдержанности. Современники даже считали его женские образы безжизненно схематичными. Александр Бахрах пишет:

Писательская натура Алданова затрудняла ему выпуклое изображение женских типов. Женскую капризность и переменчивость он внутренне не чувствовал. Его женщины все по одному шаблону – либо матроны, либо их подрастающие дочери. Он относится к ним с интересом и даже порой с нежностью, но едва ли их понимает и они точно описаны с чьих-то чужих слов [БАХРАХ (II). С. 160].

А вот высказывание на сей счет Василия Яновского, самого язвительного мемуариста эмиграции «первой волны», особенно по отношению к литературным знаменитостям из старшего поколения:

На Монпарнасе <Георгий> Иванов цитировал строчку из нового отрывка Алданова: там его героиня Муся старалась походить на женщину. Алданов, увы, был вне сексуальных тяжб[21]. Как многие наши гуманисты, он, однажды обвенчавшись, этим самым разрешил все свои интимные проблемы: ни разу не изменив жене и ни разу не прижив с ней ребенка [«Поля Елисейские» ЯНОВСКИЙ В.].

В «Повести о смерти» Алданов делает особый акцент на том, что даже такому знаменитому французу, как Оноре де Бальзак, нравилось жить в «варварской» – по мнению многих его соплеменников, России. Ему особенно приятно, что великий парижанин восхищался его родным Киевом[22]: Бальзак называл его «северным Римом» и, сравнивая этот древний западнорусский город с другими российскими столицами, писал:

Петербург[23] – город-младенец, Москва – взрослый человек, Киев же – старец, чей возраст – вечность [БАЛЬЗАК].

Марк (по метрикам Мордехай-Маркус) был вторым ребенком, родившемся 26 октября/7 ноября 1886 года в интеллигентной и очень состоятельной еврейской семье австровенгерского подданного Израиля (Александра) Моисеевича Ландау и Шифры (Софьи) Ионовны Ландау, урожденной Зайцевой. К моменту рождения у него уже был старший брат Лев (Иосиф-Лейба; 1884 г.р.)[24], а впоследствии появились младшие брат – Яков (1889 г.р.) и сестра – Любовь (1893 г.р.). Татьяна Осоргина – последняя жена писателя-эмигранта Михаила Осоргина[25], рассказывала[26], что подбор достойного жениха для Софьи Ионовны Зайцевой продолжался довольно долго, из-за отсутствия в ближайшем окружении Зайцевых достойного кандидата. В конце концов, Зайцевы выписали из Австро-Венгрии молодого еврея хорошей семьи, сына раввина, чтобы он женился на их дочери, будущей матери Марка Александровича[27]. Сам Алданов, по понятным причинам[28], не очень любил говорить об этом.

Однако в статье «Русские евреи в 70–80-х годах» (1942 г.)[29] он все же отметил, что его прадед по отцу был главным раввином Праги (sic!). Без всякого сомнения, Алданов имел в виду Йехезкеле Ландау – видного еврейского общественного деятеля и галахического авторитета XVIII века.

В 1754 г. он был приглашен на один из самых важных постов в руководстве центральноевропейским еврейством – раввина Праги и всей Богемии. Представляя евреев Богемии перед австрийскими властями, Ландау развернул также активную общественную и раввинистическую деятельность. В Праге он возглавлял одну из крупнейших иешив того времени, привлекавшую сотни учащихся из разных стран. Главный труд Ландау «Нода б-Ихуда» (ч. 1 – 1776; ч. 2 – 1811) <…> неоднократно переиздавался с глоссами и комментариями видных ученых позднейших поколений, как и его другие сочинения в области Галахи <…>. Сборник проповедей и надгробных речей Ландау «Ахават Цион» («Любовь к Сиону») вышел в свет в 1827 г.

<…>

Первоначально благосклонное отношение Ландау к Хаскале изменилось под влиянием нападок некоторых ее деятелей на раввинов. Ландау запретил пользоваться Библией на немецком языке <…>, «дабы не стала наша Тора прислужницей и распространительницей среди населения чужой речи» <…>.

Несмотря на это, Ландау не возражал против занятий историей, грамматикой, естественными науками и т.п. <…> … призывал евреев к укреплению корректных отношений с нееврейской средой и к лояльности по отношению к государству.

Многие галахические решения Ландау отличаются смелостью и терпимостью, свидетельствующими о сознании им своей ответственности перед общиной и умении находить компромисс между постановлениями Галахи и требованиями времени[30].

Как пример «иронии судьбы» отметим, что рабби Йехезкель Ландау, чей правнук вошел в либерально ориентированную хасидскую семью Зайцевых, являлся не только противником либерализма в духе Хаскалы, но и зародившегося в середине ХVIII в. хасидизма. Вот что об этом пишет сам Алданов:

Известный главный раввин Праги Иехезкл Ландау, прадед[31] пишущего эти строки, был подлинной крепостью консерватизма. Он был политическим и идеологическим противником либералов, во главе которых стоял тогда Моисей Мендельсон. На похоронах королевы <Марии-Терезии > пражский раввин произнес пламенную монархическую речь. У моего отца в библиотеке находилась письмо канцлера Марии-Терезии, графа Кауница, адресованное этому реакционном раввину. О нём существует обширная,но мало известная литература, к который я не имел доступа [АЛДАНОВ (I). С. 52].

Спустя семь лет в письме из Ниццы к своему хорошему знакомому Г. Лунцу от 21 июля 1949 года Алданов сообщает о том, что миллионер-меценат из среды русской эмиграции Френк Атран:

Атран <…> по воздушной почте прислал мне статью из «Форвертса» о семье Ландау и заодно обо мне! По моей просьбе, мне ее здесь перевел знакомый. Очень мило написано, генеалогическая эрудиция автора замечательная, но у него, видно, есть свободное время [М.А.-ПИСЬМА-НИЦЦА].

Речь идет о статье известного еврейского публициста и общественника Гершона Света «Потомок пражского гаона р. Иехезкеля Ландау получила в Нью-Йорке литературную премию» в нью-йоркской еврейской «Форвертс» от 2.07.1949 г.[32] В статье рассказывается о некоей американской аспирантке по фамилии Ландау, являющейся прямым потомком пражского раввина Иехезкела Ландау. Молодая женщина-ученый получила престижную премию за работы в области филологии. Одновременно автор приводит обширные сведения о еврейском роде Ландау, давшем миру много талантливых людей. Среди двух десятков носителей этой фамилии – раввинов, врачей, журналистов и т. д., упомянут также и Марк Алданов, как выдающийся русский романист, чьи произведения в переводе на идиш публиковались, в частности, и в «Форвертс». В статье также говорится о прямом родстве Марка Ландау-Алданова с Ионой Зайцевым, причем этот факт подается в связке с «делом Бейлиса».

Как видно из текста письма, восторга по поводу этой публикации Алданов не выказал. С учетом же присущей ему корректности в выражениях, касающихся третьих лиц, фразу «у него, видно, есть свободное время», можно трактовать как показатель глубокого равнодушия писателя к еврейскому контексту, даже в случае, когда его имя в нем упоминается в высшей степени комплиментарно.

Судя же по родословному древу Йехезкеля Ландау[33] и сообщению, полученному из архива Еврейского культурного сообщества Вены (IKG Wien), у знаменитого «Пражского рава» было нескольких сыновей. Один из них – рав Израиль Ландау (1758–1829), живший в Кракове, Львове и Бродах[34], имел от второго брака сына – рава Элизара Ландау (1778–1831), а у того, в свою очередь, имелся сын Мозес, родившийся ок. 1815 г. в городе Броды или Кракове и служивший затем раввином в Кракове и Пинске[35]. Его младший сын Израиль бен Мозес (Израиль Моисеевич) Ландау – правнук «Пражского рава» Йехезкеля, родившийся, по-видимому, где-то в районе 1850 г., вопреки семейной традиции стал не раввином, а предпринимателем. Он перебрался на жительство в Российскую империю, занялся производством сахара на Волыни и женился на Шифре (Софье) Зайцевой, дочери киевского «сахарного магната» Ионы Зайцева. Скончался Израиль Ландау где-то ок. 1903 года, т.е. сравнительно молодым[36]. В Государственном архиве Киевской области (ДАКО) хранится дело «По ходатайству австрийского подданного еврея Израиля Ландау о принятии его с семейством в подданство России», датированное 1896–1897 гг.[37]. По-видимому, и это прошение тогда было отклонено, т.к. в архиве имеется дело «По ходатайству австрийского подданного Мордехая-Маркуса Ландау о принятии его в подданство России», датированное 1908–1909 гг.[38] с положительным по нему решением. Судя по этим документам, можно полагать, что царское правительство всячески затрудняло получение евреями, даже из состоятельных сословий, гражданства Российкой империи. В результате некоторой либерализации законадательства после революции 1905–1907 гг. в этом вопросе имели, видимо место, некоторые послабления.

Таким образом, упомянутый выше Марком Алдановым «Известный главный раввин Праги Иехезкл Ландау» приходится ему не прадедом, а прапрадедом с отцовской стороны. Сам же будущий знаменитый русский писатель и горячий патриот «великой России» по рождению был австрийцем и стал поданным Российской империи уже в зрелом возрасте, будучи 23 лет от роду (sic!)[39].

Мать же Марка (Мордехая-Маркуса Ландау) – урожденная Софья (Шифра) Ионовна Зайцева являлась дочерью киевского сахарозаводчика купца 1-й гильдии[40] Ионы Мордковича (Марковича) Зайцева, чье имя увековечено в истории города Киева – см. [КАЛЬНИЦКИЙ]. У Ионы Зайцева и в Киеве было несколько домов. Сам он жил на Александровской улице в доме в № 17, а расположенный на ней же дом № 49 принадлежал его сыну Маркусу со своими детьми. Софья Ландау проживала в старинном киевском районе Липки по адресу Левашевская (ныне Шелковичная ул.) дом 27. Дом этот, также принадлежавший Ионе Зайцеву[41],[42], скорее всего, достался ей по наследству. Можно с уверенностью полагать, что гимназические и студенческие годы Марка Ландау-Алданова прошли именно в этом доме.

Иона Зайцев был не только миллионером, но и известным филантропом. В 1893 г., например, он основал небольшую бесплатную хирургическую больницу на 7–10 коек в нанятом здании. Это благотворительное учреждение получило название в честь «бракосочетания Их Императорских Величеств (Николая ІІ и Александры Федоровны) 14 ноября 1894 г.», а в 1897 г. выстроил на Кирилловской улице одноэтажное на цокольном полуэтаже каменное здание, в котором расположилась «больница Зайцева». Здесь каждый год проводилось около 400 операций. При больнице действовала также амбулатория, где больные могли бесплатно получить хирургическую, ортопедическую или отоларингологическую консультацию. Главным врачом больницы был знаменитый хирург Григорий Быховский. Хотя больница Зайцева обслуживала, прежде всего, неимущих евреев, кто-либо другой из местной бедноты тоже мог рассчитывать здесь на медпомощь.

В 1899 г. Иона Зайцев приобрел также усадьбу Багреевых с кирпичным заводом[43] (там еще продолжались археологические изыскания). Общая площадь его владений под склоном Юрковицы превысила 10 гектаров. Когда почтенный филантроп умер (в 1907 г.), эту недвижимость унаследовал его старший сын Маркус[44]. Он оказался достойным продолжателем отцовского дела. В начале 1911 г. Зайцев-младший начал строительство новой больницы, в которой предполагалось поместить еврейский приют-богадельню и небольшую синагогу. Возведением красивого сооружения в стилистике модерна руководил выдающийся киевский зодчий, тогдашний главный городской архитектор Эдуард Брадтман.

Однако через несколько дней после того, как газеты известили о закладке богадельни Зайцева, Киев всколыхнула весть о зверском убийстве 13-летнего мальчика по имени Андрей Ющинский. Его мертвое тело с многочисленными ножевыми ранениями нашли в пещере на склоне Юрковицы, неподалеку от усадьбы Зайцева. Непредубежденные следователи быстро выяснили: произошла уголовная расправа. После первых допросов стало известно о дружбе несчастного Андрюши с детьми местных уголовников и о том, что во время детской ссоры у мальчишки вырвались неосторожные высказывания («А я всем расскажу, что у вас в доме воровской притон!»). Но внезапно течение следственного дела уклонилось от этого направления. Обнаружились «свидетели» из среды местной шантрапы, которые указали на причастность к преступлению еврейского обывателя Менахем-Менделя Бейлиса. Tот был служащим кирпичного завода Зайцева и жил в небольшом домике на территории заводской усадьбы.

Зачем ему было убивать мальчика? Обвинители выдвинули две версии: для того, чтобы воспользоваться христианской кровью для приготовления мацы (приближалась иудейская пасха), или чтобы оросить этой же кровью место сооружения будущей синагоги при богадельне. По указанию из Петербурга официальное следствие принялось отрабатывать ритуальную версию «дело Бейлиса» [ТАГЕР], а сам подозреваемый на два года оказался за решеткой. После длительной следственной волокиты осенью 1913 года в Киевском окружном суде (ул. Владимирская, 15) состоялся судебный процесс, на котором Бейлис был оправдан, хотя настоящие убийцы так и остались ненайденными.

Следует отметить, что приговор присяжных оказался половинчатым. Сняв обвинение с Бейлиса, присяжные не согласились с доводами защиты, что убийство вообще не имеет отношение к усадьбе Зайцевых. В их вердикт, с подачи обвинителей, было включено недостоверное и неточно сформулированное указание, что якобы кровавое преступление совершено: «в одном из помещений кирпичного завода, принадлежащего еврейской хирургической больнице и находящегося в заведывании купца Марка Ионова Зайцева», – родного дяди, а в будущем тестя Марка Алданова. Это давало косвенную возможность антисемитам говорить о «доказанности» ритуальной версии. Однако, вопреки всем неприятностям, строительство нового здания в филантропическом комплексе Зайцевых было завершено, и с 1912 года богадельня и синагога в его стенах начали действовать.

Обратим внимание на еще один интересный момент, касающийся этого процесса: обвинение настойчиво муссировало бредовую гипотезу о том, что не ортодоксальные иудеи, а именно хасиды[45], – к этому направлению в иудаизме принадлежал Иона Зайцев (sic!), практикуют ритуальные убийства.

Ко времени начала «процесса Бейлиса» и в те годы, что он длился, Марк Алданов пребывал за границей, где продолжал свое образование. По этой причине он не являлся очевидцем ожесточенных публицистических баталий на тему «о пролитии евреями христианской крови в ритуальных целях», развернувшихся в русском обществе. Но не вызывает сомнение, что они не прошли мимо его внимания и оставили в его душе неизгладимый след.

Теперь еще раз обратим внимание на интересный биографический факт, доселе остававшийся вне поля зрения алдановедов: Марк Алданов, хотя и родился в Киеве, вплоть до 1910 г. являлся подданным Австро-Венгерской монархии. Если принять за конец Российской империи момент провозглашения Российской Советской Республики (РСР) – 25.10 (7.11) 1917 г.[46], то в российском подданстве Марк Ландау-Алданов находился всего-навсего не полных 8 лет! Тем не менее, именно Россия была для него «землей обетованной». В письме к Л.Е. Габриловичу от 26 февраля 1952 года он говорит, что в мечтах не прочь был бы посетить родимые места:

Я по крови не русский, но думаю, что если б я еще раз мог увидеть Россию, особенно Петербург и Киев (где я родился и провел детство), – то это удлинило бы мою жизнь – говорю это без малейшей рисовки… [ЧЕРНЫШЕВ А. (II)].

Но эти мечты так и остались мечтами.

Итак, по материнской линии[47] Марк Алданов – отпрыск просвещенной династии украинских евреев-промышленников, исповедовавших хасидизм и свято блюдущих талмудическую заповедь о том, что «благотворительность (цдака) по своей важности равна всем остальным заветам вместе взятым»[48]. При всем этом Иона Зайцев, несомненно, был человеком из числа тех, кого в еврейской среде того времени называли «маскилим» («просвещенные»), т.е. поборником светского просвещения и интеграции евреев при условии сохранения ими своих национально-религиозных особенностей. Маскилим в еврейской среде появились с возникновением в Западной Европе ХVIII столетия идейно-просветительского, культурного и общественного движения «Хаскала», сторонники которого под влиянием идей эпохи Просвещения:

Стремясь к изменению отношений между евреями и неевреями путем искоренения традиционной еврейской обособленности от нееврейской среды и приобщения евреев к «общечеловеческим» ценностям, маскилим настаивали на введении обучения евреев светским наукам, на изучении евреями языков тех государств, в которых они жили, на развитии у них стремления к гражданскому равноправию и одновременно гражданской лояльности, на изменении их внешнего облика и поведения, включая ношение европейской одежды усвоение европейского этикета, на изменении характера экономической деятельности евреев в направлении ее продуктивизации, чтобы по своей социальной принадлежности они ничем не отличались от населения тех стран, в которых они проживают.

<…>

В светской сфере Хаскала повлекла за собой не только широкую языковую и культурную ассимиляцию европейского еврейства, но и возникновение новой литературы на иврите и идеологических течений национального характера – гебраизма (движения за возрождение языка иврит), идишизма (как выражения секулярного национализма) и политического сионизма[49].

В Западной Европе Хаскала, в конечном итоге, привела к полной культурно-языковой ассимиляции подпавших под нее евреев, которые, согласившись считаться немцами или французами «Моисеевого закона», таким образом, практически утратили свою этническую идентичность.

В Российской империи, которую населяло более 200 народностей и этнических групп (sic!), евреи, в отличие от их западноевропейских собратьев, в конце ХIХ в. составляли отдельный этнос, причем весьма крупный – 5, 250 млн. человек – см. [БУДНИЦКИЙ (I). С. 14]. В своем абсолютном большинстве евреи на территории империи изъяснялись между собой на идиш, религиозно образованные представители еврейства, главным образом мужчины, владели также и ивритом. Идиш был живым литературным языком, а переводы на русский язык произведений еврейских писателей делали их имена известными русскому читателю – см. [УРАЛЬСКИЙ М. (III). С. 236 – 343]. С ростом национального самосознания и просионистских настроений активизировался интерес еврейской интеллигенции к изучению иврита и созданию литературных произведений на этом языке.

Однако и в среде восточноевропейского еврейства шел интенсивный процесс расслоения на почве национальной самоидентификации, запущенный Хаскалой. Коснулся он, естественно, и России – в эпоху царствования императора-«освободителя» Александра II, которого и в личном плане – как человека и венценосца, и как государственного деятеля, стремившегося к преобразованию российского общества в духе западноевропейского либерализма, Алданов оценивал по самой высшей шкале (см. его роман «Истоки»).

Касаясь редкой в его публицистике еврейской темы, Марк Алданов в историческом этюде «Русские евреи в 70-х – 80-х годах» писал:

Будет вполне естественно, если будущее историографы русской интеллигенции, как дружеские расположенные к евреям, так и антисемиты, начнут новую главу ее истории, с тех лет, когда евреи стали приобщаться к русской культуре, так как роль евреев в культурной и политической русской жизни в течение последнего столетия было очень велика. Главу эту следует начинать с конца 70-х и начала 80-х годов минувшего века.

<…>

Александр II не был антисемитом. Можно, пожалуй, при желании даже сказать, что он был расположен к евреям, особенно в первую половину своего царствования. В законах о судебной реформе, осуществленной в 1864 г., не имеется нигде каких-либо ограничений для евреев. В училища и гимназии евреи принимались на равных правах с другими учащимися. Евреи имели право держать экзамены и получать офицерские чины. Они также могли получать дворянское звание и нередко получали его. Получив чин действительного статского советника или тайного советника, орден св. Владимира или первую степень какого-нибудь другого ордена, еврей становился дворянином.

Несправедливости для евреев были связаны с отбыванием воинской службы. Немногим известно, что при Николае I евреев-солдат было пропорционально больше в отношение численности еврейского населения, чем солдат-христиан, так как при рекрутском наборе евреи обязывались поставлять 10 солдат на тысячу, а христиане – только 7. Этим объясняется, что в войнах 1828, 1830 и 1854–55 годов принимало участие очень много евреев. Но с введением всеобщей воинской повинности эта несправедливость отпала. Почти все позднейшие ограничения евреев были проведены уже в царствование Александра III.

…в эпоху Александра II вся богатая еврейская буржуазия была совершенно лояльно настроена по отношению к монархии. Именно в это время создались крупные состояния Гинзбурга, Поляковых, Бродских, Зайцевых, Болоховских, Ашкенази. <…> В начале царствования Александра II откупщик Евзель Гинцбург основал в Петербурге свой банк, который вскоре занял в столице первое место в банковской сфере <…>. Владелец нового банка стал гессенским консулом в Петербурге, и он оказал немало услуг гессенскому великому герцогу в Дармштадте. За это Гинцбурги получили в 1871 г. от великого герцогства баронский титул. Супруга Александра II была сестрой великого герцога гессенского, и Александр II, который никогда ни в чем не отказывал своим бедным немецким родичам, <…> по просьбе великого герцога <…> он утвердил баронский титул Гинцбургов и в пределах России.

<…>

Дом барона Горация Гинцбурга, второго члена баронской династии, посещали выдающиеся представители русской интеллигенции: Тургенев, Гончаров, Салтыков, братья Рубинштейны, Спасович, Стасов[50]. Гораций Гинцбург поддерживал добрые отношения с высшей аристократией и даже некоторыми членами царствующего дома, особенно с принцем Ольденбургским[51].

Почти в то же время другой еврей, Самуил Поляков, приступил к сооружению железных дорог. Он построил 6 железнодорожных линий. В последние годы три брата Поляковы стали потомственными дворянами и тайными советниками. И Гинзбург, и Поляковы <и другие еврейские миллионеры[52] – М.У.> жертвовали крупные суммы на различные учреждения и на благотворительность. <…> эти евреи искренне любили царя и горько плакали, когда первого марта он был убит.

Как бы странно это ни звучало, но так же были настроены и многие бедные евреи, которые не пользовались никаким почетом, не получали ни титулов, ни медалей.

<…>

…думаю, что и евреи-революционеры в ту пору не испытывали к Александру II той ненависти, которую испытывали к нему некоторые русские террористы-дворяне, как Герман Лопатин, Екатерина Брешковская или Вера Фигнер. <…> ….революционеры, вышедшие из народных низов, сохранили в глубине своей души память о том, что всё же Александр II освободил крестьян от рабства, – в то время, как для русских дворян цареубийство было в какой-то мере «традицией» (вспомним судьбу Петра Третьего и Павла Первого) …несколько евреев, принимавших участие в покушении на жизнь Александра II, сочли нужным подчеркивать, что в мировоззрение доминировал социалистический, а не революционный и террористический элемент.

<…>

По-видимому, у многих революционеров-евреев было на первом плане стремление к социальной справедливости, укрепившись в них от сознания, в каких тяжких экономических условиях находилась в России преобладающая часть еврейского населения.

<…>

Экономическое положение еврейских народных масс при Александре II было ужасно. Но, по-видимому, евреи обладают двумя <исторически, в течение долгой жизни в рассеянии – М.У.>, сложившимися характерными особенностями: стремлением к социальной справедливости и чувством благодарности, – или, по меньшей мере, отсутствием слишком острой враждебности к тем властителям, которые проявляют к ним доброту или просто терпимость [АЛДАНОВ (I) С. 49–51].

Нельзя не отметить, что будучи «западником», Алданов, тем не менее, резко критически оценивал некоторые высказывания русских «западников» ХIХ столетия:

В самое лучшее, вероятно, время всей русской истории, в царствование Александра Второго, в пору истинно необыкновенного расцвета русской культуры, что многие знаменитые европейцы признавали и восторгались – какие цитаты можно было бы привести, цитаты в русскую историю и не попавшие! – Но такой умный и образованный человек, как Кавелин, вдобавок весьма умеренный по взглядам, писал такие письма, которые могли бы очень пригодиться Альфреду Розенбергу. «А что такое вообще Москва? Боже великий! Бухара и Самарканд – более, кажется, европейские города!» Несколько позднее он столь же компетентно высказался и о русской культуре вообще: «Кругом все валится. Нет явления, производящего сенсацию, которое бы не свидетельствовало о преждевременном растлении, о гнилом брожении, которому не видать ни конца, ни края. За что ни возьмись – все рассыпается под руками в гниль… Музыка российская в новых произведениях, по моему мнению, есть последнее слово отрицания музыки. О литературе и не говорю: ее нет; только Салтыков (Щедрин) составляет блистательное исключение: этот растет не по дням, а по часам как обличитель пошлости и навоза, в которых мы загрязли по уши, пребывая в нем даже с каким-то Wohlbehagen[53]. Я часто спрашиваю себя, да уж не взаправду ли мы туранцы[54] <…>? Что ж в нас европейского? Азия, как есть Азия».

Это было сказано в пору Толстого, Достоевского, Тургенева, «<Могуей> кучки[55]», Чайковского [АЛДАНОВ (VI)].

Особенностью алдановского «западничества» было категорическое неприятие любых уничижительных коннотаций в отношении русской культуры, когда речь шла об общеевропейском культурном космосе. Однако в отношении политического устройства Российской империи он, будучи либеральным демократом, всегда придерживался жестко критической линии. Так, например, по мнению Алданова политика государственного антисемитизма, проводившаяся русским правительством после убийства Александре II, полностью дискредитировала власть в глазах всех слоев многомиллионного еврейского сообщества.

При Александре III начались погромы, издавались антисемитские законы и вводились правовые ограничения против евреев[56]. Эта полоса вызвала всеобщее разочарование и среди представителей еврейской буржуазии, и среди привилегированных элементов. Часть их пыталась, правда, без большого успеха, сохранить свои верноподданнические позиции. <…> Однако, <что> было <…> возможно и естественно <…> при Александре II, <…> стало просто смешным при его приемнике. Привязанность к Александру III даже еврейских магнатов выглядела бы «односторонней», без малейшей встречной приязни. Об отношении к режиму со стороны еврейской интеллигенции и говорить нечего. Следы этого жестокого разочарования можно легко обнаружить у еврейских писателей того времени [АЛДАНОВ (I) С. 53].

Несмотря на «жестокое разочарование», которое подталкивало радикально настроенные группы еврейской молодежи к участию в антиправительственной революционной деятельности, процессы аккультурации евреев не замедлялись, а напротив, набирали все большие и большие обороты. В результате этого:

Разрыв между <передовым отрядом> российского еврейства, все более интегрировавшимся в русское общество, и основной массой их единоверцев все более увеличивался. Они постепенно даже начинали говорить <на разных языках> в прямом смысле этого слова.

В 1897 г. 5 054 300 (96,90%) российских евреев назвали жаргон, т. е. идиш, родным языком. Далее шли русский язык – 67 063 (1,28%), польский – 47 060 (0,90%) и немецкий – 22 782 (0,44%). При этом по-русски умели читать <несколько менее половины (45%) взрослых евреев мужского пола> и четверть женского. По знанию <русской грамоты> евреи занимали одно из первых мест среди народов России; они отставали от немцев, но опережали русских.

<…>

Дети еврейской элиты ходили в русские гимназии, учились в русских университетах, постепенно они становились людьми русской культуры. Не для всех это означало разрыв с еврейством. Так, <близкий по жизни Алданову> Алексей Гольденвейзер, сын известного киевского адвоката А. С. Гольденвейзера, учился в престижной Киевской Первой гимназии вместе с будущим профессором богословия В.Н. Ильиным, сыном философа и публициста кн. Е.Н. Трубецкого – Сергеем и будущим министром иностранных дел петлюровского правительства А.Я. Шульгиным. Впоследствии, став, как и его отец, адвокатом, Гольденвейзер-младший принимал активное участие в <еврейской политике> в Киеве; он, конечно, понимал язык еврейской <улицы>, но, по его собственному признанию, идиш был для него <малознакомым> языком [БУДНИЦКИЙ (I). С. 2–43].

Среди шести урожденных киевлян-писателей, вошедших в «золотой фонд» русской литературы ХХ в., – Михаил Булгаков, Максимилиан Волошин и Константин Паустовский, трое – Марк Алданов, Бенедикт Лифшиц и Илья Эренбург имели еврейское происхождение. Однако никто из них никакого отношения к еврейству, кроме «корней», не имел. Лифшиц и Эренбург по сугубо «духовным» соображениям крестились, Алданов, хотя от религии дистанцировался, тем не менее, похоронен был в Ницце не на еврейском, а на общем муниципальном кладбище.

Типичным примером аккультурации и ассимиляции является и семья Ионы Зайцева. Все его внуки, правнуки и правнучки лишь происходили «из евреев», но душой и сердцем полностью были связаны с русской и европейской литературой и русской и западноевропейской культурной традицией. Ни писатель Марк Алданов, ни его родная сестра писатель Любовь Полонская, ни его жена переводчица Татьяна Зайцева-Ландау (Алданова), приходившаяся ему кузиной, ни другая кузина, сестра жены Вера Зайцева-Хаскелл, ни племянница – поэтесса Гизелла Лахман, ни племянник – поэт и переводчик Рауль Робиненсон, ни другие потомки Ионы Зайцева, заявившие себя на сцене европейской культуры, ни в какой степени не имели отношения к еврейской среде и духовности.

Генеалогическое древо Марка Алданова в той его части, что идет по материнской «зайцовской» линии, являет собой интереснейшую картину, из которой явствует, что Марк Алданов состоит в различных (по отдаленности) степенях родства с целым рядом крупнейших филологов и литературоведов ХХ столетия. Двоюродным братом Алданова является Яков Малкиель – знаменитый американский этимолог и филолог, специалист по романским языкам, троюродными братьями которого – по отцовской линии, были знаменитые филологи и историки литературы Юрий Николаевич Тынянов и академик Виктор Максимович Жирмунский. Примечательно также, что Юрий Тынянов является одновременно и видным историческим романистом, писавшим, в частности, как и Алданов, и примерно в то же время об эпохе царствования Павла I (повесть «Подпоручик Киже», 1927 г., «Восковая персона», 1931 г.). Неизвестно, знал ли Алданов о своем далеком родстве с Ю. Н. Тыняновым, но отзывался он о нем – советском, а значит не свободном «от системы ”заданий”» художнике (sic!) – с большим уважением, и в первую очередь именно как об историческом романисте.

В исторических его вещах нет ни пресмыкательства, ни желания угодить начальству.

Кроме того, он ученый человек и добросовестный исследователь: он хорошо изучил ту эпоху и тех людей, о которых пишет.<…> Его исторические персонажи выписаны чрезвычайно тщательно, точно, иногда очень тонко, но это все-таки не живые люди. <…> Со всем тем и он, бесспорно, даровитый человек <…>. Вполне возможно, что из него выйдет большой писатель. Я очень этого желаю, но не очень в это верю [АЛДАНОВ (II) С. 178].

Выстраивая цепочку знаменитостей-гуманитариев по «зайцевской» линии, нельзя не упомянуть имя Френсиса Джеймса Герберта Хаскелла (Haskell), выдающегося английского ученого в области истории искусства Нового времени, профессора Оксфордского университета – см. [GRIENER]. Он приходился Алданову двоюродным племянником, т.к. был сыном его кузины Веры Хаскелл и соответственно родным племянником жены.

Двоюродным братом Алданова является Мануэль Зайцев (Saitzew) – внук Ионы Зайцева от младшего сына Моисея, известный швейцарский ученый-экономист, профессор Цюрихского университета, специализировавшийся в области управления и организации железнодорожного транспорта[57].

От природы Марк Алданов обладал исключительной способностью к иностранным языкам: владел французским, немецким и английским, отлично знал – это особо отмечено в его гимназическом аттестате, латинский и древнегреческий. А вот родного ему еврейского языка Алданов, как ни странно, совсем не знал. Об этом он писал 15 июля 1950 года своему знакомому А.И. Погребецкому, предложившему ему посетить Израиль с курсом лекций:

Нисколько бы не отказался бы и от лекций, но на каком же языке? Ведь я, к сожалению, еврейского языка не знаю [Инт… К ВАМ. С. 248].

То, что полиглот Алданов не знал идиш указывает на исключительно высокую степень ассимиляции его ближайшего окружения. Ну, а незнание им иврита, свидетельствует об отсутствии у него даже начального еврейского религиозного образования, которое в традиционных еврейских семьях было обязательным для мальчиков. В противном случае, имея вкус и способности к изучению иностранных языков, он, несомненно, в детстве выучил бы эти языки.

Из всего этого явствует, что Марк Ландау (Алданов) рос и воспитывался в сугубо русской атмосфере, а посему всегда и во всем искренне ощущал себя русским человеком. Эта, без натяжек и оговорок, жизненная позиция никогда им не манифестировалась в форме нарочитого ура-патриотизма, но она недвусмысленно прочитывается из высказываний в его частной переписке и литературных произведениях:

Он очень любил Россию – той особенной любовью, какой ее любят некоторые из русских инородцев[58].

Для представителей его поколения – полностью ассимилированных в русской среде выходцев из богатых еврейских семейств Ст.-Петербурга, Киева, Одессы.., такого рода «русскоцентризм» был явлением типичным. Ассимилированные еврейские интеллектуалы испытывали восторженно-прозелитское, зачастую умилительное чувство любви ко всему русскому. Их разговорный и литературный язык нередко демонстрировал навязчивую любовь к «истинно-русским» оборотам речи и поговоркам. Такова, например, речевая стилистика культурного преуспевающего еврея-адвоката Семена Исидоровича Кременецкого – героя романов Алданова «Ключ», «Бегство», «Пещера». Этот персонаж, по словам В. Набокова, «родился и жил в воображении одного только Алданова», но при этом оказался столь ему удавшимся с точки зрения «типичности», что современники упорно искали его прототип в своей среде – см. [БУДНПОЛЯН. С. 364].

Неприязнь к подобного рода самовыражению со стороны Алданова и ему подобных интеллектуалов подогревалась еще и тем, что слащаво-умильное любование «исконно-посконным» являлось тогда, как, впрочем, и ныне, своего рода маркером черносотенного консерватизма, носители которого упорно отстаивали изжившую к тому времени себя концепцию «официальной народности»[59]. Основной же настрой русского интеллигентского сообщества в целом, особенно литераторов, был в начале ХХ в. выражено «западническим». Модернистские течения в русской культуре – так называемые «декаденты» и выступавшие с позиций мистически окрашенного провиденциализма символизма, отнюдь не тяготели к «корням» – см., например, [ДОЛИН]. В их представлении это была тема реалистов, которые, по определению Константина Бальмонта, «всегда являются простыми наблюдателями»:

Реалисты схвачены, как прибоем, конкретной жизнью, за которой они не видят ничего, – символисты, отрешенные от реальной действительности, видят в ней только свою мечту, они смотрят на жизнь – из окна. <…>.

Две различные манеры художественного восприятия, о которых я говорю, зависят всегда от индивидуальных свойств того или другого писателя, и лишь иногда внешние обстоятельства исторической обстановки соответствуют тому, что одна или другая манера делается господствующей.

<…>

В то время как поэты-реалисты рассматривают мир наивно, как простые наблюдатели, подчиняясь вещественной его основе, поэты-символисты, пересоздавая вещественность сложной своей впечатлительностью, властвуют над миром и проникают в его мистерии. Создание поэтов-реалистов не идет дальше рамок земной жизни, определенных с точностью и с томящей скукой верстовых столбов. Поэты-символисты никогда не теряют таинственной нити Ариадны, связывающей их с мировым лабиринтом Хаоса, они всегда овеяны дуновениями, идущими из области «запредельного» и потому, как бы против их воли, за словами, которые они произносят, чудится гул еще других, не их голосов, ощущается говор стихий, отрывки из хоров, звучащих в Святая Святых мыслимой нами Вселенной. Поэты-реалисты дают нам нередко драгоценные сокровища – такого рода, что, получив их, мы удовлетворены – и нечто исчерпано.

<…>

Я сказал бы также, что декадент, в истинном смысле этого слова, есть утонченный художник, гибнущий в силу своей утонченности. Как то называет самое слово, декаденты являются представителями эпохи упадка. Это люди, которые мыслят и чувствуют на рубеже двух периодов, одного законченного, другого еще не народившегося.

Они видят, что вечерняя заря догорела, но рассвет еще спит где-то за гранью горизонта; оттого песни декадентов – песни сумерек и ночи. Они развенчивают все старое, потому что оно потеряло душу и сделалось безжизненной схемой. Но, предчувствуя новое, они, сами выросшие на старом, не в силах увидеть это новое воочию, – потому в их настроении, рядом с самыми восторженными вспышками, так много самой больной тоски [БАЛЬМОНТ].

Со своей стороны, реалисты – в первую очередь представители натуральной школы (критического реализма), уже со второй половины ХIХ в. – Салтыков-Щедрин, Николай Добролюбов, Дмитрий Минаев, Лев Толстой и др. – выступали с очень жесткими и нелицеприятными обличениями традиционных устоев русской жизни, русского характера и народа в частности. В начале ХХ в. подобного рода критика на русской культурной сцене звучала повсеместно: Максим Горький, Леонид Андреев, Александр Куприн, Иван Бунин, Скиталец, Семен Юшкевич, Евгений Чириков и др.

Все культурные слои русского общества жаждали коренной европеизации страны. Поэтому общим для тогдашних вольнодумцев-интеллектуалов, как русского, так и еврейского происхождения, являлась враждебность, проявляемая по отношению к царскому двору и особенно царскому правительству, непреклонно стоявших на ретроградско-охранительских позициях.

Русская интеллигенция была инструментом разрушения <массового сознания>. Интеллигент прежде всего был врагом царской автократии и всего ею созданного. Его враждебность могла принимать и действительно принимала различные формы, но она присутствовала всегда, и это было той самой базовой характерной особенностью, которая ставила интеллигенцию вне всех прочих слоев российского общества. Можно сказать, что интеллигенция была не столько классом, сколько состоянием ума и духа [УСПЕНСКИЙ Б.].

По этой причине в царствование Николая II:

… Двор Его Величества и русское литературное сообщество в целом являли собой два враждебных лагеря. Лев Толстой – величайший русский писатель и моральный авторитет мирового уровня, в своем личном послании Николаю II (1902 г.) нелицеприятно, руководствуясь, по его словам, «только желание<м> блага русскому народу и Императору», писал:

«Любезный брат! Такое обращение я счел наиболее уместным потому, что обращаюсь к вам в этом письме не столько как к царю, сколько как к человеку – брату. Кроме того, еще и потому, что пишу вам как бы с того света, находясь в ожидании близкой смерти. <…> Если лет 50 тому назад при Николае I еще стоял высоко престиж царской власти, то за последние 30 лет он, не переставая, падал и упал в последнее время так, что во всех сословиях никто уже не стесняется смело осуждать не только распоряжения правительства, но самого царя и даже бранить его и смеяться над ним».

Запанибратская форма обращения к Государю, как и поучительно-наставительный тон письма со стороны российского подданного в эпоху «Золотого века» русской литературы, когда Пушкин и Жуковский принимались при Дворе и удостаивались высочайшей милости – личного общения с Государем, звучали бы как что-то немыслимо дикое и в высшей степени неучтивое. Но в <начале ХХ в.> сакральный ореол Государя уступил место галерее уничижительных карикатур на Самодержца всея Руси и самодержавие как принцип властвования. С самого начала царствования Николая II отношения между Двором Его Величества и русским литературным сообществом в целом, являлись, мягко говоря, неприязненными [УРАЛЬСКИЙ М. (III). С. 165].

Однако вернемся к юному Марку Ландау. С большой долей уверенности можно полагать, что его родители были людьми европейски образованными и не религиозными. Поэтому, будучи ребенком, Марк Ландау в хедере не учился, а по достижении 10-летнего возраста поступил в Пятую киевскую классическую гимназию, открытую в самый год его рождения. У киевских обывателей гимназия именовалась не иначе как «Печерской», по месту своего расположения на Печерске – в уютно прислоненной к Киево-Печерской Лавре и городской крепости части старого города. В 1899 г. в честь 100-летия со дня рождения А.С. Пушкина на средства преподавателей и учеников – в их числе и Марка Ландау, перед гимназией был установлен небольшой бюст поэта. Николай Бердяев вспоминал:

Атмосфера Печерска была особая, это смесь монашества и воинства. Там была Киево-Печерская лавра, Никольский монастырь и много других церквей. На улицах постоянно встречались монахи. Там была Аскольдова могила, кладбище на горе над Днепром <…>.

Вместе с тем Печерск был военной крепостью, там было много военных.

Это старая военно-монашеская Россия, очень мало подвергавшаяся модернизации.

<…>

К Печерску примыкали Липки, тоже в верхней части Киева. Это дворянско-аристократическая и чиновничья часть города, состоящая из особняков с садами.

<…> Это уже был мир несколько иной, чем Печерск, мир дворянский и чиновничий, более тронутый современной цивилизацией, мир, склонный к веселью, которого Печерск не допускал. По другую сторону Крещатика, главной улицы с магазинами между двумя горами, жила буржуазия. Совсем внизу около Днепра был Подол, где жили главным образом евреи, но была и Киевская духовная академия.

<…>

В Киеве всегда чувствовалось общение с Западной Европой [БЕРДЯЕВ. (I). С. 3].

В контексте последнего замечания философа отметим, что писатель Марк Алданов – единственная европейская знаменитость, которая вышла из стен Киево-Печерской гимназии![60]

Об атмосфере в киевских гимназиях по линии «русские – евреи», которая царила в предреволюционные годы, дает представление автобиографическая зарисовка Константина Паустовского[61], выпускника старейшей (основана в 1809 г.) и наиболее престижной в Киеве Первой классической гимназии[62]:

О евреях в гимназии.

Перед экзаменами в саду была устроена сходка. На нее созвали всех гимназистов нашего класса, кроме евреев. Евреи об этой сходке ничего не должны были знать.

На сходке было решено, что лучшие ученики из русских и поляков должны на экзаменах хотя бы по одному предмету схватить четверку, чтобы не получить золотой медали. Мы решили отдать все золотые медали евреям. Без этих медалей их не принимали в университет.

Мы поклялись сохранить это решение в тайне. К чести нашего класса, мы не проговорились об этом ни тогда, ни после, когда были уже студентами университета.

Сейчас я нарушаю эту клятву, потому что почти никого из моих товарищей по гимназии не осталось в живых. Большинство из них погибло во время больших войн, пережитых моим поколением. Уцелело всего несколько человек [ПАУСТОВСКИЙ].

Марк Ландау, несомненно, рос в атмосфере любви и заботливого внимания со стороны взрослых. По всей видимости, не было у него серьезных конфликтов и со сверстниками-гимназистами. Однако никого из своих товарищей по Печерской гимназии Алданов никогда не вспоминал и ни с кем из них, судя по адресатам его обширнейшей переписки, отношений в дальнейшем не поддерживал.

В детстве и отрочестве Марк был, что называется, «спокойный ребенок» – не склонный к проказам и резким эмоциональным взрывам, усидчивый мальчик. Проявлял не только прилежание, но и острый интерес к учению. Был заядлым книгочеем и, обладая прекрасной памятью, рано научился не только подмечать, но и упорядочивать полученную информацию, надежно припрятывая ее на будущее. Эти качества его личности прочитываются из характеристики в аттестате зрелости, который был дан

ЛАНДАУ МОРДЕХАЮ-МАРКУСУ, иудейского вероисповедания сыну купца, родившемуся 26-го октября тысяча восемьсот восемьдесят шестого года, обучавшемуся семь лет в Киево-Печерской Гимназии и пробывшему один год в VIII классе, <отмечается>, что на основании наблюдений его за все время обучения в Киево-Печерской Гимназии, поведение его вообще было отличное, исправность в посещении и приготовлении уроков, а также исполнении письменных работ отличная, прилежание отличное и любознательность ко всем вообще предметам отличная. <…> он обнаружил нижеследующие познания:

<Отметки по всем предметам – «отличные»>

Во внимание к постоянно отличному поведению и прилежанию и к отличным успехам в науках, в особенности же к математике и физике, педагогический совет Киево-Печерской Гимназии постановил наградить его золотою медалью и выдать ему аттестат, предоставляющий ему все права, обозначенные в §§ 129–132 ВЫСОЧАЙШЕ утвержденного 30 июля 1871 года Устава гимназий и прогимназий. г. Киев Июня 3 дня 1904 года.

Окончив в июне 1904 году с золотой медалью гимназию, Марк Ландау в том же году был зачислен на физико-математический факультет киевского Императорского университета Святого Владимира. Здесь на юридическом факультете уже учился его старший брат Лев (Иосиф-Лейба) Ландау, тоже, судя по хранящимся в ДАКО документам из его личного дела, выпускник Киево-Печерский гимназии[63].

В начале ХХ столетия Киевский университет ничем особо среди российских университетов прославлен не был – ни в части профессорско-преподавательского состава [БИОГР-СЛ-Ун], ни громкими именами его выпускников[64]. Ректоры Николай Бобрецкий (профессор зоологии, 1903–1905) и Николай Цитович (профессор экономики, 1905–1917), на время каденции которых приходятся студенческие годы Марка Ландау либеральными взглядами, которые превалировали в профессорской среде столичных университетов, не отличались и проводили в своем учебном заведении политику в духе официального консерватизма.

К 1905 году

…в связи с начавшимся повсюду общественным движением, волнения в академической жизни значительно усилились. Во многих городах (например, в Петербурге, Москве, Варшаве) преимущественно учащимися стали устраиваться уличные демонстрации. Московский университет в постановлении совета (14 декабря 1904 г.) заявил, что причина студенческих волнений – в общем недовольстве, которое коренится в отсутствии твердого и прочного правопорядка. Еще полнее и определеннее эта мысль была развита в известной «Записке о нуждах просвещения» 342 деятелей ученых и высших учебных заведений («Право», 1905, январь, № 3). В ней говорилось, что высшие школы выйдут из теперешнего крайнего расстройства только тогда, когда произойдет «полное и коренное преобразование существующего порядка» (государственного) и университетам будет предоставлена автономия. После события 9 января 1905 г. на сходках (в конце января и начале февраля) во всех высших учебных заведениях было постановлено прекратить учебные занятия до сентября месяца и требовать коренных реформ в государственном строе. Университеты один за другим были временно закрыты [ЭнцСлов-БрЕ. Доп. т. IIа. С. 798–800].

Киевские профессора внушали студентам мысль о «нейтрализации науки», о настоятельной необходимости изъять политику из У<ниверситета>, чтобы этим «спасти страну от надвигающегося одичания». <…> …профессора во имя культуры призывали молодежь вернуться к науке, приняться за научные занятия. <…> … У<ниверситет> должен быть не очагом революции, а мастерской, в глубине которой совершается великая тайна познания истины и создания идеалов [ЭнцСлов-БрЕ. Доп. т. IIа. С. 798–800].

По-видимому, вследствие этого киевское студенчество, в отличии от петербургского, московского и одесского, не принимало активного участия в революционном движении и даже в бурные годы Первой Русской революции(1905 – 1905 гг.) в целом оставалось политически инертным. Касалось это и еврейского студенчества – см. [ИВАНОВ А.Е.].

Однако революционные события не могли, конечно, не оставить болезненных следов в памяти Алданова, особенно еврейский погром в Киеве 1905 г.

В <…> весенние дни 1905 года произошла первая в России революция. В Киеве начались беспорядки, еврейские погромы, демонстрации черносотенцев, которые шли по улицам с портретом Царя Николая II, флагами и пением «Боже, царя храни». Мы всей семьей с балкона наблюдали эти шествия, которые я очень хорошо запомнила в свои 4 года. Но еще ярче в памяти встает картина погрома еврейских лавок на Сенной площади. Грабили лавочки евреев, их самих вытаскивали, били, когда они сопротивлялись, тащили все, что там было. Запечатлелась жуткая картина—толпа обезумевших жадных к легкой добыче людей, тащит из маленькой лавочки кипы материй, которые волочатся по грязи, а самого хозяина, старого еврея в черном лапсердаке и ермолке, избивают с остервенением. Разносится дикий крик, вопли. И вдруг, мы увидели молодого еврея, который бежал по крышам лавочек, преследуемый дикими криками разъяренной толпы. Ему удалось проникнуть к подъезду нашего дома. Папа быстро одел свою тужурку с красными генеральскими отворотами (папа в то время уже был действительный статский советник), спустился вниз, успел открыть дверь подъезда и впустить преследуемого молодого человека, который стремглав помчался вверх по лестнице на чердак. Отец не впустил в дом никого из беснующейся толпы, благодаря воздействию своей генеральской куртки. И вид генеральских отворотов преградил дорогу толпе. Так был спасен от самосуда один из многих евреев, пострадавших от реакции 1905 года [МАТВЕЕВА (ВАКАР)].

Как интересные исторические совпадения, отметим, что на юридическом факультете вместе с Марком Ландау учились такие будущие советские знаменитости, как поэт-футурист Бенедикт Лифшиц – Георгиевский кавалер Первой мировой, расстрелянный в годы Большого террора, его обвинитель Андрей Вышинский – верный сторожевой пес Сталина, создатель «правовой базы» советского карательно-репрессивного аппарата, Прокурор СССР, а затем Министр иностранных дел и Давид Заславский – журналист-идеолог, выразитель официальной линии партии при Сталине и Хрущеве, знаменитый советский политический обозреватель. Последний вышел из университета в один год с Ландау-Алдановым, но никаких сведений о том, что они как-то общались друг с другом, не имеется.

В 1906–1910 гг. в Киеве жила и училась Анна Ахматова (урожд. Горенко), но с Марком Ландау она нигде не пересекалась, а Алданов, по его собственным словам, «ничего не понимавший в стихах», вряд ли знал об этом факте биографии знаменитой поэтессы Серебряного века.

Один из героев алдановских литературных портретов – Ллойд Джордж[65], с ранней юности пристрастившись к публицистической деятельности, публиковал, как пишет Алданов, в местной газете политические статейки, по которым нетрудно судить о его взглядах в молодости. Казалось бы, и Марк Ландау, будучи студентом университета, должен был тоже как-то заявить себя на этом поприще: печатать, например, статейки или репортажи в газете «Киевская мысль» – солидном издании либерально-демократической ориентации, где среди прочих публиковались Короленко, Горький, Луначарский, Лев Троцкий… Однако же никаких сведений о публицистических опытах киевского студента М. Ландау не обнаружено.

Личных воспоминаний о сокурсниках и комментариев о годах, проведенных им в стенах этого учебного заведения, Алданов не оставил. Можно полагать, что ничего экстраординарного в те годы с ним не происходило: периодически ездил за границу посмотреть на мир Божий и попрактиковаться в иностранных языках и, конечно же, упорно и с увлечением учился, ибо от природы – гены еврейских мудрецов! – был расположен к учению и мышлению, а Судьба распорядилась так, что он имел возможность свои способности развить:

…Я родился в богатой семье киевских сахарозаводчиков. Это дало мне счастливую возможность идти навстречу своим стремлениям и путешествовать, путешествовать без конца! Единственная часть света, в которой я не был, – Австралия…

Материальная независимость дарила меня возможностью посвятить себя двум редко совместимым богам: литературе и… химии…[СУРАЖСКИЙ. С. 3].

Современники, рассматривая биографию молодого Алданова:

С точки зрения всего пережитого, особенно людьми его поколения, <отмечали, что> Алданов был человеком счастливой и во многом завидной судьбы.

Родился он в семье, которая могла без труда обеспечить едва ли не все его прихоти. Родился еще в эпоху, когда ему казалось, что все для него «море по колено». «Живи как хочешь» – не вполне удачно озаглавил он один из последних своих романов, но это заглавие было в его буквальном смысле применимо к его биографии. Родился он с врожденным, рано проявившимся талантом и, мало того, с жадным, с неутолимым любопытством к миру, к знанию, к истории – и, может быть, меньше всего к «первым встречным», какими бы они ни были.

На своем веку он, вероятно, прочитал все, что только было достойно прочтения, не ограничиваясь тем, что по каким-то неписанным правилам прочитать «надлежало», – и это касалось не только области литературы, но и обнимало философию и все те «точные» науки, как математика, физика или химия, для которых эпитет «точный» оказывался в конце концов устаревшим и условным.

Кончил он, едва ли не походя, два факультета университета св. Владимира, а еще в придачу к ним и как бы невзначай парижскую Высшую школу политических наук, в качестве туриста, а, может быть, лучше сказать, стороннего «наблюдателя» побывал он на четырех материках <…>. Все это вместе взятое позволяло ему почти на личном опыте знать понемногу обо всем или, по крайней мере, почти обо всем, но зато почти во всех областях [БАХРАХ (I)].

Глава 2. Химик, подававший надежды (1910–1917 гг.)

Творец! покрытому мне тьмою

Простри премудрости лучи

И что угодно пред тобою

Всегда творити научи.

Михайло Ломоносов

В 1910 г. Марк Ландау, окончив полный курс физико-математического и юридического факультетов, подал прошение о зачислении его на юридический факультет. В папке:

«ДЪЛО» Ландау Мордхая-Маркуса Израилевича (на 31 листахъ)Канцелярии по студенческим делам ИМПЕРАТОРСКАГО Университета Св. Владимира[66]

– имеется заявлении от 11 августа 1910 года на имя Ректора Императорского университета Св. Владимира выпускника физико-математического факультета (диплом № 815 от 15 марта 1910 г.) Мордехая-Маркуса Ландау с просьбой «зачислить его в число студентов юридического факультета», где в частности указано, что он закончил Киево-Печерскую гимназию с золотой медалью и представляет: нотариально удостоверенные копии 1) аттестата зрелости, 2) временного свидетельства об окончании физико-математического факультете с дипломом первой степени, 3) свидетельства о получении золотой медали за университетское сочинение 4) метрического свидетельства о рождении, 5) свидетельства об освобождении от воинской повинности, 6) свидетельства о принятии русского подданства, 7) паспортной книжки.

<…> Мой адрес: г. Киев. Левашевская ул. д. № 27.

Прошение это было удовлетворено, и М.-М. Ландау продолжил свою учебу в университете вплоть до конца 1912 г., теперь уже в качестве студента юридического факультета. Интересно, что в «ДЪЛЕ» М.-М. Ландау находится также его прошение, датированное 27 июля 1912 года, о переводе в ярославский Демидовский юридический лицей[67]. Несмотря на удовлетворение со стороны Министерства народного просвещения этого прошения, перевод по каким-то причинам не состоялся, и Марк Ландау-Алданов завершил свое юридическое образование в Киевском Императорском университете Св. Владимира.

В 1910 г. в журнале «Университетские известия» Киевского университета была опубликована его большая (112 страниц) научная работа «Законы распределения вещества между двумя растворителями» [ЛАНДАУ М.А.]. По словам Алданова, университет, наградивший его за эту работу золотой медалью, напечатал ее в 1911 г. отдельной книгой. В последовавшие затем три года, – рассказывал Алданов, – он поместил немало научных статей в русских, французских, немецких химических журналах. В выбранной им области науки – физическая химия, где физические методы и подходы применялись к изучению химических процессов, он стал заниматься кинетикой химических реакций[68]. Тогда это было новое, активно развивающееся направление, основы которого заложили труды выдающегося голландского ученого Якоба Хендрика Вант-Гоффа – первого лауреата Нобелевской премии по химии [ЛЕЕНСОН].

Работы Вант-Гоффа имели столь большой резонанс в научной среде, что одна из его книг в начале ХХ в. была переведена на русский язык [ВАНТ-ГОФФ (I)]. В то время большинство русских ученых свободно владели основными европейскими языками, поэтому переводы литературы по естественным наукам на русский язык были немногочисленны, публиковались только научные бестселлеры. Интересно, что опубликованная на французском языке в Париже книга Марка Алданова «Химическая кинетика: пролегемоны и постулаты» [LANDAU MARС (I)] увидела свет в один и тот же год – 1936, что и перевод книги Вант-Гоффа полувековой давности – «Очерки по химической динамике», изданный в СССР [ВАНТ-ГОФФ (II)].

Получив диплом юриста, Марк Ландау в начале 1913 г. отправился путешествовать по миру. Он был щедро снабжен семьей деньгами и, наверное, еще и рекомендательными письмами. Помимо семейных наставлений молодой Алданов, как и Юлий Штааль – главный герой его будущего романа «Девятое термидора», видимо, во многом тогда руководствовался указаниями своего любимого философа Рене Декарта, изложенными в «Discours de la Méthode» («Рассуждение о методе»):

«…как только возраст позволил мне выйти из подчинения моим наставникам, я совсем оставил книжные занятия и решился искать только ту науку, которую мог обрести в самом себе или же в великой книге мира, и употребил остаток моей юности на то, чтобы путешествовать, увидеть дворы и армии, встречаться с людьми разных нравов и положений и собрать разнообразный опыт, испытать себя во встречах, которые пошлет судьба, и повсюду поразмыслить над встречающимися предметами так, чтобы извлечь какую-нибудь пользу из таких занятий… Я же всегда имел величайшее желание выучиться различать истинное от ложного, чтобы отчетливее разбираться в своих действиях и уверенно двигаться в этой жизни».

Эти слова открыли Штаалю значение его собственной жизни, указав ему новый путь. Он твердо решил последовать по стопам Декарта: нужно сначала увидеть мир и людей, испытать все, пройти через все, – а потом смысл придет сам собою…

<…>

Я молод, я мало знаю! Далеко ли я ушел по пути великого Декарта? Я еще не понял ни жизни, ни истории, ни революции. Смысл должен быть, смысл глубокий и вечный. Мудрость столетий откроется мне позднее… Я пойду в мир искать ее! [«Девятое термидора» АЛДАНОВ-СОЧ (IV)].

Вспоминая о днях своей молодости, Алданов писал В.А. Маклакову 4 августа 1954 г:

В 1912 г. я побывал в Соединенных Штатах (в ту пору изъездил четыре части света, только в Австралии не был). Помню, приехал в С. Луис на Миссисипи – и подумал, что ближайший знакомый у меня находится на расстоянии в несколько тысяч верст [АЛДАНОВ (III)].

Жена писателя Татьяна Марковна Ландау-Алданова в беседе с <еврейским журналистом> Г<ершомом> Светом <…> вспоминала о том, что Алданов посещал Святую землю до Первой мировой войны:

«В те годы, – рассказывала она, – ездил в Палестину и Бунин, опубликовавший свои впечатления в книге ”Святая земля”[69] Алданов собирался написать рассказ на тему Экклезиаста, но не успел. Смерть унесла с ним и ряд других невоплощенных литературных планов» [Инт…К ВАМ].

Молодой Алданов путешествовал, образовывался и воспитывал себя как «европейца». Один из персонажей знаменитых «Трех разговоров» В.С. Соловьева (Политик) рассуждает следующим образом:

Что такое русские – в грамматическом смысле? Имя прилагательное. Ну, а к какому же существительному это прилагательное относится? <…> Настоящее существительное к прилагательному русский есть европеец. Мы – русские европейцы, как есть европейцы английские, французские, немецкие. <…> Сначала были только греческие, потом римские европейцы, затем явились всякие другие, сначала на западе, потом и на востоке, явились русские европейцы, там за океаном – европейцы американские, теперь должны появиться турецкие, персидские, индийские, японские, даже, может быть, китайские. Европеец это понятие с определенным содержанием и с расширяющимся объемом [СОЛОВЬЕВ В.С.].

Результаты «направленной» европеизации в случае Алданова были более чем плодотворными и, по общему мнению знавших его людей, характеристика «русский» – это «европеец» по отношению к его персоне являлась правомочной и безоговорочной. Во всех алдановедческих исследованиях особо подчеркивается его неразрывная принадлежность к обеим культурам – см., например работу Ж. Тассис «Писатель Марк Алданов как русский и европеец» [TASSIS (II)]. Да и сам Алданов, отметим, никогда не возражал против такого рода характеристики его особы.

В своих путешествиях молодой Алданов не только европеизировался, но и набирался знаний, впечатлений и обзаводился интересными знакомствами. Все, что впитала в себя его цепкая память в это счастливое и беззаботное время его жизни, впоследствии было использовано им в качестве живых деталей для картинок и сцен в документально-исторической прозе. Так, например, говоря о романе «Десятая симфония», он вспоминал о своей мимолетной встрече с последней французской императрицей Евгенией. Этот случай подтолкнул его к написанию сюжета, где о беседе

…императрицы Евгении с художником Изабэ. Я остановился на этом с особенной бережной любовью. У меня всегда было какое-то мистически-благоговейное чувство к живой, человеческой «цепи», соединяющей историческия звенья… Как-то до войны еще, в Париже, я на Рю де ла Пэ перед витриною ювелира Картье. Подъезжает карета. Сухой, высокий старик под руку высаживает даму в глубоком трауре со следами замечательной красоты. Это была императрица Евгения, а старик – ея личный секретарь Пьетри… Я шел под впечатлением этой встречи. Я только что увидел одну из самых трагических венценосиц… Шестьдесят пять лет тому назад, тоже в центре Парижа, остановилась карета, из нея вышла молодая цветущая императрица и милостиво беседовала с почти восьмидесятилетним миниатюристом Изабэ, тем великим Изабэ, кто в ранней молодости своей писал портрет Марии Антуанетты… [СУРАЖСКИЙ. С. 3].

Интересным моментом в биографии Алданова является то, что он никогда не пытался заявить себя как правовед, хотя, казалось бы, эта гуманитарная сфера деятельности куда больше сочеталась с его страстью к писательству. Да и в житейских делах, когда необходимо было решать проблемы, касающиеся вопросов гражданского права, он предпочитал полагаться не на свои знания в юриспруденции, а пользоваться услугами профессионалов – в первую очередь своего земляка Алексея Гольденвейзера, «юриста Моисеева закона», близкого ему по мировоззрению «левого либерала», в эмиграции активного общественника, который, как и Алданов, живо интересовался не только происходящим в стране пребывания, но и международными, прежде всего, европейскими событиями, <чему> способствовало знание языков [БУДН.-ПОЛЯН. С. 364].

Забегая вперед, отметим, что в архиве А. Гольденвейзера[70] сохранилась его обширная переписка с М. Алдановым эмигрантского периода, свидетельствующая о том, что как адвокат он вел семейные дела писателя.

С приходом в Германии к власти нацистов и началом развязанной ими Второй мировой войны:

Главным делом Гольденвейзера[71] <…> была работа по вызволению русских евреев из Европы.

<…>

«Делами о визах я занят ежедневно: с каждым делом очень много хлопот и подвигаются они медленно», – сообщает Гольденвейзер в мае 1941 года.

Возможно, что А. Гольденвейзер имел также отношение к получению визы для М.А. и Т.М. Алдановых, поспособствовав тому, чтобы Алданов попал в категорию левых политических деятелей, чья жизнь была под угрозой при нацистском режиме … <т.к.> он продолжал числиться членом партии народных социалистов [БУДН.-ПОЛЯН. С. 300].

Точно известно [БУДН.-ПОЛЯН. С. 300, 321], что именно Алексей Гольденвейзер занимался американскими визами для близких родственников Марка Алданова – супругов Любови и Якова Полонских, и их добился. Однако по несчастному стечению обстоятельств Полонские не сумели вовремя покинуть Францию и все время оккупации, рискуя жизнью, были вынуждены обретаться в Ницце. Дружеские отношения и переписку с Алексеем Гольденвейзером Алданов поддерживал вплоть до своей кончины.

Однако же вернемся к молодому Алданову-путешественнику.

Решив, видимо, в какой-то момент, что посмотрел он мир достаточно, Алданов принимает решение заняться конкретным делом: углубить и отшлифовать свои научные знания. В 1913 г. он начинает стажироваться как химик у известного французского ученого профессора Виктора Анри в парижской Практической школе высших исследований (École pratique des hautes études – EPHE). Здесь Алданов занимался исследованиями в области кинетики химических реакций.

Вспоминая об этом периоде своей жизни он писал:

Я был в Париже молодым человеком <…>, работал в Сорбонне в лаборатории моего друга Виктора Анри и через него познакомился с так тогда называвшейся «молодой Сорбонной»: Марией Кюри, Перреном, Ланжевеном и другими. Часто завтракал с ними в небольшой, теперь больше не существующей «Кремери» на Плас де ла Сорбонн. Из русских, кроме меня, постоянно участвовал в этих завтраках Богомолец, впоследствии столп советской науки[72], прославившийся своей сывороткой и прославлявший Сталина (тогда он, кстати, был монархистом и считал кадетов слишком левыми). Кроме него, все в «Кремери» (и в «молодой Сорбонне») были левыми, – направления, скажем, Жореса. <…> С Богомольцем мы были друзьями, но с тех пор я его и не видел, – расстались в 1914 году. Он не так давно в Москве скончался [МАКЛАКОВ. С. 188].

Профессор Анри, у которого стажировался Алданов, заслуживает отдельной темы, т.к. он был фигурой в научном мире не только значительной и уникальной – по широте и всеохватности своих научных интересов, но и очень яркой личностью.

Виктор Анри родился 6 июля (по другим данным – 6 июня) 1872 года в городе Марселе. Он является единокровным братом знаменитого русского механика и кораблестроителя академика Алексея Николаевича Крылова. У них с А.Н. Крыловым был общий отец – Николай Александрович Крылов (1830–1911), в прошлом офицер, участник участник Крымской войны 1853–1856 гг. Матерью же Виктора Анри являлась тетя А.Н. Крылова, т.е. родная младшая сестра его матери.

Если бы ребенок от такого союза родился в России, то его как незаконнорожденного ожидала бы весьма печальная судьба. В просвещенной Франции к тому времени законодательство уже не ограничивало внебрачных детей в гражданских правах. Поэтому Крыловы приняли решение всей семьей переехать во Францию, в гостеприимный средиземноморский портовый город Марсель. Родившегося ребенка назвали интернациональным именем Виктор (Victór), крестным отцом его был старший брат Алексей, от которого он получил отчество, а фамилия ему была дана типично французская – Анри (Henri).

Как французский подданный Виктор Анри был привезен позже в Россию, учился в московской немецкой гимназии, а в 14-ти летнем возрасте вместе с матерью вернулся во Францию и жил в Париже. В 1891–1894 гг. Виктор Анри штудирует математику, физику и химию в подготовительных классах Высшей школы, затем учится в Сорбонне, одновременно работая там же в лаборатории экспериментальной психологии. Его исследования в этой области привлекают к себе внимание научной общественности, а после выхода в свет его совместной с Альфредом Бине книги «Ведение в экспериментальную психологию» [BINET] он становится весьма авторитетной фигурой в этой области.

В 1894–1896 гг. Анри стажируется на факультете психологии Лейпцигского университета и одновременно занимается исследованием химических основ физиологических процессов, включая кинетику и катализ ферментных реакций.

Его научные интересы невероятно обширны. В 1897 г. он защитил докторскую диссертацию в Геттингенском университете на тему «Локализация вкусовых ощущений», а в 1902 г. – в Сорбонне, вторую докторскую диссертацию, уже в области биохимии, – «Общие закономерности действия диастазы»[73].

По мнению историков науки – см. [CORNISH-BOWDEN a.o.], из-за разнонаправленности научных поисков Виктора Анри, его имя до сих пор не оценено по заслугам: биохимики не знают ни его ранних работ по физиологии, ни последних – в области спектроскопии и фотохимии. Однако именно Анри в 1902 г. на основе своих экспериментальных исследований опубликовал статью, в которой описал кинетику ферментных реакций. Через 10 лет на основе его представлений было выведено кинетическое уравнение Михаэлиса – Ментена[74].

Многолетние успешные работы Анри в области физической химии (кинетика и катализ энзимов, молекулярная спектроскопия), обрывает начавшаяся Первая мировая война. Ученый переключается на выполнение правительственных оборонных программ в области химической защиты.

В 1916 г. Виктор Анри по официальному направлению французского правительства приезжает в Россию в качестве атташе по науке, поселяется в Петрограде и занимается организацией химической промышленности оборонного значения. В это же время в Петрограде обретался и Марк Ландау[75]. Он, как пишет в своей статье-воспоминании о нем Александр Бахрах:

Работал по своей специальности, то есть, по химии, которая, как мне всегда казалось, больше всего его притягивала. Во время войны (конечно, я имею в виду ту первую, далекую) он имел какое-то касательство к заводу, изготовлявшему, если не ошибаюсь, удушливые газы… [БАХРАХ (I)].

Можно полагать, что в годы войны (1916–1918) профессор Виктор Анри, работая в военной индустрии России, сотрудничал со своим русским учеником.

О своей работе в оборонной промышленности в период 1914– 1917 гг. Алданов рассказывал в публичном интервью лишь единожды и то очень скупо:

С началом военных действий, – я только-только успел прибыть к ним из-за границы, – уже не до литературы было. Меня мобилизовали. <…> Я надел форму тылового земгусара[76] и, как химик, занялся удушливыми газами, с откомандированием на соответствующие заводы [СУРАЖСКИЙ. С. 2].

В области разработки средств защиты от удушливых газов Алданов, помимо Анри, возможно сотрудничал с выдающимся русским химиком, изобретателем «противогаза», академиком Николаем Зелинским, с коим, по его словам, познакомился во время путешествия по США. Косвенно, это предположение основывается на следующем высказывании Веры Николаевны Буниной в ее письме из Парижа в Ниццу Татьяне Марковне Ландау-Алдановой от 24 августа 1953 года:

Скажите «Вашему», что скончался Н. Д. Зелинский на девяносто третьем году жизни. Я знала его близко, он бывал у нас. Читал на курсах[77] органическую химию и задавал нам задачи в лабораториях на разных курсах.

Он – одна из постоянных связей прошлой моей жизни. От последней жены у него остался сын. Их у него было три. Два после 50-ти лет… А как он любил первую! И как он горевал после ее смерти [ЖАЛЬ…БаВеч].

После Октябрьского переворота Виктор Анри вместе со своим старшим братом – генералом царского флота и академиком-кораблестроителем Николаем Крыловым, пошел на службу к большевикам. В 1918 г. он заведует лабораторией в Институте биологической физики в Москве, затем переезжает в Петроград, работает в Государственном оптическом институте (1919–1920), публикует в его трудах научный обзор «Состояние доквантовой молекулярной спектроскопии»[78].

С этого момента пути учителя и ученика на время разошлись: Алданов примкнул к непримиримой оппозиции, а в 1919 г., предвидя поражение «белого движения», бежал из советской России.

Однако «искус большевизма» у Виктора Анри довольно быстро сменился на его категорическое неприятие. Вернувшись во Францию, он вошел в члены редколлегии парижского журнала «Грядущая Россия», который в 1920 г. начал издавать (вышло всего два номера) Председатель заграничного комитета партии народных социалистов (НТСП) Николай Чайковский со своим однопартийцем Марком Алдановым.

Впоследствии Виктор Анри работает профессором в Цюрихском университете, а с 1930 по 1940 г. профессором и заведующим кафедрой физической химии Льежского университета. После начала войны с Германией он вновь приступает к рабое над военными проблемами, но летом 1940 г. умирает от воспаления легких в г. Ла-Рошель [АкКРЫЛОВ].

В переписке Алданова не звучит тема о том, что, оказавшись в эмиграции, он пытался пристроиться на работу в научных центрах, где профессорствовал Виктор Анри. Видимо, вкуса к экспериментальной работе у него не было. Тем не менее, свою жизненную привязанность к химии Алданов, даже став известным литератором-романистом, не упускал случая подчеркнуть:

Я – химик и, по словам моего профессора Анри, – подававший надежды [СУРАЖСКИЙ. С. 4],

Бахрах, например, в этой связи пишет, что

…мне иногда мыслится, хотя доказать этого не могу, что его большая работа «о законе распределения вещества между двумя растворителями» или гораздо более поздняя об «актинохимии» (для профана одни эти заглавия чего стоят!) давали ему больше морального удовлетворения, чем успех его исторических романов, переведенных на бессчетное число языков.

В периоды неудовлетворенности собой, разочарования в своих литературных трудах и усталости от напряженной писательской работы, а их в жизни Алданова, склонного, как и большинство творческих людей, к депрессии, было немало, он сразу же возвращался в мечтах к идее о профессиональной научной работе. Так, например, в письме к Бунину от 17 января 1929 года он сообщает:

… Подумываю и о химии, и о кафедре в Америке – ей Богу [УРАЛЬСКИЙ М. (II). С. 247].

Научные амбиции Алданова и его высказывания типа «Я – химик» нуждаются, на наш взгляд, в прояснении.

Действительно, Алданов – один из немногих русских эмигрантов-интеллектуалов, у которых была «кормящая профессия». Представляется очевидным, что это свое преимущество он пытался по жизни использовать. Его перу принадлежат две монографии по химии, вызвавшие в свое время интерес у специалистов, – «Химическая кинетика: пролегомены и постулаты» [LANDAU MARС (I)] и «О возможности новых концепций в химии» [LANDAU MARС (II)]. Обе книги носят чисто теоретический характер, являя собой пример глубокого аналитического обобщения современных достижений в области физической химии, главным образом связанных с исследованиями кинетики химических реакций. Однако собственных новаторских работ у автора этих книг не было: он не открыл новых законов, не предложил оригинальных уравнений, не высказал пионерских гипотез. Проживая после своего бегства из России в Европе и США, Марк Ландау никогда не занимался прикладной или инженерной деятельностью в области химии. Он – чистый теоретик-систематизатор, и в этом качестве, в силу давления над ним неблагоприятных финансовых обстоятельств, мог бы, исходя из общих предпосылок, устроиться на должность университетского преподавателя. Но в таких обстоятельствах он – хотя страшно, до болезненного этого боялся! – по жизни, к счастью, никогда не оказывался, а потому отложенная на «ченый день» преподавательская деятельность так и осталась Алдановым невостребованной.

Наука, еще в большей степени, чем писательское ремесло, требует постоянного в нее погружения. Длительные перерывы в научной деятельности неизбежно ведут к отставанию, снижению профессионального уровня. Факторы «свежего глаза» и «спонтанного озарения» здесь весьма незначительные составляющие действительного успеха. К тому же, чтобы завоевать прочный авторитет в научном мире, надо в нем постоянно быть на слуху у коллег-ученых. Все это в случае Ландау-Алданова не просматривается. Он даже не дал себе труда защитить докторскую диссертацию. Поэтому Дон-Аминадо – старый друг-приятель Алданова отнюдь не проявлял излишний скептицизм, когда в одном из писем к нему (от 8 августа 1945 года) писал:

В то, что Вы займетесь химией, я, дорогой Марк Александрович, не верю. Проклятие или благословение, – но писательство тяготеет над Вами ныне и присно. И, слава Богу! [СХОД-ПАРАЛ].

Для Марка Алданова его литературный дар, несомненно, являл собой пример «благословения», хотя в художественном плане из всех русских писателей он является наиболее научномыслящим и наименее фантазером [САБАНЕЕВ], что после его кончины давало некоторым критикам повод снижать его литературный дар и говорить о сухости его прозы и об отсутствии в ней «взлетов» [БАХРАХ (I)].

Существует мнение, что Алданов по сути своей являлся мыслителем-публицистом, который использовал формат художественной литературы для репрезентации своих идей – см., например, [TASSIS (I)]. Такого рода точка зрения представляется вполне обоснованной. Однако же аттестовать Марка Ландау-Алданова как «профессионального ученого» на основании наличия у него «научного склада ума», диплома об окончании физико-математического факультета и даже двух монографий по химической кинетике, можно лишь с большой натяжкой. Скорее всего, здесь уместно говорить о «научных интересах» писателя Алданова, во многом определивших особенности его мировоззрения. Так, например, учение о статистическом характере протекания химических реакций явно повлияло на формирование концепции «хаоса истории» – см., [МЛЕЧКО], которая в оценке динамики исторических процессов стала у Алданова доминирующей.

Людям свойственно переоценивать долю намеренного, сознательного и целесообразного в действиях всевозможных правительств. Планы, мысли, стремления людей, стоящих у власти, вызывают разные, большей частью враждебные чувства. Но самое существование этих мыслей, планов, целей обычно не вызывает сомнения. Огромная доля бессознательного, случайного, механического в том, что делает власть, постоянно проходит незамеченной [«Чертов мост» АЛДАНОВ-СОЧ (IV)].

Глава 3. На литературной стезе: Горький и Мережковский; «Толстой и Роллан» (1910–1917 гг.)

Поэтом можешь ты не быть,

Но гражданином быть обязан.

Николай Некрасов

В предреволюционные годы <Марк Ландау> обосновался в Петербурге. Жил в той атмосфере петербургского «серебряного века», которая уже давно стала едва правдоподобной легендой.

<…>

В Петербурге он успел перезнакомиться с большинством представителей той либеральной и интеллектуальной элиты, которая могла быть ему интересна и среди которой он сразу почувствовал, что принят как «свой» [БАХРАХ (I)].

Сам Алданов в одном из послевоенных писем Василию Маклакову говорит, что:

Я ведь этот мир писателей и артистов перед первой войной еще застал и помню. А читаешь <воспоминания Тихонова[79]>, как если бы это происходило сто лет тому назад. Тихонова я знал. Пишет он интересно, но привирает [МАКЛАКОВ. С.157].

К модернистским течениям в литературе и искусстве Алданов симпатий не питал, потому из всех литературных центров столицы, стал завсегдатаем знаменитой квартиры Максима Горького на Кронверкском проспекте 23 (квартира 5/16[80]). В письме к Е. Кусковой от 26 ноября 1954 года (см ниже) Алданов вспоминает, что впервые нанес визит Горькому в ответ на его приглашение в 1915 г. Горький был не только самым известным в мире русским писателем того времени, но и активным общественником, основателем и руководителем имевших выраженный «левый уклон» издательства «Парус»[81] и издававшимся им литературного журнала «Летопись». Поэтому «Кронверкскую 23» по самым разным поводам посещала вся литературная элита города.

Алданов, 40 лет спустя утверждавший, что с первого личного контакта «он был мне неприятен», однако же, принял решение пристроится под крылом Горького. Можно полгать, что это было связано с горьковским декларативно-благоговейным отношением к личности Льва Толстого. Напомним, что они были лично знакомы, состояли в переписке и об их встречах Горький вел дневникового характера записи, поденная записка, как говорили в старину. Он приходил со встречи с Толстым и записывал по свежим следам его разговоры. Потом эти записи потерялись, а потом счастливо нашлись. Это очень интересные записи. Когда Горький издал их, собрав в книгу, она заслужила всеобщее одобрение и хвалу[82] [ТОЛСТОЙ И. – ПАРАМОНОВ Б.].

Высказывания и оценки Горьким личности Льва Тостого как писателя и человека носят исключительно комплиментарный, более того, благоговейный характер:

Толстой – это целый мир!

В искусстве слова первый – Толстой;

…душа нации, гений народа;

Толстой глубоко национален, он с изумительной полнотой воплощает в своей душе все особенности сложной русской психики…;

Весь мир, вся земля смотрит на него; из Китая, Индии, Америки – отовсюду к нему протянуты живые, трепетные нити…;

Я не хочу видеть Толстого святым; да пребудет грешником, близким сердцу насквозь грешного мира, навсегда близким сердцу каждого из нас. Пушкин и он—нет ничего величественнее и дороже нам…

Этот человек – богоподобен! [РЕМИЗОВ В.Б.]

Архив А.М. Горького располагает материалами, говорящими о том, что в 1917–1918 гг., в кругу знакомых, М. Горький подробно рассказывал о встречах с Л.Н. Толстым. Тогда же он сообщил и о своей работе над воспоминаниями [ГОРЬКИЙ (IV)].

Молодой ученый Марк Ландау, также как и Горький, боготворил Льва Толстого, и в этом они очень сходились друг с другом.

В статье «Воспоминания о Максиме Горьком: К пятилетию со дня его смерти» (1941 г.) Марк Алданов сообщает подробности о своих контактах с Горьким, а значит – с литературным миром Петрограда военных лет. Литературный портрет Горького составлен по наблюдениям и впечатлениям от их личного общения в доэмигрантский период, т.к. в последующие годы Алданов и Горький не встречались и в переписке не состояли.

Я никогда не принадлежал к числу его друзей, да и разница в возрасте исключала большую близость. Однако я знал Горького довольно хорошо и в один период жизни (1916–1918 годы) видел его часто. До революции я встречался с ним исключительно в его доме (в Петербурге). В 1917 году к этому присоединились еще встречи в разных комиссиях по вопросам культуры.

Флобер оставил пишущим людям завет: «Жить как буржуа и думать как полубог!» Горький и до революции, и после нее жил вполне «буржуазно» и даже широко. Если не ошибаюсь, у него за столом чуть не ежедневно собирались ближайшие друзья. Иногда он устраивал и настоящие «обеды», человек на десять или пятнадцать. До 1917 года мне было и интересно, и приятно посещать его гостеприимную квартиру на Кронверкском проспекте. Горький был чрезвычайно любезным хозяином. Он очень любил все радости жизни. Любил, в частности, хорошее вино (хотя «пьяницей» никогда не был). После нескольких бокалов вина он становился особенно мил и весел. Слушал охотно других, сияя улыбкой (улыбка у него была детская и чрезвычайно привлекательная). Еще охотнее говорил сам. Видел он на своем веку очень много и рассказывал о виденном очень хорошо и занимательно. Правда, к сожалению, как большинство хороших рассказчиков, он повторялся.

<…>

Кстати сказать, этот незначительный эпизод довольно характерен для Горького. Он писал очень гневные страницы о «Желтом Дьяволе» (золоте) и о «Городе Желтого Дьявола» (Нью-Йорке): однако в жизни он очень хорошо знал цену деньгам и умел отлично продавать свои книги и статьи. Он говорил, что «зарабатывает не меньше, чем Киплинг», и гордился этим: Киплинг в свое время – кажется, не вполне основательно – считался самым дорогим писателем в мире. Тем не менее, несмотря на ум, сметку и деловой инстинкт Горького, обмануть его было легко и обманывали его часто. Если бы его обманывали только в денежных делах!..

Добавлю, что он был щедр и охотно давал свои деньги как частным просителям (их было великое множество), так и на разные политические дела.

<…>

Надо ли говорить, что он прекрасно знал литературные круги: тут его знакомства шли от «подмаксимок» (так называли когда-то его учеников и подражателей) до Льва Толстого. Из интеллигенции, связанной преимущественно с политикой, он хорошо знал социал-демократов. Помню его рассказ – поистине превосходный и художественный – о Лондонском социал-демократическом съезде 1907 года, краткие характеристики главных его участников. Не могу сказать, чтобы эти характеристики были благожелательны. Горький недолюбливал Плеханова, которого считал барином, чтобы не сказать снобом. Недолюбливал и других меньшевиков. Кажется, из всех участников съезда он очень высоко ставил только Ленина. Но зато о Ленине он – повторяю, задолго до своего окончательного перехода к большевикам – отзывался с настоящим восторгом. Он его обожал.

После революции, особенно после октябрьского переворота, посещение дома Горького всегда было связано с некоторым риском. Как помнят, вероятно, читатели, Горький до осени 1918 года занимал резко антибольшевистскую позицию. Он принимал ближайшее участие в руководстве враждебной большевикам газетой «Новая жизнь». Тем не менее, его положение – я мог бы сказать: его светское положение – было совсем особое. Со времени прихода большевиков к власти личные отношения между ним и антибольшевиками почти прекратились. <…> Оглядываясь на прошлое, я даже не представляю себе, в каких частных домах могли бы тогда бывать и большевики, и их противники. Единственное исключение составляла квартира Максима Горького: у него бывали и те и другие, – случалось, бывали одновременно.

<…>

Я думаю, что влияние Ленина сыграло решающую роль во всей жизни Максима Горького. «Великий революционный писатель», как под конец его дней его называли в СССР, был по природе слабохарактерным человеком. Вдобавок ему, как большинству русских самоучек, была присуща погоня за «самым передовым», за «самым левым». На своем колеблющемся жизненном пути он в 1907 году в Лондоне встретил очень сильную личность. Ленин возглавлял левое, большевистское крыло самой левой партии, – чего же можно было желать лучше!

Ленин ни в грош не ставил Горького как политического деятеля. Но Максим Горький был для него находкой, быть может, лучшей находкой всей его жизни. Горький был знаменитый писатель, и слава его не могла не отразиться на партии. Он открывал или, по крайней мере, облегчал большевикам доступ в легальные журналы, в издательства. У него были большие связи среди богатых людей, дававших деньги на разные политические дела. Я не хочу сказать, что Ленин сблизился с Горьким только в интересах партии. Из напечатанных писем его к Горькому видно, что он чувствовал к нему и личную симпатию, интересовался его здоровьем, его планами. Однако политические идеи Горького у него ни малейшего интереса не вызывали[83].

<…>

Я в последний раз видел его в июле 1918 года. Это был именно «обед», – и обед, оказавшийся весьма неприятным. Горький позвонил мне по телефону: «Приходите, есть разговор». Я пришел. Никакого «разговора», то есть никакого дела у него ко мне не было. Вместо этого нас позвали к столу. Обед был, конечно, не очень роскошный, но по тем временам отличный: в Петербурге начинался голод; белого хлеба давным-давно не было; главным лакомством уже была конина. В хозяйстве Горького еще все было в надлежащем количестве и надлежащего качества. Гостей было немного; в большинстве это было люди, постоянно находившиеся в доме Горького, так сказать, состоявшие при нем. Однако были и незнакомые мне лица: очень красивая дама, оказавшаяся за столом моей соседкой, и ее муж, высокий представительный человек, посаженный по другую сторону стола.

Встреча эта была весьма необычной, и я бы мог приберечь напоследок маленький эффект. Предпочитаю, однако, сказать сразу, что это были госпожа Коллонтай (впоследствии занявшая пост советского посла в Стокгольме) и «матрос» Дыбенко. Познакомили нас, как обычно знакомят: имена были названы невнятной скороговоркой, и я, по крайней мере почти до конца обеда, не знал, с кем сижу за столом. Говорили о разных предметах. Моя элегантная соседка оказалась милой и занимательной собеседницей. В ту пору в Петербурге везде предметом бесед было произошедшее незадолго до того в Екатеринбурге убийство царской семьи. Говорили об этом кровавом деле и за столом у Горького. Должен сказать, что там говорили о нем совершенно так же, как в других местах: все возмущались, в том числе и Горький, и госпожа Коллонтай: «Какое бессмысленное зверство!» Затем беседа перешла на Балтийский флот <…>. И вдруг из фразы, вскользь сказанной сидевшим против меня человеком, выяснилось к полному моему изумлению, что это «матрос» Дыбенко!

Я ставлю в кавычки слово «матрос». В Петербурге все считали Дыбенко настоящим матросом, без кавычек. Брак его с госпожой Коллонтай вызвал толки и в связи с этим: она по рождению и по первому браку принадлежала если не к высшему, то к довольно высокому военно-бюрократическому обществу царского времени. Я в тот день видел Дыбенко в первый – и в последний – раз в жизни. Как ни поверхностны были мои впечатления от него, очень сомневаюсь, чтобы он был действительно матросом[84]: ни внешним обликом своим, ни костюмом, ни манерами он нисколько не выделялся на общем фоне бывавших у Горького людей. Мысли за столом он высказывал отнюдь не революционные, а весьма умеренные (это был, по-видимому, период его очередной размолвки с правящими кругами). Между тем самое имя его, в связи с разными событиями революции, тогда вызывало ужас и отвращение почти у всей интеллигенции. Только Горький мог пригласить враждебного большевикам человека на обед с Дыбенко, не предупредив об этом приглашаемого!

Обед уже подходил к концу. Помню, Горького позвали к телефону. Я вышел вслед за ним и попросил его передать привет хозяйке дома (артистке М. Ф. Андреевой). Мне оставалось уйти, не простившись с этими гостями. Я так и сделал. Больше меня Горький к себе не звал, да если бы и позвал, то я не мог бы принять приглашение: через каких либо два месяца после этого обеда он закончил свою ссору с большевиками: у них начинался период долгой (не скажу, безоблачной) дружбы. Она привела к полной капитуляции Горького и через несколько лет к окончательному его переходу на роль состоящего при «вожде народов» официального писателя. Его именем стали называться города, улицы, заводы, аэропланы. Писал он и говорил то, что при такой роли полагалось писать и говорить. Из прежнего иконоборца он стал советской иконой [АЛДАНОВ- СОЧ (IV)].

В письме М. Алданова к Е. Кусковой от 26 ноября 1954 года содержатся дополнительные сведения о его контактах с Горьким.

Познакомился с ним 40 лет тому назад. Вышла в Петербурге моя первая книга «Толстой и Роллан» (забавно, что я напечатал ее на свои деньги, так как боялся искать издателя: откажет – позор!). Литературного мира я тогда почти не знал, хотя жил то в Петербурге, то в Москве. Совершенно для меня неожиданно в «Речи» появилась чрезвычайно лестная статья об этой книге покойного Ю.О. Айхенвальда, с которым я тоже не был знаком. Большую радость он мне тогда доставил – я ему об этом говорил впоследствии в Берлине, когда познакомились. Так вот, Горький прочел эту статью, затем книгу и написал мне лестное письмо <…>. Просил зайти к нему. Разумеется, я зашел, и завязалось знакомство. Но и при всей моей неопытности молодого человека он был мне неприятен (хотя всегда бывал в высшей степени со мной любезен – это черта благожелательности в нём была). Не нравилась мне его манера разговора, повторение одних и тех же красноречивых слов, беспрестанные цитаты и ссылки, в которых чувствовался самоучка (помню, он слова «Берлин», «Жорес» произносил с ударением на первом слоге и т.п.). Но это были, конечно, не худшие его недостатки. Знаю, что в 1918 году и позднее он делал немало добра людям, которых спас, обращаясь к Ленину, – он его любил, кажется, искренно. Помню, в 1918 году я зашел к нему днем. Он с лукавой улыбкой сказал мне: «Жаль, М.А., что Вы не зашли на полчаса раньше: познакомились бы с Ильичом». Я был изумлен: Горький тогда был в крайне антибольшевистской своей стадии и громил большевиков в своей тогда еще выходившей газете. Были у него тогда Суханов и, помнится, Базаров, тоже враги большевиков[85]. Так я и пропустил случай вблизи увидеть Ленина [ЧЕРНЫШЕВ А. (VI). С.137].

Интерес Горького к Алданову вполне объясним. С этим начинающим литератором-интеллектуалом, к тому же по происхождению евреем, – а Горький, как никто другой, манифестировал свою исключительную симпатию к евреям – см. [УРАЛЬСКИЙ (III)], – у него было много чего общего. Оба они были «западники» и видели будущее России в ее коренной европеизации. Оба дистанцировались от религиозного мышления и какой-либо формы бытовой воцерковленности. Являясь заядлыми книгочеями, эти литераторы не только постоянно накапливали знания, но и стремились к их глубокому и оригинальному осмыслению.

Но очень многое их разделяло, отчуждало, не позволяя этим встречам и беседам перерасти во что-то большее, чем интеллектуальные отношения. Различия в мировоззрении этих мыслителей-интеллектуалов были по марксистским понятиям антагонистические.

Алданов был русский «западник» не только «в Духе», т.е. по характеру мировоззренческих предпочтений, но и в своей органике – как тип личности. Для него все «русское», как культурологическое понятие, несомненно, являлось особой разновидностью европейской культуры, аналогично «португальскому», «голландскому» или «французскому». По линии «преемственности» он, как уже отмечалось выше, сродни Ивану Тургеневу, одному из самых образованных русских писателей[86]. Как некогда этот русский классик, Алданов владел несколькими европейскими языками, хотя свои художественные произведения писал исключительно по-русски, общался с западноевропейскими коллегами-литераторами, большую часть жизни прожил за границей, ненавидел революции и сыграл важную роль в представлении русской литературы за рубежом.

Горький же «западник» только «в Духе», его европеизм – это романтическая идея, в которую он страстно верит, которую в общем и целом для себя и других придумал, но которая не суть качество его личности. Он не владеет иностранными языками, западную культуру воспринимает «книжно», в отраженном свете, и потому его европеизм, так сказать, «переводной».

Если для Алданова Россия – это неотъемлемая, в культурологическом отношении, часть Европы, ибо он отчетливо различает и чувствует все оттенки связующих их «культурных нитей», то для Горького она в первую очередь «азиатчина», которую надо силком в эту Европу втащить. Запада Горький, по сути своей, не знает и живет в западном мире как слепой котенок у добрых хозяев – ни во что серьезно не вникая, но всеми благами с удовольствием пользуясь. Это качество его личности Алданов точно подметил и мастерски описал:

Горький годами живал за границей, но ни одного иностранного языка он не знал и, по-видимому, Западной Европы и Америки не понимал совершенно. Маленькая подробность. В <одной, например,> работе <…> он, описывая обед, на котором встретился с Бебелем, Зингером и Каутским, сообщает, что они все произносили слово «Mahlzeit». Этого общеупотребительного в Германии приветствия Горький не знал и перевел себе его по-своему. «Mal» по-французски значит «худо»; «Zeit» по-немецки значит «время». Очевидно, Бебель и Зингер, в виде приветствия, говорили друг другу: «Какие худые времена»! Столь же верны бывали и его другие суждения об европейских и американских делах. Все это был сплошной «Mal-Zeit»! [АЛДАНОВ-СОЧ (IV)].

И Алданов, и Горький – горячие русские патриоты. Однако Алданов Россию знает и любит лишь в одном ее «измерении»: там, где обретается русская интеллигенция и всякого рода интеллектуалы. Это отчетливо видно во всех его произведениях, касающихся русской тематики. В этих слоях общества – и здесь он совершенно прав! – Россия смотрится вполне европейской страной и даже, можно утверждать, находится на «высшем уровне» европеизма. Низовых же уровней – то, что в русской литературе обобщенно понималось под определением «народ», Алданов не знает, да и особо знаться с ними не хочет. Они ему чужды, несимпатичны и малоинтересны и, как болезненная гримаса, искажают благородную европейскую личину России.

Горький же, напротив, писатель «натуральной школы», бытовик, хотя и рефлексивно-мыслительного склада. Он Россию знает на всех ее уровнях, кроме, аристократического, хотя и в этих слоях общества у него имелось немало знакомств. Как и Алданов, он – типичный русский интеллигент, но интеллигентский слой нисколько не превозносит, скорее наоборот, относится к представителям его с большой долей скептической иронии. У Алданова интеллигенция – самая деятельная и дееспособная часть русского общества, его «интеллектуальный запас». Выходец из презираемого русским Двором еврейства, он дворянство не любит, в равной степени, что и «народ», и по жизни от аристократии предпочитает дистанцироваться.

Для Горького «интеллектуальный запас» России – это городской фабричный люд, в марксистских терминах «пролетариат», за которым он, несмотря на всю его бытовую неприглядность, видит великое будущее. Пролетариат, однако, в «Светлое будущее» ведут – по Горькому и его друзьям-большевикам, все те же интеллигенты, но только те, которые в него уверовали как в «народ Божий».

В отличие от Алданова, Горький именно в качестве такого вот интеллигента пролетарского толка охотно и не без пользы для себя общался с представителями крупной буржуазии и аристократами: был ими привечаем и высоко ценим. Этот феномен зоркий Алданов тоже «ухватил» и вставил в свой литературный портрет Горького:

Кроме природного ума и наблюдательности, у Горького был очень большой жизненный опыт. Русские низы он знал превосходно: он побывал в жизни сапожным подмастерьем, служил в посудной лавке, в лавке икон, был булочником, дворником, ночным сторожем, хористом, не знаю, чем еще. Впоследствии у него появились немалые связи в высшей русской буржуазии и даже отчасти в аристократических кругах [АЛДАНОВ-СОЧ (IV)].

В политическом отношении эти два представителя русской интеллектуальной элиты разнятся самым коренным образом. Алданов – прагматик-реформист, опирающийся в своем видении лучшего будущего для России на исторический европейский опыт. Всякая Революция для него – зло, ибо, как показывает история французских революций, ее разрушительная энергия никак не компенсируется высвобождаемой созидательной энергией масс.

Горький же – типичный визионер, слепо верящий в свою мечту и готовый во имя ее реализации поступиться всем и вся. В этом он очень похож на своего друга Ленина, с той лишь разницей, что тот был в первую очередь политик, обладавший, как подчеркивал всегда Алданов, фанатической целеустремленностью, и для достижения своих целей не брезговавший временами выказывать самый циничный прагматизм. Горький – художник романтического склада, восхищающийся красотой своей идеи разрушения основ кондовой русской жизни и ужасающийся способами ее претворения в жизнь. Он накликал бурю, а когда она разразилась, страшно перепугался. Сердцем он не мог принять все то, что большевики называли «диктатурой пролетариата» – когда во имя Идеи люди уничтожают себе подобных в пароксизме лютой ненависти. Скорее всего, он заставил себя поверить, что «так надо», «что только так и может быть» и что все идет к лучшему – см. об этом в [УРАЛЬСКИЙ М. (III)].

Что касается общественной деятельности, то на этой стезе молодой Алданов до революции себя никак не заявлял. Особенно бросается в глаза его дистанцированность от кровно близкого ему «еврейского вопроса», резко обострившегося с началом войны, когда в стране начали распространяться слухи, что, мол-де, причиной военных поражений русской армии является еврейский шпионаж в прифронтовой полосе, которая проходила по всей «черте оседлости». Эти слухи во многом инспирировались немецкой разведкой, которая провоцировала антисемитские настроения, чтобы как можно более озлобить еврейское население против царской власти. Так, в 1914 г., после начала военных действий, немецкие войска сразу же распространили листовки, содержащие призыв к русским евреям восстать против правительства. Это дало повод русскому командованию, как только русская армия стала терпеть неудачи, возложить ответственность за них на евреев. В 1915 г. по приказу Верховного главнокомандующего Великого князя Николая Николаевича началось повальное выселение евреев как «политически неблагонадежного элемента» из прифронтовой полосы вглубь России.

Добавим, что обвинения со стороны верховных властей евреев в шпионаже в пользу немцев служили также дымовой завесой, чтобы скрыть действительные факты предательства среди русских штатских военных.

В этой обстановке,

когда из армии хлынула гнуснейшая волна антисемитизма и Леонид вместе с другими писателями, стал бороться против распространения этой заразы,

– писал Горький в очерке «Леонид Андреев», подразумевая под «бороться» учреждение в 1915 г. «Российского общества изучения еврейской жизни» (РОИЕЖ). Инициаторами в этом начинании были Л. Андреев и Ф. Сологуб, патроном Общества стала Императрица Александра Федоровна (sic!), председателем – обер-гофмейстер двора граф И.И. Толстой, в организационный комитет общества вошли Л. Андреев, П. Милюков, М. Горький, А. Куприн. Учреждение РОИЕЖ явилось, по существу, единственной масштабной культурно-просветительской акцией русской интеллигенции в защиту евреев. На одном из первых мест в работе общества стояло издание специальной литературы, не только направленной против антисемитизма, но и рассказывающей о подлинной сути еврейского вопроса в России. В 1915 – 1916 гг. было выпущено несколько подобных книг. Самым известным стал сборник «Щит», появление которого вызвало большой общественный интерес – до Революции книга выдержала три переиздания[87].

Однако ни в этой, и ни в каких других проеврейских акциях, которые затевал Максим Горький, Алданов участия не принимал (sic!). Более того, в вышецитированной статье «Воспоминания о Максиме Горьком» Алданов, утверждая, что «он сделал немало добра», о защите Горьким евреев, в том числе и еврейских интеллектуало-сионистов, преследовавшихся большевиками – см. об этом [УРАЛЬСКИЙ М. (III). С. 456 – 470], не сказал ни слова.

Единственный раз, когда слово «антисемитизм» появляется в его портретной характеристике Горького, оно звучит как бы между прочим:

Но в отсутствие коммунистов он об их вождях, за одним единственным исключением, отзывался самым ужасающим образом – только разве что не употреблял непечатных слов (он их не любил). Особенно он поносил Зиновьева и зиновьевцев (разумеется, ошибочно приписывать это антисемитизму: по этой части Горький был совершенно безупречен всю жизнь).

Что же касается феномена декларативного горьковского филосемитизма, не сопоставимого ни с чем подобным в европейском литературном сообществе, то в алдановской статье он просто напросто игнорируется.

На сей день не обнаружено каких-либо документов, в которых были бы зафиксированы высказывания Горького о молодом Алданове и о его первых публицистических выступлениях – книгах «Толстой и Роллан» и «Армагеддон». Лишь в письме к биохимику-революционеру А.Н. Баху от 10 апреля 1918 года, говоря о планах Общества «Свобода и Культура», осуществить

издание еженедельника, который бы пропагандировал основные принципы культуры и давал читателю возможно полную информацию о деятельности всех культурно-просветительных обществ, клубов, кружков,

– Горький в качестве автора статьи «Роль искусства в воспитании человека» называет Алданова, но в отличие от других авторов не указывает его инициалов – см. [ГОРЬКИЙ (III). Т. 12. С. 89].

С середины 1920-х гг., обретаясь в Сорренто в статусе «советского пансионера», Максим Горький пристально следил за актуальным литературным процессом в СССР и на Западе, особенно в русском рассеянии. Не упускал он из поля зрения публикации своего хорошего знакомого Марка Алданова, ставшего популярным писателем русской эмиграции. Об этом красноречиво свидетельствуют его письма тех лет. Отношение к Алданову, как, впрочем, и ко всем писателям-эмигрантам, у Горького декларативно неприязненное: и всех вместе, и каждого в отдельности, в том числе своих бывших друзей, он поносит почем зря. Исторического романиста Алданова он не столько ругает, сколько «отчуждает», противопоставляя ему «своих» – советских авторов исторических романов Александра Чапыгина, Ольгу Форш, Юрия Тынянова… Не нравится ему ни стиль Алданова, как слишком «сухой», ни его постоянное обращение к «духу» Льва Толстого, с которого, по его мнению, Алданов «списывает» свои исторические романы. По всему чувствуется, что личность Алданова, хотя он и еврей, а Горький всегда подчеркивал свою особую симпатию к евреям (sic!), чужда ему и антипатична.

Здесь надо особо подчеркнуть, что в своем анализе литературных процессов в СССР и русском Зарубежье Горький, с самого начала своей жизни на Западе, держал сторону Советов.

Его сравнительная оценка молодой советской и эмигрантской русской литературы всегда, причем выраженная тенденциозно и декларативно, делалась не в пользу последней. Эмигрантская литература, как и вся эмигрантская среда, по его отзывам находились в стадии «разложения», «гниения», «одичания, «зверения» и т.п. Вот один только пример из письма Горького А.П. Халатову от 17 декабря 1927 года (Сорренто):

Не менее поучителен и процесс разложения «рафинированной» интеллигенции нашей в Париже, Берлине и других Вавилонах, любопытно прочитать о русских фашистах<…>, о забвении русского языка, о жесточайшей склоке среди эмигрантских кружков и т.д. и т.п. – вообще обо всем том, что свидетельствует, как быстро дичают и звереют люди, которые 10 – 15 лет тому назад считали себя духовными потомками Герцена, Белинского, Добролюбова… [ГОРЬКИЙ (III). Т. 17. С. 123].

Столь выраженное и несправедливое с фактической точки зрения отношение к литераторам русского Зарубежья, большая часть которых еще совсем недавно входила в его дружеский круг, несомненно, отражает боязнь записного правдолюбца вызвать на свою седую голову гром и молнии со стороны Советского руководства и, как следствие, лишиться совдеповской кормушки. Даже о намеке на объективность и сочувствие к изгнанникам со стороны «великого русского гуманиста» здесь говорить не приходится. Увы!

Имя Алданова встречается в письмах Горького только в период с 1924 по 1927 гг. – см. [ГОРЬКИЙ (III). Т. 14 – 16]:

М.Ф. Андреевой.

4 февраля 1924, Мариенбад

Получил твое – очень хорошее – письмо о Ленине. Я написал воспоминания о нем, говорят – не плохо. На днях пошлю <…> для печатания на машинке, что прошу сделать скорее… ибо их надобно печатать в Америке, Франции и России. Писал и – обливался слезами. Так я не горевал даже о Толстом. И сейчас вот – пишу, а рука дрожит. Всех потрясла эта преждевременная смерть, всех.

<…>

И отовсюду пишут письма, полные горя глубочайшего, искреннего. Только эта гнилая эмиграция изливает на Человека трупный свой яд, впрочем – яд, неспособный заразить здоровую кровь. Не люблю я, презираю этих политиканствующих эмигрантов, но – все-таки жутко становится, когда видишь, как русские люди одичали, озверели, поглупели, будучи оторваны от своей земли. Особенно противны дегенераты Алданов и Айхенвальд.

Жалко, что оба – евреи [ГОРЬКИЙ (III). Т. 14. С. 97][88].

С.Ф. Ольденбургу.

12 февраля 1924, Мариенбад

Дорогой Сергей Федорович! <…> Как Вы живете? За Вашу речь по поводу смерти В. Ильича Вас здесь зачислили в «услужающие» Советской власти. Пресса эмигрантов окончательно впадает в идиотизм. Вы знаете, что я в достаточной мере терпимый человек, но все, что писалось и пишется здесь сейчас о Ленине и о России – совершенно невыносимо! Это нечто позорное и позорящее интеллигенцию в глазах Европы, – той, конечно, которую представляет Р. Роллан и подобные ему честные люди. Особенно отвратительно держится «Руль» и одна из наиболее гнусных статей о Ленине – статья Ю. Айхенвальда. Грязно написал и Алданов-Ландау. И – все бездарно, бездарно до тоски! Не буду утруждать Вас описанием этого разложения и гниения, не стоит!

Ф.А. Брауну.

8 ноября 1924, Сорренто

Дорогой Федор Александрович,

Из серии научно-популярной в Россию не пройдут, – а, если и пройдут случайно, то вызовут раздражение – книжки: Кон. Руководящие мыслители. Рихтер. Введение в философию. Алданов. Загадка Толстого и Аничков о «Современной поэзии». Вообще, эта серия – издание без плана и том читателе, коему книжки предлагаются[89] [ГОРЬКИЙ (III). Т. 15. С. 79].

К.А. Федину.

3 июня 1925, Сорренто

С изумлением, почти с ужасом слежу, как отвратительно разлагаются люди, еще вчера «культурные». Б. Зайцев бездарно пишет жития святых, Шмелев – нечто невыносимо истерическое. Куприн не пишет, – пьет. Бунин переписывает «Крейцерову сонату» под титулом «Митина любовь». Алданов – тоже списывает Л. Толстого[90]. О Мереж<ковском> и Гиппиус – не говорю. Вы представить не можете, как тяжко видеть все это [ГОРЬКИЙ (III). Т. 15. С. 197].

В письме к М.И. Будберг от 21 декабря 1925 (Неаполь) Горький просит:

Дорогой друг —

<…>

Привезите мне <…> «Чертов мост» Алданова. А, главное, как можно больше денег [ГОРЬКИЙ (III). Т. 15. С. 330].

В контексте горьковского восприятия Алданова-писателя и его исторической прозы очень интересны письма К.А. Федину от 10 февраля 1926 года (Неаполь), И.М. Касаткину от 13 февраля 1926 года (Неаполь) и А.П. Чапыгину от 20 мая 1927 года (Сорренто).

Дорогой Федин, посылаю Вам «Дело Артамоновых». Прочитав, сообщите, не стесняясь, что Вы думаете об этой книге <…>. О личном моем мнении я, пока, умолчу, дабы не под сказывать Вам тех уродств, которых Вы, м.б., и не заметите. Здесь мои знакомые, умеющие ценить подлинную литературу, восхищаются «Кюхлей» Ю. Тынянова[91]. Я тоже рад, что такая книга написана. Не говорю о том, что она вне сравнения с неумными книжками Мережковского и с чрезмерно умным, но насквозь чужим «творчеством» Алданова, об этом нет нужды говорить. Но вот что я бы сказал: после «Войны и мира» в этом роде и так никто еще не писал. Разумеется, я <…> Тынянова с Толстым не уравниваю <…>. Однако у меня такое впечатление, что Тынянов далеко пойдет, если не споткнется, опьянев от успеха «Кюхли» [ГОРЬКИЙ (III). Т. 15. С. 374].

Здесь, вообще, нет литературы. Кончается Бунин, самый крупный и прекрасный художник. Куприн все еще пьет. Шмелев – привычно плачет. Блаженный Борис Зайцев пишет жития святых. Есть «исторический романист» Алданов, более умный и не менее начитанный, чем Мережковский, но – у него нет таланта, и пишет он не плохо лишь потому, что хорошо прочитал «Войну и мир» [ГОРЬКИЙ (III). Т. 15. С. 378].

Дорогой Алексей Павлович, – об успехе «Разин»[92] мне писал Тихонов <А.Н.>, писали из Петербурга, из Нижнего, Смоленска. Вы, разумеется, понимаете, как я рад! А на днях у меня был П.С. Коган, взял первый том, прочитал и согласился со мною, что это поистине исторический роман, он сказал даже «убедительно исторический». Очень удивлен был широтою Ваших знаний и уменьем пользоваться ими: всего – много, но – ничего лишнего. Для меня Ваша книга не только исторический – по содержанию – роман, но еще и нечто необходимое для истории русской литературы, и «указатель», как надобно писать на сюжеты истории. Здесь, среди эмиграции, в славе Алданов-Ландау, автор тоже «исторических» романов; человек весьма «начитанный», он пишет под «Войну и мир» и так поглощен Толстым, что этого не может скрыть даже его пристрастие к Анатолю Франсу[93]. Писатель – мудрый, но сухой, как евангельская смоковница [ГОРЬКИЙ (III). Т. 16. С. 336].

Касаясь письма Горького Федину, где говорится о «чужом “творчестве” Алданова», Александр Бахрак ровно через 50 лет написал такой вот комментарий, оказавшийся по сути своей пророчеством:

Вероятно, не случайно в одном из писем Федину Горький, говоря об Алданове, характеризует его, как писателя «чрезмерно умного, но с чужим насквозь творчеством», ставя это последнее слово в кавычки. Эти кавычки едва ли делают честь Горькому, и, собственно, что в его устах означает слово «чужой»? С точки зрения будущей истории литературы есть ли в горьковской оценке что-либо по-настоящему уничижительное? Не будем заглядывать в будущее и гадать. Ведь может легко статься, что именно эта «чужеродность» алдановского поставленного в кавычки «творчества», которую ощутил не всегда искренний в письмах Горький, окажется залогом того, что книги Алданова еще будуть жить и найдут читателей, когда многое из того, что создавалось по «горьковским» канонам, давно истлеет [БАХРАХ (II). С. 158].

Со своей стороны, Алданов уже в начале 1920-х гг., когда Горький, оказавшись на Западе, заявлял публично о своих расхождениях с большевиками (хотя и получал от них деньги на жизнь!), писал о нем жестко и нелицеприятно:

При советском строе единственной конституционной гарантией является доброта руководителей Чрезвычайки. Не сомневаясь ни в искренности большевистских симпатий Максима Горького, ни в его личной порядочности, я вынужден заключить, что он двадцать пять лет боролся с самодержавием, совершенно не понимая, во имя чего ведется эта борьба [АЛДАНОВ (ХIV). С. 4].

С конца 1920-х гг. Алданов и Горький разошлись окончательно и навсегда. И если Горький посчитал за лучшее об Алданове «забыть», то Алданов запомнил его на всю жизнь. Отзываясь, как писатель-эмигрант и политический противник, о Горьком резко критически, он, тем не менее, одновременно всегда старался показать его и с лучшей стороны. Об этом, в частности свидетельствуют «Воспоминания о Максиме Горьком», где Алданов, говоря о безоговорочной капитуляции старого писателя-демократа перед тоталитарным сталинским режимом, старается хоть как-то да подсластить горькую пилюлю:

покорившись окончательно партии, Горький мог ей пригодиться. Он мог бы, например, быть «президентом республики»… <…> Для общественного мнения Западной Европы и Америки такой президент был бы совсем хорош. Однако Ленин ему подобного поста никогда и не предлагал. <…> Но не предложил ему высокой должности и Сталин после того, как Горький вернулся из Италии в СССР, после того, как он в 1929 году окончательно, «на все сто процентов», принял советский строй, включая и личный культ нового диктатора, и массовые расстрелы, и концентрационные лагеря, которые он посещал в качестве благосклонного либерального сановника в сопровождении видных чекистов. То, что Горькому высоких постов все-таки не предложили, свидетельствует, конечно, в его пользу.

Завершим тему личных отношений между Алдановым и Горьким выдержкой из письма Алданова к Бунину от 21 июля 1927 года, в котором он сообщает:

Разумеется, я решил… отказаться от участия в сборнике – как и Вы, с Горьким я печататься рядышком не намерен [ГРИН (II). С. 279].

Интересно, что Горькому, объявленному основоположником метода «социалистического реализма», для которого в литературе, как, впрочем, и в других видах искусства, на первое место выступала «идея», призванная просвещать, организовывать и направлять массы, романы Алданова, которые действительно являются романами идей, не нравились. Алданов утверждал, что при оценке любого романа необходимо, опираясь на триаду: действие, характер, стиль, добавить к ней также идею. Вполне в духе советского литературоведения он полагал, что все большое искусство – суть идеология, оно основано на идеях и служит какому-то делу. Для советских писателей этим делом было воспитание трудящихся масс, для Алданова – проповедь гуманизма и калогатии как единственно возможной основы повседневного человеческого существования. Вместе с тем, над прозой Алданова не довлеет какая-то ярко выраженная духовная идея, как у Максима Горького, он не декларирует своего нравственно-этического учения, как Лев Толстой, не ищет ни нового Откровения, ни новых догматов, чтобы приблизить эру Св. Духа, третьего завета, «вечного Евангелия», о котором пророчествовал в эмиграции Дмитрий Мережковский. Его размышления, как и у Достоевского, которого он не любил, это философствование экзистенциального типа – см. [МАСЛИН].

Для Горького, несмотря на его одержимость идеей создания Нового Человека, в литературе все же на первое место выступал принцип «художественности», и поэтому он считал, что Алданов – «Писатель – мудрый, но сухой». Возможно также, что он ревновал к огромному успеху книг Алданова среди русской эмиграции и у западного читателя.

В личной библиотеке Горького (Музей-квартира М. Горького в Москве) хранится книга «Толстой и Роллан» [АЛДАНОВЪ М.А.] с довольно таки странной дарственной надписью Алданова: «Творцу “На дне” и “Детства” долг искреннего удивления. Автор. 9/ХI 1915». Однако со стороны Горького, столь чутко относившегося к имени Льва Толстого, в тот самый год, когда его будущий «французский друг» Ромен Роллан был удостоен Нобелевской премии по литературе, никакой публичной реакции на эту алдановскую книгу не последовало. По-видимому, мировоззренческие концепции Алданова, которые он развивал в своем «раскрытии» духовного образа Льва Толстого, были Горькому чужды или неинтересны, хотя в области литературных вкусов и предпочтений между ним и Алдановым никаких принципиальных разногласий явно не возникало. Это наглядно демонстрирует позиция, занятая ими в полемике на тему «Л. Толстой и Достоевский», которая развернулась в интеллектуальных кругах российского общества после выхода в свет одноименной книги Дмитрия Мережковского[94].

Можно по-разному оценивать русскую литературу дореволюционного периода. <…> Но вот что все- таки бесспорно: она имела какое-то магическое, неотразимое воздействие на поколение, да, именно на целое поколение.

<…>

Нет, вспоминая <…> то, что занимало «русских мальчиков» – по Достоевскому – в предвоенные и предреволюционные годы, хочется сказать, что <…> с литературой была у них связь какая- то такая кровная, страстная, жадная, что о ней теперешним двадцатилетним «мальчикам» и рассказать трудно. Вероятно, происходило это потому, что юное сознание всегда ищет раскрытия жизненных тайн, ищет объяснения мира,– а наша тогдашняя литература обещала его, дразнила им и была вся проникнута каким-то трепетом, для которого сама не находила воплощения.

<…>

Мережковский был одним из создателей этого движения, вдохновителем этого оттенка предреволюционной русской литературы <…>. Без Мережковского русский модернизм мог бы оказаться декадентством в подлинном смысле слова, и именно он с самого начала внес в него строгость, серьезность и чистоту. <Его> книга о Толстом и Достоевском <…> был<а> возвращение к величайшим темам русской литературы, к великим темам вообще. <…> …книга эта имела огромное значение, не исчерпанное еще и до сих пор. Она кое в чем схематична, – особенно в части, касающейся Толстого[95], – но в ней дан новый углубленный взгляд на «Войну и мир» и «Братьев Карамазовых», взгляд, который позднее был распространен и разработан повсюду. Многие наши критики, да и вообще писатели, не вполне отдают себе отчет, в какой мере они обязаны Мережковскому тем, что кажется им их собственностью: перечитать старые книги бывает полезно [АДАМОВИЧ (II). С. 39–392].

Дмитрий Мережковский, энциклопедически эрудированный интеллектуал, оригинальный отечественный мыслитель, эссеист и литературный критик, являлся популярным в начале ХХ в. в Европе русским писателем[96]. Яркий представитель русской культуры «серебряного века», он вошел в историю литературы как один из ведущих русских символистов. Начиная с 1914 г.[97], Мережковский 10 раз был номинирован на Нобелевскую премию по литературе.

В 1901 г. Д.С. Мережковский писал «<…> горе наше или счастье в том, что у нас действительно “две родины – наша Русь и Европа”, и мы не можем отречься ни от одной из них, – мы должны или погибнуть, или соединить в себе оба края бездны». Алданов, последовательно соединявший в своем творчестве российские и европейские литературные и философские традиции, как нельзя более точно последовал заветам своего старшего современника [ЛАГАШИНА (I). С. 25].

Хотя в дневниках Гиппиус предреволюционных лет – [ГИППИУС-ДН], Марк Ландау не упоминается, и сам Алданов ничего на сей счет не пишет, тем не менее, можно считать несомненным, что до революции они были знакомы друг с другом. Более того, в первой книге Алданова «Толстой и Роллан» (1915 г.), о которой речь пойдет ниже, четко прослеживается влияние знаменитого сочинения Мережковского «Л. Толстой и Достоевский» – как на содержательном уровне, так и на уровне поэтики [ЛАГАШИНА (I). С. 27].

В эмиграции отношения между этими литераторами стали весьма близкими. Дмитрий Мережковский, являющийся вторым после Льва Толстого основоположником русского историко-философского (историософского) романа, всегда был в глазах Алданова не только очень уважаемым писателем, но и в высшей степени интересным и приятным в общении человеком.

Нередко Алданов хлопотал за Мережковского, стараясь, как и в случае с Буниным, скрасить его тяжелую, из-за отсутствия средств к существованию, жизнь. Об этом, в частности, свидетельствует его письмо Василию Маклакову от 2 декабря 1931 года:

Дорогой Василий Алексеевич.

Большая просьба к Вам, – и от меня, и от Д.С. Мережковского. Он находится в очень тяжелом материальном положении. Хочет устроить вечер, и для этого, естественно, нужен «Комитет». Очень Вас просим согласиться на включение Вашего имени в состав Комитета (как Вы согласились сделать для Бунина). Разумеется, делать Вам ничего не надо, и список в газетах опубликован не будет. Войдут Манухин, Махонин, Кульман, я. Предполагается просить еще Милюкова.

Жаль старика, хотелось бы ему помочь. Он знаменит на весь мир, а жить ему нечем.

<…>

Глубоко уважающий Вас М. Алданов [МАКЛАКОВ. С. 23].

С большим уважением, без каких-либо оговорок, Алданов отзывается об этом колоритном деятеле русского «Серебряного века» в статье-некрологе «Д.С. Мережковский» (1941 г.):

Это был человек выдающегося ума, блестящего литературного и ораторского таланта, громадной разностороннейшей культуры – один из ученейших людей нашей эпохи. Судьба послала ему долгую жизнь. Он проработал в литературе почти шестьдесят лет, написал несколько десятков толстых книг, встречался со всеми своими известными современниками: ведь он разговаривал с Достоевским! <…> Д. С. Мережковский был знаменит: его книги, особенно «Леонардо да Винчи», в разных переводах можно было найти в любом книжном магазине любой страны Европы. Добавлю, что свою известность он носил в высшей степени просто: генеральство было совершенно чуждо его натуре. Это была одна из многих привлекательных его черт.

Служил он всю жизнь одной – очень большой – идее. Но и ее сторонники, и люди ей чуждые относились к этому служению сдержанно, – чтобы не сказать холодно. Д. С. Мережковский всю жизнь мечтал о «последователях». Их у него не было. Факт сам по себе обычный и, по общему правилу, не столь важный <…>, тогда как Д. С. Мережковский oб отсутствии у него последователей говорил иногда, как о кресте своей жизни. Ему часто казалось, что его просто не принимают всерьез. И в этом действительно была доля правды.

– Я был молод, – вспоминал Мережковский в своей прекрасной статье о посмертном издании писем Чехова, – мне все хотелось поскорее разрешить вопросы о смысле бытия, о Боге, о вечности. И я предлагал их Чехову как учителю жизни. А он сводил на анекдоты да на шутки.

<…>

Самое интересное в этом воспоминании одного знаменитого писателя о другом то, что сам Мережковский признавал Чехова совершенно правым: «Надо было наговорить столько лишнего, сколько мы наговорили, надо было столько нагрешить, сколько мы нагрешили, святыми словами, чтобы понять, как он (Чехов) был прав, когда молчал о святыне. Зато его слова доныне – как чистая вода лесных озер, а наши, увы, слишком похожи на трактирные зеркала, засиженные мухами, исцарапанные надписями»,

Это была его очень привлекательная черта: он признавал свои ошибки и сознавался в них откровенно – каялся. Казалось бы, по всей его природе Чехов должен был быть вполне ему чужд, должен был даже возбуждать у него враждебность. Им и спорить было не о чем. Как почти все русские критики и историки, Д.С. Мережковский считал религиозность основной, главной и драгоценнейшей чертой русской литературы. Но Чехов, один из величайших и самых «русских» писателей России, никак не укладывался в его основное положение. «Интеллигенция пока только играет в религию и главным образом от нечего делать. Про образованную часть нашего общества можно сказать, что она ушла от религии и уходит от нее все дальше и дальше, что бы там ни говорили и какие бы религиозно-философские общества ни собирались. Хорошо ли это или дурно, решить не берусь, скажу только, что религиозное движение, о котором вы пишете, – само по себе, а современная культура – сама по себе, и ставить вторую в причинную зависимость от первого нельзя», – писал Чехов Дягилеву 30 декабря 1902 года.

<…>

Однако так же трудно было Д.С. Мережковскому сговориться с людьми религиозного душевного уклада. И уж совсем невозможно было понять и оценить его людям, занимавшимся практической политикой.

<…>

… мне всегда была и остается непонятной связь философских идей Д. С<ергееви>ча с его идеями практическими. Порознь и те, и другие были вполне понятны, но этот «приводный ремень» от меня неизменно ускользал. <…> так как его религиозно-философские мысли оставались неизменными в течение всей его жизни, а практические выводы менялись беспрестанно.

Литературные его заслуги очень велики. Книга «Толстой и Достоевский» положила начало новейшей русской критике. <…> Мережковский первый, с чрезвычайной проницательностью и остротой, понял и объяснил его художественные приемы (точнее, часть его художественных приемов).

<…>

…где бы Д.С. ни жил, в Петербурге ли, в Париже или в Италии, при нем немедленно создавался литературный кружок. И почему-то неизменно выходило так, что большинство в кружке составляли люди, совершенно чуждые идеям Д.С. Мережковского, даже не интересовавшиеся этими идеями. Состав его кружков всегда был «текучий» и в общем вполне случайный. Литературная политика создавала ему врагов, особенно в былые петербургские времена. К этому он относился равнодушно: я не видал писателя, менее чувствительного, чем он, к брани противников, меньше заботившегося о критике вообще. Несмотря на всю его известность, Мережковского в России во все времена ругали гораздо больше, чем хвалили. Ругали больше всего за театральные пьесы, ругали за статьи, ругали и за исторические романы.

<…>

Как исторический романист Д.С. вольно обращался с историей, но (в отличие от некоторых других исторических романистов) никак не потому, что не знал ее, а потому, что его религиозная идея была ему дороже и исторической правды, и художественной ценности романа. Она вообще была ему дороже всего.

Мнение о религиозном характере всей русской литературы условно (хотя в общем верно): ведь слова «религиозный характер» не очень определенны: когда нужно, под ними понимают «общественное служение», и в общую схему укладываются Тургенев, Салтыков, даже Горький. Если нет и этого (или в тех случаях, когда этого не так уж много), говорят о «светлом приятии жизни» (Пушкин), о «любви и жалости к людям» (тот же Чехов). Но Д.С. Мережковский действительно принадлежал к очень большому, широкому и мощному религиозному течению, которое в русской литературе идет от заволжских старцев и от еще не оцененного изумительного Вассиана Косого (в миру князя Патрикеева) к Толстому и Достоевскому. Выделялся он в этом течении тем, что в свои мысли вносил слишком много литературщины. Грешил этим и Достоевский, хотя неизмеримо меньше.

<…>

Чисто стилистические, словесные приемы Мережковского достаточно известны, – их нередко пародировали. Между тем именно ему они никак не были нужны: он был природный стилист, стилист «божьей милостью». <…> приведу лишь несколько его строк: «К старому, презренному сосуду, в котором заключается драгоценная влага, прикоснулся он (Достоевский. – М.А.) с любовью, и на огонь его любви ответным огнем закипела казавшаяся мертвою влага; стеклянные стенки сосуда задрожали, зазвенели; тысячелетняя плесень вдруг отпала от них, как чешуя – и снова сделались они прозрачными: мертвые, мертвящие догматы снова сделались живыми, живящими символами». Так до него писали немногие.

<…>

Личное обаяние, то, что французы называют charme-ом <шармом>, у него вообще было очень велико, по крайней мере в лучшие его минуты. Это было связано с огромной его культурой и с его редким ораторским талантом. Порою казалось, что он говорит еще лучше, чем пишет. Из года в год, весь день Д.С. Мережковский проводил за напряженной умственной работой, причем думал всю жизнь о «самом главном» (ведь все-таки с самым главным у него, хотя и непонятным для нас образом, должна была связываться и литературная политика, и даже политика вообще). Таких людей мало. Его вечная напряженная умственная работа чувствовалась каждым и придавала редкий духовный аристократизм его облику. С сильными и слабыми своими сторонами, со своими большими заслугами и ошибками, Мережковский принадлежит истории русской земли [АЛДАНОВ-СОЧ (IV)].

Без веры давно, без надежд, без любви,

О, странно веселые думы мои!

Во мраке и сырости старых садов —

Унылая яркость последних цветов[98].

Под «ошибками» Алданов, несомненно, в первую очередь, имел в виду общественно-политическую активность Мережковского в эмиграции. Выдвинув тезис, что «русский вопрос – это всемирный вопрос и спасение России от большевизма – основная задача и смысл западной цивилизации», Мережковский пытался, пользуясь своей европейской известностью, донести его до сознания руководителей тоталитарных режимов – Муссолини, Франко и Гитлера. Он сумел, в конце концов, привлечь к себе. «Великий Дуче» даже нашёл время, чтобы несколько раз встретиться с русским писателем и поговорить с ним о политике, искусстве и литературе. В ходе этих встреч Мережковский убеждал дуче в необходимости начать «священную войну» с Советской Россией.

Христианский социалист Мережковский, являвшийся, отметим, в России активным борцом с антисемитизмом и национал-патриотической ксенофобией, осознавал опасность фашизма как идеологии. Однако он придумал концепцию, что большевизм и национал-социализм при военном столкновении уничтожат друг друга, и, находясь в плену этих иллюзорных представлений, заявил себя сторонником немецкого военного экспансионизма.

Летом 1941 г., вскоре после нападения Германии на СССР, «друзья» привели больного, впавшего в отчаяние из-за нищеты старика-писателя, на немецкое радио в оккупированном Париже. Мережковский перед микрофоном произнес речь «Большевизм и человечество», в которой говорил о «подвиге, взятом на себя Германией в Святом Крестовом походе против большевизма» и назвал Гитлера избранником, призванным спасти мир от власти дьявола. Из-за этой речи, которая мало кем была услышана, Мережковский и Гиппиус были зачислены в разряд «коллаборационистов» и стали персонами нон грата в эмигрантском сообществе. А шесть месяцев спустя, 9 декабря 1941 года Дмитрий Мережковский, отнюдь не обласканный нацистами, скончался в Париже.

Алданов, у которого от рук нацистов погибли близкие и который по этой причине особенно чувствительно относился к обвинениям тех или иных лиц из числа его знакомых в сотрудничестве с нацистами, тем не менее, ни разу не бросил камень в Мережковского. Напротив, после войны он, пусть и в достаточно уклончивой форме, старался как-то обелить его имя[99]. Это явствует, в частности, из его письма к Георгию Адамовичу от 16 апреля 1946 года:

Вы, как и Бунин, и Сирин, находите, что я переоцениваю Мережковского. Думаю, что с Вами это у меня больше спор о словах. Может быть, «большой» слишком сильное слово («великих» писателей, по-моему, после Толстого и Пруста в мире вообще не было и нет, да и насчет Пруста еще «можно спорить»), но «Толстой и Достоевский» – вещь замечательная, и в самом Мережковском, как Вы, впрочем, признаете, были черты необыкновенные. Помню, когда-то в разговоре со мной в Петербурге это признал М. Горький. Как самоучка, и самоучка немногому научившийся, он особенно ценил познания и культуру Мережковского. Повторяю, с Вами мы едва ли очень тут расходимся […НЕ-СКРЫВ-МНЕНИЯ. С. 299].

Мережковский, несомненно, оказал определенное мировоззренческое влияние на Алданова, но, судя по его высказываниям в письме к А.В. Амфитеаторову от 28 декабря 1927 года, отнюдь не как беллетрист:

Не обмолвка ли Ваши слова о влиянии на меня Д.С. Мережковского?[100] Мы с ним в самых добрых отношениях, и как критика я его очень ценю – особенно первый том «Толстого и Достоевского». Но как романист (если он романист) он мне более чем чужд – я просто не переношу его романов. Он ведь и не пытается сделать своих героев похожими на живых людей. А в этом, по-моему, все. Мережковский играет в схемы и в идеологические куколки. Мне всегда казалось, что его беллетристика – сплошное недоразумение. Я это когда-то и писал, но Вам говорю свое откровенное мнение, разумеется, в конфиденциальном порядке. С историей Дмитрий Сергеевич, по-моему, церемонится тоже много меньше, чем полагается историческому романисту. Не приписывайте, пожалуйста, этих моих слов обиде или излишнему самолюбию. Влияний я испытал немало, но этого не было ни в какой мере [ПАР-ФИЛ-РУС- ЕВ. С. 543].

В историко-литератуном плане представляет интерес точка зрения – см. [ЗОЛОТОНОСОВ], согласно которой Алданов в романе «Пещера» (1931 г.) явно использует сценарий суицида, а также цитирует по-французски некоторые детали из некролога, помещенного в парижских газетах после гибели брата Дмитрия Мережковского – Константина Сергееевича, покончившего с собою 9 января 1921 г. в гостиничном номере «Hotel des Families» в Женеве.

Константин Сергеевич Мережковский – крупный биолог конца XIX – начала XX века – «другой Мережковский». Самый любопытный и колоритный русский извращенец XIX–XX веков, самая яркая и цельная личность Серебряного века, «русский маркиз де Сад», как его с полным основанием именовали шокированные современники, антисемит и «союзник» (имеется в виду Союз русского народа) прожил жизнь полную противоречий, высказал идеи, которые не были приняты его современниками и забыты на 100 лет, и только в последние десятилетия его идеи возрождены. Как философ, он тонко ощутил развитие основной темы века XX – темы воли к власти. Он был человеком прорыва: и в науке, и в философии, и в морали. Однако его не пустили в историю философии, культуры и науки, глухим молчанием окружили его роман «Рай земной», и эпохальное научное открытие, содержащееся в работе 1909 г. «Теория двух плазм». В успехе ему было отказано – так политические противники свели с ним счёты, а благонамеренные не дали образоваться научной репутации [ЗОЛОТОНОСОВ. С. 626–628].

Доброе, злое, ничтожное, славное, —

Может быть, это всё пустяки,

А самое главное, самое главное,

То, что страшней даже смертной тоски, —

Грубость духа, грубость материи,

Грубость жизни, любви – всего;

Грубость зверихи родной, Эсэсэрии, —

Грубость, дикость – и в них торжество.

Может быть, всё разрешится, развяжется?

Господи, воли не знаю Твоей,

Где же судить мне? А все-таки кажется,

Можно бы мир создать понежней![101]

В статье «Мои встречи с Алдановым» Георгий Адамович, говоря о коллективных беседах русских литераторов эпохи «Серебряного века» отмечает, что их разговоры почти всегда кончались Толстым и Достоевским – как, вероятно, будут на них и ими кончаться русские разговоры еще долго, лет сто, если не больше. Это завещанный нам, всей русской судьбой очерченный нам круг, из которого не выйдешь [АДАМОВИЧ (I)].

Не вызывает сомнений, что и Алданов с Горькими говорили на эти темы. Естественно, что речь заходила и о сравнительных оценках, в современных терминах – о рейтинге, месте на оценочной литературной шкале: «Кто «больше»?» Оба они, хотя и каждый по-своему, декларативно не любили Достоевского и боготворили Льва Толстого.

Алданову, впрочем, малейшее сомнение насчет того, кто «больше», представлялось нелепостью и даже кощунством, хотя о Достоевском он говорил если и с холодком, то без бунинского, с каждым годом усиливавшегося пренебрежения. Кстати, когда-то в присутствии Бунина он сказал, по моему очень верно, что великая русская литература началась лицейскими стихами Пушкина и кончилась на «Хаджи-Мурате» [АДАМОВИЧ (I)].

Адамовичу также принадлежит верное и точное замечание о том, что

В разных формах зависимость от Толстого можно обнаружить, при сколько-нибудь пристальном внимании, почти у всех [АДАМОВИЧ (II). С. 393].

Подобного рода точка сегодня является общепринятой: русская литература XX века пошла по стопам Л. Толстого, и, как пишет Иосиф Бродский в статье «Катастрофы в воздухе», в силу этого оказалась оторванной от мирового художественного процесса:

…близость во времени Достоевского и Толстого была самым печальным совпадением в истории русской литературы. Последствия его были таковы, что, вероятно, единственный способ, которым Провидение может защитить себя от обвинений в бесчестной игре с духовным строем великого народа, это сказать, что таким путем оно помешало русским слишком близко подойти к его тайнам. Ибо кто лучше Провидения знает, что кто бы ни следовал за великим писателем, он вынужден начинать именно с того места, где великий предшественник остановился. А Достоевский, вероятно, забрался слишком высоко, и Провидению это не понравилось. Вот оно и послало Толстого – как будто для того, чтобы гарантировать, что у Достоевского в России преемников не будет.

Так и вышло: их не было. <…> русская проза пошла за Толстым, с радостью избавив себя от восхождения на духовные высоты Достоевского. Она пошла вниз по извилистой истоптанной тропе миметического письма и через несколько ступеней – через Чехова, Короленко, Куприна, Бунина, Горького, Леонида Андреева, Гладкова – скатилась в яму социалистического реализма. Толстовская гора отбрасывала длинную тень, и чтобы из-под нее выбраться, нужно было либо превзойти Толстого в точности, либо предложить качественно новое языковое содержание [БРОДСКИЙ. С. 193].

Иосиф Бродский «зрит в корень», ибо начавшаяся в «Серебряном веке» борьба вокруг литературного метода Достоевского шла именно по лини раздела модернизм – критический реализм. Если Мережковский и другие символисты превозносили Достоевского, то Горький, Бунин и все писатели-бытовики недолюбливали его как художника, хотя на сей счет предпочитали помалкивать. В этом отношении Горький был, пожалуй, первой литературной знаменитостью, посмевшей в начале ХХ в. замахнуться на одну из «священных коров» русской литературы, классика и властителя умов русской интеллигенции Федора Михайловича Достоевского. Сделал он это со свойственной ему полемической страстностью и дидактичностью в двух статьях от 1913 г.: «О Карамазовщине» и «Еще раз о Карамазовщине» [102], написанных по поводу готовившейся тогда Московским Художественным театром инсценировки романа Ф.М. Достоевского «Бесы» под названием «Николай Ставрогин». Статьи эти вызвали большой общественный резонанс. Горький по существу обвинил прогрессивную русскую интеллигенцию в лицемерии. Ибо, признавая, что

…Достоевский и реакционер; хотя он является одним из основоположников «зоологического национализма», который ныне душит нас; хотя он – хулитель Грановского, Белинского и враг вообще «Запада», трудами и духом которого мы живем по сей день; хотя он – ярый шовинист, антисемит, проповедник терпения и покорности, – господа литераторы, тем не менее, ставят его имя вне критики, полагая, что его художественный талант так велик, что покрывает все его прегрешения против справедливости, выработанной лучшими вождями человечества с таким мучительным трудом. И посему общество лишается права протеста против тенденций Достоевского…

Горький выступил не против Достоевского-художника, а против возведения вскрытую и гениально описанную им «темную область эмоций и чувств, да еще особенных, “карамазовских”, злорадно подчеркнутых и сгущенных» в ранг определяющих «признаков и свойств национального русского характера»:

Неоспоримо и несомненно: Достоевский – гений, но это злой гений наш. Он изумительно глубоко почувствовал, понял и с наслаждением изобразил две болезни, воспитанные в русском человеке его уродливой историей, тяжкой и обидной жизнью: садическую жестокость во всем разочарованного нигилиста и – противоположность ее – мазохизм существа забитого, запуганного, способного наслаждаться своим страданием, не без злорадства однако рисуясь им пред всеми и пред самим собою. Был нещадно бит, чем и хвастается.

<…>

Достоевский – сам великий мучитель и человек больной совести – любил писать именно эту темную, спутанную, противную душу. Но все мы хорошо чувствуем, что Федор Карамазов, «человек из подполья», Фома Опискин, Петр Верховенский, Свидригайлов – еще не всё, что нажито нами, ведь в нас горит не одно звериное и жульническое! Достоевский же видел только эти черты, а желая изобразить нечто иное, показывал нам «Идиота» или Алешу Карамазова, превращая садизм – в мазохизм, карамазовщину – в каратаевщину. Платон Каратаев, как и Федор Карамазов, живые, по сей день живущие вокруг нас люди; но возможно ли существование народа, который делится на анархистов- сладострастников и на полумертвых фаталистов?

Очевидно, что не эти два характера создали, и хотя медленно, а все-таки развивают культуру России [ГОРЬКИЙ. Т. 24].

Здесь следует не упускать из виду, что Горький, выступая с критикой Достоевского в целом, не о «нездоровых нервах общества»[103] пекся, а, старался помешать готовившейся тогда Московским Художественным театром инсценировки романа Ф.М. Достоевского «Бесы» под названием «Николай Ставрогин».

<…>

Большевистская печать оценила статью М. Горького как выступление большой политической значимости. Газета «За правду» (одно из названий газеты «Правда») 4 октября 1913 года в статье М.С. Ольминского «Поход против М. Горького» так определила сущность полемики: «…на вопросе о Достоевском столкнулись два мира. Пролетарский мир, в лице М. Горького, выступил против соглашения с реакцией, против антисемитизма, против неблагородства человеческой души. И против него – другой мир, готовый обниматься и с реакцией и с антисемитизмом, готовый продать своё «благородство души» первому, кто пожелает выступить покупателем [ГОРЬКИЙ (II)].

За фасадом полемики крылось очевидное нежелание «буревестника Революции» и его товарищей по партии, чтобы широкая публика видела на сцене бесчестно-бесовские образы русских революционеров. В отличие от Достоевского, Горький прославлял революционеров, делая в своих произведениях заявления типа:

Он, конечно, революционер, как все честные люди в России…[104]

Свое отношение к «жестокому таланту»[105] Достоевского Алданов впервые высказал в 1918 г. в публицистическом эссе «Армагеддон», где «великого писателя земли русской» он называет «черным бриллиантом» русской литературы. Впоследствии, как и у Горького, его восприятие идей, образов и стилистики Достоевского будет носить двойственный характер: от категорического осуждения, до восхищения и даже своего рода подражания. Созданный Алдановым портретный образ Достоевского в романе «Истоки», использование ряда его художественных приемов, а главное – постоянная полемика с его идеями и персонажами, делает Достоевского-мыслителя одним из оппонентов № 1 в алдановском постреволюционном философском дискурсе. В одном из последних своих произведений «Ночь в терминале» (1948 г.) Алданов, как бы аппелируя к трагическому опыту только что закончившейся Второй мировой войны, жестко отвергает одну из концептуальных идей Достоевского – «Об очищении страданием»:

Нет, нет, человек лучше, гораздо лучше своей подмоченной репутации. Он только очень слаб и очень несчастен. Ну что «очищение страданием», зачем «очищение страданием»? Дайте бедным людям возможность немного очиститься счастьем, и вы увидите, как они будут хороши. Нет, философия Достоевского, при всей ее беспредельной глубине, покоится на серьезной психологической ошибке. Вдобавок его мысль была довольно безнравственна: если страдание очищает людей, то какой-нибудь Гитлер был благодетелем человечества [АЛДАНОВ (ХVIII). С. 22].

В своем труде «Л. Толстой и Достоевский» Дмитрий Мережковский, противопоставляя этих гениев русской литературы друг другу, тактично избегает оценивать их место в русской культуре по принципу «выше» – «ниже», хотя, будучи христианским мыслителем, несомненно, ставит на первое место в негласной, прочитывающейся из подтекста, табели о рангах своего кумира Достоевского.

Алданов куда более прямолинеен и категоричен: для него, как это отметил Георгий Адамович, и очевидным и безусловным представляется, что на верхах русской литературы Толстой – он один <…>, и если когда-либо появлялся пророк среди русских писателей, то это опять-таки был Толстой, а не Достоевский.

По свидетельству того же Георгия Адамовича, с которым Марк Александрович особенно сблизился после Второй мировой войны, Алданов «произносил эти два слова “Лев Николаевич” почти так, как люди верующие говорят “Господь Бог”». В оценке того или иного литературного произведения он часто ссылался на его мнение. Вот, например, такой эпизод из статьи «Мои встречи с Алдановым»:

с необычным для себя волнением <Алданов> заговорил о последней главе «Онегина», которую, очевидно, дома перечел. «Да, да, изумительно, совершенно изумительно! – повторял он и добавил: – Кажется, и Льву Николаевичу это очень нравилось». Не знаю, на чем была основана его ссылка на Толстого – ни в одной известной мне книге такого указания нет, – но само по себе его обращение к Толстому за поддержкой своего восхищения было характерно [АДАМОВИЧ (I). С. 112].

Толстой являлся не только «собеседником», но также и главным интеллектуальным оппонентом Алданова: в своих размышлениях он постоянно, то отталкивается от него, то возвращается к нему. Такое отношение к Толстому зародилось у писателя, по-видимому, еще в юношеские годы. Само вступление Алданова на стезю литературы началось с публикации его размышлений о Льве Толстом, которые составили первую книгу М. Алданова «Толстой и Роллан».

Дореволюционная петроградская жизнь молодого Марка Ландау была до предела насыщена научно-практической деятельностью и интенсивными контактами в среде столичных политиков и интеллектуалов. По-видимому, он не прочь был реализовать себя на общественно-политическом поприще и в то же время стремился попасть в «большую литературу», которая в глазах русской интеллигенции того времени имела что-то вроде харизмы. Александр Бахрах в статье «Вспоминая Алданова» пишет:

в свободное от химических изысканий и нараставших светских или общественных обязательств время Алданов умудрялся еще работать над большим исследованием о «Толстом и Роллане». <…> … в те далекие дни, особенно в России, Ромен Роллан почитался неким «властителем дум», а о томиках его «Жан-Кристофа» говорилось, как о чем-то эпохальном.

Алданов успел выпустить только довольно увесистый первый том своего первого большого литературного труда, посвященный только одному Толстому. Второй остался в рукописи и, конечно, безвозвратно погиб. Но, как-никак, эта книга была довольно блестящим преддверием для входа в литературу [БАХРАХ (I)].

Сам Алданов, обращаясь в 1930-х гг. к истокам своей литературной карьеры, четко определял момент, с которого она началась:

Мое первое литературное произведение – книга о Толстом [СУРАЖСКИЙ. С.3].

Книга «Толстой и Роллан», увидевшая свет в 1915 г. [АЛДАНОВЪ М.А], не относится к разряду «художественной литературы». По жанру ее можно отнести к «философской публицистике». В этой книге анализ творчества «великого Льва» ведется «через обращение к коренным вопросам бытия и мышления», в сочетании с анализом «актуальных социально-политических проблем современности» [КУЗНЕЦОВА Е.В.]. Здесь Алданов сформулировал свои основные идеи, касающиеся как личности Льва Толстого, так и его произведений. Одновременно он означил и главные направления своего историософского дискурса с Толстым, который впоследствии он развивал в исторических романах. В первом литературно-критическом эссе Алданова, несомненно, была задействована вся толстововедческая база данных, накопившихся к середине 1910-х гг. При этом Алдановым учитывался и тот факт, что:

Современники Льва Толстого, научные труды которых вышли в свет до 1917 года[106], большей частью уделяли внимание его религиозно-философским взглядам, а не собственно публицистическим произведениям. Зачастую многие исследователи считали Толстого сильным писателем, но слабым мыслителем, указывая на свойственные ему противоречия в системе религиозного мировоззрения [КУЛТЫШЕВА][107].

По мнению Д.П. Святополка-Мирского «Толстой и Роллан» в этом отношении являет собой пример глубокого осмысления ее автором критического опыта его предшественников, из которых более других на Алданова повлиял, конечно же, Д.С. Мережковский. В «самом значительном произведении Мережковского “Л. Толстой и Достоевский”, – писал он, – «была дана интерпретация личности обоих писателей, долгое время господствовавшая в русской критике и заимствованная в немецкой» – см. [СВЯТОПОЛК-МИРСКИЙ].

В начале 1900-х гг. появление книги Мережковского вызвало бурную полемику в русской печати. Критика отмечала мастерство Мережковского, вложившего «много труда в свою книгу», обнаружившего «недюжинную эрудицию», сумевшего «рядом тщательных тонких наблюдений ввести читателя в самый процесс художественного творчества» и представить «прямо замечательные страницы», посвященные «характеристике художественных приемов» Толстого и Достоевского.

Вместе с тем такой яркий мыслитель, как Лев Шестов, например, признавая, что «идеи г. Мережковского хорошие, благородные, возвышенные идеи – не хуже, может быть, лучше других идей, обращающихся ныне в обществе», ставил, однако, под сомнение саму идею книги, имевшей, по его словам, «только формальное, литературное значение»:

Вся огромная книга целиком посвящена доказательству той «философской» идеи, что в мире существует некое единство; что на нас и на ближайшие к нам поколения возложена задача отыскать новую религию, что с задачей этой близкое будущее справится, а затем – наступит конец мира… Эти идеи книги Шестов находил ненужными [ШЕСТОВ]. По словам Н. Бердяева, через Достоевского и Толстого открывает Мережковский конец великой русской литературы, ее неизбежный переход к новому религиозному откровению и новому религиозному действию. И открытый им конец литературы он почувствовал, как наступающий конец мира, как апокалипсис всемирной истории [БЕРДЯЕВ (III). С. 127].

Неприятие у многих критиков вызвали главы, посвященные Л. Толстому. Так, например, по словам Б. Эйхенбаума, Мережковский

«только несправедлив» к Л. Толстому, а иному может показаться, что он любит и ненавидит «до конца». Мережковский… выдумывает, огонь стыда признает, а о стыдливости молчит», оставаясь «заносчивым и лицемерным в самом своем покаянии [ЭЙХЕНБАУМ].

Впоследствии Петр Струве «основную ошибку» Мережковского видел в том, что им

спор ведется сразу в двух плоскостях: в плоскости конечных философских вопросов и в плоскости текущей политики. Большинству читателей Мережковского доступна и интересна только вторая плоскость[108].

Несомненно, что в первую очередь:

В своем дебютном произведении Алданов учитывает опыт Мережковского, <…> влияние Мережковского прослеживается в «Толстой и Роллан» и на содержательном уровне, и на уровне поэтики. <…> Свойственная <Мережковскому как> писателю-символисту поэтика двойничества, т.е. разложение явлений действительности на антитетичные пары и поиск синтеза противоположностей, оказалась актуальной для Алданова, конструировавшего образ Толстого по тому же принципу. <…>

<Он> заимствовал у Мережковского представление о Толстом как одновременно эллине (художнике) и иудее (мыслителе), <и эта> антитеза входит, таким образом, в структуру образа Толстого в «Толстой и Роллан».

<…>

«Эллин, перешедший в иудейство, или иудей, проживший долгий век эллином, влюбленный в жизнь мизантроп, рационалист, отдавший столько сил критике нечистого разума, гений, рожденный, чтобы быть злым, и ставший нечеловечески добрым».

В такой внутренней противоречивости и заключается, по Алданову, загадка Толстого. Его образ, построенный на антитезах, явно повторяет характерные схемы Мережковского. Достаточно вспомнить, что одна из глав в «Л. Толстой и Достоевский» посвящена раздвоению у Толстого, да и вся книга в целом проникнута идеей двойственности, которую автор рассматривает применительно к Толстому и Достоевскому.

<Согласно Мережковскому>: «Л. Толстой сознает, во что он верит или не верит как мыслитель, – по сравнению с тем, что он “знает бессознательно” как вещий тайновидец плоти», и приходит к выводу, что «в Л. Толстом живут и всегда жили два не только отдельные, но иногда и совершенно друг другу противоположные, враждебные существа».

… внутреннее толстовское столкновение язычества и христианства, отмеченное Мережковским, оказалось важным и для Алданова. Именно этот внутренний конфликт, по мнению Алданова, не позволил Толстому закончить «Хаджи-Мурата», где нравы горцев, их правосудие изображены не идеализированно, противоречат толстовству, и, тем не менее, «яснополянский моралист забыл свою проповедь, отдавшись чарам поэзии Кавказа».

<…>

У Алданова Толстой, <также, как и Мережковского>, неоднократно уподобляется Ницше: так,

<например>, он замечает, что и Толстой, и Роллан «оба – воплощенная искренность, и каждый мог бы, подобно Ницше, назвать себя ego ipssisimus[109]».

<…>

<Используя> антитетические пары мыслитель – художник, рационалист – иррационалист, ученый – противник науки, религиозный проповедник – атеист, <…> Алданов деконструирует целостный толстовский образ <…>. Так, в области мышления Толстой представлен как иррационалист, сознательно избегающий внелогичного, стремящийся упорядочить иррациональное с помощью догмы: «ни один другой мыслитель не был так глубоко, как Толстой, убежден, что в огромном здании жизни под мысль отведена лишь одна небольшая комната, что жизнь не укладывается целиком ни в какие логические и моральные догмы, что она полна явлений, недоступных пониманию человека, стало быть, не имеющих вовсе смысла, – если отречься от банальных, ничего не значащих фраз старой богословской метафизики. И вместе с тем никто другой в современной философии не приложил столько усилий, чтобы подчинить жизнь логике, чтобы заслонить внелогичное от себя и от других, чтобы втиснуть бытие человека в рамки простейших прописных начал» – утверждает Алданов, называя при этом толстовство «крайней ступенью рационализма».

…такой же рационалистический подход Алданов предлагает в своем философском трактате <«Ульмская ночь»>, где борьба со случаем в истории (проявлением иррациональности) объявляется возможной благодаря сознательному выбору идеи Красоты – Добра <Kaloskagathos – М.У.> как аксиомы (т.е. рациональному подходу, который игнорирует примат иррационального в истории, существует вопреки ему). Единственная разница между философией Толстого в представлении Алданова и собственной алдановской философией заключается в том, что в толстовстве иррациональное начало представляет смерть, в то время как в алдановской системе ее субститутом становится случай. Это объясняет, почему в алдановских романах танатологическая проблематика тесно взаимосвязана с проблемой случая в истории.

<…>

С точки зрения «коренного дуализма» Алданов рассматривает и проблему науки в толстовской системе ценностей, утверждая, что внутренний конфликт обусловил толстовскую критику научного познания: «Наука означает для Толстого строй мысли, страдающий неизлечимой слепотой. Он ведь игнорирует внелогичное или просто его не замечает. <…> все творчество Толстого, не только догматическое, но и художественное (и второе гораздо больше, чем первое) заключает в себе скрытый вызов науке». При этом, по Алданову, Толстой «на внелогичное дает рационалистические ответы, которые ничуть не более ценны, чем великолепное молчание науки».

Примечательно, что проблема гносеологии, вопрос об интеллигибельном и сенсибельном познании ставятся и в книге Мережковского: «…исчерпываются ли наукой все реальные возможности человеческого существа? Наука опять отвечает: “не знаю”. Но ведь именно с этих-то “не знаю” и начинается ужас вообще всех “явлений”, – и чем глубже эти ”не знаю” <…>, тем неотразимее религиозный ужас. Мы надеялись, что все тени вненаучного исчезнут при свете науки; они, однако, не только не думают исчезать, а напротив, чем ярче свет – тем становятся все чернее, точнее, резче, определеннее и таинственнее».

<…>

Алданов в «Толстой и Роллан» также рассматривает принцип двойничества у Толстого, замечая, что два его «символических» персонажа – Каратаев и Нехлюдов – воплощают ту или иную авторскую идею и представляют собой взаимоисключающие противоположности: «Один – сама удовлетворенность, другой – воплощенное искание. Один весь – радость жизни, другой весь – недовольство. Один купается во внелогичном, как сыр в масле, другой хочет весь мир втиснуть в формы логического мышления. Это тоже своего рода Ормуз и Ариман[110], только jenseits des Gut und Böse[111], и любитель абстракций мог бы изобразить всю жизнь Толстого как борьбу этих двух начал». Таким любителем философских абстракций, активно применявшим их в своем художественном и критическом творчестве, был все тот же Мережковский

<…>

Представляется, что толстовская критика научного познания была воспринята Алдановым с оглядкой на Мережковского (замена «вненаучного» на «внелогичное» по существу не вносит ничего концептуально нового в сравнении с автором «Л. Толстого и Достоевского ») [ЛАГАШИНА (I). С. 26–30]. Александр Бахрах, со своей стороны, особо подчеркивает, что:

…Алданов отнюдь не стремился сглаживать толстовские противоречия. Напротив, делая их более рельефными, настаивая на них, выставляя их напоказ, он старался не только их объяснить, но и оправдать. Так, отношение Толстого к науке, особенно к медицине и ее служителям, к которым Алданов применяет тютчевское словцо, что они «Ахиллесы, у которых всюду пятка», было, конечно, ему совершенно чуждо. Будучи химиком, то есть, учёным, он не только по образованию, но скорее по внутреннему призванию был глубоко науке предан и едва ли не поклонялся ей. Тем не менее, Алданов с чувством внутреннего удовлетворения подметил, что иные из интуитивных предвидений Толстого, многое из того, что Толстой высказывал с заостренной полемичностью, в сущности, довольно близко к тому, к чему теперь приходят наиболее выдающиеся учёные нашего времени. Противоположности где-то сходятся [БАХРАХ (II). С. 147].

Итак, алдановская книга не только свидетельство того пиетета, который ее автор испытывал к Толстому, пожалуй, единственному русскому писателю, которого он любил безоговорочно, – но и мировоззренческий дискурс, в певую очередь, конечно, с Мережковским, по стопам которого при анализе практически всех толстовских тем так или иначе идет Алданов. Но если Мережковский-мыслитель считает, что «великий Лев» – «вредный» для истинно русского Духа гений, и уж, конечно, не наше все, то для Алданова Лев Толстой олицетворяет собой квинтэссенцию русской духовности. При всем этом и тема «фатализма» у Толстого, и рассуждения об «одержимости» писателя демоном иронии, и анализ толстовской танатологической проблематики у Мережковского и Алданова во вмногом совпадают. Обо всем этом очень убедительно писал Бахрах:

… одну из ведущих идей Толстого – исторический фатализм, Алданов в своей книге всячески старается обосновать, как бы сам себе противореча, потому что с большой убедительностью подчеркивал роль личности в истории <…>. Но именно это преклонение Алданова даже перед тем, что ему у Толстого было скорее чуждо, показательно. Его «детская болезнь» оставила на нем рубцы на всю жизнь, несмотря на то, что его творчество пошло по совсем другому пути, и Толстой, можно думать, отшатнулся бы от алдановского скепсиса. Если ближе присмотреться к этой первой книге Алданова, то можно заметить, что уже в его молодые годы, пожалуй, его сильнее всего взволновала повторяемость у Толстого темы смерти. Толстовская тяга к ее описанию была, собственно, непреходящей, и Алданов вкратце как бы систематизировал эти описания. В этом перечислении смерти от чахотки, от сердечного удара, от родов, от ушиба чередуются со смертями в рукопашной схватке, в сражении, затем идут линчевания, расстрелы и виселицы, казни, убийства и самоубийства. Мало того, как отмечает Алданов, Толстой с не меньшей трагичностью, вызываемой тем, что большинство толстовских героев умирало в физических страданиях и без нравственного примирения, готов был описывать и смерть лошади, дерева, цветка. Зная Алданова, мне кажется, что эта черточка толстовского творчества, детали иных толстовских «концовок» как-то особенно действовали на него, врезались в его сознание, влияли на его мироощущение. Мне представляется, что и его едва ли не с отроческих лет преследовала мысль о смерти. Не уверен, следует ли называть это чувство «страхом смерти», но, во всяком случае оно очень глубоко в нем засело, и недаром и его произведения так насыщены описаниями смертей, не брезгающими иной раз – что для Алданова довольно неожиданно – унижающими реалистическими, а то и физиологическими подробностями. Всех такого рода описаний не перечислить, но достаточно вспомнить его описание смерти Байрона или Александра II-го или мучительное угасание от рака одного из сановников александровского царствования или еще – самые из них жуткие – описания смерти Бальзака или Ленина и, наконец, самоубийство вымышленного общественного деятеля предреволюционной эпохи и его супруги.

<…> Тема смерти подлинно владела Алдановым, но он не любил говорить об этом вслух, как, например, с неизменным содроганием был на это способен Бунин. Алданов свою тревогу держал как бы про себя, но она невольно проступала между строчек в его книгах и иной раз – может быть, помимо его желания – в разговоре. Не только потому, что он был усердным читателем Паскаля, но и сам интуитивно сознавал, что «наши близкие нам не помогут и умрем мы в одиночестве», и с этим в каком-то смысле для него вещим постулатом он едва ли когда-нибудь примирился. Мне кажется, что не будет ошибкой утверждать, что образ Ивана Ильича неизменно витал перед Алдановым, а рядом с ним – где-то в отдалении, на втором плане – образ Хаджи-Мурата. Едва ли он сам сознавал, кто из них ему «понятнее» и в чем-то созвучнее. Алданов так и не разгадал толстовской «загадки», как совместить слова, что умереть мирно можно только найдя Бога, с неким авторским восхищением перед «дикарством» Ходжи-Мурата. Ведь в своем дневнике Толстой подчеркнул, что главное в его повести было «выразить обман веры», добавляя: «как хорош был бы Хаджи-Мурат, если бы не этот обман». Но, приводя эту цитату, Алданов тут же отмечал, что «если отвлечься от обрядовой стороны жизни, то Хаджи-Мурат, конечно, не имел никакой религии, но как куст татарника отстаивал свою жизнь до последнего вздоха».

<…>

Воспитанный в рационалистической традиции он, конечно, отлично понимал ничтожество всего, что было «понятно», но едва ли он соглашался поверить в величие «непонятного». Ему несомненно было ближе то, что было выражено Гойей в одной из самых страшных из его «фантазий», изображающей искривленную руку, высовывающуюся из под камня пустынной могилы и подписанную одним словом «Кас1а» – «Ничто». Кстати, об этом офорте Алданов вскользь упомянул в своей книге о Толстом. Отсюда, думается, и шел его страх, его скепсис, та его горечь, которую он – не всегда успешно – пытался утаивать [БАХРАХ (II). С. 149–152].

Например, в письме к Буниным от 10 сентября 1933 года Алданов со свойственной ему иронией признается:

Всем рассказываю о своей новой черте: любви к смерти. Это главное несчастье: и жизнь надоела и утомила до последнего, кажется, предела, – и умирать тоже нет охоты [ГРИН (I). С. 285).

Думы о смерти каким-то образом сочетались в нем с отсутствием способности к вере, как внутреннему озарению, сопереживанию и диалогу с Творцом. Это тоже мучило его в духовном плане, о чем он признавался в письме к Вере Николаевне Буниной от 28 сентября 1931 года:

Очень Вам завидую, что Вы верующая. Я все больше научные и философские книги читаю [ГРИН (I). С. 280].

Олеся Лагашина также подтверждает: тема «смерти» – одна из самых важных у Алданова и в книге «Толстой и Роллан», и в «Загадке Толстого». Впоследствии она находит особое отражение в его романах. Само:

Обращение Толстого к религии Алданов вслед за Мережковским рассматривает как обусловленное страхом смерти. На бессилии человека перед лицом смерти и строится, по его мнению, вся толстовская догматическая система, включая его доказательство бесполезности науки и искусства. При этом в основе алдановской «разгадки» танатологического страха Толстого лежит высказывание Паскаля о пугающем вечном молчании бесконечных пространств, перед которым «любое человеческое построение рассыпается как карточный домик, и само толстовство в первую очередь».

<…>

Алданов в «Толстой и Роллан» приводит целую классификацию смертей у Толстого, <а также> подвергает анализу «Смерть Ивана Ильича» с точки зрения ее философских подтекстов. <По его мнению>:

«В “Смерти Ивана Ильича” Толстой как философ долго идет по стопам Паскаля (перед которым он всегда преклонялся), но расстается с ним в самый важный момент. Образ, которым глубоко проникся Толстой: “Мы все приговорены к смерти, и наша казнь только отсрочена” – был заимствован Амиелем у Паскаля. Да и вся повесть Ивана Ильича, вплоть до момента его раскаяния, это гениальное запугивание смертью, отдает Паскалем за версту».

<…>

Неспособность «культурных людей» к настоящему религиозному прозрению, по всей вероятности, мучила и самого Толстого, чей демонстративный отказ признать достижения культуры за ценность вызвал едва ли не больше споров, чем (анти)историзм «Войны и мира» и крестовый поход Толстого против государственности. Та же неспособность к религиозному самоутешению была свойственна и Алданову, однако из оппозиции «религия – культура» он, в отличие от Толстого, отдает явное предпочтение второму члену [ЛАГАШИНА (I). С. 33, 34].

У Алданова и Мережковского имеет место практически одинаковый подход к критике концепции фатализма – закономерной предопределенности в историософской модели Толстого. Однако, если в истолковании «толстовского фатализма» Мережковский лишь признает необходимость принимать в расчет и роль случайности, то Алданов предлагает рассматривать исторический процесс как бесконечную череду случайностей, которые не поддаются ни систематизации, ни прогнозированию. При этом, если в толстовстве иррациональное начало представляет смерть, то <…> в алдановской системе ее субститутом становится случай. Это объясняет, почему в алдановских романах танатологическая проблематика тесно взаимосвязана с проблемой случая в истории [ЛАГАШИНА (I). С. 30].

Концепция о доминировании «случая в истории», в книге «Толстой и Роллан» еще только заявленная Алдановым, впоследствии будет развита им в мировоззренческую систему.

Обладая редким «чувством истории», Алданов в исследовании событий прошлого не отвергает принципа причинности, а, вслед за французским математиком Курно[112], вместо единой цепи причин и следствий предлагает видеть в истории бесконечное множество таких цепей. В каждой отдельно взятой последующее звено зависит от предыдущего, однако скрещение цепей случайно, поэтому история – царство слепого случая[113]. Таким образом, историософия Алданова представляет собой синтез детерминизма и случайности, хотя, отталкиваясь от господствующей концепции исторического детерминизма предшествующего столетия, писатель делает акцент именно на роли Случая. Алдановское понимание Истории и роли Случая в ней объясняет едкий скептицизм автора по отношению к «великим личностям» [ТРУБЕЦКОВА С. 62].

Хотя в целом влияние Мережковского прослеживается в «Толстом и Роллане», как на содержательном уровне, так и на уровне поэтики, у Алданова вместе с этим имеются и глубокие расхождения с Мережковским. Это касается такого важного для Мережковского вопроса, как «отпадение» Толстого от православия и, отчасти, даже от Христа. В книге «Л. Тостой и Достоевский» Мережковский, воцерковленный православный экзегет, наряду с высокой оценкой толстовского художественного творчества позволяет себе резкие выпады против его религиозного учения. Такого рода полемические высказывания по сути своей едва ли могли вызывать гневный протест Алданова – он был человек не религиозный, скорее даже атеист, чем агностик, и по этой причине избегал столь модных среди русских мыслителей (Мережковский, Бердяев, Шестов и др.) христологических и религиоведческих дискурсов. О нерелигиозности Алданова, в частности, свидетельствует такой вот фрагмент из его письма к Бунину от 16 марта 1932 года:

Два дня пролежал больной, с горя открыл Св. Писание на псалмах Давида, и очень скоро закрыл. <…> А вот после этого открыл “Анну Каренину” и, хоть знаю наизусть, дух захватило (последние сцены)… Вот она настоящая книга жизни!… [ГРИН. С. 283].

Гораздо позднее, в середине 1950-х гг. Алданов в письме к В.А. Маклакову прямо писал:

…я человек неверующий (или верующий по-своему). Говорю «к несчастью» по понятной причине: настоящая (но именно настоящая, – простая, бесхитростная) вера очень облегчает и жизнь, и подготовку к смерти, ее ожидание. Необычайно облегчает. Однако я не вижу, как такая вера может быть у человека, занимающегося практической политикой <…>. Скажу больше: я не очень вижу, как такая политика может совмещаться и с идеализмом вообще (ведь вера одна из его разновидностей). Да, в общем, в глубине, в редкие минуты, в том, что раз навсегда берется человеком за общие скобки и к чему он в дальнейшем почти не возвращается, практический политик типа, скажем, Франклина Рузвельта может быть и идеалистом, и верующим человеком даже в тесном смысле этого слова. Но практическая политика состоит из весьма не-идеалистических элементов, она так проникнута спортом, компромиссами, интригами, закулисными ходами, так исходит из честолюбия, тщеславия, зависти и спортивных инстинктов, что идеализм и в особенности подлинная вера остаются где-то за версту, – притом за версту не «в глубину», а просто в сторону: с этим в политике обычно нечего делать [МАКЛАКОВ. С. 183].

Однако высказывания Мережковского о религиозных взглядах Толстого: «были абсолютно неприемлемы» для Алданова по форме. Так, Мережковский пишет, например:

«Л. Толстой, по своему обыкновению, чтобы соединить оба предела, оскопляет, притупляет их религиозные, слишком для него острые жала. Того и другого берет понемножку: немножко робкого буддийского “неделания”, вместо слишком смелой евангельской беспечности; немножко практической англосаксонской дарвиновской борьбы вместо слишком грозного ветхозаветного “в поте лица твоего ешь хлеб твой”, – и получается благоразумная обеспеченность, всеобщая сытость, вроде той, о которой мечтают социал-демократы; получается самая современная, прогрессивная, протестантская, вегетарианская, тепленькая и жиденькая смесь, Ветхий Завет, разбавленный Новым, то есть опять-таки нечто “средне – высшее ”, серединка на половинку, ни то ни се, ни рыба, ни мясо, вчерашнее подогретое блюдо».

Для Мережковского толстовство – очевидный пример неудачного синтеза противоположностей. – здесь и ниже [ЛАГАШИНА (I). С. 35; 3, 37; 40–55].

Однако основная «линия разлома» во взглядах на Толстого проходит у Мережковского и Алданова по сугубо литературному полю. Для символиста Мережковского закономерным является «слишком любить Достоевского и недостаточно – Толстого».

С точки зрения обстоятельств литературной борьбы в эпоху «Серебряного века» книга «Толстой и Роллан» это, несомненно, и полемический выпад, направленный против литературного модернизма в целом. Алданов, сильно принижая литературный талант Достоевского – кумира европейского символизма и экспрессионизма, противопоставляет ему своего кумира – Льва Толстого, который у него является воплощением всего и вся в области писательского мастерства, нераскрытым и неразгаданным гением, эдакой пирамидой Хеопса современной литературы.

Полемика с Мережковским в «Толстой и Роллан» по поводу формальных приемов Толстого <была> призвана утвердить первенство последнего в русской литературе – в то время как Мережковский в своей книге стремится продемонстрировать превосходство Достоевского. Алданов последовательно опровергает доводы предшественника – так, например, опровергается тезис о монологичности толстовской прозы. По Мережковскому, все герои Толстого говорят голосом автора «или в барском, или в мужичьем наряде», в то время как у Достоевского речь каждого героя узнаваема. Алданов выступает на защиту Толстого, приводя сходное толстовское мнение о языке героев Достоевского: «Мало того, что они говорят языком автора, они говорят каким-то натянутым, деланным языком, высказывают мысли самого автора».

Алданов замечает, что мнения Толстого и Мережковского прямо противоположны, и последний явно несправедлив в своей критической оценке:«Психология и язык патологических субъектов, с которыми по преимуществу имел дело Достоевский, в художественном отношении передаются значительно легче, чем психология и язык здоровых людей». Толстой же в изображении типичных, не отличающихся поведенческими (а следовательно – и речевыми) крайностями персонажей остается для него непревзойденным авторитетом.

Внутри данной общественной группы роль художника часто сводится к тому, чтобы не навязывать действующим лицам речей, недоступных им по форме или содержанию, и Толстой видел грех Достоевского в неисполнении этого требования

– констатирует Алданов, в очередной раз обращая названное Мережковским преимущество Достоевского в его недостаток.

Психологизм Толстого неоднократно подвергается критике у Мережковского, однако, сравнивая два противоречащих друг другу отзыва Тургенева и Флобера (первому психология в «Войне и мире» показалась слабой; второй, напротив, выразил по этому поводу свой совершенный восторг), Мережковский посчитал возможным примирить обе точки зрения:

Чем ближе Л. Толстой к телу или к тому, что соединяет тело с духом, – к животно-стихийному, «душевному человеку», – тем вернее и глубже его психология или, точнее, его психофизиология. Но, по мере того, как, покидая эту всегда под ним твердую и плодотворную почву, переносит он свои исследования в область независимой, отвлеченной от тела духовности, сознательности, – не страстей сердца, а страстей ума, <…> психология Толстого становится сомнительной.

«Сомнительная психология» Толстого в представлении Алданова была новым методом в литературе, до высот которого не поднялся даже Стендаль, признанный предшественник Толстого:

Каждое слово «Детства», – писал он, – «было словом человека, власть имеющего», и даже наиболее проницательные из современников с недоумением и непониманием остановились перед новыми методами искусства, открывшимися в творениях молодого писателя.

Примечательно, что, рассуждая о психологизме Толстого, Алданов приводит мнения все тех же Флобера и Тургенева, при этом он полностью солидаризуется с первым, второго же подвергает резкой критике :

Французский писатель оказался проницательнее Тургенева: теперь достаточно ясно, что приемы пушкинского творчества могли создать Онегина, но их не хватило бы ни для Болконского, ни для Иртенева, ни для Нехлюдова. Отнимите от последних «рефлексии» и «вибрации», много ли останется? <…> Толстой первым стал систематически прикладывать лакмусовую бумажку беспощадного анализа к делам, невесомым мыслям и чувствам своих героев. Мягкосердечный Тургенев по природе не выносил этого мучительного метода, который у Толстого нередко переходит почти в инквизиционное – бесстрастное и серьезное – издевательство над собственными его «героями».

Что касается темы сравнения Толстого с Ромена Роллана, которую в последующем издании[114] Алданов полностью из книги исключил, то, по всей видимости:

Именно отсутствие стройного мировоззрения побудило его поставить рядом имена Толстого и Роллана:

«Мысль Толстого и Роллана чрезвычайно трудно отливается в строго определенную форму. Она не мирится ни с какой системой, и в этом факте, быть может, кроется симптом переживаемого нами времени: уж не приходит ли что другое на смену прежним идейным блокам».

Бессистемность и внутренняя противоречивость толстовства были отмечены и в книге Роллана, где автор пишет:

«Я убежден, что, несмотря на уверения Толстого, он все же не мог внутренне примирить два противоборствующих начала: правду художника и правду верующего».

<…>

Замысел [первой] алдановской книги о Толстом целесообразно связывать (помимо всех русских претекстов) с французской биографической традицией, в которой этот жанр приобрел особенную популярность в первой половине ХХ в. Серия

«Жизнь замечательных людей» [115] вне всякого сомнения повлияла на Алданова и в жанровом, и в тематическом отношении. <…> алдановские сборники очерков «Портреты» и «Современники» ведут свою генеалогию от французской биографической традиции, и роллановскую серию «Жизнь замечательных людей» следует считать наиболее близким алдановским предшественником.

С биографической точки зрения важно отметить, что когда Алданов пишет, что:

«художественное освещение революционной эпохи далеко не исчерпано во французской литературе небольшим сравнительно числом романов, отмеченных разной степенью дарования и исторической верности», это, видимо, свидетельствует о том, что уже в это время у Алданова возникает замысел романа из эпохи французской революции, который воплотится в тетралогии «Мыслитель».

Для прояснения генезиса личности Алданова-писателя представляет интерес глава в «Толстом и Роллане», касающаяся формальных приемов русского и французского авторов. Здесь, с позиций классического литературоведения Алдановым намечен подход к созданию нового исторического романа – тема, к которой он неоднократно обращался впоследствии – см., например, «О романе» (1933 г.). Внимание, с каким Алданов исследует здесь формальные приемы исторической романистики, подтверждает высказанное выше предположение, что задолго до эмиграции он серьезно готовился выступить на этом поприще.

Вся книга «Л. Толстой и Достоевский» проникнута идеей двойственности, через призму которой автор рассматривает творчество обоих писателей.

И у Алданова главной составляющей толстовского мифа является опять-таки «раздвоение», выступающее в форме представлений об «адогматическом догматизме» и внутренней противоречивости, <…> согласно которому «все творчество Толстого насквозь проникнуто мыслью, что у самого лучшего человека, кроме изображения мнимого, которое видно окружающим, есть изображение действительное, видное лишь ему самому (да и то не всегда); и автор “Крейцеровой сонаты” был глубоко убежден, что эти изображения никогда не тождественны, а очень часто совершенно не похожи одно на другое».

Таким образом, при сравнении концепций двух авторов с различными, казалось бы, идейными установками налицо явно выступает «единство противоложностей»: принципиальная неоднородность и неоднозначность как особенность модернистского мышления, столь важная для оценки Льва Толстого символистом Мережковским, оказывается определяющей и для алдановского понимания Толстого, причем и творчество Роллана Алданов рассматривает с тех же позиций.

Собственно говоря, сама «Загадка Толстого», к которой, по глубокому убеждению Алданова, ему лично удалось подобрать «ключ», и есть эта самая амбивалентная раздвоенность, постоянная внутренняя противоречивость, характерная для формы мышления.

Анализируя мировоззрение Л. Толстого с позиции историзма, Алданов утверждает, что «величайшим французским мыслителям сам Толстой отводил первое место в мировой литературе». Одним из таких мыслителей, безусловно, является Жан-Жак Руссо, о чем говорит и Роллан в своей книге «Жизнь Толстого» (1911 г.), другим – Паскаль.

На взаимосвязанность мировоззрений двух мыслителей указывают и короткие авторские замечания, и развернутые философские рассуждения, и эпиграф ко второй части «Толстой и Роллан» <…>. Известно, что Паскаль был для Толстого одним из наиболее почитаемых мыслителей: его имя встречается в толстовском «Круге чтения» около 200 раз; Толстой переводил Паскаля, готовил его биографию для публикации в «Круге чтения ». <…> О близости паскалианских воззрений Толстому наиболее красноречиво свидетельствует его признание <…>: «Вот Паскаль умер двести лет тому назад, а я живу с ним одной душой, – что может быть таинственнее этого?.. Вот эта мысль, которая меня переворачивает сегодня, мне так близка, точно моя! Я чувствую, как я в ней сливаюсь душой с Паскалем. Чувствую, что Паскаль жив, не умер, вот он!»

С другой стороны, проводя параллели между Львом Толстым и Руссо в так называемом «исповедальном жанре», демонстрирующем предельную «честность автора с самим собой», Алданов утверждает, что Лев Толстой истиной своей «исповеди» не писал, а книга, которая под этим названием включена в состав его собрания сочинений – это публицистическая история, повествующая о мотивах отпадения писателя от официального православия.

Особенно интересен в «Толстом и Роллане» образ Льва Толстого «как зеркала русской революции», т.е. общественного деятеля, чья проповедь отрицания государства сыграла разрушительную роль в истории России. В этой книге он представлен ярко, а вот в дальнейшем подвергся корректировке. Забегая вперед, отметим, что эта корректировка была следствием борьбы русской эмиграции и Советской России за «своего» Толстого, достигшей кульминации в 1928 г., когда в СССР и русском Зарубежье широко отмечался 100-летний юбилей со дня рождения писателя. Во внутриэмигрантской дискуссии Алданов всячески стремился заретушировать образ Толстого-антигосударственника, христианского анархиста, о котором писал, например, Бердяев в «Философии неравенства». Игнорируя по существу социальную проповедь позднего Толстого, отрицавшего культуру и государство, Алданов концентрирует внимание своего читателя на «докризисном» Толстом времен «Войны и мира», «который никак не мог быть обвинен в разрушительном влиянии на умы русской интеллигенции, спровоцировавшей революцию».

Таковы основные связанные с именем Толстого проблемы, которые поднимает в книге «Толстой и Роллан» Алданов. Последующее переиздание книги в существенно сокращенном виде – «Загадка Толстого», исказило и ее структуру, и представления исследователей о начале творческого пути Алданова – в то время как многие его замечания о французской литературе и сочинениях Ромена Роллана позволяют нам с большой вероятностью установить генезис алдановских приемов и даже целых произведений.

Книга «Толстой и Роллан» важна и для понимания истоков литературного творчества Алданова, поскольку обратившись к беллетристике, он взялся за те темы и жанры, которые столь тщательно прорабатывал в этом своем первом литературном труде. Его знаменитая тетралогия «Мыслитель» стала своего рода сложным синтезом эпизодов эпопеи Толстого и исторических драм Роллана о французской революции, переосмысленных с точки зрения фактической достоверности, и в контексте заявляемой им «философии случая».

Судьба книги «Толстой и Роллан» сложилась незавидно: на литературной сцене ее, в общем и целом, «не заметили», хотя Алданов и утверждал обратное, не без гордости вспоминая, что его «Толстой и Роллан» был весьма благосклонно встречен <…> критикой и, особенно, делавшим «погоду» в этой области покойным Айхенвальдом[116].

Я в глаза никогда не видал Айхенвальда и, поэтому, особенно ценю его отзыв. Книга моя вышла до войны.

Второй том, почти готовый в рукописи, не был сдан в печать. Я в ту пору не имел возможности заниматься литературными делами, да и цензурные условия военного времени крайне затрудняли появление в неурезанном виде книги, посвященной мысли Ромена Роллана. В 1918 году я уехал за границу. Библиотека моя, разумеется, осталась в России и там погибла; погибли с нею и мои рукописи» [СУРАЖСКИЙ. С.3].

Имелась также и одна отрицательная рецензия на эту книгу. Ее написал известный в те годы либеральный публицист и историк русской литературы Василий Чешихин-Ветринский. Однако дискуссии о книге в печати не было и имя «Марк Алданов» тогда на общероссийском уровне не прозвучало. Дмитрий Мережковский тоже не отреагировал на критические наскоки молодого литератора. Да и впоследствии, уже в эмиграции, он предпочел «не заметить» книгу «Загадка Толстого» (1922 г.) – очищенный от тем «Ромен Роллан» и «толстовцы» вариант первого издания.

Ни Горький, ни Иван Бунин, ни кто-либо другой из писателей, близко знавших Льва Толстого, никак не откликнулся на появление «Толстого и Роллана». Из дневниковой записи Веры Муромцевой-Буниной от 12/15 марта 1919 года:

Алданов считает Толстого мизантропом, так же как и Ян. Ян говорил, что до сих пор Толстой не разгадан, не пришло еще время. Алданов расспрашивал о встречах Яна с Толстым. Ян передал их, они были кратки. Сильная любовь Яна к Толстому мешала ему проникнуть в его дом и стать ближе к Толстому [УСТБУН. Т. 1. С. 218].

При этом ни слова о книге Алданова (sic!). По всей видимости, Бунин о ее существовании не знал, иначе, по законам приличия, должен был бы о ней в том или ином контексте упомянуть. Алданов же, по-видимому, из скромности, тоже ничего не сказал о своем первом литературном детище.

Имелась также и одна отрицательная рецензия на эту книгу. Ее написал известный в те годы либеральный публицист и историк русской литературы Василий Чешихин-Ветринский.

Глава 4. Русская революция; «Армагеддон» (1917–1918 гг.)

Настанет год, России чёрный год,

Когда царей корона упадёт;

Забудет чернь к ним прежнюю любовь,

И пища многих будет смерть и кровь;

Когда детей, когда невинных жен

Низвергнутый не защитит закон;

Когда чума от смрадных, мертвых тел

Начнет бродить среди печальных сёл,

Чтобы платком из хижин вызывать,

И станет глад сей бедный край терзать;

И зарево окрасит волны рек:

Михаил Лермонтов

В докладе «О М.А. Алданове», прочитанном 6 июня 1963 года Гайто Газдановым в масонской ложе «Северная Звезда»[117], оратор говорил:

Есть то, что можно назвать загадкой Алданова. Он не верил ни в какие положительные вещи, – ни в прогресс, ни в возможность морального улучшения человека, ни в демократию, ни в так называемый суд истории, ни в торжество добра, ни в христианство, ни в какую религию, ни в существование чего-либо священного, ни в пользу общественной деятельности, ни в литературу, ни в смысл человеческой жизни – ни во что. И он прожил всю жизнь в этом безотрадном мире без иллюзий [СЕРКОВ],

– полагая, что каждый отдельный человек, его судьба отчуждены от истории, текущей параллельно-враждебно ему, и лишь время от времени вторгающейся в его частную жизнь, требуя от человека, чтобы он от нее отказался. Но вовлечение человека в историю – в войну или революцию, ни к чему хорошему не приводит. Оно деструктивно, а то и губительно для его личности.

Такой образ мысли привила Алданову Русская революция 1917 года – время страстных надеж, а после большевистского Октябрьского переворота и Гражданской войны 1917–1920 гг. – отчаяния и тяжкого разочарования.

До Революции, не выказывая активности на политическом поприще, Алданов, несомненно, весь целиком принадлежал русской демократической интеллигенции, тому, что в отчетах Государственных Дум имело общее название «левого сектора». В <Российской империи 1910-х гг.> «левый сектор» составлял девять десятых образованной России [«Короленко» АЛДАНОВСОЧ (IV)].

Опьяненный воздухом Февральской революции, которая провозгласила политические права и свободы, в том числе слова, собраний, печати и манифестаций, отменила сословные, национальные и религиозные ограничения, смертную казнь, военно-полевые суды, ввела восьмичасовой рабочий день и разрешила создание профсоюзов и фабрично-заводских комитетов трудящихся, молодой Алданов с головой окунулся в политику. Он примкнул к только что созданной на основе Партии народных социалистов Трудовой народно-социалистической партии (ТНСП, т.н. «энесы»), точнее, к

небольшой группе очень культурных и патриотически настроенных людей, у которых «социалистическое» проявлялось больше всего на их вывеске. Но это были люди почтенные и всеми уважаемые, многие из них были историками, издавали журнал «Голос минувшего» и принимали близкое участие в деятельности, радикального по тогдашним понятиям, «Вольно-Экономического общества», на заседаниях которого накануне семнадцатого года шумели «народные витии». Допускаю, что Алданов примкнул к партии потому, что кто-то его пригласил, а отказаться от приглашения какого-то старца с белоснежной и благоухающей бородой было, действительно, как-то невежливо. Ведь по своему характеру, по всему своему строю Алданов был не из тех, которые способны были подчиняться какой бы то ни было партийной дисциплине. Но тут был, конечно, случай особый [БАХРАХ (I). С. 159–160].

По мнению современных историков – см. [ПЕШЕХОНОВ], [ЕРОФЕЕВ], [СЫПЧЕНКО], энесы, являясь партией по существу социалистической, <тем не менее>, исключала идею дискретности социального развития и допускала переход российского общества к социализму только в государственно-правовой форме, путем длительной и постепенной эволюции.

<…>

Особое значение при этом <…> энесы придавали консолидации со своими идейными единомышленниками по народническому направлению – эсерами[118] и трудовиками[119], созданию единой народнической партии. Однако достичь этого не удалось. Безуспешными были и попытки народных социалистов объединиться с левыми кадетами в рамках «Радикально-демократической партии». Тем не менее, энесам удалось добиться объединения с трудовиками. Это завершилось образованием единой с трудовиками Трудовой народно-социалистической партии <…> [120].

<…>

Авторитет и профессионализм членов партии способствовали их представительству во многих государственных и общественных органах. В диссертации выявлено, что народные социалисты входили в состав городских и районных дум и управ, Особого совещания Временного правительства, Исполкома Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, Исполкома Всероссийского Совета крестьянских депутатов, Главного земельного комитета, Всероссийского Демократического совещания, Совета Республики. Энесы активно участвовали в работе 1-го Всероссийского съезда крестьянских депутатов и 1- го Всероссийского съезда Советов рабочих и солдатских депутатов. Они выступили организаторами местных земельных комитетов, инициаторами созыва Государственного совещания в Москве в августе 1917 года и создания Предпарламента осенью 1917 года. Представители ТНСП были избраны в Учредительное собрание. Летом 1917 года ТНСП становится правительственной партией, получив места во Временном правительстве. В мае-августе 1917 года народные социалисты занимали ключевые посты в коалиционном Временном правительстве.

<…>

…после Февральской революции вектор общественного движения постоянно смещался. В связи с этим первоначально Трудовая народно-социалистическая партия из радикальной партии, находящейся на левом фланге общественного движения, превращается в партию центра, а затем переходит к умеренности, все более и более отходя на правый фланг. Такое поведение партии логически предопределялось ее социальной теорией, исключающей крайний радикализм. Деятельность народных социалистов в органах государственного и общественного управления была направлена на решение важных экономических и политических проблем России в государственных формах, что должно было способствовать преодолению кризиса в стране, не прибегая к насилию и диктатуре. Энесы пытались всячески оградить российское общество от большевистской авантюры, направленной на немедленный переход к социализму. Однако взгляды энесов о постепенном продвижении к социализму не могли иметь широкой популярности в условиях взрыва революционных страстей и усиления радикального настроения маС.

Октябрь 1917 года сыграл трагическую роль в судьбе народных социалистов: он вновь поставил их в оппозицию к власти.

<…>

В условиях диктатуры пролетариата большевики вели политическую борьбу, планомерное уничтожение политических партий в России, в том числе социалистических. ТНСП, как и другие небольшевистские партии, потеряла свои позиции в российском обществе не только по причине внутрипартийных процессов, но, прежде всего, в связи с политикой большевиков, направленной на уничтожение инакомыслия в стране. В тех условиях, когда манипуляция общественным сознанием стала важнейшим механизмом борьбы за власть, народные социалисты, прекрасно осознавая это, как и представители других небольшевистских партий, продолжали проявлять некий «духовный аристократизм» и воздерживались от использования этого механизма, равно как и других способов борьбы, признаваемых ими в системе их моральных ценностей недостойными, нечистоплотными. Интеллигентский идеализм, извечно присущий российской интеллигенции, обусловил определенное замыкание деятелей небольшевистских политических партий на спорах об оптимальном для России пути развития, на отстаивании приоритета своей партийной модели в то время, когда необходимо было консолидироваться для реальной борьбы за власть и дать отпор главному и общему противнику – большевизму. Вряд ли все сложные процессы, связанные с этим явлением, можно охватить такими терминами как «кризис» или «крах» партий. Попытка понять корни этих процессов приводит нас к осмыслению и особенностей развития российской цивилизации, и специфических форм самовыражения отечественной интеллигенции, и взаимовлияния революционных процессов и политических партий и др. Однозначным является то, что это были процессы, характерные для всех небольшевистских партий России.

…Трудовая народно-социалистическая партия была более последовательна в организации противодействия большевикам в легальных условиях борьбы, нежели многие другие партии [СЫПЧЕНКО].

В конце 1917 г. энесы самым решительным образом выступили против большевицкого Октябрьского переворота. Сразу же после захвата власти большевиками, ЦК ТНСП издал прокламацию, в которой разъяснялся преступный характер свершившегося:

Захватчиками и насильниками – большевиками расстроены ряды революционной демократии в тот момент, когда ей особенно нужно было быть сплоченной перед угрозой внешнего врага и накануне выборов в Учредительное собрание [БУДНИЦКИЙ (II). С. 179].

Не занимая официальных постов во Временном правительстве, с главой которого А.Ф. Керенским у него на всю жизнь сохранились уважительные дружеские отношения, Алданов, тем не менее, выказывал исключительную активность как актуальный политик. Вопреки вышеприведенному мнению Александра Бахраха можно смело утверждать, что в эти годы

Алданов был заметным деятелем Трудовой народно-социалистической партии (ТНСП). В январе 1918 г. в Петрограде по инициативе известного юриста А. С. Зарудного, в недавнем прошлом министра юстиции Временного правительства, состоялось собрание ЦК и Петроградского комитета ТНСП. Зарудный выступил с докладом, в котором обосновывал необходимость признания советской власти. С содокладом выступил Алданов; он был категорически против признания. Подавляющее большинство собравшихся разделяло взгляды Алданова. Оставшись практически в одиночестве, Зарудный вышел из партии [БУДНИЦКИЙ (II). С. 179].

Хотя, как пишет А. Бахрах:

У народных социалистов в ту пору никакого партийного «мундира» не было, и можно легко предположить, что в руках Алданова никогда никакого «партбилета» тоже не было, ни в прямом, ни в переносном смысле [БАХРАХ (I). С.160],

– после поражения «белого движения» и бегства из Советской России, обретя незавидный статус политического эмигранта и апатрида, Алданов, тем не менее, до конца дней оставался верным «партийному знамени», участвовал в политической жизни русской эмиграции и, во всяком случае, в обсуждении текущих политических проблем и эмигрантских начинаний. Делалось это непублично, при личных встречах и в переписке [«ПРАВА ЧЕЛ. И ИМПЕР.].

По этой причине Бахрах, младший современник Алданова, никогда не имевший, по его собственным словам, с ним той дружеской близости, которая установилась у меня с рядом литераторов – его сверстников, когда возрастная разница не принималась в расчет [БАХРАХ (I). С.156],

– был не осведомлен о политической деятельности Алданова, к которой сам писатель относился очень серьезно и ответственно. Подтверждением этому выводу являются и партийные документы НТСП[121], и высказывание самого Алданова, например, в переписке с таким видным политическим деятелем Февральской революции, как Василий Маклаков [МАКЛАКОВ], или же в статье-некрологе «Н.В. Чайковский»[122].

Революционер Николай Чайковский – одна из наиболее экстравагантных и даже одиозных фигур русского русской антицаристской оппозиции. Марк Алданов, дистанцирующийся, как правило, от подобного типа политиков, питал к нему, однако, не только уважение, но и очень теплые чувства. Его нисколько не смущало, что Николай Чайковский:

был последовательно анархистом, социалистом-революционером, народным социалистом. <…> увлекался «богочеловечеством» и увлекался кооперацией. <…> проповедовал партизанскую войну при П.А. Столыпине и был министром в правительстве генерала Деникина. <Ибо, утверждает Алданов> для тех, кто хорошо его знал, несомненно душевное единство Николая Васильевича во все периоды его жизни. Но строго логически изложить «последовательную эволюцию» его взглядов очень трудно.

<…>

Недоброжелательный исследователь может при желании найти материал для сатиры в том, что в молодости окружало Николая Васильевича: в кружке чайковцев, где ради борьбы с предрассудками ели собачье мясо; в американской коммуне, где «жили публично», питались «гигиеническими шишками Фрея», заставляли детей помножать двадцать пять биллионов на тысячу двести сорок три биллиона и в случае упрямства ученика выливали ему на голову ведро холодной воды. Едва ли нужно говорить, что для самого Николая Васильевича все это было совершенно не характерно.

В его собственных политических увлечениях были порою крайности, – их не надо понимать буквально. У многих выдающихся деятелей освободительного движения иногда проскальзывали мысли, перед осуществлением которых они, конечно, остановились бы в ужасе. Осуществили – другие. <…> Сам Н.В. Чайковский в результате жизненного опыта совершенно освободился от утопических или сверх-революционных мыслей. В своей короткой правительственной деятельности, еще позднее в эмиграции, он был разумным политиком в лучшем и благороднейшем смысле этого слова. В его работе и тогда могли быть ошибки, но за них несем ответственность мы все. Если Чайковский ошибался, то с ним (за редкими исключениями) ошибалась почти вся «государственно мыслящая» интеллигенция России.

Для профессионального политика он был слишком правдив. Николай Васильевич не мог лгать или хотя бы скрывать свои мысли, даже если б находил это нужным. С профессиональными политиками ему было нелегко иметь дело. В пору парижской конференции он вел переговоры с вершителями судеб мира. Если не ошибаюсь, президент Вильсон только его одного и слушал тогда из русских. Но его переговоры с Ллойд-Джорджем или с Клемансо, конечно, осложнялись полным отсутствием общего морального языка. <…> Он был порою слишком доверчив. Тем не менее, и как политик Чайковский был совершенно незаменим на всех постах, на которые в старости ставила его судьба. В этой работе последнего десятилетия его жизни мне приходилось беспрестанно видеть Николая Васильевича. В ней неизменно сказывались его высокие достоинства. Энергия Чайковского, его неутомимость, его способность к увлечению делом, граничили с чудесным. Вместе с ними он вносил в работу разум и опыт много видевшего человека, безупречное джентльменство, совершенно исключительное благородство тона. Последняя черта была особенно характерна для Чайковского, точно так же, как его постоянная внутренняя серьезность, неизменно высокий строй души и мыслей. Черты эти в нем чувствовались всеми и внушали уважение людям, весьма далеким от него в политическом отношении. Столь частое в политической борьбе подшучиванье над противником обычно само собой прекращалось в присутствии Николая Васильевича. Этому способствовала и самая его внешность, так шедшая к его духовному облику: «только поверхностные люди не судят о человеке по наружности[123]».

<…>

Очень трогателен образ этого человека, так твердо убежденного в том, что лишь ненормальные люди могут неверить в счастье. В этих верованиях он и умер. В его прощальном письме я читаю: «…Приходят последние минуты. Если Богу угодно, ухожу с легкой душой и благодарю за всё, что я пережил в этом мире. Он вечно движется вперед, все совершенствуясь и все больше и больше одухотворяясь, приближаясь, таким образом, к своему Творцу. В слиянии же с Ним цель всей мировой жизни, а в ней часть и нашей»…

Мне прежде казалось, что только в России могли являться люди, подобные Чайковскому. И в самом деле, для создания таких людей, как он, нужно было иметь внизу духоборов, наверху «аристократов, захотевших в сапожники». Но, может быть, здесь особенное значение имеют обстоятельства времени, а не места. Та эпоха, в которую получил воспитание Чайковский <конец 1860-х – 1870-е гг. – М.У.>, удивительна во многих отношениях. Вера в торжество справедливости, в неуклонность нравственного прогресса, в совершенное благородство человеческой природы, в неизбежность всеобщего счастья на земле, тогда были много сильнее, чем в восемнадцатом веке. Шопенгауэр прошел в стороне от большой дороги мысли своего времени, а Шпенглер и вообще был бы тогда невозможен. Восемнадцатый век был слишком рассудочен и слишком злобен, – недаром небывалой кровью и кончился. Не в духе этого века и то необыкновенное по мудрости и разуму изречение, которое так любил Николай Васильевич: «Погублю мудрость мудрецов и разум разумных отвергну»…

Банальны слова: «таких людей больше не будет». В применении к Николаю Васильевичу Чайковскому я их повторяю с полной уверенностью: разумеется, не будет, – откуда же им теперь взяться? Этот революционер и не подозревал, в какой мере он был человеком старой России [АЛДАНОВ (IХ)].

В этом тексте обращают на себя внимание ряд высказываний, по сути своей, отражающих присущую Алданову, как человеку и писателю, пессимистическую самоиронию. Сам он, как уже отмечалось, не верил ни в счастье, ни в благость прогресса. И уж, конечно, автор целой галереи портретов политических деятелей – от Робеспьера до Сталина и Гитлера, никак не мог верить в чистоту политических риз политиков, тем более в «лучшем и благороднейшем смысле этого слова». Тем не менее, в своих оценках Н. Чайковского, а также П. Милюкова, В. Маклакова, А. Керенского, кн. Г. Львова и некоторых других видных деятелей Февраля он вполне допускал столь высокий градус оценки.

Энес Марк Алданов-Ландау самым действенным образом включился в борьбу с большевиками, оставив на этом безрадостном поприще пусть не глубокий, но все же заметный для историков Русской революции след. Осенью 1918 г. он отправился на юг России, где конституционные демократы и социалисты всех мастей, объединившись в рамках Союза возрождения России (СВР), концентрировали свои силы для борьбы с узурпировавшими государственную власть большевиками. СВР, он же Левый центр, был образован нелегально в марте – апреле 1918 г. в Москве кадетами, энесами, эсерами, социал-демократами из группы «Единство» и деятелями кооперативного движения. Основной цель этой организации была борьба с большевиками. Программа СВР дает ясное представление о политической позицию Алданова в годы Гражданской войны. Она включала в себя следующие требования:

воссоздание русской государсвенной власти; восстановление территориального единства страны; возобновление участия России в 1-й мировой войне на стороне Антанты; восстановление земств и органов гор<одского> самоуправления, которые упразднялись большевиками; созыв нового Учредит<тельного> собрания [КУДРЯКОВ].

В списке руководящих деятелей этого Союза мы видим немало людей, которые впоследствии, уже в эмиграции, составляли ближайшее окружение Марка Алданова: С.П. Мельгунов, М.В. Вишняк, А.Ф. Керенский, И. И. Фондаминский, Н. Д. Авксентьев.

В 1918 г. СВР участвовал в организации антисоветских восстаний на Севере России, в Поволжье и Сибири, его представители входили в антибольшевистские правительства («Верховное управление Северной области», «Комитет членов Учредительного собрания» и др.). На территории России СВР был окончательно разгромлен карательными органами большевиков в феврале 1920 г.

В конце 1918 г. Алданов в качестве секретаря делегации Союза возрождения России, выезжает заграницу.

В историческом эссе «Из воспоминаний секретаря одной делегации» (1930 г.) Алданов подробно описывал эту поездку:

После совещания, которое состоялось в Яссах в конце 1918 года, три организации, действовавшие в ту пору нa юге России (левая, правая и центральная), решили, частью по собственной инициативе, частью по настойчивому приглашению союзных послов в Румынии, отправить совместную делегацию в Париж и Лондон «для изложения положения дел в России». В состав делегации входили: В.И. Гурко, К.Р. Кровопусков, П.Н. Милюков, А.А. Титов, С.Н. Третьяков и Н.Н. Шебеко.

Мы выехали из Одессы 3 декабря 1918 года на пароходе «Александр Михайлович», который предоставило в распоряжение делегации одесское городское самоуправление – здесь и ниже [АЛДАНОВ (ХII)].

Результаты этой поездки были самые плачевные. Союзники не понимали ситуации в России. Война закончилась, европейские страны с трудом зализывали нанесенные ею чудовищные раны и не желали глубоко влезать в конфликт между, как им представлялось, русскими радикальными социалистами и их умеренными единомышленниками вкупе с либерально-консервативной оппозицией. На Западе социалисты в то время были в политическом плане очень влиятельной силой и в массе своей они сочувствовали Советам. Кроме того, в глазах европейских политиков Россия была необычной, с точки зрения западных стандартов и критериев, страной. У русских, по их мнению, имелось слишком много сугубо национальных странностей и чудачеств. С горьким сарказмом Алданов отмечал, что великой русской литературой – здесь в первую очередь имелся в виду Ф. М. Достоевский, они были приучены к самым непонятным поступкам русских людей. Настасья Филипповна, как известно, бросила в печку сто тысяч рублей. У Чехова тоже кто-то сжег в печке большие деньги. Помнится, не отстал и Максим Горький. О закуривании папирос сторублевыми ассигнациями и говорить не приходится. Что ж делать, если в этой удивительной стране было при «царизме» так много лишних денег?.. Теперь Настасья Филипповна, быть может, служит в Париже в шляпном магазине и очень сожалела бы о сожженных деньгах, если бы она и в самом деле их сожгла. О политическом вреде, принесенном ею России, она не подозревает. В Центральном бюро Британской рабочей партии[124] сидели обыкновенные, нисколько не инфернальные люди. Они получали скромное, приличное жалованье и чрезвычайно редко жгли его в печке. Русские степи, благородные босяки, «ничего», «все позволено», Гришенька и Коллонтай, Челкаш и Зиновьев – как же было во всем этом разобраться занятым политическим деятелям Англии.

<…>

Да, они с большевиками любезны, но они ли одни? <…> … им, как всем, вообще довольно безразлично то, что ни прямо, ни косвенно их интересов не касается. Главным образом, им можно поставить в упрек тот необыкновенный, возвышенный тон, которым подносится миру самая обыкновенная прозаическая политика. Большевиков они не любят. Они всю жизнь нападали слева; нападать справа им непривычно и неудобно. Многие из них были бы в душе рады, если бы генералы свергли большевиков: всем им было бы настолько приятнее ругать и поносить генералов.

Можно полагать, что и члены делегации, люди ученые и хорошо известные в Европе – К.Р. Кровопусков, П.Н. Милюков, А.А. Титов, С.Н. Третьяков и др., ничего, кроме просьб и негативных эмоций, на переговорах с англичанами и французами предложить не могли, а самое главное, не в состоянии были вразумительно объяснить, как так вышло, что к власти пришли большевики – представители одной из самых малочисленных фракций российской социал-демократии, лидер которых Ленин не имел якобы, как утверждает Алданов в своей развернутой статье «Картины Октябрьского переворота (1935 г.), в тот момент поддержки не только у «широких народных масс», но даже и в Центральном комитете собственной партии. <…> Захват власти большевиками в октябре 1917 года оказался полной неожиданностью для союзников [АЛДАНОВ (ХI)].

Но и для всей российской антибольшевистской оппозиции, противопоставившей себя «красным» как «белое движение», он тоже был или необъяснимым, или конспиратологическим феноменом типа «жидо-массонского заговора». Судя по тексту статьи «Из воспоминаний секретаря одной делегации», никто из членов делегации, включая самого Алданова, не имел ответа на вопрос: «Как же это могло случиться?».

<…>

По совести, я и теперь, через двадцать лет, не знаю ответа <…>. Кто прожил 1917–1918 годы в Петербурге, кто видел собственными глазами, сколько раз все висело на волоске, от каких случайностей зависел исход уличного боя и 3 июля, и в день октябрьского переворота, и в пору восстания левых эсеров, тот очень подумает, прежде чем дать «победе пролетариата» ученое, историческое, социологическое объяснение. И с горестным недоумением остановится он перед истинно дьявольским счастьем большевиков, перед злым роком, тяготевшим над всеми их противниками без различия направлений. Армия Юденича подходит к воротам Петербурга, армия Комитета Учредительного Собрания имеет все шансы взять Москву – и оба кончаются разгромом. В течение нескольких часов Дзержинский со своим штабом находится в плену у дружины левых эсеров – и он же эту дружину арестует. В Москве Каплан три раза в упор стреляет из браунинга в Ленина – и через шесть недель он снова председательствует в совете народных комиссаров. Под Екатеринодаром веселый командир говорит полупьяному артиллеристу: «Васька, ну-ка жарь туды еще разок!» – и снаряд, пущенный с нескольких верст расстояния, убивает наповал генерала Корнилова… – здесь и ниже [АЛДАНОВ (ХI)].

Читая сегодня эти горькие строки, являющиеся одновременно у Алданов серьезными фактическими свидетельствами в пользу его «теории случая», нельзя не задаться вопросом: «Почему он столь упорно игнорирует очевидное – то, что большое число повторяющихся случайностей для ограниченной временной выборки явно свидетельствует о наличии определенной закономерности?» Ведь как химик Алданов, не может, например, не знать о Периодическом законе, открытом в свое время его соотечественником Дмитрием Менделеевым. Этот закон, в частности, иллюстрирует собой пример логического «упорядочивания видимых случайностей», утверждая, что многочисленные химические элементы и их соединения не есть случайное скопление обособленных веществ, не связанных друг с другом и не имеющих между собой ничего общего, как считали когда-то, а представляет собой некую закономерность – систему, в которой виды, характер и свойства различных соединений химических элементов находятся в неразрывной связи и во вполне определённой периодической зависимости от величины порядкового номера химического элемента (заряда атомного ядра). Казалось бы, Алданову, как ученому, куда продуктивней было бы искать факты и связи между ними, а не валить все промахи и неудачи либеральных демократов и «белого движения» в целом на слепой случай. Кое-какие факты, впрочем, Алданов учитывает как «значащие» и анализирует. Так, например, в другом месте статьи «Картины Октябрьского переворота» он пишет:

Я видел на своем веку 5 революционных восстаний и не могу отделаться от впечатления, что в каждом из них все до последней минуты висело на волоске: победа и поражение зависели от миллиона никем не предусмотренных вариантов.

<…>

«Можно без преувеличения сказать, что июнь 1917 года был месяцем величайшей клеветы в мировой истории».

Этими словами Троцкий заканчивает. Величайшая клевета на большевиков заключалась в утверждении, что они в 1917 году получали на свое дело деньги от немцев.

<…>

Есть значительная доля преувеличения в словах «деньги – нерв войны». Не менее преувеличенной оказалась бы эта формула в применении к революции. Однако без денег никакой революции действительно не сделаешь. Нет поэтому греха в том, чтобы уделить первый очерк вопросу, ныне весьма академическому: откуда брали деньги большевики? Временное правительство было убеждено, что их снабжают деньгами немцы.

<Троцкий в > одной из глав своего <…> труда «Октябрьская революция» <утверждает, что это обвинение есть> «величайшая клевета в мировой истории».

<…> Откуда же большевики получали деньги? Да очень просто. «Рабочие с большой готовностью делали отчисления в пользу Совета и советских партий».

<…>

Автору этих строк доподлинно известно, что одна малочисленная политическая партия, которая агитацией почти не занималась и издавала во всей России лишь одну небольшую газету (ТНСП – М.У.), издержала за 1917 год до 100 тысяч рублей (сумма эта составилась из пожертвований нескольких богатых членов партии и сочувствовавших ей лиц). У большевиков, как указывает Троцкий в другом месте своего труда (станет ли американский сноб вспоминать и сопоставлять?), был в 1917 году 41 орган печати, и агитацию они вели, как всем известно, тоже «величайшую в мировой истории». Богатых людей среди них не было, за исключением Красина, не любившего жертвовать свои деньги. <…>. Правда, у русской буржуазии до революции можно было получить деньги на что угодно, от футуристского журнала до большевистской партии. Но в 1917 году не было и уже не могло быть такого дурака капиталиста, который стал бы давать деньги большевикам. Впрочем, на пожертвования богатых людей Троцкий ссылки и не делает: все давали рабочие. Другие большевистские публицисты, более строго следуя терминологии 1917 года, говорили даже: «рабочие и солдаты». Но Троцкому, верно, стало совестно: солдаты у нас получали, помнится, два рубля жалования в месяц. Нет, все давали рабочие, одни рабочие.

<…>

Время политической полемики по вопросу об источниках большевистских средств в 1917 году давно прошло. Историк же, я полагаю, будет считаться со следующими положениями: большевики в 1917 году тратили огромные суммы; денег этих им русские рабочие давать никак не могли; не мог давать им средства и никто другой в России; могли дать эти деньги лишь «германские империалисты»; германские же империалисты были бы совершенными дураками, если б не давали большевикам денег, ибо большевики, стремясь к собственным целям и не будучи немецкими агентами, оказывали Германии огромную, неоценимую услугу.

Алданов также полагал, что

если бы Ленин дожил до периода мемуаров или исторических трудов, он оказался бы смелее и откровеннее Троцкого. Немецких денег он, так же как и Троцкий, в свой карман не клал, но, в отличие от Троцкого Ленин чужим мнением интересовался мало <…>. Не стеснялся он дела Таратуты, не стеснялся фальшивых ассигнаций, не стеснялся тифлисского мокрого дела – незачем ему было столь стыдливо относиться и к немецким деньгам, весьма удачно им использованным в интересах большевистской партии.

<…>

<После Февральской революции возникли две властные структуры—Временное правительство, работавшее в Зимнем дворце, и Предпарламент, заседавший в Мариинском дворце – М.У.>.

Предполагалось, что благодаря предпарламенту Временное правительство будет знать «честный голос разных оттенков общественного мнения». Однако в 1917 году все решительно представленные в парламенте оттенки политической мысли имели свои газеты. В передовых статьях суждения высказывали вожди партий, тогда как в Мариинском дворце мог говорить любой желающий, – и мало кто себе в этом удовольствии отказывал. Правительство, следовательно, могло знать голос общественного мнения и без Предпарламента (который отнимал у него значительную часть времени и сил). Предполагалось, наконец, что Временный совет окажет моральную поддержку правительству в его борьбе с большевиками. Это было главной задачей тех дней. Но такой поддержки предпарламентское большинство министрам не оказывало.

<…>

В те самые дни, когда в «кулуарах», а точнее, в аванзале Мариинского дворца, только и речи было, что об очередной формуле очередного перехода к очередным делам, большевики приступили к непосредственной подготовке государственного переворота. Решение это, как всем известно, было ими принято 10 октября на заседании Центрального комитета партии, происходившем на Карповке, в доме № 32, в квартире № 31. Квартира эта принадлежала меньшевику-интернационалисту Н.Н. Суханову. «Для столь кардинального заседания, – писал хозяин квартиры, – приехали люди не только из Москвы <…>, но вылезли из подземелья и сам Бог Саваоф со своим оруженосцем». Это значит, что на заседание прибыл, в сопровождении Зиновьева, сам Ленин. Оба они после неудачной июльской попытки восстания скрывались тогда в подполье.

<…>

Не могу отрицать, что если не шахматная партия <восстания>, то основная ее идея была <…> намечена <Лениным> с первых дней революции, и что он проявил при этом замечательную политическую проницательность (о силе воли и говорить не приходится). <При этом> разброд и растерянность у большевиков были в ту пору почти такие же, как у их противников, а в смысле «идеологии» и гораздо больше.

<…>

10 октября из Москвы в Петербург приехали большевики Ломов и Яковлева. В столице Свердлов им сообщил, что на Карповке в квартире Суханова состоится важное совещание Центрального комитета: приедет сам Ильич. Яковлева в своих воспоминаниях, к сожалению, весьма кратких, говорит, что вели они себя в тот день не очень конспиративно: пошли в кофейню, по дороге встретили Троцкого и Дзержинского, вместе закусили и направились на Карповку; разделились для конспирации лишь у самого дома № 32. В квартире № 31 были приготовлены самовар, хлеб, колбаса: заседание ожидалось продолжительное. Кроме названных, там собрались Сталин, Коллонтай, Урицкий, Каменев, Бубнов, Сокольников. Когда все были в сборе, появился неизвестный человек: «бритый, в парике, напоминающий лютеранского пастора». Это был Ленин. Его сопровождал, тоже загримированный, Зиновьев. Можно предположить, что последовали шутки, смех по случаю грима, изъявления радости после разлуки: Ленин довольно долго скрывался в подполье. Можно также предположить, что шутливый тон исчез очень скоро. Обо всем этом Яковлева ничего не сообщает. Но мы имеем основания думать, что «пастор» был настроен отнюдь не ласково.

<…>

На заседании 10 октября было решено устроить вооруженное восстание для свержения Временного правительства. Можно было бы предположить, что картина столь важного заседания должна теперь быть нам известной во всех подробностях. В действительности это совершенно не так. Ленин, Свердлов, Дзержинский умерли, не оставив воспоминаний (нам, по крайней мере, об их мемуарах ничего не известно). Не спешат подробно описать историческое заседание и еще живущие его участники. Кое-что они все-таки сообщили.

<…>

Официозный историк октябрьского переворота С. Пионтковский говорит, что резолюция о вооруженном восстании была принята «после небольших прений» большинством всех голосов против двух (Каменева и Зиновьева). То же следует и из официального протокола. В действительности эти небольшие прения длились не менее 10 часов! «Поздно вечером, вероятно, уже после 12 час<ов>, было вынесено решение», – вспоминает Яковлева. «Заседание продолжалось около 10 часов подряд, до глубокой ночи», – пишет Троцкий в 1933 году. Тринадцатью годами раньше, когда подробности заседания должны были быть в его памяти свежее, он говорил еще определеннее: «Заседание продолжалось всю ночь, расходиться стали на рассвете. Я и некоторые тт. остались ночевать».

Официальная версия такова: Ленин много раньше всех других большевиков задумал гениальную шахматную партию; на заседании 10 октября он предложил устроить вооруженное восстание; предложение это с восторгом приняли все участники совещания, кроме Зиновьева и Каменева; 25 октября алехинская партия была блестяще разыграна; одни играли лучше, другие хуже – это, повторяю, зависит от года на обложке издания, – но за исключением двух заблудших людей все участники заседания 10 октября пошли на дело с энтузиазмом.

В действительности все было совершенно не так. Мысль о восстании встретили без всякого восторга не только Каменев и Зиновьев. Но я здесь ограничусь изложением хода заседания. Вступительное слово сказал председательствовавший Свердлов. Троцкий кратко говорит, что вступление было «не во всех своих частях достаточно определенно». Яковлева пишет то же самое: «Я совершенно не помню, что говорил т. Свердлов. Впечатление было не очень определенное». Это понятно: Свердлов был маленький, бесцветный человек; так как никакими талантами он не обладал, то большевики обычно говорят, что у него был «организационный талант» – понятие весьма туманное и в большинстве случаев ровно ничего не значащее. Со своим организационным талантом Свердлов, по образованию аптекарский ученик, мог бы стать недурным аптекарем в провинции – он стал через две недели главой Советского государства: вероятно, как и Калинин, по декоративным соображениям.

Затем слово было предоставлено Ленину.

У нас есть некоторые основания предполагать, что глава большевистской партии находился в то время в состоянии бешенства, почти граничащем с невменяемостью. Он держал курс на восстание, но партия колебалась, сомневалась, не знала даже в точности, чего она хочет.

<…>

Во многих отношениях интересно это совещание, сыгравшее столь огромную роль в судьбах России. Участвовали в нем разные люди: были среди них и типичные будущие révolutionnaires en jouissance[125], были люди искренние, но, по слову летописца, «скорбные главою и не гораздые грамоте», был подлинный fillius Terrae[126] Троцкий, были люди случайные, были и самые настоящие гангстеры – не те мелкие неудачливые гангстеры, которых сажают в тюрьмы, а крупные, исторические обер-гангстеры, те, которые сажают в тюрьмы других. Почти все они презирали и ненавидели друг друга – об этом мы можем судить по их собственным печатным отзывам, частью более ранним, частью более поздним. Особенно же презирал своих учеников и последователей сам глава партии (о чем некоторые из них, вероятно, с изумлением узнали из знаменитого завещания).

<…>

По-видимому, две черты особенно отталкивали Ленина от Сталина и Троцкого, бесспорно наиболее выдающихся членов его партии: их мелкое тщеславие и чисто личный подход к революции. Во многом другом он вполне их стоил. Ленину было совершенно все равно, какие люди идут с ним и сколько крови прольют эти люди. <…> Ленин не любил и не ненавидел людей, которых истреблял: он просто о них не думал, это было ему совершенно неинтересно. Но он был неличный и не тщеславный человек. Почести ему были не нужны, этим он резко отличался от других большевистских вождей. <…> Думаю, он рассвирепел бы, если бы прочел в советских газетах, что «вершины человеческого ума – Сократ и Ленин», что «лучше всех в мире знает русский язык Ленин», что «кантианство нельзя понять иначе как в свете последнего письма товарища Ленина» и что «в сущности, некоторые предвидения Аристотеля были во всей полноте воплощены и истолкованы только Лениным».

<…>

В тот день, 10 октября, Сталин и Троцкий, несомненно, поддерживали вождя партии. Но другие, многие другие отказывались идти на вооруженное восстание или, по крайней мере, мучительно колебались. По-видимому, все заседание свелось к бешеным нападкам Ленина на колеблющихся членов Центрального комитета. Через несколько лет Троцкий вспоминал: «Непередаваемым и невоспроизводимым остался общий дух этих напряженных и страстных импровизаций, проникнутых стремлением передать возражающим, колеблющимся, сомневающимся свою мысль, свою волю, свою уверенность, свое мужество».

Были, значит, при «небольших прениях» и возражающие, и колеблющиеся, и сомневающиеся? Все таки это понятия не совсем тождественные. Значит, дело было не только в Зиновьеве и Каменеве? И правда, на спор с двумя членами Комитета из двенадцати Ленин не потратил бы десяти часов – зачем ему были бы нужны эти два человека, если все остальные шли за ним с восторгом? Добавлю, что тут же было избрано для руководства восстанием бюро из семи лиц. Протокол отмечает, что в него выбираются Ленин, Зиновьев, Каменев, Троцкий, Сталин, Сокольников, Бубнов. Дело непонятное: Зиновьев и Каменев – и только они одни – не хотят никакого восстания, и именно их назначают в руководящее бюро! Они даже названы в протоколе первыми после Ленина. Едва ли это было бы возможно, если б действительно колебались только они двое. Напротив, при колебании гораздо более общем это избрание представляется вполне естественным.

Прения были бурные, беспорядочные, хаотические. Дело было уже не в одном восстании – говорили о самом существе, об основной цели партии, о Советской власти: нужна ли она? Зачем она? Нельзя ли обойтись без нее? «Наиболее поразило, товарищи, – рассказывал Троцкий в неприлизанных, импровизированных воспоминаниях на вечере 1920 года, – то, что когда стали (?) отрицать возможность восстания в данный момент, то противники в своем споре дошли даже до отрицания Советской власти…» Разброд был хуже, чем в предпарламенте (там хоть на принципах народовластия кое-как сходились почти все). К концу заседания, поздней ночью, Ленин одержал победу. «Спешно, огрызком карандаша, на графленном квадратиками листке из детской тетради» он написал резолюцию: партия призывает к устройству вооруженного восстания. Резолюцию проголосовали. Официальный протокол свидетельствует: «Высказывается за 10, против 2». Но вот Яковлева, та самая, которая вела протокол (если он действительно велся), в воспоминаниях говорит не совсем так: ЦК принял резолюцию большинством голосов против двух «при одном или двух воздержавшихся». Троцкий же в 1920 году вспоминал уже совсем иначе: «Соотношения голосов я не помню, но знаю, что пять-шесть голосов было против. За было значительно больше, наверное, голосов десять, за цифры я не ручаюсь». В 1933 году он почему-то возвращается к официальной версии: «За восстание голосовало 10 против 2». Но зато очень убедительно показывает, что одной ступенью ниже собравшегося на Карповке сборища главных вождей вожди менее главные колебались и мучились, как Каменев и Зиновьев.

Дебют шахматной партии не блистал уверенностью.

<…>

«Из честной коалиции образовалась компания ”Кох” и ”Ох” с коммивояжером Керенским… Уйдите- ка отсюда прочь, мразь проклятая! Не виляйте хвостом у этого стола, а то здесь такую крошку вам бросят, что вряд ли проглотите».

Так писало в сентябре 1917 года одно из большевистских изданий. Поэзия в лице прославленного советского стихотворца старалась не отставать от прозы по изяществу:

Смерть гадам! Убейте их всех до единого!

Покончив с проклятыми гадами,

В одиночку, полками, отрядами,

Избавясь от гнета господской орды,

Все в братские наши вступайте ряды!..

Конечно, писали это люди, именуемые в политике «безответственными». Но «ответственные» их печатали, да и сами ушли от них недалеко.

<…>

Историку или историческому романисту впоследствии, вероятно, будет казаться, что <…>, жизнь в Петербурге <в октябре 1917 г.> должна была быть чрезвычайно жуткой, необыкновенной, фантастической. Свидетельствую как очевидец, что этого не было. Жизнь девяти десятых населения столицы протекала почти так, как в обычное время. Шла будничная работа в канцеляриях, в конторах, в лавках, в учебных заведениях. Человек, живший где-нибудь в Галерной гавани или у Митрофаньевского кладбища, мог в среду 25 октября провести весь день на работе и ночь у себя на квартире, не имея представления о том, что в России произошла советская революция. <…> Где-то у Невы стреляют? Что ж, теперь стреляют нередко. На площади Зимнего дворца шли бои, по центральным улицам носились грузовики с вооруженными людьми, одновременно озверелыми и растерянными.

<…>

Но люди на окраинах Петербурга, верно и не догадывались, что происходят великие исторические события.

<…>

… то же относится к интеллигенции или, по крайней мере, к значительной ее части. Театры в конце октября собирали полные залы. В те дни как раз выпали две театральные сенсации: Шаляпин пел в «Дон Карлосе» – в этой опере он редко выступал в России. В «Палас-театре» Т. П. Карсавина должна была, кажется, впервые выступить в оперетке («Куколка») в пользу какого-то благотворительного учреждения.

<…> Устраивались всевозможные лекции: литературные, философские, социально-политические. В учебной комиссии с длинным и трудным названием («Комиссия по разработке проекта основных законов при Юридическом совещании при Временном правительстве») обсуждался вопрос о верхней палате. Один приват-доцент требовал, чтобы она была совершенно равноправна с нижней палатой. Другой соглашался предоставить ей только право вето.

Земля продолжала каруселить под солнцем как ни в чем не бывало.

<…>

О конце Временного совета республики сказать нечего – этот конец известен. На заседании 24 октября А.Ф. Керенский сообщил, что большевики начали восстание. После его речи обсуждался вопрос о доверии. <…> люди, не очень любившие Временное правительство, выразили ему безоговорочное доверие; партия же, к которой принадлежал глава правительства, <хотя время было неподходящее для каких бы то ни было споров, условий и оговорок>,поставила условия <…>. За формулу социалистов- революционеров было подано 123 голоса, против нее 102. Воздержалось 26 членов предпарламента, в том числе Вера Фигнер и Н.В. Чайковский. Большевики отлично использовали этот результат.

Через несколько лет, в эмиграции, Чайковский с горечью говорил мне, что воздержался тогда от голосования совершенно случайно: «просто не разобрал в этом хаосе, в чем дело»… По-видимому, воспоминание это было ему тягостно – ведь двадцати двух голосов было бы достаточно, чтобы провалить формулу с<оциалистов>-<революционе>ров. Николай Васильевич, конечно, преувеличивал значение и голосования 24 октября, и других голосований предпарламента, и всего этого учреждения вообще. Но верно то, что в решительную минуту моральный удар нанесло правительству то самое учреждение, которое якобы было создано для оказания ему моральной поддержки.

Любитель поэтического стиля тут непременно вспомнил бы о Немезиде – Немезида предпарламента на следующий день около часа пополудни подкатила к Мариинскому дворцу в образе броневика с надписью «Олег». Под «Олегом» значились буквы: РСДРП-б. Почти одновременно ко дворцу подошли части Литовского и Кексгольмского полков. Из броневика вышли три большевистских офицера – уж я не знаю, что это были за офицеры. Старший из офицеров предложил членам Временного совета республики немедленно покинуть дворец.

Газеты на следующий день сообщали, что «некоторые члены Совета после заявления офицера удалились». По-видимому, некоторых членов Совета было даже довольно много, так как осталось всего 106 человек. Оставшиеся начали совещаться; мнения разделились, и тут пришлось прибегнуть к голосованию. Большинством в 59 голосов против 47 принята была резолюция: разойтись, уступая насилию. В меньшинстве голосовали «цензовые элементы», народные социалисты, большая часть кооператоров и несколько социалистов-революционеров.

Это было репетицией разгона Учредительного собрания – в памяти потомства та сцена совершенно заслонила эту. Нисколько не обвиняю в недостатке мужества 59 членов предпарламента, которые «уступили насилию». В большинстве это были старые революционеры; иные из них в своей работе не раз рисковали головой и, по общему правилу, прожили более бурную жизнь, чем публицисты, профессора, кооператоры меньшинства. В чем тут было дело, не берусь сказать. Вполне допускаю, что они «склонились перед заблудшей волей народа» (популярное выражение того времени); броневик «Олег» с буквами РСДРП-б мог оказать в этом смысле магическое действие, если не на социалистов- революционеров, то на меньшевиков – соответственных подержанных слов носилось в воздухе сколько угодно: «обманутая народная стихия», «пролетариат, временно увлеченный безответственными лозунгами демагогов», и т. п. Надо же было и здесь быть левее каких-нибудь кадетов, эн-эсов или правых <эсе>ров.

<…>

Основные события 25 октября так известны, что я могу здесь о них напомнить лишь в нескольких словах. За ночь восстание развилось быстро и грозно. Самым неожиданным образом выяснилось, что почти никаких вооруженных сил в распоряжении Временного правительства в Петербурге нет. Петропавловская крепость «объявила нейтралитет». Отдельные воинские части выносили путаные, туманные резолюции. Тот ничего не поймет в октябрьском перевороте, кто оставит в стороне Петербургский гарнизон и вечную тревогу его солдат: вдруг отправят на фронт? Большевики не отправят, а буржуи, может, и отправят. Не виню этих тёмных людей: многие из них провели три года в окопах, в очень тяжёлых условиях, каких западные армии не знали. В казармах речи лучших ораторов 1917 года все чаще разбивались о довод: «Сам в окопы ступай вшей кормить!..» Но резолюции о «нейтралитете» писались, конечно не солдатами – а у полуинтеллигентов, сочинявших их в Смольном, почему-то был в чести стиль столь же «левый» и бешеный, сколь выспренний и непонятный.

<…>

Правительство вызвало войска с фронта, А. Ф. Керенский выехал за ними в автомобиле. <…> В ожидании подкреплений Временное правительство заперлось в Зимнем дворце. Днем дворец окружили вооруженные силы большевиков. С Невы направил на него орудия крейсер «Аврора» – главный козырь восстания: против артиллерии крейсера юнкера и казаки были совершенно бессильны.

<…>

С разгромом предпарламента главной говорильней столицы оставалась Городская дума. Там вечером и состоялось необыкновенное заседание. Гласные уже приблизительно знали, что происходит на площади Зимнего дворца. Настроение у всех было, разумеется, очень повышенное <…>.

<…> …предложение о том, чтобы вся Дума пошла в Зимний дворец, подвергнуто было поименному голосованию. Все без исключения гласные, фамилии которых назывались, отвечали: «Да, иду умирать и т. п.»

Поименное голосование! Сколько сот человек в нем участвовало? Сколько времени оно длилось? В романе моем из той эпохи я эти строчки репортерского отчета использовал как символ. Повторяю, газетные отчёты написаны в тоне восторженном, подозревать их авторов в том, что они задавались памфлетными целями, невозможно. Все это изумительное заседание теперь кажется совершенно невероятным. Тогда у многих лились слезы восторга.

Городская дума с Советом крестьянских депутатов действительно вышли на улицы и направились к Зимнему дворцу. У Казанского собора их, без единого выстрела, задержал большевистский патруль. Они «подчинились насилию» и повернули назад. Иначе поступить они, конечно, и не имели возможности. Однако в день восстания встречу с патрулем можно было, собственно, предвидеть. Никто не обязан умирать за идею, но никто и не должен в таком случае клясться, что умирает за идею через три четверти часа. Поименное голосование на тему «да, иду умирать и т.п.» (именно «и т.п.») было положительно излишним. Гласные Петербургской думы не умерли; <…> не умерли и члены Совета крестьянск<их> деп<утатов>, ждавшие для смерти лишь думского вотума; не умер ни пятигорский городской голова, ни гласный Саратовской думы, ни представители районных дум, ни члены бюро печати – никто не умер. В добром здоровье, слава Богу, проживает сейчас во Франции и почтенный общественный деятель, председательствовавший на этом заседании.

<…>

После этой исторической и истерической сцены отдыхаешь душой над тем, что происходило в Зимнем дворце. За худшим, что было в февральской революции, теперь отметим лучшее. Тут русской демократии стыдиться нечего. Многим она может и гордиться, в частности после того, как демократия итальянская и особенно немецкая частью реабилитировали русскую: те отдали власть Муссолини и Гитлеру без единого выстрела.

Очень многое можно было бы сказать о символике того страшного вечера на Дворцовой площади. Это был последний день политической истории Зимнего дворца. Собрались в нем люди разные. Некоторое подобие последней коалиции создалось на развалинах погибающего государства. Были здесь социалисты и консерваторы, генералы и революционеры, бедняки-рабочие и миллионеры, принадлежавшие по рождению к богатейшим семьям России. Среди военных защитников Дворца преобладали юнкеры – в их числе было очень много левых. «К ним, – говорит историк, – присоединился вечером отряд казаков- «стариков», не согласившихся с решением своей «молодежи» – держать нейтралитет в завязавшейся борьбе. Пришли также инвалиды – георгиевские кавалеры. У большинства этих немолодых усталых людей, вероятно, не было особой любви к Февральской революции. Но в душах их еще жил государственный инстинкт, без которого ведь не могла все-таки в процессе столетий создаться огромная империя».

Военное руководство делом борьбы с большевиками в эти решительные часы по праву должно было бы в Петербурге отойти к генералу Алексееву. Но старый генерал, привыкший к другой войне, так недавно командовавший самой многочисленной армией в истории, считал дело совершенно безнадежным.

<…>

Во дворце было несколько высших офицеров. Кто из них руководил обороной, не берусь сказать. Генерал Маниковский? Адмирал Вердеревский? Собственно, и руководить было нечем. Душой обороны был, по-видимому, штатский – Пальчинский, много позднее расстрелянный большевиками. Я немного знал его: это был умный, блестящий, очень смелый человек. Никак не проявили недостатка мужества и другие собравшиеся тут политические деятели. Не прийти под тем или иным предлогом было очень легко – явились, однако, все. Не трудно было и бежать: среди осаждавших дворец идеалистов с «горящими глазами» были, по свидетельству очевидца, люди, за деньги выпускавшие отдельных лиц, – не бежал никто. Никаких клятв в Зимнем дворце не произносили ни скопом, ни отдельно, ни в поименном, ни в ином порядке: но все остались на своем посту до последней минуты, отлично зная, что рискуют страшной смертью и что положение почти безнадежно.

Маленькая надежда все же оставалась. Как братья погибающей жертвы Синей бороды в старой сказке Перро, – могли вовремя подоспеть с фронта вызванные оттуда войска. С минуты на минуту должна была открыть огонь «Аврора». Но также с минуты на минуту должны были появиться и спасители. Шли бои, осаждавшие ворвались во дворец, осаждённые медленно отступали из зала в зал. Где-то отчаянно работал прямой провод. Звонил не выключенный еще большевиками последний телефон. Ответа не было, спасители не приходили. «Anne, ma soeur Anne, ne vois tu rien…»[127] [АЛДАНОВ (ХI)].

Что касается непроясненного до сих пор вопроса о «немецких деньгах», полученных якобы большевиками, то здесь, как дополнение к картине Октябрьских событий, рисуемой Алдановым, приведем лишь один документальный факт. Известный социал-демократ, идеолог ревизионизма марксизма Эдуард Бернштейн, входивший одно время в состав правительства германской Веймарской республики в качестве заместителя министра финансов, в статье «Темная история», опубликованной 14 января 1921 года в берлинской органе германской Социал-демократической партии газете «Форвертс!»[128], писал

Антанта утверждала и утверждает до сих пор, что кайзеровская Германия предоставила Ленину и товарищам большие суммы денег, предназначенных на агитацию в России. Действительно, Ленин и его товарищи получили от кайзеровской Германии огромные суммы. Через одного друга я осведомился об этом у некоего лица, которое в силу своих связей с различными учреждениями, должно было быть в курсе дела, и получил утвердительный ответ. Правда, тогда я не знал размера этих сумм, и кто был посредником при их передаче. Теперь я получил сведения от заслуживающего доверия источника, что речь идет о суммах почти неправдоподобных, наверняка превышающих 50 миллионов немецких золотых марок, так что ни у Ленина, ни у его товарищей не могло возникнуть никаких сомнений относительно источников этих денег [СОБОЛЕВ. С. 468–472].

Создавая биографию Марка Алданова, человека, посвятившего всю свою жизнь в эмиграции исследованию вопроса «Почему так вышло?», нельзя не отметить, что как историограф, он так и не понял, что же все-таки произошло в России в 1917–1920 годах. Ему лишь удалось прояснить общие закономерности, присущие революции как процессу, имеющему выраженные фазы активации, развития, насыщения и вырождения (затухания), но не более того. Вот, например, его последнее обобщающее высказывание о Феральской революции, датируемое 1956 г. – в статье «К 80-летию В.А. Маклакова»:

По замыслу, эта революция должна была стать торжеством «спинозизма», в условном смысле этого понятия. Так ее понимали, например, такие люди, как покойные Н.В. Чайковский или И.И. Фондаминский. Победа над Германией ожидалась скоро, должен был последовать мир без аннексий и контрибуций, и «разум» надолго, навсегда восторжествовал бы над «саблей» и во внешней, и во внутренней политике. <…> К власти пришли очень честные люди. За исключением Парижской Коммуны, во всех западных революциях делались и дела денежные, иногда на верхах, иногда очень темные. В нашей Февральской революции их не было и следа. Это относится ко всем партиям. Корнилов и Деникин были такие же бескорыстнейшие люди, как кн. Львов, Милюков или Керенский. Как «человеческий материал», русские политические деятели 1917 года были едва ли ниже деятелей французской революции <…>. Из «гигантов Конвента» (в очень общем, собирательном смысле слова) большинство тех, что на эшафот не попали, закончили дни князьями, герцогами, миллионерами. Наполеон, довольно благодушно презиравший людей, с особенным удовольствием жаловал титулы бывшим террористам и при этом через тайную полицию наводил справки, – сколько денег они нажили: у Фуше есть пятнадцать миллионов, ну, вот, значит, новый герцог Отрантский позаботился о себе, даром времени не терял и оправдал свои революционные идеалы. У нас не было ничего похожего. Русская революция, правда, сложилась так, что людям 1917 года никто титулов не предлагал и предлагать не мог, но пристроиться при новом строе, сделать хорошую карьеру мог собственно каждый. К большевикам пошла мелкая сошка. Из главных же не перебежал никто. От своих идей кое-кто кое в чем много позднее отступил, но основным мыслям почти все остались верны. Так называемый «суд истории» должен будет это зачесть.

Идеи были хорошие, люди в большинстве были хорошие. Больше ничего хорошего не было, но и этого очень много. Спасти свободный режим в России тогда могла либо быстрая победа союзников на западном фронте, либо сепаратный мир с Германией. Между тем сепаратный мир был психологически невозможен для всех, кроме большевиков [МАКЛАКОВ. С. 221].

Говоря сегодня о трагических событиях Октября 1917 г., даже при всей антипатии к большевикам, невозможно отрицать, что они, несмотря на свою малочисленность, по сравнению, например, с эсерами и энесами, пришедшими на гребне Февральской революции к власти, заявили себя хорошо организованной, деятельной и инициативной партией. Если опираться на чрезмерно тенденциозную оценку Алданова, то ни достойных людей, ни здравых идей у узурпировавших государственную власть большевиков не было. Своим успехом, по его мнению, они обязаны были в первую очередь Ленину – жесткому, беспринципному прагматику, который, в отличие от других политиков, имел четкую стратегию видения будущего. Всеми правдами и неправдами, но большевики, ведомые Лениным, – Льва Троцкого и других ближайших соратников Ильича Алданов ни в грош не ставил![129] – сумели повести за собой массы, сделав то, на что не осмелилось по «этическим». Они предали союзников по Антанте и вышли из ненавистной народу войны. Этим они завоевали огромную популярность у измученных войной и недоеданием простых русских людей.

В глазах Алданова и всего «белого движения» большевики в политике вели себя «аморально», что так и было в действительности, если оценивать их действия с точки зрения старых – «буржуазных», российских обязательств и интересов. Но у большевиков была своя – «классовая мораль». Традиционные российские политические ценности и ориентиры они напрочь отвергали и хотя, по сугубо тактическим соображениям, временно делали серьезные уступки и шли на компромиссы типа Брестского мира со своими политическими противниками, с остевого пути не сходили ни на йоту и всегда добивались своих целей. Вот и Алданов, говоря о Ленине-политике, в первую очередь отмечал, каким уникальным образом в нем

ограниченный фанатик уживается с политическим тактиком первого ранга. Во всем том, что касается методов, он совершеннейший и циничнейший оппортунист.

<…> Нет никакого сомнения, что в лице Ленина история произвела одного из самых глубоких знатоков гражданской войны, ее законов и психологии. Чего стоят одни придуманные им методы развращения деревни! Только ими и можно объяснить то чудо, что коммунистический режим держится три года в стране со стомиллионным крестьянским населением, вооруженным почти поголовно. [АЛДАНОВ (ХIV). С. 76].

Такого рода теорию и практику Алданов не мог ни принять, ни, даже в частностях, оправдать. Не мог он, как и большинство его единомышленников в русском Зарубежье, и в эмоциональном плане дистанцироватьсяи от происходящих в СССР событий, разработать для их актуальной оценки некую «особую» социально-политическую методику анализа. Поэтому, пристально следя за событиями в своей родной стране, Алданов даже на короткий период времени, как правило, не мог прогнозировать динамику происходивших в СССР социально-политических изменений. Судя по его переписке с В.А. Маклаковым – см. [МАКЛАКОВ], он процессы, происходившие в СССР, воспринимал поверхностно и даже «оттепель» в сущности проглядел.

Вступление Алданова после Февральской революции на политическое поприще кладет начало его карьеры и как политического публициста. Самым значительным произведением этих лет является его памфлет «Армагеддон» [130]. Эта книга, вышедшая в свет как издание, напечатанное «на правах рукописи», а значит, являющее сугубо частной публикацией, также имеется в библиотечном собрании Максима Горького. На ней проставлена дарственная надпись: «Алексею Максимовичу Пешкову-Горькому в знак глубокого уважения. 25 / VII–1918. М. Ландау». Однако сведений, что Горький, в то время страстный обличитель большевиков, обратил серьезное внимание на этот труд Алданова, не найдено.

Зато большевики книгу приметили и как крамольное издание сразу же изъяли из обращения. Возможно, по этой причине «Армагеддон» выпал из поля зрения современников, свидетелей Русской революции и «Великого Октября». Отдельные части книги, однако, в виде статей – «Из записной книжки 1918 года» и «Картины октябрьской революции» (см. выше) публиковались Алдановым в эмигрантской периодической печати: газетах «Последние Новости» (1927 и 1935 гг.) и «Сегодня» (1935 г.).

Куда труднее объяснить отсутствие интереса к «Армагеддону» у алдановедов – в весьма обширном перечне работ о творчестве Алданова не имеется ни одного научного труда, посвященного собственно этой книге. А ведь именно в ней молодой Алданов впервые предпринял попытку установить общие закономерности возникновения и протекания всех революций. Более того, оказавшись на Западе, Алданов, опираясь на идеи, сформулированные в «Армагеддоне», сразу же выпустил в Париже две книги на французском языке – «Ленин» [LANDAU-ALDANOV (I)] и «Две революции» [LANDAUALDANOV (II)].

Книга «Армагеддон» была не только тематически злободневна, но и оригинальна по форме, представляя собой одновременно политический памфлет и философское эссе. Ее название, а «Армагеддон» в евангельском «Откровение Иоанна Богослова» (Гл. 16. С. 16) – место, где должна состояться последняя, решающая битва между силами Бога и силами Зла, которая и ознаменует собою конец света (Апокалипсис), недвусмысленно заявляло негативное отношение автора к Октябрьскому перевороту и новой власти.

Трагически-негативная оценка существующей реальности – «О нынешних событиях все труднее мыслить иначе, как образами Апокалипсиса» – стала, со времен Революции, для Алданова нормой. Будучи одновременно гуманистом, скептиком и пессимистом, Алданов, как и его старший великий современник Зигмунд Фрейд, полагал, что массы никогда не испытывают жажды истины, а требуют иллюзий, без которых они не могут жить, и что все мы живем в очень странное время – когда прогресс идет в ногу с варварством. Такого рода видение прелести мира сего, возникшее после Великого Октября и Гражданской войны в России и закрепленное еще более чудовищными событиями Второй мировой войны, сохранялось у него до конца жизни.

«Армагеддон» предваряется кратким предисловием, в котором говорится, что составляющий ее первую часть диалог «Дракон»:

После <Февральской> революции был (с большими пропусками) напечатан во второй книжке «Летописи»[131] за 1917 год. Характер вопросов, затрагивающихся в диалоге, делал возможным помещение его в названном журнале, несмотря на расхождение во взглядах между редакцией и автором, который при крайне отрицательном отношении к идеологии, господствовавшей в 1914 году, с начала войны принял «оборонческую» точку зрения.

<…>

<Во> второй части книги под названием «Колесница Джагернатха»[132]: собраны заметки одного из действующих лиц «Дракона». Они представляют собой случайные и беспорядочные отражения чужих слов в уме односторонне мыслящего человека. Отсюда и чрезвычайное обилие цитат, и утомительное единство настроения [АЛДАНОВ (Х). С. 6].

В первой части «Армагеддона», озаглавленной «Дракон», в форме диалога двух русских интеллектуалов, неких представителей научной и гуманитарной общественности: «Химика» и «Писателя» – явно ипостаси автора[133], анализируются события Первой мировой войны. Оба дискурсанта стараются избегать ура-патриотических заявлений, однако однозначно считают все же Германию зачинщицей войны, которую, хотя она – бессмысленное безумие, полагают необходимым вести до «победного конца». Жесткому критическому анализу подвергается так называемый «Манифест 93-х» – открытое письмо 93 немецких интеллектуалов в защиту действий Германии в начинающейся Первой мировой войне. Манифест был опубликован 4 октября 1914 года под заголовком «К культурному миру» (нем. An die Kulturwelt) во всех крупных немецких газетах. В нем, в частности, содержались такие вот пассажи, характеризующие идеологию германской элиты:

Выступать защитниками европейской цивилизации меньше всего имеют право те, которые объединились с русскими и сербами и дают всему миру позорное зрелище натравливания монголов и негров на белую расу. Неправда, что война против нашего так называемого милитаризма не есть также война против нашей культуры, как лицемерно утверждают наши враги. Без немецкого милитаризма немецкая культура была бы давным-давно уничтожена в самом зачатке. Германский милитаризм является производным германской культуры, и он родился в стране, которая, как ни одна другая страна в мире, подвергалась в течение столетий разбойничьим набегам. Немецкое войско и немецкий народ едины[134].

Особой критике со стороны «Химика» подвергается позиция знаменитого ученого и мыслителя Вильгельма Оствальда, одного из первых европейских физико-химиков[135] и основоположников химической кинетики – научной области, в которой, как подробно говорилось выше, подвизался и сам Алданов. Ко всему прочему, Оствальд был широко известен как автор концепции «энергетизма» в философской онтологии, согласно которой единственной реальностью следует считать энергию, а материя и дух являются не более чем формами ее проявления. В России освальдовский энергетизм, ставший своего рода альтернативой материализму и идеализму, был достаточно популярен[136], в частности, эту идею разделял Максим Горький [АГУРСКИЙ], [УРАЛЬСКИЙ (III)].

Как видно из ниже приведенного текста, многие высказывания, встречающиеся в «Драконе», оказались, увы, пророческими. По этой причине автор и объединил «Дракон» с написанной позднее, как отклик на события Октября 1917 г., второй частью книги.

Когда видишь, что сотни миллионов людей, живущих по одну сторону границы, единодушно уличают во лжи сотни миллионов людей, живущих по другую сторону, невольно берёт сомнение: существует ли действительно общеобязательные истины или даже здравые нормы человеческого рассудка. Из двух враждующих сторон, по крайней мере, одна лжет, если не обе. Тот интерес, который, говорят, правит миром, толкуется в двадцатом столетии почти столь же грубо и бессмысленно, как пять тысяч лет тому назад.

<…> Как бы то ни было, главный победитель в европейской войне уже известен: это Северо-Американские Соединённые Штаты. Известен и главный побежденный: человеческий разум.

<…> Кто бы ни был виновником войны, наш долг остается неизменным. «Вино откупорено, его нужно выпить». Я только не нахожу нужным уверять, что это отвратительное вино – благодетельный нектар. Я даже утверждаю, что все мы им отравимся.

<…> Ценности гибнут в еще большем масштабе, чем люди, и в Европе, наверное, будут даже не прежние, а гораздо худшие условия борьбы за существование.

<…> «Вся добродетель народа проявляется на поле битвы. Он там весь. Если он побежден, значит, его победитель был нравственнее, деятельней, проницательнее, умнее и храбрее».

<…> Защитников этого взгляда всегда в изобилии поставляет самая могущественная военная держава данного исторического периода: до 1870 г. Франция, теперь Германия, в отдаленном будущем, быть может, Россия. Опровергнуть это положение трудно: оно прочно забронировано от логики непроницаемым панцирем национального самохвальство…

<…> Для победы в первую очередь нужно сознание правоты своего дела. Сознание или иллюзия?

<…> Кем, где была установлена прямая пропорциональность между силой и правом в этом лучшем из всех возможных миров?

<…> Прошу не смешивать меня с вульгарными немцеедами <…>. Немецкую культуру без кавычек я высоко ценил и ценю.

<…> Меня глубоко возмущает гигантская переоценка ценностей, произошедшая на наших глазах в Германии. Вместо идеализма вырос национализм, вместо Канта – Крупп и вместо Шиллера – шуцман.

<…> По-моему, взрыв коллективного умопомешательство, которым мы нынче любуемся, возможен во всякое время и – увы! – не только в Германии.

<…> Культурный прогресс, по-видимому, сводится к уменьшению разницы в умственном росте между толпой и образованным меньшинством, это уменьшение может быть достигнуто повышением уровня толпы и понижением уровня меньшинства, следует признать, что мы идем по второму пути несколько быстрее и, чем по первому.

<…> Я восхищаюсь той легкостью, с которой разные Вольтеры превратились внезапно в фельдфебелей. Вы жалуетесь, что немцы «переменились». А вы сами, старый либерал – идеалист? Вы ничему не научились, но все позабыли.

<…> Англия дала миру свободу слова и свободу совести, habeas corpus[137] и право убежища, самоуправление и народное законодательство. О Франции говорить нечего: она почти полтора столетия служит лабораторией великих социально-политических опытов. Но немецкие страны в течении XVIII, XIX и XX веков <…> были храмом реакции, где распутные весталки беспрестанно гасили огонь, который цивилизованные люди считают священным. Милитаризм, национализм, шовинизм, гекатизм, антисемитизм, – все эти измы если не были созданы в Германии, то непременно расцветали в ней особенно пышным блеском.

<…> Германская цивилизация, с некоторых пор завоевывающая мир почти во всех областях проявления человеческой деятельности, естественно, обладает свойствами могущественных цивилизаций – parvenue[138]. У неё нет аристократической самоуверенности английской культуры, нет того утонченного charme <шарма>, того аромата очарования, которым окружена старинная французская цивилизация, на мой взгляд, величайшая, во всяком случае наиболее тонкая из всех когда-либо существовавших. Общее место, усматривающее основную черту немецкой жизни в грубой практичности, в сущности, близко к истине, – как большая часть общих мест.

Война есть зло. Война есть добро. Вот две аксиомы, между которыми нужно сделать выбор. Казалось бы, выбор нетрудный: что уж тут хорошего, если цивилизованные люди режут друг друга и совершают всевозможные преступления, прикрывая их звучными латинскими именами, как репрессия, реквизит, контрибуция. Однако мы знаем, что с тех пор, как мир стоит, и та, и другая аксиома принимались огромным большинством людей с весьма существенными ограничениями, которые сильно сблизили сторонников самых различных взглядов в их отношении к войне. Абсолютным пацифистом был (вернее, хотел быть) разве только Л.Н. Толстой. Громадное же большинство культурных людей нашего времени не стоит на точке зрения абсолютного пацифизма.

<…> Дэвид Юм утверждал, что вечная война превращает людей в диких зверей, а вечный мир – во вьючных скотов. Великий английский мыслитель, правда, не объяснил, сколько именно времени люди могут жить в мире, не превращаясь в скотов, и сколько им нужно воевать для того, чтобы превратиться в зверей.

<…> По-видимому, в войне есть бесконечная притягательная сила. <…> Точно зачарованные, люди смотрят в пасть Дракона…

<…> Надо ли вводить элемент клоунады в явление мировой трагедии? Я от всей души желаю полного поражения Германии, – победа было бы величайшей катастрофы цивилизации…

<…> Можно не стремиться к тому чтобы стать «выше свалки» (как Ромен Роллан), но обязательно ли становиться ниже ее?

<…> Чем кончится нынешняя трагедия? Кто знает? <…> На троне теперь сидит его величество случай, определяющий исход войны, от которого и зависит все остальное.... Ошибка вершителей судьбы Европы, заключается в том, что они считают свою власть основанный на каком-то незыблемом принципе, будь это божественное право, парламентаризм, комбинация божественного права с парламентаризмом или что-нибудь еще. На самом же деле власть их покоится главным образом на силе принуждение и на инстинктивной тяге к порядку со стороны широких народных маС. Мировая война, с ее неслыханным размахом, медленно подтачивает вторую из этих опор <…>. Что, если рано или поздно, подломится и первая опора? Мы видим перед собою страшные кольца змея великой войны; стоглавый зверь мировой пугачевщины может скоро вползти на арену. Какое из чудовищ победит? Какой ужасный дракон родится в результате поединка? Социалистический строй, говорят наши глубокомысленные пораженцы. Дракон всемирного одичания, склонен думать я – здесь и ниже [АЛДАНОВ (Х). С. 10–49; 65–70].

Вторая часть книги «Колесница Джагернатха», написанная в форме заметок Писателя, посвящена Русской революции и событиям Октября 1917 г. Эпиграфом к ней стала фраза, характеризующая мотив сумасшествия современного мира, который был заявлен в диалоге «Дракон»:

«Tutti non sono al ospedale», что в переводе с итальянского звучит как «Не все сумасшедшие находятся в больнице». Далее следует многозначительно-символическая характеристика процессии на празднестве Кришны, когда роковой поступью катафалка проходит по полям Пурит[139] тяжелая колесница Джагернатха. Кто может, идет за ней вслед. Кто хочет, бросается под колеса[140]. Осторожные бегут прочь без оглядки.

Затем приводится пламенное высказывание чтимого Лениным и большевиками французского социалиста-утописта Бабефа:

Пусть же все станет хаосом и пусть из хаоса выйдет новый и возрожденный мир,

– и авторский комментарий, в котором современная ему действительность оценивается по «первой части этой формулы Бабефа», а ближайшее будущее – пессимистическим прогнозом, что «на вторую надежды мало».

В мировоззренческом поле Алданова безумие мира сего выражается в неразрывной связи и внутреннем единстве Первой мировой войны и революции:

Процесс, начавшийся в 1914 г., целен и неделим. Психология войны и революции одна и та же. В идеологии их очень много общего. «Налево кругом значит то же самое, что и направо кругом, только совершенно не наоборот». Всякий раз, когда я слышу, как с презрением и ненавистью бросаются слова «буржуй» или «товарищ», я вспоминаю, что «les sales boches» и «Gott, strafe England»[141] не намного умнее. Тупость, одно из самых мощных проявлений человеческой энергии, следует, по-видимому, основному общему закону: ее количество в мире неизменно, она только меняет форму.

<…> Две роковые даты русской истории: день, когда началась проклятая война, и день, когда она прекратилась.

«Это могло случиться только в России». Кто знает? Не будем валить слишком много на русской невежество и некультурность. После «Бесов» Достоевского полезно перечесть «Землю» и «Разгром» Золя. Умение читать и писать не делают человека культурным. Знание четырех правил арифметики не убивает в нём зверя.

<…>

Таким образом, если все что-то не предвидели, то одного обстоятельства не предвидели и марксисты: из тупика перепроизводства, к которому ведет тенденция развития капиталистического мира, нашелся второй, запасной выход «на случай пожара»[142]: вместо обобществления ценностей произошло их разрушение, в невиданном и неслыханном масштабе.

<…>

В частности у нас в России единственным орудием производства является в настоящее время штык. В сущности, пугачевщина XVIII века открывала перед нами почти такие же возможности социализма, как пугачевщина нынешняя.

Совершенно очевидно, что после войны социализм должен все больше становиться проблемой развития производительных сил[143].

<…>

«Чистое дело требует чистых рук», – сказал мне один политический деятель, справедливо гордящийся белоснежностью своей ризы…

Каждому свое: одним людям позировать для революционных икон, другим – делать революцию. Вот чего требует, по-видимому, жизнь. Надо бы помнить исторические примеры: Минин был взяточник; Пожарский при Борисе Годунове занимался писанием доносов. Это не помешало им, однако, спасти от гибели Россию[144].

Чтобы окончательно рассчитаться с идеологией рухнувшей Русской империи, Алданов с ядовитым сарказмом поминает ее последнего главного идеолога:

Мыслителем старого русского строя считался К.П. Победоносцев, человек большого практического ума, но совершенно ничтожный компилятор реакционных теорий, умевший черпать политическую мудрость из самых неожиданных источников. Его критика «великой лжи нашего времени», – парментаризма и прессы <…> – представляет собой буквальное воспроизведение «парадоксов» Макса Нордау без малейшего указания на источник. Заимствовать для официозного издания, выходящего под фирмой обер-прокурора Св. Синода, целые страницы из произведения главы сионистов, добавить от себя к мыслям еврея приличную дозу антисемитизма и пустить парадоксы венского фельентониста в качестве руководящих наставлений для православных священников, – этот трюк был как раз во вкусе великого инквизитора.

Эта характеристика К.П. Победоносцева может быть расширена до алдановской оценки политиеского строя Российской империи в целом. Алданов, как большинство русских мыслителей и политиков-либералов, возглавивших Февральскую революцию, считал необходимым провести в стране коренные реформы, кторые избавили бы ее от рудиментов феодального прошлого, мешающих превращению России в великую индустриальную державу западноевропейского типа. В историческом плане одними из самых интересных в «Армагедоне» являются страницы, посвященные личности Ленина. Алданов первым из писателей-современников дал портретную характеристику главного вождя и вдохновителя Русской революции. Характеристика эта, выдержанная не в апологетических, а жестко критических тонах, звучит как весьма нелицеприятная. Эта часть книги, скорее всего, и послужила основным поводом для ее конфискации советскими властями Петрограда. Вот какой образ Ильича рисовал молодой Алданов своим читателям:

Образцом любви к людям не является и наш современный Кампанелла, генерал Дитятин русской революции[145], так хорошо сочетающий пугачёвский марксизм с самодурством симбирского помещика и русское примитивное лукавство с фанатизмом протопопа Аввакума.

<…>

Определяющая черта большевистской идеологиеи – примитивность. Г. Ленин, несомненно, очень выдающийся человек, но он примитивен, как протопоп Аввакум, которого сильно напоминает и первобытностью своего полемического темперамента: «Ни ритор, ни философ, дидаскальства и логофетства не искусен, простец человек и зело исполнен неведения». Напоминает он протопопа и своей ненавистью к противнику, глубоким презрением к чужой мысли (недаром он написал когда-то прелестную книгу против всех философов[146]), – черта гения в одном случае, черта варвара в ста других. В политическом обиходе г. Ленина весь словарь аввакумовских ругательств, разумеется, несколько модернизированный. Но «буржуазная сволочь», «презренные дурачки» и «звери капитализма» значат, вероятно, то же самое, что «алгмей», «косая собака» или «антихристов шиш».

В частности, своих противников из лагеря социалистов г. Ленин всегда ненавидел больше, чем служителей самодержавного строя.

Надо отдать справедливость лидеру большевиков: он не церемонится и со своей братией, когда последняя осмеливается выходить из-под ферулы учителя. Неподражаема его гневная статья[147] о г. Зиновьеве, испытавшем мучительные минуты колебания перед вооруженным выступлением 25 октября. Совершенно так же честил Аввакум ученика, который как-то пошел против его воли: «Не помышляй себе того, дурак, еже от Бога тебя, кроме покаяние, помеловану быти… Да приидет на тя месть Каинова, и Исавового, и Саулова, да пожрет тебя огнь што содомян, аще не сазришь душит своей треокоянной! Кайся, трехглавый змий, кайся, собака дура!» Аввакумова ученик, как и г. Зиновьев, действительно немедленно покаялся.

<…>

Протопоп царя Алексея Михайловича тоже не жаловал буржуазию: «любил вино и мед пить, и жареные лебеди, и гуси и рафленые куры: Вот тебе в то место жару в горло, губитель души своей окаянной… Плюнул бы ему в рожу-то и в брюхо-то толстое ногою». Весьма вероятно, что Аввакум стоял бы теперь за додушение буржуазии и за отправку капиталистов «на шесть месяцев в рудники».

Зато в отношении свободы слова протопоп был, при всей своей ненависти к латынникам, много либеральнее г. Ленина.

<…>

Гражданин, примыкавший когда-то к меньшевикам-интернационалистам, не то к объединенным социал-демократам <…>, убедительно доказывал мне губительность большевистских действий для России, Европы, человечества, свободы, демократии и социализма. Я совершенно с ним соглашался.

– Какой же выход из положения при создавшейся конъюнктуре? – спросил он.

Я отвечал, как умел. Medicamenta, наверное, non sanant. Может быть, ferrum sanat?[148]

– Ни в коем случае! – ужаснулся он. – Социализм погибнет, если они будут раздавлены силой.

В этом тоже была небольшая доля правды (правда, очень небольшая). Тем не менее я счел возможным напомнить объединенному меньшевику следующий эпизод из жизни Бодлера, рассказанный Анатолем Франсом:

«Знакомый поэта, морской офицер, показывал ему однажды изображение идола, вывезенное из диких земель Африки. Показав свою негритянскую достопримечательность, офицер непочтительно бросил ее в ящик.

– Берегитесь, – с ужасом воскликнул Бодлер. – Что, если это и есть настоящий Бог!»

Одна из любопытнейших драм наших дней – молчаливая трагедия П.А. Кропоткина. Думал ли Апостол анархического учения, что на старости лет он увидит в родной своей стране недосягаемый идеал полного безвластия на развалинах сокрушенного государства? И думал ли он, каков будет этот идеал <…> в осуществлении кронштадтских матросов?

«Знаю дела твои, и труд твой, и терпение твое, и то, что ты не можешь сносить развратных, и испытал тех, которые называют себя апостолами, а они не таковы, и нашел, что они лжецы;

Ты много переносил и имеешь терпение, и для имени Моего трудился и не изнемогал.

Но имею против тебя то, что ты оставил первую любовь твою.

Итак вспомни, откуда ты ниспал, и покайся, и твори прежние дела; а если не так, скоро приду к тебе, и сдвину светильник твой с места его, если не покаешься. Впрочем то в тебе хорошо, что ты ненавидишь дела Николаитов, которые и Я ненавижу (Апокалипсис, Гл. II, 2 6).

В «Амаргеддоне» Алданов как бы походя, не выделяя особо из всего прочего, затронул и «еврейский вопрос»:

Ненависть пролетариата к буржуазии или буржуазии к пролетариату облечется, весьма вероятно, в форму антисемитизма. Даже люди, очень довольные внешней политикой г. Троцкого, могут не простить ему того, что он распял Христа.

Гомер говорит где-то о волшебном растении Лотос, отведав которого человек забывает о своей родине. В наше время Лотос стал русским национальным блюдом. Но рано или поздно приестся – и тогда улица проявит такую любовь к отечеству (в особенности к его дыму), что мы все превратимся в интернационалистов.

<…>

Революция <…> прошла под девизом лондонских извозчиков «keep to the left» (держи налево). Несчастье «демагогии» (определение точного смысла этого слова связано с чрезвычайными трудностями) заключается именно в том, что на смену всякого левого демагога быстро приходит демагог еще более левый.

<…>

При царях евреи рассматривались в России как национальность, вероисповедание, сословие и политическая партия. В 1913 году они стали ещё изуверской сектой[149]. Теперь в них видят правящую касту. Но глубоко был прав Меттерних, утверждая, что всякая страна имеет таких евреев, каких она заслуживает.

Приведенные высказывания Алданова касательно евреев являются единственными не завуалированными, а более или менее конкретными соображениями по «еврейскому» вопросу в его публицистике революционных и первых послереволюционных лет. Сделаны они были, напомним, в то время, когда мутные волны антисемитской пропаганды буквально захлестывали Россию.

7 января 1918г. летописец русского еврейства Шимон Дубнов записывает: «…нам (евреям) не забудут участия евреев-революционеров в терроре большевиков. Сподвижники Ленина: Троцкие, Зиновьевы, Урицкие и др. заслонят его самого. Смольный называют втихомолку “Центрожид”. Позднее об этом будут говорить громко, и юдофобия во всех слоях русского общества глубоко укоренится… Не простят. Почва для антисемитизма готова» [150].

Об опасности разжигания антисемитсяких настроений в огромной многонациональной стране писал Максим Горький в своих знаменитых «Несвоевременных мыслях», взывая к совести и здравому смыслу русского народа. – см. [УРАЛЬСКИЙ М. (III)].

Высказывания же Алданова такого рода эмоциональной нагрузки полностью лишены. Бросается в глаза, что и в эмиграции Алданов, как в публицистике, так и в исторической художественной прозе, упорно обходил молчанием тему «еврейский вопрос и Русская революция», остро звучавшую в дискурсах русского Зарубежья. В предвоенные годы не только русские монархисты и теоретики-антисемиты возлагали на евреев главную ответственность за революцию и гибель «Великой России», но и правоконсервативные европейские мыслители придерживались этой же точки зрения. Одним из важных тезисов гитлеровской риторики являлось обвинение всех евреев в большевизме и злонамеренном уничтожении русской самобытности.

Алданов же в своей публицистике эту тему в целом игнорировал (sic!).

По своему характеру «Армагеддон» – это книга коротких очерков, в которых автор, описывая наиболее злободневные события первых революционных лет, дает им историософскую оценку:

«Царь Иван Васильевич кликал клич: кто мне достанет из Вавилонского царства корону, скипетр, рук державу и книжку при них? По трое суток кликал он клич – никто не являлся. Приходит Борма- ярыжка и берется исполнить царское желание. После тридцатилетних скитаний он, наконец, возвращается к московскому государю, приносит ему Вавилонского царства корону, скипетр, рук державу и книжку и в награду просит у царя Ивана только одного: дозволь мне три года безданно, беспошлинно пить во всех кабаках».

Владимир Соловьев видит в этой легенде «не лишенное знаменательности заключение для обратного процесса народного сознания в сторону диких языческих идеалов»… – Какие уж тут идеалы? А если идеалы, то почему «языческие»? Римский сенат, бесспорно языческий и по язычески встретивший известие о битве при Каннах, ничего ни в каком отношении не теряет по сравнению с самобытным Советом Рабочих и Солдатских депутатов, который так дружно аплодировал сообщению о Брестском договоре. Не теряет и с точки зрения мысли, заложенной в легенду о Борма-ярыжке.

Что касается самой легенды, то она не только «не лишена знаменательности», как говорил Соловьев, но исполнена грозного смысла, раскрывшегося во всей полноте лишь в настоящие дни.

<…>

<Став владыкой>, Бормаярыжка, осуществляя давнишнюю мечту, немедленно отправился в кабак, бросив на произвол судьбы и корону, и скипетр, и рук державу, и книжку. В особенности книжку.

Бросается в глаза, что и в этом «очерке» Алданов не забывает сделать акцент на том, что подобного рода эксцессы простолюдинов, отнюдь не «русская черта»:

Все это было предсказано в философских драмах Ренана.

И что:

По-видимому, политический нигилизм проявляется либо на крайних низах культуры, либо на ее недосягаемых вершинах[151].

Как человек, симпатизировавший борьбе революционной интеллигенции с русским царизмом[152], Алданов так же подчеркивает, что

в числе деятелей русского революционного движения были люди и немолодые, и не жестокосердные; были даже (хоть в очень небольшом числе) люди, знающие наш народ. Но другого пути перед ними не было. Они шли за колесницей Джаггернатха или бросались под ее колеса.

<…>

Говорят, русский человек задним умом крепок. Это было бы еще не так плохо, если б было верно: все-таки некоторая гарантия для будущего. Но, кажется, поговорка преувеличивает: особых проявлений заднего ума у нас пока незаметно.

<…>

Современный пролетариат по-своему культурному уровню неизмеримо ниже буржуазии, а задачу себе он ставит неизмеримо труднее: смешно даже сопоставлять ничтожные, казалось, препятствия, стоявшие на пути «Декларации прав человека», с той безграничной хозяйственной и психологической инерцией, на которую неизбежно наткнется в переживаемое нами время попытка осуществления <Декларации прав трудящихся>.

<…>

Весьма нелегко определить, по какому логическому принципу делятся стороны в нынешней «классовой борьбе»: большевики сражаются с украинцами, поляки с ударниками, матросы с финнами, чехословаки с красногвардейцами. Очевидно, люди воюют с кем попало – по соображениям географического удобства.

Классовая борьба у нас, вдобавок, осложняется некоторой застенчивостью. Так, вожди русской буржуазии до сих пор стыдятся своего ремесла. У нас самое что ни есть подлинное купечество почему-то занималось мимикрией под «внеклассовую интеллигенцию». С другой стороны, добрая часть русской внеклассовой интеллигенции живет такой мимикрией под рабочий пролетариат.

Уже в «Армагеддоне» Алданов, с тонкой иронией, а порой и сарказмом, высказывает, опираясь на классических писателей, свое скептическое недоверие к пророчествам, ставшее одним из лейтмотивов его последующей философской прозы: «Сколько пророчеств, и хоть бы одно сбылось»:

Тютчев <…> «предсказывал» (в апреле 1848 г.): «Давно уже в Европе существуют только две действительные силы – Революция и Россия. Эти две силы теперь противопоставлены одна другой, и, быть может, завтра они вступят в борьбу. Между ними никакие переговоры, никакие трактаты невозможны; существование одной из них равносильно смерти другой! От исхода борьбы, возникшей между ними, величайшей борьбы, какой когда-либо мир был свидетелем, зависит на многие века вся политическая и религиозная будущность человечества».

К этому предсказанию Иванов-Разумник <…> добавляет следующее послесловие:

«Да, подлинно величайшая здесь историческая углубленность, и ни слова не можем мы выбросить из вдохновенного прозрения Тютчева. Одно только: за три четверти века, прошедшие с тех пор до сегодняшнего дня, Россия и Европа поменялись местами. Тогда – Россия стояла на страже старого мира против всей революционной Европы, теперь – старая Европа стоит на той же страже против революционной России».

Это «одно только» несколько неожиданно. Поэт предсказал «одно только», – в действительности случилось нечто противоположное. Но комментатор всё же видит здесь величайшую углубленность и вдохновенное прозрение. Поистине поэты без риска могут предсказывать что угодно.

Среди глашатаев и пророков разразившейся трагедии, конечно же, на первом месте у Алданова выступают Достоевский и Лев Толстой.

«Мы не Европа, которая вся зависит от бирж своей буржуазии и от спокойствия своих пролетариев, подкупаемого его уже последними усилиями домашних правительств и всего лишь на час».

Кто это говорит? Ленин? Троцкий? Нет, так писал в апреле 1877 г. Ф.М. Достоевский («Дневник писателя»). <…> Книга, откуда взята эта цитата, вся состоит из политических предсказаний, из которых не сбылось ни одно.

Биржи ли европейской буржуазии, или спокойствие европейских пролетариев, или, может, что другое, – однако Европа еще держится. <…> … тогда как Великая Россия уже полгода во власти «Бесов»[153]. В минуты мрачного вдохновения зародилась эта книга в злобном уме Достоевского.

Этот человек, не имевший ни малейшего представления о политике, был в своей области, в области «достоевщины», подлинный русский пророк, провидец безмерных глубины и силы и необычайный. Октябрьская революция без него непонятна; но без проекции на нынешние события непонятен до конца и он, черный бриллиант русской литературы.

Схема русского революционного движения, взятого в многолетней перспективе, поражает быстрым падением вдохновения… Точно опера. «Паяцы»… Прекрасен драматический пролог. Есть сильные места в первом действии. Вульгарно и ничтожно второе. Коломбина зарезана. Негодяй Тонио торжествует. Скоро послышится: la cоmedia finita[154]

Достоевский лучше всего предвидел второе действие. Деятелей пролога он ненавидел, их идей не понимал; об этом свидетельствует самый эпиграф «Бесов»: много, очень много свиней пришлось бы утопить в озере для того, чтобы очистить русскую землю от грехов, – в первую очередь от преступлений самодержавия.

Первое действие, более или менее свободное от подлинной достоевщины, не отпиралось и мистическим ключом. Где в нем Ставрогины, Шатовы, где сказка о царевиче Иване, где полуземная мистика Кириллова[155]? Достоевский отдал поклон катафалку, на котором не было покойника…

<…>

Царь отстаивал самодержавие, солдаты стремились к заключению мира, крестьяне хотели получить землю, помещики не желали ее отдавать, рабочие требовали огромной платы, капиталисты отказывались платить, – какой уж тут мистицизм?

Верно был намечен культ пустословия, верно предвосхищение в гениальной карикатуре вечеринки у акушерки Виргинской.

Были, однако, в первом акте и моменты торжества духа над телом; в частности, и над языком.

Зато второе действие – апофеоз пророческого дара Достоевского. Верховенский и Щигалев, Свидригайлов и Карамазов, Смердяков и Федька-каторжник овладевали русской землёй. Движущие силы Октябрьского переворота слагались из животных инстинктов и самой чёрной достоевщины.

Была также, вероятно, крошечная примесь идеализма.

<…>

Задолго до войны и революции великий наш мудрец утверждал, что русский народ глубоко равнодушен к братьям славянам и к Константинополю. <…> Тот же бесконечно умный Толстой писал, что русский народ совершенно равнодушен к царю. Эти пророческие слова в свое время казались еще более далекими от жизни. Теперь нам временно приходится вспомнить третье утверждение Толстого: он говорил, что патриотизм есть чувства совершенно незнакомые подавляющему большинству русского народа… Этот человек был точно лишён способности ошибаться, когда говорил о том, что есть (а не о том, что быть должно).

Размышляя на тему возможности прогнозирования исторических событий, Алданов, приводя целый набор интересных в историческом отношении цитат, старается всячески уязвить марксизм с его претензией на научное прогнозирование социальных процессов:

Нет ничего легче чем предсказывать то, что было. Пророков, предсказывающих то, что будет, гораздо меньше, и они часто бывают не слишком ясны. Но в истории мирового шарлатанства и роль Пифии не принадлежит к числу самых лёгких.

<…>

В старых книгах порой встречаешь страницы редкого проникновения и удивляющей глубины. Но фантазий, но ошибок всё же неизмеримо больше.

Особенно много иллюзий порождала категория времени: ошибались не на года и даже не на столетия, – иногда на десятке столетий.

Мечта о земном Рае покрыта пылью веков. Первым социалистом был, вероятно, Адам…

Нынешний строй не вечен, – это совершенно несомненно. В строе, который придет ему на смену, будут преобладать формы коллективного владения, – это весьма вероятно. Новый строй принесет людям больше материального благосостояния, – это вполне возможно. Но как он наступит и через сколько времени, – вот вопрос, многочисленные ответы на который представляют одну из интереснейших страниц в истории человеческого незнания.

<…>

Вера есть вера, даже тогда, когда она называет себя наукой.

Карл Маркс, творец научного социализма, всю жизнь был убежден в крайней близости коммунистического строя и ровно 70 лет тому назад писал: «буржуазная революция может быть только непосредственной прелюдией Революции Пролетарской».

<…>

Фридрих Энгельс <…> приурочивал социалистический переворот <в России> к 1898 г.

Равным образом Август Бебель не раз высказывал надежду дожить до будущего строя – и, был наказан судьбой, пославший ему исключительно долгую жизнь.

Наконец, по мнению Жореса, который, впрочем, не принадлежал к чистым марксистам, социальная революция должна была произойти между 1907 и 1917 годами.

Марксисты знают, что время работает неизменно для них и не может работать против них. Совершенно так же знали это социалисты первых времен христианства…<…>

Исторический прогноз (не отдельный и случайный) невозможен. Здесь вечное – ignorabimus[156].

Анализируя на фоне разразившейся русской революции все предыдущие революционные взрывы, проводя многочисленные исторические параллели, Алданов в «Армагеддоне» старается доказать, что они не обусловлены совокупностью социально-экономических причин, как декларирует марксизм, и не предопределены, – другими словами, не являются неизбежными. В его историософской концепции революций на первый план выдвигается «слепой случай», возносящий, как правило (sic!), на вершины власти недостойных и сводящий на нет любые попытки прогнозирования событий. Опираясь на мысль Пушкина, которая, по его мнению, «в своей сжатости гениальна», Алданов утверждает, что:

Революция, которую замышляют, невозможна. К тем, кто хочет подчинить ее логическому руководству, она беспощадна. Переворот должен обратиться в бунт.

В концептуальном представлении Алданова исторического процесса в целом главный тезис – это то, что:

Удачных революций не бывает. Революция по природе своей не может творить. Она лишь создает такие условия, при которых будущее государственное творчество становится возможным и – главное – неизбежным, как бы ни кончилась сама революция[157].

<…>

За исключением дворцовых и династических переворотов, все революции неудачны, – если их рассматривать вне надлежащей перспективы. <…> Великая Французская революция <…> в перспективе одного двадцатипятилетия – тяжёлый нелепый кошмар. Такова в аналогичной перспективе Великая Английская революция…

Тем не менее всегда что-то остается. Вопрос оправдания революции в цене, которой куплено – это «что-то». Да ещё в невещественных ценностях – в остающейся легенде…

<…>

Демократической идее, однако, придется пережить нелегкое время: она, по-видимому, пришла в некоторое противоречие сама с собой. Опыт нам показал, что ничто так ни чуждо массам, как уважение к чужому праву, к чужой мысли, к чужой свободе. Иллюзий у нас больше нет. Мы массами руководить не можем. Но если массы будут руководить нами? Если державная воля народа потребует от нас отречения от азбучных начал либерализма?

Интеллигенция воссоздавала народ из глубин coбственного духа <…>. Мы сеяли «разумное, доброе, вечное». <…> Но толпа сказала нам не «спасибо сердечное», а нечто совершенно другое…[158]

Уйти от народа все же некуда: в ХХ веке нет ни аскетических схимников, ни комфортабельных келий. Жить с массами в долине нам так или иначе придется: на Монблане «гордого одиночества» коротать дни неудобно, да и скучно.

<…>

В лучшем случае легендой русской революции будет то, что вожди ее первого периода, имея полную возможность сохранить свою власть и спасти от хаоса Россию ценой измены союзу и собственного бесчестья, на этот путь всё же не стали[159]. Некоторые из них ясно предчувствовали и предпочитали гибель…

На трудном пути Революции одни заблуждались меньше, другие больше. Одни могут говорить mea culpa[160], другие – mea maxima culpa. Но и без тысячи ошибок над всеми неумолимо висел и висит рок Великой войны.

В конце книги Алданов по существу предрекает Гражданскую войну и сценарий Великой Французской революции:

Перед нами премьера и, вероятно, не последнее представление… А, казалось бы, после того, что было и будет, над этим драматическим жанром много прежних ценителей должны б поставить крест с могильной надписью: «Род. в 1793 г. в Париже, сконч. в 1918 г. в Петербурге».

Историософский пафос Алданова-публициста утверждает непредсказуемость направлений исторических процессов. Не веря в достоверность долгосрочных политических прогнозов, он в «Амаргеддоне», тем не менее, предсказывает, что: «Ленин будет, вероятно, признан гениальным человеком». Через несколько лет Ленин, действительно, был признан гением всех времен и народов, мумифицирован и воспет поэтами на сотнях различных языков. Сбылось, к несчастью, и другое алдановское предвидение, связанное с влиянием «оптимистической трагедии», разыгрававшейся в России, на западный мир. В «Армагеддоне» он писал:

последствием социальных потрясений в Европе будет, скорее всего, почти такой же грабеж награбленного, почти такое же моральное и умственное одичание.

Так оно, увы, и случилось. Через двадцать лет весь мир был охвачен пламенем еще более страшного и разрушительного, чем Первая мировая война, международного военного противоборства, а затем долгие годы восстанавливался от последствий тотальных зверств и сопутствующего им нравственного одичания. Россия, сыграв вместе с другими европейскими странами в этом социальном катаклизме заглавную роль, доказала тем самым столь важный для Алданова тезис, что русские – такие же европейцы и столь же активно влияют на европейскую историю, как и все остальные народы. Ну, а в 1918 г, анализируя в «Армагеддоне» актуальный политический момент Русской революции, Алданов констатирует:

Хуже всего, что отныне ничего больше нельзя валить на «русскую жизнь» и никого не будет впредь заедать среда, та среда, которая заела половину героев нашей литературы. Не проходит бесследно вековая школа деспотизма и грубости. Русский человек, грозящий своей кухарке рассчитать ее «в 24 часа», ныне гражданин «самой свободной страны в мире». Здесь Року не приходится ничего и отнимать: политическая революция у нас произошла, социальная, по-видимому, производится, но психологическая, наверное, будет не скоро.

Оставляет финал своей книги открытым и концептуально разомкнутым – такого рода «недосказанность» как художественный прием будет впоследствие использоваться им и в исторической беллетристике – Алданов пишет:

Будущее темно. Куда влачит нас колесница Джагернатха?.. …какая участь постигнет высшие ценности европейской цивилизации, сказать трудно:

Мирозданием раздвинут,

Хаос мстительный не спит.

В заключении этого раздела отметим так же, что все описания Алдановым октябрьских событий, при их несомненной фактографической достоверности, являются в первую очередь художественно-публицистическими произведениями[161]. Их причинно-следственная интерпретация у Алданова с позиции разграничения эмпирического осмысленного знания (документ) и метафизического, неосмысленного (концепт) представляется достаточно субъективной. Особенно это касается оценки личностей вождей Русской революции – как общей, так и персональной. Все они, как правило, характеризуются уничижительно – и в моральном отношении, и в образовательно-культурном плане, что с фактической точки зрения совершенно неверно. Единственным исключением здесь у Алданова являются фигуры Ленина.

Русская революция станет одной из основных тем многочисленных алдановских исторических романов, рассказов и очерков. В них писатель скрупулезно воссоздает образы людей пред- и революционной эпохи, отдельные «знаковые» характеры, события, интерьеры. Вся эмигрантская проза Алданова – это по сути своей историософская хроника двух Великих европейских революций – Французской и Русской, в их зеркальном отражении. Еще более фундаментальной и подробной она становится при добавлении к ней серии алдановских литературных портретов великих деятелей этих великих эпох.

Если же у читателя возникнет желание несколько снизить «пафос видения», то здесь стоит обратиться к другому знаменитому писателю эмиграции, доброму знакомому Марка Алданова, поэту-сатирику Дон-Аминадо. Этот литератор, ничтоже сумняшеся, изложил все «громадье» темы «От Февральской революции до Советской России» в лапидарной лирико-метафорической форме:

В Феврале был пролог. В Октябре – эпилог. Представление кончилось. Представление начинается. В учебнике истории появятся имена, наименования, которых не вычеркнешь пером, не вырубишь топором.

Горсть псевдонимов, сто восемьдесят миллионов анонимов.

Горсть будет управлять, анонимы – безмолвствовать.

Свет с Востока. Из Смольного – на весь мир!

Космос остаётся, космография меняется, меридианы короче.

От Института для благородных девиц до крепости Брест-Литовска рукой подать.

Несогласных – к стенке:

Прапорщиков – из пулемёта, штатских – в затылок.

Патронов не жалеть, холостых залпов не давать. <…>.

Всё повторяется, но масштаб другой.

В Петербурге – Гороховая, в Москве—Лубянка[162].

Мельницы богов мелют поздно.

Но перемол будет большой, и надолго.

На годы, на десятилетия.

Французская шпаргалка – неучам и приготовишкам, русская Вандея[163] – для взрослых и возмужалых.

Корнилов, Деникин, Врангель, Колчак – всё будет преодолено, расстреляно, залито кровью.

Рыть поглубже, хоронить гуртом.

Социальная революция в перчатках не нуждается.

На Западе ужаснутся. Потом протрут глаза.

Потом махнут рукой, и станут разговаривать.

– О марганце, о нефти, о рудниках, о залежах.

Из Америки приедет Абель Арриман[164]. За ним другие.

Сначала купцы, потом интуристы.

<…>

Икра направо, икра налево, рябиновая посередине.

Сначала афоризмы, потом парадоксы, потом восхищение:

– Родильные приюты для туркменов, грамматика для камчадалов, «Лебединое озеро» для всех!.. [Д. АМИНАДО].

Глава 5. Одесса: начало русского рассеяния (1919 г.)

Где обрывается Россия

Над морем черным и глухим.

Осип Мандельштам

После завершения поездки посольства «Союза возрождения России» по странам Антанты Алданов возвращается на родину и зимой 1919 г. поселяется в Одессе. Те несколько месяцев, что Алданов провел в этом городе до момента своего бегства из России, не оставили следа в его эпистолярном и художественном наследии. Однако в биографии Алданова они выступают моментом ярким и даже судьбоносным. Именно в Одессе и завязался тот плотный узел литературных и человеческих связей, которые определили последующую жизнь Алданова в эмиграции. Здесь он познакомился, а затем близко сошелся с первыми именами русской литературной сцены – Иваном Буниным, Дон-Аминадо, Алексеем Толстым, Тэффи, а так же литераторами и интеллектуалами, впоследствии игравшими видную роль в культурной жизни русской эмиграции «первой волны» – Михаилом и Марьей Цетлиным, четой Фондаминских, Лоло, Марком Вишняком и многими другими.

Красавица Одесса, в 1910-е гг. слывшая третьей культурной столицей России, после Октябрьского переворота и начала Гражданской войны переходила из рук в руки. Тем не менее, уже с конца 1917 г. в этот щедрый солнцем и гостеприимный портовый причерноморский город, как в последнее убежище, начали прибывать писатели, бежавшие из Петербурга, Москвы и других городов. Алексей Толстой, Наталья Крандиевская, Максимилиан Волошин, Бунин, Алданов – в Одессе собрался цвет русской литературы [БИСК].

Одесский поэт Александр Биск, написавший эти строки в своих эмигрантских воспоминаниях, причислил к «цвету русской литературы» Марка Алданова, так сказать, опосредованно, поскольку тот в те годы еще только заступал на писательскую стезю, и его имя в литературном мире было мало кому известно.

Свидетельства о <…> восприятии Одессы тех лет как своего рода последнего убежища и источника относительной стабильности <…> весьма многочисленны; среди <них>, – факт пребывания в городе Волошина, что прямо отражено в небольшом волошинском письме в редакцию газеты «Одесский листок» (1919. № 57. 3 марта. С. 2):

Я приехал в Одессу, как в последнее сосредоточие русской культуры и умственной жизни [БИСК].

Как видно из нижеприводимой литературной «хроники событий», а так же дневников Буниных – «Устами Буниных», где в разделе «Одесса» (Т. I) достаточно подробно зафиксировано то, что происходило в городе с середины 1918 по конец января 1920 гг., назвать Одессу островком «относительной стабильности» можно лишь в некоем сравнительном плане, да и то с большой натяжкой. Однако для тех, кто не желал жить в условиях «диктатуры пролетариата», Одесса была явно предпочтительней обеих российских столиц, – хотя бы уже потому, что из нее можно было морем бежать на Запад..

В середине января 1918 г. в городе была провозглашена большевистская Одесская Советская республика, но уже 13 марта она прекратила существование в связи с оккупацией Одессы австро-германскими войсками, которая продолжалась до конца 1918 г.

Со 2 декабря 1918 года по 5 апреля 1919 года городом управляли представители войск стран Антанты, посланных французским премьер-министром Клемансо для борьбы с большевиками. Дон-Аминадо в образно-поэтической форме описал атмосферу, царившую в «оккупированной» Антантой Одессе:

На рейде – «Эрнест Ренан».

В прошлом философ, в настоящем броненосец[165].

Международный десант ведет жизнь веселую и сухопутную.

Марокканские стрелки, сенегальские негры, французские зуавы на рыжих кобылах, оливковые греки, итальянские моряки – проси, чего душа хочет!

Каждый развлекается, как может.

Большевики в ста верстах от города.

Блаженно-верующим и того довольно.

А что думает генерал Деникин, никто не знает.

Столичные печенеги прибывают пачками.

Обходят барьеры, рогатки, волчьи ямы, проволочные заграждения, берут препятствия, лезут напролом, идут, прут, валом валят.

Музыка играет, штандарт скачет, всё как было, всё на месте. Фонтаны, Лиманы, тенора, грузчики, ночные грабежи <…>.

Вместо ненавистного Бупа – Буп это бюро украинской печати, – добровольческий Осваг[166].

Газет, как грибов после дождя.

В «Одесском листке»[167] Сергей Федорович Штерн.

В «Современном слове» Дмитрий Николаевич Овсяннико-Куликовский, Борис Мирский (в миру Миркин-Гецевич), П.А. Нилус, А.М. Федоров, Вас. Регинин, бывший редактор петербургского «Аргуса», Алексей Толстой, он же и старшина игорного клуба; А.А. Койранский на ролях гастролера, Леонид Гросман, великий специалист по Бальзаку и по Достоевскому; молодой поэт Дитрихштейн, еще более молодой и тоже поэт Эдуард Багрицкий; Я.Б. Полонский, живой, способный, пронзительный, – в шинели вольноопределяющегося[168]; Д. Аминадо, тогда еще Дон, и, в торжественных случаях, почетный академик, Иван Алексеевич Бунин.

«Одесскую почту» издает Некто в сером, по фамилии Финкель[169].

Газета бульварная, но во всем мире имеет собственных корреспондентов!..

Корреспонденты с Молдаванки не выезжают, но расстоянием не стесняются, и перышки у них бойкие.

«Почта» живет сенсациями, опровержениями, сведениями из достоверных источников.

Улица довольна, недовольны только пайщики, которых, как говорят, Финкель беззастенчиво грабит.

Вероятно, поэтому газетные мальчишки и орут во весь голос:

– Требуйте свежий номер «Ограбленной почты»…

Кроме того, есть «Призыв»[170], который издает Ал. Ксюнин, раскаявшийся нововременец.

Н. Н. Брешко-Брешковский в газетах не участвует, ходит вприпрыжку, и самотеком пишет очередной роман под скромным названием «Царские бриллианты».

Театры переполнены, драма, опера, оперетка, всяческих кабарэ хоть пруд пруди, а во главе опять «Летучая мышь» с неутомимым Никитой Балиевым.

Сытно, весело, благополучно, пампушки, пончики, булочки, большевики через две недели кончатся, «и на обломках самовластья напишут наши имена»…

Несогласных просят выйти вон.

Пейзаж, однако, быстро меняется.

Небо хмурится, сто верст, в которые уверовали блаженные, превращаются в шестьдесят, потом в сорок, потом в двадцать пять.

<…>

Ни направо не пойдешь, ни налево не пойдешь, впереди – море.

Хоть садись на мраморные ступени, убегающие вниз, размышляй и думай:

– Ведь вот, сколько раз измывались над Горьким, сколько раз шпыняли его за олеографию, за «Мальву».

Никак не могли ему простить первородного греха, неуклюжей, стопудовой безвкусицы.

А ведь вышло по Горькому:

– Море смеялось [Д. АМИНАДО].

Вечером 2 апреля 1919 года была официально объявлена эвакуация морем из Одессы воинских контингентов, вооружений, боеприпасов и другого материального имущества войск Антанты, местной администрации и гражданского населения, не пожелавшего оставаться на территориях, занимаемых войсками победоносно продвигавшейся Красной армии. Эвакуацию должна была произойти в «48 часов». Существует мнение [САВЧ-БУТОН], [МАЛАХОВ], что для такой молниеносной эвакуации не было никаких причин. Хотя детали и механизм принятия решения историкам до сих пор не известны, однако несомненно, что эвакуация произошла из-за политического решения французского правительства свернуть военную интервенцию в России. Апрельскую ситуацию в Одессе наглядно иллюстрируют записи в дневнике Веры Николаевны Муромцевой-Буниной:

23 марта / 5 апреля 1919 г.

…я пошла в продовольственную управу. <…> Я спрашиваю совета: уезжать ли нам? Они уговаривают остаться, ибо жизнь потечет нормально. Я не спорю. Но я знаю, что под большевиками нам придется морально очень страдать, жутко и за Яна, так как только что появилась его статья в «Новом Слове», где он открыто заявил себя сторонником Добровольческой Армии. Но куда бежать? На Дон? Страшно – там тиф! За границу – и денег нет, да и тяжело оторваться от России.

Захожу в то отделение управы, где служит дальняя родственница Яна, княгиня Голицына. <…> Она очень возбуждена, говорит, что им нужно бежать. <…>

Я позвонила Цетлиным. Они уезжают, звали и нас. Мы пошли проститься. У них полный разгром. Им назначили грузиться на пароход через 2 часа. Фондаминский хорош с французским командованием, он устраивает им паспорта.<…>

Цетлина опять уговаривает нас ехать. Сообщает, что Толстые эвакуируются. Предлагает денег, паспорта устроит Фондаминский. От денег Ян не отказывается, а ехать не решаемся. Она дает нам десять тысяч рублей.

24 марта / 6 апреля 1919 г.

Вошли первые большевицкие войска под предводительством атамана Григорьева, всего полторы тысячи солдат! Вот та сила, от которой бежали французы, греки и прочие войска. Одесса – большевицкий город. Суда еще на рейде [УСТ-БУН. Т. 1. С. 228].

После ухода войск Антанты и их союзников числом до двадцати пяти тысяч бойцов Одесса, город с 600-тысячным населением, была занята иррегулярными, т.е. по существу бандитскими формированиями атамана Григорьева, входившими тогда в состав 6-й Украинской советской дивизии. Как свидетельствует Дон-Аминадо:

Смена власти произошла чрезвычайно просто.

Одни смылись, другие ворвались.

Впереди, верхом на лошади, ехал Мишка-Япончик, начальник штаба.

Незабываемую картину эту усердно воспел Эдуард Багрицкий:

Он долину озирает

Командирским взглядом.

Жеребец под ним играет

Белым рафинадом.

Прибавить к этому уже было нечего.

За жеребцом, в открытой свадебной карете, мягко покачиваясь на поблекших от времени атласных подушках, следовал атаман Григорьев.

За атаманом шли победоносные войска.

Оркестр играл сначала «Интернационал», но по мере возраставшего народного энтузиазма, быстро перешел на «Польку-птичку», и, не уставая, дул во весь дух в свои тромбоны и валторны.

Мишка-Япончик круто повернул коня и гаркнул, как гаркают все освободители.

Дисциплина была железная. Ни выстрела, ни вздоха.

Только слышно было, как дезертир-фельдфебель со зверским умилением повторял:

– Дай ножку. Ножку дай!

И ел глазами взвод за взводом, отбивая в такт:

– Ать, два. Ать, два. Ать… два… [171]

***

Жизнь сразу вошла в колею.

Колея была шириной в братскую могилу. Глубиной тоже[172]. Товарищ Северный[173], бледнолицый брюнет с горящими глазами, старался не за страх, а за совесть.

Расстреливали пачками, укладывали штабелями, засыпали землей, утрамбовывали.

Наутро всё начиналось снова.

Шарили, обыскивали, предъявляли ордер с печатями, за подписью атамана, как принято во всех цивилизованных странах, где есть Habeas Corpus[174] и прочие завоевания революций.

Атаман был человек просвещенный, но безграмотный, и ордера подписывал кратко, тремя буквами: – Гри.

На большее его не хватало.

Да и время, надо сказать, было горячее, и все отлично понимали, что для уничтожения гидры трех букв тоже достаточно.

Всё остальное было повторением пройденного и шло по заведенному порядку.

В городском продовольственном комитете, который ввиду отсутствия времени, переименовали в Горпродком, что было гораздо короче и понятнее, выдавали карточки, по которым выдавали сушеную тарань, а для привилегированных классов населения, то есть для беззаветных сподвижников Мишки-Япончика, еще и длинные отрезы плюшевых драпировок из городской оперы.

– Хоть раз в жизни, но красиво! – как великолепно выражалась Гедда Габлер[175].

Стрелки на часах Городской думы были передвинуты на несколько часов назад, и когда по упрямому солнцу был полдень, стрелки показывали восемь вечера.

С циферблатами не спорят, с атаманами тем более.

На рейде, против Николаевского бульвара, вырисовывался всё тот же безмолвный силуэт «Эрнеста Ренана», на который смотрели с надеждой и страхом, но всегда тайком.

Проходили дни, недели, месяцы, из Москвы сообщали, что Ильич выздоровел и рана зарубцевалась.

Всё это было чрезвычайно утешительно, но в главном штабе Григорьева выражение лиц становилось всё более и более нахмуренным.

История повторялась с математической точностью.

– Добровольческая армия в ста верстах от города, потом в сорока, потом в двадцати пяти.

Слышны были залпы орудий.

Созидатели новой эры отправились на фронт в плюшевых шароварах, и больше не вернулись[176].

За боевым отрядом потянулись регулярные войска, и грабили награбленное.

Созерцатели «Ренана» наглели с каждым часом, и являлись на бульвар с биноклями.

Тарань поддерживала силы, бинокли укрепляли дух [Д. АМИНАДО].

А вот живописные воспоминания писателя-эмигранта Перикла Ставрова о жизни города после очередного его захвата большевиками:

Все пошло обычным путем… Аресты, обыски, расстрелы, вместо электричества – лампадное масло, вместо жалования – фитильки от лампадок… Был и голод. Одно утешение, не такой, например, как на севере. Покойный К. В. Мочульский тогда из Петрограда приехал и все удивлялся, что мы еще иногда едим селедку с картошкой. «У нас, – рассказывал, – только шелуха картофельная и селедочные головки». Мы тогда еще наивными были и было нам невдомек: если населению шелуха и головки, то кто же, собственно, самый картофель и селедку ел? Потом только, много позже, мы эту механику поняли [СТАВРОВ. С. 259].

23 августа 1919 года под натиском армии генерала Деникина большевики в очередной раз оставили Одессу.

Ранним осенним утром в город вошли первые эшелоны белой армии.

Обращение к населению было подписано генералом Шварцем.

* * *

Недорезанные и нерасстрелянные стали вылезать из нор и щелей.

Появились арбузы и дыни, свежая скумбрия, Осваг.

Ксюнин возобновил «Призыв».

Открылись шлюзы, плотины, меняльные конторы.

В огромном зале Биржи пела Иза Кремер.

В другом зале пел Вертинский.

Поезда ходили не так уж чтоб очень далеко, но в порту уже грузили зерно, и пришли пароходы из Варны, из Константинополя, из Марселя.

Мальчишки на улицах кричали во весь голос:

– Портрет Веры Холодной в гробу[177], вместо рубля двадцать копеек…

Было совершенно ясно, что <…> жизнь начинается не завтра, а, безусловно, сегодня, немедленно, и сейчас.

На основании чего образовали «группу литераторов и ученых» и, со стариком Овсяннико-Куликовским во главе, отправились к французскому консулу Готье.

Консул обожал Россию, прожил в ней четверть века, читал Тургенева, и очень гордился тем, что был лично знаком с Мельхиором де-Вогюэ.

Ходили к нему несколько раз, совещались, расспрашивали, тормошили, короче говоря, замучили милого человека окончательно.

В конце концов, на заграничных паспортах, которые с большой неохотой выдал полковник Ковтунович, начальник контрразведки, появилась волшебная печать, исполненная еще неосознанного, и только смутным предчувствием угаданного, смысла.

Печать была чёткая и бесспорная и, как говорится, une clarté latine[178]. Но смысл ее был роковой и непоправимый.

Не уступить. Не сдаться. Не стерпеть.

Свободным жить. Свободным умереть.

Ценой изгнания всё оплатить сполна.

И в поздний час понять, уразуметь:

Цена изгнания есть страшная цена [Д. АМИНАДО].

Общественно-политическую ситуацию, сопутствовавшую событиям этого периода, кратко, но емко охарактеризовал позднее А. И. Деникин, с 26 декабря 1918 по 17 апреля 1920 года – главнокомандующий Вооруженными силами Юга России:

…город волею судьбы стал третьим этапом российского именитого беженства. Цвет интеллигенции и политических партий, конспирировавший ранее в Москве и потом бурно крутившийся в водовороте киевских событий, волной революции выбросило на одесский берег… Город коммерческой и спекулянтской горячки стал новым центром политического ажиотажа, борьбы союзов, «бюро», советов, организаций, «правительств», делегаций… Одесса насыщена была до предела привнесенной ими политикой, в которой купно с искренними и патриотическими стремлениями переплелись темные побуждения политических маклеров, авантюристов и людей с болезненной жаждой власти и влияния – какими угодно путями, какою угодно ценой [ДЕНИКИН].

«Феноменом Одессы» периода гражданской войны является то, что, несмотря на грабежи, погромы и ужасы «красного террора», в этом городе,

как ни парадоксально, бурно расцветает культурная жизнь <…>. Появляются бежавшие на юг от обысков, реквизиций и голода московские, петербургские, киевские журналисты и писатели. Количество газет и журналов, выходящих в Одессе, резко возрастает. Это связано как с появлением столичных гостей и активной деятельностью одесских журналистов, так и с частой сменой властей и непродолжительностью существования по чисто финансовым причинам многих изданий [ЛУЩИК] и [ГдеОбрРосс].

Бунин, прибывший в Одессу летом 1918 г. в 1919–1920 гг., вплоть до своего отъезда за рубеж, совместно с академиком Н.П. Кондаковым редактировал одесскую газету «Южное слово», где, в частности, работали такие журналисты, как М.И. Ганфман, М.С. Мильруд, которые впоследствии создали знаменитую рижскую газету «Сегодня», а так же известный российский публицист Петр Пильский, впоследствии то же «сегоднявец». К слову сказать, в «Сегодня» – второй по значимости газете русского зарубежья, Алданов и Бунин были одними из наиболее привечаемых авторов, – см. [АБЫЗОВ и др.].

В городе появились новые издательства. «Русское книгоиздательство в Одессе» (под рук. и ред. А. А. Кипена), возникшее осенью 1918 г., выпускало в дешевых, но опрятных и тщательно подготовленных книжечках произведения Бунина, Юшкевича, Кипена, Нилуса. Издательство «Русская культура», возникшее той же осенью, нацелено было на публикацию русской классики. Оно возродилось в 1919 г. и издавало газеты, выпустило несколько книг, в том числе И. Наживина, а в 1920 г. перебралось в Константинополь. С 1918 г. функционировало издательство «Гнозис», где в числе прочих книг вышли и знаменитые «Элементы средневековой культуры» П. Бицилли. Наиболее интересным и деятельным было книгоиздательство «Омфалос», печатавшее художественную литературу, – см. [ТОЛСТАЯ Е.].

Активно функционировали в революционной Одессе «Литературно-Артистическое Общество», в просторечии «Литера-турка»,[179] и «Общество независимых художников». Их члены очень часто принимали участие в совместных выступлениях. Вот, например, один анонс от декабря 1917 г.:

«Общество “независимых” художников, желая ознакомить публику с новейшими достижениями в искусстве, кроме лекций устраивает на выставке ряд художественных “утренников”, посвященных поэзии и музыке («Одесский листок». 1917. 17 дек. С. 6.); Сегодня в 1 час дня на выставке состоится ”поэтический утренник”. Молодые поэты будут читать свои новые произведения. Участвуют А. Биск, А. Горностаев, Б. Бобович, В. Катаев, А. Соколовский, А. Фиолетов» (Выставка независимых художников // «Одесские новости». 1917. 17 дек. С. 3) [ШИНДЛИН].

Не архангельские трубы, —

Деревянные фаготы

Пели мне о жизни грубой,

О печали и заботах.

Не скорбя и не ликуя,

Ожидаю смерти милой,

Золотого «аллилуйя»

Над высокою могилой.

И уже, как прошлым летом,

Не пишу и не читаю,

Озаренный тихим светом,

Дни прозрачные считаю.

Мне не больно. Неужели

Я метнусь в благой дремоте?

Все забыл. Над всем пропели

Деревянные фаготы[180].

Жизнь литературно-художественного сообщества шла своим чередом и, казалось, нисколько не зависела от событий, разворачивавшихся на одесских улицах. Так, например, в разгар «одесской эвакуации» войск Антанты (начало апреля 1919 г.),

назначен был очередной вечер устной газеты, которая <…> оказалась наиболее успешной зрелищной затеей из тех, в которых участвовали столичные гости: «Группа столичных литераторов устраивает 13 апреля вечер устной сатирической газеты под названием “Ничего подобного” в Русском Театре.

От литературного отдела выступают – Тэффи, Ал. Толстой, Лоло, Максимилиан Волошин, Вера Инбер, Дон Аминадо, Вас. Регинин и др.» [ТОЛСТАЯ Е.].

В тот короткий исторический период Одессе суждено было сыграть роль первой (до Парижа и до Берлина) столицы русской диаспоры <…>. Одесса столкнула всех со всеми, перемешала города, акценты и стили, эпохи и поколения, и что важнее всего – смешала иерархии, здесь всё сравнивалось со всем, всё подвергалось переоценке. Это был тот котёл, в котором выплавлялась новая русская литература, театр и кино.

Здесь укрупнялся человеческий масштаб: после Одессы Бунин становится великим писателем; <Алексей> Толстой подготовил здесь свой первый крупный роман; <…>. В Одессе происходит первое слушание и канонизация революционных стихов Волошина. После революционного «карнавала» в Одессе – этой лучшей литературной академии – заявляют о себе всерьёз молодые писатели Южно-русской школы[181].

<Другой пример – литературный кружок> «Среда», в нём, используя присутствие Толстого как повод или рычаг, молодая (но не самая юная) литературная элита Одессы утверждает новый для своего города, но уже победивший в Петербурге взгляд на литературу как на искусство со своими особыми законами, – свободное от политической злобы дня и нравоучительной тенденции. «Среда», в которой воцаряется вольный дух и неформальный обмен мнениями, становится важнейшим литературным учреждением. Остроумная идея сделать кружок закрытым и ограничить вход заставляет «всю Одессу» ломиться на эти подпольные литературные встречи в подвале Литературно-Артистического Общества [ТОЛСТАЯ Е.].

Александр Биск писал, что

кружок «Среда», просуществовавший примерно с конца 1917 года до самой смерти Литературки, последовавшей в январе 1920 г., – и с перерывами в ½ и 4 месяца – время первых и вторых большевиков. Наши лозунги были: уйти в подполье, спасаться от адвокатского красноречия, которым были полны Общие Собрания Литературки. <…> Председателя в «Среде» не было, мы учредили Исполнительное бюро из четырех лиц: Ната Инбера, Габриэля Гершенкройна, меня и Алексея Толстого. Я упоминаю Толстого на последнем месте, ибо его участие было чисто номинальное, вся работа лежала на нас троих. Наше трио составило список будущих членов «Среды». Фильтровка была, в смысле строгости, совершенно фантастическая. <…> Достаточно сказать, что количество членов «Среды» никогда не превышало сорока. Каждый член «Среды» имел право ввести на собрание не более двух гостей. Это соблюдалось с необычайной строгостью, поэтому собрание никак не могло насчитывать более 120 человек [БИСК (I). С. 125, 126].

Ярчайшим событием в деятельности клуба стал вечер 19 февраля 1919 года, когда, по воспоминаниям Биска,

Максимилиан Волошин впервые читал свои замечательные стихи «Святая Русь» и другие. Это был подлинный героический пафос. Стихи эти были ни за революцию, ни против нее, но они вскрывали чисто русский дух событий. Как в «Двенадцати» Блока, и сильней, чем в блоковской поэме, здесь передан весь сумбур русского бунта, в котором главным ядром являются не события, а личность, не дело, а мечты, наш град Китеж, наш «неосуществимый сон». Я называл Волошина поэтом Сенатской площади, потому что, на мой взгляд, от февраля до октября вся Россия представляла собой гигантскую Сенатскую площадь, на которой мы, подобно нашим предкам, беспомощно толпились, не зная, что нам делать. О Волошине стоит говорить, потому что ему не повезло в русской литературе. Имя его недостаточно известно широкой публике. А ведь он был первым парижанином нашей эпохи, по его стихам мы научились любить Париж. <Кто не почувствует всего аромата Парижа только по этим двум строчкам:

В дождь Париж расцветает,

Точно серая роза> [БИСК (II)].

Эти мемуарные тона абсолютно созвучны словам хроникера-современника о том, что

Волошин читал на собрании «Среды» свои политические и лирические стихи. Произведения его, посвященные войне и революции, резко отличаются от рассудочных рифмований большинства современных поэтов, выступивших на этом поприще. По глубине, мощи и чувству любви к России и вровень им – только последние поэмы Блока… <…> Чтение Максимилиана Волошина неоднократно прерывалось восторженными овациями аудитории.

Гр. Ал. Н. Толстой и Л. П. Гроссман указали на громадное значение новых произведений М. Волошина; былая индивидуальная его поэзия превратилась во всероссийскую или всемирную [ШИНДЛИН].

С осени 1917 г. в здании консерватории, в кафе Либмана и в университетской аудитории юридического факультета Одесского университета проходили собрания литературного объединения «Зеленая лампа».

Старые афиши, газетные объявления, воспоминания современников позволяют считать «Зеленую лампу» самым представительным литературным объединением Одессы конца 1910 – начала 1920-х годов: Эдуард Багрицкий, Александр Биск, братья Борис и Исидор Бобовичи, Анатолий Гамма, Владимир Дитрихштейн, братья Георгий и Вадим Долиновы, Валентин Катаев, Иван Мунц, Леонид Нежданов, Эмилия Немировская, Юрий Олеша, Софья Соколова, Анатолий Фиолетов, Зинаида Шишова… Список этот далеко не полный. Позже в кружок вошли – чем особенно гордились «зеленоламповцы» – Алексей Толстой и его супруга – поэтесса Наталья Крандиевская[182], в числе других столичных знаменитостей переехавшие в Одессу [ТОЛСТАЯ Е.], [ГдеОбрРосс]

Марк Алданов, можно полагать, посещал какие-то из акций Литературки, в частности те, где выступал Иван Бунин и Алексей Толстой, но сам лично участия в них не принимал. По крайней мере, его имя в анонсах первых месяцев 1919 г. не встречается.

Вполне процветали в Одессе и литературные салоны. Особенно интересными были встречи на квартирах у Цетлиных и Фондаминских, чья общественно-просветительская активность через несколько лет с успехом продолжится в Париже. Здесь, в неформальной дружеской обстановке формировался широкий «круг общения» Марка Алданова. По окраске эти салоны были «розовыми», т.к. их хозяева были видными деятелями партии социалистов-революционеров (эсеры). Однако в них особо привечали Ивана Бунина, писателя сугубо беспартийного, но считавшегося в те годы человеком консервативных и чуть ли не монархических взглядов.

Несмотря на подобного рода «реноме», никогда, впрочем, ни самим Буниным, ни обстоятельствами его общественной деятельности не подтверждавшееся, он являлся центральной фигурой одесского литературного сообщества, а сами Цетлины и Фондаминские буквально носили его на руках и всячески опекали [УРАЛЬСКИЙ М. (II). С. 123–216].

Первое упоминание имени Алданова в дневниках Бунина, у которого с этим молодым тогда человеком сложатся впоследствии по жизни исключительно теплые, доверительные отношения, датируется одесской весной 1919 года. Вера Николаевна Муромцева-Бунина записала:

12 / 25 марта Вчера у нас был Алданов. Молодой человек, приятный. Кажется умный. <…> По словам Алданова, большевизм растет во Франции, есть он и в Англии [УСТ-БУН. Т. 1. С. 218].

Отметим еще ряд лиц, дружба с которыми у Алданова началась с «одесского периода» и которые вместе с Буниными навсегда остались в числе близких ему людей – это и российские литературные знаменитости Тэффи (Надежда Бучинская), Дон-Аминадо (Аминодав Шполянский), Лоло (Леонид Мунштейн), и известные в узких кругах интеллектуалов поэт Амари (Михаил Цетлин), его жена общественница Марья Цетлина, публицист Илья Фондаминский-Бунаков и такие же, как и сам Алданов, начинающие литераторы Яков Полонский, Андрей Седых (Яков Цвибак) и Александр Бахрах.

Подружился Алданов и с Алексеем Толстым, этим еnfant terrible[183] литературного сообщества, который всегда был на виду, со всеми панибратствовал, у всех отдалживал деньги, редко кому их возвращал, вел себя с собратьями по перу беспардонно, но при всем при том был всеми привечаем и по грехам своим «отпущаем». С ним суждено было Алданову навсегда покинуть Россию 4 апреля 1919 года. Произошло это незадолго до второго – «григорьевского», пришествия красных, столь красочно описанного Дон-Аминадо.

Затем «белым» опять, уже в последний раз, удалось взять под свой контроль город, но ненадолго. 7 февраля 1920 года после прорыва кавалерийской бригады Котовского в Одессе окончательно утвердилась советская власть, что положило конец Гражданской войне в этом регионе.

9 февраля 1920 года Вера Николаевна Муромцева-Бунина записала в своем дневнике:

Четвертый день на пароходе. Последний раз увидела русский берег. Заплакала. Тяжелое чувство охватило меня.

Слегка качает. Народу так много, что ночью нельзя пройти в уборную. Спят везде – на столах, под столами, в проходах, на палубе, в автомобилях, словом, везде тела, тела.

Вечером мы выходили на палубу.

Мы в открытом море. Как это путешествие не похоже на прежние. Впереди темнота и жуть. Позади – ужас и безнадежность. Главная тревога за оставшихся: успели ли те, кто хотел, спастись? [УСТ-БУН. Т. 2. С. 23].

В заключение этой главы напомним, что Одесское литературное сообщество, как и все русское общество эпохи Революции и Гражданской войны, разделилось на две части. Одни решили стать советскими литераторами и вполне преуспели на этой стезе—Бабель, Багрицкий, В. Катаев, Ю. Олеша и иже с ними, другие – Алданов, Амари, Иван Бунин, Дон-Аминадо, А. Толстой, Н. Крандиевская, А. Биск, Г. Гершенкройн, В. Дитерихс фон-Дитрихштейн, Н. Инбер, И. Наживин, Лоло, Тэффи, Не-Буква, А. Федоров, П. Пильский, С. Юшкевич… выбрали свободу и изгнанничество. Их судьбы сложились по-разному: некоторые через несколько лет вернулись на родину, но в большинстве своем эти русские беженцы окончили свои дни на Западе.

В материальном плане для большинства писателей из «первой» волны русской эмиграции «испытание свободой» вылилось в мучительное полунищенское существование. Да и в плане востребованности дела обстояли немногим лучше. За пределы русского рассеяния известность этих писателей не распространялась. Переводили их на европейские языки редко и особой популярностью у западных читателей их книги не пользовались. Все это вполне относится и к таким прославленным на родине именам, как Бунин, Куприн и Бальмонт. Даже Горький, имевшей всемирную славу, проживая на западе в статусе «советского рантье», ощущал резкое падение читательского интереса к своей персоне, что, несомненно, послужило дополнительным стимулом к его возвращению в СССР.

А вот к Марку Алданову судьба явно благоволила. Он стал апатридом в расцвете сил, будучи блестяще подготовлен к жизни на чужбине: владел несколькими европейскими языками, имел «кормящую профессию» и накопил солидный багаж знаний, необходимых для реализации своего истинного призвания – профессионально заниматься литературной деятельностью. Впереди у него была блестящая карьера лучшего исторического романиста русской эмиграции.

Что же касается жалоб и сетований Алданова на жизнь, что так часто встречаются в его переписке, то причиной их являлись отнюдь не реалии эмигрантского бытования, а ипохондрия и пессимизм, присущие его мировидению, и, конечно же, горечь несбывшихся надежд молодости.

Всю мою литературную карьеру пришлось делать уже в эмиграции. Но ни мой успех среди зарубежных соотечественников, ни переводы на девятнадцать иностранных языков, никогда не могли заглушить чувство горечи, вытравить сознание, что расцвет мой не пришелся в России, сто шестидесяти миллионной России, так много читавшей и с годами проявлявшей стихийную жажду чтения. Никакие переводы не могут заменить подобной утраты необъятного, родного, близкого, «своего рынка» [СУРАЖСКИЙ].

Завершая рассказ о «молодом Алданове», особо отметим следующие «знаковые» для его биографии моменты: из России он уехал уже зрелым человеком, в возрасте 33 лет, и прожить ему в эмиграции – во Франции и США, суждено было всю оставшуюся жизнь, а именно 38 лет. Как тип личности этот русский эмигрант «первой волны» являл собой разносторонне образованного интеллигента еврейского происхождения, который, однако, никак себя в этом качестве не заявлял, хотя, в отличие от многих обрусевших современников из его среды – И. Фондаминский, С. Варшавский, О. Мандельштам, Семен Франк, Александр Бахрах и др. – официально иудейского вероисповедания не менял.

По всей видимости, не делал он этого последнего шага в своем слиянии с «русским космосом» лишь потому, что по природе своей был неверующим и от любой формы религиозной активности дистанцировался. В своей же принадлежности к масонству, – а он являлся членом-основателем парижских лож «Северная Звезда» (1924 г.) и «Свободная Россия» (1931 г.), Алданов «видел тот компромисс свободомыслия с верой, который допускался просвещенными людьми» [«Заговор» АЛДАНОВ-СОЧ (I). Т. 2].

В мировоззренческом плане Алданов являет собой культурно-исторический тип русского «западника». В ряду такого рода знаменитостей – от Петра Чаадаева, Виссариона Белинского, Грановского и Александра Герцена, до Дмитрия Мережковского и Максима Горького, Алданов ближе всего стоит к Ивану Тургеневу, которого как писателя очень уважал. Вот, например, характерный в этом отношении отрывок из «Армагеддон»:

Тургенев писал Герцену:

«Враг мистицизма и абсолютизма, ты мистически преклоняешься перед русским тулупом, и в нем ты видишь великую благодать, и новизну, и оригинальность будущих общественных форм <…>. Бог ваш любит до обожания то, что вы ненавидите, и ненавидит то, что вы любите…» «Из всех европейских народов именно русский меньше всех других нуждается в свободе. Русский человек, самому себе предоставленный, неминуемо вырастет в старообрядца: вот куда его гнет и прет, а вы сами достаточно обожглись на этом вопросе, чтобы не знать, какая там глушь и темь, и тирания. Что же делать? Я отвечаю как Скриб – «Prenez mon ours» – «возьмите науку»[184].

Тургенев, вообще говоря, мало предсказывал и неохотно проповедовал, но почти всегда хорошо, потому что и предсказывал, и проповедовал он самые элементарные вещи, вроде учение – свет, а неученье – тьма. Может быть, именно поэтому он у нас в России почитался оригиналом и европейцем. Однако в данном случае плохо помогут ему знание народа <…> Надо было ответить и на вопрос, во что вырастет русский человек, «предоставленный» не самому себе, а опекунам, ещё менее «нуждающимся в свободе» и столь же мало заботящихся о «науке». На этот вопрос взялась ответить жизнь [«Армагедон» АЛДАНОВ (Х). С. 94–95].

Приведем еще одно высказывание Тургенева, которое с полным на то основанием можно приложить и к характеристике личности Марка Алданова:

Я не нигилист – потому только, что я, насколько хватает моего понимания, вижу трагическую сторону в судьбах всей европейской семьи (включая, разумеется, и Россию). Я все-таки европеус – и люблю знамя, верую в знамя, под которое я стал с молодости [ТУРГЕНЕВ И.С. Письма. Т. 5. С. 131].

Это же знамя Алданов пронес через всю свою жизнь. До самого ее конца.

Часть II: Исторический романист русской эмиграции

Гляжу на будущность с боязнью,

Гляжу на прошлое с тоской

Михаил Лермонтов

…когда во время войны я жил на бунинской вилле в Грассе, <…> Бунин иногда подымался ко мне, чтобы поболтать <…>. Однажды он пришел, с иронией на меня посмотрел и сказал: «А вы, небось, бы не дали Нобелевской премии Алданову! А я бы непременно дал…».

Александр Бахрах

Глава 1. Начало начал: первый эмигрантский сезон в Париже (1919–1922 гг.). Алексей Толстой и Иван Бунин

Тридцать три года Алданов существовал на свете хорошо обеспеченным, блестяще образованным и, судя по тому, что он за все это время никуда особо не пробился, счастливо и беззаботно живущим гражданином великой Российской империи.

В письме, которое цитирует Андрей Седых, он говорит, что:

В молодости, до революции, я был даже слишком жизнерадостным человеком.

Но вот произошла Русская революция, на которую этот «жизнерадостный человек», начинающий литератор и политический деятель возлагал огромные надежды. Однако результаты ее были плачевными, как у всех других революций. С этого концептуальногого убеждения, ставшего на протяжении всей последующей жизни его «идеей фикс», и началась карьера Алданова как писателя-историософа.

На месте царской России «подернулась тиной советская мешанина», ударными темпами превращавшаяся в Первое в мире тоталитарное государство рубочих и крестьян – СССР. Став «отщепенцем в народной семье», апатридом, добывающим на чужбине кусок хлеба литературной поденщиной, Марк Алданов утратил не только свой социальный статус «преуспевающего состоятельного человека», но и прежнее мировидение: из жизнелюбца он превратился в неуверенного в завтрашнем дне ипохондрика-пессимиста:

В характере Алданова более всего чувствовался пессимизм, который с годами усиливался и придавал его жизни какой-то особенно безнадежный и грустный характер. <…> Чем-то Марк Александрович напоминал мне чеховского героя, который, что бы ни случилось, тяжело вздыхал и говорил: – Ох, не к добру это, не к добру! [СЕДЫХ. С. 35].

Все то, что произошло с Алдановым, типично для той эпохи и в общих чертах повторяется в судьбах сотен тысяч русских людей, выброшенных волной революции на Запад. Уникальность же личной судьбы Марка Алданова заключается в том, что он именно в изгнанничестве (sic!) состоялся и блестяще преуспел в той сфере деятельности, которую выбрал, что называется, по призванию сердца. В считанные годы Алданов стал литературной знаменитостью – наиболее востребованным прозаиком эмиграции, широко известным, переводимым на многие языки и читаемым на всех континентах[185] писателем русского зарубежья. Более того, он стал единственным европейским писателем исторического жанра,

Бред[186]

чьи беллетристические произведения <…> охватывают почти два столетия. Последовательность их публикации соответствует внутренней их хронологии следующим образом.

Каждая книга в отдельности составляет законченное целое, но в то же время все они, вместе взятые, связаны между собой сложной цепью повторяющихся тем[187]. Чаще всего мотивы эти воплощены в персонажах, которые или появляются в нескольких романах подряд, или упоминаются из романа в роман – то друзьями, то родственниками, то потомками [ЛИ НИК.].

Такая всеохватность и одновременно жизненная «интимность», наряду с классической ясностью изложения и энциклопедическим документализмом, убеждавшим читателя в верности алдановской репрезентации европейской истории, делали его книги очень популярными.

Можно без преувеличения сказать,

что Алданов был одним из самых читаемых авторов в эмиграции и у читателя пользовался неизменным успехом [ГАЗДАНОВ].

…за все годы эмиграции автором, наиболее популярным у читателей русских библиотек, был Алданов [БАХРАХ (II). С. 146].

Из всех эмигрантских писателей Алданов имел наибольший успех у не-русского читателя[188] [СТРУВЕ. С. 184].

Даже в самый тяжелый период жизни – в начале 1940-х гг., когда нацисты оккупировали Францию и Алданову, уже далеко не молодому человеку, пришлось спасая свою жизнь, бросив все свое имущество, бежать в Америку, читательский успех в США обеспечил ему возможность в материальном плане держаться на плаву. Так, например, когда в знаменитом нью-йоркском издательстве Скрибнера вышел в свет перевод его романа «Начало конца (в английском переводе он назывался «Пятая печать»), он имел такой успех, что был назван «книгой месяца», и к концу 1945 г. распродан в количестве 314 тысяч экземпляров [ТОЛСТОЙ И. – БУДНИЦКИЙ О.]. Для иностранного автора, да еще из среды русской эмиграции, это был грандиозный и, пожалуй, единственный такого рода успех.

Из охваченной пламенем гражданской войны России Алданов бежал в 1919 году. На пароходе «Кавказ», шедшем из Одессы в Константинополь[189], находилась также кузина Алданова Татьяна Марковна Зайцева, на которой через несколько лет он женится. Остальные члены семьи Ландау во главе со старшим братом Львом, промышленником, наследственным владельцем Маковского сахарного завода на Хмельнитчине, оставались в России вплоть до 1921 г., о чем косвенно свидетельствует следующая дневниковая запись Веры Николаевны Муромцевой-Буниной от 8 / 21 января 1921 (Париж):

Вечером был Ландау, который получил письмо от своих, что они в Ровно. Он был взволнован, растерян и, может быть, поэтому очень интересен [УСТ-БУН. Т. 2. С. 23].

Затем они перебрались в Польшу, а уже оттуда Софья Ландау с младшим сыном Яковом и дочерью Любовью переехали в Париж. Произошло это, по всей видимости, в 1921 г. В 1929 г. в Варшаве скончался старший брат Алданова Лев Александрович. Перед этим он долго болел и, по-видимому, нуждался, поскольку Алдановы посылали ему деньги. В письме Бунину от 21 сентября Алданов писал:

Это для меня очень большая потеря – вся моя жизнь до эмиграции прошла с братом (мы учились в одном классе гимназии), и человек он был истинно прекрасный. В газете «Сегодня» был помещен – правда, с ошибками – некролог [ЖАЛЬ…БаВеч].

В некрологе «Умер Л.А. Ландау» говорилось, что:

В Варшаве после продолжительной болезни скончался присяжный поверенный Лев Ландау. Покойный родился в 1884 году в Киеве и получил образование на юридическом факультете в университете Св. Владимира. По окончанию университета он преимущественно был занят работой в унаследованном им от отца и деда (И.М. Зайцева, одного из основателей русской сахарной промышленности) Иваньковском сахарном заводе, директором-распорядителем которого он оставался до большевистского переворота. Одновременно он продолжал заниматься и юридической деятельностью. Разоренный большевистской революцией, он в 1921 году выбрался из Киева и после долгой мучительной поездки на телеге с семьей ночью пешком перешел польско-советскую границу. Его безупречное имя, репутация безупречной порядочности, старые связи по русской сахарной промышленности с польскими помещиками, деловыми людьми и банками дали ему возможность устроиться в Варшаве. <…> В последние годы покойный уделял много внимания юридическим и общественным наукам. В числе других трудов ему принадлежит работа о денежном обращении в России [УМЕР Л.А. Л…].

По имеющимся в литературе сведениям, Л. Ландау участвовал в Белом движении. А вот о каких «ошибках» пишет Бунину Алданов – не ясно. О жене и детях Льва Ландау, если таковые имелись, никаких упоминаний в переписке Алданова не встречается, а в некрологе под «семьей» могли подразумевать лишь мать усопшего и его младшего брата.

Тем же пароходом, на котором ехал Алданов, покидал родину и его новоиспеченный друг Алексей Николаевич Толстой. Будущий «красный граф» записывал в те дни в дневнике – здесь и ниже [ВАРЛАМОВ А. С. 24]:

Вечерня на палубе. Дождичек. Потом звездная ночь. На рее висит только что зарезанный бык. Архиепископ Анастасий в роскошных лиловых ризах, в панагии, служит и все время пальцами ощупывает горло, точно там его давит. Говорил слово… Мы без родины молимся в храме под звездным куполом. Мы возвращаемся к истоку св. Софии. Мы грешные и бездомные дети… Нам послано испытание…

Плакали, закрывались шляпами, с трудом, с болью…

Богачи и старые дамы, сидящие всю ночь на сундуках. М., мечтающий заснуть на полу в аптеке. Вонь и смрад темных трюмов. Хвосты с утра повсюду. Настроение погрома. Злоба и тупое равнодушие. Никто не сожалел о России. Никто не хотел продолжать борьбу. Некоторое даже восхищение большевиками. Определенная, открытая ненависть к умеренным социалистам, к Деникину.

Пароход жил своей жизнью, – вспоминал <пасынок А. Тостого> Федор Крандиевский. – Против Никитиной[190] каюты на противоположном берегу была приделана кабина, также висевшая над водой. Это был гальюн весьма примитивного устройства: в полу сделана дыра, сквозь которую были видны далеко внизу пенящиеся волны. По утрам около гальюна выстраивалась длинная очередь. Седые генералы с царскими орденами, одесские мелкие жулики, адвокаты, аристократы, дамы, как будто только что покинувшие великосветские салоны. Я в своей жизни не видел более унизительной картины. Это была почти трагическая унизительность. Когда кто-либо задерживался в гальюне, колотили в деревянную дверь.

<Из дневника А.Н. Толстого>:

3 дня в карантине. Перегрузка на «Николай». Офицеры, которых выгоняют из трюма прикладами. Опять слухи и паника.

Растерянный и грязный журналист, шатающийся по Стамбулу в смертельном ужасе предстоящей голодной смерти.

Мрачный, кровавый закат над Мраморным морем… Огоньки на островах. Шумные, беспокойные, беспечные русские.

Отсидев два месяца в карантине на острове Халки, Алданов и Тостой получили французскую визу и отправились в Марсель.

Пароход, на котором плыли во Францию, назывался «Карковадо». Помимо русских эмигрантов, на нем возвращались домой французские солдаты, а также плыли в поисках счастья содержательница публичного дома в Одессе и три лучших ее проститутки, которые впоследствии будут кочевать из одного толстовского текста в другой.

В конечном итоге все закончилось прекрасно, и с лета 1919 г. и Алданов и А. Тостой уже обретались в Париже.

Об этой поре Алексей Толстой писал в книге «Эмигранты» (1933 г.):

Летом тысяча девятьсот девятнадцатого года ветер с океана приносил короткие ливни, солнце сквозь разрывы облаков освещало мокрые асфальты Парижа, бульвары, каштановые аллеи, аспидные крыши, полосатые парусины над столиками кабачков, потоки потрепанных автомобилей, снова вернувшихся с полей войны к услугам парижан и иностранцев.

Город испускал сложное благоухание. Центральные бульвары пахли бензином и духами, боковые улички – ванилью, овощами, винными лавками, непроветренными постелями, гигантские железо- стеклянные рынки – всеми дарами моря и земли. В старых, взбирающихся на холмы извилистых улицах, где жили те, чье мускульное напряжение наполняло город золотом и роскошью, пахло жареной картошкой, мокрыми опилками кабачков, ацетиленовыми фонарями уличных палаток, где жарились вафли и крутились пестрые рулетки.

Ветер с востока, с полей войны, разгонял пленительную лазурь полутеней, солнце жгло зеркальный асфальт, сухо шелестела каштановая листва, лоснились потом проборы у толстеньких гарсонов, смахивающих салфетками пыль с мраморных столиков на тротуарах, нездоровье проступало на женских лицах, загримированных с послевоенной решительностью, нехорошее возбуждение – на лицах юношей, свинцовая усталость – под седыми усами у стариков.

Ветер с полей войны, где под тонким слоем земли еще не кончили разлагаться пять миллионов трупов промежуточного поколения французов, немцев, англичан, африканцев, нагонял на город тление. Оно приносило странные заболевания, поражавшие Париж комбинированными карбункулами, рожей, гнилостными воспалениями, нарывами под ногтями, неизученными формами сыпи.

Мертвые, как могли, участвовали в виде стрептококковой пыли в послевоенном празднике живых. Слезы все были пролиты, траур остался лишь в черных оттенках мужских галстуков, женщины обнажились по пояс, и город с часу дня до розовой зари надрывающе пел саксофонами.

Всюду, где был квадратный метр свободной площади, взвывала стальная пластинка флексотона, мурлыкала скрипка, хрипела кривая дудка, стучали дощечки, бухал турецкий барабан, и демобилизованный, плотно прижимая к себе растопыренными пальцами женщину, шаркал и шаркал подошвами… [ТОЛСТОЙ А.Н. (I)].

А вот и другие его столь же неприязненно-пессимистические воспоминания об эмигрантском Париже тех лет [ТОЛСТОЙ А.Н. (II)] и [ТОЛСТОЙ А.Н. (III)]:

Вновь я увидел Париж в 19-м году, в день праздника Разоружения. Франция победила. Боши-варвары – немцы были отброшены и раздавлены. Предполагалось, что в день праздника Разоружения французская нация, положив окровавленное оружие у подножия Триумфальной арки, одним героическим порывом начнет новую светлую жизнь. Так предполагали устроители праздника.

Вышло нечто иное. Париж наполнили толпы опустошенных людей. Ни героических знамен, ни взрывов ликования. Тоска, злоба, недоумение: «Мы истекали кровью, – что мы получили за это?» Был знойный, пыльный, колючий день. Солнце жгло, – ни пощады, ни прощения. Воистину это был праздник умерщвленных. Правительство привезло труп «неизвестного солдата» и торжественно похоронило его под Триумфальной аркой. Это был подарок нации за смерти и страдания, плата за войну. Мертвыми тряпками висели трехцветные знамена в раскаленном воздухе. Миллионные толпы двигались по бульварам среди гигантских гирлянд из бумажных цветов, среди сухого леса обвитых лентами высоких шестов, среди деревянных арок с жуткими транспарантами… Так вот он – этот желанный день мира, конца человеческой бойни!

Париж начал танцевать. Париж решил отпраздновать танцами конец войны, – забыть в танцах, в сонной вертячке моря крови, все еще мерцавшие в каждых глазах. Танцевали два года, покуда не отнялись ноги, покуда всем уже стало ясно, что война вовсе не окончена, но лишь прервана на какой-то срок, что ничего хорошего не случилось, что тогда, в день праздника Разоружения, нужно было не начинать танцевать, но предпринять что-то более серьезное.

Оказалось: во Франции 1½ миллиона убитых, цвет нации срезан. У Франции 350 миллиардов франков внешнего долга. Нация вымирает: приблизительно ежегодно во Франции вымирает население одного уездного города. Северные провинции разорены дотла. Растет дороговизна. Перспективы будущего страшны и неопределенны. Немцы долгов не платят. Ни побед, ни богатства, – война принесла уныние, опустошение, безнадежность, нищету … <…>

Современный Париж беспечно, легко, без остатка разменивал великую тысячелетнюю культуру на дрянные пустяки. Наступало царство людей, не помнящих родства. Обыватели города жаждали только хорошего пищеварения и дешевого развлечения. Мелькание киноэкранов, зажигающиеся в небе огненные буквы, алкоголь и получасовая любовь оглушали тоску опустошенных душ. И вот, – музеи и библиотеки стоят, как гигантские склепы. Книгой или созерцанием красоты не набьешь желудка. Театры перестраиваются под это царство победителей, под вкус опустошенных душ. В театрах – чепуха и ерунда: выставки головокружительных туалетов, пьесы – сплетни: уныло, неостроумно, нерадостно. Актеры играют, не гримируясь, не меняя даже домашнего пиджака.

<…>

Великолепный Париж, прекраснейший из городов мира, наполнен сумасшедшими. Я утверждаю это: люди, отбросившие великие сокровища и облепившие жадно помойку жизни, – безумны. Такою Франция обречена на гибель. Можно ее оттянуть, но не отвратить. Эту гибель чувствуешь плечами, – свинцовую тяжесть неизбежности.

<…>

Я знавал в Париже одного молодого человека. <…> В 19-м году он попал, наконец, в Париж. Душа его была разъедена. В Париже он сделался писателем. Ему было наплевать на все, – с почтительной иронией он говорил только о деньгах. Денег у него не было. От скуки и омерзения он устроил «театр для себя», – то есть, сидя в редакции «Общего дела», сочинял головокружительную, невероятную информацию, – телеграммы с мест, из России. Он стирал с лица земли целые губернии, поднимал восстания, сжигал города, писал некрологи. Бурцев печатал всю эту чушь. Затем молодой человек ходил по знакомым и наслаждался своей работой. Эмигрантский Париж ежедневно потрясался до самых основ чудовищной фантазией веселого молодого человека. Французы перепечатывали эти телеграммы и, вытаскивая листы русских военных займов, любовно поглядывали на купоны.

Так рождались слухи. Но какие! Но какая в них была мгновенная уверенность! Но какое потрясающее разочарование! Так медленно сходила с ума русская эмиграция, живущая среди миражей парижских пустынь.

* * *

Идете вверх по Елисейским полям к площади Звезды. Каштановые аллеи с боков, старые платаны поникли от зноя. За платанами в мареве подняты острые крылья крылатых коней над стеклянной крышей Большого Салона. По асфальту Елисейских полей – далеко, до приземистой арки Наполеона – ослепительно переливаются солнечным блеском никель и стекло многих тысяч машин. Бьют широкие фонтаны, катятся детские колясочки по гравию. Издали видите зонтики, похожие на мухоморы, садитесь под оранжевым зонтиком на тротуаре, – несколько сот круглых, молочного стекла, столиков, красные кожаные стулья в стиле Корбюзье. Позади сквозь широкие входы и поднятые зеркальные окна кафе слышна струнная музыка. Там тоже все оранжево-красное – кресла, стены, балюстрада оркестра, изгородь из цветов, оранжевые курточки на музыкантах, оранжевые отвороты на белых смокингах гарсонов, пудра на женских лицах. Все это отражается в зеркалах, и у вас кружится голова – и без того огромное кафе кажется размерами в площадь…

Мимо таких кафе, – их несколько на Елисейских полях, – от четырех до шести гуляет публика. Модницы в высоких без полей шляпках, с шифоновыми рукавами, похожими на огромные пузыри. Элегантно одетые, в выглаженных брюках и ярких галстуках – задумчивые сутенеры. Жирный, оливковый раджа в атласном тюрбане, с кольцами на смуглой руке. Торопливо проходит длинный, костлявый старик с бритым благородным лицом, озабоченно вглядывается в женщин, – это известный «сатир этого квартала» … Важно – животом вперед – идет алжирец, в черном, в черной феске, за ним – пять полных, рано увядших жен из его гарема. Он тоже сворачивает синеватые белки на кукольные лица модниц. Вот французская семья: седоусый папаша, со строгим галльским профилем, он в жилете и черных ботинках; увядшая мадам в черно-седом мехе на плечах (наш экспорт из Повенецкого питомника) низко надвинула маленькую шляпочку, чтобы не так заметны были морщины при ярком свете, и не слишком красивая дочка – в белом, равнодушная и разочарованная (поди-ка – выдай теперь ее замуж, когда сначала тридцать раз подумаешь раньше, чем зайти в кафе – заказать на троих мороженое).

Все это двигается на фоне летящих искр стекла и никеля, присаживается и глядит пустыми глазами на суету великого города, переживающего тяжелые времена.

Из русских эмигрантов здесь только шоферы такси и кое-когда попадаются представители «высшего света». Эмиграция, говорят, очень озлоблена на титулованных. Несмотря на кризис, у них все же водятся деньжонки. Откуда? Помилуйте, а благотворительные базары… Они не только эти деньги разбирают по одним великосветским карманам, – бутылки с шампанским прут с буфета и продают…

* * *

Кто подрывает доверие к русским? Они же… Известный князь подкатывает к дому, где сдается шикарная квартира. Осматривает, – беру… И хозяину: «Мон шер, вот вам за два года вперед – пятьдесят тысяч франков». Хозяин глазам не верит, в восторге: в такое тяжелое время – наличными за два года вперед… Князь ему: «Адье, до завтра…» А назавтра везет хозяина в ресторан, поит столетним коньяком и: «Вот неприятность, мон шер, банк закрыт, а мне сегодня до зарезу необходимо заплатить по векселю сто тысяч, – совсем вылетело из головы…» Как такому орлу не одолжить; хозяин дает до завтра сто тысяч. А назавтра князь уже гуляет в Брюсселе или мчится в Рим…

Известный граф захотел, скажем, кушать. Является в дорогой ресторан, приглашает шикарную девчонку, разворачивается франков на пятьсот, а перед уплатой счета (французам никогда не привыкнуть к византийскому коварству русских) идет говорить по телефону. Несчастная девчонка до закрытия ресторана рыдает над счетом, покуда ее не сдадут в полицию, потому что адрес графа неизвестен…

Молодые люди пристраиваются, смотря по вкусу, одни к старушкам, другие к старичкам. Это обыкновенная, так сказать, тихая профессия. Обладающие большой фантазией – вымогательствуют, подделывают документы или, чтобы жениться на какой-нибудь заезжей дуре, меняют фамилию: например, разночинец Иванов становится дворянином: Ива Нов…

Многие состоят в союзе младороссов (русские фашисты). Это публика дисциплинированная, отчетливая, свирепая. У этих, конечно, – деньги. Эти только и ждут, когда Япония и Германия бросятся на СССР, Иные уехали воевать в Боливию, – вербовали, обещали золотые горы, а получили – кто пулю, кто желтую лихорадку. Молодые люди из бывших интеллигентных семей уходят в мистику, даже принимают священство. В Париже попов – на десять эмигрантов поп. Готовятся к «восстановлению православия» в России.

Сочувствующих нам тоже немало, главным образом из тех, кто работал на заводах, в предприятиях. Теперь большинство, как иностранцы, уволены, и многим грозит запрещение права труда. А это влечет (в случае нарушения, – хотя бы человека позвали помыть тарелки) высылку за пределы Франции, – куда хочешь, то есть беспаспортное бродяжничество, воровство, тюрьма или самоубийство…

Опускается вечер, отгорает за мглистыми тучами заря, видная сквозь пролет наполеоновской арки. Зажигаются синие, красные надписи. Над графитовыми крышами проносятся ласточки. Кафе пустеют. На несколько часов город притихает, чтобы снова до полуночи оживились тротуары и кафе. Тогда снова – невеселые лица, пустые глаза. Будто город доживает последние месяцы перед событиями, когда взовьется трагический занавес…

У нас в Париже такая гниль в русской колонии, что даже я становлюсь мизантропом. В общем, все – бездельники, болтуны, онанисты, говно собачье.

Я стараюсь им не подражать. На днях начинаю новый роман, обдумываю пьесу. «Хождение по мукам» выйдет в начале августа (шестая книга «Современных записок», где конец романа) – здесь и ниже [ВАРЛАМОВ А. С. 29].

В целом Франция и Париж угнетали А. Толстого. Возможно, к житейским неудачам и бытовым неурядицам примешивались разъедавшие душу воспоминания об «уютном, старом, может быть, слишком тесном, но дивном храме жизни» – жизни дореволюционной», в том числе и в Париже, куда он приезжал с невенчанной женой Софьей Дымшиц и ходил по улицам ее столицы богатым русским барином, – эта belle France вызывала у него теперь раздражение.

Через несколько лет Алексей Толстой из Парижа сбежал, сначала в Берлин, а затем, когда решил, что эмиграции с него довольно, – в родную Москву.

А вот Марку Алданову суждено было прожить большую часть своей эмигрантской жизни именно в Париже. Здесь началась его литературная слава, отсюда он, бросив все свое добро, бежал от немцев в 1940 году, сюда же вернулся из Америки после войны в 1946 году, а после его кончины в Ницце именно в Париже доживала свои дни Татьяна Марковна Алданова-Ландау. Хотя в сохранившейся переписке Алданова отсутствуют описания Парижа начала 1920-х гг., можно полагать, что воспоминания о дореволюционном времени, в том числе и о былом Париже – как об «уютном, старом, может быть, слишком тесном, но дивном храме жизни», его угнетали куда меньше, чем А. Толстого. Алданову, в совершенстве владевшего французским, окружающая его обстановка отнюдь не казалась чужеродной. Как о том свидетельствуют его многочисленные высказывания в художественной прозе и публицистике, по своим и культурно-бытовым предпочтениям он был убежденным франкофилом и в рамках этой культурной традиции вне зависимости от «гримас времени» чувствовал себя достаточно комфортно.

При всей уникальности своей натуры Алданов не обладал качествами яркой личности: ни высокомерности, ни напыщенности, ни эксцентричности, ничего такого, что «пикантно» оживляло бы его портрет, не отложилось в памяти современников. И все же по их воспоминаниям можно составить представление о том впечатление, которое русский парижанин Марк Александрович Ландау-Алданов производил на окружающих.

В молодости он был внешне элегантен, от него веяло каким-то подлинным благородством и аристократизмом. В Париже, в начале тридцатых годов, М.А. Алданов был такой: выше среднего роста[191], правильные, приятные черты лица, черные волосы с пробором набок, «европейские», коротко подстриженные щеточкой усы. Внимательные, немного грустные глаза прямо, как-то даже упорно глядели на собеседника… [СЕДЫХ. С. 35].

Борис Зайцев вспоминает его как изящного брюнета с благородной внешностью, отличными манерами и «прекрасными[192] глазами». На всех сохранившихся изображениях, в том числе и на портрете А. Лаховского, глаза Алданова, действительно, привлекают своим особенным – проницательным и одновременно отстраненно-задумчивым, как бы «нездешним», выражением. На пороге своего пятидесятилетия Алданов внешне сильно изменился. Вера Николаевна Бунина отмечает в своем дневнике:

23 февраля 1928 года: Вчера видели Алданова, он очень изменился, пополнел, стал каким-то солидным. Но все такой же милый, деликатный, заботливый [УСТ-БУН. С. 174].

По свидетельству Романа Гуля, к середине 1930-х гг. Алданов потолстел, обрюзг, ни следа былой элегантности и красивости [ГУЛЬ Р.].

Об этом печальном факте также пишет и Седых:

С годами внешнее изящество стало исчезать. Волосы побелели и как-то спутались, появились полнота, одышка, мелкие недомогания. Но внутренний, духовный аристократизм Алданова остался, ум работал строго, с беспощадной логикой, и при всей мягкости и деликатности его характера – бескомпромиссно [СЕДЫХ. С. 35].

Что же касается приобретенного еще в России имиджа человека «приятного во всех отношениях», хотя в плане приятельства закрытого настолько, что ни у кого не возникало желания «поплакаться ему в жилетку», а тем паче, попытаться влезть в душу – то он неизменно сопутствовал ему до конца жизни.

Уж очень приложимо к нему декартовское изречение, которое Алданов сам не раз цитировал: «хорошо жил тот, кто хорошо скрывал». Впрочем, оговорюсь, остается все-таки под сомнением, несмотря на все его литературные успехи и жизнь, казалось бы, не омраченную никакими провалами, прожил ли он ее «хорошо» в декартовском понимании. Мне всегда казалось, что какой-то маленький, миниатюрный прометеев орел неустанно клевал его. Я знал его в продолжении нескольких десятилетий, чуть ли не полвека, периодами встречался довольно часто и все-таки чего-то никогда не мог в нем расшифровать. Дело было не только в его внешней замкнутости, странным образом уживавшейся с ровностью в его отношениях с людьми (из этого его правила надо исключить тех, которые находились по «ту сторону баррикады», так как тогда он был бескомпромиссен и даже упрям и в этом отношении очень следил за своей репутацией, боясь как-то очернить свои «белые ризы») и, вместе с тем, было в нем что-то, что заставляло иной раз задуматься о «загадке Алданова».

<…>

…едва ли не до конца дней жил словно улитка в своем домике, из которого неохотно выползал. <…> Все его интересы, все его любопытство были как будто направлены к тому, чтобы возможно более пристально разглядеть тех, кто – в прошлом и настоящем – творил историю, отыскать в их биографиях дополнительные черточки, которые остались незамеченными профессиональными историками [БАХРАХ (II). С. 149 и 147].

Хотя Алданов искренне сожалел, что ему якобы

очень не хватает <…> музыкальной культуры при большой любви к музыке […НЕ-СКРЫВ- МНЕНИЯ. С. 41],

– он был по настоящему «разносторонний эрудит», «библиотечный червь», человек, который, по ироническому определению Дон-Аминадо, «дышит полной грудью только в спёртом воздухе библиотек, среди пыльных фолиантов и монографий». Бахрах путверждает, что Алданов: по всем областям умудрился прочесть не только все, что

«полагалось», но и все, что хоть в какой-то мере могло быть ему полезно для отыскания еще одной «маленькой правды» о своих будущих героях. Ради них он самоотверженно становился библиотечной или архивной крысой, часами просматривал номер за номером пожелтевшие комплекты старых газет, сверял или сопоставлял воспоминания и записки современников. Но все это было одной стороной медали. Была и другая, указывавшая на то, что весь этот собранный им огромный «багаж», вся его эрудиция, как будто не уравновешивала его извечной, словно преследовавшей его тоски.

<…>

Он знал все исторические здания Парижа, Рима, Вены, знал, где была создана та или иная классическая вещь, где кто был похоронен. <Но при этом> едва ли случайно Алданов где-то процитировал слова Мальбранша, смелые для католического мыслителя: «Мир может опротиветь и Богу». Алданов под этим изречением готов был к концу жизни подписаться, он был уверен, что «чем разумнее идея, тем меньше она имеет шансов на успех в мире» [БАХРАХ (II). С. 147, 167–168].

Недаром другой, тоже очень близкий по жизни Алданову человек, – Георгий Адамович, шутил, что:

В русских мирах – первое лицо Алданов, хотя и кислое [ЭПИЗОД. С. 16].

Впрочем, тот же Адамович писал после кончины своего друга:

Есть люди, которых нельзя забыть, и Марк Александрович был одним из таких, очень редких людей. Я не могу сказать, что был его ближайшим другом: наверное, у него были друзья гораздо ближе меня! Но в памяти у меня остался след навсегда от наших встреч и бесед, от всего его душевного облика, даже как будто от всего, чего он по своей сдержанности не успел и не хотел сказать, о чем промолчал […НЕ-СКРЫВ-МНЕНИЯ. С. 46].

Иван Шмелев, Алданова не любивший, в письме Ивану Ильину от 5 апреля 1948 года, цитируя свой шуточный «Самоновейший сонник», утверждает:

М. Алданова видеть во сне – к умеренности и аккуратности [ПЕРЕПИСКА-2-х-ИВАНОВ (III). С. 308].

Умеренный и аккуратный Алданов, по общему мнению этих «русских миров», был «тихоня и ципа», что расценивалось как недостаток, обедняющий его писательское дарование, поскольку

затрудняло <…> ему выпуклое изображение женских типов. Женскую капризность и переменчивость он внутренне не чувствовал. Его женщины все по одному шаблону – либо матроны, либо их подрастающие дочери. Он относится к ним с интересом и даже порой с нежностью, но едва ли их понимает и они точно описаны с чьих-то чужих слов [БАХРАХ (II). С. 160].

Целомудренное отношение Алданова к женскому полу настолько было из ряда вон в «свободной нравами» эмигрантской писательской среде, что даже щепетильный Андрей Седых, сам оставивший о себе память как преданный семьянин и порядочный человек, считает нужным это отметить в алдановском литературном портрете:

Он был, например, очень застенчивым и, я бы сказал, целомудренным человеком, – любовные эпизоды в его романах редки; автор прибегал к ним только в крайней необходимости и они всегда носили «схематический» характер. Бунин с наслаждением писал «Темные аллеи». Алданов наготу свою тщательно прикрывал, и это не только в писаниях, но и в личной жизни: очень недолюбливал скабрезные разговоры и избегал принимать в них участие [СЕДЫХ. С. 37].

Однако в письмах Алданова к Бунину по поводу публикации его «Темных аллей», где речь шла о недопустимом с точки зрения американских издателей описании эротических сцен в ряде его рассказов, Алданов отнюдь бунинскую чувственную эротику не порицает, не выказывает, даже уклончиво, свое «фу». Напротив, он, скорее, осуждает тогдашний американский пуританизм. Более того, Алданов иногда способен был удивить стороннего человека осведомленностью о теневых сторонах жизни, в игнорировании которых его упрекали. Бахрах по этому поводу пишет:

Я вспоминаю теперь, как в давно ушедшие годы мне как-то случилось в небольшой компании отправиться с Алдановым в одно из злачных мест ночного Парижа. К моему удивлению, он и тут, если не был в буквальном смысле «гидом», то, во всяком случае, был хорошо осведомлен обо всей подноготной этого уже давно не существующего заведения. Он знал, кто из политических деятелей его посещал, какие происшествия имели тут место. «Маленькая» история представляла для него не меньший интерес, чем «большая», и он подлинно знал «немного обо всем»! [БАХРАХ (II). С. 149].

Не вдаваясь в подробный анализ этого пикантного эпизода, напомним только, что Алданов вплоть до 33 лет обретался в сем грешном мире в качестве красивого, очень состоятельного, активного и жизнелюбивого молодого господина. Бахрах же общался с другим Алдановым: зрелым, уже перебесившимся и остепенившимся, перегруженным повседневной работой человеком.

Отметим еще один интересный штрих, касающийся восприятия Алданова, как писателя-документалиста, сторонними людьми. Современники склонны были узнавать во многих его вымышленных персонажах портреты реальных исторических лиц, в том числе и его самого. Алданов такого рода соотнесения категорически отвергал. Бахрах вспоминал как:

Однажды – за одной из «последних» чашек кофе – разговор коснулся алдановского романа «Начало конца», экземпляр которого оказался у Бунина в Грассе и который он перечитывал. Бунин <…> начал не без иронии убеждать Алданова, что один из героев романа – французский писатель Вермандуа – точная копия самого Алданова. Алданов всполошился, но Бунин продолжал: «подумайте только, Марк Александрович, Вермандуа, вы сами пишете, “цитировал сто тысяч человек”, а вы? “вежливость была в его природе”, а у вас? “грубые рецензии приводили его в раздраженное недоумение”, а вас? но главное не в этом, а в том, что вы вложили в уста Вермандуа фразу, которую я вам сейчас здесь прочту – “если бы я хотел писать органически, то вывел бы старого, усталого парижанина, которому надоела вся его работа и которому в жизни остались интересны только молодые женщины, не желающие на него смотреть. Может быть, это и было бы искусство, но от такого искусства надо бежать подальше”. А дальше ваш Вермандуа говорит: “но ведь весь смысл жизни в писательском призвании, вся ее радость”. Ведь все это ваши собственные переживания, – настаивал Бунин» <…>. Алданов, конечно, отрицал автобиографичность своего героя… – здесь и далее [БАХРАХ (II). С. 153 и 160].

Если довериться литературному чутью Бунина, то самохарактеристику Алданова можно найти, например, в образе одного из главных персонажей его романа «Пещера» – «французского политического деятеля» Серизье, который:

в молодости развлекался в Латинском квартале, <но затем, женившись>, прожил с женой счастливо <(в случае Алданова – до самой смерти)>. Любовь вообще занимала не очень много места <в его жизни>. Хорошо знавшие его люди считали его человеком несколько сухим, при чрезвычайной внешней, при благожелательности, при изысканной любезности и при безупречном джентльменстве. Он был перегружен делами. Работоспособность его была необыкновенной…

По существу в тех же выражениях описывает Алданова и Бахрах:

Сдержанный и учтивый, порой даже манерный, он мог ошарашить своего собеседника интимнейшими вопросами. В его устах такого рода вопросы были тем более неожиданны, что задавал он их как-то неспроста, не сопровождая приличествующей в таких случаях усмешкой. Он вдруг принимал облик интервьюера и могло казаться, что свои вопросы он ставит ради какой-то научной анкеты.

На сей счет Роман Гуль, который «хоть и поверхностно, знавал <Алданова>по Берлину», приводит в своих воспоминаниях такой вот эпизод, по времени относящийся где-то к первой половине 1930-х гг.:

Алданов поздоровался и отозвал меня в коридор. Тут он сразу стал расспрашивать о концлагере. Я ведь тогда был единственный человек в Европе, кому удалось побывать в гитлеровском кацете. Алданов расспрашивал подробно, как «историческому романисту» и подобало. Вдруг он спросил: – А вас били? Вопросом я был поражен. Ведь Бунин называл Алданова «последним джентльменом русской эмиграции», а вопрос был «верхом бестактности». Ведь если б меня и били, неужели я стал бы рассказывать об этом Алданову? Но меня не били. И своим «нет» я даже, кажется, разочаровал его. Алданов расспрашивал меня долго обо всем [ГУЛЬ Р.].

В числе многих других свидетелей времени, А. Седых в своих воспоминаниях делает особый акцент на том, что:

У него была своя высокая мораль и своя собственная религия – слово это как-то не подходит к абсолютному агностику, каким был Алданов. Очень трудно объяснить, во что именно он верил. Был он далек от всякой мистики, религию в общепринятом смысле отрицал. Не верил фактически ни во что: ни в человеческий разум, ни в прогресс – и меньше всего склонен был верить в мудрость государственных людей, о которых, за редкими исключениями, был невысокого мнения – здесь и далее [СЕДЫХ. С. 35].

Как у потомка раввинов, хотя и отпавшего от иудаизма «в основе человеческой и писательской морали Алданова лежали некоторые непреложные истины. Он очень хорошо отличал белое от черного, добро от зла; из всех сводов законов уважал, вероятно, только Десять Заповедей» [СЕДЫХ. С. 35], и еще предписание о проявлении сочувствия ближнему в виде материальной и моральной поддержки – то, что в Талмуде обозначается словом цдака (צְדָקָה)[193]. Он постоянно выказывал готовность к благодеянию, что отмечают в своих воспоминаниях даже чуждые по своим умонастроениям Алданову его современники из числа крайне правых:

Редкой благожелательности человек!..

Особенно же в писательском мирке Парижа, и не подумавшем сплотиться на чужбине, в одинаково для всех тяжелых эмигрантских условиях…

Алданов рад всегда устроить одного, похлопотать за другого… [СУРАЖСКИЙ. С. 4].

Вместе со всеми этими «блёстками памяти» уместно процитировать алдановскую характеристику Рахманинова:

Многие считали его холодным человеком. Он, действительно, никак не был «душой на распашку» и к этому не стремился; но был он человеком добрым, благожелательным и отзывчивым[194],

– которая, судя по цитируемы воспоминаниям современников, вполне может быть отнесена и к самому Алданову:

…я, кажется, не знавал другого человека, который, подобно Алданову, готов был каждому оказать услугу, даже если это было для него связано с некоторыми затруднениями. Можно, пожалуй, подумать, что в нем был налицо элемент той сентиментальности, которая приводит к «маленькой доброте». Однако ничто не было ему так чуждо, как «слащавость», и если иные горькие пилюли ему приходилось подсахаривать, то делал он это потому, что было ему нестерпимо кого-нибудь погладить против шерсти и огорчить. Доброта была в нем больше от ума, чем от сердца, и потому в каком-то смысле не всегда была плодотворной. А его внешнее и внутреннее «джентльменство» делало его своего рода белой вороной в той литературной среде русского зарубежья, которой хотелось казаться еще более «богемной», чем она в сущности была…[БАХРАХ (I)].

<…>

В жизни Марк Александрович был человеком необыкновенно простым, любознательным, приветливым и отзывчивым. Все смешное и уродливое в людях подмечал мгновенно, но никогда этого не показывал. Говорил он тихо, без цитат и заранее подготовленных эффектных фраз. Спорить не любил, всегда готов был замолчать и дать высказаться другому. Для русских писателей, обычно любящих говорить и не умеющих слушать, это качество огромное, а мне всегда казалось, что слушал он других охотнее, чем говорил. И в этом, между прочим, сказывался «европеизм» Алданова. Был вежлив, в меру радовался и в меру огорчался за своих друзей, – но тоже не слишком; некоторых любил по-настоящему. До конца ни с кем не сближался, я не знаю человека, с которым Марк Александрович был на «ты»… По-настоящему из писательской среды любил только Бунина, который сыграл большую роль даже в литературных вкусах и взглядах Алданова [СЕДЫХ. С. 48].

<…>

Он со многими был во внешне приятельских отношениях,<…> но едва ли был человек, которого он мог считать подлинным другом, с которым мог бы делиться своими треволнениями. <…> …в той «мышьей беготне», на которую каждый невольно обречен, он всегда и при всех обстоятельствах сохранял какую-то утонченную и отчасти уже устаревшую вежливость и, может быть, чуть напускную благожелательность. «Над чем изволите работать?» – был его трафаретный вопрос при встрече с каким-нибудь коллегой по писательскому или журналистическому ремеслу. Он точно боялся задеть его неосторожным словом или недостаточно лестным о нем отзывом, хотя по существу до собеседника или его писаний, если таковые имелись, ему в общем было мало дела.

<…>

Меньше всего он был способен на «исповедь» в какой бы то ни было форме. Он был для этого слишком скрытен, даже если в некоторых из действующих лиц его романов – так сказать «по недосмотру автора» – проскальзывают автобиографические черты. <…> Я знал его в продолжении нескольких десятилетий, чуть ли не полвека, периодами встречался довольно часто и все-таки чего-то никогда не мог в нем расшифровать. Дело было не только в его внешней замкнутости, странным образом уживавшейся с ровностью в его отношениях с людьми (из этого его правила надо исключить тех, которые находились по «ту сторону баррикады», так как тогда он был бескомпромиссен и даже упрям и в этом отношении очень следил за своей репутацией, боясь как-то очернить свои «белые ризы») и, вместе с тем, было в нем что-то, что заставляло иной раз задуматься о «загадке Алданова» [БАХРАХ (II). С. 147–148].

Внутреннюю отчужденность Алданова отмечает и Борис Зайцев, поддерживавший с ним дружеские отношения в течение долгих лет:

Вся моя эмигрантская жизнь прошла в добрых отношениях с Алдановым. Море его писем ко мне находится в архиве Колумбийского Университета (Нью-Йорк). Да и я ему много писал писем… [В-Ж-Б. С. 170. Примеч. 1].

Был он чистейший и безукоризненный джентльмен, просто «без страха и упрека», ко всем внимательный и отзывчивый, внутренне скорбно-одинокий. Вообще же был довольно «отдаленный» человек. Думаю, врагов у него не было, но и друзей не видать. Вежливость не есть любовь… [ЗАЙЦЕВ. С. 128].

Андрей Седых, воссоздавая портретный образ Алданова, отмечал также, что:

В разговоре же и в переписке с друзьями Марк Александрович эрудиции избегал, – писал просто, о вещах самых обыкновенных и житейских, любил узнавать новости, сам о них охотно сообщал, расспрашивал о здоровье, – был он очень мнительным и вечно боялся обнаружить у себя какую-нибудь «страшную болезнь». Из-за этого не любил обращаться к врачам, но охотно беседовал с больными, расспрашивал и, видимо, искал у себя «симптомы» [СЕДЫХ. С. 38].

Нельзя не отметить особо, что Бахрах и другие мемуаристы явно преувеличивают степень интимно-личностной изолированности Алданова. Как наглядно свидетельствуют факты, приводимые в нашем биографическом повествовании, Алданов ни в коей мере не может считаться «человеком в футляре». Не только в публичной жизни, где он являл собой пример исключительно общительного и контактного человека, но и в своей приватной сфере он был отнюдь не одинок. Среди его близких друзей числятся А.Н. Толстой, И. Бунин, В. Набоков-Сирин, М. Осоргин, Б. Зайцев и Г. Адамович. Да, он не плакался в жилетку ближнему своему, не выворачивал первому встречному свою душу наизнанку, обливаясь пьяными слезами из жалости к себе, миленькому и хорошенькому. Но чужды были подобного рода проявлениям «русской задушевности» и тот же Набоков, и Осоргин, и Адамович, и Мережковский, и многие другие его собратья по перу. В отношении личности Марка Алданова современники часто склонны использовать банальные штампы, что, впрочем, является общим местом мемуаристики и касается практически всех воспоминаний, где даются характеристики и описываются портреты выдающихся людей.

Завершая характеристику портретного образа Марка Алданова его же словами из статьи-некролога «Н.В. Чайковский», можно сказать, что в нем жил:

инстинкт порядочности, доведенный до исключительной высоты. Этот инстинкт, врожденная красота души, в любой обстановке, во всяких обстоятельствах подсказывали ему образ действий, верный если не в практическом, то в моральном отношении.

С возникновением «Русского Парижа» в нем образовались литературные салоны, игравшие вплоть до 1940 г. важную объединяющую и литературно-просветительскую роль в жизни русской диаспоры. В первую очередь здесь следует назвать салоны Цетлиных и Мережковских, непременным посетителем которых был Алданов. Его ближний круг общения состоял из людей, с которыми он сблизился еще в Одессе – Цетлины, Бунины, Фондаминские, Тэффи и Алексей Толстой. Но ни с кем из соплеменников-литераторов так тесно не общался Алданов в первые три года своей парижской эмигрантской жизни, как с Алексеем Толстым. Он сам говорит об этом в письме к Александру Амфитеатрову:

Мы с Алексеем Толстым были когда-то на ты и года три прожили в Париже, встречаясь каждый день [ПАР-ФИЛ-РУСЕВР. С. 604].

Алексей Толстой, будучи всего лишь на три года старше Алданова, как автор рассказов и повестей «заволжского» цикла (1909–1911 гг.) и примыкающих к нему небольших романов «Чудаки», «Хромой барин» (1912 г.), имел реноме «известный писатель». По воспоминаниям Осипа Дымова, в литературных кругах Ст.-Петербурга Алексей Толстой появился в 1908 г. Тогда это был:

крупный, богатырского вида человек, с круглым, приятным лицом, густыми светлыми волосами, подстриженными под каре на затылке – причёска, которая в те дни была очень распространена среди извозчиков. Самой приятной на его лице была улыбка. Я никогда не видел такую одновременно открыто-добросердечную и хитроватую улыбку. Когда он смеялся – а делал он это довольно часто – обнажались два ряда крупных ровных белоснежных зубов. Игра мускулов на его лице – с широким вырезом славянского рта – всё пробуждало к нему чувство симпатии и свидетельствовало о гармонии между здоровой внешностью и внутренней жизнью. Возможно, впрочем, лицо было чуточку чересчур открытым, возможно, белозубая улыбка, сверх меры наивной. Кто-то из наших даже заметил, что новичок, кажется, слегка глуповат. Но его светлые голубые глаза никогда не смеялись. Они постоянно как бы были настороже. Новичок всё видел и подмечал и, самое интересное – а это было явно – не хотел, точнее, не мог нести ответственность за то, что видел. У него был острый, проницательный взгляд художника. Он знал, что говорили о нём другие, но это не производило на него особенного впечатления, а лишь вызывало смех.

– Он умён.

– Ой, ну что вы?

– Ну, в таком случае, не умён.

И он, весело хохоча, обнажал свои молочные зубы, сверля тебя в тоже время проницательным взглядом своих холодных голубых глаз.

У него были хорошие манеры, вел он себя корректно, независимо, открыто, раскрепощено. Как можно быстрее сбрасывал свою синюю студенческую куртку[195] и превращался в молодого человека неопределённых занятий, но явно с самостоятельным доходом. Словом, приходил писатель, как это воспринималось всеми. Имя его было – граф Алексей Николаевич Толстой <…>

Первый вопрос, который ему обычно задавали, был:

– Кем вы приходитесь Льву Толстому?

Я тоже оказался среди тех, кто проявил интерес к теме родства с великим писателем.

– Не имею никакого отношения, – последовал ответ [ДЫМОВ. С. 382–383].

И по прошествии десяти с лишним лет, став литературной знаменитостью, Алексей Толстой оставался все тем же, «славным малым», – как когда-то, по словам Осипа Дымова, охарактеризовал его Леонид Андреев [ДЫМОВ. С. 385], хотя и себе на уме. Он легко сходился с людьми, любил общаться с интеллектуалами и выступать в роли покровителя начинающих литераторов, все также:

Больше всех шумел, толкался, зычно хохотал во всё горло <…>. И привычным жестом откидывал назад свою знаменитую копну волос, полукругом, как у русских кучеров, подстриженных на затылке [Д. АМИНАДО].

Пожалуй, их отношения можно даже назвать «дружбой», хотя оба писателя вряд ли могут служить классическим примером людей, способных на такую форму межличностных отношений: Алданов – в силу врожденной замкнутости, Алексей Толстой – из-за чрезмерного эгоизма и беспринципности. Тем не менее:

Они сошлись. Волна и камень,

Стихи и проза, лед и пламень.

<…>

И вскоре стали неразлучны[196].

Кроме банального – противоположности притягиваются, трудно сказать, что могло сблизить скромного и щепетильного в отношениях с людьми Алданова с «Алешкой Толстым», – разухабистым краснобаем, нахалом и циником, гедонистом, эпикурейцем, литературным баловнем и эгоистическим младенцем, в скором времени ставшим «красным графом» и – по определению Горького – «советским Гаргантюа».

С другой стороны, судя по рассказам современников, Алексей Толстой:

был занятный собеседник, неплохой товарищ и, в общем, славный малый. В советской России такие типы определяются выражением «глубоко свой парень».

Его исключительный, сочный, целиком русский талант заполнял каждое его слово, каждый жест.

<…>

Недостатки его были такие ясно определенные, что не видеть их было невозможно. И «Алешку» принимали таким, каков он был. Многое не совсем ладное ему прощалось. Даже такой редкий джентльмен, как М. Алданов (недаром прозвала я его «Принц, путешествующий инкогнито»), дружил с ним <А. Толстым> и часто встречался [ТЭФФИ].

Михаил Осоргин писал А.С. Буткевичу:

Я считаю большим мастером, конечно, Ал. Толстого, хотя он некультурный человек. Знаю его, мы были друзьями и на «ты»… Разве может Алексей Толстой представлять новую Россию? Он беспринципнейший человек.

Юрий Анненков, позволивший себе, вопреки осуждению эмигрантского сообщества, развлекать друга-«Алешку», когда тот в 1936 г. посетил Париж в ранге «Выдающегося советского писателя, Председателя правления Союза писателей СССР», так представлял его в своих воспоминаниях:

Блестящий и остроумный собеседник, Толстой был очень общителен, любил хорошо выпить (как и хорошо поесть). С ним можно было без устали судачить целые часы о любых пустяках.

<…> – Я циник, – смеялся он, – мне на все наплевать! Я – простой смертный, который хочет жить, хорошо жить, и все тут. Мое литературное творчество? Мне и на него наплевать! Нужно писать пропагандные пьесы? Черт с ним, я и их напишу! Но только – это не так легко, как можно подумать. Нужно склеивать столько различных нюансов!

<…> Эта гимнастика меня даже забавляет! Приходится, действительно, быть акробатом.

<…> Моя доля очень трудна… [АННЕНКОВ Ю. С. 146 и 149].

Иван Бунин был вторым человеком, с которым особенно сблизился Алданов: с начала 1920-х г. он постепенно начинал играть в его жизни все большую роль. То же самое можно сказать и о Бунине. Как и в случае с А.Н. Толстым, здесь «сошлися лед и пламень», но таким удивительным образом, что самым характерным в этих отношениях была открытость до самого конца, душевное родство, предельная трогательная заботливость. Здесь разница характеров не мешала близости. За почти три с половиной десятилетия ни одной даже самой малой размолвки, не говоря уже о ссоре. Такая писательская дружба – очень большая редкость [ЧЕРНЫШЕВ А. (III)].

Ни у кого из русских писателей «первого ранга» не было столь близких отношений со своими собратьями по перу. Сам Бунин тому пример: на своем долгом жизненном пути разошелся под конец со всеми друзьями молодости, даже с таким, казалось бы, кровно близким, задушевным другом, как Борис Зайцев! Но дружба с Алдановым согревала его до конца дней.

В самом начале их близких отношений Алданов пытался привлечь Бунина к участию в редколлегии первого толстого журнала русской эмиграции «Грядущая Россия», а Бунина же притягивала душевная теплота Алданова, которую тот выказывал по отношению к его сложной эксцентричной особе. Так, например, как записывает в дневнике от 7/20 и 13/26 декабря 1921 года Вера Николаевна Бунина, Иван Алексеевич, когда умер его брат Юлий, был настолько потрясен, что

Сразу же похудел. Дома сидеть не может. Побежал к Ландау. <…> Вечер, я одна. Ян ушел к Ландау. Он бежит от одиночества на люди – здесь и далее [УСТ-БУН. Т. 1. С. 69–70; 134 и 165; 79; 28; 8].

Сама Вера Николаевна относилась к Марку Александровичу не менее любовно, чем ее супруг. Вот, к примеру, несколько записей из ее дневника середины 1920-х гг., характеризующих ее восприятие личности Алданова:

14 / 27 января 1925 года: Днем были Осоргин и Алданов. Я люблю их обоих. Мне с ними легко и весело.

Здесь особо отметим, что писатели Михаил Осоргин и Марк Алданов были по жизни, пусть, и не «задушевными», но, несомненно, близкими друзьями.

13 февраля 1927 года: Сергей Андреевич <Иванов> накануне смерти был у меня.

Пришел вместе с М.А. <Алдановым> и мы втроем просидели около двух часов. Я очень люблю их обоих.

Вместе с Алдановым Бунины встречали Новый 1925 год. А вот запись самого Бунина от 30 января / 12 февраля 1922 года, где он тонко, как бы между прочим, отмечает для себя, что Алданов не воспринимает поэтическую образность. Она свидетельствует также и о том, что к началу 1922 г. семейство Ландау из Варшавы уже перебралось в Париж:

Прогулки с Ландау и его сестрой по Vinense, гнусная, узкая уличка, средневековая, вся из бардаков, где комнаты на ночь сдаются прямо с блядью. Палэ-Рояль (очень хорошо и пустынно), обед в ресторане Véfour, основанном в 1760 г., кафе «Ротонда» (стеклянная), где сиживал Tургенев. Вышли на lʼOpera, большая луна за переулком, быстро бегущая в зеленоватых, лиловатых облаках, как старинная картина. Я говорил: «К черту демократию!», глядя на эту луну. Ландау не понимал – при чем тут демократия?.

Из числа известных писателей, перебравшихся на Запад, Бунин любил только Бориса Зайцева да еще «Алешку». В Париже, судя по бунинским дневникам, их общение было достаточно тесным:

Вчера Куприны, Ландау, Шполянский и мы обедали у Толстых. Обед был тонкий, с шампанским-асти.

Или вот, например, такая весьма многозначительная запись от 22 марта / 4 апреля 1920 года:

Толстые здесь очень поправились. Живут отлично, хотя он все время на краю краха. Но они бодры, не унывают. Он пишет роман. Многое очень талантливо, но в нем «горе от ума». Хочется символа, значительности, а это все дело портит. Это все от лукавого. Все хочется – лучше всех, сильнее всех, первое место занять.

А. Бахрах вспоминал:

Особой нежностью пропитаны его высказывания об «Алешке» Толстом, ему он прощает многое, что не простил бы, пожалуй, никому другому. Охотно вспоминает встречи с ним «на заре» эмиграции:

– Будучи в Париже, он не раз мне с надрывом говорил: «Вот будет царь, я приду к нему, упаду на колени и скажу: “Царь-батюшка, я раб твой, делай со мной, что хочешь”». А ведь «царя» он как будто себе нашел! Но это не мешало ему тогда подолгу сидеть, попивать винцо и все изобретать какие-то китайские пытки для большевиков – ведь он их тогда ненавидел. Я однажды зашел к нему, когда он умывался. – Посмотри на меня, Иван, до чего я красив, мне порой самому от этого жутко становится! Действительно, человек необыкновенной силы, никогда ничего подобного не видел. Он сам мне рассказывал:

– Прихожу я раз домой навеселе, что-то меня рассердило, и я начал буйствовать.

Кричу на весь дом: «Сейчас угол у камина отобью!» (не повторю, каким способом).

Прибежали дети, плачут, кричат «Папочка, не надо!», еле они меня успокоили.

Но какой он работяга. Всю ночь кутит, в пятом часу возвращается домой, а в девять уже за письменным столом, голову помажет «бом-банге», обмотает мокрой тряпкой и до завтрака пишет. Ведь «Петра» он начал готовить еще будучи в Париже, еще тогда начал собирать материалы.

<…>

Бунин постоянно честил <А. Толстого> всевозможными малоизысканными именами и иначе как Алешкой не называл, но <…> все же относился <к нему> со скрытой нежностью. Ценил его не только как писателя, но отчасти и как человека, хоть и насквозь знал его проделки и измышления. «Что с Алешки взять», – неоднократно говорил Бунин, рассказывая о Толстом всякого рода анекдоты, вроде того, как в первые годы эмиграции, когда еще думали, что вот-вот большевизму наступит конец, он продавал свое несуществующее «родовое имение», даже заранее не придумав, где оно находится! Впрочем, многие из рассказов бунинского репертуара, посвященного автору «Сорочьих сказок», первой, еще незрелой книге молодого автора, которую Бунин принял в редактируемый им журнал, передать невозможно. Они не для печати!

Что-то в Толстом импонировало Бунину и, хотя их пути давно разошлись, он всегда в мыслях продолжал его видеть молодым, задорным, в енотовой шубе, с цилиндром на голове.

Бунин не очень-то оценил «Хождение по мукам», чертыхался по поводу последней части этой тетралогии («Хлеб»), но зато «Петром Первым» восторгался неподдельно. «До чего хорошо», – говаривал он с некоторым удивлением, – «ведь сколько документов пришлось изучить, сколько архивов перерыть» [БАХРАХ (III). С.107, 149–150].

Напомним, что в СССР именно Алексей Толстой пытался склонить Сталина к мысли о необходимости возвращения Ивана Бунина на Родину, и Бунин, конечно же, был об этом осведомлен. Уже после кончины А. Толстого Бунин писал о нем в очерке «Третий Толстой» (1949 г.):

В эмиграции, говоря о нем, часто называли его то пренебрежительно Алешкой, то снисходительно и ласково Алешей… Он был веселый, интересный собеседник, отличный рассказчик, прекрасный чтец своих произведений, восхитительный в своей откровенности циник; был наделен немалым и очень зорким умом, хотя любил прикидываться дураковатым и беспечным шалопаем, был ловкий рвач, но и щедрый мот, владел богатым русским языком, все русское знал и чувствовал как очень немногие… Вел он себя в эмиграции нередко и впрямь «Алешкой», хулиганом, был частым гостем у богатых людей, которых за глаза называл сволочью, и все знали это и все-таки все прощали ему: что ж, мол, взять с Алешки!… Одет и обут он был всегда дорого и добротно, ходил носками внутрь – признак натуры упорной, настойчивой… Ел и пил много и жадно, в гостях напивался и объедался, по его собственному выражению, до безобразия, но, проснувшись на другой день, тотчас обматывал голову мокрым полотенцем и садился за работу: работник он был первоклассный [БУНИН-ТТ].

Существует мнение [АНДРЕЕВА И.Г.], что «Третий Толстой» стал якобы своеобразной местью, за пропагандистскую статейку А.Н. Толстого «Зарубежные впечатления» (1936 г.), в которой он говорит:

Случайно в одном из кафе Парижа я встретился с Буниным. Он был взволнован, увидев меня. Я спросил, что он намерен делать. Бунин сказал, что он хочет переехать в Рим, так как ему не хочется еще раз связываться с революцией. Так он и сделал. Но эта поездка окончилась неудачей. Фашисты оказали Бунину такой прием, что ему, полуживому, пришлось вернуться в Париж…

Я прочел три последних книги Бунина – два сборника мелких рассказов и роман «Жизнь Арсеньева». Я был удручен глубоким и безнадежным падением этого мастера. От Бунина осталась только оболочка прежнего мастерства. Судьба Бунина – наглядный и страшный пример того, как писатель-эмигрант, оторванный от своей родины, от политической и социальной жизни своей страны, опустошается настолько, что его творчество становится пустой оболочкой, где ничего нет, кроме сожалений о прошлом и мизантропии [ТОЛСТОЙ А.Н. (VI)].

Вполне возможно, что в свое время Бунина, человека чрезвычайно обидчивого, и задели высказывания «Алешки», однако в своем литературном портрете его персоны он ничего не искажает и не утрирует. Как видно из приведенных выше высказываний других свидетелей времени, о моральных качествах их сиятельства графа Алексея Николаевича Толстого, знавшие его люди предпочитали только шутить. Понятие «мораль» было неприложимо к любому образу действий прожженного циника «Алешки» – этого, любителя «клубнички» и других прелестей сладкой жизни.

Кстати, о графском достоинстве «Алешки». В эмиграции активно муссировались разного рода слухи, касающиеся прав А.Н. Толстого на ношение графского титула. В одной из последних дневниковых записей Ивана Бунина – от 23 февраля 1953 года, читаем:

Вчера Алданов рассказал, что сам <sic!> Алёшка Толстой говорил ему, что он, Т., до 16 лет носил фамилию Бострэм, а потом поехал к своему мнимому отцу графу Ник. Толстому и упросил узаконить его – графом Толстым [УСТ-БУН. Т. 3. С. 207][197].

Подобного рода откровенность А.Н. Толстого, всю свою жизнь – и в «белом» и в «красном» ее периодах, гордившегося и щеголявшего, где только можно было, своим титулом, свидетельствует о высокой степени доверительности его отношений с Марком Алдановым в те годы. Такой степени интимной близости не допускал Толстой даже в отношениях с Буниным. Недаром же тот досадовал в своем очерке:

Сам он за все годы нашего с ним приятельства и при той откровенности, которую он так часто проявлял по отношению ко мне, тоже никогда, ни единым звуком не обмолвился о графе Николае Толстом…[198]

В письме к Андрею Седых от 1 фераля 1950 года Бунин уточняет сравнительную степень близости между А. Толстым, им и Алдановым, ставя, при этом слово дружен в кавычки:

Когда я был «дружен» с Толстым, он был не только не хуже других (Горького, Андреева, Бальмонта, Брюсова и т. д.), но лучше – уже хотя бы потому, что был в сто раз откровеннее их. Это было до его возвращения в Москву. И на ты я был с ним только в последние месяцы его жизни в Париже.

А Марк Александрович гораздо дальше – М.А. человек на редкость щепетильный. И это было вполне понятно: столько было в Толстом талантливости и шарма! [СЕДЫХ. С. 233–234].

Таким образом, хотя мысль свою Бунин высказывает весьма расплывчато, становится ясно, что даже такой «на редкость щепетильный» человек, как Алданов, и тот, находясь под обаянием толстовской личности, был с ним накоротке.

И действительно, Алданов не только дружил с Алексеем Толстым, но и делал с ним общее дело – они вместе под крылом Николая Чайковского выпускали журнал «Грядущая Россия», на который, естественно, возлагали большие надежды, и оба пережили горькое разочарование, когда из-за прекращения финансирования поддерживавших Чайковского меценатов, выпуск журнала пришлось прекратить.

К сожалению, фотографий трех друзей-писателей эпохи первых лет существования «Русского Парижа», – если таковые были! – не сохранилось. Не отложились в картинках памяти свидетелей того времени образы их совместного присутствия на публике, хотя, как можно себе представить, они в таких случаях выглядели очень колоритно: высокий, широколицый, дородный, с эксцентричными барскими замашками весельчак и краснобай Алексей Толстой; невысокий, с узким «мефистофелевским» лицом (см. его портрет работы Льва Бакста 1921 г.), сухощавый, надменный в отношениях с посторонними и всегда «позирующий» на людях Иван Бунин; чуть ниже среднего роста, с красивым, но не броским лицом, ненавязчивый, подчеркнуто вежливый, готовый внимательно слушать собеседника Марк Алданов.

Несмотря на дружбу с будущим вторым по рангу – после Горького, столпом советской литературы и своим, опять-таки в будущем, конкурентом в области исторической прозы[199], Алданов как начинающий писатель в творческом плане от его влияния был совершенно свободен. В частности, желания писать злободневные очерки о буднях русской эмиграции в Париже он явно не имел. Можно полагать, что после России «кровью умытой» парижская эмигрантская действительность его не шокировала и не угнетала. Идейных претензий к послевоенной французской повседневности – типа тех, что выказывал Алексей Толстой, писавший, впрочем, об этом периоде своей жизни уже с прицелом на советского читателя, у него, как отмечалось выше, то же не было. Скорее всего, не испытывал он и того угнетавшего беженцев на чужбине чувства, о котором Цветаева писала:

Тоска по родине! Давно

Разоблаченная морока!

И для Цветаевой, и для Бальмонта, и для Куприна и многих других, как именитых, так и никому, кроме себя самих неизвестных русских эмигрантов, действительно, жизнь

в эмиграции была собачья тоска: – как ни задирались, все же жили из милости, в людях <…> …когда остыло безумие гражданской войны, когда глаза понемногу стали видеть вещи жизни, а не призраки, – началась эта бесприютная тоска. Много людей наложило на себя руки [ТОЛСТОЙ А.Н. (III)].

Впрочем, в последствие, будучи литературной знаменитостью-состоявшейся именно в эмиграции, Алданов то же манифестировал свою тоску по родине:

Всю мою литературную карьеру пришлось делать уже в эмиграции. Но ни мой успех среди зарубежных соотечественников, ни переводы на девятнадцать иностранных языков, никогда не могли заглушить чувство горечи, вытравить сознание, что расцвет мой не пришелся в России, стошестидесяти миллионной России, так много читавшей и с годами проявлявшей стихийную жажду чтения. Никакие переводы не могут заменить подобной утраты необъятного, родного, близкого, «своего рынка» [СУРАЖСКИЙ. С. 2],

– и сетовал на тяжелую эмигрантскую долю, см., например, письмо к литератору Л. Е. Габриловичу от 26 февраля 1952 года:

Эмиграция даже в смысле физического здоровья очень тяжелая вещь и изнашивает человека. О моральном и интеллектуальном изнашивании и говорить не приходится [ЧЕРНЫШЕВ А. (I). С. 8].

В повести «Дюк Эммануил Осипович де Ришелье», относящейся к жанру исторического литературного портрета, он писал:

Эмиграция – не бегство и, конечно, не преступление. Эмиграция – несчастье. Отдельные люди, по особым своим свойствам, по подготовке, по роду своих занятий, выносят это несчастье сравнительно легко. Знаменитый астроном Тихо де Браге в ответ на угрозу изгнанием мог с достаточной искренностью ответить: «Меня нельзя изгнать, – где видны звезды, там мое отечество». Рядовой человек так не ответит, – какие уж у него звезды! При некотором нерасположении к людям, можно сказать: рядовой человек живет заботой о насущном хлебе, семьей, выгодой, сплетнями, интересами дня, – больше ничего и не требуется. <…> Не выносят и рядовые люди сознания полной бессмыслицы своей жизни.

Эмигранты же находятся в положении исключительном: внешние условия их существования достаточно нелепы и сами по себе. Простая житейская необходимость давит тяжко, иногда невыносимо. Велик соблазн подогнать под нее новую идею, – и чего только в таких случаях не происходит! [АЛДАНОВ. Т.1. С. 35].

Нисколько не сомневаясь в искренности высказываний Алданова, тем не менее, вновь отметим тот очевидный факт, что для него лично Франция всегда была отнюдь не «злая чужбина», а милая сердцу «самая цивилизованная страна на свете». Еще в 1918 г. он писал об «утонченном charme <шарме>» и «аромате очарования»:

которым окружена старинная французская цивилизация, на мой взгляд, величайшая, во всяком случае наиболее тонкая из всех когда-либо существовавших [«Дракон» АЛДАНОВ (Х). С. 24].

Кстати говоря, даже Алексей Толстой, заявляя в роли хулителя Запада, что:

Старая культура прекрасна, но это мавзолей: романский, пышный, печальный мавзолей на великом закате, а у подножия – уличная толпа, не помнящая родства, с отшибленной за годы войны памятью, с вылущенной совестью,

– при всем этом, однако, отмечал, что:

Культурные, умные французы, – а если француз умен и культурен, то это человеческий образец [ТОЛСТОЙ А.Н. (V)].

Для общения с этой прослойкой французского общества Алданов был подготовлен как никто другой, и достаточно быстро завел здесь полезные для жизни знакомства. Об этом в частности пишет, например, Александр Бахрах:

… Алданову пребывание в Париже в <составе российской правительственной делегации>, несомненно, пошло на пользу. Он обогатил свой исторический багаж, и при наличии известных связей, которые у него завязались еще в те годы, когда он в Париже учился, он кое-какую информацию мог получать из первоисточников, узнавал кое-что из того, что происходило за кулисами большой политики и в печать не попадало, и многое сумел намотать себе на ус.

<…>

К тому же у него был особый талант знакомиться с людьми выдающимися. Этому способствовало не только отличное знание целого ряда иностранных языков, но еще умение найти с каждым соответствующий ключ для разговора и как-то с первых слов заинтересовать собеседника. Этим великим и редким даром Алданов обладал в совершенстве и едва ли кто-либо другой, особенно среди россиян, в течение жизни беседовал с таким количеством людей, имена которых можно найти в любой энциклопедии и которые прославились по самым раз личным отраслям – науки, искусства, политики [БАХРАХ (I)].

Можно также полагать, что какую-то часть фамильного капитала семье Зайцевых-Ландау все же удалось переправить в Европу. По крайней мере, никаких сведений о том, что они в материальном плане бедствовали или сильно нуждались, не имеется. Это можно сказать и об Алданове. Об этом, например, косвенно свидетельствует такой вот курьезный эпизод из воспоминаний Тэффи о начальном периоде ее и А.Н. Толстого парижской эмигрантской жизни:

Как-то пригласил он меня совершенно неожиданно позавтракать с ним в ресторане.

– Что с тобой, голубчик? – удивилась я. – Аль ты купца зарезал?

– Не твое дело. Завтра в двенадцать я за тобой зайду. Действительно, в двенадцать зашел.

– Где же мы будем завтракать? – спросила я. Уж очень все это было необычайно.

– В том пансионе, где живет Алданов.

– Почему? В пансионах всегда все невкусно.

– Молчи. Вот увидишь, все будет отлично. Приезжаем в пансион. Толстой спрашивает Алданова.

– Absent[200]. Сегодня завтракать не будет.

Толстой растерялся:

– Вот так штука! И куда же это его унесло? Да ты не волнуйся. Мы его разыщем. Я знаю ресторанчик, где он бывает.

Разыскали ресторанчик, но Алданова и там не оказалось.

Толстой окончательно расстроился:

– Где же мы его теперь найдем?

– Да зачем тебе непременно нужен Алданов? – удивлялась я. – Ведь ты же с ним не сговаривался. Позавтракаем вдвоем.

– Пустяки говоришь, – проворчал он. – У меня денег ни сантима.

– Значит, ты меня приглашал на алдановский счет? [ТЭФФИ (I)].

Здесь же отметим, что Алексей Толстой, несмотря на все его стоны насчет эмигрантского житья-бытья в Париже и хронического безденежья – из-за барской любви пошиковать, тоже отнюдь не бедствовал. Об этом, помимо вышеприведенных записей Бунина, свидетельствуют воспоминания его жены Натальи Васильевны Крандиевской:

Мы живем в меблированной квартире, модной и дорогой, с золотыми стульями в стиле «Каторз шешнадцатый», с бобриками и зеркалами, но без письменных столов. Все удобства для «постельного содержания» и для еды, но не для работы. Говорят, таков стиль всех французских квартир, а так как мы одну половину дня проводим все же вне постели, то и не знаем, где нам придется приткнуться с работой; Алеше кое-где примостили закусочный стол, я занимаюсь на ночном, мраморном, <сын> Федя готовит уроки на обеденном. Обходятся нам все эти удобства недешево, 1500 фр. в месяц! С нового года я начала искать квартиру подешевле и поудобнее, ибо эта <…> становится не по карману [ВАРЛАМОВ А. С. 25].

Для того, чтобы правильно оценить, кто и как страдал в первые годы эмиграции, помимо высказываний на сей счет того или иного писателя, надо еще иметь представление о его личности. Алексей Толстой с детства привык жить как барин – на широкую ногу, ни в чем себе не отказывая, и до Революции такой образ жизни мог себе позволить. Столбовой дворянин Иван Бунин тоже тянулся к «сладкой жизни»,… семье, вынужден был жить с гонораров да подаяний меценатов. Алданов же, хотя и был выходцем из очень состоятельной буржуазной семьи и до Революции в материальном плане человеком более чем обеспеченным, тем не менее, всегда отличался скромностью, разумной бережливостью и умением довольствоваться малым.

Мои вкусы? Привычки? Но по нынешним временам, отвыкать надо! Хочешь – не хочешь.... Люблю тонкую кухню, хоро-шия вина, ликеры… Люблю ездить верхом… Все недоступныя удовольствия… Люблю, – это более доступно, – шахматы. Но, увы, шахматы «не любят» меня. Игрок я прескверный!.. В этом нет никаких сомнений [СУРАЖСКИЙ. С. 4].

Он всегда зарабатывал себе на хлеб насущный, хотя и страшился бедности, особенно после Второй мировой войны. Тому, что писал на сей счет об Алданове Андрей Седых, можно вполне доверять.

Другая тема, его очень волновавшая, была материальная необеспеченность. Алданов вечно, буквально в каждом письме, хлопотавший перед Литературным фондом о помощи для своих нуждающихся друзей-писателей, сам за свою жизнь ни у кого не получил ни одного доллара, не заработанного им литературным трудом. Правда, книги его перевели на 20 с лишним языков, отрывок из романа или очерк за подписью Алданова был украшением для любого журнала, но платили издатели плохо, и заработков с трудом хватало на очень скромную жизнь. Поэтому-то главным образом и прожил он последние десять лет в Ницце. Там было тихо, меньше друзей и знакомых и, следовательно, больше времени для работы, но, что было особенно существенно, можно было прожить на скромные заработки… [СЕДЫХ. С. 39].

По прибытию в Париж перед Алдановым, в равной мере, как перед всеми другими эмигранты, стал сакраментальный вопрос: «Что делать?» Будучи довольно молодым человеком, полным сил и энергии, он, естественно, искал тот путь, пойдя по которому, можно было реализовать честолюбивые планы, обеспечить себе привычный с детства уровень комфорта и материального достатка.

В стратегии поиска у Алданова был выбор, который одновременно являлся дилеммой: он мог продолжить делать карьеру ученого-химика, или, начиная по существу с нуля, попытать счастья на литературной стезе. В биографических справках [«Алданов» РЗвФ-БИОСЛ] и воспоминаниях современников [ГУЛЬ Р.] указывается, что Алданов дополнительно окончил в Париже «Школу социальных наук» («École des sciences sociales»), где специализировался в области социологии и обществоведения. Однако учебного заведения с таким названием в те годы не существовало. Можно полагать, что речь идет о Практической школе высших исследований (École pratique des hautes études – ЕРНЕ), для поступления в которую не существовало ограничений ни по учёной степени, ни по возрасту, ни по национальности. ЕРНЕ давала углубленную подготовку в области практических научных исследований широкого профиля. В этом учебном заведении имелось также отделение «Экономических и социальных наук» (VIe section «Sciences économiques et sociales») – на нем, по всей видимости, и учился Марк Алданов.

К сожалению, все свидетели времени, оставившие воспоминания об Алданове – Г. Адамович, А. Бахрах, Н. Береберова, Р. Гуль, И. Одоевцева, А. Седых, В. Яновский, в целом игнорируют биографическую канву его жизни и творчества или размывают ее до фактических искажений. Например, Бахрах, пишет:

Алданов покинул Россию с одной из самых первых волн эмиграции и в своем багаже привез заграницу, собственно, одну только книгу <имеется в виду «Толстой и Роллан» – М.У>, переизданную затем под измененным заглавием «Загадка Толстого». Будущие историки литературы, вероятно, будут рассматривать ее, как некую «пробу пера» начинающего автора, потому что и по своей тональности, а тем более по фактуре она весьма далека от более поздних алдановских произведений, от столь характерной для него сдержанности [БАХРАХ (II). С. 147].

Мемуарист, в своих воспоминаниях отмечавший:

Хотя был я с ним знаком с незапамятных времен, но между нами никогда не было той дружеской близости, которая установилась у меня с рядом литераторов – его сверстников, когда возрастная разница не принималась в расчет [БАХРАХ (I)],

– возможно, по этой причине серьезно ошибается. Привез «в своем багаже» Алданов не одну, а несколько книг, считая не только опубликованные в России «Толстой и Роллан» и «Армагеддон», но и книги, написанные или же задуманные в эпоху Гражданской войны [SHLAPENTOKH. Рр. 363, 364], однако увидевшие свет уже на Западе, – «Ленин», «Огонь и дым». Как идеи, аккумулированные в них, так и целые текстовые блоки, были использованы им в последующих многочисленных публикациях. К литературному багажу следует также причислить и материалы, означаемые Алдановым как «Записные книжки», поскольку в массе своей они стали составной частью его публицистики.

Говоря о литературном наследии Марка Алданова в целом, особо отметим важность его публицистических работ.

Алдановская публицистика представляет особый интерес как ключ к дешифровке его беллетристики, к раскрытию ее актуально политического смысла [SHLAPENTOKH. Р. 366],

– поэтому она требует к себе особо пристального внимания. Историки литературы, к сожалению, в целом обходят в своих исследованиях эту область деятельности писателя. Возможно, это связано с тем, что публицистика Алданова раннего периода эмиграции большого резонанса в эмигрантской среде не получила. Не оценили ее по достоинству и западные читатели, хотя Алданов попытался в начале утвердиться на французской литературной сцене как публицист.

В 1919 г. Алданов публикует на французском языке книгу «Ленин» [LANDAU-ALDANOV (I)], которая развивает некоторые его наблюдения касательно личности Ильича, сделанные в «Армагеддоне». Бахрах характеризует эту книгу как:

небольшую монографию, полностью зачеркнутую последующими событиями <…>, от которой он впоследствии отрекался [БАХРАХ (II). С.166].

Действительно, «зрелый Алданов» предпочитал о своем «Ленине» не вспоминать, считая книгу слишком «сырой», поспешно написанной. Тем не менее, именно ему принадлежит честь быть первым прижизненным биографом Ленина из стана его непримиримых врагов! Самой первой книгой о Ленине была работа Григория Зиновьева «Н. Ленин. В.И. Ульянов», опубликованная в Петрограде в 1918 г. По оценке Алданова, она поражала читателя тоном безудержного восхищения. Например, Зиновьев писал о Ленине:

Люди, подобные ему рождаются только раз в 500 лет,

– что тогда, на пике деятельности Ильича, несомненно, звучало одиозно. Однако и сам Алданов в своей характеристике Ленина весьма апологетичен. В предисловии к немецкоязычной книге «Ленин и большевизм»[201] он пишет:

Ни один человек, даже Петр Великий, не оказал больше влияния на судьбы моей родины, чем Ленин. Россия дала миру великих людей и глубоких мыслителей. Но ни один из них не может сравниться, по своему влиянию на западный мир, хотя бы в слабой мере, с этим фантазером, который, может быть, даже не особенно умен[202].

Одним из главных обвинений против Ленина как организатора Октябрьского переворота в русской революции являлся у Алданова исповедуемый им, якобы, «бланкизм». В этом отношении Алданов-политик был солидарен с мнением как русских меньшевиков, так и западных социал-демократов. Напомним, что несгибаемый французский революционер Луи Огюст Бланки, проповедовавший ультрарадикальные методы борьбы с буржуазными правительствами, пользовался большим уважением у Карла Маркса и, как следствие, среди европейских социалистов всех мастей и оттенков.

…Бланки обладал острым политическим умом. Никто, кроме него, во Франции в течение 1848 г. и позднее <…> не открыл таких новых граней в политике и не выработал столь нового подхода к ней. Разумеется, и он рассматривал явления в основном с точки зрения национальных перспектив, но он видел их en bloс <в связке>, видел их неразрывную связь с единым обширным обществом, главная цель которого (производство и потребление) была направлена к всеобщему благосостоянию. Для достижения этой цели он выбрал наименее проторенный путь <…>. Так Бланки стал олицетворением революционного духа во Франции XIX в. Именно эти качества дали основание Марксу говорить о нём в столь лестных выражениях [БЕРНСТАЙН. С. 121–122].

Однако Ленин отнюдь не был «бланкистом», а, напротив, в период подготовки Октябрьского переворота резко критиковал «бланкистские авантюры», «игру в “захват власти”» [ЛЕНИН В.И. Т. 24. С. 29]. В письме «Марксизм и восстание» ЦК РСДРП(б) от 13–14 (26– 27) сентября 1917 г. Ленин, считая себя «истинным марксистом», гневно порицал извращенцев-оппортунистов типа Алданова:

К числу наиболее злостных и едва ли не наиболее распространенных извращений марксизма господствующими «социалистическими» партиями принадлежит оппортунистическая ложь, будто подготовка восстания, вообще отношение к восстанию, как к искусству, есть «бланкизм».

Вождь оппортунизма, Бернштейн, уже снискал себе печальную славу обвинением марксизма в бланкизме, и нынешние оппортунисты в сущности ни на йоту не подновляют и не «обогащают» скудные «идеи» Бернштейна, крича о бланкизме.

Обвинять в бланкизме марксистов за отношение к восстанию, как к искусству! Может ли быть более вопиющее извращение истины, когда ни один марксист не отречется от того, что именно Маркс самым определенным, точным и непререкаемым образом высказался на этот счет, назвав восстание именно искусством, сказав, что к восстанию надо относиться, как к искусству, что надо завоевать первый успех и от успеха идти к успеху, не прекращая наступления на врага, пользуясь его растерянностью и т.д., и т.д. Восстание, чтобы быть успешным, должно опираться не на заговор, не на партию, а на передовой клаС. Это во-первых. Восстание должно опираться на революционный подъем народа. Это во-вторых. Восстание должно опираться на такой переломный пункт в истории нарастающей революции, когда активность передовых рядов народа наибольшая, когда всего сильнее колебания в рядах врагов и в рядах слабых половинчатых нерешительных друзей революции. Это в-третьих. Вот этими тремя условиями постановки вопроса о восстании и отличается марксизм от бланкизма [ЛЕНИН В.И. Т. 34. С. 242].

Хотя алдановский «Ленин» привлек к себе внимание западных читателей – книга была переведена не только на немецкий, но и на итальянский и английский языки[203], она не стала бестселлером. По меткому замечанию Алексея Толстого:

Как это ни странно, но французская высшая интеллигенция в 19 и 20 годах была в большинстве большевиствующей, она с какой-то спокойной печалью готовилась к европейской, в особенности французской революции [ТОЛСТОЙ А.Н. (V)][204].

Действительно, западный интеллектуальный мир в 1920– 1930-е гг. был настроен просоветски. По этой причине, видимо, первую написанную в эмиграции книгу Алданова, хотя и заметили, но предпочли за лучшее особо не «раскручивать». Можно полагать, однако, что гонорары от ее изданий были достаточно обнадеживающими, и этот приятный факт сыграл свою роль в решении Алданова сделать выбор в пользу литературной карьеры.

Впоследствии Алданов не раз возвращался к фигуре Ленина. Его образ постоянно всплывает в его романах, всегда тщательно прописанный «в деталях», рельефный, по-будничному «живой» и всегда чем-то «симпатичный» (sic!).

Но едва ли у кого-либо, кто знал или хотя бы читал Алданова, может появиться сомнение в той пропасти, которая отделяла его от Ленина. Вместе с тем, он был о Ленине необычайно высокого мнения, потому что его враждебность к личности Ленина и его идеям не доходила у него до фанатизма и он не думал, что шарж может стать действенным орудием для идеологической борьбы.

<…>

Алданов рисует Ленина с особой тщательностью, может быть, нехотя подчеркивая иные его черты, способные увлечь его как беллетриста. <…> «Это какой-то снаряд бешенства и энергии», но это и «большая сила»… <…> наружность Ленина описана Алдановым без искажений, без иронии <…>:

«Ленин был всю жизнь окружен ненаблюдательными, ничего не замечавшими людьми, и ни одного хорошего описания его наружности они не оставили. Впрочем, чуть ли не самое плохое из всех оставил его друг Максим Горький. И только другой, очень талантливый писатель, всего один раз в жизни его видевший, но обладавший зорким взглядом и безошибочной зрительной памятью[205], рассказывал о нем: “Странно, наружность самая обыкновенная и прозаическая, а вот глаза поразительные, я просто засмотрелся – узкие, краснозолотые, зрачки точно проколотые иголочкой, и синие искорки”»[206]. <…> именно этим описанием ленинских глаз, притягивавших и отталкивающих, Алданов пользуется, чтобы, вопреки Толстому, показать, что история может иногда подчиняться решениям и намерениям одного человека [БАХРАХ (II). С. 166–167].

В сжатой форме «определения типа личности» свое видение фигуры Ленина Алданов сформулировал в 1932 г. в ответе на анкету парижского журнала «Числа»:

Это был выдающийся человек, человек большой проницательности, огромной воли, безграничной веры в себя и в свою идею. Эти свойства, при совершенной политической аморальности Ленина и (главное) при чрезвычайно благоприятной исторической обстановке, имели последствием то страшное, не поддающееся учету, непоправимое зло, которое он причинил России [АЛДАНОВ (ХV)].

Не стала бестселлером и вторая книга Алданова на французском языке – «Две революции. Революция французская и революция русская» (1921 г.) [LANDAU-ALDANOV (II)], в которой он вслед за мыслями, впервые высказанными в «Армагеддоне», развивает свой вариант концепции о внешневидовом сходстве Великой французской и Русской революций. Через «призму видения» образов Великой французской революции 1789 – 1794 гг. оценивает Алданов Русскую революцию и в следующей своей книге – сборнике очерков «Огонь и дым» (1922 г.) [АЛДАНОВ (ХIV)].

В контексте русской культурологической традиции сопоставительный подход Алданова нельзя назвать оригинальным. Яркие «картины» эпохи Французской революции с начала девятнадцатого века столь прочно вошли в мировоззренческий ареал образованных русских людей, что по праву могут считаться

интегральными элементами русской культуры.

<…>

Интерес к Французской революции <был> обусловлен не столько внешним сходством явлений (якобинского и большевистского террора, например), сколько желанием значительной и всё увеличивающейся на рубеже двадцатого века группы русской интеллигенции видеть Россию преимущественно страной западной. Образ Запада, естественно, разнился в зависимости от политических взглядов, но у представителей всех групп он включал экономическое процветание и военное могущество. Россия конца девятнадцатого начала двадцатого веков становилась все более и более «западной» не только в силу внешнего сходства отдельных явлений с событиями в той или иной стране на пороге свержения абсолютизма, но в силу роста экономического и военного потенциала государства. А отсюда Франция, традиционно бывшая символом Запада в сознании русской интеллигенции, превращалась в историческую модель, в контексте которой виделась русская история.

<…>

…настоящее и прошлое подвижно, но только в том случае, если обращающийся к прошлому политик – человек, активно вовлеченный в политический процеС. Как только он переходит в разряд исследователей, как только он отстраняется от политической деятельности, его восприятие настоящего и прошлого меняется: исторический процесс лишается своей гибкости, история начинает следовать «железным законам» и, как писал Гегель, – «всё действительное разумно, всё разумное действительно».

<В нашем случае> это означает, что всё, что произошло или произойдет, должно произойти: и якобинский террор, и термидор[207], и Наполеон становятся абсолютно неизбежными. Такое восприятие и Французской и Русской революции утвердилось в среде русской послеоктябрьской эмиграции.

Покинувшие Россию лишены были возможности участия в реальной политической борьбе. Гибкость, подвижность исторического процесса, предсказывающая, что, эти новые якобинцы, смогут устоять, никак не соответствовала желаниям эмигрантов. С другой стороны, концепция «железных исторических законов» революционного развития, предполагающая неизбежный крах якобинцев-большевиков и триумф нового издания термидора и бонапартистской диктатуры, отвечала чаяниям эмигрантов. Если не они, то безликие силы истории должны покончить с ненавистным режимом.

Интеллигенты-эмигранты были в большинстве своем западниками и верили, что Россия, освободившись от большевиков, будет не только демократической, но и великой державой.

Все это – и поиски утешения в «железных законах» развития революций, долженствующих погубить большевиков, и западническая ориентация – побуждало значительную часть русской эмиграции пророчить неизбежность российского повторения французского термидора [SHLAPENTOKH. С. 365–367].

Алданов, будучи убежденным «западником» – наиболее типичный и яркий выразитель подобного рода взглядов. Как в публицистике, так и в своей историософской беллетристике он всегда проводил прямое и наглядное сравнение между событиями 125-летней давности во Франции и актуальной ситуацией в революционной России. В этом плане работу «Две революции: революция французская и революция русская» можно назвать «программной».

В тогдашней западной прессы прочно укоренилось представление о сугубо «русской» природе революционных потрясений, имевших место в России. Алданов же утверждал, что в исторической ретроспективе Русская революция является результатом тех взрывов, что происходили в Европе еще совсем недавно – в последней трети ХIХ столетия. В статье «Клемансо» (1928 г.) он писал:

Мы теперь часто читаем в иностранной печати: «Все это могло случиться лишь в России». Все это – т.е. «русский бунт, бессмысленный и беспощадный». Я недоумеваю: почему же лишь в России? Точно на Западе ничего в этом роде не бывало. Франция – самая цивилизованная страна на свете, однако за неделю, с 22 по 26 мая 1871 года, на улицах лучшего в мире города одни контрреволюционеры расстреляли более двадцати тысяч человек. Немало людей было казнено и революционерами. Они же вдобавок сожгли Тюильрийский дворец, городскую ратушу, еще десятки исторических зданий и только по чистой случайности не разрушили Лувр и Notre-Dame de Paris. Если этот бунт не бессмысленный и не беспощадный, то чего же еще можно, собственно, желать?[208]

Такого рода взгляды не находили сочувственного отклика у западного, в первую очередь французского читателя. Французские интеллектуалы той эпохи в массе своей были прогрессистами. Для них революционные события недавнего прошлого – от Великой французской революции до Парижской коммуны, были окружены ореолом героико-романтического пафоса, и на связанных с ними человеческих трагедиях – теме «кровь и пепел», они предпочитали не зацикливаться.

Что касается Русской революции, то французские левые, – а они проявляли в те годы исключительную активность на французской общественно-политической сцене! – видели не только отражение своей истории, но и новую веху в борьбе народов мира за «свободу, равенство, братство». Эксцессы же Русской революции, в том числе кровавый террор «диктатуры пролетариата», они или старались не замечать, или списывали на «ам слав»[209].

Такой, например, точки зрения придерживался весьма уважаемый Алдановым известный французский ученый-историк Альфонс Олар, «потративший немало сил на защиту революции, включая наиболее радикальный ее этап» [SHLAPENTOKH. Р. 363], от нападок историков из правого лагеря. Скептический пессимизм Алданова в оценке революции как прогрессивного социального феномена воспринимался им как унижение французской истории с позиций реакционного консерватизма. Книга «Две революции» Алданова в его глазах, скорее всего, представлялась реакционным по духу сочинением новоявленного русского Жозефа де Местра[210]. О справедливости подобного рода представлений свидетельствует, например, такой вот эпизод из воспоминаний Андрея Седых:

В моих бумагах сохранилась запись, сделанная в 28-м или в 30-м году[211]. Мы сидели в кафе «Режанс» на площади Палэ Рояль, и я рассказывал Марку Александровичу, как незадолго до этого был у историка французской революции Олара. «Девятое Термидора» Алданова к тому времени уже вышло по-французски. Олар прочел роман и сердито сказал, что это памфлет на Великую Революцию и что понять ее может только тот, кто ее любит… Отзыв этот Алданова задел, – Олара за его великую ученость и труды он почитал[212]. – Разумеется, – сказал мне Марк Александрович, – памфлетные цели были от меня далеки. Олар говорит, что понять Французскую Революцию может только тот, кто ее любит. Если это верно, в чем я сильно сомневаюсь, то я действительно не могу претендовать на понимание Французской Революции, так как большой любви к ней не чувствую: я имею, конечно, в виду жизненную правду революции, ее быт, а не идеи Декларации Прав Человека и Гражданина. Быт же Французской Революции не так сильно отличается от быта революции русской, которую я в 17–18 годах видел в Петербурге вблизи: в этом наше преимущество перед профессором Оларом… Не так высок был и средний уровень, умственный и моральный, людей 1793 года. Русские исторические деятели, не только самые крупные, как Суворов, Пален или Безбородко, но и многие другие, стояли, по-моему, в этом отношении выше…[213] [СЕДЫХ. С. 36–37].

Алданова как историка и мыслителя сегодня можно, без сомнения, упрекать и в предвзятости, и в поверхности анализа революционных событий в России. Всю глубинную специфику Октябрьских событий он сводил к незаконному захвату власти леворадикальным крылом российских социал-демократов, исповедующих псевдонаучное, по его мнению, марксистское учение о классовой борьбе пролетариата. Большевикам, утверждал он во всех своих сочинениях, помог слепой случай, как это часто случалось в истории, а Ленину, помимо его неординарных способностей политика, еще и чертовски везло. К концу жизни он стал менее категоричен в своем отрицании каких-либо объективных оснований для победы Октября: признавал и то, что старая власть была дурна, и что либеральные демократы и умеренные социалисты, подготовившие Февральскую революцию и возглавившие, после ее свершения, страну, оказались недееспособными. При этом он по-прежнему настаивал на том, что:

Революция – это самое последнее средство, которое можно пускать в ход лишь тогда, когда слепая или преступная власть сама толкает людей на этот страшный риск, на эти потоки крови. <…> Там, где ещё есть хоть какая-нибудь слабая возможность вести культурную работу за осуществление своих идей, там призыв к революции есть либо величайшее легкомыслие, либо сознательное преступление. [«Истоки» АЛДАНОВ-СОЧ (IV)].

Русская революция в алдановской трактовке – это своего рода иллюстрация к известному высказыванию Гегеля, процитированному затем Карлом Марксом в статье «18-е брюмера Луи Бонапарта»:

все великие всемирно-исторические события и личности повторяются дважды: первый раз как трагедия, а второй – как фарс.

Поэтому, если события Великой французской революции Алданов описывает с грустной скептической иронией, то картины Русской революции преподносятся им в саркастически-уничижительной тональности. Такой подход у него имеет место как по отношению к большевикам-победителям, так и к побежденным ими демократам всех мастей, включая и энесов.

Вот, например, выдержки «Из записной книжки 1918 года»:

Народные комиссары», «революционный трибунал», «декларация прав трудящихся»… Почти все революции XIX и XX столетий подражали образцам 1789 – 1799 годов, и ни один из переворотов, происходящих регулярно два раза в год в Мексике, не обошелся без своего Робеспьера и без своего Бабефа.<…> Правда, герои Великой революции играли премьеру. И, надо сказать, играли ее лучше. <…> Нельзя сказать с уверенностью, что в кофейнях Женевы туристам XXI столетия будут показывать столик комиссара Троцкого, как в парижском кафе «Прокоп»[214] гордятся столом Робеспьера. Но так грандиозен фон, на котором действуют эти пигмеи, и так велика власть исторической перспективы, что, быть может, и вокруг народных комиссаров создастся героическая легенда. История терпела и не такие надругательства над справедливостью, над здравым смыслом [АЛДАНОВ (ХIII)].

Однако по иронии судьбы все близкие Алданову «в Духе» французские писатели – Ромен Роллан, Анатоль Франс[215], Андре Жид, Анри Барбюс и иже с ними, видя в Русской революции своего рода реинкарнацию событий своей национальной истории, воспринимали их не только положительно, но и с романтическим воодушевлением. Эти светлейшие умы человечества всей душой сочувствовали большевикам – русским «якобинцам», и активно высказывались в защиту молодой Советской республики. При этом, по мнению Алданова, они демонстрировали полную некомпетентность во всем, что касалось русской истории и культуры, а также ленинского учения.

Много, например, во Франции, в Англии, в Италии большевиков и так называемых большевиствующих. Но что же они знают о своем собственном учении? Творец и главный теоретик большевизма, Ленин, написал на своем веку несколько тысяч печатных страниц; из них переведено на французский язык около шестидесяти <…>. По существу, собственно жаль, что переведены и эти шестьдесят страниц безудержной, развращающей демагогии. Но с точки зрения французского большевика, вопрос ставится, конечно, иначе. Что бы мы сказали о Кантианце, который никогда не читал Канта? Вряд ли нужно пояснять, что я никак не сравниваю московского теоретика с кенигсбергским. Однако, большевик, не имеющий представления о доктринах Ленина, все же представляет собой нечто парадоксальное. Если бы Барбюс в свое время изучил русский язык и политическую литературу[216], если бы он теперь съездил в Москву и пожил бы – ну, хоть полгода – жизнью Всероссийской Федеративной Советской Республики, его протеста несомненно много выиграли бы в силе и авторитетности. <…> Но, может быть, тогда он не заявлял бы протесты или они были бы направлены не в ту сторону. Анри Барбюс написал «Огонь»; может быть, он написал бы и «Дым». И уж, наверное, он не зачислял бы с такой легкостью в реакционеры и во враги русского народа людей, которые болели горем России и боролись за ее свободу в то время, когда <…> сам Барбюс ходил на уроки в гимназию.

Напомним читателю, что Октябрь 1917 г. Анри Барбюс воспринял как величайшее событие в современной мировой истории, дающее надежду европейским народам на освобождение от гнета капиталистической системы. Под влиянием событий в России вступил во Французскую компартию. В своих сочинениях «Свет из бездны» (1920 г.), «Манифест интеллектуалов» (1927 г.) Барбюс резко критиковал капиталистическую эксплуатацию и буржуазную цивилизацию, одновременно активно пропагандируя процессы строительства социализма в СССР и лично деятельность Сталина («Россия», 1930 г; «Сталин», 1935 г.). Многие упоминаемые в этих книгах лица были репрессированы в годы Большого террора. Автор афоризма «Сталин – это Ленин сегодня». Посетил СССР в 1927, 1932, 1934 и 1935 гг. Скончался от пневмонии 30 августа 1935 года в Москве. Похоронен в Париже на кладбище Пер-Лашез. На его могиле установлен памятник из цельного куска родонита, третий по величине в мире; на камне выгравированы слова Сталина о Барбюсе:

Его жизнь, его борьба, его чаяния и перспективы послужат примером для молодого поколения трудящихся всех стран в деле борьбы за освобождение человечества от капиталистического рабства[217].

Говоря о таком высокочтимом им авторитете, как Ромен Роллан, Алданов отмечает, что он:

… все как-то ходит вокруг да около большевистской революции. 1 мая 1917 года (т. е. задолго до большевиков) он восторженно писал «России свободной и освобождающейся»: «Пусть революция ваша будет революцией великого народа, – здорового, братского, человеческого, избегающего крайностей, в которые впала наша! Главное, сохраните единство! Пусть пойдет вам на пользу наш пример! Вспомните о Французском Конвенте, который, как Сатурн, пожирал своих детей! Будьте терпимее, чем были когда-то мы!» Казалось бы, нельзя сказать, что большевики последовали этим мудрым советам. Ром. Роллан продолжает, однако, и в 1918 г. неопределенно писать о «новых веяниях, которые во всех областях мысли идут из России». В каких именно областях и какие веяния, он не объясняет. Вместе с тем в той же книге вскользь упоминается о «чудовищной вере идеалистов гильотины», – якобинцев 1793 г. <…> Это, конечно, очень приятно слышать, но было бы все-таки полезно знать точно, кто именно представляет в настоящее время русскую мысль. Ром. Роллан – очень большой писатель и очень большой человек. Он совершенно чужд рекламе, тем более саморекламе; таким он был всегда. Но он живет в Швейцарии, высоко над уровнем моря – и над уровнем земли. Он «любит людей» оттуда, откуда их видно плохо. <…> В Швейцарских горах хорошо писать о философии Эмпедокла или о похождениях французского крестьянина, имеющих давность в несколько столетий. <…> Но о некоторых новейших политических выступлениях знаменитого писателя нам, его искренним и давнишним почитателям, приходится сильно пожалеть. <…>. Но с высоты снеговых гор он прежде лучше видел огонь, чем теперь различает дым. За Альпами ему не видно Чрезвычайки [здесь и выше АЛДАНОВ (ХIV). С. 59–60; 63–66].

Начиная с 1920 г., Алданов, решившийся стать профессиональным литератором, а значит – зарабатывать себе на хлеб насущный только литературным трудом, впрягается в литературную поденщину. Помимо книг и статей он пишет большое количество очень толковых и обстоятельных литературных рецензий, чем, в не малой степени, завоевал уважение матерых коллег-профессионалов. При этом Алданов успевает следить за научными достижениями в области химической кинетики и вдобавок заниматься общественно-политической деятельностью. Алданов везде и всюду

был, так сказать, «на виду» и так случилось, что очутившись заграницей, в литературных кругах сразу же был причислен к группе «маститых» [БАХРАХ (II). С 147].

Можно полагать, что именно по этой причине председатель партии энесов, Николай Чайковский, с которым, как говорилось выше, у Алданова сложились очень теплые отношения, пригласил его быть соредактором журнала «Грядущая Россия». Это издание, планировавшееся по типу классического «толстого» ежемесячника, было заявлено как:

Ежемесячный литературно-политический и научный журнал / Revue mensuelle littéraire, politique et scientifique. Под ред. Н.В. Чайковского, В.А. Анри, М.А. Ландау-Алданова и гр. Алексея Н. Толстого[218].

Можно полагать, что других соредакторов – Виктора Анри и Алексея Толстого, Чайковский привлек в журнал по предложению Алданова. Впрочем, когда Алексей Толстой собрался на родину, с циркулярным письмом, в котором он обосновывал свои мотивы вернуться в Советскую Россию, он обратился ни к кому иному, как к Николаю Чайковскому.

Журнал «Грядущая Россия» – самый первый большой журнал русского зарубежья, явился на свет в 1920 г., заявив очень солидный коллектив авторов. В литературном разделе А. Толстой начал публикацию первых глав своего нового романа «Хождение по мукам», П. Д. Боборыкин, доживавший свой долгий век в Швейцарии, представил воспоминания «От Герцена до Толстого». Два своих очерка напечатал старейший из русских корреспондентов за границей, бывший сотрудник «Русского богатства» и «Русских ведомостей» Дионео, он же Исаак Шкловский. Широко представлена была поэзия: Тэффи, Минский, Амари (Цетлин), Ропшин (Савинков) и др. Первые свои зарубежные стихи здесь напечатал молодой В. Набоков (еще без псевдонима Сирин). В разделе публицистики были напечатаны статьи Н. Чайковского («Народничество»), М. Алданова-Ландау («Огонь и дым»), Ф. Родичева («К 50-ю смерти Герцена), М. Вишняка («Идея Учредительного собрания. Из истории политического самосознания России»), В. Анри («Современное научное мировоззрение») и Б. Нольде[219] («Программа борьбы»).

Однако журнал оказался однодневкой: вышло всего два номера, затем выпуск издания был прекращен.

Журнал не смог встать на ноги не из-за своего содержания, а вследствие финансовых трудностей. Но он успел выработать самою идею возврата к культуре «толстого» литературного журнала, на которой вырос весь русский интеллектуализм XIX в. Прямым преемником «Грядущей Росси» стал самый популярный и долговечный «толстый» журнал эмиграции – «Современные записки» [БЕРЕЗОВАЯ].

Впервые увидевшая свет в «Грядущей России» алдановская работа «Огонь и дым» может рассматриваться как вторая после «Армагеддона» попытка Алданова утвердиться в публицистике в качестве автора оригинальных по форме очерков-композиций, составленных из литературно-историософских и актуально-политических блоков. Годом позже Алданов издал в Париже одноименный сборник такого рода статей [АЛДАНОВ (ХV)]. В нем он четко обозначил два раздела: литературно-историософский – очерки из истории гугенотских войн («Варфоломеевский год») и Французской революции («В Кобленце», «О правителях», «19 Флореаля») и актуально-политический – статьи по теме «Россия и Революция» («О возвращениях истории», «Алкивиады», «Мосье Трике и Россия»). В идейно-концептуальном плане все очерки, были тесно связаны между собой.

Судя по всему, подобного рода литературные опыты Алданова успеха у широкой публики не имели. Его публицистика раннего периода (1918–1922 гг.) была излишне нагружена цитатами, аналогиями и аллюзиями, отчего казалась чересчур рассудочной, слишком «мудреной».

Обладая острым аналитическим умом, Алданов быстро осознал свои недостатки и сделал правильные практические выводы. Он принял решение сосредоточиться на писании исторической прозы и в этом жанре преуспел. Удачный переход от «сухой книжности» к беллетристической занимательности, позволивший Алданову стать самым востребованным писателем русской эмиграции, был сразу же замечен и по достоинству оценен таким авторитетным литературным критиком, как Юлий Айхенвальд:

К чести автора надо сказать, что хотя он построил свое словесное здание на фундаменте из книг, оно все-таки не вышло грузным и приземистым, а наоборот, подымает свои литературные своды легко и грациозно. Он овладел своим материалом, он расположил его в линиях приятной архитектуры [АЙХЕНВАЛЬД].

Столь же внезапно, как на заре ХХ в. стал «знаменитым» Максим Горький, в начале 1920-х гг. в русском Зарубежье в одночасье взошла «звезда» литературной славы» Марка Алданова, источающая неяркий, но притягательный свет все годы его писательской карьеры. Вот один только документальный пример: незадолго до кончины Алданова его тогдашний лучший друг Георгий Адамович в своем письме к Ирине Одоевцевой (от 25/VII-56) не без иронии сообщал, что идет:

на будущей неделе на рандеву с Алдановым, о котором, кстати, Яконовский написал в «Р<усском> воскр<есении>», что он «величайший писатель XX века», значит, даже лучше Чехова. Сам М<арк> Ал<ександрович> удивлен, но доволен [ЭПИЗОД. С. 14].

Современники из числа молодых писателей «незамеченного поколения»[220], которых раздражали многочисленные романы Алданова, регулярно печатавшиеся в журналах, что затрудняло публикацию их собственных произведений, недоумевали:

Чудом карьеры Алданова надо считать факт, что его ни разу не выругали в печати <…>. Я часто недоумевая спрашивал опытных людей:

– Объясните, почему вся пресса, включая черносотенную, его похваливает?..

Даже ди-пи[221] начали ловко вставлять в текст своих статей комплимент Алданову: концовку вроде как бывало раньше в Союзе похвалу «отцу народов». Они дошли до этого инстинктом и уверяют, что таким образом статья наверное пройдет и без больших поправок, даже встретит сочувственный отзыв влиятельных подвижников.

В чем тайна Алданова? Неужели он так хорошо и всегда грамотно писал, что не давал повода отечественному исследователю его вывалять в грязи (по примеру других российских великомучеников)?

Толстого ловили на грамматических ошибках. Достоевского, Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Державина и Пастернака. Кого в русской литературе не распинали на синтаксисе! Но не Алданова. Алданова никогда ни в чем не упрекали: все, что он производил, встречалось с одинаковой похвалой[222]. Что случилось с зарубежным критиком? [ЯНОВСКИЙ В. С. 37].

На этот недоуменный вопрос Василия Яновского – одного из самых «злых» свидетелей времени![223] – и литературные критики эмиграции, и современное алдановедение дают четкий, вполне аргументированный в историко-литературоведческом плане ответ.

Во-первых, и это, пожалуй, самое главное, Алданов сумел чутко уловить читательские ожидания русского Зарубежья. На фоне трагедии Гражданской войны и гибели Российской империи события истории Нового времени в русской эмиграции стали осмысляться людьми не как «картинки с выставки», а очень личностно, как отражения их собственной судьбы. Историософские романы Алданова, как никакие другие произведения эмигрантских писателей, удовлетворяли эту насущную потребность сопереживания актуальности в исторической ретроспективе. В них, как отмечали эмигрантские литературные критики, четко прослеживалась параллель с современностью. Например, Марк Слоним считал особенно выразительным у Алданова прием, впервые использованный его кумиром Львом Толстым в «Войне и мире», – «подойти к истории, как к настоящему, описывать прошлое, как современность»[224], что достигается в частности

путем подчеркивания имен, выражений или событий, немедленно вызывающих в уме сопоставления с нашей современностью.<…> <Например,> все места об интервенции и об эмиграции в «Девятом термидора» явно наводят на мысль о русской революции и русской эмиграции, а все рассуждения о революции полны намеков на события наших дней [СЛОНИМ (II)].

<Особо интересен> прием ссылки на историческую личность, которую знает читатель и которая прямо не называется. В частности, в «Десятой симфонии» в сцене торжественного обеда у Изабе имя Дантеса не называется, но завуалированная ссылка на него понятна читателю [СЛОНИМ (I)].

Во-вторых, по меткому замечанию Александра Бахраха,

… в писательской манере Алданова была еще одна черта, которая немало содействовала его популярности. Читатель чувствовал, что автор его уважает, не смотрит на него свысока, хотя в то же время не хочет быть с ним за панибрата [БАХРАХ (II). С. 146].

В-третьих, органический симбиоз «западничества» и русофильства, свойственный Алданову, делал его «своим», особо привечаемым во всех слоях русской эмиграции «первой волны», в том числе и среди юдофобски настроенных ее представителей из крайне правого лагеря, таких, например, как Николай Брешко-Брешковский, генерал Петр Краснов[225], или мыслитель и литератор-монархист Иван Солонович – один из немногих узников ГУЛАГа, сумевших в 1930-х гг. бежать из СССР на Запад.

В письме к Ивану Бунину от 22.08.1947 г., в ответ на «подковырку» своего друга:

А за вами есть грешки: нашел Русский инвалид от 22 мая 1929 г. – там генерал Краснов и прочие вроде него – и Вы,

– Алданов со свойственной ему тонкой иронией пишет:

…Едва ли не самая лестная рецензия обо мне на русском языке за всю мою жизнь была написана именно несчастным генералом Красновым. Он писал о моих романах и политики совершенно не касался. Не упомянул даже о моем неарийском происхождении. Впрочем, это было еще до прихода Гитлера к власти [МАРЧЕНКО Т. С. 547].

Иван Солоневич, как и Алданов, но с сугубо националистических, порой с черносотенским душком позиций, страстно отстаивавший мнение, что все «русское» звучит гордо, писал:

М. Алданов, будучи евреем, написал самые прочувствованные страницы о забытом всей художественной литературой национальном нашем герое Суворове. Забвение это превратило Суворова в лубок. Алданов воскрешает его живой облик [СОЛОНЕВИЧ].

Быть «русским» звучало в устах Алданова столь же достойно, без малейшей доли иронии или скепсиса, как и в отзывах критиков определение «мудрый» применительно к нему самому. И современники – как вся, без исключений (sic!), русская эмиграция, так и многоязычный иностранный читатель, это очень ценили. Имели место, конечно, и отдельные казусы, связанные с «неарийским» происхождением Алданова. Например, один из свидетелей времени вспоминает:

Одна почтенного возраста русская дама всегда зачитывалась Алдановым. Недавно ей кто-то сказал, кто такой Алданов. И она перестала его читать. Потеряла аппетит, как она выразилась. Боже мой. Как это грустно [БУДН.-ПОЛЯН. С. 244].

Не могли простить Алданову его «неарийство» такие махровые патриоты, как, например «два Ивана» – писатель Шмелев и философ Ильин. Впрочем, высказывались они на сей счет лишь в личной переписке – см. [ПЕРЕПИСКА-2-х-ИВАНОВ].

С противоположного фланга то же звучало выражение недовольства. Так, например, Вера Бунина записывает 22 августа 1930 года в своем дневнике:

Виделись с Поляковым-Литовцевым. Он произвел странное впечатление, точно его лихорадило. Он много говорил, обрушился на Алданова, что у него меньше творчества, чем у Брешко-Брешковского, что он блестящ, умен как эссеист <…> Когда же он пишет роман, он делает ошибки. <…> – «Нет, – я говорю ему, – Вы еврей и никогда настоящим русским писателем не будете. Вы должны оставаться евреем и внести свою остроту, ум в русскую литературу [УСТ-БУН. Т. 2. С. 231]

Из литературных критиков эмиграции единственным, кто единожды позволил себе «кусануть» Алданова, был Георгий Иванов. Наскок был осуществлен не на литературном поле, а в сугубо идейной области, причем уже в «конце пути» обоих литераторов. В 1950 г. в своей рецензии на роман Алданова «Истоки» для гукасовского журнала «Возрождение» Г. Иванов обвинил писателя в уничижении русской истории и, как следствие, в негативном воздействии прозы Алданова на моральный дух доживающих свой век эмигрантов-патриотов.

После войны отношения между Алдановым и Г. Ивановым, одно время считавшемся в антифашистском эмигрантском сообществе фигурой одиозной, были весьма натянутыми (об этом см. ниже). Поэтому его наскок на Алданова – не столько артефакт литературной критики, сколько желание доставить неприятность обидчику.

В личной переписке, однако, критики, которые Алданова публично всегда хвалили в своих рецензиях, позволяли себе резко высказываться о его поздних работах. Так, например, 8 февраля 1955 года Г. Адамович в письме Г. Иванову дает уничижительную оценку роману Алданова «Живи, как хочешь».

А о «Живи, как х<очешь»> – сами все знаем. Хуже он никогда не сочинял, а считает, что это его главный цимес[226] [ЭП-45-й-ДР-ВР. С. 5 и 34].

Что же касается отзыва Георгия Иванова на «Истоки», то по сути своей он обвинял Алданова в приверженности большевистской модели русской истории, существовавшей в СССР до середины 1930-х гг. Согласно ей дореволюционная Россия во все ее исторические времена была страной «звериной темноты», «насилья и бесправья», «книгой без заглавья, без сердцевины, без лица» и «лишь тем свой жребий оправдала, что миру Ленина дала». Такая интерпретация алдановского историософского видения, продиктованная личной неприязнью, выглядит нелепо и, пожалуй, неумно. Возможно, именно поэтому никто из литераторов, включая очень пристально следившего за эмигрантской литературой Адамовича, на статью Г. Иванова внимания не обратил.

Оценивая историю с рецензией, Вадим Крейд в биографической книге «Геогрий Иванов» пишет:

Марк Алданов – один из тех немногих, кто, кажется, навсегда остался при своем мнении и относил Георгия Иванова к тем, кого в послевоенной Франции называли «коллабо». Но спорадическая переписка и редкие встречи продолжались. Зла Алданов не таил, хлопотал в Литературном фонде о материальной поддержке Г. Иванова, ходатайствовал о месте в старческом доме Кормей.

<…>

Отношение к Алданову как прозаику-романисту у Георгия Иванова менялось. В 1948 году Алданов ему писал: «Мне говорили из разных источников, совершенно между собой не связанных и тем не менее повторявших это в тождественных выражениях, что Вы весьма пренебрежительно отзываетесь обо мне как о писателе. Поверьте, это никак не могло бы повлечь за собой прекращение наших добрых отношений. Я Вас высоко ставлю как поэта, но Вы имеете полное право меня как писателя ни в грош не ставить, тем более, что Вы этого не печатали и что Вы вообще в литературе мало кого цените».

Этим «полным правом» Георгий Иванов года через два воспользовался и напечатал в «Возрождении» резкий отзыв на «Истоки», едва ли не лучший роман Алданова. Это широкая эпическая и трагическая картина страны в царствование Александра II, когда Россия обладала возможностью стать ведущей мировой державой благодаря и ресурсам, и природной одаренности народа. Г. Иванов прочитал роман по-своему. Для него в этой книге все окрашено «в однообразный тон безверия и отрицания». Из-за врожденного скептицизма «симпатия – редкое и малознакомое Алданову чувство». Он равномерно распределяет по всем страницам толстой книги свою «ледяную иронию». Основная истина для автора «Истоков»: «…все в жизни притворство и самообман».

Георгий Иванов согласен с концепцией романа – с тем, что изображаемая эпоха принадлежит к вершинам духовного подъема России. Вред же книги в том, что, согласно Алданову, «цивилизованной» России почти не существовало: все, что было «цивилизованного», достигнуто иностранцами или перенято у них. «Рисуя русских царей, знаменитый писатель неизменно вместо портрета создает шарж», а рисуя цареубийц, создает исключительной убедительности картину. «Писательский блеск Алданова, от его сухого, четкого стиля до мастерства, с которым он пользуется своей огромной эрудицией, мне так же очевиден, как и любому из его бесчисленных почитателей… Спорить с тем, что Алданов первоклассный писатель, я меньше всего собираюсь. Тем более, что это значило бы опровергать самого себя: я не раз высказывался в печати об Алданове очень определенно.

Если я здесь выступаю отчасти против Алданова, то только потому, что отдаю себе отчет в его писательской силе. Именно в ней, по-моему, и кроется “вред” Алданова… Он кроется в проповеди неверия и отрицания. И кто же прав – старые эмигранты, гордящиеся русским прошлым и опирающиеся на эту гордость в своей вере в русское будущее, или прав Алданов, столь убедительно разрушающий их “иллюзии”?» [КРЕЙД (I). С. 86].

Как туман на рассвете – чужая душа.

И прохожий в неё заглянул не спеша,

Улыбнулся и дальше пошёл…

Было утро какого-то летнего дня,

Солнце встало, шиповник расцвёл

Для тебя, для людей, для меня…

Можно вспомнить о Боге и Бога забыть,

Можно душу свою навсегда погубить.

Или душу навеки спасти —

Потому что шиповнику время цвести.

И цветущая ветка качнулась в саду,

Где сейчас я с тобою иду.[227]

Для лучшего понимания читателем особой значимости как русско-, так и евроцентризма Алданова в глазах эмигрантов «первой волны» напомним, что начале XX в., как, впрочем, и по сию пору, членство России в Европе не является для всех, в том числе и самих русских, однозначно очевидным фактом. В эмиграции 1920-х гг. куда более распространенным было представление о России, как евразийской державе с особым типом культуры, – см. «Евразийство» [ИВАНОВ А.В. и др.][228].

Кроме того, унизительным для большинства эмигрантов «первой волны» представлялось вытеснение в Советской России из публичного обихода этнонима «русский», вместо которого в СССР повсеместно использовалось слово «советский». Согласно большевистской пропаганде, в России возникла новая, доселе неведомая миру историческая общность – «советские люди», а за рубежом, в изгнанничестве влачили жалкое существование былые «русские».

Поэтому алдановский «русскоцентризм» вместе с его декларативной позицией: «Я русский, а значит – европеец!», звучали как интеллектуальный, и как политический вызов. Этот вызов Алданов, считавший, что европейцы не оказали должной помощи российской демократии в борьбе с большевиками, бросил западным мыслителям и политикам уже в 1918 г.:

По-видимому, России суждено служить школой наглядного обучения для Европы.

Сколько лет мы являлись миру воспитательным зрелищем своеобразного осуществления «Христианской монархической идеи». Теперь на нас европейцы могут учиться, как не надо делать революцию. Научатся ли однако? [«Армагеддон» АЛДАНОВ (Х). С. 90–91].

Представление русских как плоть от плоти европейцев у Алданова солидно обосновано. Краеугольным камнем русской культуры, также как и общеевропейской, является калокагатия – греческий идеал нравственной красоты kalos-kagathos. По этому культурообразующему признаку, а в расчет им принимается только государствообразующая и всеобъединяющая русская культура, Россия – страна, несомненно, европейская (и, по умолчанию, – христианская). Все ее экзотические, с точки зрения среднестатистического европейца, качества, по сути своей, это те же «национальные особенности», что определяют «личины» отдельных европейских государств. Ни масштабный фактор – гигантская территория, включающая в себя большую часть Европы и добрую треть Азии, ни уникальная разноплеменность – наличие более 180 народов и народностей, населяющих страну, ни неразрешенный «еврейский вопрос», казалось бы, столь близкий его сердцу, не принимаются им в расчет при сопоставлении Европы и России.

Алданов заявлял Россию как неразрывную составную часть Европы, а всю европейскую историю с 1917 г. рассматривал исключительно в свете русской Революции, которая виделась ему самым трагическим событием в истории ХХ в.

В его историографии «старая Европа» совершила самоубийство во многом из-за недостаточного внимания европейцев к российским событиям начала века, неспособности совместить их в своем видении с уроками собственного недавнего прошлого [TASSIS (II)].

Поскольку тема «отторжения» европейцами России от Европы и в ХХI в. остро стоит на политической повестке дня, историософские воззрения Марка Алданова на сей счет остаются непреходяще актуальными.

При всем своем возвеличивании России как великой европейской державы Алданов, несомненно, противник почвеннического национализма во всех его формах. Выступает он и против выделения русскими интеллектуалами элементов российской национальной самобытности в такие категории, как «русская идея» или «русская душа», к тому времени уже превратившимися в негативно-иронические стереотипы русского человека. Эти представления, сложившиеся еще у «молодого Алданова», оставались неизменными все последующие десятилетия его жизни на Западе. Так, 15 июля 1947 года он, высказываясь на сей счет, писал Георгию Адамовичу:

По-моему, наряду с классической французской «ам слав», над которой у нас только ленивый не смеялся, <…> есть еще русская «ам слав», выдуманная русской же интеллигенцией, приписывающая русскому человеку свойства, совершенно для него не обычные или присущие ему не в большей степени, чем другим людям. Не скажу даже, чтобы эти свойства были такие уж лестные, но они почему-то нравятся национальному самолюбию. Всякие бездонности и бескрайности… <…>. За единственным исключением Достоевского (да и то), ни один большой русский писатель не был «крайним» ни в философии, ни даже в политике. Вы скажете, Толстой. Но все-таки положите на одну чашу фантастических весов его публицистику, а на другую – остальное. Ведь все-таки Пушкин, Гоголь, Тургенев, Тютчев, Гончаров, Герцен (даже он), Писемский, Салтыков, Островский, Чехов были либо либералы разных оттенков, либо умеренные консерваторы. <…> Таково же, по-моему, общее правило и в других областях русской культуры от Ломоносова и обычно забываемого Сперанского до Михайловского, В. Соловьева и Милюкова. Бури же и бездонности больше всего любил горьковский буревестник (да еще Иванов-Разумник). Да и сам бескрайний Достоевский в письмах обычно очень ограничивал все свои бездонные глубины, частью, кстати сказать, им заимствованные на буржуазном Западе […НЕ-СКРЫВМНЕНИЯ. С. 302].

Итак, в идейном образе Марка Алданова можно выделить две сосуществующие друг с другом ипостаси: он «русскоцентрист» и государственник во всем, что касалось территориальной целостности, культуры и исторической значимости России для человечества, и одновременно, по привычкам и предпочтению формы жизненного уклада, ярый франкофил, полагающий, что Франция является «умнейшей страной в мире», – см. [«Дракон» АЛДАНОВ (Х). С. 18][229].

Интересную характеристику алдановского «европеизма» дает в своих воспоминаниях Андрей Седых:

Европеизм Алданова сказывался решительно во всем: держал слово, не опаздывал на свидания, любил порядок, аккуратно отвечал на все письма, неизменно благодарил за поздравления и за любезные отзывы о книгах. Больше всего он опасался «экзотики» и в писательстве, и в своей личной жизни. С именем Алданова нельзя связать никаких бурных переживаний. Он никогда не умирал с голоду, не пил запоем, не проигрывал в карты, не закладывал в ломбарде юбок жены, Татьяны Марковны, верной своей сотрудницы и превосходной переводчицы [СЕДЫХ. С. 48].

Можно полагать, что благодаря особого рода «евроцентризму» в представлении и интерпретации событий мировой истории книги Алданова были весьма востребованы на Западе. К числу их достоинств относится и то важное обстоятельство, что они не шокировали западного читателя эксцессами русской духовности типа:

Вспомните Грушеньку из этих «Братьев »… Я забыл их фамилию, проклятые русские имена! Она сожгла в печке десять тысяч фунтов.

– Неужели сожгла в печке? Собственно зачем?

– Мистическое начало [«Бегство» АЛДАНОВ-СОЧ (IV)],

Александр Бахрах считал, что у Алданова-беллетриста наиболее ценным является его

дар композиции, умение налагать один пласт на другой, из книги в книгу делать перекличку своим героям без того, чтобы этот прием мог показаться искусственным или надуманным. В большинстве случаев читатель этого и не замечал. Алданов в конце своих романов, составляющих единый цикл, никогда, даже в скрытой форме, не ставил традиционного «продолжение следует», хотя его главная цель – подчеркнуть связь времен и, в какой-то мере, связь поколений. С другой стороны, он ни в одном из своих романов не решает какой-либо определенной проблемы, которую надлежит так или иначе разрешить. Нет, это всегда повествование очень умного человека, который, как всякий умный человек, свой ум на первый план не выставляет и им не любуется, хотя никогда от него не отрекается [БАХРАХ (II). С. 157].

При всем этом Алданова можно назвать историософом, автором «романов идей», в представлении которых он одновременно выступает и в качестве историографа-документалиста, и комментатора, и мыслителя-аналитика. В историософском пространстве его романов, с их скептицизмом и тонкой иронией, – в чем, ощущается «несомненное влияние французов (Анатоль Франс)» [ОСОРГИН. С. 525], – русское круто перемешано с европейским. Ничто по стилистике не отличает описание событий Французской революции, например, в «Девятом Термидоре», от истории убийства террористами-народовольцами Императора Александра II в романе «Истоки». Все это в образно-художественной форме иллюстрирует и доказывает историографическую концепцию автора: Россия – неотъемлемая часть Европы и ее история – важнейшая составляющая часть общеевропейской истории.

Что же касается национальной специфики, то Алданов не придает большого значения разнице в психологии отдельных народов, а, напротив, всегда старается подчеркнуть их общечеловеческое сходство [TASSIS (II)]. Ибо, «страсти роковые», которые побуждают людей действовать, и которые так много определяют в их судьбах, на его взгляд, одинаковы и не зависят от религии, этнической принадлежности или расы. Крайне редко ссылаясь на Шопенгауэра, Алданов в повседневной жизни, да и в своих историософских рассуждениях во многом следовал по его стопам. Чтобы убедиться в этом, достаточно перечитать «Афоризмы житейской мудрости» этого философа-пессимиста. Например, его высказывание: «Судьба жестока, а люди жалки» – несомненно, один из лейтмотивов алдановской историософской прозы.

Обосновывая примат европеизма в этнониме «русский», Алданов боролся не только за историософское утверждение статуса России как великой европейской державы, но также и против концепции «чужеродности» русской диаспоры по отношению к приютившей ее Западной Европе. Все это очень импонировало русскому читателю и вызывало интерес у европейцев.

Вновь возвращаясь к алдановской публицистике – этой, как он считал, литературной поденщине, особо отметим, что и здесь он к началу 1930-х гг. резко изменился: отказался от чрезмерного интеллектуализма, нашел нужный тон и востребованный широким читателем жанровый формат – литературный портрет. Это сделало его одним из самых желанных и привечаемых авторов лучших эмигрантских газет и журналов. Такого рода «поденщина» в 20–30-е годы являлась для Алданова дополнительным источником постоянного заработка. В портретных очерках:

Все его интересы, все его любопытство были как будто направлены к тому, чтобы возможно более пристально разглядеть тех, кто – в прошлом и настоящем – творил историю, отыскать в их биографиях дополнительные черточки, которые остались незамеченными профессиональными историками. <…> … по всем областям умудрился <он> прочесть не только все, что «полагалось», но и все, что хоть в какой-то мере могло быть ему полезно для отыскания еще одной «маленькой правды» о своих будущих героях. Ради них он самоотверженно становился библиотечной или архивной крысой, часами просматривал номер за номером пожелтевшие комплекты старых газет, сверял или сопоставлял воспоминания и записки современников [БАХРАХ (II). С. 147].

Окончательное решение Алданова – прислушаться к голосу сердца и, несмотря на все риски, стать писателем русской эмиграции, было принято им после успеха своих первой художественной книги – «Святая Елена маленький остров»[230] (1921 г.).

Повесть «Святая Елена» была как бы хроникой последних дней жизни Наполеона, но нарисованной сквозь видение юной девицы, дочери русского дипломата, посланного в помощь губернатору далекого острова, то есть фактически для слежки за низложенным императором. В этой исторической повести, может быть, с чуть подслащенной фабулой, алдановская «горечь» еще не ощущалась. Историческая драма заслонялась некой «розоватостью» действий и разговоров второстепенных действующих лиц, которые воспринимались читателем как декорации эпохи. Алданов писал эту книгу еще не будучи уверен в себе, в новой для него роли исторического романиста. Но, что ни говори, «победителей не судят». Повесть пришлась по вкусу читателю.

Успех «Святой Елены» показал Алданову, что исторический жанр в литературе актуален и востребован массовым читетелем. В следующие пять лет он выпустил ещё три исторических романа: «Девятое термидора» (1923), «Чёртов мост» (1925) и «Заговор» (1927), которые имели огромный читательский успех. Вместе с повестью о Наполеоне они составили тетралогию «Мыслитель». В ней «Святая Елена», увидевшая свет первой, завершала серию книг, посвящённую событиям в России и Франции времён Великой революции и наполеоновских войн. Благодаря успеху книг тетралогии «Мыслитель»:

В короткий срок Алданов стал одним из наиболее популярных писателей зарубежья [БАХРАХ (II). С. 154–155].

Глава 2. «Русский Берлин» (1922–1924 гг.)

В начале 1920-х гг. книги Алданова стали переводиться на иностранные языки (некоторые из них были затем переведены на 24 языка[231]). Тем не менее

материальные условия жизни <в Париже> складывались в начале двадцатых годов так, что <ему> показалось <…> более правильным переселиться из Парижа в Берлин. Это было время неправдоподобной инфляции и для иностранцев жизнь в германской столице была словно у «молочных рек»! [БАХРАХ (II). С. 156].

Русская колония существовала в Берлине уже в начале ХХ в. и состояла в основном из приезжих, которые в большом количестве прибывали в Германию на отдых и лечение. Московская газета «Раннее утро» в своем выпуске от 17 августа 1910 года сообщала, например, о десятках тысяч русских приезжих, наполнявших улицы Берлина в разгар сезона. В революционные 1905–1908 гг. в Берлине осело большое число политических эмигрантов из российской Империи, а также студентов, журналистов и предпринимателей. Однако «русское присутствие» в кайзеровской Германии – капля в море по сравнению с эмигрантским потоком, хлынувшим в Веймарскую республику по окончании гражданской войны в России.

В 1920-е годы Германия стала одним из крупнейших центров русской эмиграции: в стране насчитывалось до 600 тысяч человек, приехавших из России. Эмигранты ехали в основном не «куда», а «откуда», т.е. причины, побудившие их уехать, заключались не в привлекательности страны назначения, а в невозможности оставаться на родине: бежали от гражданской войны, от власти большевиков, от погромов. Однако относительная популярность Германии среди других направлений эмиграции тоже заслуживает своего объяснения. Основных причин такой популярности три: географическая близость к России, сравнительно мягкий визовый режим и дешевизна жизни [БУДНПОЛЯН. С. 29].

Берлин, из имперской столицы превратившийся в главный город либерально-демократической «Веймарской республики»[232], являлся самым крупным очагом русской эмиграции «первой волны» в Германии. Ни в одном из европейских городов в начале 1920-х не было столь интенсивной русской культурной жизни: не существовало столько русских книжных издательств, литературных и музыкальных обществ, не выпускалось такое количество русских газет, как в городе на Шпрее. «Русский Берлин» – «город в городе», место свободного, ожесточенного и непрерывного эмигрантского дискурса – под этим именем Веймарская столица вошла в историю русской эмиграции «первой волны», см. [БУДН.-ПОЛЯН], [ШЛЁГЕЛЬ], [ПАРХОМОВСКИЙ(II)], [SCHLÖGELu.a.СRL], [SCHLÖGELu.a.RE] и [РУССКИЙ БЕРЛИН].

Александр Бахрах оставил яркий портрет Берлина начала 1920-х годов:

Странный это был город, неповторимый, и едва ли гофмановское перо способно было бы с достаточной убедительностью передать «несуразность» Берлина начала двадцатых годов нашего века. В нем смешивалось многое – еще не зарубцевавшаяся горечь поражения, крушение всех недавних кумиров и то странное – тогда еще, собственно, Европе неведомое – явление, которое ученые финансисты именуют «инфляцией» и которое было не только экономическим или социальным, но в еще большей степени психологическим феноменом. И рядом с этим куда-то (теперь мы знаем, в какие бездны) проваливающимся Берлином, в котором старый быт еще как будто внешне сохранялся и улицы были по-старому «причесаны», был еще другой город, страшноватый в его внутренней обнаженности и опустошенности. На таком фоне возник, преимущественно в западных кварталах германской столицы – с точки зрения местных жителей, как-то «ни с того ни с сего» – как бы «город в городе», русский Берлин. Сколько жителей он насчитывал, едва ли может быть точно установлено; во всяком случае, количество их выражалось тогда не то пяти-, не то шестизначными цифрами. Жители этого «города в городе» очень громко разговаривали на улицах на чуждом берлинцам языке, как будто вражеском, но и не совсем уже вражеском, тем более что «ам слав» – «славянская душа» – сразу же давала себя почувствовать. Здесь эти пришельцы, отнюдь не сливающиеся с общим пейзажем города, постепенно оседали, наивно думая, что круг их кочевой жизни этим завершился [«Андрей Белый» БАХРАХ(III). С. 232].

В начале 1920-х годов русских в Берлине было так много, что издательство З.И. Гржебина выпустило русский путеводитель по городу. Илья Эренбург писал:

Не знаю, сколько русских было в те годы в Берлине; наверное, очень много – на каждом шагу можно было услышать русскую речь. Открылись десятки русских ресторанов – с балалайками, с зурной, с цыганами, с блинами, с шашлыками и, разумеется, с обязательным надрывом. Имелся театр миниатюр. Выходило три ежедневные газеты, пять еженедельных. За один год возникло семнадцать русских издательств [ЭРЕНБУРГ (II)].

Жизнь русской колонии сосредоточивалась в западной части города, в районе Гедехнискирхе. Здесь у русских было 6 банков, 3 ежедневные газеты, 20 книжных лавок и, по крайней мере, 17 крупных издательств.

Отношение к Берлину 1921–1923 гг. со стороны интенсивного и компактного мира русской колонии косвенно отражалось в многочисленных анекдотах и остротах. Главная магистраль Берлина Курфюрстендамм, была шутливо окрещена в «Неппский проспект» (по аналогии с Невским проспектом, с одной стороны, и от немецкого Neep – обман, надувательство – с другой), а сам город получил ироничное название «Шарлоттенграда» (от имени западного района «Шарлоттенбург», густо заселенного русскими) или «Берлинограда» (изобретение многочисленной диаспоры). У Андрея Белого мы находим переделку известного пушкинского выражения «и кюхельбекерно и скучно» в «и стало мне и курфюрстендаммно и томительно», что отражает своеобразную атмосферу «города в городе».

Определения одной из важных на карте Европы столицы как «большой вокзал», «Ноев ковчег» (И. Эренбург), «мачеха российских городов» (В. Ходасевич), «караван-сарай» (М. Шагал) отражают характеристику как бы не города, а некоего пункта, станции, площадки, принадлежать которым могла бы если Европа – то на границе с Азией, а если Азия – то довольно европеизированная. Они иллюстрируют весьма импульсивный, распыленный, непостоянный, бурлящий характер «после»: Европы в целом – после войны и Германии в частности – еще и после революции [ХАРИНА].

По некоторым данным, показывающим размах издательского дела в Берлине, в 1918–1928 гг. там функционировало 188 специализировавшихся в разных областях русских эмигрантских издательств. Такого их количества и разнообразия не было ни в одном из других центров русской диаспоры за все время ее существования, включая сегодняшнее время. Об издательском буме в «русском Берлине» помимо Эренбурга пишут Н. Берберова, И. Гессен, Р. Гуль и др. В 1922 г. многочисленными русскими издательствами в Берлине, Мюнхене и Лейпциге было издано книг на русском языке больше, чем на немецком, – см. [SCHLÖGELu.aСRL. Ss. 501–569].

Издательство «Слово» (1919–1924 гг.), основанное известным деятелем кадетской партии и редактором газеты «Руль» Иосифом Гессеном в сотрудничестве со знаменитым немецким издательством «Ульштайн», решившим заработать на русском книжном буме, рассчитывало распространять книги в советской России. Но эти надежды, из-за непримиримо антисоветской позиции его руководства, не оправдались.

А вот «Издательство И. П. Ладыжникова», тесно сотрудничавшее с советскими государственными книготорговыми обществами «Книга» и «Международная книга», просуществовало вплоть до 1933 г. Оно опубликовало по-русски и в переводе на немецкий язык около 500 наименований книг. Среди них в серии «Русская библиотека» были выпущены собрания сочинений Льва Толстого, И.С. Тургенева, Ф.М. Достоевского, Н.В. Гоголя, стихи А.К. Толстого, трилогия Д. С. Мережковского «Христос и Антихрист», М.А. Алданова «Загадка Толстого» и др. Однако книги не всех авторов, что выпускало это издательство, попадали в Россию, в частности запрещен к ввозу был Марк Алданов.

Самым крупным русскоязычным книгоиздательским предприятием в Берлине (и во всем русском зарубежье) было «Издательство З. И. Гржебина», пользовавшееся покровительством Горького. Издательство имело отделения в Петрограде и Москве, Берлине и Стокгольме. Оно выпускало книги прежде всего для Советской России – русских классиков, научно-просветительскую и педагогическую литературу.

Наряду с классиками Гржебин издавал современных поэтов, в том числе Б. Пастернака, Н. Гумилева, В. Ходасевича, Г. Иванова, М. Цветаеву, прозаиков – Е. Замятина, А. Н. Толстого, М. Горького, Б. Пильняка, Б. Зайцева, А. Чапыгина, А. Ремизова, А. Белого, книги по искусству П. Муратова, С. Маковского, книгу воспоминаний об Л. Андрееве, серию «Жизнь замечательных людей», а также научные издания. В 1922–1923 гг. им издано 225 названий.

В 1922 г. «Издательство З. И. Гржебина» начало публиковать серию «Летопись революции: библиотека мемуаров» (куда должны были войти воспоминания не только большевиков, но и их противников). Им были выпущены в 1922–1923 гг. под редакцией меньшевика Б. Николаевского воспоминания Н. Суханова, Ю. Мартова, В. Чернова, П. Аксельрода и других политических деятелей. Было предпринято издание исторического журнала под тем же названием; в редакцию вошли меньшевистские и эсеровские лидеры-эмигранты. Отстаивая принцип политической независимости издательской политики, демократ Гржебин писал в феврале 1923 г.:

Я готов печатать от Ленина до Шульгина и еще правее, если это будет талантливо и правдиво (вернее, искренно <…>) Я совершенно независим и печатаю то, что нахожу нужным. Я не могу оторваться от России, хочу, чтобы мои книги попали в Россию…

Политическая «беспринципность» Гржебина вышла ему боком. В процессе постепенного закручивания гаек большевики издали постановление о запрещении ввоза в Советскую Россию книг, изданных за границей, и их берлинское торгпредство расторгло договор с издательством Гржебина, что привело его к разорению. Сам Зиновий Гржебин – выдающийся деятель русской культуры «Серебряного века» скоропостижно скончался в 1929 г. в Париже в совершенной нищете.

Владислав Ходасевич, долгие годы работавший вместе с Горьким по издательским делам, писал впоследствии по поводу банкротства эмигрантских издательств, наивно рассчитывавших служить культурным мостом между русским Зарубежьем и Советской Россией:

Надо принять во внимание, что до 1922 года в России существовала только военная цензура. В 1922 году была введена общая, весьма придирчивая и совершенно идиотская, как все ей подобные. Сверх того, частные издательства и журналы прекратили существование, а казенные все откровеннее требовали агиток. Вот и придумал Шкловский издавать такой журнал, в котором писатели, живущие в советской России, могли бы через голову цензуры и казенных редакций печатать вещи, не содержащие, разумеется, выпадов против власти, но все же написанные не по ее указке. Теперь такая затея показалась бы дикостью. Тогда она была вполне осуществима. <…> советское правительство усердно распускало слухи, что оно намерено допускать в Россию зарубежные издания, не содержащие агитации против власти и отпечатанные по новой орфографии. Разумеется, эти слухи не вязались с введением внутренней цензуры, но к неувязкам в распоряжениях Москвы привыкли. Впоследствии стало ясно, что тут действовала чистейшая провокация: в Москве хотели заставить зарубежных издателей произвести крупные затраты в расчете на огромный внутрироссийский рынок, а затем границу закрыть и тем самым издателей разорить. Так и вышло: целый ряд берлинских издательств взорвался на этой мине. С издателем Гржебиным поступили еще коварнее: ему надавали твердых заказов на определенные книги, в том числе на учебники, на классиков и т.д. Он вложил в это дело все свои средства, но книг у него не взяли, и он был разорен вдребезги [ХОДАСЕВИЧ].

В эти первые постреволюционные годы в Берлине процветало и русское газетное дело.

Кадеты выпускали ежедневную газету «Руль» (редакторы – И. Гессен и <А.> Каминка). Выходила независимая республикански-демократическая газета «Дни», ведущими авторами которой были Е. Брешковская («бабушка русской революции»), М. Осокин, Е. Кускова, С. Прокопович и др. Мнение эсеров в эмиграции отражала газета «Голос России». Российские социал-демократы (меньшевики) во главе с Ю. Мартовым и Р. Абрамовичем выпускали журнал «Социалистический вестник». Выходили и другие издания. Действовали (иногда кратковременно) и другие политические движения, вплоть до анархистов <…>, издававших журнал «Рабочий путь».

«Сменовеховцы»[233], искавшие примирения с большевиками, группировались вокруг газеты «Накануне»[234]. «Евразийцы» выпускали журнал «Скифы», на страницах которого пытались найти корни особого пути России [ЦФАСМАН].

По всем своим показателям Берлин начала 1920-х гг. являлся важнейшим центром российской художественно-культурной эмиграции, сборным пунктом литераторов и художников и артистов всех мастей – «красных», «розовых», «белых» и «черно-коричневых». Несомненно, способствовало этому и то, что сюда в 1920 г. прибыл, выдавленный из России «на лечение» Максим Горький. Чуть пообжившись, он сразу же затеял издавать новый «независимый» литературный журнал – «Беседа». В состав редколлегии входили Андрей Белый и Владислав Ходасевич.

Илья Эренбург вместе с художником Эль Лисицким издавал конструктивистский журнал «Вещь»[235] (печатавшийся на трёх языках – русском, немецком и французском). Среди авторов журнала были, Маяковский, Мейерхольд, а так же Пикассо, Ле Корбюзье и другие представители левого искусства.

Вспоминая на закате жизни о «русском Берлине» начала 1920-х гг., журналист Илья Троцкий в статье «История одной драмы» пишет:

Жизнь по тому времени огромной и социально пестрой русской колонии с преобладающим беженским элементом била ключом. Русские издательства и книжные магазины, русские журналы и газеты, всякого рода политические группировки множились и росли. Русский театр и кабаретное искусство пожинали лавры, пользуясь большим успехом и у немцев. Не было недостатка в русских ресторанах и кофейнях, привлекавших публику богатым выбором национальных блюд и ассортиментом напитков, где звучала русская песня и мягко звенели струны гитар.

Особое место в культурном плане русской колонии занимал тогда «Союз писателей и журналистов»[236], насчитывающий около полутораста членов – в большинстве квалифицированных тружеников пера с солидным стажем и именами <…>.

Берлин <…> был наводнен русской писательской братией. Лишь немногие из них <…> прочно устроились в русских издательствах или выходивших тогда газетах. Большинство за незнанием немецкого языка сильно нуждалось. Материальную поддержку люди пера могли найти, по преимуществу, в «Союзе писателей и журналистов» – организации профессиональной и надпартийной. <Председатель правления Союза – М.У.> А.А. Яблоновский, по доброте душевной, широкой рукою оказывал собратьям по профессии помощь, благо в запасе деньги числились [УРАЛЬСКИЙ М.(I). С. 257–258].

Александр Александрович Яблоновский в середине 1920-х и начале 1930-х гг. был одним из самых кусучих и плодовитых публицистов русского Зарубежья. Он регулярно:

Публиковался в газетах «Сегодня», «Руль», «Общее дело», в дальневосточной, американской эмигрантской периодике и других, но главным образом в <парижском> «Возрождении», где был ведущим сотрудником с 1925 по 1934, работая в жанре политического фельетона. Он занял непримиримую позицию по отношению к большевистскому эксперименту, сатирический пафос его памфлетов направлен против советского образа жизни. <…> Его волнует положение литературы и писателей на его родине, он выступает против партийной цензуры, репрессивных нравов советской литературной критики. Особенно возмущен Яблоновский «прислужничеством» советских писателей. Он мечет сатирические стрелы в А. Белого, В.В. Маяковского, А.Н. Толстого, С.А. Есенина, В.В. Вересаева, <…>. Цикл памфлетов Яблоновский посвятил М. Горькому, который был раздражен его нападками <и даже> после смерти Яблоновского <…> не мог ему простить выпадов в свой адрес <…>.

<…>

Яблоновский в своих фельетонах осуждал французских писателей – А. Барбюса, А. Франса, приветствовавших советскую власть как залог будущего процветания России. <…> В памфлете «Господа французы» Яблоновский, обращаясь к известному писателю, говорит, что и для него в большевистской России было бы только три выбора: «Или нищий, или арестант, или смертник».

<…> на I съезде русских зарубежных писателей в Белграде (сент. 1928) <…> Яблоновский произнес речь, <которая> произвела большое впечатление на присутствующих» <Голубева>[237],

– и по окончанию съезда он был избран председателем совета объединенного Зарубежного союза русских писателей и журналистов.

В мемуарной книге «Курсив мой» Нина Берберова описывает «русский Берлин» начала двадцатых, перечисляя имена обитавших в нем тогда литературных знаменитостей, и их частые встречи в кафе «Ландграф», где

…каждое воскресенье в 1922–1923 годах собирался Русский клуб – он иногда назывался Домом Искусств. Там читали: Эренбург, Муратов, Ходасевич, Оцуп, Рафалович, Шкловский, Пастернак, Лидин, проф. Ященко, Белый, Вышеславцев, Зайцев, я и многие другие. Просматривая записи Ходасевича 1922–1923 годов, я вижу, что целыми днями, а особенно вечерами, мы были на людях. Три издательства были особенно деятельны в это время: «Эпоха» Сумского, «Геликон» А. Вишняка и издательство З. Гржебина. 27 октября (1922 года) есть краткая запись о том, что Ходасевич заходил в «Дни» – газету Керенского, которая тогда начинала выходить. 15 мая (1923 года) отмечен днем приезда в Берлин М.О. Гершензона.

<…>

18 августа Ал. Н. Толстой читал публично свою комедию «Любовь —книга золотая»<…>27 августа мы оба на три дня уехали к Горькому, 1 сентября был литературный вечер в кафе Ландграф (первая моя встреча с Пастернаком), 8-го – опять кафе Ландграф: Пастернак, Эренбург, Шкловский, Зайцев, Муратов и другие. 11-го возвращение Белого. 15-го – опять Ландграф, где Ходасевич читал свои стихи. <…> 24-го вечером – в Прагер Диле на Прагеплатц – около пятнадцати человек составили столики в кафе (Пастернак, Эренбург, Шкловский, Цветаева, Белый…). 25-го, 26-го, 27-го приходил к нам Пастернак. 26-го вечером мы все (с Белым) были на «Покрывале Пьеретты» (пантомима А. Шницлера <…>). 1 октября вечер в честь Горького (25 сентября исполнилось тридцать лет его литературной деятельности). 10-го – первое появление у нас В.В. Вейдле, тоненького, светловолосого, скромного. 17-го и 18-го – опять Пастернак и Белый, с ними в кафе, где толпа народу, среди них – Лидин и Маяковский. 27-го – доклад Шкловского в кафе Ландграф, <…> 4-го – Муратов и Белый у нас. 10-го – я в Ландграфе читаю стихи. 11-го Пастернак, Муратов и Белый у нас – а в скобках приписано «как каждый день». [БЕРБЕРОВА (II). С. 42 и 46].

Схожие картины рисовал в своих мемуарах И. Эренбург:

В Берлине существовало место, напоминавшее Ноев ковчег, где мирно встречались «чистые» и «нечистые»; оно называлось Домом Искусств. В заурядном немецком кафе по пятницам собирались русские писатели <и художники – М.У.>. Читали рассказы Толстой, Ремизов, <…> Пильняк, <…>. Выступал Маяковский. Читали стихи Есенин, Марина Цветаева, Андрей Белый, Пастернак, Ходасевич. Как-то я увидел приехавшего <…> Игоря Северянина» [ЦФАСМАН].

Сам Алданов в письме к Георгию Адамовичу от 13 марта 1954 года рисует такую картинку тех лет:

Сегодня почему-то вспоминал начало эмиграции: 1919– 22 годы в Париже. Мы жили тогда одной компанией, в центре был не Отей, а Пасси, и встречались чуть не каждый день: Тэффи, Ал. Толстой, Бунин, Ал. Яблоновский, Куприн и – стояли несколько более обособленно – Мережковские. Зайцев тогда еще был в России, Вы тоже. И вот из этой, тогда дружной, компании остался в живых один я… Да еще, пожалуй, Вера Николаевна, – «пожалуй» потому, что по ресторанам и кофейням она ходила меньше. Я еще не был женат […НЕ-СКРЫВ-МНЕНИЯ. С. 48].

В 1922 г. прямо с «философского парохода» [МАКА-ХРИСТ] в Берлин прибыли изгнанные из Совдепии философы Николай Бердяев, Семен Франк, Николай Лосский, Федор Степун, Сергей Булгаков, Иван Ильин и др.; литераторы И. Матусевич и Михаил Осоргин; историки Александр Кизеветтер, Венедикт Мякотин, Питирим Сорокин, литературный критик Юрий Айхенвальд, экономист Борис Брутскус и др. Как пишет Марк Алданов в «Предисловии к книге М.А. Осоргина “Письма о незначительном”»:

Веймарское правительство согласилось выдать им визу, если они о ней попросят. Как рассказывал мне когда-то покойный В. А. Мякотин, германский консул в Петербурге гневно сказал ему: «Наша страна не место для ссылки! Но если вы выразите желание получить визу, я вам ее дам». Венедикт Александрович так и сделал. Не помню, как сделали другие. Часть высылаемых очень хотела уехать, другая часть – не очень или совсем не хотела. Многие ли пожалели, что уехали? (Впрочем, у них выбора не было.) [АЛДАНОВ-СОЧ (IV)].

По утверждению Ильи Эренбурга отношения между про- и антисоветски настроенными эмигрантами – «чистыми» и «нечистыми» по его определению – в целом были вполне дружеские. На Алданова, однако, эренбурговская оценка тогдашней действительности в «Русском Берлине» не распространяется. Он, будучи человеком принципиальным и разборчивым в выборе знакомств, с «чистыми», т.е. просоветски настроенными литераторами, не общался. Все они, так или иначе, находились на орбите фрондерствующего Горького. Алданов же встреч с Горьким принципиально избегал. Как пишет в своих воспоминаниях Нина Берберова:

…Горький жил в Херингсдорфе, на берегу Балтийского моря, и все еще сердился, особенно же на А.Н. Толстого и газету «Накануне» (Газета «сменовеховцев»), с которой не хотел иметь ничего общего. Но А.Н. Толстой, стучавший в то время на машинке свой роман «Аэлита», считал это блажью и, встретив Ходасевича на Тауенцинштрассе в Берлине, прямо сказал ему, взяв его за лацкан пиджака <…>:

– Послушайте, ну что это за костюм на вас надет? Вы что, собираетесь в Европе одеваться «идейно»? Идите к моему портному, счет велите послать «Накануне». Я и рубашки заказываю – готовые скверно сидят.

Писатель «земли русской» бедности не любил и умел жить в довольстве. Но Ходасевич к портному не пошел: он в «Накануне» сотрудничать не собирался.

У А.Н. Толстого в доме уже чувствовался скорый отъезд всего семейства в Россию.

Поэтесса Н. Крандиевская, его вторая жена, располневшая, беременная третьим сыном <…>, во всем согласная с мужем, писала стихи о своем «страстном теле» и каких-то «несытых объятиях», слушая которые, я чувствовала себя неловко. Толстой был хороший рассказчик, чувство юмора его было грубовато и примитивно, как и его писания, но он умел самый факт сделать живым и интересным, хотя, слушая его, повествующего о визите к зубному врачу, рассказывающего еврейские или армянские анекдоты, рисующего картину, как «два кобеля» (он и Ходасевич) поехали в гости к третьему (Горькому), уже можно было предвидеть, до какой вульгарности опустится он в поздних своих романах. «Детство Никиты» он писал еще в других политических настроениях. Между «Детством» и «Аэлитой» лежит пропасть. Я с удивлением смотрела, как он стучит по ремингтону, тут же, в присутствии гостей, в углу гостиной, не переписывает, а сочиняет свой роман, уже запроданный в Госиздат. И по всему чувствовалось, что он не только больше всего на свете любит деньги тратить, но и очень любит их считать, презирает тех, у кого другие интересы, и этого не скрывает. Ему надо было пережить бедствия, быть непосредственно вовлеченным во всероссийский катаклизм, чтобы ухитриться написать первый том «Хождения по мукам»[238] – вещь, выправленную по старым литературным рецептам. Когда он почувствовал себя невредимым, он покатился по наклонной плоскости. Я теперь сомневаюсь даже в том, был ли у него талант (соединение многих элементов, или части из них, или всех их в малой степени: «искр» дисциплина, особливость, мера, вкус, ум, глаз, язык и способность к абстрагированию) [БЕРБЕРОВА (II). С. 47].

По мере «покраснения» Алексея Толстого его встречи с Алдановым становились все реже и реже. Зато среди «нечистых» Алданов обрел ряд добрых знакомых, составивших его ближний дружеский круг в последующие годы эмиграции. Среди них в первую очередь следует назвать известного писателя и общественного деятеля русского Зарубежья Михаила Андреевича Осоргина. В «Предисловии к книге М.А. Осоргина “Письма о незначительном”» Алданов писал:

М.А. примкнул к партии социалистов-революционеров и даже к левому ее крылу. Социал- демократом он стать не мог бы: всю жизнь очень не любил марксизм и недолюбливал марксистов. Написал даже популярный когда-то подпольный антимарксистский памфлет «Молитва социал- демократа». Не имел он большого успеха и у социалистов-революционеров. Как ему и полагалось, был в оппозиции главарям. Его кандидатура в московский комитет была снята из-за какого-то пустяка. Тем не менее, он после московского вооруженного восстания был замешан или был признан замешанным в серьезное дело и арестован. Просидел полгода в Таганской тюрьме, ожидая очень сурового приговора по самым страшным статьям закона. Мать его тогда именно скончалась, отчасти от горя и волнения. Кончилось дело относительно благополучно. Какие-то ведомства между собой враждовали, одно из них его выпустило под залог, он уехал в Финляндию, затем в Италию. Больше он ни в каких партиях, насколько мне известно, никогда не состоял. Трудно было бы себе представить менее «партийного» человека.

<…>

При большевиках М.А. редактировал кооперативную газету «Власть народа», литературную «Понедельник», затем газету «Помощь», закрытую советскими властями на третьем номере. До настоящего террора, начавшегося осенью 1918 года и больше не кончавшегося, еще можно было печататься в разных специальных изданиях, как «Голос минувшего» или «Среди коллекционеров». Михаил Андреевич в них и печатался. Принял участие в создании Союза журналистов и Союза писателей; в первом был председателем, во втором товарищем председателя. Был также деятельнейшим работником «Лавки писателей». Эта лавка, о которой не раз упоминается в романе «Сивцев Вражек», давала возможность как-то (очень плохо) жить и даже приобретать редкие книги. Странное и трогательное было учреждение. Оно в эмигрантской печати позднее описывалось.

Держал он себя при большевиках со своей обычной независимостью, составлявшей одну из лучших и благороднейших особенностей его характера. Поэтому ли или по случайной причине был в 1919 году арестован – и неожиданно посажен в «Корабль Смерти». Эта страшная подвальная камера описана им в «Сивцевом Вражке». Сидели там и политические враги советской власти, и бандиты. По общему правилу не засиживались, особенно первые. Все-таки кое-кто спасался. По-видимому, власти сами не знали, за что посадили в эту тюрьму Осоргина. Это особенным препятствием для расстрела быть не могло, но чертовы качели качались как им было угодно. Качнулись для Осоргина удачно: по ходатайству Союза писателей его освободили, не подвергнув никакой каре и даже не помешав его участию в Обществе помощи голодающим. Впрочем, осенью 1921 года его опять арестовали вместе с другими участниками этого общества. <…> Михаил Андреевич отделался ссылкой в Казань. Весной 1922 года он был возвращен в Москву, а осенью того же года, вместе с группой профессоров, писателей и общественных деятелей, был выслан в Германию.

<…>

Жалел ли по-настоящему Михаил Андреевич <о своей высылке на Запад – М.У.>? В СССР он со своим характером непременно погиб бы не позднее чисток 1937 года, а скорее много раньше. Однако он не раз говорил, что добровольно ни за что России не покинул бы. Ему не суждено было снова ее увидеть – как, вероятно, не увидит ее и большинство из нас, давних эмигрантов.

М.А. прожил год в Берлине, был членом редакции газеты «Дни», уехал читать лекции в Италию, затем поселился во Франции. Писал в «Днях», в «Последних новостях», в «Современных записках», в «Голосе минувшего на чужой стороне». Помещал в одной из шведских газет статьи о русской литературе (в Швеции его любили и много переводили). Как всю жизнь, он много работал. Главные и лучшие его книги вышли в эмиграции.

<…>

Пожалуй, я не знал человека, более равнодушного к деньгам, – хотя он любил все радости жизни, а из них ведь многие именно от денег зависят. Михаил Андреевич никогда не был ни богатым, ни состоятельным человеком и с ранних лет до конца жизни жил исключительно своим трудом, даже во второй своей эмиграции, когда это было очень трудно и удавалось лишь немногим «счастливцам». Бывали у него, кажется, и периоды настоящей нужды. Это часто оставляет след на душе человека – на М.А. Осоргине не оставило никакого. Он всю жизнь был «барином» – в соответственном смысле слова. Однажды, после большого успеха в Соединенных Штатах его романа «Сивцев Вражек», у Михаила Андреевича появились немалые, по эмигрантским понятиям, деньги. Он очень скоро все истратил. Чтобы оказать услугу даровитому поэту, с которым не был даже близко знаком, издал на свои средства книгу его стихов, зная, что коммерческого издателя поэт не найдет: стихи товар не ходкий. Но М.А. был бескорыстен и не только в денежных делах. Ни к какой «карьере» он не стремился. Как все писатели, бывал, конечно, рад успеху своих книг или статей, но о «рекламе» совершенно не заботился. Я был когда- то редактором литературного отдела газеты «Дни» и завел там рубрику «В кругах писателей и ученых». Обычно писатели и ученые сами посылали мне материал для этой рубрики. Тут, разумеется, решительно ничего дурного нет, это вполне естественно: откуда же редакции знать, над чем работает тот или другой писатель или ученый и на какой язык его переводят? Михаил Андреевич, несмотря на мою просьбу, ничего мне не присылал. Не было и его юбилеев, не было его вечеров – они в эмиграции устраиваются не для рекламы, и он имел на них все права. М.А. выступал только тогда, когда надо было кому-либо помочь.

<…>

В июне 1940 года, за два дня до прихода гитлеровских войск, Михаил Андреевич бежал из Парижа. Он поселился в местечке Шабри, в так называемой свободной зоне Франции, но на самой границе земли, занятой немцами: они были от него на расстоянии нескольких десятков метров. Его бегство и быт Шабри с очень большой яркостью и художественной силой описаны им в книге «В тихом местечке Франции». Это одно из лучших его произведений. Оно очень волнует, особенно тех, кто бежал почти одновременно с ним, почти в тех же условиях. Некоторые страницы незабываемы.

Жил он в этом местечке плохо. «Низкий потолок, скрепленный прочными балками, стены выбелены известью, в кухне железная плита, прислоненная к вышедшему из быта обширному камину. Мебель убогая, но не ограничивающаяся обширной кроватью, и есть даже обеденный стол, который я приспособил к нуждам своей профессии: он уже занят чернильницей, папками рукописей, табаком, пепельницей и единственными книгами, легшими в основу будущей (которой по счету?) библиотеки. Книг три, и все о рыбной ловле, оставленные мне уехавшим любителем… Номер иллюстрированного журнала за 1867 год…»

Начиналась новая – последняя и не длинная – глава жизни. В некоторых отношениях она поразительна. «В моей долгой жизни, – говорит Михаил Андреевич, – время от времени зачеркивается все прошлое, вся его внешняя обстановка и весь его внутренний смысл, сколько-нибудь с ней связанный; и тогда жизнь начинается сызнова, с первого камня нарастающих стен. Так было в России, так было дважды при расставании с ней. Так случилось и теперь. Может быть, это – злой рок; может быть, есть этому причины – я их не знаю. Я знал их давно, в молодости, когда считал преследования высокой честью; сейчас мне это только противно, как всякое насилие, как всякая бессмыслица».

У него уже давно была сердечная болезнь. Она скоро осложнилась в Шабри. Страшная общая катастрофа потрясла его и физически. <…> Денег, конечно, не было никаких. Немцы произвели обыск на его парижской квартире, вывезли книги и рукописи, запечатали двери. Он понимал, что в случае, если они только перейдут пограничную речку Шер, дело его плохо.

Была еще одна «личная неприятность»: он знал, что умирает, и даже верно установил срок.

Он стал писать, – об этом дальше. Сердечные боли усиливались с каждым днем. В своем прощальном письме к друзьям, написанном за три месяца до кончины, он говорит: «Пишу, считая себя обреченным на очень скорый уход из жизни (если ошибаюсь, то не очень) и при каждом припадке мечтая об уходе скорейшем, так как я замучен физическими страданиями; сейчас спокойно говорю то, о чем кричал бы в минуту удушья, если бы мог кричать, не находя воздуха».

Михаил Андреевич скончался 27 ноября 1942 года в полном сознании. Он похоронен в Шабри, на маленьком безымянном сельском кладбище.

<…>

Это был человек, на редкость щедро одаренный судьбою, талантливый, умный, остроумный, обладавший вдобавок красивой наружностью и большим личным очарованием. Все хорошо знавшие его люди признавали его редкие достоинства, его совершенную порядочность, благородство, независимость и бескорыстие [АЛДАНОВ-СОЧ (IV)].

Вот еще несколько отрывков из этой статьи, характеризующих как личность Осоргина, так, несомненно, и самого Алданова, который в свойственной ему манере «по умолчанию» полностью солидаризуется с высказываемыми в них мыслями:

М.А. с юных лет любил Тургенева и особенно Гончарова. Не любил Достоевского.

«Позже, уже студентом, я перечитывал Достоевского один, гораздо сознательнее, с увлечением, долгими ночами в московских студенческих Гиршах и Палашах, и тут, в нездоровом воздухе большого города, уже не боролся с ним, а плыл по течению мутных волн, пока опять тот же “Дневник писателя” не оттолкнул меня, зачеркнув в нем все, за что он признан мировым писателем. Я потерял веру в его правду – и расстался с ним навсегда».

Точно так же он подошел в то время и к Толстому, но тут результат был прямо противоположный.

«В последний год мы читали Толстого, – и все, раньше нами прочитанное, отошло на задний план. Я был раз навсегда побежден и поставлен на колени… В юности Толстой был для меня величайшим открытием; его творчество и посейчас мне кажется непостижимым… Что нужно для этого <для создания “Войны и мира”. – М.А.> сделать, как это почувствовать, на какой бумаге изобразить, кем быть и каким образом после этого обедать, смотреть на людей бровастыми глазами, ссориться, отдыхать на лавочке в Ясной Поляне, а не вознестись попросту на небо и не посмотреть рассеянно на весь писательский мир с ближайшего облака?.. Лев Толстой был и остается российским чудом…»

<…>

Во всех почти его произведениях, особенно же в «Происшествиях зеленого мира», можно кое-где найти легкий, отдаленный отзвук знаменитого начала «Воскресения»:

«Как ни старались люди, собравшись в одно небольшое место несколько сот тысяч, изуродовать ту землю, на которой они жались, как ни забивали камнями землю, чтобы ничего не росло на ней, как ни счищали всякую пробивающуюся травку, как ни дымили каменным углем и нефтью, как ни обрезывали деревья и ни выгоняли всех животных и птиц, – весна была весною даже и в городе. Солнце грело, трава, оживая, росла и зеленела везде, где только не соскребли ее… Веселы были и растения, и птицы, и насекомые, и дети. Но люди – большие, взрослые люди – не переставали обманывать и мучить себя и друг друга…»

<…>

Немецкой расе свойственен гений второстепенности: обстоятельнейшее развитие чужой идеи, исчерпывающее применена на практике чужих открытий. Ум не постигающий но незаменимый в исполнении, изумительный в использовании и приспособлении…

В Париже, задолго до вторжения Германии в Россию, еще в дни союзных между этими странами отношений, немцы без всяких объяснений вывезли из квартир русских, бежавших и оставшихся, эмигрантов и советских, как и из принадлежащих русским учреждений, книги и имущество, не в порядке реквизиции, а просто так в порядке любопытства к чужой собственности…

У демократической Европы два врага: гитлеризм и большевизм, родные братья. Кто из них враг номер первый? Один из них посягает на переустройство всей Европы, другой пока сидел дома и отравлял жизнь своим гражданам. Они могли бы нежно обняться, но, очевидно, они не поняли и не оценили друг друга, и дружба их оказалась недолгой. Это понятно. Гитлеризм – явление национальное, коренящееся в основах германской культуры, и это доказано веками; большевизм явление временное, глубоко чуждое культуре русской, гуманистической и пронизанной духом независимости, терпимости, жертвенности, самоотречения. Враг номер первый ясен – колебаний в выборе быть не может.

Это тогда печатал в Соединенных Штатах живший легально во Франции русский эмигрант, с которым национал-социалисты в любое время могли сделать что угодно.

<…> Теоретически можно было думать, что национал-социалисты следят за всем, что печатается в мире, в особенности во вражеских странах. Могли быть и доносы, их было везде достаточно. Конечно, не один Михаил Андреевич думал тогда о национал-социализме то, что сказано в настоящей книге. Но другие говорили это в свободных странах и никакой опасности не подвергались. Очень многие французские писатели и французы вообще (к счастью, даже громадное большинство) думали так же, как он. Но кто же так писал в занятой немцами Европе – не принимая мер предосторожности подпольной печати? Не хотелось бы повторять пошлое по форме, еще более опошленное вечным повторением слово: «безумство храбрых», – однако оно здесь уместно. Для совершенно бесправного человека, как Осоргин, выходец из воевавшей с Германией страны, каждая из его статей могла означать гибель – гибель в самом настоящем смысле слова. Помню, когда его корреспонденции стали появляться в «Новом русском слове», мы их читали с ужасом: «Ведь его отправят в Дахау», – говорили все. Как ни ценила редакция его прекрасные статьи, она их не помещала бы, если б не знала, что он на этом настаивает, что он этого требует. Они очень легко могли попасться и германскому цензору, и уж он-то, наверное, доложил бы о них куда следовало. Разумеется, гестапо имело полную возможность распоряжаться судьбой любого из трех тысяч жителей Шабри. Я думаю, что уже по самому своему происхождению, по тому, как и где эти статьи писались, они составляют настоящую гордость русской публицистики [АЛДАНОВ-СОЧ (IV)].

Другим человеком, с которым Алданов сошелся на приятельской ноге в Берлине, и затем поддерживал доверительные деловые отношения вплоть до своей кончины, был Илья Маркович Троцкий. О характере их общения в 1930-х и 1950-х годах речь пойдет ниже.

Заканчивая описание эпохи «Русский Берлин», приведем сатирическую зарисовку поэта и журналиста Жака Нуара, описывающую типичную для тех лет журналистскую «акцию», с перечислением фамилий известных эмигрантских литераторов (Оречкин, Назимов, Офросимов, Троцкий, Лери-Клопотовский), с большинством из которых, включая самого автора стихотворения, Марк Алданов впоследствии сотрудничал в различных эмигрантских изданиях:

Бал прессы (Фотография в рифмах)

Номера «упрощенной» программы,

Идеально раздетые дамы,

Шибера и во фраках повесы

Из Крыжополя, Голты, Одессы…

Русско-польско-немецкие лица

И фокстротных девиц вереница,

Гардероб, лотерея и, кстати, —

Представители местной печати:

Озабочен, как ива у речки,

Возле кассы вздыхает Оречкин.

Атакует напитки, как флотский,

Настоящий всамделишний Троцкий[239].

И куда-то несется Назимов,

И тоскует в толпе Офросимов…

Там, где хор разливается дружный, —

Весь в поту надрывается Южный…[240]

– Эх, плясать, так до самой зари!

Веселее-же, чорт вас Лери! [НУАР]

Скорее всего, Марк Алданов при всей своей чрезвычайной загруженности литературной работой все же находил время для посещения подобного рода публичных акций. Недаром же Борис Зайцев, через добрых полвека вспоминая о супругах Ландау-Алдановых, видит его именно в обстановке публичного общения:

Берлин 1922–23 гг. Большая гостиная русского эмигранта. В комнату входит очень изящный, худенький Марк Александрович с тоже худенькой, элегантной своей Татьяной Марковной. Как оба молоды! Южане – из Киева – русские, но весьма европейцы. Помню, сразу понравились мне, оба красивые. И совсем не нашей московской закваски [ЗАЙЦЕВ. С. 126].

Борис Зайцев то же относится к числу литераторов, с которыми Алданов, познакомившись в «Русском Берлине», поддерживал затем теплые дружески отношения более тридцати лет.

На закате дней Борис Зайцев – «последний лебедь Серебряного века», проживший самую долгую жизнь из всех дореволюционных писателей, эмигрантов «первой волны», в своей книге воспоминаний писал:

С Алдановым мы встретились в то давнее время, кажущееся теперь чуть не молодостью, когда мы еще только покинули Россию (и казалось, вернемся!).

<…>

В России Алданова я не знал ни как писателя, ни как человека. Он только еще начинал, первая книга его «Толстой и Роллан» вышла во время войны 14-го года. Он вполне писатель эмиграции. Здесь возрос, здесь развернулся. Тридцать пять лет этот образованнейший, во всем достойный человек с прекрасными глазами поддерживал собою и писанием своим честь, достоинство эмиграции. Писатель русско- европейский (или европейский на русском языке), вольный, без пятнышка. Без малейшего следа обывательщины и провинциализма – огромная умственная культура и просвещенность изгоняли это. Вскоре после первой встречи я получил от автора только что вышедший роман его исторический «Девятое Термидора». <…> …мы с женой, читая наперегонки, разодрали его надвое, каждый читал свою половину. <…>

Это был дебют Алданова как исторического романиста. Большой успех у читателей…

<…>

Вся моя эмигрантская жизнь прошла в добрых отношениях с Алдановым. Море его писем ко мне находится в архиве Колумбийского Университета (Нью-Йорк). Да и я ему очень много писал, и это все тоже там.

В начале мая 1940 года, когда Гитлер вторгся во Францию, мы в последний раз сидели в кафе Fontaines на площади pte de St Cloud. Алданов, Фондаминский (Бунаков) уезжали на юг, мы с женой оставались, и в затемненном Париже, на самой этой площади в последний раз со щемящим чувством пожали друг другу руки и расцеловались.

<…>

Гитлера все мы как-то пережили, он исчез (тоже человек тройного сальто-мортале), а Марк Александрович возвратился в любимый свой «старый свет», Европу с вековой культурой и свободой ее. Во французско-итальянской Ницце и кончил дни свои по библейскому заветy: «Дней лет человека всего до семидесяти…» Приезжал в Париж – очень его любил, и как в мирные времена, так и после войны – нередко заседали мы в том же кафе Фонтен на той же площади перед фонтанами, где расставались глухой ночью майской 40-го года. А потом настали и для него, и для меня… дни февраля 1957 года, и расставание оказалось уже навечным.

В России не знают его как писателя вовсе. На Западе он переведен на двадцать четыре языка. Но придет время, когда и в России узнают… [ЗАЙЦЕВ. С. 127–129].

Зайцевы общались также и с проживавшей, как и они постоянно в Париже матерью Алданова – Софьей Ионовной Зайцевой-Ландау. После ее кончины в 1940 г. они сохраняли в своих сердцах добрую память о ней. Об этом, например, свидетельствует запись в дневнике Веры Алексеевны Зайцевой послевоенных лет:

5 марта, суббота 1949

Ужасно сегодня грустно. Была на могиле матери Алданова[241] – снесла цветочек. <…> [В-Ж-Б. С. 195].

Несмотря на столь тесные личные отношения, Алданов, опубликовавший не одну рецензию на книги Бунина, об их общем друге – Зайцеве-писателе в печати не сказал ни слова, – см. [Рецензии АЛДАНОВ (IV)]. Скорее всего, остевая тема зайцевской прозы – то, что, по оценке Георгия Адамовича [АДАМОВИЧ (III)],

Зайцев, как никто другой в нашей новейшей литературе, чувствителен к эстетической стороне монастырей, монашества, отшельничества,

– не представляла для Алданова интереса. Чужд был ему, неверующему скептику, и зайцевский интерес к «эстетической стороне монастырей, монашества, отшельничества», их «своеобразная, неотразимая эстетическая прельстительность…» Примечательно в этой связи, что Алданов и в личной переписке, например с Буниным, не упоминает о том, что читает книги Бориса Зайцева – одного из самых плодовитых писателей эмиграции. В обширной переписке Алданова с Зайцевым вопросы, касающиеся разбору зайцевской беллетристики или ее детальной оценки также не поднимаются.

Итак, в «Русский Берлин» Алданов поехал с твердым намерением полностью посвятить себя литературному ремеслу. В 1922– 1923 гг. он символически отметил это свое решение выпуском романа «Девятое Термидора»[242], целого ряда газетных и журнальных статей статей – «О путях России», «Сара Бернар», «Убийство Урицкого», «В.Г. Короленко» и двух публицистических книг – «Огонь и дым» и «Загадка Толстого»[243]. Статья «Проблемы исторического прогноза» была им опубликована в сборнике «Современные проблемы, выпущенном парижским издательством Я. Поволоцкого (1922. С. 192–213).

«Загадка Толстого», как уже отмечалось, является сокращенным вариантом дореволюционного эссе «Толстой и Роллан». В ведение к этой книги Алданов, сообщая читателю предысторию нового издания, писал:

В 1914 году мною была закончена книга «Толстой и Роллан», первый том которой вышел в свет в самом начале войны. На его долю выпал у критики незаслуженный и неожиданный успех. Второй том, почти готовый в рукописи, не был сдан в печать. Я в ту пору не имел возможности заниматься литературными делами, да и цензурные условия военного времени крайне затрудняли появление в неурезанном виде книги, посвященной мысли Ромена Роллана. В 1918 году я уехал за границу. Библиотека моя, разумеется, осталась в России и там погибла; погибли с нею и мои рукописи. Таким образом, я и теперь не могу напечатать свою работу в том виде, в каком она была задумана в 1912–1914 годах.

Из первого тома книги, по самому ее плану, сравнительно нетрудно было выделить часть, посвященную Л.Н. Толстому. Она и перепечатывается в настоящем издании без существенных изменений. Если б я теперь стал наново писать книгу об авторе «Войны и мира», я написал бы ее иначе. Но общую концепцию «загадки Толстого», данную в моем труде, я продолжаю считать правильной, несмотря на ряд сделанных в печати возражений. Не появилось за истекшие десять лет и новых, относящихся к Толстому материалов, которые шли бы с ней вразрез.

Я предполагаю скоро выпустить в свет также монографию о Р. Роллане; некоторые главы ее будут мною восстановлены по памяти, другие – большая часть – написаны заново. Последнее было бы неизбежно даже в том случае, если бы в моем распоряжении имелась старая рукопись: Ромен Роллан с 1914 года написал шесть новых книг, и некоторые из них занимают в его творчестве совершенно исключительное место.

Мне приходится, таким образом, отказаться от первоначального замысла, по которому мысль Л.Н. Толстого и Ромена Роллана рассматривалась формально в параллели. Но параллель эта и по первоначальному замыслу не имела узкоспециального характера: в работе моей были две монографии, объединявшиеся третьей, заключительной частью. Да и теперь в книге о Ромене Роллане мне не раз придется возвращаться к загадке Толстого.

Я выпустил из настоящего издания несколько страниц, из которых одна относилась к В.В. Розанову, недавно скончавшемуся в России, другие – к И.Ф. Наживину, давно переставшему быть толстовцем[244]. Требовала бы теперь выпуска, по архаичности темы, и значительная часть X главы книги. Но, повторяю, я не имел в виду выпускать «переработанное издание» [«Загадка Толстого» АЛДАНОВ-СОЧ (IV)].

Книгу о Ромене Роллане Алданов так и не написал. По этому поводу А. Бахрах высказывает следующие соображения:

…Алданов не без юношеского задора, даже преувеличивая его значимость, превозносил творчество Ромена Роллана. <…> Если с годами Алданов отошел от своих более ранних пристрастий, то это несомненно произошло по вине русской революции, пережив которую, он почувствовал себя, как «человек, проживший всю жизнь в Эвклидовом мире и внезапно попавшем в мир геометрии Лобачевского». Алданов был уже не в состоянии ни душевно, ни политически, ни эстетически оставаться в русле роллановских настроений, пребывать «над схваткой» [БАХРАХ (III). С. 90].

К этому можно добавить, что популярность Ромен Роллана, который как и Анатоль Франс, до Первой мировой войны был в числе наиболее чтимых европейских писателей, в начале 1920-х гг. сильно поблекла. Оба гения французской литературы были объявлены «классиками», т.е. по ироническому определению Марка Твена, теми, кого все хвалят, но не читают.

Анатоль Франс, получивший в 1921 г. Нобелевскую премию по литературе за «блестящие литературные достижения, отмеченные изысканностью стиля, глубоко выстраданным гуманизмом и истинно галльским темпераментом»,

– настолько страстно сочувствовал русской революции, что все деньги, которые он получил от Нобелевского комитета, пожертвовал в пользу голодающих России. В 5-ю годовщину Октября он писал в своем поздравлении Советам 8 ноября 1922 года. Пять лет тому назад Советская Республика родилась в нищете. Непобедимая, она явилась носительницей нового духа, грозящего гибелью всем правительствам несправедливости и угнетения, которые делят между собой землю.

<…>

Если в Европе есть еще друзья справедливости, они должны почтительно склониться перед этой Революцией, которая впервые в истории человечества попыталась учредить народную власть, действующую в интересах народа. Рожденная в лишениях, возросшая среди голода и войны, советская власть еще не довершила своего громадного замысла, не осуществила еще царства справедливости. Но она, по крайней мере, заложила его основы.

Она посеяла семена, которые при благоприятном стечении обстоятельств обильно взойдут по всей России и, быть может, когда-нибудь оплодотворят Европу [ФРАНС. А].

Ромен Роллан на этот первый исторический юбилей никак не откликнулся. Причиной, возможно, являлось то, что его друг Горький, будучи по сути своей выслан Лениным и Политбюро на Запад, якобы для лечения, осмеливался резко критически отзываться о политике большевиков, хотя те платили ему солидный пенсион. Весной 1922 года Горький написал открытые письма А. И. Рыкову[245] и Анатолю Франсу, где выступил против суда в Москве над эсерами, который был чреват для них смертными приговорами. Разразился международный скандал. Ленин охарактеризовал письмо Горького как «поганое» и назвал его «предательством» друга, однако никакого наказания за этим не последовало. Вскоре Горький перестал критиковать большевиков, посчитав, видимо, что ему более выгодно поносить русскую эмиграцию.

Через два года Анатоль Франс умер, и о нем как-то сразу забыли, в том числе и в Советской России, где, несмотря на пропагандистскую шумиху о любви прогрессивных писателей Запада к СССР, благородный поступок французского классика предпочитали по каким-то внутриполитическим соображениям не афишировать.

После кончины Франса эстафету горячей любви к молодой республике рабочих и крестьян подхватил Ромен Роллан, который по случаю уже 10-й годовщины Октябрьской революции направил Советам не менее пафосной поздравление. В нем в частности говорилось:

Русская революция, несомненно, совершала ошибки и преступления, но упрекать ее в них не имеют права ни Французская революция, ни те, кто в настоящее время ссылаются на нее, ибо Французская революция совершила преступления и ошибки большие и более тяжкие. Ту и другую революцию встретила яростным сопротивлением и гнусной клеветой коалиция реакционной Европы, и очагом ее интриг как тогда, так и ныне, явилась Англия. Русская революция прошла уже этап Учредительного собрания и Конвента и должна остерегаться Директории с двумя ее бичами: денежными тузами и военными диктаторами. Более мудрая, чем Французская революция, Русская революция должна воздержаться от вмешательства в дела других стран и прочно строить свой дом – Республику Труда. В тот день, когда закончится сооружение этого нового здания, мы увидим, как в Европе и в остальной части мира рухнет немало домов, источенных червями, и произойдет это без всякого внешнего вмешательства. Ибо день убивает ночь.

Я не увижу этого дня. Но, как птица Галлов, я возвещаю рассвет[246].

С осуждением этого письма Роллана от имени русской эмиграции во французской печати выступили Бальмонт и Бунин. Бунин писал:

Неужели он всерьез полагает, что мы все, русские писатели-эмигранты, являемся просто-напросто тупыми реакционерами, и это несмотря на нашу литературную ценность? Как он заблуждается!

Если некоторые из нас ненавидят русскую революцию, это единственно потому, что она чудовищно оскорбила надежды, которые мы на нее возлагали; мы ненавидели в ней то, что мы всегда ненавидели и будем ненавидеть и впредь: тиранию, произвол, насилие, ненависть человека к человеку, одного класса к другому, низость, бессмысленную жестокость, попрание всех божественных предписаний и всех благородных человеческих чувств, короче говоря, торжество хамства и злодейства.

С этих пор для русской эмиграции Ромен Роллан – «большой друг» Горького и Сталина, стал персоной нон грата.

Что же касается Л. Толстого, то, как уже отмечалось, он оказался на переднем плане идеологического противостояния Советов и эмиграции. Таким образом, публикуя о нем книгу, Алданов шел в арьергарде ожесточенной борьбы «красных» и «белых» за «своего Толстого». О накале ее свидетельствуют в частности документальные материалы, касающиеся, например, деятельности эмигрантского «Союза ревнителей чистоты русского языка в Югославии». Из них видно, насколько значителен в эмигрантской прессе тех лет был интерес:

к толстовской теме. Публикуется большое количество воспоминаний о Толстом, в том числе и эмигрировавших детей писателя. В газетах появляются текст доклада Т. Л. Сухотиной-Толстой в Сорбонне, статьи Л.Л. Толстого, А.Л. Толстой.

С проблемными статьями о Толстом выступают видные литературные деятели эмиграции – А. В. Амфитеатров, К. Д. Бальмонт, 3. Н. Гиппиус. Появляются рецензии на новые книги о Толстом, вышедшие в эмиграции. Рецензируются многие книги о Толстом, выходящие в СССР, <…> причем настолько подробно, что каждый новый том юбилейного полного собрания сочинений рецензируется отдельно. Юбилейное собрание сочинений вообще привлекает очень пристальное внимание <…> [ПОНОМАРЕВ Е. Сc. 203–204].

Несмотря на актуальность, «Загадка Толстого» особенно большого интереса в русском Зарубежье не вызвала. В этой книге Алданов мало что сказал нового по существу, но при этом «замазал» такой острый для эмиграции вопрос, как восприятие Толстого в качестве идейного предшественника революции. Ряд мыслителей из правоконсервативного лагеря, в частности Иван Ильин, возлагали на Льва Толстого ответственность и за пораженческий пацифизм, и за его позицию анти государственника, и за подстрекательство к бунтарству. Точка зрения И. Ильина вызвала сочувственную реакцию Бунина, хотя он, как и Алданов, не разделял точку зрения автора на Толстого как идейного предшественника революции. Однако такой ракурс видения личности «Великого Льва»

бытовал в эмиграции долгие годы. Например, уже в 1955 году в Нью-Йорке вышла книга доктора медицины профессора Д. Котсовского «Достоевский, Толстой и революция», где рассматривался вклад двух крупнейших писателей в подготовку русского бунта.

Революционному «имиджу» Толстого способствовало и особое отношение, которое питали к нему партийные и государственные деятели СССР. Изучение и увековечивание памяти великого писателя стало сложным процессом, параллельно проходящим в метрополии и эмиграции. Дневники и письма Толстого, воспоминания о нем активно издавались по обе стороны границы (в СССР, естественно, в большем объеме). Поток литературы о Толстом значительно увеличился к 1928 году – столетию со дня его рождения, которое широко отмечалось как в эмиграции, так и в СССР. Развернулась «борьба за толстовское наследство» – за право освятить авторитетом писателя собственные действия [ПОНОМАРЕВ Е. С. 206].

Что же касается «Загадки Толстого» – книги по сути своей литературоведческой, то никто из литературных критиков не посчитал, что Алданову удалось подобрать какой-то особый «ключ» или подход к разрешению заявленной им в названии проблеме. На риторический вопрос Алданова «Кто может сказать, что понял Льва Толстого?» – а значит, осознанно выбрал в литературе путь, заявленный «великим Львом», лишь спустя полвека подробно ответил Иосиф Бродский:

Причина, по которой русская проза пошла за Толстым, заключается, конечно, в стилистике его выразительных средств, соблазнительной для любого подражателя. Отсюда – впечатление, что Толстого можно переплюнуть; отсюда же – посул надежности, ибо, даже проиграв ему, остаешься с существенным – узнаваемым! – продуктом. Ничего подобного от Достоевского не исходило. Помимо того, что шансов превзойти его в его игре не было никаких, чистое подражание его стилю исключалось. В каком-то смысле Толстой был неизбежен, потому что Достоевский был неповторим.

<…>

…грубо говоря, существует два типа людей и, соответственно, два типа писателей. Первый, несомненно составляющий большинство, рассматривает жизнь как единственную доступную нам реальность. Став писателем, такой человек принимается воспроизводить эту реальность в мельчайших деталях,– он даст тебе и разговор в спальной, и батальную сцену, фактуру мебельной обивки, ароматы, привкусы, с точностью, соперничающей с непосредственным восприятием, с восприятием обектива твоей камеры; соперничающей, может быть, даже с самой реальностью. Закрыв его книгу, чувствуешь себя, как в кинотеатре, когда кончился фильм: зажигается свет, и ты выходишь на улицу, восхищаясь «техниколором» или игрой того или иного артиста, которому ты, может быть, даже будешь потом пытаться подражать в манере речи или осанке. Второй тип – меньшинство – воспринимает свою (и любую другую) жизнь как лабораторию для испытания человеческих качеств, сохранение которых в экстремальных обстоятельствах является принципиально важным как для религиозного, так и для антропологического варианта прибытия к месту назначения. Как писатель такой человек не балует тебя деталями; вместо них он описывает состояния и закоулки души своих героев с обстоятельностью, вызывающей у тебя прилив благодарности за то, что не был с ним знаком лично. Закрыть его книгу – все равно что проснуться с изменившимся лицом.

<…>

Главное, однако, заключается в том, что дорога, по которой не пошли <русские писатели>, была дорогой, ведущей к модернизму, как о том свидетельствует влияние Достоевского на каждого крупного писателя в двадцатом веке, от Кафки и далее. Дорога, по которой пошли, привела к литературе социалистического реализма [БРОДСКИЙ. Сc. 193–195].

Здесь нельзя не отметить, что Алданов, как писатель, точно соответствует всем качественными признаками, присущими, согласно Бродскому, прозаикам толстовской школы. Алдановская «Загадка Толстого» – в научном отношении книга добротная и глубокая, осталась в истории толстововедения, но не вошла в золотой фонд отечественной литературы наравне с такими шедеврами мемуарной беллетристики, как «Лев Толстой» Максима Горького (1923 г.), «О Толстом» Ивана Бунина (1927 г.) или его же публицистическая книга «Освобождение Толстого» (1937 г.).

«Все едут в Берлин, падают духом, сдаются, разлагаются. Большевики этого ждали… Изумительные люди! Буквально во всем ставка на человеческую низость! Неужели “новая прекрасная жизнь” вся будет заключаться только в подлости и утробе? Да, к этому идет. Истинно мы лишние».

Эти строки из бунинского дневника от 1 февраля 1922 года, пожалуй, точнее всего характеризуют настроения в эмигрантской среде в 1921–1922 годах. Переезд Алексея Толстого из Парижа в Берлин поздней осенью 1921 года был не просто перемещением из одной буржуазной страны в другую. В отличие от Парижа в Берлине было не только русское, но и советское присутствие, и именно в немецкой столице накануне восстановления дипломатических отношений между Германией и Советской Россией шел диалог между двумя ветвями русской литературы – эмигрантской и неэмигрантской. В Берлине оказывалось возможным то, что было совершенно неприемлемо в Париже: там выходили не только эмигрантские, но и просоветские газеты, и Берлин начала 20-х годов на недолгое время стал литературным центром, объединявшим самых разных писателей.

В 1921–1922 годах, после окончания гражданской войны и введения НЭПА, когда кончились одни иллюзии (что Европа не допустит существования большевистского режима) и возникли новые (что жизнь в России возьмет свое и рассосет большевистскую догму), закачалась вся эмиграция. Это был для нее тот момент, когда она должна была определиться, как дальше жить и где дальше жить. Раскол касался всего: кому подавать и кому не подавать руку, с какими журналами и газетами сотрудничать можно, а с какими нельзя, допустимо или нет переходить на новую орфографию, можно ли печататься в России и печатать у себя авторов из России? Рушились былые дружбы и старинные привязанности, возникали литературные связи, которые прежде невозможно было представить: во Франции Куприн неожиданно подружился с Бальмонтом и довольно холодно общался с Буниным, а тот в свою очередь стал бывать у Гиппиус и Мережковского. Одни люди уезжали, другие приезжали, но именно Толстой сделался эпицентром раскола [ВАРЛАМОВ А. С. 30].

В конце ноября 1921 г., не сказав никому ни слова, Толстой покидает Париж и переселяется в Берлин. Зинаида Гиппиус писала, что граф

живо смекнул, что место сие не злачное, и в один прекрасный, никому неизвестный день исчез, оставив после себя кучу долгов: портным, квартирохозяевам и др. С этого времени (с 21-го года) и начались его восхождение на ступень первейшего советского писателя [ГИППИУС. С. 60].

Возможно, что именно А. Толстой посоветовал Алданову, также как он советовал Бунину, перебраться в «русский Берлин», где эмигрантская жизнь била ключом, а цены в магазинах были в несколько раз ниже парижских. По крайней мере, судя по переписке, берлинской атмосферой Толстой был доволен.

Что касается Алданова, переехавшему в начале 1922 г. в Берлин, то ему, человеку уравновешенному, тяготеющему к бытовой стабильности, слишком уж суматошная берлинская жизнь пришлась явно не по вкусу. После сравнительно спокойной атмосферы «русского Парижа» сумятица и пестрота «русского Берлина», где постоянно мелькали новые лица – одни литераторы прибывали из России, другие возвращались, его явно угнетали.

В сравнительном плане очень интересна берлинская переписка А. Толстого и М. Алданова с Буниным. В «Третьем Толстом» Бунин приводит в отрывках два письма «Алешки» – середины ноября 1921 г. и конца января 1922 г.

16 ноября 1921 г. Милый Иван, приехали мы в Берлин, – Боже, здесь все иное. Очень похоже на Россию, во всяком случае очень близко от России. Жизнь здесь приблизительно как в Харькове при гетмане: марка падает, цены растут, товары прячутся. Но есть, конечно, и существенное отличие: там вся жизнь построено была на песке, на политике, на авантюре, – революция была только заказана сверху. Здесь чувствуется покой в массе народа, воля к работе, немцы работают, как никто. Большевизма здесь не будет, это уже ясно. На улице снег, совсем как в Москве в конце ноября, – все черное. Живем мы в пансионе, недурно, но тебе бы не понравилось. Вина здесь совсем нет, это очень большое лишение, а от здешнего пива гонит в сон и в мочу… Здесь мы пробудем недолго и затем едем – Наташа с детьми в Фрейбург, я – в Мюнхен… Здесь вовсю идет издательская деятельность. На марки все это грош, но, живя в Германии, зарабатывать можно неплохо. По всему видно, что у здешних издателей определенные планы торговать книгами с Россией. Вопрос со старым правописанием, очевидно, будет решен в положительном смысле. Скоро, скоро наступят времена полегче наших…

<…>

Суббота, 21 января 1922 г. Милый Иван, прости, что долго не отвечал тебе, недавно вернулся из Мюнстера и, закружившись, как это ты сам понимаешь, в вихре великосветской жизни, откладывал ответы на письма. Я удивляюсь – почему ты так упорно не хочешь ехать в Германию, на те, например, деньги, которые ты получил с вечера, ты мог бы жить и Берлине вдвоем в лучшем пансионе, в лучшей части города девять месяцев: жил бы барином, ни о чем ее заботясь. Мы с семьей, живя сейчас на два дома, проживаем тринадцать-четырналцать тысяч марок в месяц, то есть меньше тысячи франков. Если я получу что-нибудь со спектакля моей пьесы, то я буду обеспечен на лето, то есть на самое тяжелое время. В Париже мы бы умерли с голоду. Заработки здесь таковы, что, разумеется, работой в журналах мне с семьей прокормиться трудно, – меня поддерживают книги, но ты одной бы построчной платой мог бы существовать безбедно… Книжный рынок здесь очень велик и развивается с каждым месяцем, покупается все, даже такие книги, которые в довоенное время в России сели бы. И есть у всех надежда, что рынок увеличится продвижением книг в Россию: часть книг уже проникает туда, – не говоря уже о книгах с соглашательским оттенком, проникает обычная литература… Словом, в Берлине сейчас уже около тринадцати издательств, и все они, так или иначе, работают… Обнимаю тебя. Твой А. Толстой [БУНИН-ТТ].

Марк Алданов о своих первых берлинских впечатлениях делится с Буниным в апрельских и июньских письмах 1922 года:

17 апреля. Берлином я недоволен во всех отношениях, кроме валютного. Настроения здесь в русской колонии отвратительные. Я почти никого не вижу, – правда, всех видел на панихиде по Набокове[247]. Первые мои впечатления от Берлина следующие: 1) на вокзале подошел ко мне безрукий инвалид с железным крестом и попросил милостыню, – я никогда бы не поверил, что такие вещи могут происходить в Германии, 2) в первый же день, т. е. 3 недели тому назад я зашел к Толстому, застал у него поэта-большевика Кусикова[248] <…> и узнал, что А<лексей> Ник<олаевич> перешел в «Накануне». Я кратко ему сказал, что в наших глазах (т. е. в глазах парижан, от Вас до Керенского) он – конченый человек, и ушел. Была при этом и Нат<алья> Васильевна <Крандиевская-Толстая>, к<отор>ая защищала А<лексея> Ник<олаевича> и его «новые политические взгляды», но, кажется, она очень расстроена[249]. Сам А<лексей> Ник<олаевич> говорил ерунду в довольно вызывающем тоне. Он на днях в газете «Накануне» описал в ироническом тоне, как приехавший из Парижа писатель» (т. е. я) приходил к нему и бежал от него, услышав об его участии в «Накануне», без шляпы и трости, – так был этим потрясен. Разумеется, всё это его фантазия. Вы понимаете, как сильно могли меня потрясти какие бы то ни было политические идеи Алексея Николаевича; ему, разумеется, очень хочется придать своему переходу к большевикам характер сенсационного, потрясающего исторического события. Мне более менее понятны и мотивы его литературной слащевщины: он собирается съездить в Россию и там, за полным отсутствием конкуренции, выставить свою кандидатуру на звание «первого русского писателя, который сердцем почувствовал и осмыслил происшедшее» и т. д. как полагается. Вы (И<ван> А<лесеевич>) были совершенно правы в оценке личности Алексея Николаевича… Больше с той поры я его не видал. 3) Наконец, третье впечатление, к<отор>ым меня в первый же день побаловал Берлин, – убийство Набокова. Я при убийстве, впрочем, не присутствовал. Известно ли Вам в Париже, что убийцам ежедневно в тюрьму присылают цветы неизвестные почитатели и что защитником выступает самый известный и дорогой адвокат Берлина, – к слову сказано, еврей и юрисконсульт Вильгельма II?

<…>

Работаю здесь очень мало, большую часть дня читаю. На вечере у И.В. Гессена познакомился с Андреем Белым и со стариком В.И. Немировичем-Данченко, к<отор>ый только что приехал из России. Жизнь здесь раза в 4 дешевле, чем в Париже.

1 июня: …почти вся литература здесь приняла такой базарный характер (чего стоят один Есенин с Кусиковым), что я от литераторов – как от огня. В «Доме Искусств» не был ни разу, несмотря на письменное приглашение Минского. Не записался и в «Союз Журналистов», так что вчера не исключал Толстого. Кажется, сегодня состоится его шутовское выступление, о котором Вы знаете из объявлений в «Руле». Я ни Толстого, ни Горького ни разу не встречал нигде. Они здесь основывают толстый журнал. Развал здесь совершенный и после Парижа Берлинская колония представляется совершенной клоакой… [ГРИН (I). С. 261–262].

Хотя напрямую Алданов об этом не говорит, но, не подлежит сомнению, что двурушничество Алексея Толстого, переметнувшегося к сменовеховцам и ставшего постоянным сотрудником «Накануне», явилось для него большим ударом. Что касается статьи в «Накануне» (апрель 1922 г.), о которой идет речь в его письме, и где фигурирует некий молодой писатель, который, будучи потрясен известием о переходе А. Толстого в лагерь сменовеховцев, бежал от него «без шляпы и трости», – то это знаменитое «Открытое письмо Н.В. Чайковскому». В нем А. Толстой формулирует свою новую идеологическую позицию по отношению к Советской России в контексте национал-большевистской идеологии сменовеховцев[250]. В заключение этого манифеста он прямо заявляет о своей готовности:

…признать реальность существования в России правительства, называемого большевистским, признать, что никакого другого правительства ни в России, ни вне России – нет. (Признать это так же, как признать, что за окном свирепая буря, хотя и хочется, стоя у окна, думать, что – майский день.) Признав, делать все, чтобы помочь последнему фазису революции всего доброго и справедливого и утверждения этого добра, в сторону уничтожения всего злого и несправедливого, принесенного той же революцией, и, наконец, в сторону укрепления нашей великодержавности [ТОЛСТОЙ А.Н. (IV)].

Заодно, видимо, для привнесения в свою патетику литературного шарма, Толстой, иллюстрируя одну совершенно бесперспективную, на его взгляд, эмигрантскую стезю – «даже и не путь, а путьишко» – рассказал, как

недавно приехал из Парижа молодой писатель и прямо с вокзала пришел ко мне. «Ну как, – скоро, видимо, конец, – сказал он мне, и в его заблестевших глазах скользнул знакомый призрачный огонек парижского сумасшествия. – У нас (то есть в Париже) говорят, что скоро большевикам конец». Я стал говорить ему приблизительно о тех же трех путях. Он сморщился, как от дурного запаха.

– С большевиками я не примирюсь никогда.

– А если их признают?

– Герцен же сидел пятнадцать лет за границей. И я буду ждать, когда они падут, но в Россию не вернусь.

Когда же он узнал, что мой фельетон напечатан в «Накануне», он буквально без шапки, оставив у меня в комнате шляпу и трость, выбежал от меня, и я догнал его уже на лестнице, чтобы передать шляпу и трость. Он бежал, как от зараженного чумой [ТОЛСТОЙ А.Н. (IV) ].

В апрельском письме Алданова заслуживает внимания и другое его замечание – то, где он оценивает правоту Бунина «в оценке личности Алексея Николаевича». По-видимому, Бунин еще в парижскую весну 1921 г. почувствовал, куда показывает вектор настроений графа Алешки, и Алданову об этом сказал. Дон-Аминадо в своих поэтизированных воспоминаниях «Поезд на третьем пути» приводит, например, такой колоритный эпизод:

<Настоящий обмен мнениями о том, что Родина есть Единый куст, и все ветви его, даже те, которые растут вбок или в сторону, питаются одними и теми же живыми соками, и надо их вовремя направить и воссоединить, чтобы куст цвел пышно и оставался единым>, больше, впрочем, походивший на нарушение общественной тишины и порядка, имел место <…> на улице Ренуар против знаменитого дома 48-бис, где проживало в то время большинство именитых русских писателей. Больше всех кипятился и волновался Алексей Толстой, который доказывал, что <….> дело в идее, в руководящей мысли.

Ибо пора подумать, орал он на всю улицу, что так дольше жить нельзя, и что даже Бальмонт, который только что приехал из России, уверяет, что там веет суровым духом отказа, и тяжкого, в муках рождающегося строительства, а здесь, на Западе, одна гниль, безнадежный, узколобый материализм и полное разложение… Бунин, побледневший, как полотно, только и успел крикнуть в предельном бешенстве: «Молчи, скотина! Тебя удавить мало!..» И, ни с кем не попрощавшись, быстро зашагал по пустынной мостовой [Д. АМИНАДО. С. 46].

В письме Бунину от 26 июня 1922 года Алданов вновь возвращается к теме о литературно-издательской жизни «русского Берлина»:

Мои наблюдения над местной русской литературной и издательской жизнью ясно показали мне, что литература на 3/4 превратилась в неприличный скандальный базар. Может быть, Так впрочем, было и прежде. За исключением Вас, Куприна, Мережковского, почти все новейшие писатели так или иначе пришли к славе или известности через скандал. У кого босяки, у кого порнография, у кого «передо мной все поэты предтечи» или «запущу в небеса ананасом» или «закрой свои бледные ноги» и т. д. Теперь скандал принял только неизмеримо более шумную и скверную форму, Вера Николаевна <Бунина> пишет мне, что Алексей Николаевич <Толстой> «дал маху». Я в этом сильно сомневаюсь. Благодаря устроенному им скандалу, у него теперь огромная известность, – его переход к большевикам отметили и немецкие и английские газеты. Русские газеты всё только о нем и пишут, причем ругают его за направление и хвалят за талант, т. е. делают именно то, что ему более всего приятно. Его газета «Накануне» покупается сов<етской> властью в очень большом количестве экземпляров для распространения в Сов. России (хорошо идет и здесь); а она Алексею Николаевичу ежедневно устраивает рекламу. Остальные – Есенин (о котором Минский сказал мне, что он величайший русский со времен Пушкина), Кусиков, Пильняк и др. – делают в общем то же самое…

А вот (в том же письме) интересное свидетельство о находившемся тогда в Берлине, и вскоре уехавшем в Россию, Андрее Белом:

Недавно я обедал вдвоем с Андреем Белым в ресторане (до того я встретился с ним у Гессена). Он – человек очень образованный, даже ученый – из породы «горящих», при чем горел он в разговоре так, что на него смотрел весь ресторан. В общем, произвел он на меня, хотя и очень странное, но благоприятное впечатление, – в частности, и в политических вопросах, большевиков, «сменовеховцев» ругал жестоко. А вот подите же: читаю в «Эпопее» и в «Гол<осе> России» его статьи: «Всё станет ясным в 1933 году[251]», «Человек – чело века», тонус Блока был культ Софии, дева спасет мир, был римский папа, будет римская мама (это я когда-то читал у Лейкина, но там это говорил пьяный купец) – и в каждом предложении подлежащее поставлено именно там, где его по смыслу никак нельзя было поставить. Что это такое? Заметьте, человек искренний и имеющий теперь большую славу: «Берлинер Тагеблат» пишет: «Достоевский и Белый»… В модернистской литературе он бесспорно лучший во всех отношениях [ГРИН (I). С. 263].

11 июля 1922 года Алданов официально вступил в брак со своей кузиной Татьяной Марковной Зайцевой, но это важнейшее событие в своей личной жизни он с Буниными не обсуждает. Из-за скрытности Алданова, не посвящавшего даже близких друзей в детали своих интимно-семейных проблем и отношений, невозможно проследить динамику его связи с Татьяной Зайцевой, закончившийся их бракосочетанием. Нам известно только, что они состояли в близком родстве (кузены) и вместе, на одном пароходе уезжали из Одессы в изгнание. Можно полагать, что сошлись они сразу же по прибытию в Париж. По свидетельству жены Татьяны Алексеевны Осоргиной – жены М. Осоргина[252], в то время Татьяна Зайцева была замужней женщиной и для официального оформления отношений им пришлось несколько лет ждать подтверждения о ее разводе с первым мужем.

Однако вопрос о женитьбе – важнейшем событии в своей личной жизни, Алданов с Буниными не обсуждает. Тематика их переписки вращается в основном вокруг злободневных проблем, касающихся жизни русской эмиграции, в числе которых вопрос о возможности присуждения Нобелевской премии по литературе русскому эмигрантскому писателю являлся приоритетным. Этот вопрос, как чрезвычайно важный, был поставлен на повестку длня в литературных кругах «русского Парижа». Выдвигали кандидатуры академика И. А. Бунина, Д. С. Мережковского и А. И. Куприна. Алданов, пользуясь своими международными литературными связями, принимал в этом деле живейшее участие. В начале июня 1922 года он написал письмо Ромену Роллану с предложением ему, как нобелевскому лауреату, выдвинуть кандидатуры Бунина и Мережковского.

В ответном письме его былой кумир, называя Бунина «одним из величайших художников нашего времени», отказывался, однако, выдвигать его на Нобелевскую премию вместе с Мережковским, т.к. последний, по его мнению, «сделал свое искусство орудием политической ненависти». Со своей стороны, Роллан готов был поддержать совместную кандидатуру Бунина и Горького. Причем Горького он явно выдвигал на первое место, давая понять, что именно он наиболее предпочтительный номинант.

Ответ Роллана Алданов приложил к своему письму Бунину от 18 июня, в котором высказывал свою точку зрения насчет кандидатов на номинирование: он стоял за совместную кандидатуру – Бунин, Куприн, Мережковский. Горький же в любом раскладе им исключался. Он писал насчет предложения Роллана:

Согласитесь, что ответ его ставит нас в довольно щекотливое положение. С одной стороны для Вас он имеет огромное благоприятное значение, – Р. Роллан чрезвычайно влиятельный человек. С другой стороны – его условия! … Я писал Вам в последнем письме, что по слухам Горький выставляет свою кандидатуру. Вы, к сожалению, до сих пор не известили меня, заявлена ли официально (Акад<емической> Группой) Ваша или Ваши кандидатуры.

Мой совет: авторитетный русский орган (Комитет помощи писателям или Акад<емическая> группа) должен выставить Вашу тройную кандидатуру. Затем, «в честном соревновании» Вы и Дм<итрий> Серг<еевич> и Алекс<ндр> Иванович заручаетесь каждый поддержкой тех лиц, которые Вам представляются полезными. Р. Роллан, напр<имер>, будет поддерживать Вас, а Клод-Фаррер – Мережковского и т. д. Бог и жюри решат…

<…>

С.Л. Поляков[253] вчера по делам уехал в Копенгаген. Он дал мне слово, что лично зайдет к Брандесу[254], с которым он знаком, и поговорит с ним о Вашей кандидатуре. О результатах он Вас известит. Напишите, пожалуйста, в каком положении всё это дело у Вас, у Мережковского, у Куприна. Я стою за fair play…[255]

Бунину с самого начала русской нобелианы – см. [МАРЧЕНКО Т.], была не по душе идея «коллективного кандидата», видимо, и он отвечал на предложения Алданова в свойственном ему сердито-раздражительном тоне. Поэтому в письме от 15 августа 1922 года Алданов поясняет:

По поводу предложения моего, касающегося Нобелевской премии, напоминаю, что я никогда не предлагал ходатайствовать о присуждении премии какому-то коллективу. Кто выдумал коллектив, не знаю (напишите). Я предлагаю совместную кандидатуру трех писателей, главным образом по той причине, что думал и продолжаю думать, что единоличная кандидатура (какая бы то ни было) имеет гораздо меньше шансов на успех, – и у шведов, и у тех органов, которые ее должны выставить. Три писателя это не коллектив, – и вместе с тем это как бы hommage русской литературе, еще никогда Нобелевской премии не получавшей, а имеющей, казалось бы, право. Вдобавок, и политический оттенок такой кандидатуры наиболее, по моему выигрышный: выставляются имена трех знаменитых писателей, объединенных в политическом отношении только тем, что они все трое изгнаны из своей страны правительством, задушившим печать. Под таким соусом против нее будет трудно возражать самым «передовым» авторитетам. А ведь политический оттенок в данном случае особенно важен: из-за него же едва не был провален Ан. Франс. Шведский посланник сообщает, что можно выставить только двойную кандидатуру. Так ли это? Нобелевская премия по физике была как-то присуждена трем лицам <…>. Но если это так, то как по Вашему лучше поступить? По моему, Вашу тройную кандидатуру должны были официально выставить в письме на имя жюри (с копией шведскому посланнику) <Николай> Чайковский от имени нашего комитета[256] (и президент французской секции к<омите>та) – после чего (или одновременно с чем) должны быть пущены в ход все явные и тайные пружины и использованы все явные и закулисные влияния. На Вашей тройной кандидатуре К<омите>т, конечно, остановился бы единогласно (особенно если б Вы согласились на отчисление известного процента в его пользу в случае успеха, – иначе могут сказать, что это не дело Комитета). Но если будет речь только об одном писателе, то боюсь, единогласия не добьешься. А я не вижу, кто другой (кроме К<омите>та) мог бы официально предложить русскую кандидатуру. Вслед за нашим Комитетом это, по-моему, должна сделать Академическая группа[257]. Нужны ли также Комитеты журналистов, – не знаю.

Как по Вашему? Если Вы находите, что чем больше будет коллективных выступлений в пользу Вашей кандидатуры, тем лучше – напишите. <…> Но, повторяю, необходимое условие – чтобы не было разнобоя. Поэтому, по-моему, надо опять запросить шведского посланника: объяснить, что насчет коллектива вышла ошибка, – и спросить, возможна ли тройная кандидатура. Если же невозможна, тогда, ничего не поделаешь, необходимо сделать выбор. Возможен ли добровольный отказ наименее честолюбивого кандидата, если два других примут формальное обязательство выплатить ему, в случае успеха, третью часть премии? Думаю, что это едва ли возможно.

Если отпадет тройная кандидатура и Вы выставите единолично Вашу собственную и если Комитет не найдет возможным официально обратиться в Стокгольм, то, по моему, лучше всего сделать так. Пусть Р. Роллан, как нобелевский лауреат, предложит Вас в качестве кандидата Стокгольмскому жюри. Если хотите, попросить его (т.е. Р. Роллана) об этом могу и я. Но насколько мне известно… Р. Роллан нашел мою книгу о Ленине слишком реакционной, и едва ли я пользуюсь его милостью. <…> Говорю откровенно, – при нескольких русских кандидатах провал почти обеспечен… Со своей стороны обещаю сделать всё возможное для успеха. Как только вернусь в Берлин (дней через 10–12) поведу соответствующую агитацию. <…> Из немцев я уже кое с кем говорил: сочувствуют. Между прочим, они интересовались, как Вы относитесь к Германии и к Польше (поляки здесь пользуются такими симпатиями, которых даже евреи не возбуждают в Сов<етской> России). Должен сказать, что от немцев зависит очень многое: Швеция в культурном отношении всецело подчинена Германии, – и из французов, как Вы знаете, получили в последние годы Нобелевскую премию только «германофилы» Р. Роллан и Ан. Франс, которых поддерживали и немцы. Поэтому воздержитесь, дорогой Иван Алексеевич, не ругайте Гауптмана, – Ваши статьи могут быть ему переведены[258].

Послали ли Вы Ваши книги в шведские и датские газеты? Не мешало бы послать экземпляр с надписью Георгу Брандесу <…>.

Судя по письму Брандеса от 4 сентября 1922 года[259] по поводу получения им двух авторских книг Бунина, в котором знаменитый критик рассыпается в комплиментах:

Вы умеете описать жизнь и в малом, и в мировом масштабе. Позвольте выразить Вам, милостивый государь и дорогой собрат, мое восхищение и мою признательность,

– Бунин последовал совету Алданова.

Последующая переписка Алданова с Буниным свидетельствует о том, что Алданов энергично взялся за подготовку русской кандидатуры на Нобелевскую премию.

8 сентября 1922: Не хотел отвечать Вам до разговора с С.Л. Поляковым, которого я повидал только вчера… Сол<омон> Львович обещал принять со мной деятельное участие в агитации о Нобелевской премии. Мы условились, что он будет писать об этом деле в «Берлинер Тагеблат», а я… в «Фоссише Цейтунг». Это две самые влиятельные газеты в Германии. Кроме того Поляков напишет Георгу Брандесу, с которым он был хорошо знаком, а я – Ром. Роллану… На заседании Союза журналистов мы можем поднять вопрос; но, по моему, Берлинский союз журналистов сам по себе недостаточно авторитетен и лучше годится на подмогу Русской Академической Группе (получили ли Вы ее согласие?) Сообщите также, желаете ли Вы, чтобы заметки о премии появились в местных русских газетах? Письмо Роллана к Вам, как Вы знаете, полностью появилось в «Новостях Литературы».

12 ноября 1922 г.: От Р. Роллана еще не получил ответа. Его переводчица уверяет, что он путешествует и скрывает свой адрес. В «Фоссише Цейтунг» были о Вас и о Вашей кандидатуре на премию Нобеля 2 заметки, – одна довольно большая и сочувственная. Я просил Элькина, к<отор>ый имеет связь с редакцией, переслать Вам номера газеты. Давно уже не видел Полякова и не знаю, удалось ли ему сделать что-либо в «Берлинер Тагеблат» и у Брандеса. <…> Работа эта по подготовке русской кандидатуры долгая и нелегкая. Но я всё-таки надеюсь, что рано или поздно она увенчается успехом. <…> Говорят, будто кто-то выдвинул кандидатуру Горького, но я толком об этом ничего не мог узнать.

Несмотря на явное недовольство Бунина, Алданов остается верен своей идее и продолжает отдавать предпочтение совместной тройной кандидатуре; в особенности интересует его Мережковский.

4 и 11 декабря: <…> Ваши шансы получить премию если не в ближайший год, то в следующий, по моему, значительны: «конъюнктура» благоприятна и слава Ваша в Европе растет и будет расти с каждым месяцем… правда, то же можно сказать и о Дм<итрии> Серг<еевиче>. Поэтому я продолжаю думать, что тройная кандидатура лучше и вернее единоличной. Но что же поделаешь?

<…>

О славе Вашей я писал, поверьте, без всякого «глумления». У Вас теперь в Европе немалая, так сказать, количественно и очень большая качественно известность.

<…>

Ваша кандидатура заявлена и заявлена человеком <Ромэн Роллан – М.У.> чрезвычайно уважаемым во всем мире. Теперь нужно, по-моему, всячески пропагандировать Ваше имя в видных журналах и газетах Запада. <…> О кандидатуре Горького я больше не слышал. Он живет под Берлином, редактирует издания Гржебина: по слухам, здоровье его плохо.

А что Д<митрий> С<ергеевич>? <…> Успешны ли его хлопоты?

О шансах Мережковского и Куприна справляется Алданов у Бунина и в переписке 1923 г., например, в письме от 19 января. Он усиленно хлопочет по поводу Нобелевской премии, запрашивает Бунина, сообщить ли о его кандидатуре в газеты, ведь «Горький, вероятно, и так знает о ней от Р. Роллана», обещает позаботиться о том, чтобы статьи о Бунине появились в немецких и скандинавских органах печати, сообщает о том, что Поляков-Литовцев будет хлопотать «у влиятельных людей» в Швеции (письмо от 9 марта), извещает, что статью о Бунине общего характера склонен написать некий Ганс Форст, «известный всей Германии литератор, специалист по России и по русской душе» (письмо от 25 марта). И по-прежнему мысль о тройной кандидатуре не дает Алданову покоя.

10 апреля: По поводу Нобелевской премии. Я узнал от людей, видящих Горького, что он выставил свою кандидатуру на премию Нобеля. Об этом уже давно говорят – и не скрою от Вас, и немцы и русские, с которыми мне приходилось разговаривать, считают его кандидатуру чрезвычайно серьезной. Многие не сомневаются в том, что премию получит именно он. Я не так в этом уверен, далеко не так и думаю вообще, что премия это совершенная лотерея. <…> но всё-таки бесспорно шансы Горького очень велики. Поэтому еще раз ото всей души советую Вам, Мережковскому и Куприну объединить кандидатуры, – дабы Ваша общая (тройная, а не «коллективная») кандидатура была рассматриваема, как русская национальная кандидатура (я навел справку, случаи разделения Нобелевской премии между 2 и 3 лицами уже были). При этом условии, я уверен, все русские эмигранткие течения и газеты (разумеется, кроме «Накануне») и большая часть иностранной прессы будут Вас поддерживать, а шведское жюри должно будет выбирать между одной небольшевистской и другой, большевистской кандидатурой. По-моему (и не только по-моему) это чрезвычайно повысит шансы. И каждому из Вас в случае успеха придется до 200 тыс. франков, – т. е. материальная независимость. При нескольких же одновременных кандидатурах шансы Горького, боюсь, увеличиваются чрезвычайно. Подумайте, дорогой Иван Алексеевич, попробуйте поговорить с Дм<итрием> Серг<еевичем> и с Алекс<андром> Иван<овичем>, – которым я думаю об этом тоже написать, – и ради Бога постарайтесь достигнуть соглашения. Будет крайне неприятно, если премию получит Горький.

Усилия Алданова и иже с ним в начале 1920-х гг. успехом не увенчались. Не оправдались и его предсказания, за исключением одного – «здесь чистая лотерея». Ни немцы, ни русские Нобелевской премии в 1923 г. не получили. Вопреки всеобщим ожиданиям она была присуждена ирландскому англоязычному поэту Уильяму Балтеру Йейтсу. На вопрос заданный Алдановым в письме от 26 сентября:

А что Нобелевская премия? Решение приближается..,

– ответа пришлось ждать полных десять лет.

Другой темой, которая как лейтмотив звучит во многих берлинских письмах Алданова к Бунину, является общественные «похождения» их общего друга Алексея Толстого. За его судьбой и, особенно, за его растущей популярностью и доходами Алданов пристально следит. При этом оценки становятся все жестче. Хотя Алданов «больше всего на свете боялся кого-нибудь обидеть или задеть, <здесь речь> шла о принципах, <а в таких случаях он> всегда занимал твердую и совершенно определенную позицию» [СЕДЫХ. С. 35].

Так например, в письме от 8 сентября 1922 он пишет Бунину:

Посылаю Вам вырезку из «Накануне» об А. Н. Толстом – она Вас позабавит. Такие заметки появляются в этой газете чуть ли не ежедневно, – вот как делается реклама. Немудрено, что Толстой, по здешним понятиям, «купается в золоте». Один Гржебин отвалил ему миллион марок (за 10 томов) и «Госиздат» тоже что-то очень много марок (за издание в России). Алексей Николаевич, по слухам, неразлучен с Горьким, который, должен сказать, ведет себя здесь с гораздо большим достоинством, чем Толстой и его шайка.

<…>

12 ноября 1922 года: Едва ли нужно говорить, как я понимаю и сочувствую настроению Вашего письма. Знаю, что Вас большевики озолотили бы, – если бы Вы к ним обратились (Толстой, которого встретил недавно <Яков Борисович> Полонский, говорил ему, что Госиздат купил у него 150 листов – кстати, уже раньше проданного Гржебину – и платит золотом). Знаю также, что Вы умрете с голоду, но ни на какие компромиссы не пойдете. Знаю, наконец, что это с уверенностью можно сказать лишь об очень немногих эмигрантах.

Наконец, 5 августа 1923 года Алданов извещает Бунина:

Толстые уехали окончательно в Россию… Так я ни разу их в Берлине[260] и не видел. Слышал стороной, что милостью их не пользуюсь [ГРИН (I). Сc. 263–264].

Зинаида Гиппиус, известная своей «ядовитостью», вспоминая среди парижских знакомых первых лет эмиграции молодого Алексея (Алешку) Толстого:

индивидуум новейшей формации, талантливый, аморалист, je m’en fichiste[261], при случае и мошенник. Таков же был и его талант, грубый, но несомненный…,

– считает, что именно:

С этого времени (с 21-го года) и началось его восхождение на ступень первейшего советского писателя и роскошная жизнь в Москве. Если б он запоздал – неизвестно еще, как был бы встречен. Но он ловко попал в момент, да и там, очевидно, держал себя не в пример ловко. И преуспел – и при Ленине и при Сталине, и до сих пор талантом своим им служит [ГИППИУС. С. 60].

Отъезд Алексея Толстого на любимую родину не обошелся без очередного скандала и на бытовой почве: граф прихватил с собой кое-какие вещички своих друзей, взятые якобы на время, а так же не расплатился с долгами. В архиве историка Сергея Мельгунова находится собственноручное духовное завещание Н.В. Чайковского, а так же список его должников с примечаниями, в которых легендарный народник:

аккуратно и корректно разъяснял своим наследникам, где после его смерти искать должника, рекомендовал, какой срок уместно будет выждать и давал краткие пояснения своим взаимоотношениям с людьми. Были в этом списке эмигранты, обремененные воистину солидной задолженностью. <Касательно одного из них имеется следующая запись>: «Граф Алексей Николаевич Толстой, в России. 1000 франков. – Безнадежен» [ТОЛСТОЙ И.].

Видно, не забыть уж мне до гроба

Этого хмельного пития,

Что испили мы с тобою оба,

Родина моя![262]

Начало 1920-х гг., – это время разброда и шатания для русской эмиграции. Из-за объявления Советами НЭПА и допущения некоторых демократических послаблений во внутригосударственной политике, у многих беженцев-интеллектуалов возник соблазн поверить в перерождение большевистского режима по схеме Великой французской революции – с «якобинского» в «термидорианский». Как уже отмечалось, надеялся на такой ход событий и Марк Алданов. В атмосфере такого рода ожиданий и под воздействием советской пропаганды в литературной среде «русского Берлина» стали образовываться серьезные трещины: люди слышали «зов родины» и, главным образом литературная молодежь, всем сердцем откликались на него. В этой политической игре Алексей Толстой играл роль активного катализатора возвращенческого процесса.

Вероятно, во всей эмиграции трудно было найти лучший выбор для заведующего литературным приложением к «Накануне», чем Алексей Толстой. Это не значит, что он был лучшим писателем русской эмиграции, но он был первым из действующих в тот момент писателей. По большому счету никто из эмигрантов в 1919, 1920, 1921 годах ничего нового, оригинального не создал – в основном перепечатывали старое, а Толстой прославился к тому времени по крайней мере двумя выдающимися вещами – «Детством Никиты» и «Хождением по мукам».

Так что со стороны Советов, истинных организаторов и спонсоров «Накануне», пригласить Толстого было грамотным ходом.

<…>

Газета «Накануне» сыграла огромную роль и в судьбе Толстого, и в судьбах десятков русских писателей, которым главный редактор литературного приложения дал все: и имя, и деньги. Там печатались вещи, которые не могли быть опубликованы в Советской России, – первые рассказы Булгакова, там печатался Пришвин, который перед этим не опубликовал в течение четырех лет в Советской России ни строчки, там публиковали М. Зощенко, <…> Катаева, Вс. Иванова, Вл. Лидина, О. Мандельштама, <…>, а из эмигрантов – Соколова Микитова, Р. Гуля. Даже люди, настроенные по отношению к «Накануне» враждебно, признавали: «Писатели из России, дающие свои рукописи, чисты перед совестью своей. В России нет прессы, «Накануне» – форточка для них, пропускающая свежий воздух свободной Европы». Однако по отношению к Толстому реакция эмиграции была мгновенной: от графа потребовали разъяснений, а когда он отказался выполнять фактический ультиматум – или с нами, или с ними, – поставили вопрос о его исключении из Парижского союза русских литераторов и журналистов, главного эмигрантского литературного клуба, во главе которого стоял П.Н. Милюков. Считавшая себя неполитической писательская организация проявила принципиальность: против исключения высказался один только Куприн.

<…>

«Открытое письмо Н.В. Чайковскому» фактически приводит Алексея Толстого к разрыву с белой эмиграцией, и А.Н. Толстого исключают из Союза русских писателей в Париже. <Но> выбор <им был уже> сделан, и 1 сентября 1923 года Алексей Толстой возвращается в Россию.

<…>

Позднее эмиграция отнесется к «перелету» Алексея Толстого гораздо мягче. Отсюда и нежный тон бунинских воспоминаний, и прощение со стороны Вишняка, назвавшего Алексея Н. Толстого «не столько карьеристом, сколько любителем хорошо и “вкусно” – “гастрономически” и “спиритуалистически”, в свое удовольствие пожить», хотя оценка эта, конечно, очень плоская и сильно оглупляющая Толстого: на вкусную еду и сладкую жизнь он заработал бы и в Берлине, и в Париже. Но, быть может, точнее всех высказался Федор Степун:

«Я не склонен идеализировать мотивы возвращения Толстого в 1923 году в Советскую Россию. Очень возможно, что большую роль в решении вернуться сыграл идеологический нигилизм этого от природы весьма талантливого, но падкого на славу и деньги писателя. Все же одним аморализмом толстовской “смены вех” не объяснить. Если бы дело обстояло так просто, мы с женою, только что высланные из России, вряд ли могли бы себя чувствовать с Толстыми (к этому времени Алексей Николаевич был женат вторым браком на Наташе Крандиевской) так просто и легко, как мы себя чувствовали с ними накануне их возвращения из Берлина в СССР…

Мне лично в “предательском”, как писала эмигрантская пресса, отъезде Толстого чувствовалась не только своеобразная логика, но и некая сверхсубъективная правда, весьма, конечно, загрязненная, но все же не отмененная теми делячески-политическими договорами, которые, вероятно, были заключены между Толстым и полпредством. Как-никак Алексей Николаевич ехал не на спокойную жизнь, его возврат был большим риском, даже если бы он и решил безоговорочно исполнять все предначертания власти. Мне, по крайней мере, кажется, что сговор Толстого с большевиками был в значительной степени продиктован ему живой тоской по России, правильным чувством, что, в отрыве от ее стихии, природы и языка, он как писатель выдохнется и пропадет. Человек, совершенно лишенный духовной жажды, но наделенный ненасытной жадностью души и тела, глазастый чувственник, лишенный всяких теоретических взглядов, Толстой не только по расчету возвращался в Россию, но и бежал в нее, как зверь в свою берлогу. Может быть, я идеализирую Толстого, но мне и поныне верится, что его возвращение было не только браком по расчету с большевиками, но и браком по любви с Россией» [ВАРЛАМОВ А. Сc. 31–32].

В отличие от Степуна и иже с ним Марк Алданов, в силу своей исключительной принципиальности, не склонен был не оправдывать Алешку, не осуждать его. Он просто напросто всю оставшуюся жизнь перестал поддерживать с ним какие-либо отношения. Знаменательным в этом отношении является следующий эпизод, по разному описанный Алдановым и Буниным. Осенью 1936 года Марк Алданов сообщал Амфитеатрову:

Кстати, об Алешке. Месяца два тому назад Бунин и я зашли вечером в кафе «Вебер» – и наткнулись на самого А.Н. Толстого (с его новой женой[263]). Он нас увидел издали и послал записку. Бунин, суди его Бог, возобновил знакомство, а я нет – и думаю, что поступил правильно. Мы с Алексеем Толстым были когда-то на «ты» и три года прожили в Париже, встречаясь каждый день. Не спорю, что меня встреча с ним (то есть на расстоянии 10 метров) после пятнадцати лет взволновала. Но говорить с ним мне было бы очень тяжело, и я воздержался: остался у своего столика. Он Бунина спрашивает: «Что же, Марк меня считает подлецом?» Бунин отвечал: «Что ты, что ты!» Так я с новой женой Алешки и не познакомился. Об этом инциденте было здесь немало разговоров. Но, разумеется, это никак не для печати. Кажется, Бунин сожалеет, что не поступил, как я [ПАРФИЛ-РУС-ЕВР. С. 604].

В воспоминаниях «Далекие, близкие» Андрея Седых этот сюжет в целом передается без изменений:

В моих записных книжках за 1936 год есть рассказ о случайной встрече И.А. Бунина и М.А. Алданова в Париже с А.Н. Толстым. Встретились в кафе на Монпарнасе. Произошла заминка. Наконец Бунин подошел к Толстому. Облобызались… Алданов, также очень друживший с автором «Петра Первого», отказался подойти и подать ему руку. И поступил он, как показало дальнейшее, совершенно правильно.

Бунин просидел с Толстым весь вечер. «Алешка» расточал комплименты и звал вернуться в Москву. – По твоим, брат, книгам учатся все молодые советские писатели… Да тебя примут с триумфом… Бунин слушал, улыбался и, как всегда, когда не знал, как ответить, немного иронически говорил: – Мерси, мерси! [СЕДЫХ. С. 254].

А вот как описывает эту встречу сам Иван Бунин:

В последний раз я случайно встретился с ним в ноябре 1936 г., в Париже. Я сидел однажды вечером в большом людном кафе, он тоже оказался в нем, – зачем-то приехал в Париж, где не был со времени отъезда своего сперва в Берлин, потом в Москву, – издалека увидал меня и прислал мне с гарсоном клочок бумажки: «Иван, я здесь, хочешь видеть меня? А. Толстой». Я встал и пошел в ту сторону, которую указал мне гарсон. Он тоже уже шел навстречу мне и, как только мы сошлись, тотчас закрякал своим столь знакомым мне смешком и забормотал: «Можно тебя поцеловать? Не боишься большевика?» – спросил он, вполне откровенно насмехаясь над своим большевизмом, и с такой же откровенностью, той же скороговоркой и продолжал разговор еще на ходу:

– Страшно рад видеть тебя и спешу тебе сказать, до каких же пор ты будешь тут сидеть, дожидаясь нищей старости? В Москве тебя с колоколами бы встретили, ты представить себе не можешь, как тебя любят, как тебя читают в России…

Я перебил, шутя:

– Как же это с колоколами, ведь они у вас запрещены.

Он забормотал сердито, но с горячей сердечностью:

– Не придирайся, пожалуйста, к словам. Ты и представить себенеможешь,какбытыжил,тызнаешь,какя,например,живу? У меня целое поместье в Царском Селе, у меня три автомобиля… У меня такой набор драгоценных английских трубок, каких у самого английского короля нету… Ты что ж, воображаешь, что тебе на сто лет хватит твоей нобелевской премии?

Я поспешил переменить разговор, посидел с ним недолго, – меня ждали те, с кем я пришел в кафе, – он сказал, что завтра летит в Лондон, но позвонит мне утром, чтобы условиться о новой встрече, и не позвонил, – «в суматохе!» – и вышла эта встреча нашей последней [БУНИН-ТТ].

Интересно, что за шесть лет до случайной встречи в кафе «Вебер», Алданов – человек, разорвавший по идейным соображениям все отношения со свои старым товарищем и собратом по перу, – публикует в «Современных записках» рецензию на его книгу, изданную на Западе (Алексей Толстой. Петръ I. Берлин: Из-во «Петрополисъ», 1930), которая выдержана в исключительно комплиментарном по отношению к личности автора тоне:

Об огромном таланте А.Н. Толстого не приходится и говорить. Я думаю, что, если б он родился тогда, когда ему следовало родиться, т.е. лет сто тому назад, ему принадлежало бы одно из первых мест в классической русской литературе. Талант и достоинства его целиком от Бога, недостатки в значительной мере от быта. В современной же литературе автор «Хождения по мукам» и «Детства Никиты» составил себе большое имя и со своими недостатками[264].

Этот отзыв интересен не только с литературно-критической точки зрения. Он является своего рода «аттестацией личности», подтверждающей на конкретном примере то, что в частности подразумевалось под характеристикой Марка Алданова как «последнего джентльмена русской эмиграции».

Начиная с 1923 г., тоску по родине населяющих русский Берлин эмигрантов вдвойне подпитывал резкий рост курса германской марки и связанное с этим удорожание услуг и товаров. Люди, стремясь найти островки стабильности, стали уезжать – кто в Советы, где НЭП, казалось, прокладывал дорогу Термидору, кто в Париж, а кто и за океан.

Потом <…> вдруг стремительно быстро оказалось, что все куда-то едут, разъезжаются в разные стороны, кто куда. В предвидении этого близкого разъезда, 8 сентября мы собрались сниматься в фотографии на Тауенцинштрассе, и Белый пришел тоже, но раздраженный и особенно напряженно улыбающийся. Гершензон еще месяц тому назад сказал Ходасевичу, что когда он ходил в советское консульство за визой в Москву для себя и семьи (он уехал 10 августа), то встретил в консульстве Белого, который тоже хлопотал о возвращении. Нам об этом своем намерении Белый тогда еще не говорил. Помню грусть Ходасевича по этому поводу – не столько, что Белый что-то важное о себе от него скрыл, сколько по поводу самого факта возвращения его в Россию. Ни минуты Ходасевич не думал отсоветовать Белому ехать в Москву – Ходасевич открыто говорил, что для него совершенно не ясно, что именно Белому лучше сделать: остаться или вернуться. Он принял, как неизбежное, и возвращение Гершензона, и возвращение Шкловского (после его покаянного письма во ВЦИК, 21 сентября), и возвращение в Москву А.Н. Толстого и Б. Пастернака, и долгие колебания Муратова, который, в конце концов, остался. Но тревога за Бориса Николаевича <Андрея Белого> была совсем иного свойства: как, где и для кого сможет он лучше писать? [БЕРБЕРОВА (II). С. 44].

В 1922 г. численность русской диаспоры в Берлине превышала 300 тысяч человек [SCHLÖGELu.a.RE. S. 129]. В массе своей все это были люди, что называется сидящие на кочке: неустроенные, постоянно мечущиеся в поисках заработка, плохо понимающие, что с ними будет дальше. И все это на фоне тяжелого экономического кризиса. Однако, как отмечалось выше, литературно-издательская жизнь все еще била ключом и такие высокообразованные литераторы, как Марк Алданов были весьма востребованы.

Под редакцией Керенского выходила тогда в Берлине ежедневная газета «Дни» и редактором ее литературного отдела вскоре стал Алданов. Именно тогда – на деловой почве – мы встречались или сносились почти беспрерывно. С этих давних времен у меня еще уцелела папка с его письмами и короткими записками, которые при всей их лаконичности очень для него показательны. «Очень нужна статья о Бальмонте. Получил об этом от него письмо», писал он мне. В виде курьеза упомяну, что писал он это с какого-то балтийского курорта, добавляя «здесь очень хорошо, но дорого, тысяч по семьсот марок в сутки!». Затем – был я очевидно крайне ленив – «Рецензию о Бальмонте ждем с нетерпением» или «Была бы очень нужна статья о первом номере горьковской «Беседы» и обещанная вами рецензия о Юшкевиче». Ниже несколько типичных для Алданова фраз: «Я выпустил из вашей рецензии отзыв о романе Степуна; мы лишились бы, вероятно, ценного сотрудника, и две фразы, относящиеся к Волконскому: как же нам, пишущим по старой орфографии, так категорически отстаивать новую?». Все это дела давно минувших дней! Немного позже – «Не дадите ли статью об умершем Пьере Лоти?» и рядом – «В статье вашей о “Беседе” я, по соображениям высокой и невысокой политики, выпустил несколько строк и, кроме того, позволил себе одну вставку о том, что “мы обходим личный элемент, имеющийся в статье Б. Иначе на нас бы очень обиделся М.». Я и по сей день чувствую, как Алданов ёрзал на стуле, когда ему пришлось сообщить мне, что моя кисло-сладкая статья о первом номере «Лефа»[265] не пойдет. «В редакционном заседании было постановлено, – писал он, – что новой статьи о ”Лефе” поместить нельзя (в политическом разрезе об этом журнале, редактировавшемся Маяковским, уже говорилось). Этим господам из «Лефа» шум, поднятый вокруг них, доставляет слишком большое удовольствие» [БАХРАХ (II). С. 155–157].

В конце 1922 года большевиками по предложению Ленина из России была, как уже говорилось, выслана группа ученых-социологов, правоведов, политических деятелей, мыслителей и литераторов – «философский пароход». О встречах с ними Алданов сообщаеь Бунину в письме от 12 ноября 1922 года:

Вижу лиц, высланных из Сов. России: Мякотина (он настроен чрезвычайно мрачно – вроде Вас), Мельгунова, Степуна. Вчера Степун читал у Гессена недавно написанный им роман в письмах. Видел там Юшкевича, который Вам очень кланялся. Не так давно был у Элькина, познакомился там с Бор<исом> Зайцевым; он собирается в Италию, да, кажется, денег не хватает. Был у меня Наживин – я его представлял себе иначе… [ГРИН (I). С. 264].

Алданов принял должность редактора литературного воскресного приложения к газете «Дни» в марте 1923 г. Поскольку газета была «под А.Ф. Керенским», которого в те годы Бунин по политическим мотивам не терпел, на его прямое сотрудничество в газете он рассчитывать не мог. Тем не менее, Алданов 25 марта 1923 года посылает Бунину, явно на авось, полувопросительное письмо:

… Знаю, что звать Вас в сотрудники не приходится, – Вы не пойдете, правда? Но очень прошу давать мне сведенья о себе для отдела «В кругах писателей и ученых». <…> Пожалуйста сообщите, над чем работаете, а также, какие Ваши книги переведены на иностранные языки. Если Вам не трудно, передайте ту же мою просьбу и друзьям – писателям и ученым. Думаю, что бесполезно звать в сотрудники «Дней» Алекс<андра> Ивановича <Куприна> или Мережковских. Для них Керенский… неприемлем, как и для Вас. Но Бальмонт, быть может, согласится… [ГРИН (I). С. 264].

Просьбу Алданова дать для газеты сведения о писателях, вероятно, исполнила Вера Николаевна, т. к. среди писем есть письмо без даты, написанное, вероятно, вскоре после цитированного. В нем Алданов, между прочим, пишет Вере Николаевне:

Вас особенно благодарю за милое письмо Ваше, – я его прочел три раза, так и «окунулся» в мир парижских писателей… Шмелева я очень мало знаю, раза два с ним здесь встретился; мало знаю его и как писателя. Зайцевых, которые скоро у Вас будут, знаю гораздо лучше, – мы с ними виделись неоднократно. <…> Бор<ис> Константинович <…> у нас здесь даже клуб писателей основал, где происходили чтения; не мешает завести это и в Париже, – теперь там будет особенно много «литераторов». А что Куприн? Я ему писал полгода тому назад и не получил ответа. <…> О здешних писателях ничего не могу Вам сказать, кроме того, что большинство из них нуждается. Белый пьянствует, Ремизов голодает, ибо его книги не расходятся. Я вижу их мало. В частном быту очень хорошее впечатление производит П.Н. Муратов. <…> Степун живет в Фрейбурге (там же и Горький), но скоро сюда возвращается. <…> Ради Бога, сообщите совершенно без стеснения, что скажет И<ван> А<лексеевич> о «Термидоре», – могу Вас клятвенно уверить, что я, в отличие от Бальмонта, не рассматриваю свое «творчество», как молитву.

Пока Алексей Толстой вострил лыжи на Восток, на Западе поднималась зведа исторического романиста марка Алданова. Его новая книга «Девятое Термидора» пользовалась исключительным успехом у читателя. По-видимому, хвалил ее и придирчивый Бунин. Об этом косвенно свидетельствует письмо Алданова Бунину от 9 января 1924 года:

Не могу сказать Вам, как меня обрадовало и растрогало Ваше письмо. Вот не ожидал! Делаю поправку не на Вашу способность к комплиментам (знаю давно, что ее у Вас нет), а на Ваше расположение ко мне (за которое тоже сердечно Вам благодарен), – и всё-таки очень, очень горд тем, что Вы сказали [ГРИН (I). С. 264].

То, что сказал Бунин о «9-ом Термидора» нам не известно, но отзывы других современников до нас дошли. Андрей Седых, например, считал, что Алданов в свете исповедуемой им «философии случая»: «был глубоко убежден, что исторический переворот Девятого Термидора произвели четыре мерзавца, спасавшие свою жизнь и свои выгоды и не имевшие вообще никакой идеи» [1. С. 36]. На конкретном историческом примере Алданов показал, что желаемое может произойти нежданно-негаданно, вопреки логике событий – по воле «слепого случая». Такая гипотетическая возможность импонировал читателю-эмигранту, как и автор надеявшемуся в глубине души, что в Совдепии, где мерзавцев пруд пруди, итогом НЭПа станет русский вариант 9-го Термидора.

С конца 1923 г. начинается процесс угасания «русского Берлина». Жизнь становилась все тяжелее, спад деловой активности удушающее действовал на книжный рынок и издательское дело. В письме Бунину от 9 марта 1923 года Алданов рисует мрачную картину повседневности:

Здесь книжное дело переживает страшный кризис. Поднятие марки разорило дельцов и цены растут на всё с каждым днем. Никакие книги (русские) не идут и покупают их издатели теперь крайне неохотно… [ГРИН (I). С. 265].

В связи с ухудшением жизненных условий, начался отъезд русских эмигрантов из Берлина. Алданов свою очередь тоже начинает подумывать об отъезде. Это находит отражение в его письмах от 5 августа Бунину и 22 августа Муромцевой-Буниной:

Предстоит очень тяжелая зима. Боюсь, что придется отсюда бежать, – не хочу быть ни первой, ни последней крысой, покидающей корабль, который не то, что идет ко дну, но во всяком случае находится в трагическом положении. Немцам не до гостей. Куда же тогда ехать? Разумеется, в Париж. Но чем там жить? Это впрочем Вам всё известно. Вероятно, и Вам живется невесело.

<…>

Жаль, что об И<ване> А<лексеевиче> Вы только и сообщаете: пишет, – без всяких других указаний. Слава Богу, что пишет. Особенно порадовало меня, что и И<ван> А<лексеевич> и Вы настроены хорошо, – я так отвык от этого в Берлине. Здесь не жизнь, а каторга. <…> Печатанье книг здесь почти прекратилось… и мне очень хочется убедить какое-нибудь издательство из более близких («Ватагу»)[266] перенести дело в Париж и пригласить меня руководителем. <…> Но это вилами по воде писано. Ничего другого придумать не могу. А то еще можно поехать в Прагу, но получать стипендию я не согласен, да и жизнь в Праге мне нисколько не улыбается. Отсюда все бегут. Зайцевы уезжают в Италию, туда же, кажется, собирается Муратов, кое-кто уехал в Чехо-Словакию. Читаете ли Вы «Дни»? Если читаете, то Вам известно, что здесь творится…

<…> Читаю как всегда, т. е. много. Прочел молодых советских писателей и получил отвращение к литературе. <…> я теперь в 1001 раз читаю «Анну Каренину» – все с новым восторгом. А вот Тургенева перечел без всякого восторга, пусть не сердится на меня И<ван> А<лексеевич>[267]. Ремизова читать не могу, Белого читать не могу… Очень хороши воспоминания З. Н. <Гиппиус>, особенно о Блоке. Прекрасные страницы есть у Шмелева. Очень талантливо <Детство Никиты> А. Н. Толстого, и никуда не годится «Аэлита» [ГРИН (I). С. 265].

В январе 1924 года Бунин устроил в Париже вечер, который прошел с большим успехом. Алданов откликнулся на это событие письмом от 9 января 1924 года:

О триумфе Вашем (без поставленных в Вашем письме кавычек) я узнал из статей в «Руле» и в «Днях» – надеюсь, что Вы видели напечатанное у нас письмо Даманской (А. Мерич). <…> Надолго ли поправил вечер Ваши <финансовые – М.У.> дела?

Это последнее письмо Алданова из Берлина. В начале 1924 года, сложив с себя редакторские обязанности в «Днях», он переселился в Париж.

Глава 3. «Русский Париж» (1924–1936 гг.). Мастерство Алданова

Помимо «Русского Берлина», процветание которого приходится на первую половину 1920-х гг., у эмиграции «первой» волны существовала и другая столица – «Русский Париж». Германский фашизм уничтожил оба эти центра культурной и общественной жизни русского Зарубежья. «Русский Берлин» полностью потерял свое лицо к середине 1930-х гг., не дожив до своего пятнадцатилетнего юбилея, «Русский Париж» просуществовал добрых двадцать лет, вплоть до июня 1940 г., когда в город вошли немецкие войска и все накопленное эмигрантское культурное богатство рухнуло в тартарары: закрылись газеты, журналы, издательства, школы, русская консерватория, масонские ложи, прекратились литературные вечера и семинары… После войны

«Русский Париж», в отличие от «Русского Берлина», возродился, но, увы, без прежнего блеска и славы[268].

«Париж всегда был в моде у русских», – писал в своих воспоминаниях поэт и критик «Серебряного века» Александр Биск [БИСК. С. 387]. Русская колония в Париже на рубеже ХIХ–ХХ вв. насчитывала десятки тысяч человек. В парижских ресторанах Риша или Пелле с 1874 года раз в месяц проходили знаменитые холостяцкие «обеды пяти» – Флобера, Эдмона Гонкура, А. Доде, Золя и Тургенева, на которых Тургеневу на них отводилась главная роль. На них поднимали разные темы – об особенностях литературы, о структуре французского языка, рассказывали байки и просто наслаждались вкусной пищей. В Париже великого русского писателя отпевали и провожали в последний путь. Похоронам предшествовали траурные торжества в Париже, в которых приняли участие свыше четырёхсот человек. К провожавшим обратился с прочувствованной речью Эрнест Ренан[269]. Долгое время в Париже жил, активно общаясь с теми же Э. Гонкуром, Золя и А. Доде, крестный отец понятия «интеллигенция» писатель Петр Боборыкин. До Первой мировой войны в Париже массово обретались русские меценаты и коллекционеры, политики и философы, антрепренеры и издатели, поэты, художники, музыканты, артисты, многим из которых суждено было стать подлинными звездами мирового искусства (Шагал, Бакст, Дягилев, Гончарова и Ларионов, Шаляпин, Нижинский, Анна Павлова, Стравинский и др.).

Насыщенной была и литературная жизнь «русской колонии». В 1906–1908 гг. в Париже постоянно жили Гиппиус, Мережковский, Философов. В их салоне велись религиозно-философские, политические и литературные споры, читались стихи, обсуждались российские книжно-журнальные новинки. Частыми гостями этих собраний были поэты К. Бальмонт и Н. Минский. Здесь бывали М. Волошин, изучавший в Париже живопись и французскую культуру, и приезжавшие из России на короткий срок Н. Бердяев, А. Белый, А.Н. Толстой, И. Эренбург, политические эмигранты – эсеры И. Бунаков-Фондаминский, Н. Авксеньтьев, Мария и Михаил Цетлины, Б. Савинков, Ленин, Лев Троцкий и др.

С 1910 г. в Париже работало русское издательство «Я. Поволоцкий и Ко», у которого были свои представительства в Москве и Петербурге. Выпускались газеты, «политический и литературный» журнал А. Амфитеатрова «Красное знамя» (1906 г.). Выходил также созданный Н. Гумилевым «двухнедельный журнал литературы и Искусства» «Сириус» (1907 г.), где были впервые опубликованы стихи А. Горенко, будущей Ахматовой.

После Революции 1917 г. ситуация кардинально изменилась. Русские писатели и художники, оказавшиеся в этот период за границей, были уже не «вольными странниками», жаждущими новых эстетических впечатлений и даже не политическими эмигрантами, тесно связанными с родиной, а беженцами, выброшенными из своего мира, лишенными и родины, и привычных опор в жизни. Франция к 1922 г. приняла около 75 000 русских беженцевв. К 1930 г., по усредненным оценкам, основанным на данных Красного Креста и Лиги Наций, эта цифра возросла до 175 000 [РАЕВ. С. 261–262].

К концу 1920-х гг. в Париже сосредоточились представители всех партий и общественных движений 1900–1917-х гг., оказавшихся в оппозиции к победившему большевизму (от монархистов до социалистов-революционеров и меньшевиков). Здесь проживали виднейшие деятели Временного правительства – А. Керенский, Н. Авксентьев, П. Милюков, В. Маклаков и др. К тому же в Париже работала нансеновская комиссия по делам русских беженцев, благодаря которой им можно было получить определенный гражданский статус – т.н. «нансеновский паспорт».

У эмигрантских партий была общая цель – отстранение большевиков от власти, но совершенно разные взгляды на то, «что произошло», «почему так вышло» и «что делать». В силу этих причин политическая столица «России вне России» первые годы жила в атмосфере острых идеологических споров и беспощадной межпартийной борьбы, в которую вовлекались известные юристы, экономисты, историки, публицисты, крупные промышленники и успешные издатели.

Однако очень скоро разногласия между либерально-демократическими партиями (кадеты, энесы) и социалистами разных толков потеряли свою остроту и они, сблизившись и помирившись, в 1924 г. создали Республиканско-демократическое объединение (РДО), лидером которого стал П.Н. Милюков. Их непримиримыми противниками справа оставались монархисты-охранители, в среде которых процветали ксенофобия, антисемитизм и профашистские настроения. Слева не меньшую враждебность по отношению к лагерю «буржуазной демократии» выказывали коммунисты-сталинисты и троцкисты.

Все партии и объединения имели в Париже свои печатные органы. С 1927 г. выходило три наиболее популярных газетных издания, отражающих основные политические тенденции в эмигрантском сообществе: либерально-демократические «Последние новости» и «Общее дело», умеренно-консервативное «Возрождение».

«Последние новости» (издатель П.Н. Милюков) в политическом плане по сути своей являлась трибуной РДО. Это была самая читаемая и влиятельная газета русского Зарубежья, что подтверждает точку зрения о том, что русская эмиграция в своей массе была ориентирована на либерально-демократические ценности. До 1940 г. тираж этой ежедневной газеты достигал почти 23 тыс. экземпляров.

С газетой сотрудничали все крупнейшие русские литераторы-эмигранты: Бунин, Тэффи, Алданов, Ремизов, Зайцев, Мережковский, Гиппиус, Осоргин, Шмелев, Цветаева, Куприн… В качестве театрального рецензента здесь штатно работал бывший директор императорских театров князь С.М. Волконский. Балетным отделом заведовал непревзойденный балетный критик А. Левинсон. О музыке писал Борис Шлёцер, шахматах – гроссмейстер Зноско-Боровский. Высокий журналистский уровень обеспечивал выдающийся русский журналист А.А. Поляков. А. Седых – сотрудник газеты от первого до последнего дня, называл его фактическим редактором «Последних новостей», т.к. П.Н. Милюков больше следил за политической линией газеты.

Как факт биографии Алданова отметим, что с 1920 г. одним из руководителей газеты являлся его свояк, выпускник юрфака Киевского университета св. Владимира, доктор правоведения, Георгиевский кавалер, журналист, писатель, историк литературы, библиофил и общественный деятель Яков Борисович Полонский. С ним, его женой, урожденной Любовью Александровной Ландау и их сыном Александром, супруги Алдановы поддерживали тесные родственные отношения всю жизнь. Это было известно всему «русскому Парижу». Даже несимпатизирующий Алданову Иван Шмелев в письме своему тезке Ильину от 24 июня 1946 года отмечал, что «они очень дружны» [ПЕРЕПИСКА….ИВАНОВ (III). С. 141]. После кончины Татьяны Марковны их племянник Александр Яковлевич Полонский – юрист, филолог, коммерсант, коллекционер, масон[270], стал распорядителем архива М.А. Алданова.

«Последние новости» не только информировали читателей о том, что происходит в советской России, но и о мировой жизни, в том числе, и о жизни Франции, заменяя русским изгнанникам французскую газету. Г.Адамович справедливо сказал, что газета «Последние новости» была на уровне прежних «Русских ведомостей», «Речи» или подобных им газет, а В. Вейдле прибавил «и на уровне западных хороших газет» («Беседы о русской зарубежной литературе», Париж, 1967 г.).

Нина Берберова, проработавшая в газете пятнадцать лет, пишет, что «Последние новости» «читали буквально все, и не только в Париже». Дон Аминадо, который бывал в редакции два-три раза в неделю, приносил стихи или фельетон и иронизировал: «Число поклонников росло постепенно, а количество читателей достигло поистине легендарных для эмиграции цифр. Ненавидели, но запоем читали». Большим интересом у читателей в частности была встречена серия статей Марка Алданова, посвященных раскрытию обстоятельств гибели немецкого посла в Советской России графа Мирбаха в 1918 г. Они были опубликованы в четырех номерах «Последних новостей» в январе 1936 под общим заголовком «Убийство графа Мирбаха».

На умеренно-консервативных позициях находилась газета «Возрождение» (1925–1940; с июля 1936 г. – еженедельник), издававшаяся на деньги миллионера А.О. Гукасова. Первым редактором ее был П. Струве. К числу авторов, определивших идейную программу «Возрождения» как надпартийного патриотического органа и с самого начала обеспечивших ему репутацию самого солидного «правого» издания эмиграции, принадлежали историк С. Ольденбург, философ И. Ильин и писатель Иван Бунин. В передовице первого номера газеты П.Б. Струве определил политические ориентиры издания:

Освободить и освободиться, дабы возродить и возродиться на основах либерализма, понимаемого как вечная правда человеческой свободы, положенная в основание реформ Екатерины Великой, Александра I и Александра II и консерватизма, понимаемого как великая жизненная правда охранительных государственных начал и любовная преданность великим началам и великим образцам родной истории (П.Струве «Освобождение и возрождение», 3 июня 1925 г.).

В августе 1927 г. из-за разногласий с издателем, желавшим видеть газету более откровенно монархической и в большей степени ориентированной на массового читателя, П. Струве покинул свой пост, а вместе с ним – в знак солидарности, прекратили сотрудничать с «Возрождением» И. Ильин, Ольденбург и Бунин, в 1925– 1927 гг. напечатавший здесь свой знаменитый антибольшевистский цикл «Окаянные дни». Гукасов назначил главным редактором газеты Ю.Ф. Семенова – малоизвестного публициста либерально-консервативной ориентации, однако активного общественника и видного деятеля масонского движения (масон высоких степеней ложи «Друзья любомудрия», член-основатель ложи «Золотое руно», секретарь ложи «Юпитер»). При нем более тесно стали сотрудничать с газетой З. Гиппиус, Б. Зайцев, Д. Мережковский, продолжали публиковаться прозаики А. Куприн и Тэффи, Осоргин и Набоков-Сирин, А. Амфитеатров и И. Шмелев, А.Ф. Аврех, Дон-Аминадо, В. Маклаков, Вас. Ив. Немирович-Данченко, А.А. Яблоновский.

Литературно-художественным отделом газеты вплоть до 1932 г. заведовал авторитетный критик, поэт, бывший редактор прославленного петербургского «Аполлона» С. Маковский. С 1927 г. и до своей кончины в 1939 г. литературно-критический подвал «Книги и люди» и хроникальную рубрику «Литературная летопись» вел В. Ходасевич. Хроника готовилась им совместно с Н. Берберовой под общим псевдонимом Гулливер.

Следует отметить, что хотя политические линии обеих газет «русского Парижа» подчас были идеологически несовместимы – например, в 30-е годы «Возрождение» открыто приветствовало победу на выборах в Германии Гитлера, успехи «огненных крестов» во Франции, Муссолини в Италии, мятеж Франко в Испании – литераторы-либералы: Адамович, Дон-Аминадо, Осоргин, Набоков-Сирин, Тэффи, Ю. Терапиано, печатались как в «Возрождении», так и в «Последних новостях». В частности Марка Алданов, будучи «своим» в леволиберальных кругах, где заправляли такие политики, как Милюков, Маклаков, Фондаминский, Вишняк, Руднев и др., вполне находил общий язык и с умеренными консерваторами. В «Возрождении» он не только печатался, но и вместе с Владиславом Ходасевичем – человеком тоже отнюдь не правоконсервативных убеждений, с 1927 г. руководил литературно-критическим отделом.

Помимо указанных парижских газет Алданова охотно печатали также в рижской «Сегодня» – крупнейшей русской газете Балтии либерально-демократического направления. «Сегодня» стала издаваться в Риге одновременно с созданием первого независимого Латвийского государства (1919 г.) и прекратила свое существование вместе с ним в 1940 г. Эта была третья по значению – после парижских «Последних новостей» и «Возрождения», и одна из лучших газет русского Зарубежья, материалы которой часто перепечатывали более мелкие эмигрантские издания – нью–йоркское «Новое русское слово», шанхайская «Время». Подробную информацию об истории газеты «Сегодня» см. в [АБЫЗОВ и др.].

В отличие от всех других периодических изданий русского Зарубежья, с которыми сотрудничал Алданов, «Сегодня» не являлась ни партийной, ни «эмигрантской» газетой, а предназначалась для граждан новых государств Балтии, взращенных на русской языковой культуре. Издателям газеты удалось привлечь к сотрудничеству с «Сегодня» все лучшие имена русского рассеяния – как ученых, так и политиков, как военных, так и писателей. Что касается последних, то в газете стали печататься А. Аверченко, Ю. Айхенвальд, М.Алданов, А.Амфитеатров, К.Бальмонт, И.Бунин, З. Гиппиус, Дон-Аминадо, Б. Зайцев, А. Кизеветтер, Вас. Немирович-Данченко, П. Пильский, П. Потемкин, Игорь Северянин, В.Сирин (Набоков), Тэффи, Саша Черный, Е. Чириков, И. Шмелев и многие другие.

Парижские «Последние новости» и «Современные записки» считали своим долгом поддерживать дружеские отношения с газетой «Сегодня» и договаривались об очередности публикаций и взаимных услугах.

В правомонархических эмигрантских кругах, всегда радевших об «истинно русском» духе, «Сегодня», как, впрочем, и другие издания либерально-демократической ориентации, считали еврейской газетой. На самом же деле «Сегодня» позиционировала себя, как «латвийская» газета,

поскольку обслуживала полиэтнический состав республики, выросший в атмосфере русской культуры (помимо русских также и латышей, и немцев, и поляков, и евреев). В составе редакции было много евреев. Но то были евреи – местные уроженцы, которые владели и латышским, и немецким, и русским языками, знали прошлое и настоящее края, хорошо ориентировались и в жизни сопредельных европейских стран. Между тем русские газетчики преимущественно были наезжими, плохо знакомыми с почвой. Главное же – они ориентировались исключительно на национальную принадлежность читателя. Но 200-тысячная русская Латгалия не давала нужного количества подписчиков из-за слабой грамотности. А 20-тысячное русское население Риги устраивала и «Сегодня», так как газета ощутимо помогала существованию в этом городе.

<…>

Связи редакции с богатыми представителями местной еврейской общины – промышленниками, банкирами, коммерсантами – позволили газете стать одним из наиболее успешных, материально обеспеченных периодических изданий Русского зарубежья.

<…>

Благодаря работоспособности редакторского коллектива (М. Мильруд, <П. Пильский>, Б. Харитон, Б. Оречкин <и Г.А. Ландау>) газета преодолела и последствия экономического кризиса 1930 – 1932 гг., справилась и с недоверием правительства, доказала свою лояльность, <…> и процветала бы и дальше, если бы не установление советской власти, молниеносно ликвидировавшей газету [АБЫЗОВ].

С редакцией «Сегодня» Марк Алданов состоял в активной переписке [АБЫЗОВ и др.], из которой явствует, что отношения его с коллективом газеты были очень теплые, особенно со своим земляком и, возможно, университетским товарищем Михаилом Мильрудом, который так же входил в дружеский круг Ивана Бунина[271].

Особый слой эмигрантской периодики составили общественно-политические и литературные журналы. Журналы были дешевле, их легче было издавать и распространять по подписке. Большинство журналов легко возникали и так же легко исчезали. Самым популярным и долговечным явился «толстый» журнал эмиграции – «Современные записки» [СОВР-ЗАП].

Сам выбор названия нового журнала демонстрировал обращение к опыту журналистики прошлого века. Наиболее знаменитые журналы XIX в. назывались «Современник» и «Отечественные записки». Из этих двух названий и было составлено имя <нового> журнала. Этот журнал оставались самым влиятельным и читаемым весь период своего существования: с 1920 по 1940 г. Он стал известен во всем мире, его комплекты содержатся во многих библиотеках, сохранились архивы редакции[272].

<…>

Редакционный комитет состоял из правых эсеров: Н.Д. Авксентьев, И.И. Бунаков-Фондаминский, М.В. Вишняк, В.В. Руднев и др. Ответственным секретарем журнала был М.В. Вишняк. Несмотря на эсеровскую принадлежность редакции, в журнал привлекались авторы самой разной политической ориентации. В программном заявлении редакции задачи в области культуры превалировали над политическими – это и определило успех журнала [БЕРЕЗОВАЯ].

Первый номер журнала вышел в ноябре 1920 г. тиражом 2 тыс. экземпляров. Позднее тираж несколько уменьшился в связи с прекращением финансовой помощи от чехословацкого правительства. Алданов был одним из наиболее востребованных авторов журнала.

«Современные записки» вернули в русскую культуру феномен «толстого» журнала – ту самую традицию литературно-общественного журнала, которая сыграла значительную роль во всей русской культуре нового и новейшего времени. Эмигрантский журнал даже внешне был похож на дореволюционное издание: 300–400 его страниц полностью занимали произведения художественной литературы, что составляло больше половины объема. Остальные страницы отдавались литературной критике, философским сочинениям, политическим эссе, обзорам книжных новинок, хронике культурной и политической жизни. Высокому уровню литературного отдела соответствовали и литературная критика, публицистика. Форма подачи информации, политические обзоры и статьи в «Современных записках» также были безупречны. Среди авторов чаще всего значились социалисты, кадеты и правые эсеры-народники.

Журналу вообще с самого начала очень повезло с авторами. <В нем печатались все знаменитые русские писатели зарубежья>: А.Н. Толстой <…>, А. Белый, Б.К. Зайцев, И.А. Бунин, И.С. Шмелев, М.А. Алданов, А.М. Ремизов, М.А. Осоргин, В.В. Набоков, Г.И. Газданов, <Н. Берберова, Л. Зуров, В. Ходасевич>, В.С. Яновский… Личные связи И.И. Фондаминского позволили привлечь к постоянному сотрудничеству З.Н. Гиппиус и Д.С. Мережковского. <…> Здесь часто звучали имена М.И. Цветаевой, Н.А. Тэффи <…>. В 12-м и 14-м номерах появились имена Е.И. Замятина, И.С. Шмелева.

<…>

Элитный состав авторов позволил журналу сразу задать высокий литературно-художественный уровень, что работало на его репутацию. Отбор поэтических публикаций также шел по высоким критериям. Редакторам приходилось постоянно получать упреки от молодых поэтов в консерватизме и осторожности. Поэтический раздел журнала курировали поэт М.О. Цетлин и философ Ф.А. Степун. Несмотря на свой «консерватизм», они очень точно выбирали наиболее талантливых поэтов среди литераторов молодого поколения.

Широкая культурная установка Ф.А. Степуна была им заявлена с самого начала существования журнала: «…Настоящая Россия мыслима только как единство своего прошлого и своего будущего» (Степун Ф.А. Встречи. Мюнхен:1962. С. 202).

<…>

В конце 20-х гг. при поддержке В.В. Руднева в «Современных записках» усиливается отдел философии, который был монополизирован известнейшими идеалистами, религиозными мыслителями Л.И. Шестовым, С.Л. Франком и Г.В. Флоровским. Поскольку в политическом отношении они были далеки от народнических и демократических ценностей, то их постоянное присутствие на страницах журнала в конце концов усилило разногласия внутри редакции.

<…>

Но и это увлечение религиозной философией, и ее оппонирование со стороны социалистической идеологии тоже не были новым явлением. По существу, это было перенесение на иную почву интеллектуальных дискуссий Серебряного века, начатых еще сборником «Вехи». Те же интеллектуальные противостояния теперь служили внутренней конструкцией, привычными ориентирами для мыслительного пространства Российского зарубежья» [БЕРЕЗОВАЯ].

По мнению Г. Струве именно отсутствие в редакторской политики «Современных записок» узколобой партийной ангажированности, «широта фронта», обеспечила им

успех у читателей и репутацию не только лучшего журнала в зарубежье, но и одного из лучших в истории всей русской журналистики [СТРУВЕ.Г. С. 49].

Начиная с 1921 г. Алданов становится одним из непременных авторов «Современных записок», весь редакторский коллектив которых в большей или меньшей степени может быть причислен к кругу его очень хороших знакомых-единомышленников и даже, как в случае Бунакова-Фондаминского, друзей. Здесь публикуется его первая книга «Елена, маленький остров», и следом за ней романы «Девятое Термидора», «Чертов мост», «Заговор». Сотрудничество Алданова с журналом продолжалось вплоть до его окончательного закрытия, последовавшего за захватом немцами Парижа в 1940 г. Здесь же необходимо отметить, что прямым наследником «Современных записок» явился «Новый журнал», который стал издаваться в Нью-Йорке в 1942 г. Марком Алдановым и Михаилом Цетлиным-Амари[273].

Что касается крайне правых периодических изданий – журналы «Вестник Союза русских дворян», «Воскресенье», «Имперский клич», «Общий путь», отстаивавших монархическую идею в «чистом виде», то издавались они маленькими тиражами и популярностью у широкой читающей публики не пользовались. Наиболее известным и, понятное дело, одиозным из них являлся печатный орган монархистов журнал «Двуглавый орел», выступавший за «истинные» национальные интересы русского народа, против иудейской и масонской идеологии. С 1921 г. журнал издавался в Берлине, а в 1926–1931 гг. в Париже. По понятным причинам Марк Алданов, как, впрочем, никто другой из знаменитых писателей-эмигрантов в нем не публиковался. В Париже активно работал Союз русских писателей и журналистов (первоначально – Союз русских литераторов и журналистов), который был создан уже в 1920 г. просуществовал до момента оккупации Франции в 1940 г. и вознобновил свою работу по окончанию войны. Первым председателем Союза был избран И. Бунин, в 1921 г. этот пост занял П. Милюков. Членами правления в разные годы были М. Алданов, К. Бальмонт, В. Булгаков, Дон-Аминадо, Б. Зайцев, А. Куприн, Тэффи, И. Шмелев и др. Главной задачей Союза являлась организационная и благотворительная деятельность, направленная на поддержку нуждающихся литераторов. Организовывались платные концерты и творческие вечера. С 1923 г. в помещении созданного при Союзе клуба регулярно проводились балы прессы. С 1924 г. ежегодно устраивались Пушкинские праздники, приуроченные ко дню рождения поэта и получившие название «Дней русской культуры».

На фоне столь впечатляющих декораций культурной сцены «русского Парижа» нельзя не напомнить о реалиях бытия: «Средь лицемерных наших дел и всякой пошлости и прозы» вскипали, увы, не только благородные страсти. Повсеместно здесь шла борьба за место под скупым эмигрантским солнцем. Зависть, обиды, сплетни, скандалы, мелкие подлости вперемешку с отчаяньем – все это являлось повседневной рутиной, из которой состояла «изнанка жизни» русского литературного сообщества. Даже столь важное событие, как присуждение Бунину Нобелевской премии в 1933 г. послужило

не столько мировому признанию литературы русской эмиграции, сколько ее окончательному внутреннему размежеванию, почти полному исчезновению духа корпоративности и углублению творческой самоизоляции [МАРЧЕНКО. Т. С. 426].

На столь прискорбное положение дел в эмиграции сетовал в частности А.В. Амфитеатров в переписке с редакцией «Сегодня»:

в Париже чествование было шумно, но менее единодушно, чем хотелось бы в такой высокоторжественный день. Отсутствовали многие, которым отсутствовать было просто неприлично. «Возрождение», по-видимому, просто не потрудилось прислать своего представителя. (ни Б. Зайцев, ни Тэффи, – личные друзья Бунина, – конечно, не «Возрождение» представляли, а самих себя, равно как и Ходасевич). Все это не только грустно, но прямо-таки постыдно [АБЫЗОВ и др. Т.3. С. 51].

В конфликтах и интригах литературного сообщества «русского парижа», играл свою роль и фактор «борьбы стилей», что особенно проявлялось в неприязненном в целом отношении к творчеству Марины Цветаевой – одному из крупнейших русских поэтов-модернистов и, несомненно, самому значительному поэту русской эмиграции «первой волны».

В русском же литературном Париже безраздельно господствовали настроения петербургские. И хотя, на первый взгляд, это разделение может показаться поверхностным, даже пустым, оно, несомненно, имело значение. Цветаева была воплощением московского духа, со всей московской ширью, размахом, пренебрежением к условностям. Но при этом она была и человеком болезненно-впечатлительным, крайне нервным, что и создало очень причудливый духовный тип, отраженный в ее поэзии. Князь Святополк-Мирский, критик умный, хоть и чрезмерно своенравный, в составленной им антологии охарактеризовал ее как «безнадежно распущенную москвичку». И показательно, что определение это принадлежит человеку, бывшему поклонником Цветаевой, восхвалявшему ее талант. А в Париже обосновались бывшие акмеисты, вместе с Гиппиус и Ходасевичем задававшие литературный тон, выдвигавшие ту молодежь, которая шла по их линии. Цветаевой было трудно с ними ужиться и, правда сказать, ни с той, ни с другой стороны не было к этому и большого стремления [ТОЛСТОЙ. И (II)].

Весной 1924 года супруги Алдановы переехали во Францию и временно поселились в квартире Буниных, которые, наняв виллу в Грассе, большую часть года стали проводить на юге. В ноябре 1924 года они нашли себе постоянную квартиру и обосновались в Париже.

Марк Алданов продолжал сотрудничать в «Днях». После того, как редакция «Дней» была переведена в Париж[274], он снова стал соредактором (совместно с Ходасевичем) литературного отдела газеты.

13 июня 1925 г. Алданов сообщил Бунину о появлении на свет его племянника Александра Полонского, сына Любови и Якова Полонских, родившегося 1.04.1925 г. Об этом, несомненно, радостном для него событии, он писал со свойственной ему мрачной иронией следующее[275]:

Сестра моя немного на Вас дуется, что ни Вы, ни Вера Николаевна не написали ей после радостного события (одним несчастным на свете больше).

В августе 1925 г. Алдановы отдыхали в Руане и вернулись в Париж в начале сентября, о чем свидетельствует письмо Татьяны Марковны Ландау-Алдановой Вере Николаевне Муромцевой Буниной от 3 сентября 1924 года:

Дорогая Вера Николаевна,

Теперь я Вам уже не так скоро ответила, тут уж не взыщите, времени не было: как только приехала, началась стирка, уборка – знаете наши обычные занятия. <…> Люба <Полонская> недавно вернулась из Chaville[276]. Неудивительно, что она Вам не ответила. Она и мне за месяц не удосужилась даже открытку послать. Она теперь буквально мученица, хотя я ей очень завидую[277]. Но смотрю на нее прямо с ужасом: ни минуты покоя, ребенок всю ночь кричит, они его по очереди на руках носят, чтоб укачать – не дай Бог никому. Я еще никого не видала. Люба видела Осоргину[278], кот<орая> вчера только вернулась. В Париже пусто, хотя уже холодно, тоскливо, мне так не хотелось возвращаться! Как это Вы ухитрились с Иваном Алексеевичем быть в хорошем настроении? С чего это Вы? Мы этим не грешим, наоборот. Если Вам так весело, пишите, может быть, и на нас повлияете. Сердечный привет Ивану Алексеевичу и Вам.

Т. Ландау [ЖАЛЬ…БаВеч. С. 369].

Парижский период 1924–1936 гг. был очень плодотворен для Алданова. Он трудился напряженно и результативно: как писатель, подвизающийся в области исторической беллетристики и как публицист, привечаемый ведущими эмигрантскими периодическими изданиями. Судя по характеру его переписки с Буниными, имеющей очень искренний, даже интимный характер, он, что называется, постоянно держал руку на пульсе эмигрантской литературной жизни, много читал и работал «на разрыв аорты». Творческая перегрузка, естественно, истощала нервную систему писателя и без того склонного к ипохондрии. В отдельные, по счастью краткие периоды полного упадка сил Алданов в письмах, например, к Вере Николаевне Буниной, кроме жалоб на хроническое безденежье, не раз «угрожал» бросить литературу и полностью посвятить себя химии. По-видимому, эта мысль, преследовавшая его постоянно, в середине 1930-х гг. стала восприниматься им как реальная жизненная альтернатива. Именно в это время им была написана и опубликована по-французски монография «Химическая кинетика. Пролегомены и постулаты» [LANDAU MARС (I)]. По воспоминаниям современников-литераторов книга эта вызвала интерес в научном сообществе. Однако в сборнике эссе Леонида Ливака «Русские эмигранты в интеллектуальной и литературной жизни Франции в межвоенные годы» [LIVAK], снабженном очень подробным библиографическим приложением, где в числе прочих указана научная книга Алданова, отсутствуют указания на посвященные ей рецензии или статьи. В письме А.В. Амфитеатрову, с которым Алданов также вел оживленную дружескую переписку в 1920-х–1930-х гг., он 14 ноября 1936 года сообщает:

Я почти полтора года работал над своим большим химическим трудом, который с месяц тому назад и вышел (первый том, но готов и второй) по-французски. Отзывов в специальной печати еще не было, но получил я несколько весьма лестных писем, в том числе одно от профессора Бессонова, которого Вы, верно, знаете. Не скрою, что отзывов об этой книге я боялся и боюсь, ибо она еретическая [ПАР-ФИЛ- РУС-ЕВ. С. 603].

По-видимому, интерес французского научного сообщества к труду Алданова оказался не столь значительным, чтобы послужить ему основой для перехода профессиональной научной деятельности. Да и по природе своей и сердечной склонности был Алданов, как уже отмечалось, все же не ученый, а литератор.

Если в целом рассматривать переписку Алданов – Бунин того времени, то бросается в глаза, что Бунин о работе над своими вещами пишет очень скупо, тогда как Алданов, пусть вкратце, но регулярно извещает Бунина о том, над чем работает и делится своими литературными планами. Несомненно, что Алданов очень чутко прислушивался к мнениям Бунина, и явно радовался его положительным отзывам.

В письмах Алданова к Буниным можно проследить динамику его литературной работы тех лет. Так, например, 13 ноября 1924 он сообщает:

Я все занят «Чертовым Мостом», больше читаю <научно-документальную литературу – М.У.>, чем пишу.

18 июля 1925:

Кончаю первый том «Чертова Моста», – выйдет в октябре.

Второй том, по требованию издательства, придется, вероятно, назвать иначе, так что трилогия превратится в «тетралогию». Вижу отсюда Вашу улыбку убийцы. Но что поделаешь! В «Ч<ортовом> Мосте» будет около 600 стр., в одном томе не издашь. А если поставить на обложке том 1-ый, никто в руки не возьмет.

В августе того же года Алданов ездил в Швейцарию, чтобы восстановить в памяти как выглядит этот самый «Чертов Мост», которого он «не видел ровно 20 лет», а через месяц – 27 сентября 1925 года, он извещает Бунина, что, наконец, закончил работу над книгой. Темп работы, однако, им не снижался и вот уже через год – осенью 1926 г., он сообщает Бунину:

…через полгода кончу, надеюсь, «Заговор» (черновики давно кончены), – а 16 июня 1927 года радостно пишет ему:

Роман – а с ним всю тетралогию <«Мыслитель» – М.У.> – с Божьей помощью кончил и отослал «Слову»[279]. Теперь я свободный художник.

Но свободы хватило только лишь на глоток и уже 21 июля 1927 года Алданов сообщает Бунину:

Что я пишу роман («Ключ», отрывок из к<оторо>го Вы в «Днях» когда-то прочли и, к моей радости, одобрили) – это события не составляет.

К этому он присовокупляет фразу, которая свидетельствует о его внимании и интересе к писательской работе Бунина:

А вон ходят слухи, что Вы пишете – и даже будто бы кончаете – роман, – это и событие, и огромная радость.

Через полгода он опять упоминает о «Ключе»:

Работаю над «Ключем» и над проклятыми статьями… (7.01.1928),

– а в письме от 21 сентября 1928 года высказывает благодарность Бунину за отзыв о книге, однако осторожно, с опасливой оговоркой: мол, это, надеюсь, не простая любезность:

Спасибо за доброе слово о «Ключе» (хоть, кайтесь, Вы не читали: я знаю, что Вы терпеть не можете читать романы по частям).

Если в Берлинский период Алданов много писал о литературной среде, но редко говорил о своих взглядах на прочитанные книги, то в письмах из Парижа, всё чаще упоминает о прочитанных книгах, говорит о том, что думает о творчестве отдельных писателей. При этом он никогда не поясняет, почему ему нравится или не нравится какое-либо литературное произведение, хотя литературные оценки его – а, значит, и взгляды, очень определенны и устойчивы. Так, например, он не раз признается в своей нелюбви к Алексею Ремизову – единственному писателю-модернисту из «старой гвардии». Например, 23 июня 1925 года он пишет Ивану Алексеевичу:

Прочел сегодня в «Нувель Литерэр» интервью… Оказывается, величайший русский – Ремизов, он – гениален. Каюсь, я этого гениального писателя не могу читать.

Высказывается Алданов и о западных писателях-современниках. Так 4 мая 1925 года он пишет Бунину:

Относительно французских авторов не во всем с Вами согласен (Вы, впрочем, имен не называете). Большинство пишет очень плохо, но далеко не все. И любопытно следующее: у нас теперь пишут много хуже, чем прежде, а у них – наоборот. Ведь Золя в свое время – очень недавно – считался гением, а его теперь стыдно читать. Впрочем, я особенно горячо с Вами не спорю. Большая часть (неоспоримо большая) того, что теперь печатается в мире (я читаю и новых англичан и немцев) и пользуется успехом иногда головокружительным, так мало соответствует моему пониманию искусства, что я перестал себе верить, может быть, мое понимание ничего не стоит. Пиранделло[280] – по-моему, совершенно бездарен, а его произвели в гении».

Примечательно, что Алданов, не принимая в целом литературный модернизм ХХ в., высоко ценил творчество Марселя Пруста, считающегося одним из его столпов. В одном из писем к Вере Николаевне Буниной он даже заявляет, что:

это писатель гениальный, и мне очень приятно, что я, кажется, первый сказал это в русской печати.

К советской же литературе Алданов, по причине ее партийной ангажированности, в целом относится резко отрицательно:

Это самая настоящая «услужающая литература» – выражаясь стилем обозрений печати,

– пишет он Вере Николаевне 22 июня 1925 года. При этом Алданов не слишком-то уютно чувствует себя и в эмигрантской среде, где молодые таланты вели борьбу со «стариками» и маститыми коллегами в редакциях газет и журналов за свое место на литературной сцене. Так, в письме все к той же Вере Николаевне от 17 ноября 1928 он говорит:

Я недавно на 3 примерах убедился, какой злобой мы все окружены в среде молодых (и даже не очень молодых) писателей, различных новых и не-новых толков. Делается это под видом «не-признания» или требования «нового слова», а на самом деле здесь прежде всего озлобление против людей, которых рады печатать, которым готовы платить журналы, газеты, издательства. Там серьезно убеждены, что мы купаемся в шампанском. Очень это тяжело. Воображаю, как нас всех будет поносить «чуткая молодежь», когда доберется до всяких мест и редакций! Я, правда, надеюсь к тому времени уже откланяться.

Из эмигрантских писателей «нового поколения» Алданов чрезвычайно высоко ценил лишь Владимира Сирина-Набокова, считая, что «редкий у него талант», что «далеко он пойдет, если не сорвется на вынужденном многописании» – см. письмо от 21 сентября 1930 года.

Иногда Алданов сообщает Буниным слухи о литераторах в России. Например, письме от 16 сентября 1925 года он между прочим пишет:

Хотите знать новость (совершенно достоверную), которая на меня произвела отвратительное впечатление: Есенин женился на внучке Л. Н. Толстого[281].

А в письме от 2 декабря 1928 года сообщает:

приехавший из Петербурга, рассказывал мне позавчера, что в Петербурге постоянно вместе кутят: шеф Чрезв<ычайной> Комиссии <С.А.> Мессинг, <П.Е.> Щеголев и Ал. Толстой.

Недурно, правда? Толстой будто бы загребает деньги.

Очень часто в письмах Алданова этих лет встречаются упоминания о появляющихся в печати произведениях Бунина. Отзывы о них Алданова всегда восторженны, но кратки, без разбора и анализа текста.

30 марта 1925 года:

Очаровала меня первая часть «Митиной любви»; второй – я так и не видел. Счастливый же Вы человек, если в 54 года можете так описывать любовь. Но независимо от этого, это одна из лучших Ваших вещей (а «Петлистые уши» – на зло Вам! – все-таки еще лучше). Некоторые страницы совершенно изумительны. Пишите, дорогой Иван Алексеевич, грех Вам не писать, когда Вам Бог (пишу фигурально, так как я – «мерзавец-атеист») послал такой талант!

В письме от 18 июля 1925 года он добавляет к сказанному:

Вторую часть «Митиной любви» прочел тоже с наслаждением. Вещь эта всем очень (не очень, а чрезвычайно) нравится, – но я – не без удовольствия слышал от Ваших горячих почитателей, что в «Митиной любви» сильно влияние Л. Толстого. Не всё же меня этим влиянием попрекать!

5 сентября 1925 Алданов сообщает Бунину, что видел французское издание «Митиной любви»:

Жду от него для Вас блестящих результатов, даже и в материальном отношении <…> Одно только: решительно неудачна эта фраза (во всех, кажется, издательских объявлениях и заметках в печати) о том, что Горький назвал Бунина лучшим русским стилистом. Во-первых, Вам по Вашему рангу и взглядам не пристало выходить с какой бы то ни было аттестацией Горького; во-вторых, покупатель подумает, что красота стиля в переводе ускользает и, если это у Бунина главное, то пусть читают его русские.

Осенью 1927 года Иван Алексеевич ушел из газеты «Возрождения», в знак солидарности с ее главного редактора Петра Струве, поссорившимся с владельцем издательства Абрамом Гукасовым. Этот шаг был для него в материальном отношении очень болезненным. Узнав о ситуации Бунина, Алданов тут же пригласил его сотрудничать в «Последних Новостях». 3 сентября 1927 года он пишет Бунину:

Ваш уход из «Возрождения» – конечно, ухудшил чувствительно Ваше материальное положение? <…> «Последние Новости» были бы чрезвычайно рады печатать Вашу беллетристику и Ваши стихи (вероятно, и Ваши воспоминания – как о Толстом, – одним словом, всё, кроме статей политических, типа «Окаянных дней») <…>. Публицистику же Вашу Вы могли бы печатать в «России» <…>. Сообщаю Вам также, что с 1 октября будут выходить «Дни». Если почему-либо Вы Керенского любите больше, чем Милюкова, то готов быть маклером и в «Днях!».

В ответ на это Бунин, вероятно, сообщил, что согласен печататься и в воскресном приложении, к «Дням», литературным редактором которого был Алданов. Это привело последнего в восторг:

25 сентября 1927 года: <…> так Вы «Лит<ературную> Неделю» предпочитаете «Посл<едним> Новостям»? Вы – ангел! <…>.

В декабре 1927 года произошло событие, которое вызвало приступ ненависти к Алданову со стороны Ивана Шмелева – писателя к тому времени весьма известного не только в русском Зарубежье, но и за рубежом. Газета «Последние новости» напечатала заметку некоего «рецензента», нелицеприятно оценивающего последний роман Шмелева, публиковавшийся в «Современных записках» одновременно с романом Алданова «Заговор». Рецензент также отметил повышенный интерес читателей журнала к прозе Алданова. Статья называлась «Современные Записки». Приводим часть ее, касающуюся И.С. Шмелева:

«История Любовная» И. С. Шмелева продолжается. Она длится уже четвертую книжку, причем печатается очень большими кусками. В этой книжке, например, Шмелевым занято целых 64 страницы. Похоже на то, что редакция «Современных Записок» думает заменить отсутствующего, за окончанием «Заговора», Адланова, тройными порциями Шмелева. Вряд ли найдется у «Современных Записок» хоть один читатель, который был бы такой заменой польщен. Шмелев, конечно, писатель «с заслугами». Нельзя не признать, что в его прежних, «довоенных» еще, произведениях, нашумевшем «Человеке из Ресторана», хотя бы, было «что-то», какая-то «свежесть» или подобие ее. В «Истории Любовной» нет ничего, кроме беспокойного, «вертлявого» языка, стремящегося стенографически записывать «жизнь», и, как всякая механическая запись – мертвого во всей своей «живости». Содержание – любовные переживания гимназиста – ничтожно. Впрочем, «отложим суждения до окончания романа», как говорят рецензенты», – здесь и ниже [ПЕРЕПИСКА-2-х-ИВАНОВ (I). С. 512; 81].

Иван Шмелев, из-за постигшего его горя – гибели от рук большевиков единственного сына, в эмиграции превратился в желчного, обиженного на весь мир мизантропа, – см. его переписку с «Иваном-вторым» – философом И.А. Ильиным [ПЕРЕПИСКА-2-х- ИВАНОВ]. Алданова он не любил: и как «иудея», и как друга его конкурента «Ивана-третьего», т.е. Бунина, с коим к середине 1920-х гг. он порвал бывшие когда-то вполне дружескими личные отношения. Разделяя эти его чувства, И.А. Ильин в порядке утешения пишет 22.ХII.1927 г. «Милому и дорогому Ивану Сергеевичу» письмо, в котором сыпет на голову Алданова каменья отборной брани:

Допустим, что рецензент Посл<едних> Новостей прав и что вся богогнусная читателыцина Совр<еменных> Зап<исок> предпочитает Алданова – Шмелеву.. Так – оскорбительно было бы обратное… «Стенограммная запись ничтожных содержаний» – а знает ли этот словесный блядун, что такое не ничтожное содержание? Паскуднее стенограммы, чем у Алданова – трудно найти: все что он пишет – рукоблудие гомункула на псевдоисторическую тему с душком из гетто. Нет-нет! Все это не критика, а наглое вранье…

По прошествию трех с лишним лет «Иван-первый» в письме «Ивану-второму» от 6.II.1931 г. дает свое критическое видение Алданова-писателя:

Алданов – культурно-умел, без «зерна», без любви и страсти – бесплоден. Но – хорошей выучки. <…>Алданов для историко-времяпровождения культурных обывателей… <…> Алданов – умный ученик из приготовит<ельной> школы Льва Т<олсто>го, с репетитором – Анат<олем> Франсом, без гроша за душой, и умно выбивающий карьеру. Это – мефистофельчик-литератор. Ох, между нами – а то отзывы писателей случайно просачиваются, и портят воздух уже дост<аточно> насыщенным угаром.

Алданов, судя по всему, относился к старшему собрату по перу вполне доброжелательно и о неприязни Шмелева к своей особе не догадывался. Как-то раз, прочитав «Богомолье»[282] Шмелева – вещь, которая ему очень понравилась, он даже посчитал за должное сделать комплимент автору. Об этом с брюзгливой интонацией русского гения, кровно обиженного евреями-меценатами: «я не свой для ”неарийцев”, а они гл<авным> обр<азом> дают» (т.е. жертвуют деньги на поддержку писателей), – Шмелев извещает 18.07.1935 г. И.А. Ильина, присовокупляя затем к этой своей тираде алдановский комплиментарный отзыв на его книгу из письма к Алданова нему от 30.VI.1935 г.:

«Как ни странно, я только теперь прочитал “Богомолье”. Какая превосходная в чисто-художественном отношении книга! Ваше мастерство поразительно, – пишу Вам только для того, чтобы Вам это сказать и сердечно поблагодарить за доставленное мне наслаждение». Ну, форма-то не совсем удачна, – ”за доставленное мне наслаждение”… как будто я старался доставить ему наслаждение. Замечу, что книги я ему не посылал. Ну, и на том спасибо [ПЕРЕПИСКА-2-х- ИВАНОВ (II). С. 83 и 80].

Не любя Алданова и ненавидя Бунина, который, отметим, в эмиграции его тоже на дух не переносил, Иван Шмелев, тем не менее, охотно соглашался печататься вместе с этими популярными писателями в коллективных сборниках и периодике. По этой, возможно, причине Алданов, отнюдь не тяготея к тесному общению со Шмелевым, полагал, что между ними в идейном плане не имеется существенного разномыслия. Этим, по всей вероятности, объясняется его неудачная попытка привлечь Шмелева к коллективной протестной акции эмигрантской общественностипротив нападения СССР на маленькую Финляндию. Вот как 24.VI.1947 г. пишет об этом И.А. Ильину Иван Шмелев:

В нач<але> февр<аля> 40 г. Алд<анов>, никогда ко мне не заход<ивший> – <разрядка моя, М.У.>, неожиданно пришел, в одиннад<цать> ч<асов> вечера! – и… «И<ван> С<ергеевич>, вот, протест наш… вы, конечно, не откажетесь подписать…» Я прочел «протест». Это был протест писателей, и, вообще, выдающ<ихся> «имен» – протест против «нападения России Советской на «героическую Финляндию». Долго сказывать. Я ответил: «нет, не подпишу». Алд<анов> побледнел, выслушав меня, и ушел, будто его водой окатили. Ни слова не промолвил. Мои мотивы: «я не могу подпис<ать>… не могу… когда Россию все время полив<ают> грязью…» – Вы помните, к<а>к писали о Р<оссии>, в те дни, когда Р<оссия> будто бы предала «дело свободы и правды»!., когда холодело сердце при чтении этой всеобщей хулы… с Советами мешали и Р<оссию>. За это время – в раже печатали фото с кривых финск<их> ножей, которыми – и к<а>к захлебываясь писали! – вспарывали животы русских солдат, калужан, яросл<авцев>, орловц<ев>, московс<ких>, рязанск<их> парней! моих кровных!… в такие дни я не мог участвовать в общей вакханалии. – Все мешали с грязью, кровью и злобой… – это был – для мира! – выпад злобный против Родины… я не мог – так…

В начале февр<аля> «протест» был напечатан в Посл<едних> Нов<остях> – все, каж<ется>, писатели, дали имена… намечался бывший в Ам<ерике> Рахманинов, Ростовцев… многие, – часть дала имена свои. А я… я слушал голос сердца. – здесь и ниже [ПЕРЕПИСКА-2-х-ИВАНОВ (III). С. 141].

Любопытно, что эпизод этот приведен Шмелевым много лет спустя в контексте его жалостливого рассказа о том, как после освобождения Парижа от немцев, он был некиеми «хулителями» из мести, якобы, обвинен в поддержке войны немцев против СССР и в частности в «освобождении» ими Крыма от большевиков.

За все, за все мое делание в эту четверть века. <…> Хулители ждали-жаждали меня испепелить. <…> Что же, за что же эти хулители, б<ольшей> ч<астыо> не русские, не правосл<авные>, а… Вы поймете. Среди этих подлецов сам<ым> злющим был – и есть! – зять Алданова Полонский, женатый на сестре Алд<ано>ва. Почему он?.. А вот, к<а>к я доме-каю. Он ныне, кон<ечно>, с «победителями» и – «патриот»[283]. Участвовал ли в сем Алд<анов> – не могу точно сказать.

Забегая вперед, отметим, что Алданов в антишмелевской компании 1945–1947 гг. не участвовал. Однако Иван Шмелев, несмотря на все свои оправдания и «доказательства» своей неприастности к сотрудничеству с нацистами, в его глазах, также как в глазах Бунина и других эмигрантов либерально демократической ориентации навсегда остался нерукопожатной персоной. Что же касается несомненного дарования Шмелева-беллетриста, то и до войны, при всем к нему уважении, оно никогда не ставилось Алдановым в один ряд с мастерством Ивана Бунина. Из всех писателей эмиграции Бунин для него был № 1. Когда в «Современных Записках» стала печататься «Жизнь Арсеньева», Алданов 7 января 1928 года писал Бунину:

Недавно ко мне явилась за интервью – кто бы Вы думали? Жена А. М. Черного![284] Для трех дальневосточных газет! Вопрос: какое литер<атурное> произведение последних лет Вы считаете самым замечательным? Я без колебания ответил: «Жизнь Арсеньева»!

В письме от 21 сентября, он, опять возвращаясь к «Жизни Арсеньева», пишет, что перечитал 2 раза первую часть, напечатанную в «Современных записках» и:

Судя по началу, это самая прекрасная из всех Ваших книг. Этим всё сказано, а я говорю совершенно искренно.

В дневнике Веры Николаевны Буниной имеется интересная запись от 10 / 23 декабря 1928 года:

Вчера было письмо от Фондаминского. Очень интересное начинание – издавать биографии-романы. <…> Пока согласились: Алданов – Александр I, Цетлин – Декабристы, Ходасевич – Пушкин, Зайцев – Тургенев. Ему предлагали Толстого, Чехова, Мопассана, но он согласился на Лермонтова [УСТ-БУН. Т. 2. С.189].

Сегодня можно только выразить сожаление, что столь интересный проект не был воплощен в жизнь.

Совершенно очевидно, что уже к середине 1920-х гг. отношения между этими двумя писателями перешли в фазу тесной сердечной дружбы. Скрытный, замкнутый на себя мизантроп Алданов в буквальном смысле «влюбился» в Бунина. Что особенно удивительно – он, человек исключительно сдержанный, в письмах к Бунину – и только к нему (sic!) – позволяет себе выказывать свои чувства в патетически-восторженных выражениях. Вот, например, выдержка из письма от 17 ноября 1928:

Чем больше живу, тем больше Вас люблю. О «почитании» и говорить нечего: Вы, без опора и конкурса, самый большой наш писатель <…>. Рад, что Ваша работа шла так усиленно. В редакции «Совр<еменных> Зап<исок» мне говорили, что новая, еще не появившаяся часть «Арсеньева» еще лучше предыдущих. Помимо тех огромных достоинств, которые можно определить словами, в «Жизни Арсеньева» есть еще какое-то непонятное очарование, – по-французски другой оттенок слова charme <шарм>. Об этом в письме не скажешь.

В Новогоднем письме от 2 января 1930 года Алданов, поздравляя Ивана Алексеевича, между прочим, пишет:

Славы Вам больше никакой не может быть нужно – по крайней мере в русской литературе и жизни. Вы наш первый писатель и, конечно, у нас такого писателя, как Вы, не было со времени кончины Толстого, который «вне конкурса».

В его устах эти слова были наивысшей похвалой для писателя. Со своей стороны, Бунин, несомненно, понимал, что такая оценка идет от чистого сердца, и это льстило его самолюбию. Вера Николаевна тоже находилась под обоянием алдановской личности о чем свидетельствуют такие вот, например, заметки в ее дневнике:

3 февраля 1929 года: М. Ал<ександрович> <…> как всегда, мил, любезен и пессимистичен [УСТ- БУН. Т. 2. С.197].

<…>

21 июня 1929 года: Письмо от М. Ал<ександровича>. Он в «еще более мрачном настроении, чем обычно». <…> Мы долго говорили о нем, хвалили за ум, за работоспособность, несмотря на его «поднятый воротник». Я говорила, что его подлинная мука – это боязнь заболеть психически [УСТ- БУН. Т. 2. С.205].

С 1924 по 1934 год Алданов выпустил целую серию различного рода беллетристики на исторические темы. Здесь и последние два романа из тетралогии «Мыслитель» – «Чертов мост», «Заговор», и исторический детектив «Ключ», и историософские повести «Десятую симфонию», «Пуншевая водка» и др.

Эти произведения не равны по длине, структуре и исторической перспективе. Например, «Святая своего рода элегию в прозе на любимую алдановскую тему о суете сует, показанную через воссоздание последних дней Наполеона[285]. В повести вскользь упоминается молодой русский офицер, который становится центральным выдуманным персонажем трех последующих романов. В этих произведениях вымышленные люди оттеняют блестяще обрисованные исторические лица и отражают тему иронии судьбы в необщественном плане. Все эти книги составляют тетралогию, посвященную французской революции и наполеоновским войнам, под общим заглавием «Мыслитель». Мыслитель этот, центральный символ цикла, – diable-penseur[286], облокотившаяся на вершине собора Парижской Богоматери статуя мелкого беса, который смотрит, высунув язык, на все, что творится внизу.

Еще в 1923 году, не окончив тетралогии <«Мыслитель»>, Алданов начал работу над серией романов, в которых тематическим центром служит октябрьская революция. В них авторское внимание уделяется почти целиком выдуманным персонажам: исторические лица мелькают лишь эпизодически и ненадолго, по тем или иным символическим соображениям. То же можно заметить и в других романах с современной обстановкой <…>. Но даже там, где главное действие происходит в двадцатом веке, вставные исторические произведения дают взгляд в прошлое. Химик в «Пещере» <1932 г.> пишет новеллу о тридцатилетней войне, и галлюцинация героя «Бреда» <1955 г.> включает новеллу о графе Сен-Жермене. Писатель в «Начале конца» <1932 г.> размышляет «отрывками» о Гете и декламирует о «Реквиеме» Моцарта.

<…> Три <последующих> беллетристических произведения своеобразно возобновляют традицию вольтеровской философской повести. «Десятую симфонию» <1931 г.> Алданов в предисловии приближает именно к этому жанру, с оговоркой, что к ней лучше всего подходит определение «символическая повесть». По подзаголовку «Пуншевая водка» <1938 г.> является «сказкой о всех пяти счастьях», а «Могила воина» «сказкой о мудрости» <1939 г.>.

По словам автора в предисловии, можно считать «Десятую симфонию» повествованием о «волнующей связи времен». Все три книги иллюстрируют некое философское обобщение на фоне событий и людей прошлого. Действие «Десятой симфонии» начинается во время Венского Конгресса и доходит до Третьей Империи, с приложением очерка о провокаторе Азефе, где биография современного злодея дана как иронический ответ на наивное мимолетное замечание персонажа из повести. В этих миниатюрных вещах вновь уделяется много внимания историческим лицам. В «Пуншевой водке» выступают Ломоносов и Алексей Орлов, в «Могиле воина» действуют Байрон и Александр I, а главными персонажами «Десятой симфонии» являются граф Андрей Кириллович Разумовский, Бетховен и французский миниатюрист Изабе. К этим вещам примыкают по замыслу «Святая Елена, маленький остров», повесть об иронии судьбы, и «Повесть о смерти», где автор сопоставляет различные взгляды на смысл жизни, носителями которых являются вымышленные персонажи и такие исторические лица, как Бальзак и французский ученый <…> Араго.

Определяя особенности исторического романа, Алданов утверждает, что исторический романист должен усвоить художественные приемы Толстого, которые он отождествлял с тем, что французы называют методом Стендаля. В другом месте он цитирует самого Стендаля: «Ремесло романиста – познавать причины человеческих поступков», и дальше уточняет: «… в переводе на язык строгой литературной теории получается старое, верное и точное определение – действие, характеры и стиль». В. Вейдле применяет к романам Алданова слова Пушкина:

«… под словом роман разумеем историческую эпоху, развитую в выдуманном повествовании», хотя он там же приводит фразу из предисловия к «Бегству», где Алданов утверждает, что «… на фоне перешедших в историю событий только проявляются характеры людей». В более общих терминах он определяет взаимоотношения персонажей и эпизодов в историческом романе так: «Искусство исторического романа сводится (в первом сближении) к “освещению внутренностей” действующих лиц и к надлежащему пространственному их размещению, – к такому размещению, при котором они объясняли бы эпоху и эпоха объясняла бы их».

Действие алдановских вещей сложное и захватывающее. В романе он видит «самую свободную форму искусства, частично включающую в себе и поэзию, и драму (диалог), и публицистику, и философию». Занимательность его книг покоится не только на умелом построении, но и на элементе уголовщины, присущем им всем. Заговоры, убийства общественных деятелей, революции и контрреволюции играют роль во всех его произведениях, где впервые в русской литературе политика рассматривается систематически и беспристрастно с точки зрения философии. Развертывание сюжета соединяет напряжение приключенческого романа с эрудицией научного исследования. Точность алдановских сведений всегда безупречная, и автор приводит в каждой новой вещи факты и лица, мало известные большинству читателей, независимо от их исторических познаний и интересов. Характеры составляют самый сильный и в то же время самый слабый элемент алдановского творчества. В них постоянно сталкивается философия и психология, и схватка начала умственного с началом иррациональным оканчивается вничью. В этой борьбе будто бы не принимает никакого участия автор, который констатирует, но никогда не проповедует. Общепринято мнение, что Алданов ни во что не верит. Точнее, он во всем сомневается – принцип декартовского сомнения, уже намеченный в «Толстом и Роллане», становится целой «философией случая» в «Ульмской ночи». Алданов подвергает своих персонажей таким испытаниям, что они не могут не задавать себе серьезных вопросов о смысле жизни. Ирония судьбы сводит все их надежды на нет, и рано или поздно все они принуждены кое-как примириться с неизбежным. Самые умные из них, многочисленные резонеры всех романов, приходят к величественным нигилистическим выводам излюбленной Алдановым книги Экклезиаста, но признавая суету сует, они почти никогда не уходят добровольно из проклинаемой ими жизни. В области отвлеченного мышления Алданов максималист, но как психолог он гораздо консервативнее. Его персонажи лишены духовного искательства героев Достоевского и Толстого: преемственность культуры волнует их больше, чем бессмертие души. Они ищут моральной опоры в фактах, которые они могут доказать и проверить умом, в полном сознании власти слепого случая над всеми. Силу жить они должны найти в самих себе. В этом безрадостном антропоцентризме Сабанеев видит то отсутствие центральной вдохновляющей идеи, то отказ от «возвышающего обмана». Предельный скептицизм алдановских персонажей продолжает традицию «беспощадной правдивости», которую автор считает особенностью русской классической литературы.

Но психологические типы Алданова далеко не исчерпываются его красноречивыми скептиками. Так же, как сочетаются «большая» и «малая» история в его публицистике, взаимодействуют в романах персонажи философствующие и действующие, комментирующие жизнь и участвующие в ней. Каждый судит по своему личному опыту, и заключения динамичных лиц нередко отличаются от итогов мыслителей. Со свойственным ему беспристрастием автор наделяет одних и других их собственной правдой [ЛИ НИК.].

Помимо романов с середины 1920-х по начало 1930-х гг. из под пера Марка Алданова в свет вышли с десяток очерков в жанре «литературный портрет», множество статей-рецензий и эссе… Андрей Седых считал, что:

Алданов был прежде всего мастером исторического портрета, – русская литература не знала до него подобного историка-эссеиста.

В галерее литературных портретов Алданова большое место занимают очерки о большевистских вождях русской революции. Ленин, Сталин, Луначарский, Троцкий…

…в его высказываниях <…> нередко звучит признание масштабности личности Ленина и даже Сталина. А.В. Амфитеатров отмечал в Алданове склонность влюбляться в диктаторские «сверхчеловеческие фигуры», «доброжелательство» к «большому человеку как таковому независимо от пятен на его моральной репутации» и «умение уважать демоническую мощь “гения” – хотя бы и под густым слоем житейской и политической грязи». [ЛАГАШИНА (III) С. 218].

Для создания образа исторической личности Алданов, как правило, воспроизводит нетривиальные ситуации, обнаруживает те знаковые отрезки жизненного пути героя, которые способствуют наиболее полному выявлению его характерных качеств. <…>

В очерке «Сталин» (1927) он размышляет о том, что «в настоящее время в России к правителям предъявляются весьма пониженные требования в отношении “юридических сведений о прошлом”. Это, разумеется, не всегда так будет. Но я боюсь, что это будет еще довольно долго».

<…>

<Алданов>-очеркист подробно на основе исторических документов воссоздает события 13 июня 1907 г. в Тифлисе, когда под предводительством Иосифа Джугашвили, вождя так называемых боевиков Закавказья, было осуществлено нападение на фаэтон с охраной, в котором кассир тифлисского отделения государственного банка перевозил большую сумму денег.

<…>

«В центре города с крыши дома князя Сумбатова в поезд был брошен снаряд страшной силы, от разрыва которого разлетелись вдребезги стекла окон на версту в округе. Почти одновременно в конвой с тротуаров полетело еще несколько бомб, и какие-то прохожие открыли по нему пальбу из револьверов. На людной площади началось смятение, перешедшее в отчаянную панику».

Автор упоминает, что в результате «экса», осуществленного под руководством Джугашвили, партийная касса большевиков пополнилась 250 тыс. рублей, при этом было убито и ранено около 50 человек. Для Алданова этот эпизод крайне важен в контексте разговора о нравственности в политике, о средствах, используемых героем для достижения поставленной цели. «Для Сталина не только чужая жизнь копейка, но и его собственная, – этим он резко отличается от многих других большевиков», – отмечает публицист одно из ключевых качеств героя очерка[287], «диктаторское ремесло он понимает недурно. Роль Сталина в большевистской революции в последнем счете, наверное, окажется не слишком выигрышной. Как поведет он себя ”на финише”, очень трудно сказать. Что именно не хватает Сталину? Культуры? Не думаю: зачем этим людям культура? Их штамповальный мыслительный аппарат работает сам собою – у всех приблизительно одинаково. “Теоретиков” Сталин всегда найдет сколько угодно, чего бы он ни захотел. Знает ли он только сам, чего именно он хочет?» [ГЛАДЫШЕВА. С. 116 и 118].

Досталось у Алданова на орехи самому известному из интеллектуалов-коммунистов, философу, полиглоту и плодовитому литератору Анатолию Луначарскому – этому, по его мнению, «утонченному большевистскому эстету», публицисту-лизоблюду и бездарному драматургу:

Выпустил он <…> книгу под названием «Революционные силуэты». Книга эта вся состоит из комплиментов, отличающихся необыкновенной меткостью и психологическим углублением. Приведу, например, почти наудачу две строки из характеристики Троцкого: «О Троцком принято говорить, что он честолюбив. Это, конечно, совершенный вздор». В этюде о Зиновьеве автор «Революционных силуэтов» не менее проницательно отметил черты стыдливой âme slave[288], черты, родственные облику Пьера Безухова:

«Сам по себе Зиновьев, – пишет г. Луначарский, – человек чрезвычайно гуманный и исключительно добрый, высоко интеллигентный, но он словно немножко стыдится таких свойств».

Самые же горячие комплименты автор естественно приберег для «чарующей, ни с чем другим несравнимой, подлинно социалистически высокой личности Владимира Ильича», его «аль-фреско колоссальной фигуре, в моральном аспекте решительно не имеющей себе равных». Все в Ленине нравилось г. Луначарскому: «Его гнев тоже необыкновенно мил. Несмотря на то, что от грозы его, действительно, в последнее время могли гибнуть десятки людей, а может быть, и сотни, он всегда господствует над своим негодованием, и оно имеет почти шутливую форму. Этот гром, «как бы резвяся и играя, грохочет в небе голубом». Полагаю, что на этом изображении Ленина, который так необыкновенно мило, в почти шутливой форме, резвяся и играя, умел губить десятки и сотни людей, можно оставить политическую характеристику г. Луначарского. Да в ней собственно и надобности нет: ведь главная прелесть тепличного растения, как сказано, заключается в его драматическом творчестве.

<…>

Этот человек, живое воплощение бездарности, в России просматривает, разрешает, запрещает произведения Канта, Спинозы, Льва Толстого, отечески отмечает, что можно, чего нельзя. Пьесы г. Луначарского идут в государственных театрах, и, чтобы не лишиться куска хлеба, старики, знаменитые артисты, создававшие некогда “Власть тьмы”, играют девомальчиков со страусами, разучивают и декламируют “грр-авау-пхоф-бх” и “эй-ай- лью-лью”… [«Луначарский» АЛДАНОВ-СОЧ (IV)].

Гайдо Газданов писал, что:

Алданов знал историю так, что в его романах ошибок не было и не могло быть. Это обяснялось его исключительной эрудицией, он был человеком всесторонне образованным, прекрасно знал иностранные языки, был совершенно лишен наивности и был одарен еще одним редким качеством – историю он действительно понимал. Кроме того, не было человека более добросовестного, более требовательного к себе, чем Алданов, более прилежного в изучении источников, проводившего больше времени, чем он, в Национальной библиотеке в Париже [ГАЗДАНОВ]

Тем не менее, нельзя не отметить, что как историк-документалист Алданов чрезмерно субективен в негативной оценке вождей и лидеров большевиков: все они, за исключением Ленина и в отдельных случаях Сталина, характеризуются им уничижительно, как в деловом отношении, так и в образовательно-культурном плане. Здесь личная антипатия явно довлеет над присущим Алданову здравомыслием и неприятием крайностей. Особенно ярко это проявляется в оценке им одной из самых колоритных фигур эпохи Русской революции – Льва Троцкого. Распространив на

Ленина веру в роль личности истории, <Алданов>, вопреки историческим фактам, минимизировал роль Троцкого в Октябрьском перевороте. <…> В отличие от Ленина и Сталина, за Троцким он отказывался признавать какую бы то ни было историческую значимость <…>. <Алданов> причислял Троцкого к историческим деятелям, воюющим перед зеркалом, отмечая, что «на боевых постах обычно имеют успех люди, на зеркало не оглядывающиеся». Таков, по его мнению, был Ленин, таков был и Сталин, в отличие от Троцкого никогда не игравший бенефисных ролей. Образ фигляра Троцкого устойчив в публицистике Алданова. <…> он назван «великим артистом – для невзыскательной публики», «блестящим писателем – по твердому убеждению людей, не имеющих ничего общего с литературой», «Ивановым-Козельским русской революции» и «освистанным актером», который «всю свою жизнь прожил перед зеркалом». <…> в последнем романе Алданова «Самоубийство» он охарактеризован как «прекрасный оратор, хороший, хотя и раздутый искусной саморекламой, организатор, большевик с 1917 года, прежний враг Ильича, честолюбец, фразер, шарлатан, невыносимый человек», ораторствующий с тремоло в голосе «Балалайкин», не принимающий никаких революционных мер. <…> «На всех решительных фронтах он произносил пламенные речи. Каждая его речь была непременно с “восклицаниями”. От Троцкого останется десять тысяч восклицаний – все больше образные. После покушения Каплан он воскликнул: “Мы и прежде знали, что у товарища Ленина в груди металл!”»

<…>

В дальнейшем Алданов в большей мере отдавал должное риторическим способностям Троцкого, характеризуя его как чрезвычайно плохого стилиста, но эффективного оратора. В очерке «Гибель Троцкого»[289] он охарактеризовал его следующим образом: «В ранней молодости Троцкий писал плохо. Стиль его тогда в особенности отличался банальностью (чтобы не сказать сильнее). Затем из него выработался прекрасный журналист, почти со всеми достоинствами журналиста (кроме чистоты и правильности языка). Лучший его публицистический период: 1910–1930 годы. Позднее он стал слабеть, оставаясь еще отличным полемистом». Тем не менее, выступления Троцкого служили Алданову образцом революционной риторики, которая неоднократно становилась предметом его анализа

<…>

Свидетельство немецкого дипломата Ботмера, приведенное Алдановым в очерке, появившемся в янв. 1936 г. [290], было использовано в кампании против Троцкого, развязанной в Советской России. <…> В развенчании легенды Троцкого эмигрантский писатель невольно оказался по одну сторону со Сталиным, хотя после изгнания Троцкого алдановская позиция в отношении него начала смягчаться. <…> Алданов обращался к сочинениям Троцкого как к источнику информации о большевистском перевороте. <…> …итоговый труд Троцкого «История русской революции» попал в поле зрения Алданова, едва появившись. Следы полемики с этим сочинением можно обнаружить и в философском трактате Алданова «Ульмская ночь» (1953). В главе, посвященной октябрьскому перевороту, Алданов характеризует фундаментальный труд Троцкого как книгу, написанную «умно, искусно и талантливо», однако вступает с ним в полемику относительно закономерности большевистского переворота, прямо называя аргументацию своего оппонента «галиматьей».

<…>

В «Ульмской ночи» Алданов в очередной раз упрекнул Троцкого в отсутствии собственных идей, указав на то, что его враги еще в бытность Троцкого у власти доказали, что он не только позаимствовал теорию перманентной революции, но и позволял себе публичные высказывания совершенно нереволюционного толка. В то же время по сравнению с ранними статьями Алданова образ «даровитого дегенерата» претерпел у него некоторые изменения. В философском трактате акцент сделан не на позерстве большевистского революционного деятеля, – за ним признается важность той роли, которую он сыграл в истории русской революции: «Без Троцкого революция была бы, но прошла бы, вероятно, много менее удачно для большевиков. Работа, которую эти два человека развили в 1917 году, всегда будет вызывать удивление историков», – констатирует Алданов, называя существование и сотрудничество Ленина и Троцкого случайностью, которая сделала большевистский переворот возможным.

<…>

Очевидно, что заочная полемика с «недонаполеоном русской революции» лежит в основе многих алдановских сочинений, посвященных этой теме. Эпизодически Троцкий упоминается и в его исторических текстах, прямо эту тему не затрагивающих (напр., в очерках «Ванна Марата» и «Гитлер»). Полемике с большевистскими тезисами в большой степени посвящена не только глава «Ульмской ночи», непосредственно повествующая об октябрьском перевороте, но и, например, глава о русской идее, в которой Алданов отказывает Ленину вправе быть выразителем «русской души», заявляя, что «его идеи шли частью от Маркса, частью от Бланки». Вероятно, здесь автор полемизировал не только с автором «Русской идеи» Н.А. Бердяевым, но и с Троцким, выступившим в 1920 г. в «Правде» со статьей «Ленин как национальный тип» [ЛАГАШИНА (III) С. 218–229].

Говоря о заочной полемике Алданов – Троцкий, отметим, что «организатор Октября», будучи литератором, а значит, человеком чувствительным к критике его писаний, в долгу не оставался. Опираясь на хлесткую марксистскую фразеологию, Лев Троцкий язвительно уничижал личность своего оппонента, и как писателя, и как мыслителя. Он утверждал, что:

Алданов принадлежит к тем будто бы умудренным, которые усвоили себе тон высшего скептицизма (не цинизма, о нет!). Отвергая прогресс, эти люди готовы принять ребяческую теорию Вико о повторении исторического круговорота. Алдановы не мистики в полном смысле слова, т. е. не имеют своей позитивной мифологии, но политический скептицизм создает для них повод рассматривать все политические явления под углом зрения вечности; это способствует особому стилю, с благороднейшей картавостью.

Алдановы почти что всерьез принимают свое величайшее превосходство над революционерами вообще, коммунистами в особенности. Им кажется, что мы не понимаем того, что они понимают; революция представляется им результатом того, что не вся интеллигенция прошла ту школу политического скептицизма и литературного стиля, которые составляют духовный капитал Алдановых. На эмигрантском досуге они пересчитали формальные и фактические противоречия в заявлениях советских деятелей (а мыслимо ли без противоречий?), неправильно построенные фразы в передовицах «Правды» (а таких фраз, надо признаться, не мало), – и в результате слово глупость (наша) в противопоставлении уму (ихнему) так и пестрит на написанных ими страницах. Правда, историю они проморгали, ничего не предвидели, власть утеряли, с нею и капиталы, но это объясняется уже разными причинами и главным образом <…> хамским характером русского народа. Но превыше всего Алдановы считают себя стилистами – уже по тому одному, что превозмогли рыхлую фразу Милюкова и нагло-адвокатскую Гессена. Стиль их, кокетливо-простой, без ударений и характера, как нельзя лучше приспособлен для литературного обихода людей, которым нечего сказать. А теперь дополнительно кое-что подсмотрели в Европе и пишут книжки: иронизируют, вспоминают, притворяются чуть-чуть зевающими, но из вежливости подавляющими зевок, цитируют на разных языках, делают скептические предсказания и тут же опровергают. Сперва это кажется занятным, потом скучным, под конец омерзительным. Шарлатанство бессильной фразы, книжное фланерство, духовное лакейство! [ТРОЦКИЙ Л.].

Несмотря на огромную загруженность, связанную с написанием своих историко-документальных произведений, Алданов не оставлял редакторскую работу в газете «Дни». Лишь в январе 1928 года, в знак протеста против решения газеты напечатать дневник Вырубовой[291], он сложил с себя обязанности редактора ее литературного отдела.

… я нахожу невозможным печатать столь грязную литературу,

– написал он по этому поводу Бунину 12 января 1928 года.

Помимо чисто литературной работы Алданов вел в «русском Париже» также кипучую общественно-политическую деятельность: член парижского Союза русских писателей и журналистов, впоследствии входил в его правление; член редакционного комитета парижской газеты «День русской культуры» (1927 г.); участник «воскресений» у Мережковских, собраний журнала «Числа», франко-русских собеседований (1929 г.)… Как масон Алданов является членом-основателем лож Северная Звезда (1924 г.) и Свободная Россия (1931 г.). О масонской деятельности Алданова см. ниже – Гл. 7.

Чрезмерные нагрузки по работе, естественно, не могли не сказываться на здоровье Алданова. В его письмах к Бунину и Буниной все чаще встречаются жалобы на тяжелое душевное состояние, на безденежье, на то, что литературная работа надоела:

… похвала почти никакого удовольствия не доставляет, а дурные отзывы, хотя бы в пустяках, расстраивают (7.01.1928).

<…>

Работа моя подвигается плохо. Не могу Вам сказать, как мне надоело писать книги. Ах, отчего я беден, – нет, нет справедливости: очень нас всех судьба обидела, – нельзя так жить, не имея запаса на 2 месяца жизни (2.11.1928).

<…>

Подумываю и о химии, и о кафедре в Америке – ей Богу! (17.01.1929).

<…>

Настроение мое изменит или могила, или свобода (т.е. в настоящей обстановке миллион франков состояния)… Это не значит, что я целые дни плачу. Напротив, много выхожу (17.07.1929).

Наконец, 28 августа 1929 года он пишет, что на днях кончит «Ключ», а в конце сентября со вздохом облегчения сообщает:

«Ключ» (т. е. первый том) кончил… Теперь займусь, вероятно, «Жизнью Достоевского», хоть очень утомлен.

Однако уже 4 ноября 1929 года он с досадой сообщает Бунину, что книга о Достоевском «не пошла»:

От «Достоевского» я, потратив много труда, времени и даже денег (на книги), окончательно отказался: не лежит у меня душа к Достоевскому и не могу ничего путного о нем сказать[292].

Для Алданова осмысление места Достоевского, как и его альтер эго Л. Толстого, в русской культуре являлось узловым пунктом духовных исканий на протяжении всего его творческого пути: от критического сочинения «Толстой и Роллан» (1915 г.) до последнего романа «Самоубийство» (1956 г.), увидевшего свет уже после его смерти. В этой связи тема «Алданов и Достоевский» в неменьшей степени, чем «Алданов и Толстой», является одной из остевых в алдановедении[293]. Еще Георгий Адамович, внимательно читавший Алданова, отмечал, что, несмотря на декларативную антипатию к Достоевскому, неприятие его идеологии и стилистики, Алданов наследует его литературные приемы, так сказать, опосредованно.

Замечательно, однако, что при внутреннем безразличии Алданова к Достоевскому он кое в чем ближе к нему, чем к Толстому, которого считает своим учителем. Как у Достоевского, у него отсутствует природа. Как у Достоевского, его герои часто беседуют на отвлеченные темы и даже могут быть поделены на тех, которые больше говорят, и тех, которые больше действуют. Как у Достоевского, у Алданова – особенно в его ранних произведениях – фабула (именно фабула; не содержание) окрашена в тона загадочно-двоящиеся… Правда, родство не идет глубоко. Устремление, тон, склад, самый ритм алдановской прозы – все это от Достоевского бесконечно далеко. Но в приемах есть сходство [АДАМОВИЧ (III)].

Как отмечает алдановед Жервез Тассис, в алдановском литературном наследии <…> по частоте упоминаний Достоевский стоит сразу после Толстого.

<…>

Алданов никогда не сомневался в гениальности Достоевского, даже когда, подобно героям, <своих романов> отказывался поставить его рядом с Толстым.

Вот один характерный пример <из [«Живи как хочешь» АЛДАНОВ- СОЧ (IV)]>:

– Достоевский был гениальный писатель. – Конечно… Он вдобавок создал свой мир, как те новые живописцы, у которых, скажем, пшеница синего цвета, груши – фиолетовые, а люди – гнедые… Нужно ли это? Так ли это трудно? Достоевский показал, что нужно: изумительно смешал ложь с правдой. Конечно, гениальный писатель, что и говорить… Но как же тогда называть Пушкина или Толстого? Верно, надо то же слово, да произносить по-другому. Так при Людовике XIV слово «монсеньор» произносили по-разному, обращаясь к архиепископу и к принцу крови…».

<…>

По мнению Алданова, одной из лучших сцен у Достоевского является сцена двойного убийства в «Преступлении и наказании». Он никогда не скупился на похвалы в своих отзывах на этот гениальный эпизод [ТАССИС. С. 382 и 383][294].

Жестко критическое отношение к Достоевскому и заявляемой им русской экзотике, сформировавшееся уже у «молодого Алданова», красной нитью проходит через всю его творчество. Многочисленные и часто противоречивые высказывания Алданова на сей счет, несомненно, в первую очередь, говорят о нем самом и о его литературных воззрениях. Так для него – см., например, рассказ «Ночь в терминале» – категорически неприемлема идея «духовного очищения страданием». Он упрекает Достоевского за «почвеннический» антиевропеизм и консерватизм в политике, за «напыщенность стиля» и «болезненное копание в психике», а также, что особенно важно и своеобычно! – за искаженное представление обобщенного психологического портрета «русского человека».

Для Алданова, не приемлема сама позиция Достоевского, разделяющего «русскую» идею – как нечто сугубо специфическое, особенное – от европейской. В его понимании никакой «русской идеи» не существует, а все сугубо русское по сути своей является составной частью общеевропейского.

В окончательной форме позиция Алданова по отношению к Достоевскому декларируется в его философском эссе «Ульмская ночь» (Философия случая)»[295]. В нем Алданов в частности стремится доказать, что от эпохи Киевской Руси и до ХХ в. русская культура вполне соответствует общеевропейской. По его мнению, нет ничего чрезмерного ни в сказках, ни в русских пословицах или подписях. Он сравнивает Слово о полку Игореве с Песней о Ролланде – как две наиболее «экстремистские» работы, чтобы вопреки сложившемуся в культурологии мнению показать Россию страной соразмерного и сбалансированного прагматизма, а когда «чрезмерности» не удается отрицать, напоминает, что на Западе периодически имели место те же самые эксцессы:

Могу только сказать, что на Западе были точно такие же восстания, и подавлялись они так же жестоко.

<…>

Русская революция не имеет ничего исключительного, она не дочь русского бунта абсурдного и беспощадного, по определению Пушкина, а ничем не отличается от других революций, пылавших в Европе в течение последних двух столетий. Все революции одинаковы и также вредны [«Ульмская ночь» АЛДАНОВ (VIII)].

По мнению Жервез Тассис в своей критике того, что Горький называл «достоевщиной»:

Алданов стремится в конечном счете показать, что <…> Достоевский – прежде всего исключение, он стоит особняком, эту мысль он наиболее веско аргументирует в статье, адресованной американским читателям и задуманной как вступление к антологии русской прозы. Здесь он подчеркивает, что Достоевский отошел от традиций великой русской прозы в первую очередь потому, что он не является писателем-реалистом. Его всегда привлекало все странное, необычное (Алданов употребляет слово unusual), в то время как русская литература всегда тяготела к простоте…

<…>

Действительно, русская литература за некоторыми исключениями (Достоевский) не слишком любила все unusual, особенно же все условное и театральное.

Отход Достоевского от традиций Алданов видел и в призыве к войне, так как русская литература является, по его словам, «наименее империалистической» и самой миролюбивой из всех литератур. Не вызывает сомнений и то, что они придерживались диаметрально противоположных взглядов на проблему Константинополя, и что Алданов очень не любил «Дневник писателя». Главное же заключалось в том, что Достоевский был абсолютно чужд принципам «красоты-добра» («kaloskagathos»), которым служит, по мнению Алданова, вся русская литература:

«Я утверждаю, что почти все лучшее в русской культуре всегда служило идее «красоты-добра» <…> самые замечательные мыслители России (конечно, не одной России) в своем творчестве руководились именно добром и красотой. В русском же искусстве эти ценности часто и тесно перекрещивались с идеями судьбы и случая. И я нахожу, что это в сто раз лучше всех «бескрайностей» и «безмерностей», которых в русской культуре, к счастью, почти нет и никогда не было, – или же во всяком случае было не больше, чем на Западе.

<…>

Человеку подлинной веры, Достоевскому, принадлежат “Записки из подполья”, книга нигилистическая – и самая нерусская во всей русской литературе, нерусская прежде всего по полному отсутствию “красоты-добра”»[296].

Алданов, как видим, <…> скорее, подозревает автора в тщеславном стремлении выдумать ни на кого не похожего в силу своей «безмерности» героя. Достоевского в то же время нельзя отнести и к тем авторам, чье творчество с наибольшей полнотой отразило русскую культуру, так как выдвигаемые им идеи не являются специфически русскими, полагает Алданов. Он ссылается на три идеи Достоевского, находя им аналоги в более ранней западной литературе: «Да и “все позволено” идея старая, как мир и нисколько не русская и не славянская. Она встречается у многих западных мыслителей, она есть “Fay се que voudras” Рабле. Если позволите и тут маленькое отступление в сторону, решусь сказать (как это ни страшно), что таковы и некоторые другие откровения Достоевского, – говорю о нем здесь, конечно, только как о мыслителе. В “Бесах” Кириллов говорит: “Если нет Бога, то я Бог”, – и об этих его словах у нас чуть не трактаты написаны. Между тем в одном из самых знаменитых своих произведений Декарт <…> допускает на мгновенье гипотезу: что, если Бога нет? Какой вывод в этом случае надо было сделать? Его ответ: в этом случае – я – Бог, “Je suis Dieu”» <…>

Даже столь ценимое Достоевским «покаяние» по справедливому замечанию Алданова в «Ульмской ночи», не есть «идея русская», а, в первую очередь, общехристианская:

«вспомните также дона Бальтазара в “Le Cloitre”[297] Верхарна. Берусь назвать еще десять примеров. Тот, кого почитают за границей истинно русским писателем, незаконно присвоил себе это звание. А если в России когда-либо и был литератор, отразивший “максимализм”, то это скорее Толстой, чем Достоевский».<Также категорично Алданов> всегда отказывал автору «Бесов» в предвидении русской революции:

«В минуты мрачного вдохновенья зародилась эта книга в злобном уме Достоевского.

Этот человек, не имевший ни малейшего представления о политике, был в своей области, в области “достоевщины”, подлинный пророк, провидец безмерной глубины и силы необычайной. Октябрьская революция без него непонятна; но без проекции на нынешние события непонятен до конца и он, черный бриллиант русской литературы. <…> Достоевский лучше всего предвидел второе действие (русского революционного движения). Деятелей пролога он ненавидел, его идей не понимал [ТАССИС. С. 391, 392].

В своем жестком противопоставлении Толстого и Достоевскому отрицающий возможность предсказаний будущего скептик Алданов, говоря о «великом Льве», даже

готов верить, что этот человек мог постигнуть внеопытное, он мог угадать то, что людям знать не дано [«Загадка Толстого» АЛДАНОВ-СОЧ (IV)].

Но самое главное,

что не принимает Алданов в <Достоевском», как раз и составляет коренное различие между <ним> и Толстым, а именно, характер воздействия их философских систем на литературное творчество каждого. <…> по его мнению, философия Толстого-моралиста ни в чем не сковывала гениального писателя, каким он был, его романы отказывались служить концепции, зачастую противореча замыслам автора…[298]

<…>

Иное дело Достоевский, здесь мыслитель брал верх над художником, от чего страдает искусство. Разительный пример тому – эпилог «Преступления и наказания». Алданов не разделяет надежд на воскресение Раскольникова после искупления им своей вины. <…> Философская идея очищения страданием, одна из самых искусственных и злополучных мыслей Достоевского, своевременно пришла ему на помощь, – дала возможность как-то отвязаться от проблемы Раскольникова. <…> Лишенный артистической интуиции, писатель в Достоевском дал увлечь себя моралисту. Он подчинил роман своей морали, прибегнув к художественным трюкам, и тем обманул читателя.

<…>

В отличие от Толстого, Достоевский не является «органическим» писателем. Мрачный и исстрадавшийся он не умел любить жизнь, за что она отомстила ему, лишив его романы поэзии: «<…> Толстой врос, как дуб, в свою землю, он писал “органически” потому, что органически жил и, главное, любил то, что описывал, а когда не любил, то и писал карикатуры вроде Наполеона. Без органичности, без радости жизни, без любви и не может быть искусства»[299].

На Достоевском нет Божьей благодати, так как жизнь за нелюбовь к ней мстит писателю лишеньем поэзии [ТАССИС. C. 392].

В своем противопоставлении Толстого Достоевскому Алданов к последнему относится явно предвзято: то, что не прощается Достоевскому, извинительно трактуется в случае Толстого. Так, например, скептик Алданов, ни во что ни ставящий чьи-либо, в том числе и Достоевского, профетические прозрения, признает несомненным провиденциальный дар у Льва Толстого:

… ограничимся одним примером, человек, как никто другой, знавший русский народ, всегда отрицал в нем монархические настроения: задолго до революции Лев Толстой предупреждал царя, что народ не испытывает никакой симпатии ни к царской персоне, ни к трону, и что он не сделает ничего для спасения монархии, когда она будет нуждаться в этом. Казавшееся сумасбродным пророчество, как и многие другие, сделанные великим гением, полностью сбылось (Пер. с фр. из книги [LANDAU-ALDANOV (II)].

Подробное рассмотрение темы «Алданов и Достоевский» выходит за рамки настоящей книги. Отметим только, что на наш взгляд Алданов, как и ранее до него Максим Горький, тенденциозно обедняет сложную, подчас противоречивую природу мировоззренческих представлений Достоевского. Вот только один пример: делая из Достоевского кондового русопята, Алданов намеренно игнорирует известное высказывание писателя о его, как русского, горячей привязанности и любви к Европе, на что особое внимание обращал Д. Мережковский в книге «Л. Толстой и Достоевский»:

Но, несмотря на то или, вернее, благодаря тому, что мы признали самобытную русскую идею, мы уже не можем, – чего бы это ни стоило и какие бы роковые противоречия не грозили нам, – высокомерно отворачиваться от западной культуры или малодушно закрывать на нее глаза, подобно славянофилам. Не можем забыть, что именно Достоевский, и как раз в то время, когда он был или, во всяком случае, считал себя самым крайним славянофилом, с такою силою и определенностью высказал нашу русскую любовь к Европе, нашу русскую тоску по родному Западу, как ни один из наших западников: «у нас, русских, – говорит он, – две родины: наша Русь и Европа». «Европа – но ведь это страшная и святая вещь! О, знаете ли вы, господа, как нам дорога, нам, мечтателям-славянофилам, эта самая Европа, эта «страна святых чудес»! – «Знаете ли, до каких слез и сжатий сердца мучают и волнуют нас судьбы этой дорогой и родной нам страны, как пугают нас эти мрачные тучи, все более и более заволакивающие ее небосклон? Русскому Европа так же драгоценна, как Россия. О, более! Нельзя более любить Россию, чем люблю ее я, но я никогда не упрекал себя за то, что Венеция, Рим, Париж, сокровища их наук, вся история их – мне милей, чем Россия. О, русским дороги эти старые чужие камни, эти чудеса старого Божьего мира, эти осколки святых чудес; и даже это нам дороже, чем им самим!» [МЕРЕЖКОВСКИЙ Д. С. 12].

К концу лета 1929 г., посчитав, что он лично «ничего путного» о Достоевском сказать не может, Алданов взялся за написание пьесы «Линия Брунгильды». 21 ноября он сообщает Бунину на сей счет:

Я, так и есть, пишу пьесу! Не знаю, напишу ли (скорее брошу…). На собственном опыте убедился, что театр – грубый жанр: пишу все время с чувством мучительной неловкости, – всё надо огрублять, иначе со сцены, звучало бы совершенно бессмысленно.

20 декабря он пишет Вере Николаевне:

Сейчас я занят исключительно пьесой. Если не допишу или нельзя будет поставить (печатать незачем и неинтересно), то буду жестоко разочарован. В общем убедился, какой грубый жанр театр, – перечел множество знаменитых пьес, включая нелепого Ибсеневского «Штокмана»[300], который когда-то всем (и мне) так нравился.

Мастерство Алданова-романиста росло, что называется, на глазах его читателей – с каждой новой его книгой. Вера Николаевна Бунина отмечает это в своей дневниковой записи от 30 сентября / 13 октября 1927 года:

Кончила <читать> «Заговор». В этой книге М.А. <Алданов> гораздо зрелее, чем в прежних. [УСТ- БУН. С. 168].

О своих литературных планах на наступивший новый год Алданов говорит в письмах Буниным от 16 и 17 января 1930 года:

Занят всё «Бегством» да еще писал рецензии (для «С<овременных> З<аписок>). Написал о Мережковском, – Вы будете ругать, что слишком лестно.

<…>

Решил весь 1930 год уделить роману и пьесе. Для «Посл<едних> Нов<остей>» пишу статьи об Азефе! Задумал… ряд газетных статей: низы и верхи. В качестве первого «низа» беру Азефа, как величайшего злодея. Первым «верхом» хочу взять Гёте. Но для этого надо поехать в Веймар… всё жду денег… Проклятые издатели, проклятая жизнь!

Несмотря на явный успех с выходом в свет большого числа написанных книг и статей, Алданов постоянно, в том числе и в письмах к А.В. Амфитетрову [ПАР-ФИЛ-РУС-ЕВ], жалуется на безденежье – состояние, отметим, хроническое для всех русских литераторов-эмигрантов. Бунин, публиковавший в разы меньше Алданова своих произведений, судя по его отчаянным письмам Цетлиной [УРАЛЬСКИЙ М. (V)], перебивался буквально с хлеба на квас. Запись в дневнике Буниной:

3 февраля 1930 года: Завтрак с Фондаминским. <…> Потом пришел Алданов. <…> Боится будущего, безденежья. Опять говорил, что нужно будет поступать на службу – здесь и ниже [УСТ-БУН. Т. 2. С. 216, 222, 225 и 229].

Судя по дневнку Буниной:

24 июня 1930 года: С М. Ал<ександровичем> провела часа два à deux[301]. Он обрадовался мне. Гостиницей доволен. Рассказывал о нашем <парижском – М.У.> кружке. <…> М. Ал<ександрович> хочет попробовать жить здесь, посмотреть, можно ли будет, или приезжать с Таней <Ландау-Алдановой> сюда на несколько месяцев. Боится, что Тане будет скучно. Я уговариваю – если есть знание языков и умение играть в бридж – везде и всегда желанный член общества,

– с лета 1930 года, Алдановы подолгу живут на Лазурном берегу, неподалеу от Буниных – в Ницце. Алданов буквально влюбился в этот солнечный приморский город, в котором скончался любимый сын[302] столь чтимого им Александра II, и который стал местом и его с женой последнего упокоения. В дневнике Веры Буниной имеется такие вот интересные, с точки зрения характеристики личности Алданова и его отношения к Бунину и собственным писаниям, записи:

23 июля 1930 года: Ян рассказывал о разговоре с М. Ал<ександровичем>, который спрашивал Яна, чем он утешается. <Бунин ответил, что – М.У.> верой в Бога и, вероятно, сильной любовью к жизни. – Да, это самое мудрое, что можно ответить, – согласился М. Ал<ександрович>. – Вы вообще самый мудрый человек, которого только я знаю!

7 августа 1930 года:

Мы все восхищались М<арком> Ал<ександровичем>, что он не боится расспрашивать о том, что нужно ему для романа. На обеде у <художника Савелия – М.У.> Сорина он расспрашивал его об освещении, какое могло быть в Юсуповском дворце[303] в марте около шести вечера, о дворце, подробностях его украшений. – Он признался опять, что самое для него трудное – описывать, а разговоры – очень легко.

В письме от 21 февраля 1931 года, с обращением «Дорогие бельведерцы», Алданов благодарит всех домочадцев виллы «Бельведер[304] за лестные отзывы об очередном отрывке из его нового романа «Бегство», напечатанном в «Современных Записках». Как всегда, когда дело касалось оценки его прозы Буниным, в его непосредственном обращении к своему другу отчетливо звучит нотка вопрошающего сомнения: мол, «Вы действительно так думаете?». По безнадежно-пессимистическому тону этой части письма можно сделать вывод, что писатель до крайности утомлен, и ему, как говорится, небо с овчинку:

Отзывом Вашим, дорогой Иван Алексеевич, особенно тронут и ценю его чрезвычайно, – лишь бы только Вы не «разочаровались». Но если б Вы знали, как литература мне надоела и как тяготит меня то, что надо писать, писать – иначе останешься на улице (а, может быть, останемся всё равно, даже продолжая писать). «Бегство» я надеюсь месяца через 2–3 кончить, – начал писать (и печатать в «Днях») «Ключ» больше семи лет тому назад. В газеты я полтора года ничего (кроме «заказов») не давал, – только отрывки из беллетристики, вследствие чего из этих отрывков образовалась книга («10 симф<ония>»[305]), которая на днях появится. Но что же дальше?

Ничего радостного не слышно и в последующих письмах Алданова Буниным 1931 г., хотя на сторонний взгляд писателю сопутствовал успех:

5 апреля: Пьесу мою нигде что-то не ставят, так что бога-чем едва ли стану. Даром только потерял в прошлом году три месяца[306].

25 апреля: Я скоро кончу «Бегство». Что же делать тогда? Дайте совет (знаю, что не можете, так говорю).

В тексте пьесы «Линия Брунгильды» – единственного драматического произведения Алданова, прослеживаются все свойственные ему как мыслителю ракурсы историософского видения.

У М. Алданова на уровне «подводного течения» творится история, совершается мировая катастрофа, в то время как люди, не зная и не понимая этого, продолжают жить обыденными заботами, интересами повседневной жизни, своими чувствами и желаниями. Люди легкомысленны – история неумолима. Свойственный автору исторический взгляд на жизнь реализует себя в известном композиционном приеме «ретроспективного взгляда» на событие. Так основное действие разворачивается в 1918 году на пограничном пункте, отделяющем Советскую Россию от занятой немцами Украины, через который бегут герои, группа артистов, спасаясь от голода и «чрезвычайки». А в эпилоге, спустя почти двадцать лет, оставшиеся в живых случайно встречаются в ресторанчике, где героиня и ее теперешний муж выступают с эстрады. И если тогда верилось, что вот еще немного – и самое страшное окажется позади, начнется нормальная жизнь и «будет когда-нибудь весело вспоминать» обо всех сегодняшних ужасах, то спустя 18 лет ясно, что все сложилось совсем не так. И та роковая ночь была, быть может, самой счастливой в их жизни. Во всяком случае, в финале все с грустью соглашаются: «Хорошее было время».

Ключевое значение в контексте нравственно-исторической проблематики пьесы М. Алданова имеет аллегорический образ, взятый из древнегерманского эпоса о Нибелунгах <…>. «В тетралогии Вагнера, – рассказывает немецкий офицер Фон-Рехов, – бог Вотан окружил стеной, неприступной стеной огня, свою виновную, но любимую дочь Брунгильду».

Этот образ имеет двоякое значение: «линия Брунгильды» – линия неприступной обороны, построенная немцами на границе Советской России и Украины, и аллегорическая «линия», проходящая в душе каждого человека. Последнее значение особенно важно, оно формирует нравственный проблемный узел пьесы: «У каждого свой рок. И своя линия Брунгильды <…>. В душе у каждого порядочного человека должна быть линия Брунгильды: то, чего он не уступит, не отдаст, не продаст ни за что, никогда, никому <…>. Это подлинная правда человека». Сегодня, в эпоху кровавых исторических катастроф, «линия Брунгильды» подвергается жестокому испытанию – и в душе каждого отдельного человека, и в жизни общества. «Сейчас идет страшная война, – говорит герой своей любимой, – идет страшная революция, гибнут великие империи, рушатся целые миры! В России тиф, скоро будет холера, чума. Совершенно неизвестно, сколько нам осталось жить… мне в особенности <…>. А вы рассуждаете, как рассуждала ваша бабушка, вы в 1918 году живете моралью тихого, спокойного времени». И все, как мы видим у М. Алданова, рушится. Как большевики прорвали «линию Брунгильды» на германском фронте («ее прорвать совершенно невозможно», уверял Фон-Рехов), так рухнули представления о морали и долге в сознании и душах людей. Хорошо это или плохо? Поначалу весело, в итоге печально. Но главное заключается в том, что это неизбежно [ЗЛОЧЕВСКАЯ].

15 мая 1937 Алданов сообщает Амфитеатрову – здесь и ниже [ПАР-ФИЛ-РУС-ЕВ. С. 607, 582, 585, 545, 555].

Пьеса моя имела успех в Париже (9 спектаклей, что считается «страшно много»!) и в Праге. В Риге, кажется, успеха не имела. Пойдет еще в разных русских театрах; но о переводах что-то не слышно ничего определенного – только запросы – и, следовательно, в материальном отношении дало дело немного. В Париже все девять спектаклей дали мне около 1300 франков. В Риге же, где «Брунгильда» была поставлена всего три раза (сезон кончился дней через десять после премьеры), в пользу автора отчислилось 59 латов, да и тех я еще не получил. Пресса хвалила. Напечатана «Линия Брунгильды» будет в первом номере шанхайского журнала «Русские Записки».

Деньги, деньги, деньги… – о них речь идет во всех частях писем Алданова, так или иначе имеющих отношение к бытовой стороне повседневности, в том числе и в переписке с обретавшемся в нищете А.В. Амфитеатровым:

Жизнь сложна, не в деньгах счастье, все это мы знаем, – но удивительно, как без денег все становится труднее даже в таких областях жизни, которые, казалось бы, ничего с деньгами общего не имеют. Одна молодая, очень милая писательница, Берберова, как-то мне сказала, что у меня в романах деньги занимают слишком много места. Я только развел руками. Ей, по молодости, простительно так думать или, по крайней мере, так говорить. Но я все же попытался объяснить ей, что даже в ее жизни эта сторона имеет некоторое значение, а вокруг нас три четверти горя и зла стали бы много сноснее, если б еще не безденежье.

<…>

Сотрудники же «Возрождения», по слухам, оплачиваются теперь так плохо, что сами чуть только не голодают. Нет, сытино-суворинский газет ный период кончился – говорят, Вы в «Русском Слове» получали 36 тысяч рублей, как и покойный Александр Александрович <Яблоновский>. А вот французские газеты Пуанкаре платили по 1500 франков за статью, т.е. меньше 125 рублей!

Переписка Марка Алданова с Александром Амфитеатровым, завязавшаяся в начале 1927 г., продолжалась добрых десять лет и прервалась лишь с момента тяжелой болезни старого писателя, примерно за год до его кончины 12 февраля 1938 года. По своему характеру – это разносторонний эпистолярный дискурс, достаточно живой, «интимный» и очень дружеский. Амфитеатров, входивший в число самых знаменитых и плодовитейших литераторов дореволюционной России, был одним из первых литературных критиков эмиграции, писавших об Алданове как о новом явлении в русской исторической прозе. При этом он – единственный из них! – сделал особый акцент на происхождении Алданова: «парижский философ из русских евреев» – так характеризовал Амфитеатров своего будущего друга по переписке в статье «О русском историческом романе» (За свободу! 1925. № 258. 8.10. С.2).

Говоря о переписке Алданов – Амфитеатров[307] в целом, следует особо отметить, что и в ней можно найти четкие формулировки взглядов Алданова-мыслителя на русскую историю и русскую Революцию, сложившия у него в начале 1920-х гг. Эти историософские воззрения, остававшиеся практически неизменными до конца его жизни, Алданов повсеместно, подчас в одних и тех же выражениях, декларировал как в своих литературных произведениях, так в переписке с друзьями. Неизменно-переходящим мотивом в них является утверждение России как равноценного в сравнении с великими европейскими империями государства и отрицание концепции о «прогрессивной» роли революций в мировой истории. В частности он писал:

Изучение жизни и дел русских «политических людей» того времени привело меня к заключению, что они и в моральном, и в умственном отношении стояли значительно выше тех благодетелей человечества, которым мы с гимназической скамьи поклонялись, слепо веря Мишле, Блоссам[308] и другим украшателям истории. Пален, Панин, Воронцов, Суворов, Новиков, Безбородко были очень замечательные люди. Такими я и пытался их изобразить (за что, кстати сказать, иностранная критика меня укоряла: за «идеализацию реакции»). Не вызывает во мне доброжелательства только образ Екатерины <Второй>, хоть и ее, я думаю, Л. Толстой и Пушкин (Дашковская рукопись) изобразили чрезмерно мрачно и жестоко. Но и самые худшие из деятелей эпохи Екатерины – Павла – Александра по сравнению с каким-нибудь Фуше представляются мне людьми весьма порядочными. Я теперь в Archives Nation<ales> изучаю бумаги <французской> политической полиции 1794–1800 г. – то же Ч.К. – каждая бумага пахнет кровью, в каждом картоне преступление… Очень тяжело читать, и неврастения моя от этого чтения растет с каждым днем.

Не спорю с тем, что большевицкая революция по жестокости и гнусности далеко превзошла все другие: это совершенно верно. Но это не мешает и западным революциям и контрреволюциям быть зверскими явлениями. Каюсь, я и к быту «Великой» Революции большой симпатии не имею. По-моему, надо бороться с возвеличиванием и разукрашиванием революций вообще – и, разумеется, равно и контрреволюций, которые с революциями связаны неразрывно. Я революцию «допускаю» только в самой последней крайности – вот как теперь в России (т.е. против большевиков). И мой основной упрек коммунарам – в 1871 году такой крайности, конечно, не было: были способы культурной борьбы за идею. Это я и сказал в статье. При наличности хотя бы ограниченной политической свободы всякий призыв к революции почти всегда является преступлением.

Что касается сугубо литературных вопросов, то им в письмах Алданова Амфитеатрову также уделяется большое внимание. Алданов четко формулирует свое видение задачи современного исторического романиста: писать о прошлых эпохах, по его мнению, необходимо для более точного понимания актуальной исторической ситуации. Как ни странно, при этом он обходит молчанием творчество Лиона Фейхтвангера, а из немецких писателей упоминает, причем в незаслуженно уничижительной коннотации лишь о Ремарке. Зато он хвалит англичан: О.Л. Хаксли и Дж. Б. Пристли и особенно – «очень почитаю» – Томаса Гарди.

Находясь в поисках ответа на вопрос «Что делать дальше?», Алданов решил было писать исторический роман из эпохи 17-го века, но скоро от этого замысла отказался:

Романа из эпохи 17-го века я писать не буду, – только потратил время на чтение множества книг: убедился, что почти невозможно проникнуть в психологию людей того времени. Дальше конца 18 века идти, по-моему, нельзя. Не знаю, буду ли вообще писать роман, но если нужда заставит… то буду писать «современный».

Такой книгой явился его роман «Пещера» – заключительная часть трилогии[309], которая охватывает период от начала Великой русской революции до ее завершения, результатом которого явилось образование СССР и русского Зарубежья. При этом чувство уныния, неуверенности и желание оставить писательское ремесло не покидают Алданова, о чем он пишет Вере Николаевне Буниной 14 июня, 1 и 11 июля 1932 года:

кажется, я надоел всем и отлично знаю, что это участь каждого писателя.

<…>

Я сейчас завален работой: проклятые статьи. Роман пока оставил. Помнится, я Вам писал, что он выйдет двумя выпусками. Первый я уже сдал <…>; что до второго, с которым кончится и вся эта штука, и моя деятельность романиста, то едва ли я его кончу раньше, как к лету будущего года.

<…>

Мне литература (т. е. моя) ничего больше, кроме огорчений, не доставляет, – это относится ко всему, от «восторга творчества» до «опечаток». <…>… по окончании «Пещеры» <возможно, в этом году>, перейду на химию.

Однако роман «Пещера» писался Алдановым не так быстро, как ему бы хотелось. Только по прошествии трех лет, 20 января 1935 года он сообщит Вере Николаевне, что наконец на днях кончает «Пещеру» и что «работал над <всей> этой трилогией ровно 10 лет», а 14 февраля Бунин получает от него благодарственное письмо, завершающееся пассажем типа финита ля комедия:

Похвалы Ваши (искренне ими тронут, со всеми поправками на Ваше расположение) пришли, так сказать во время: кончена моя деятельность романиста и Бог с ней.

Действительно, окончив трилогию, Алданов взялся за книгу «Химическая кинетика». Это «лучшее мое произведение», так напишет он о своей работе 31 марта 1936 года Бунину, после того как книга вышла в свет. Тем не менее, как уже отмечалось, Алданов не получил из ученой среды конкретных предложений, которые позволили бы ему обратиться к профессиональной научной деятельности. До конца своей жизни он в профессиональном плане оставался химиком-дилетантом и зарабатывал на хлеб насущный исключительно литературным трудом. На этом поприще он выказывал исключительное трудолюбие и результативность. Несмотря на потрясения, вызванные Второй мировой войной, Алданов только за последние восемь-надцать лет жизни (с 1939 г.) выпустил в свет пять романов, сборник рассказов и философский трактат «Ульмская ночь».

Уникальня работоспособность Алданова-писателя имела для него и негативные последствия. Возникли проблемы со здоровьем: постоянный психический надрыв способствова возникновению депрессивных состояний, которые отягчали его повседневную жизнь. И это при том, что во внешней сфере бытия его писательской славе ничто никогда не угрожало. Все рецензенты-современники, которые рассматривли произведения Алданова с точки зрения актуального литературного процесса, единодушно отводили ему одно из первых мест в эмигрантской беллетристике. Об Алданове писали такие выдающиеся литераторы русского зарубежья, как Юлий Айхенвальд, Александр Амфитеатров, Марк Слоним, Георгий Адамович, Георгий Иванов, Леонид Сабанеев, Владимир Набоков, Михаил Осоргин, Владимир Вейдле, Марк Вишняк, Михаил Карпович, Александр Кизеветтер и др. Беллетристика Алданова побуждала рецензентов к вдумчивому, разноплановому анализу, который проводился ими с явным удовольствием, ибо на примере разбора алдановских текстов у них появлялась редкая возможность в полной мере блеснуть и собственным интеллектом. Чаще всего они фокусировали свое внимание на различных аспектах художественного способа изображения в романах Алданова: одни в фокус помещают его историософию, другие – систему персонажей, третьи – стилевую или композиционную организацию текста [МАТВЕЕВА]. Когда речь заходила о «корнях», из которых проистекало литературное творчество писателя, то, как правило, назывались имена Л. Толстого, А. Франса, а также – в критических статьях Георгия Адамовича, алдановского альтер-эго Ф. Достоевского. В. Набоков, например, называя типичным для Алданова приемом систему «исторических» (чаще иронически-исторических) сопоставлений, одновременно оценивает его прозу с позиций текстологической тонкости и меткости. По его мнению,

…сочиненность его, о которой глухо толкуют в кулуарах алдановской славы, на самом деле гораздо живее мертвой молодцеватости литературных героев, кажущихся среднему читателю списанными с натуры. Натуру средний читатель едва ли знает, а принимает за нее вчерашнюю условность. В этой мнимой жизненности нельзя героев Алданова упрекнуть. На всех них заметна творческая печать легкой карикатурности. Я употребляю это неловкое слово в совершенно положительном смысле: усмешка создателя образует душу создания.

<…>

С прозрачной простотой слога, гармонирует строгая однообразность подступов: автор пользуется одной и той же дверью, скрытой в стене библиотеки, для вхождения в ту или другую жизнь <…> и эта одинаковость вступлений придает особую естественность повествованию [НАБОКОВ].

Свое определение манеры Алданова: «усмешка создателя образует душу создания», Набоков прилагает к тетралогии «Мыслитель», цикле романов «Ключ», «Бегство», «Пещера» и др. алдановским произведениям, где, по его мнению, скептическая ирония автора «пронизывает все уровни идейно-художественной структуры: от философских споров героев до стилистики текста» [ОРЛОВА С. 17].

М. Л. Кантор отмечал, что Алданов виртуозно строит сюжет, его проза философски и нравственно насыщенна, а слог изящен и неповторим. Диалоги о связи времен, язвительные афоризмы он связывает с западноевропейской (преимущественно) французской литературной традицией, восходящей к Вольтеру, и в то же время намечает связь с русским историческим романом ХIХ века: «строгая продуманность и одновременно метафоричность повествования, четкость сюжетной конструкции и вместе с тем живость диалогов» [КАНТОР М.].

Историк А. А. Кизеветтер в статье по поводу романа «Чертов мост» писал: «Основной стихией человеческого существования Алданов считает то, что может быть названо иронией судьбы». Все переходы от ничтожных происшествий к громким историческим событиям и обратно в пространстве алдановских романов

бьют все в одну точку: и маленькие люди, и носители крупных исторических имен оказываются на поверку в одинаковой мере жертвами. Одни прозябают в безвестности, другие возносятся на вершины славы, чтобы оказаться в итоге «на положении беспомощных осенних листьев, которые крутятся, сталкиваются и исчезают, подхватываемые жизненным вихрем… [КИЗЕВЕТТЕР. С. 236].

По мысли Кизеветтера, «ирония, определяющая пафос публицистических и романных повествований М. Алданова, в немалой степени обусловлена неприятием неомифологических концепций конца ХIХ – начала ХХ веков», идей «катастрофического прогресса» и «мистической революции» [ОРЛОВА С. 16 и 17].

Находя подчас мелкие поводы для упреков и замечаний, все рецензенты всегда сходились, однако, на том, что, как писал Марк Слоним еще в 1925 г., романы Алданова

очень хорошо скомпанованы: с великолепной игрой эффектов и положений, остроумной разработкой замысла. Автор мастерски владеет сюжетом и действием [СЛОНИМ (I)].

Естественно, критики-современники, писавшие о беллетристике Алданова, не подвергали его работы строго научному – собственно литературоведческому, анализу. Научный интерес к творчеству писателя впервые возник на Западе в середине 1960-х гг., благодаря работам американского филолога-слависта Николоса Ли [LEE C.N.], который в частности отмечал, что:

В произведениях Алданова часто сопоставляются исторические и выдуманные лица, а также мужчины и женщины. Одни и те же философские предпосылки и психологические принципы лежат в основе изображения их всех. Для публицистических этюдов Алданов подбирает людей, ставших выдающимися по какой-то случайной внешней причине, чтобы исключением парадоксально доказать то или иное правило. Известность этих людей гарантирует им неприкосновенность: разоблачая их слабости, автор только приближает их к среднему читателю. То же отрицание героизма переносится и на изображение вымышленных персонажей, несколько обесцвечивая их. Вейдле сравнивает героев Алданова, которые «напоминают нам наших знакомых», с героями русского классического романа, «более истинно сущими, более живыми, чем те, с кем нас сталкивает сама жизнь». В этом строгом внимании к правдоподобию, хотя бы и самому прозаическому, есть доля вызова великим русским мифотворцам девятнадцатого века <…>.

Многие женщины Алданова представляют собой как бы исправленные версии таких знаменитых женских образов, как инфернальные женщины Достоевского, тургеневская девушка, Анна Каренина и даже Наташа Ростова. Поразительнее всего у него выходят скромные, преданные жены и женщины легкого поведения, черты которых часто заимствованы у подобных дам в исторических очерках. Женские персонажи принадлежат к действующим лицам Алданова, а мужчины чаще всего к философствующим. Резонеры, настоящие люди романов, обыкновенно совсем одиноки, уже не молоды, испытаны богатым жизненным опытом и равнодушны ко всем «обманам», соблазняющим большинство людей. Но рядом с мизантропами выступают в каждом романе Алданова жизнерадостные мужчины всех возрастов и самых разных убеждений, включая нескольких замечательно симпатичных пошляков.

Выдуманным женщинам и мужчинам Алданова не хватает размаха людей в очерках, но они имеют одно громадное преимущество над историческими лицами. Автор может экспериментировать с ними, испробовать их в разных жизненных обстоятельствах, проверить их умение приспособиться к тому, что они не могут изменить. Алданов остался всю жизнь верен принципу декартовского сомнения, и в конечном счете эта верность привела к подтверждению излюбленного им изречения Анатоля Франса: «Все возможно, даже торжество добра». Снисходительность, предложенная в «Десятой симфонии» как средство против мизантропии, начинает мало-помалу оказывать все большее влияние на персонажей его дальнейших произведений. Философствующие находят освобождение от гнета недоброжелательной судьбы путем служения идеалу древнегреческой красоты-добра в немногих еще возможных несомненных его формах. Действующие посвящаются тому же идеалу без пышных слов, по инстинкту, который автор рассматривает все пристальнее и благосклоннее.

<…> Стиль повествования и диалога меняется соответственно жанровым требованиям многопланных алдановских романов. Отсюда в них получается полифония интонации. Одна тональность постоянно сменяется другой. Голос всезнающего автора-очеркиста звучит «горько, трезво и умно», а вымышленные персонажи гораздо полнозвучнее и разнообразнее в своих выражениях. Разговорные словечки и повествовательные стилизации часто дают местный или временной колорит, но при всем том основным лингвистическим фоном Алданова остается русский литературный язык второй половины девятнадцатого века. Называя его «литературным старообрядцем», Сабанеев указывает на его «идеальную чистоту и тщательность письма… крепость фразы, ее постоянную ясность, прозу без малейшего оттенка “поэтичности”» [ЛИ НИК.][310].

Глава 4. Бунинская нобелиана (1933 г.)

Когда вглядываешься в то, что высвечивает «оттуда бьющий след», – самыми яркими событиями жизни русской эмиграции довоенных лет предстают «нобелевские дни» двух последних месяцев 1933 года. В Стокгольме и Париже тогда чествовали первого русского лауреата Нобелевской премии по литературе Ивана Алексеевича Бунина.

В жизни Марка Алданова эпопея бунинской нобелианы занимает особое место. Ее успех был не только триумф русской литературы в изгнании, но и его личная победа как общественника, ибо в упорной борьбе за русского Нобеля активность Алданова в лоббировании кандидатуры Ивана Бунина сыграла далеко не последнюю роль.

В конце 1930 г., после присуждения очередной Нобелевской премии по литературе американскому писателю Синклеру Льюису, ставшему первым заокеанским литератором получившим эту награду, в русском Зарубежье вновь приобрел актуальность вопрос о «русском Нобиле». Вдохновителем начала газетной компании за выдвижение русского кандидата являлся хороший знакомый и однопартиец Алданова, эмигрантский журналист и видный еврейский общественный деятель Илья Маркович Троцкий [УРАЛЬСКИЙ М. (I)]. Еще в 1926 г. он опубликовал в берлинской газете «Дни»[311] пространное интервью со шведским историком литературы и писателем профессором Фредриком Бёёком, являвшимся, по его словам, «властелином дум скандинавской интеллигенции», в котором тот, говоря о русской литературе, из современных писателей особо выделял Горького, Бунина и Алданова:

Лично я полагаю, что Горький почти гениален в наивной простоте своего творчества. В этом его огромное влияние на читательские умы.

<…>

Вот я на днях прочитал «Митину любовь» и «Господин из Сан-Франциско» Ив. Бунина. Отличные произведения. Но Бунин очень сложен, глубок и…пессимистичен. Его нелегко восприять. Читая его, кажется, что сбираешься на крутую гору. Кругом все сурово, строго и предостерегающе. Горького читаешь, в Бунина вчитываешься. Быть может, моя оценка слишком субъективна и мысль недостаточно ясна, но таково мое восприятие.

<…>

Свое мнение об <Алданове,> этом незаурядном художнике и романисте <я> скоро печатно выскажу.

19 сентября 1926 года Алданов, возможно, под впечатлением от статьи И. Троцкого, пишет Бунину:

Думаю, что у русских писателей, т. е. у Вас, Мережковского и – увы – у Горького, есть очень серьезные шансы получить Нобелевскую премию. С каждым годом шведам всё труднее бойкотировать русскую литературу. Но это всё-таки лотерея [ГРИН (II). С. 110].

Через три года в статье «Оскорбленная литература» (17.11.1929) [ТРОЦКИЙ. И. (I)], написанной по случаю присуждения Томасу Манну Нобелевской премии по литературе, И.М. Троцкий уже сетует на постоянное замалчивание русской литературы в Нобелевском комитете и вскрывает политическую подоплеку этой вопиющей, по его мнению, несправедливости:

Автор знаменитых «Буденнброков» вошел пятым германским лауреатом литературы в мировой «Пантеон» всечеловеческой культуры. <…> Радость и гордость Германии понятны. Литературные заслуги Томаса Манна бесспорны и едва ли где-либо присуждение ему премии встретит возражения. <…> И все же решение шведской академии в душе русского человека оставляет горький осадок. И в этом году, как и во все 29 лет существования Нобелевского комитета, русская литература обойдена. <…> Целые поколения скандинавских писателей воспитывались на русской литературе, ею восторгались и ей подражают. Не только Тургенев, Толстой, Гоголь, Достоевский, Чехов, но и ряд других ныне здравствующих мастеров пера царят над умами скандиинавцев. Их переводят, издают, читают.

Почему же русские писатели игнорируются? Никто не умаляет культурного и художественного веса германской литературы. Неужели, однако, среди русских писателей нет ни одного достойного нобелевской премии?

– с негодующим пафосом ставит перед русским читателем вопрос И.М. Троцкий. Затем, ссылаясь на авторитет профессоров Антона Карлгрена – «слависта Копенгагенского университета» и опять-таки Фредрика Бёёка, он сообщает, что якобы они оба:

…члены Нобелевского комитета, отлично знающие русскую литературу, давно стараются провести русского кандидата.

Далее Илья Троцкий делится с читателями информацией, которая и по сей день представляет историко-культурный интерес:

Еще покойный Стриндберг, как он мне об этом рассказывал, ратовал за присуждение премии Горькому. И если Горький снова числится только в кандидатах, то это исключительно – его собственная вина. <…> Пресмыкательство Горького перед большевиками оттолкнуло от него не только друзей, но и поклонников его таланта.

<…>

К сожалению, и по отношению к И.А. Бунину в комитете создалась неблагоприятная атмосфера. Бунину ставят в укор преобладание в его творчестве политических настроений и симпатий. <…> сознательный отход от «идеалистической цельности творчества» в сторону политики.

Ни о Бальмонте, ни о Мережковском этого сказать нельзя, но и они остались за бортом. Очевидно, их сопричислили к недостаточно еще маститым на почетное звание лауреата.

В заключении своей статьи И.М. Троцкий делает неутешительные выводы, что:

…причина забвения творцов современной русской литературы кроется в общей русской трагедии. С тех пор, как в сознании Европы Триэсесэрия заменила Россию, европейское общественное мнение находится на распутье. Кто представляет русскую литературу? Те ли писатели, которые работают в условиях «социального заказа», или изгои-художники, ютящиеся по мансардам Парижа, задним дворам Берлина или углам Праги? <…> Томас Манн увенчан нобелевской премией благодаря усилиям германской печати[312]. Это ее заслуга. Увы, нет России и нет русской печати! Зарубежная русская печать недостаточно влиятельна и авторитетна для такого ареопага как Нобелевский комитет.

Несмотря на столь пессимистическую оценку ситуации, сам журналист настойчиво продолжает борьбу «за русского Нобеля» и через год добивается желаемого успеха. После публикации его статей «Среди нобелевских лауреатов (Письмо из Стокгольма)» – в парижской газете «Последние новости» [ТРОЦКИЙ.И. (II)] и «Получат ли Бунин и Мережковский Нобелевскую премию?» – в рижской «Сегодня» [ТРОЦКИЙ.И. (III)],

«вдруг» забеспокоилась русская диаспора, завязалась активная переписка <…>. Галина Кузнецова записала в дневнике об «оглушившем их <Бунина и его домочадцев, живших в то время в Грассе – М.У.> известии, <когда> по просьбе П.Н. Милюкова секретарь редакции «Последних новостей» <…> переслал Бунину статью <…>, в которой писатель объявлялся «самым вероятным кандидатом на будующий год» [МАРЧЕНКО Т. С. 336–339].

В статье «Среди нобелевских лауреатов» Илья Троцкий, в частности, сообщал читателям, что:

Оказавшись случайным гостем на нобелевских торжествах, <благодаря> любезности президента стокгольмского союза иносранной печати, Сержа де Шессена, <он> не преминул воспользоваться личными знакомствами, чтобы прозондировать почву относительно планов на получение премии представителем русской литературы. К сожалению, я не вправе назвать имен моих информаторов. Могу лишь засвидетельствовать, что мнение этих лиц являются решающими в нобелевском ареопаге.

– Синклер Льюис, – рассказывал мне один из членов Нобелевского комитета, – вероятно, изумится, узнав, что самыми серьезными его конкурентами в этом году были Бунин и Мережковский. Если русская литература до сих пор еще не удостоена премии, то в этом меньше всего повинны ее творцы. Нобелевский комитет и Шведская академия давно оценили величие русской литературы. Кто у нас не знает и не любит русскую литературу?

<…>

Наше несчастье в том, что не один из активных членов комитета не владеет русским языком. Мы принуждены судить о русской литературе по переводам, и мне не нужно подчеркивать, что даже самый идеальный перевод далек от подлинника.

Наш референт по русской литературе, профессор-славист Копенгагенского университета Антон Карлгрен обратил внимание Нобелевского комитета на последний роман Ивана Бунина[313], охарактеризовав его как крупнейшее художественное произведение последних лет. Мы бросились было искать этот роман в немецком или французском переводе, но, увы, не нашли.

<…>

Пусть вас не изумит, если я скажу, что среди членов комитета большинство за присуждение премии русской литературе.

<…>

Профессор Лундского университета Сигурд Агрелль официально предложил Комитету Бунина и Мережковского в качестве кандидатов, не решаясь, однако, дать предпочтение одному перед другим. Комитет оказался в тяжелом положении. Что делать?

Неделей позже (30.12.1930) в газете «Сегодня» появилась вторая статья И. Троцкого, где напрямую задавался вопрос «Получат ли Бунин и Мережковский Нобелевскую премию?» Статья начинается с напоминания о событиях тридцатилетней давности, когда первая Нобелевская премия по литературе, на которую был номинирован Лев Толстой была присуждена второстепенному французскому поэту Сюлли-Прюдому. И.М. Троцкий пишет, что тогда:

Решение нобелевского жюри вызвало <…> большой шум в европейской печати. Шведская академическая молодежь бурно выражала свой протест демонстрациями. Если принять во внимание, что отношение Швеции к императорской России было по тому времени далеко не из дружеских, то ясна станет вся степень благородства порывов шведской молодежи. Воспитанная на крайней осторожности к империалистической и царской России, как к извечному и историческому врагу, она, в своих симпатиях к великому художнику и мыслителю, отмежевывалась от всякой политики. Лозунги оскорбленной <…> молодежи были четки и верны: «Нобелевский комитет не должен считаться со слухами. Толстому, как величайшему из писателей принадлежит первенство в награждении премией»[314].

Далее Илья Троцкий обращает внимание на вызывающе оскорбительный для русской культуры факт:

Удостоились премий германская, австрийская, итальянская, французская, скандинавская, испанская, ирландская, индусская и польская литература. Обойдена только русская литература. <…> давшая крупнейших художников пера, переведенная на все почти языки культурного человечества. <…> Почему? Где кроются причины столь обидного отношения к русской литературе?»

Поставив вопрос, что называется ребром, Илья Маркович, как человек здравомыслящий и прагматичный, предпочитает не сыпать соль на рану, а искать возможности, исправить сложившуюся ситуацию:

Я использовал свое случайное пребывание в Стокгольме, чтобы среди лично мне знакомых членов Нобелевского комитета <…> позондировать почву относительно шансов русской литературы на премию.

И.М.Троцкий горячо разубеждает русского читателя в том, что шведы, мол де, не любят русскую литературы, а Нобелевский комитет игнорирует современных русских писателей. Наоборот, пишет он:

то, что мне пришлось услышать из уст членов стокгольмской академии и жюри преисполнило меня самыми радужными надеждами. Быть может, уже в ближайшем году один из русских писателей будет увенчан лаврами лауреата и получит литературную премию.

Один из членов комитета, собеседник Ильи Троцкого, уверяет его, что

в присуждении премий мы стараемся сохранить максимальную объективность, руководствуясь единственным стимулом, чтобы произведения того или другого писателя соответствовали воле завещателя. Другими словами, чтобы в произведении доминировал идеалистический элемент. Русская литература насквозь идеалистична и всецело отвечает требованиям завещателя. Конечно, советская литература, невзирая на наличие в ее рядах несомненных талантов, исключается, ибо там, где социальный заказ доминирует над общечеловеческими идеалами и идеализмом, не может быть речи о выполнении воли основоположителя фонда. <Противоположная в этом вопросе – М.У.> позиция Горького исключила его из списка кандидатов на премию.

Итак, с моральной точки зрения, утверждает И. Троцкий, шведы чисты, ибо никакой личной неприязни к русской литературе не питают. По его словам, между Нобелевской премией по литературе и достойным ее современным русским писателем имеется только одна преграда – советская Россия. Однако, по его словам, члены Нобелевского комитета выказывают твердую решимость не уступать давлению Кремля:

Мы отлично знаем, что присудив премию русскому писателю-эмигранту, поставим наше правительство, признавшее советскую власть, в щекотливое положение. Тем не менее, комитет не намерен с этим считаться, ибо внутренние русские дела его не касаются.

Стремясь по дипломатическим и при содействии просоветски настроенных газет не допустить присуждение премии писателю-эмигранту, Москва одновременно лоббировала свои кандидатуры – в первую очередь Максима Горького, чьи книги давно издавались и были хорошо известны в Швеции. Других русских писателей, в частности Бунина, в Швеции издавали мало[315].

В заключении статьи «Получат ли Бунин и Мережковский Нобелевскую премию?» И. Троцкий призвал эмигрантскую общественность,

поторопиться с выставлением кандидатуры русского писателя на ближайший год.

Поставив перед эмигрантским сообществом сакраментальный вопрос:

Неужели у русских писателей в эмиграции не найдется достаточно друзей, чтобы выступить с надлежащим предложением достойного кандидата?

– И.М. Троцкий, по существу, инициировал процесс номинирования представителей русской литературы в изгнании на Нобелевскую премию. По утверждению Ивана Бунина:

после корреспонденции И. Троцкого чуть ли не все кинулись выставлять свои кандидатуры и при посредстве своих почитателей выставили их [БОНГАРД-ЛЕВИН].

Данное высказывание является, конечно, гиперболизированной стилистической фигурой, а потому его нельзя понимать буквально. Все ревнивые переживания Бунина по этому поводу, касались Дмитрия Мережковского, у которого на деле не было поддержки со стороны западных писателей и историков литературы, и Ивана Шмелева, чью шансы были весьма велики, т.к. его кандидатуру номинировал на Нобелевскую премию профессор Лейденского университета Николас ван Вейк – авторитетный ученый-славист, а также Томас Манн.

Со своей стороны, Илья Троцкий – человек, всецело преданный Бунину, фокусируя внимание русской интеллектуальной элиты на необходимости выдвижения одного кандидата, ненавязчиво, но настойчиво проводил мысль, что именно этот писатель эмиграции имеет больше всего шансов стать лауреатом. Не ограничиваясь одними призывами в печати, он стал энергично действовать в составе образовавшейся «команды поддержки» кандидатуры Ивана Бунина, в которой рука об руку с ним, но каждый сам по себе, сотрудничали Марк Алданов, Андрей Седых, Серж де Шассен и Соломон Поляков-Литовцев [УРАЛЬСКИЙ М. (IV)]. В дневнике В.Н. Буниной от 26 декабря 1930 года записано:

Из письма <И.М.> Троцкого <С.Л. > Полякову <Литовцеву>:

Все сообщенное мною относительно Бунина и Мережковского – абсолютная истина. Информацию я получил от шведского историка литературы и критика, члена нобелевского комитета, профессора Фридрика Бёёка. Не назвал его имени в корреспонденции, ибо он меня об этом просил, и я лояльно его просьбу выполнил. Больше того! Фридрих Бёёк дал мне свою карточку к проф<ессору> Лундского университета Зигурду Агреллю, дабы я с ним познакомился и побудил снова выставить кандидатуру И. А. Бунина. Конечно, я это сделаю. Сознательно написал корреспонденцию для «Последних новостей, понимая огромность ее значения. <…> Посещу также Копенгагенского проф<ессора> Антона Калгрена, с которым намерен побеседовать относительно кандидатуры Бунина и Мережковского. Все это, как видишь, чрезвычайно серьезно. Друзья Бунина должны взяться за дело! [УСТ- БУН. Т. 2. С. 235].

Можно полагать, что лоббистская деятельность Марка Алданова, как человека имеющего прочные связи в кругах европейских литераторов, была направлена в первую очередь на создание благоприятного по отношению к Бунину общественного климата, т.к. его имя на Западе не являлось достаточно известным в сравнении, например, с Горьким или Дмитрием Мережковским. Он, в частности, предпринимал серьезные попытки склонить Томаса Манна, нобелевского лауреата 1929 г., к обращению в Стокгольм с просьбой номинировать Бунина.

Судя по письмам Марка Алданова, бывшего исключительно настойчивым лоббистом бунинской кандидатуры, не только он сам, но и Лев Шестов, которого Манн чрезвычайно ценил, также обращался к свежеиспеченному лауреату с ходатайством выставить кандидатуру Бунина [МАРЧЕНКО Т. С. 263].

Так, например, отвечая, по-видимому, на просьбу Бунина обратиться к Т. Манну, он пишет ему 28 декабря 1930 года:

ведь я Вам давно писал и говорил, что у Вас и у Мережковского очень большие шансы на Ноб<елевскую> Премию. Собственно это становится математической необходимостью, – разве только опять выскочит Горький. Но премию русскому должны дать. Я очень охотно напишу Манну и даже составил было текст письма, но, каюсь, у меня серьезные сомнения. Брат Томаса Манна, Генрих Манн, тоже знаменитый писатель и назывался в числе кандидатов. <…> если у Т. Манна есть свой близкий кандидат, благоразумно ли сообщать о серьезном сопернике? <…> Как же быть? По-моему, естественнее всего попытать почву у славистов. Французских славистов всех знает Кульман. Хотите ли Вы, чтобы я с ним поговорил? Слависту независимо от его национальности, естественно предложить кандидатуру русского писателя.<…> И, наконец, думаю (хоть не уверен), что и Милюков сам имеет формальное право предложить кандидата. Не сомневаюсь, что он охотно Вас предложит, если имеет право. Без Вашего одобрения я однако ни одного из этих шагов не сделаю, – это ведь очень ответственно. Напишите мне тотчас, дорогой Иван Алексеевич, что сделать и чего не делать [ГРИН (II). С. 111].

Бунин, видимо, всё же попросил, чтобы Алданов написал Томасу Манну, т.к. в письме от 2 января 1931 года Марк Александрович пишет:

Сейчас же, получив Ваше письмо, начал работу. 1) Написал Манну <…> 2) Повидал Б. Мирского, – он обещал сделать всё от него зависящее. Мы перебрали всех славистов. <…> Худо то, что точно никто не знает, кто именно может представлять кандидатов: всякий ли профессор литературы или только университетские, ординарные, определенных кафедр. Кроме того Мирский обещал сделать другое: он хорошо знаком с дочерью Бьёрнсона[316], к<отор>ая будто бы имеет огромное влияние в Скандинав<ских> литер<ных> кругах. <…> Милюков только что вернулся из Праги, я его еще не видел.

В следующем письме от 10 января 1931 года Алданов сообщает Бунину, что получил ответ от Т. Манна, который, видимо, был приложен к письму.

Как видите, он чрезвычайно любезен, но несколько уклончив. Пишет о том, что не уверен, имеет ли право представить не немецкого кандидата, и запросит об этом, – как уже он писал Шестову, который тоже просил его представить Вас. Чрезвычайно Вас хвалит, особенно «Г<осподин> из С<ан> Франциско», но – тут очевидно одна из важных загвоздок еще Шмелев. Хотя он и не имеет в своем активе такого произведения, как «Г<осподин> из С<ан> Франциско», но (перевожу точно): «я могу только сказать, что мне чрезвычайно трудно произвести выбор между обоими и что я от всего сердца желал бы премии также Шмелеву, у которого обстоятельства (вероятно денежные – М.А.) еще неблагоприятнее, чем у Бунина». – По совести думаю, что Манн, вероятно, уже обещал Шмелеву похлопотать за него. Но, может быть, я и ошибаюсь <…>. Обращаю еще Ваше внимание на его слова о «Жизни Арсеньева». Если у Вас есть возможность <…> издать эту книгу поскорее на одном из трех главных языков, сделайте это, не слишком торгуясь, – по-видимому это имеет большое значение, – знакомство с последней книгой.

Касательно поддержки Шмелева Томасом Манном следует сказать, что она являлась результатом их личного знакомства, состоявшегося весной 1924 г. в Париже на квартире племянницы жены Шмелева Ю.А. Кутыриной. Томас Манн проникся чувством глубокой симпатии и сострадания к русскому писателю-изгнаннику и его жене:

Не приходится говорить о том, что должны были перенести эти люди физически; какие ужасы они видели своими глазами. Но последним состраданием, последним благоговением пронизывает нас лишь представление об их идейном бедствии, о том дьявольском уничтожении и искоренении революционного идеализма, которым преисполнен был каждый мыслящий русский и который был затоптан в грязь переживанием бесчеловечно-скотской действительности [Переписка И.С. Шмелева…С. 317].

Вплоть до начала 1930 гг. писатели состояли в переписке, обменивались книгами. Томас Манн исключительно высоко отзывался о творчестве Шмелева. Вот, например, фрагмент из его письма от 13 декабря 1932 года, касающийся прочтения им рассказа Шмелева «На пеньках»:

…позволяю сказать вам. Что чтение этого произведения меня полностью укрепило в моем восхищении перед силой Вашего художественного таланта и тонкостью вашего дарования и мое восхищение перед вами еще больше возросло [Переписка И.С. Шмелева…С. 322].

Испытывая столь теплые личные чувства к Шмелеву, Томас Манн в своем выборе русского номинанта на Нобелевскую премию однозначно держал его сторону.

Следующие письма Ивану Бунину – от 16 января и Вере Николаевне – от 20 января 1931 года также посвящены вопросу о Нобелевской премии:

Только что получил <…> письмо Мирского. Дама эта дочь Бьернсона и, говорят, имеет огромное влияние. <…> О шагах Милюкова Вы, конечно, всё знаете от Полякова-Литовцева. Павел Николаевич всё сделал с очень большой готовностью. <…> Будет хорошо, если Вы напишете Мирскому. <…> – он много по этому делу работает и это надо ценить в виду его «радикально-демократического разреза». <…> Вы, конечно, тоже радикал-демократ, но другого оттенка.

<…> получил заверение, что дочь Бьернсона завтра же всё <вероятно, перечень переведенных на иностранные языки книг Бунина> пошлет в Скандинавию [ГРИН. (II). С. 112].

В том же направлении, что и Алданов, действовал и Поляков-Литовцев, использовавший свои старые связи в интеллектуальных кругах Европы (с 1915 г. и до Революции он работал российским корреспондентом в Лондоне и Париже). В свою очередь де Шессен и Илья Троцкий развернули кампанию поддержки кандидатуры Бунина в кулуарах Нобелевского комитета и Шведской академии, где их хорошо знали и уважали как в высшей степени достойных и заслуживающих доверия русских интеллектуалов. Чем мог им во всем помогал Андрей Седых – молодой, европейски образованный и очень контактный литератор. Одновременно на официальном фланге купно выступили маститые русские профессора – филологи и литературоведы, их коллеги, европейские ученые-слависты, и авторитетные на международном уровне общественные деятели русской эмиграции. Они буквально «атаковали» Шведскую академию, в которую поступило такое количество номинаций Бунина, которое превратило его из почти случайного кандидата в единственного фаворита среди выдвинутых на нобелевскую премию русских писателей [МАРЧЕНКО Т. С. 348–354].

Но скоро лишь сказка сказывается, да не скоро дело делается. Борьба за «русского Нобеля» тянулась добрых три года и для всех ее участников, в первую очередь, конечно, для самого номинанта, носила выражено драматический характер. Чего стоит, например, ободряющее по тону, но крайне неприятное для Бунина по своей сути письмо Алданова от 16 мая 1931 года, в котором он извещает Веру Николаевну об отказе Т. Манна выставить кандидатуру Ивана Алексеевича:

Во вторник я обедал в Пен Клубе с Том. Манном и долго с ним разговаривал, в частности о кандидатуре Ив. Ал. Должен с сожалением Вам сообщить, что он мне сказал следующее: ему с разных сторон писали русские писатели, просили его выставить Ив<ана> Ал<ексеевича> в качестве кандидата на Ноб. премию, и он считает необходимым прямо ответить, что он этого сделать не может: есть серьезная немецкая кандидатура и он, немец, считает себя обязанным подать голос за немца <…> Бог даст, обойдется и без Манна – здесь и ниже [ГРИН. (II). С. 112–114].

Шансы Бунина, казалось, таяли на глазах, после того, как сулившие надежду 1931 и 1932 годы не принесли ему звания лауреата.

Марк Алданов, как вечный пессимист, верящий вместе с тем в счастливый случай – «лотерея», советовал Вере Николаевне поддерживать в муже мысль, что получение Нобелевской премии проблематично, чтобы не было слишком большого разочарования в случае очередной неудачи. 25 апреля 1931 года он писал ей:

Я считаю, что шансы Ив<ана> Ал<ексеевича> на премию Нобеля огромные, но Вам советовал бы поддерживать мысль, что всё это очень проблематично: я и то боюсь, что, если, не дай Господи, премию Ив<ан> Ал<ексеевич> не получит, то удар будет для него очень тяжелый: внутренно он всё-таки не мог не считаться с мыслью о получении премии.

7 ноября 1931 г. Вера Николаевна Муромцева-Бунина пишет в своем дневнике

Письмо от Троцкого: большевики ведут агитацию против «эмигрантской премии», распускают слухи, что в случае чего – порвут договор <о торговле с Швецией – М.У.>. Горький представлен немцами. Карлфельд был за Яна. Мешает отсутствие единодушия, всякие другие эмигрантские кандидатуры [УСТБУН. Т. 2. С. 256].

Галина Кузнецова пишет в «Грасском дневнике»:

25 декабря 1931 года: С почтой пришло еще одно довольно убедительное подтверждение самого Троцкого о возможной кандидатуре И<ван> А<лексеевича> на Нобелевскую премию и с ним письмо Полякова-Литовцева, в котором тот указывает кое-какие пути и предлагает свои услуги.

<…>

30 декабря: Получено также письмо от Алданова, сплошь деловое, спрашивающее, чего хочет И<ван> А<лексеевич>, на кого надо влиять, к кому обращаться. И знаменательная фраза о том, что единственная его просьба при этом – чтобы вся вилла Бельведер дала слово сохранить в тайне его участие в этом деле, ибо и так, мол, вражды не оберешься [КУЗНЕЦОВА.Г. С.190–191].

1931 год закончился очередным фиаско, но 6 сентября 1932 года Алданов вновь возвращается к нобелевской теме. Он пишет Вере Николаевне:

Осоргин мне сказал, что к нему по делу заходил какой-то влиятельный шведский критик и в разговоре сообщил, что Иван Алексеевич имеет серьезные шансы на получение Нобелевской премии. Дай-то Бог, – я убежден, что они должны дать премию русскому писателю – скандал растет с каждым днем. Но исходить, конечно, нужно из худшего.

Наконец, 9 октября, когда французское информационное агенство Гавас (Havas) сообщило список номинантов на Нобелевскую премию 1932 г., в котором значились имена Бунина и Мережковского, он спрашивал друга:

довольны ли Вы Гавасовской телеграммой о Нобелевской премии? Я был ей очень рад. Шансы Ваши очень велики и в этом году, – Вы один из 6 или 7 кандидатов. А если даже и верно сообщение Стокгольмской газеты, что в этом году премия будет скорее всего поделена между Валери и Георге[317], то, значит, в будущем году отпадут сразу Франция и Германия, – тогда Ваши шансы еще очень вырастут. И, наконец, даже независимо от денег, самое появление во всех французских газетах сообщения о том, что Вы один из немногих кандидатов, очень важно, как «реклама» и как способ воздействия на издателей. Забавно, что французские газеты сообщили о Вас, как кандидате СССР! «Посл<едние> Новости» не поместили Гавасовской телеграммы, так как Вы просили ничего не сообщать о Вашей кандидатуре.

Нельзя не отметить, что принципиально неверящий в предсказания и считающий нобелевский выбор «чистой лотереей» Алданов в случае с Буниным выступил в роли оракула и при этом не ошибся. 15 октября (на письме рукой Веры Николаевны приписано «1932») Алданов пишет Буниной:

Много говорили об Иване Алексеевиче в связи с Нобелевской премией, – одни говорили: получит, другие сомневались, – русскому не дадут. Я держал пари на сто франков, что И<ван> Ал<ексеевич> получит премию в течение ближайших двух лет. Так что, пожалуйста, не подведите, – получите.

Вернувшись домой… застал письмо И<вана> Ал<ексеевича>.

Напрасно он думает, что французские издатели и критики в сов<етском> писателе Бюнене не узнали эмигранта Бунина.

<…> Повторяю, на мой взгляд шансы И<вана> А<лексеевича> в этом году значительны, а в «перспективе» двух лет очень велики.

Естественно, из Стокгольма прилетали и информационные «утки». Так, например, 9 ноября 1932 года Зинаида Гиппиус пишет Вере Буниной:

Мы сегодня получили из Швеции, от одного осведомленного человека письмо, – спешу вам сказать, что шансы Ивана Алексеевича очень велики. Из 80 человек жюри многие стоят за Горького, но Ивана Алексеевича выдвигает влиятельная группа евреев, по словам корреспондента – большевитизирующих, т.к. против кандидатуры Д<митрия> С<ергееви>ча <Мережковского> они выдвигают слишком громкий его антисоветизм [ПАХМУС. C. 452].

Оставив на совести Гиппиус, известной своей пристрастностью, ложную политическую характеристику друзей Бунина, отметим, что «группа поддержки» Бунина в его нобелевской эпопее действительно состояла из авторитетных в европейских литературных кругах русских евреев-интеллектуалов.

Хорошо осведомленный о подоплеке «нобелианы» Ивана Бунина, его тогдашний «личный секретарь» писатель Андрей Седых в некрологе «Памяти И.М. Троцкого» свидетельствует в частности, что:

И.М. Троцкий, пользуясь своими связями в Швеции, вместе с журналистом Сергеем де Шессеном проделал большую закуслисную работу в пользу И. Бунина [СЕДЫХ (II)].

Что касается Марка Алданова, то он, по своему обыкновению, всеми силами старался свою активную роль в этой «группе поддержки» публично не выпячивать и, как видно из цитируемого выше Галиной Кузнецовой письма, делал все, чтобы держаться подальше от кипящих в эмигранской писательской среде страстей.

Но и на этот раз премии Бунину не дали. Алданов пишет 12 ноября 1932 года Вере Николаевне:

Очень мы были огорчены результатом шведского дела. Всё говорило за то, что в этом году дадут премию русскому писателю, и я думал, что шансы И<вана> А<ексеевича> большие. <…>. Иван Алексеевич, по крайней мере, не оказался в неловком положении, как Мережковский, – Вы видели эти его интервью, биографии и портреты после Гавасовской телеграммы. Он был очень корректен: сказал, что всё равно, присудят ли премию ему, Бунину или Куприну, лишь бы присудили русскому; но всё же лучше было бы отказать интервьюерам в каком бы то ни было сообщении: газеты только поставили его в неловкое положение. <…> Во всяком случае, и у него, и у Ивана Алексеевича теперь одним опасным конкурентом меньше: Голсуорси выбыл. Лотерея будет продолжаться дальше, подождем будущего года.

И этот год – 1933, наступил, и с октября опять началось томительное для Бунина ожидание результатов присуждения премии. В тягостной атмосфере надежды и предвкушения «обиды, горечи» он писал в дневнике:

Вчера и нынче невольное думанье и стремленье не думать. Все-таки ожидание, иногда чувство несмелой надежды – и тотчас удивление: нет, этого не м<ожет> б<ыть>! Главное – предвкушение обиды, горечи. И правда непонятно! За всю жизнь ни одного события, успеха (а сколько у других, у какого-нибудь Шаляпина напр<имер>!). Только один раз – Академия[318]. И как неожиданно! А их ждешь… [УСТ- БУН. Т.2. С. 292].

30 октября 1933 года Алданов, анализируя очередные слухи об очередном нобелевском избраннике, пишет:

Насчет Нобелевской премии я тоже не уверен, что она уже присуждена этому неведомому Зилленпе[319]. Обычно газеты ошибаются в подобных сообщениях. Думаю однако, что и Вы ошибаетесь, усматривая в молчании французских газет симптом. Французские газеты ничего не знают, кроме того, что им сообщает агентство Гавас… Я считал очень высокими шансы немецкого кандидата из эмигрантов, – Генриха Манна. Если он не получит премии и если в этом году ее не получите и Вы, то придется признать, что эмигранту и вообще неугодному своему правительству человеку премии никогда не дадут! … вдруг всё-таки не Зилленпе, а именно Вы. Если же не Вы, то не огорчайтесь свыше меры. Мережковский говорил мне, что он ни малейшей надежды на премию не возлагает.

По прошествии трех лет упорной борьбы и горьких разочарований Фортуна все же улыбнулась Бунину и его друзьям. 4 ноября 1933 года Бунин получил спешное, написанное от руки письмо Алданова:

Одно странно – почему из Копенгагена, а не из Стокгольма? Но по моему, вопрос о Вашем подданстве ясно показывает, что дело идет о Ноб<елевской>. премии. Ну, если не 90%, то, скажем, 75. Вот только не волнуйтесь слишком до 9-го.

В этот же день Борис Зайцев также известил своего друга, что его лично запрашивали из Шведской академии о гражданстве И. Бунина. Затем, 7 ноября пришло еще одно письмо от Алданова:

Дорогой Иван Алексеевич.

Только что узнал о пересланной Вам с час тому назад телеграмме Кальгрена[320], запрашивающей редакцию <Последних Новостей>, о Вашем адресе и подданстве. Все у нас (и я) думают, что это <…>означает присуждение Вам Нобелевской премии. Не дай Бог ошибиться, – но уже сейчас сердечно Вас поздравляю и обнимаю.

Ваш Ландау

Редакция ответила (еще до моего прихода) Кальгрену: Bounine réfugie russé. Adresse[321] такой-то…

А 10 ноября 1933 года уже И.М. Троцкий писал И.А. Бунину из Стокгольма:

Дорогой Иван Алексеевич! Вы себе приблизительно представляете обуявшую нас радость, когда Сергею Борисовичу по телефону сообщили о присуждении Вам Нобелевской премии. Сергей Борисович <де Шессен> впал от радости в неистовство. Бушевал от счастья. <Сейчас> Сергею Борисовичу и мне приходится принимать за Вас поздравления. Поздравляют и шведы, и немцы, и русские. И вообще, кто вас читал, и кто даже не читал. <…> Большевики негодуют. Еще бы! Не Горький, а Бунин удостоен премии. Есть от чего приходить в раж! Три года мы ждали этого праздника и, наконец, он пришел! Еще раз от души и искреннее Вас поздравляю. Счастлив за Вас, дорогой Иван Алексеевич, и горд за русскую литературу, давшую и нам своего лауреата. Крепко жму руку и до скорого свидания.

Ваш И. Троцкий [РАЛ/LRA:MS.1066/5593: 123].

Возможно, после вручения Бунину в Стокгольме золотой нобелевской медали лпуреата и денежной премии Алданов поздравил его телеграммой, которая не сохранилась, поскольку следующее алдановское письмо от 27 декабря 1933 года было послано им уже в Дрезден, где Бунины гостили на обратном пути из Стокгольма. В нем Алданов усиленно уговаривает Буниных распроститься с Грассом («Нет ничего печальнее Вашего Грасса») и купить виллу в Каннах. Бунины же остались в Грассе, на что Алданов, судя по письму Вере Николаевне от 5 мая 1934 года весьма досадовал:

Стоило получать Нобелевскую премию, чтобы сидеть в Вашей дыре! Ездили бы по Франции, по Европе, нас в Париже навещали бы. Хотя радостей у нас тут очень немного. Все стонут.

Судя по высказываниям Алданова в письмах к Вере Буниной, он очень надеялся, что Бунин, став Нобелевским лауреатом, будет представительствовать в Европе как выразитель интересов всего русского литературного сообщества в изгнании. Но этого не случилось: Бунин по природе своей был чужд какой-либо формы общественной деятельности. Алданов был явно разочарован и огорчен. Перегруженный литературной работой он мало виделся с Буниным, который с осени 1934 года перебрался на жительство в Париж. Обо всем этом Алданов пишет Вере Николаевне 5 и 20 января 1935 года:

я редко вижу Ивана Алексеевича. Раз он у нас обедал, раза три были мы вместе в кофейнях (нет, больше, раз пять, но почти всегда в большом обществе…), и недавно провели вечер у Цетлиных. На Вашей квартире я так и не был, но это лучше: уж очень мне досадно. <…> По-моему, надо было снять квартиру получше <…> и мебель купить порядочную, чтобы можно было принимать и французов, и иностранцев: у И<вана> А<лексеевича> всё-таки есть состояние, он единственный, кто мог бы быть нашим культурным «послом» в Европе, каким был Тургенев. <…> Ну, да Вам виднее.

<…>

Мне, – говорю серьезно, – очень больно, что И<ван> А<лексеевич> так мало (если не говорить о Швеции и, разумеется, об эмиграции) использовал во всем мире свою премию и в интересах русского дела, и в своих собственных интересах. <…> Нет, не быть Ивану Алексеевичу нашим «послом», – и это очень, очень жаль [ГРИН (II). С. 115–116].

Глава 5. В кулуарах нобелевского комитета: Антон Карлгрен против Марка Алданова (1938–1940 гг.)

После стокгольмского триумфа Бунин, по мнению недоброжелателей, до смешного возгордился. За чванливость его, с легкой руки Владимира Набокова, в литературных кругах прозвали «Лексеевич Нобелевский». При этом, однако, будучи человеком широкодушным, Бунин не забывал, что именно Марк Александрович Алданов более десяти лет настойчиво и целенаправленно боролся за награждение его Нобелевской премией, поддерживал в нем огонек надежды и активно вербовал ему сторонников среди литературной общественности Европы. Долг, как известно, платежом красен. И вот в 1937 году Бунин, пользуясь привилегией, предоставляемой ему как лауреату, выдвигает от своего имени кандидатуру писателя Алданова на Нобелевскую премию. В своем обращении в Шведскую академию он писал:

Господа академики, Имею честь предложить вам кандидатуру господина Марка Алданова (Ландау) на Нобелевскую премию 1938 г. Примите уверения в моем совершеннейшем к вам почтении.

Инициатива номинировать Алданова на Нобелевскую премию явно исходила от самого Бунина. Об этом свидетельствует письмо Алданова к нему от 13 декабря 1940 года из Лиссабона, в котором тот признается, что о выдвижении своей кандидатуру он сам:

никогда не просил бы если б Вы сами этого первый не сделали [ГРИН (II). С. 117].

Вслед за своим первым предельно лаконичным обращением в Шведскую академию Бунин, уже, видимо, с подачи узнавшего об этом его шаге Алданова, через несколько дней посылает второе письмо, где вполне обоснованно называет его «знаменитым русским писателем». Этот документ сопровождался:

16-страничным приложением, в котором очевидно угадывается организаторская хватка Марка Александровича. Приложения, напечатанные в трех экземплярах, подготовлены, вне всякого сомнения, самим номинантом, хотя Бунин их столь же несомненно просматривал: так, в перечне переводов сочинений М.А. Алданова на иностранные языки названия его книг, изданных по-шведски, жирно подчеркнуты теми же чернилами и с тем же нажимом пера, что и в собственном бунинском послании. Приложения отличают тщательность и продуманность, которые составляют главную особенность алдановского творчества.<…> Вниманию членов Нобелевского комитета была предложена прежде всего краткая биография М. Алданова, «либеральные взгляды которого не позволили ему остаться в России» при большевиках, и список его трудов, переведенных «на два десятка иностранных языков». Среди главных произведений писателя, снискавших ему «подлинный успех», названы «два больших цикла», – «историческая тетралогия» и «современная трилогия». В качестве своеобразного резюме к биографическому очерку на французском языке прилагается англоязычная справка из Британской энциклопедии. В статье Aldanov писатель назван последователем Толстого и Достоевского, хотя и «не имеющим великого эпического воображения» первого и «широкого сочувствия» (wyde – sic! – sympathy) второго. «Ему есть что сказать, – замечает автор энциклопедической заметки, – и он говорит это хорошо».

Политические взгляды номинируемого писателя – «всегда весьма либеральные, демократические и передовые» – названы в биографическом очерке также «равно враждебными большевизму и фашизму». Но всего замечательнее сообщение о публикациях Алданова в русской эмигрантской печати. Засвидетельствовать широкий либерализм воззрений писателя должен не только тот факт, что его статьи регулярно печатаются в газете Последние новости П.Н. Милюкова и в еженедельнике Новая Россия А.Ф. Керенского, «последнего главы русского Временного правительства», но и то обстоятельство, что вышеназванные политические деятели в прошлом и редакторы в настоящем «оба являются его <Алданова> друзьями».

Кроме того, к письму Бунина приложены проспекты двух издательств, русского и французского, с перечнем книг номинанта и выдержками из критических на них откликов. В рекламном буклете романа Девятое термидора во французском переводе краткое содержание книги сопровождается традиционными «extraits de presse», призванными подчеркнуть, что творчество М.А. Алданова своей «эпохальностью», строгим документализмом и приверженностью традициям Толстого и Стендаля вносит существенный вклад в европейскую литературную традицию.

Насколько этот вклад соответствовал строгим требованиям Нобелевской премии, предстояло установить эксперту Нобелевского комитета по славянским литературам Антону Карлгрену [МАРЧЕНКО Т. С. 553–555],

– слависту и политическому журналисту прогрессивно-демократической ориентации, чья сфера профессиональных интересов была связана со славянской проблематикой во всей ее сложности и многообразии.

Он являлся автором книги «Россия под большевиками» <1925 г.> и «Сталин. Путь большевизма от ленинизма к сталинизму» <1942 г.>; кроме того он составлял статьи по различным аспектам истории и культуры России для энциклопедических шведских и датских изданий. До революции 1917 г. он бывал в России неоднократно, был знаком со многими известными лицами, с начала первой мировой войны освещал участие в ней России. Зная страну и ее народ «изнутри» (так, один из его репортажей назывался «Россия без водки»), Карлгрен умел увидеть и почувствовать чужую культуру. Он «принял» Февраль, даже успел побывать в России в первые годы советской власти; однако «под большевиками» Россия лишается для него прежнего обаяния, а резко критическое перо, острая ирония закрыли для него страну навсегда. В 1923 г. Карлгрен получил профессуру в Копенгагенском университете и, оставаясь при этом шведским журналистом, занимался грамматическими проблемами различных славянских языков (в русском, в частности, его интересовала категория глагольного вида). …эта ярко одаренная личность оставила заметный след в истории шведской культуры, общественной жизни и образования; все стороны деятельности Калгрена сейчас удостаиваются самых высоких оценок <…>. Согласившись при всей своей исключительной занятости, быть экспертом Нобелевского комитета по славянским литературам, Карлгрен оказался именно тем экспертом, какой может и должен судить о литературе другой нации, не только умея прочитать в подлиннике художественное произведение, но и хорошо чувствуя и любя эту литературу [МАРЧЕНКО Т. С. 86–88].

Среди современной Алданову литературной критики отзыв Карлгрена занимает особое место. Во-первых, он, будучи написан западным славистом, лишен каких-либо элементов предвзятости на почве сугубо русских интеллектуальных дискурсов. Во-вторых, предназначенный для закрытой референтной группы, он не содержит «маскировочных элементов»: двусмысленностей, аллюзий, туманных намеков и т.п. включений, обязательных для критической литературной публицистики высокого уровня. И, в-третьих, являясь, по сути своей, научной работой для узкого круга специалистов, отзыв этот, тем не менее, отражает рецепцию произведений Алданова среднестатистическим западным читателем.

Важным, с точки зрения своеобразия карлгреновского критического анализа, является и то, что как рецензент он во имя объективизации отнюдь не стремится обобщить разные точки зрения других критиков на разбираемые им сочинения. Карлгрен, в первую очередь, опирается на собственные

непосредственные эмоции <…>, и как критик хлесткий, склонный к перегибам в оценке вплоть до окарикатуривания <…> в выражении этих эмоций он себя мало стесняет [МАРЧЕНКО Т. С. 557–563].

Текст экспертного заключения А. Карлгрена, включающий в себя подробный анализ прозы Алданова, был представлен им членам Нобелевского комитета в 1938 г. В 1939 г., после повторной номинации Алданова Буниным, Карлгрен дополнил свой первоначальный отзыв несколькими страницами размышлений о новой прозе Алданова, по существу подтверждавшими его первоначальные оценки.

Отзыв Карлгрена стал достоянием научной общественности лишь спустя 70 лет: в основных своих частях он приведен в монографии Т. Марченко «Русские писатели и Нобелевская премия (1901– 1955)» и все выдержки из него цитируются по этому изданию.

Не вдаваясь в детальное обсуждение отзыва Карлгрена, отметим, в первую очередь, его видение образа Алданова-писателя в целом. При всех оговорках, а Карлгрен, не скупясь, расточает

похвалы стилевому мастерству Алданова и его интеллектуальному багажу, равно как и ясности и точности в его изображении русской «интеллигенции» в революционную эпоху,

– у рецензента этот сравнительно молодой русский писатель всем духовным настроем своей прозы явно вызывает неприятие и даже боле того – неприязнь.

Для Карлгрена Алданов – прежде всего представитель литературы русской диаспоры, поколения эмигрантов, сформировавшегося на Западе, а значит, по умолчанию, «безкорневого», оторванного от национальной почвы, из которой только, в тогдашнем понимании литературного процесса, черпает духовную и креативную силу истинный литературный гений. Другой – «не почвенный» тип писателя, для членов Нобелевского комитета, в массе своей литературных консерваторов, однозначно игнорировался. Поэтому, несмотря на документально подтверждаемую популярность Алданова-писателя в Европе, особенно в славянских странах, Карлгрен на протяжении всего своего отзыва делает особый упор на его:

«Колоссальную» известность именно в среде русской эмиграции, <…> демонстрируя тем самым, хотя и исподволь, ограниченное, периферийное значение творчества писателя.

Привлекает так же внимание эмоциональная реакция шведского слависта на изображение писателем русской интеллигенции. Карлгрен считает, что у Алданова картина в целом оказывается крайне пристрастной и односторонней:

Русская интеллигенция предстает в его романе как подлинная человеческая сволочь в собственном смысле слова (genuin mänisklig lump, лат.), состоящая из чисто уголовных типов, стопроцентных мошенников и бессовестных честолюбцев, как <…> общество бесхарактерных скотов, вздорных болтунов, неуравновешенных неврастеников, благонамеренных глупцов, легкомысленных марионеток и т. д. – во всей галерее образов едва ли найдется один или два, которые могут вызвать хоть какое-нибудь уважение или сочувствие. И если алдановское изображение верно, то революция стала поистине благим делом, раз она повымела прочь всех этих господ.

Интересно, что Иван Бунин, который получил Нобелевскую премию во многом благодаря поддержке как эксперта того же Карлгрена, в вопросе «интеллигенция и революция», вполне разделяет критическую позицию Алданова. Так, например, в письме П. А. Нилусу (27.05.1917) Бунин, возможно, полемизируя с Блоком, патетически восклицает:

Ох, вспомнит еще наша интеллигенция, – это подлое племя, совершенно потерявшее чутье живой жизни и изолгавшееся насчет совершенно неведомого ему народа, – вспомнит и мою «Деревню» и пр. [БУНИН-ПИС. С. 387].

По-видимому, Карлгрен, впитав из столь ценимой им русской классической литературы идею о «народе» как движущей силе русской истории, не мог воспринять точку зрения Алданова, который убедительно показал в своих романах, что «закваской» и движущей силой Русской революции, являлся никак не «народ», а именно интеллигенция. Будучи сам представителем этой группы российского социума, он явился и ее бытописателем, и – в традициях русской культуры – безжалостным критиком. В его представлении русская интеллигенция в своей борьбе за новую, процветающую Россию в начале ХХ в. разделилась на два лагеря – либерально-демократический (эсеры, эсдеки, кадеты, энесы, меньшевики) и радикально-экстремистский (большевики). Нечто подобное в алдановской исторической модели происходило и в эпоху Великой французской революции, которую подготовили и возглавили интеллектуалы (в своем преобладающем большинстве, как и 120 лет спустя в России, члены масонских лож) и в среде которых также произошло размежевание на умеренных реформистов (жирондисты) и радикалов-экстремистов (якобинцы). По воле исключительно слепого случая, полагал Алданов, в обеих революциях победили радикалы-экстремисты. Их деяниями благородные устремления лучших умов как французской, так и русской наций обернулись кровавой всеразрушающей катастрофой. Революция, служащая якобы прогрессу, на деле оказывалась слепым демоном разрушения.

Такая точка зрения в глазах прогрессивного демократа Антона Карлгрена являлась сугубо реакционной. Несмотря на свою антибольшевистскую позицию, Калгрен, как и большинство «прогрессивных западных деятелей культуры», в глубине души сочувствовал Русской революции, считая ее выражением всенародного волеизлияния. Его взгляды, касающиеся русской революции, не во многом расходились с позицией правого либерального демократа Томаса Манна, который писал:

Я в качестве нерусского человека, который хотя много обязан русскому творчеству, но по своей душевной формации принадлежит скорее к Западной Европе, не могу и не имею права иметь суждение по поводу нынешней России и того громадного социального опыта, который эта страна предприняла. Время покажет, или опровергнет, жизнеспособность и право на будущее этого нового общественного и государственного строя. Мы должны также посмотреть, каковы будут те культурные, художественные и поэтические достижения, который создаст этот новый мир [ПЕРЕПИСКА-2-х-ИВАНОВ (I) С. 324].

В таком ракурсе видения русская эмиграция была для Карлгрена, образно говоря «плюсквамперфект», а ее культуре он по существу отказывал в возможности оригинального самостоятельного развития.

Что касается собственно литературной части отзыва Карлгрена, то, будучи «безжалостным литературным судьей», он, анализируя алдановскую трилогию «Мыслитель»[322], в качестве ее недостатков выделяет

слишком рыхлую композицию, отчего части трилогии представляют собой не «целостный исторический роман в привычном смысле», а «ряд отдельных исторических картин», увязать которые между собой призван «летучий репортер» и «совершенно неинтересная личность» Штааль – что, однако, «мало помогает».

Юлию Штаалю приходится «увязывать» действительно ключевые события русской и европейской истории, от якобинского террора до падения Робеспьера, от воцарения Павла I до его убийства, не говоря уже о дипломатической кухне в Англии или участи в переходе Суворова через Альпы. «Для меня всего важнее в романе Штааль – милый молодой человек средних достоинств, – признавался сам автор тетралогии. Карлгрен же считал, что автору не удалось сделать своего героя «живым».

Русская эмигрантская критика, мнение которой, по всей видимости, Карлгрен в расчет не принимал, также не была единодушна в оценке образа Штааля. Марк Слоним, например, как и Карлгрен полагал, что

Алданов не дал внутренней жизни своего героя <…> Штааль – прием, а не человек.

Михаил Осоргин, напротив, одобрял «провизорски точный» выбор алдановского главного героя:

Штааль, олицетворение среднего, мизерного, мелкий бес повседневности, оказался именно тем фактором, который превращает пышную историю в суету сует. Штааль – кривое зеркало героического [ЧЕРНЫШЕВ А. (IV). С. 541].

Второй важный пункт идейных расхождений между Карлгреном и Алдановым с это собственно направленность алдановской историософской мысли, выражающаяся, как пишет Карлгрен, в «пессимистическом и злобно-скептическом понимании истории». Рецензент обвиняет писателя в умышленной нивелировки значимости личных качеств выдающихся исторических деятелей Европы, сведению их к банальному типу «среднего человека». По его мнению, у Алданова:

Ключевые лица европейской истории разных стран и эпох предстают как «decrеpiti»[323]: «хиреющий на Св. Елене Наполеон, стареющая карга Екатерина, ясно и очевидно утративший рассудок Кант etc.» Тщательно отобранные забавные причуды и уморительные стороны великих людей» писатель использует не только для низведения большинства исторических личностей до заурядного уровня (не превосходящего уровня Штааля), но и для объяснения их поступков заурядными, нарочито ничтожными причинами, так что повлиявшие на ход исторических событий действия оказываются в изображении Алданова «в лучшем случае результатом случайных импульсов или влияние». Этот прием А. Карлгрен склонен рассматривать как намерение романиста изобличить «фальшивый блеск» овеянных славой эпох и развенчать неизменно развивающийся на исторических подмостках всё тот же «иррациональный и бессмысленной спектакль».

Подобного рода лейтмотив в алдановских исторических романах еще в середине 1920-х гг. выделил в своей рецензии на книгу «Чертов мост» эмигрантский литературный критик А.А. Кизеветтер[324]. Однако в его интерпретации мотив «усреднения» у Алданова не является чем-то из ряда вон, а также «историчен», как и его книга, ибо вытекает из библейского видения сущности деяний в человеческой жизни, изложенного в «Книге Екклесиаста»:

И маленькие люди, участвующие в ничтожных происшествиях, и носители крупных исторических имен, разыгрывающие торжественные акты мировой истории, – оказываются на поверку в одинаковой мере жертвами этой самой иронии судьбы, которая одних людей заставляют копошиться в безвестности в невидных закоулках жизни, других возносит на высоты славы – зачем? Только затем, чтобы и тех и других привести в конце концов к одному знаменателю, – на положение беспомощных осенних листьев, которые крутятся, сталкиваются и исчезают, подхватываемые жизненным вихрем. «Суета сует» – вот лейтмотив всей истории человечества. Какова центральная тема всех исторических повествований Алданова [КИЗЕВЕТТЕР].

Неприемлемым для А. Калгрена является и то, что так сильно притягивало сердца русских читателей-эмигрантов к исторической беллетристике Алданова, – наследуемый им у Льва Толстого принцип писать об истории через призму современности. Это представляется странным, т.к. в тогдашней западной исторической беллетристике также главенствовал именно этот принцип – например, как уже отмечалось, во всемирно известных исторических романах Лиона Фейхтвангера.

Как сторонник прогрессивизма Карлгрен, очевидно, придерживаясь мнения, что различные исторические эпохи если и интересны некоторой общностью, то гораздо больше интересны различием и неповторимостью.

Он неприемлет алдановский подтекст, из-за которого в описываемых им событиях и фигурах далекого прошлого <ощущается> злободневное содержание»

– как и тот очевидный факт, что Алданов пишет об обстоятельствах и людях французской революции, думая о «русской революции», и лишь в слегка замаскированном виде изображая «вчерашнюю русскую драму» [МАРЧЕНКО Т. С. 558–559].

Карлгрен также явно не разделяет основное концептуальное положение Алданова, что все революции типологически одинаковы: беспощадно разрушительны, чудовищно брутальны и мало результативны в смысле социального прогресса человеческого общества. Поэтому не представляется ему убедительным и алдановские образы революционеров —

этих разрушителей культуры, «выпускающих на волю темные страсти, которые лежат и дремлют в них самих: зависть, жестокость, тщеславие, стремление к разрушению, одним словом, наслаждение злом».

<…>

<При всем этом> эксперт не обходит стороной положительные качества прозы Алданова, указывая, например, что его описания «исторических происшествий и лиц в высочайшей степени достоверны». То, что это писатель «явно и очевидно тенденциозный», никоим образом не означает, что он «позволяет себе тенденциозную фальсификацию истории», напротив, все, что касается исторических фактов в алдановском творчестве, определяется «высочайшим уровнем исторической точности».

<…>

Карлгрен нахвалива<ет> высочайшее «мастерство изображения» «изумительно живой жизни», которое проявляется в ряде «совершенно великолепных» сцен (в частности в описании смерти Екатерины Великой – кульминационном пункте романа «Заговор») и во «всегда исполненных жизни портретах». <…> его восхищают как Алданов умеет собрать и соединить множество «часто несколько шокирующих мелких черточек», «легкой рукой» набрасывая тот или иной характер; <хотя> желание Алданова изображать великих людей через их «странности и чудачества» умаляет масштабах их личностей, что не вполне согласуется со стремлением писателя к абсолютной исторической правдивости.

Об алдановском «образцовом стиле» – совершенном по форме, изящнейшем, сверхутонченном» – <Карлгрен> пишет со смешанным чувством восхищения и недоумения, которое всегда присутствовало в отзывах о произведениях Марка Алданова в эмигрантской критике [МАРЧЕНКО Т. С. 561].

Из подробного критического анализа алдановского творчества, проведенного Карлгренном для членов Нобелевского комитета, можно сделать вывод, что рецензент считает его не беллетристом в классическом понимании этого определения, а писателем публицистически-документального жанра. В дополнении ко всему,

в «типических характерах» персонажей <трилогии Алданова о русской революции>, при всей <их> «антисоветской» направленности, Карлгрен увидел несомненное сходство с «провозглашенным в советской стране т.н. социалистическим реализмом», <который> предполагает наделение литературных героев «сходными, общими и существенными чертами, присущими определенным категориям и группам»,

– поэтому «целостная картина» исторических романов Алданова по мнению Карлгрена «оказывается крайне пристрастной и односторонней» – здесь и ниже [МАРЧЕНКО Т. С. 563–566].

Не вдаваясь в подробный анализ выводов Карлгрена-критика, нельзя, однако, не возразить по существу на многие его упреки. Оригинальность Алданова-писателя, проявляется, на наш взгляд, именно в том, что он органично сочетал в своих произведениях классическую ясность и изысканность стиля с принципом иронического «остранения»[325] и «монтажности». Эти приемы, вошедшие в модернистскую литературу 1920-х гг., Алданов, манифестирующий свое неприятие модернизма, тем не менее, освоил и мастерски применил к описанию различных исторических эпох. Но именно это, в первую очередь, и не увидел, Карлгрен, противопоставлявший документальную прозу Алданова с совершенно иным по своей природе творчеством русских прозаиков-бытописателей, таких как Бунин, Горький и иже с ними. Алданов как:

Писатель словно ускользает от эксперта, в отзыве которого, даже после положительной оценки разных сторон творческой манеры Алданова, не находится слов в поддержку его кандидатуру как достойной нобелевской награды. И для шведских академиков, не склонных к чтению хорошо сконструированных романов, Марк Алданов оказывает своего рода загадкой: приятный во всех отношениях писатель – и вместе с тем в чем-то неопределимом не соответствующей не столько букве, сколько духу завещание Нобеля. Действительно, в произведениях М.А. Алданова было всё – и занимательный сюжет, и блестящий стиль, и изумительная историческая достоверность; не было лишь одного – идеала.

Его подменяла «философия случая», лишающая человека ее исповедующего веры в прогреС. В общих чертах восприятие Алданова-писателя шведским критиком совпадает с оценкой его творчества, данной в 1930-е гг. Д.П. Святополком-Мирским, который говорил об Алданове как

о национальном, так сказать писателе, эмиграции буржуазной (то есть не помещичьей и не военной) среднекультурной и анттантофильской (в смысле культурных вкусов[326]). Ни с какой натяжкой его нельзя назвать большим романистом (да никто не называет), но умный и добросовестный писатель.

Мнение Святополка-Мирского по существу оспаривал Иван Бунин. Отнюдь не ставя Алданова в один ряд с собой – продолжателем великой классической традиции русской литературы, он, однако, высоко оценивал его как писателя иного жанра, впоследствии получившего название «документальная проза». В своем следующем представлении кандидатуры Алданова Нобелевскому комитету (1939 г.) Бунин писал:

Художественное дарование писателя, человечность его взглядов, глубина его историзма, живая атмосфера эпохи, воплощенной им, возводят его в ряд выдающихся писателей нашего времени.

Через двадцать лет подобную точку зрения, в развернутом и углубленном виде, озвучил младший современник Алданова – писатель и литературный критик эмиграции Гайдо Газданов:

<Хорошо известны> слова Ключевского, которые много раз цитировались: «русские авторы исторических романов обыкновенно плохо знают историю. Исключение составляет граф Салиас: он ее совсем не знает». Я помню, давным-давно, читал статью Амфитеатрова, которая называлась так: «Римский император и русский литератор» – и Амфитеатров перечислял в ней исторические ошибки Мережковского, довольно грубые. <…> у Алданова <…> в его исторических романах ошибок не было и не могло быть. Это обяснялось и его исключительными познаниями – он был человеком универсально образованным, в отличие от других исторических романистов, прекрасно знал иностранные языки, был совершенно лишен какой бы то ни было наивности и был одарен еще редким качеством – историю он действительно понимал. Кроме того, не было человека более добросовестного, чем Алданов, более прилежного в изучении исторических источников, проводившего больше времени, чем он в Национальной Библиотеке в Париже.

Здесь, может быть, следует сказать несколько слов об этом литературном жанре, историческом романе. Эта форма литературного творчества, которая, в сущности, лишает автора творческой свободы. В идеальном аспекте, так сказать, писатель – это человек, который создает мир и в этом мире он единственный хозяин. Его персонажи действуют так, как они должны действовать в соответствии с его замыслом, их судьба, их жизнь, их поступки зависят от воли того, кто их создает. Все подчинено автору – время года, пейзажи, страна, люди, душевные движения героев, их наружность, то, что они говорят и то, что они думают. В историческом романе автор этой свободы лишен. В сущности, там все заранее известно и автор движется в мире, ограниченном фактами, которых нельзя изменить, так же, как нельзя заставить героев действовать иначе, чем они действовали. Поэтому исторический роман – если конечно это не фантастическое и недостоверное повествование наивного и невежественного человека, т.е. то, что мы видим чаще всего, – если это роман, который точно соответствует историческим событиям, это, в сущности, нечто среднее между историческим исследованием и литературным комментарием. Это в какой-то мере неполноценное творчество. Нельзя отрицать, что некоторые авторы в этой области достигли сравнить, я не знаю. И вот, можно сказать, что Алданов был первым русским автором исторических романов европейского масштаба.

Любимым автором Алданова был Толстой. Надо сказать, что у Алданова с Толстым не было ничего общего. <…> Та неисчерпаемая жизненная и творческая сила, которая была у Толстого, это было то, что вызывало преклонение Алданова перед автором Войны и мира. Но у Алданова – ничего похожего на это не было. <…> Алданов не был творцом, он был комментатором. Но искусство этого литературного комментария было у него таким, что оно невольно вызывало уважение. У Алданова не было того словесного дара, который был, например, у Бунина, но этот недостаток он возмещал упорной работой над тем материалом, которым он располагал. То, что когда-нибудь историки литературы назовут ошибкой Алданова, это то, что он писал не только исторические романы, но то, что можно назвать беллетристикой, – романы из эмигрантской современной ему жизни. Беллетристом он не был, и, я думаю, он это понимал, поэтому одно из его последних произведений, «Истоки», это опять возвращение к историческому роману. Это – и политические портреты, – это и было его областью [ГАЗДАНОВ].

Представление Бунина не было оставлено Нобелевским комитетом без внимания, но, опираясь на заключение своего эксперта, он отклонил кандидатуру Алданова. Впрочем, решение это было сформулировано в достаточно уклончивой форме:

в настоящее время с этим предложением следует подождать.

Документальные подробности алдановской нобелианы описаны в главе «Долг платежом красен: Марк Александрович Алданов» монографии [МАРЧЕНКО Т. С. 548–578]. До конца своей жизни Алданов, будучи 14 раз номинирован на Нобелевскую премию, ждал и надеялся вытянуть свой выигрышный лотерейный билет. Об этом подробно рассказывает его переписка с И.М. Троцким, публикуемая в последней главе нашей книги.

Глава. 6. Падение Парижа (1936–1940 гг.) и новая эмиграция

«Одним словом, – в «русском Париже», саркастически писал Алданов 5 мая 1934 года Вере Буниной – жизнь кипит: похороны и юбилеи, юбилеи и похороны»… Но, несмотря на серую обыденность и то, что, как двумя годами ранее (11.07.1932) признавался Алданов своему адресату:

Мне литература (т. е. моя) ничего больше, кроме огорчений, не доставляет, – это относится ко всему, от «восторга творчества» до «опечаток»,

– он продолжал интенсивную литературную работу.

Во второй половине 1930-х гг. Алдановым были опубликованы два романа – «Начало конца» (1936 г.) и «Пещера» (1935–1936 гг.), повести «Пуншевая водка: Сказка о всех пяти счастьях» (1938 г.), «Могила воина: Сказка о мудрости» (1939 г.), целый ряд литературных портретов – «Адам Чарторийский в России», «Дюк Эммануил Осипович де Ришелье» и «Жозефина де Богарне и ее гадалка» (все в 1935 г.), «Графиня Ламотт» (1936 г.), «Печоринский роман Толстого» (1937 г.), «Фукье-Тенвиль» (1938 г.), исторические очерки – «Юность Павла Строганова» и «Новые письма Наполеона» (1935 г.), «Убийство президента Карно», «Французская карьера Дантеса » и «Сент-Эмилионская трагедия» (все 1937 г.), «Бург», «Бельведерский торс» и «Кронпринц Рудольф» (все 1938 г.), «Зигетт в дни террора», «Сараевское убийство» и «Кверетаро» (все 1939 г.), а также различного рода статьи, рецензии, некрологи… Ко всему этому многообразию исторической беллетристики надо добвавить еще вышеупомянутую монографию по химической кинетике «Actinochimie: les prolégomènes, les postulats» и, как утверждают современники, статьи и рецензии в научных журналах. Используя характеристику, данную Алдановым к В.Ф. Ходасевичу в одноименной статье, можно сказать, что для него самого понятия «дар писать» и «дар жить» были практически синонимами.

При столь высокой загруженности писательским ремеслом Алданов вплоть до конца 1930-х гг., тем не менее, активно участвовал в эмигрантской общественной жизни. О размахе такого рода его деятельности дает проедставление нижеследующая справка:

Член парижского Союза русских писателей и журналистов, впоследствии входил в его правление. С 1925 заведовал литературным отделом газеты «Дни». С 1927 совместно с В.Ф. Ходасевичем возглавлял литературно-критический отдел газеты «Возрождение». Член редакционного комитета парижской газеты «День русской культуры» (1927). Участник «воскресений» у Мережковских, собраний журнала «Числа», Франко-русских собеседований (1929). Член-основатель лож Северная Звезда (1924) и Свободная Россия (1931). Член Общества друзей русской книги, действительный член Общества Тургеневской библиотеки, товарищ председателя Союза деятелей русского искусства (1931), товарищ председателя Общества помощи больным и нуждающимся русским студентам (1931). В 1932 вошел в комитет Общества друзей «Современных записок», в 1937 в совет Российского музыкального общества за границей (РМОЗ), в 1938 во временный комитет Русского литературного архива, созданного при Тургеневской библиотеке, в 1939 в состав Фонда имени Ф.И. Шаляпина. Член Центрального Пушкинского комитета в Париже (1935–1937). Член правления Русского драматического театра в Париже (1938) [«Алданов» РЗвФ-БИОСЛ].

Из-за перегруженности работой и не очень здорового образа жизни: малая подвижность, курение, привычка подбадривать себя бокалом другим вина и т.п., Алданов прибывал, как правило, в угнетенном состоянии духа. Его, судя по письмам, мало что радовало, кроме положительных отзывов прессы о его писаниях, а вот страшило многое, и в первую очередь – безденежье. Эта тема является одним из лейтмотивов обширной переписки Алданова с Буниными и поэтому заслуживает отдельного рассмотрения.

Алданов всегда подчеркивал, что живет исключительно за счет своих литературных гонораров, и, возможно, подсознательный страх лишиться этого источника существования развился у него с годами в своего рода манию.

Жадно читаемый эмигрантской публикой <в русских библиотеках на его записывались в очередь!> и переводимый на многие иностранные языки, Алданов производит странное впечатление жалобами на свои занятия литературой в переписке с Буниным 1920– 1930-х гг. <…>. …создается впечатление, что ремесло писателя рассматривается в тот момент Алдановым исключительно как средство добывания денег.

<…>

Между тем материальное положение Алданова было далеко не так беспросветно о чем красноречиво свидетельствуют сетования – на что, собственно, не хватает денег популярному историческому романисту. В частности, это путешествия предпринимаемые, впрочем, с чисто исследовательскими целями. <…> Алданов ездил в Швейцарию, чтобы восстановить в памяти Чертов мост, «которого не видел 20 лет»; <замыслив> серию очерком, в том числе о Гёте, <он пишет Бунину>: «Но для этого надо поехать в Веймар… все жду денег. <…> свои письма Алданов составлял с чрезвычайным искусством <…>, чтобы не вызвать при этом обиды и зависти у корреспондента и даже сам факт получения весьма немалых гонораров, представить как страшное материальное бедствие [МАРЧЕНКО Т. С. 549–550].

Например, в письме от 10 декабря 1931 года к сильно бедствовавшему и вдобавок почти ослепшему А.В. Амфитеатрову он использует повествовательную конструкцию, искусно вызывающую у адресата ощущение, что сам он воспринимает описываемые им события крайне негативно:

Я был в Англии: имел несчастье в свое время взять большой (по нашим маленьким масштабам) аванс у Последних Новостей для совершения поездки по Европе, побывал в Голландии и Испании, и эти две поездки, включая расходы моей жены, несмотря на вынужденную «скромность» в трате денег, аванс съели целиком; между тем мои статьи[327] покрыли только две трети его. Таким образом, вынужден был третью поездку – в Англию – совершить уже в чистый убыток; а дела вообще, к несчастью. Очень ухудшились: банкротство книжной фирмы Закса, продававшей мои книги, весьма меня подвело, да и другие издатели (иностранные) не платят, ссылаясь на кризис [ПАР-ФИЛ-РУС-ЕВ. С. 562].

Действительно, по сравнению с ситуацией у большинства других эмигрантских писателей, Алданов мог считаться вполне обеспеченным человеком. Недаром даже любящий его Бунин шутливо именовал его в переписке с их общим другом Борисом Зайцевым «Марко Богатый», см. например, [ЗВЕЕРС (V). С. 128]. Однако, рассуждая о материальном положении Алданова, не следует упускать из виду, что писатель и его жена, будучи бездетными, не жили «для себя», а имели серьезные обязательства по отношению к ближайшим родственникам.

На руках Марка Александровича были проживавшие в Париже мать Софья Ионовна Зайцева-Ландау (ум. в 1940 г.) – напомним, родная тетка его жены, и младший брат-инвалид Яков Александрович (Израеливич) Ландау (ум. в 1944 г.). В «оправдательном» письме, посланном Алданову его близкой знакомой Ниной Берберовой 20 сентября 1945 года из Парижа в связи с обвинениями ее в симпатиях немцам [БУДНИЦКИЙ (IV)], она в частности сообщала, что в годы немецкой оккупации ей

удалось помочь косвенно <его> брату, который был болен и одинок: баронесса Менаш, через мое посредство и по моей просьбе, несколько раз посылала ему из По деньги [ГАУХМАН. С. 287].

Марк Алданов в письме к М. Вишняку и С. Соловейчику от 26 ноября 1945 года дезавуирует это утверждение. Из его письма также вытекает, что он поддерживал с Яковом родственные отношения:

Баронесса Менаше – наша давняя знакомая. Она была в особенной дружбе именно с моим покойным братом. Знала также Марголиных. Берберова, насколько мне известно, даже не была с ней знакома. Вероятно, эта богатая и милая дама спросила Олю Марголину, каков адрес больницы брата, а Оля спросила Берберову, как можно послать деньги. Только к этому могла сводиться ее «протекция» в данном случае [БУДНИЦКИЙ (IV). С. 160].

Что касается Татьяны Марковны Ландау-Алдановой, то ее отец Марк Ионович Зайцев долго болел, будучи, видимо, парализован. Поскольку Алдановы жили рядом с родителями Татьяны Марковны, Марк Александрович нередко в этот период жаловался на тяжелую обстановку в доме. В письме от 8 декабря 1930 г. Алданов писал Бунину:

Известия о кончине бедной кузины Веры Николаевны <Буниной> мы получили (от Зайцевых[328]) как раз в день похорон моего дяди = тестя, поэтому я не мог быть на панихиде. Очень были поражены. Моему дяде хоть было 67 лет – немного, но ведь и не молодость, как у нее. Да, очень тяжело. Примите, дорогая Вера Николаевна, самый искренний привет, самое сердечное сочувствие. Таня Вам напишет позже – теперь в доме еще суматоха: остались от дяди крохи, которые, конечно, идут целиком Анне Григорьевне (моей теще), и теперь семья выясняет (приехали и брат, и сестра Тани), как ей устроить жизнь – жить ли дальше ей на той же квартире, сдавая часть ее, или переехать в пансион. Впрочем, А<нна> Гр<игорьевна> предпочитает первое.

Младшая сестра Татьяны Ландау-Алдановой Вера Марковна в 1926 г. вышла замуж за балетного критика и исследователя балета, автора книги «The Russian Genius in Ballet» («Русский гений в балете»), впоследствии директора Королевской Школы балета Арнольда Хаскелл. В письме Бунину от 18 июля 1925 года Алданов сообщал по этому поводу:

У нас семейная радость: сестра Татьяны Марковны Вера, к<отор>ую Вы знаете, выходит замуж за влюбившегося в нее молодого англичанина Гэзкеля[329], студента Кеймбриджского У<ниверсите>та. Чего на свете не бывает!

Свадьба состоялась летом 1926 г., о чем Алданов писал Бунину 7 июля 1926 года:

Из-за свадьбы я, как водится, перед богатыми людьми притворился богатым человеком (как Вы говорите, «задавался на макароны») и «теперь плачу безумству дань».

Татьяна Марковна сделала приписку к этому письму:

Дорогие Вера Николаевна, Иван Алексеевич. Очень, очень благодарим Вас за телеграмму, Вера была очень тронута, но отвечать лично пока, кажется, еще не собирается: ей не до того. Она теперь Ваша соседка в Ницце, откуда едет на Корсику. Крепко целую Веру Николаевну, сердечный привет. Т. Ландау.

После замужества Вера Хаскелл жила в Лондоне, где ее часто навещала сестра. Сестры также любили отдыхать вместе, о чем и Алданов, и Татьяна Марковна неоднократно писали своим корреспондентам. От этого брака Алдановы имели племянника Франсиса Хаскелла, впоследствии профессора истории искусств в Оксфордском университете, автора известной книги об искусстве и культуре барокко «Patrons and Painters: A Study of the Relations between Art and Society in the Age of Baroque» (1963).

Поскольку Вера постоянно жила в Великобритании, после смерти отца на попечении Татьяны Марковны оказались две старые женщины – мать Анна Григорьевна и навсегда вошедшая в их семью няня Нина Дмитриевна[330].

Учитывая то обстоятельство, что ко всему прочему Алданов втихую, никогда не выказывая себя благотворителем, материально помогал многим эмигрантам, его приличного заработка не хватало на создание солидных накоплений. По этой, скорее всего, причине Алданов и боялся остаться в какой-то момент без средств. Этот страх, в свою очередь, подталкивал его к столь изнурительной, истощающей нервную систему, интенсивной писательской работе, которую он временами просто ненавидел:

Не могу Вам сказать, как мне надоело писать книги. <…> Но если бы Вы знали, как литература мне надоела и как тяготит меня то, что надо писать, писать. <…> Не знаю, буду ли вообще писать роман, но если нужда заставит <…> то буду <…>,

– постоянно плачется он Бунину в письмах.

Высокая продуктивность Алданова не может не вызывать восхищения, а то обстоятельство, что все, что бы ни выходило из-под его пера, тут же публиковалось – подтверждает свидетельства современников о необыкновенной, в сравнении с другими писателями-эмигрантами, востребованности алдановской художественной прозы и публицистики у читателя. Например, по свидетельству Бахраха,

…Бунин не раз говорил, что, когда он получает еще пахнущий типографской краской номер какого-нибудь толстого журнала или Альманаха, он первым делом смотрит по оглавлению, значится ли в нём имя Алдданова <…> и тогда тут же разрезает страницы, заранее возбудившие его любопытство, и, откладывая все дела тут же принимается за их чтение [БАХРАХ (II). С. 146].

Сам же Бунин, поглощенный в эти годы работой над своим собранием сочинений, ничего нового не публиковал. Алданова это тревожило, он считал, что его друг после обретения заветного «Нобеля» расслабился и почивает на лаврах. Это видно из его письма к Бунину от 14 февраля 1935 года, где он напоминает другу, что пора ему уже взяться за продолжение «Жизни Арсеньева»:

А вот отчего Вы больше не пишете? Ходят слухи, что со времени получения премии Вы не написали ни одной строки! Арсеньев сердится, и Ваши друзья тоже, не говоря о публике [ГРИН (II). С.116].

Несмотря на явный читательский успех и, будучи уже «маститым», а по эмигранским меркам и «состоятельным» писателем, Алданов в конце 1930-х гг. скептически-уничижительно оценивает свое литературное творчество в сравнении с научными работами. Например, он говорит в письме Бунину от 7 июля 1936 года опять – здесь и ниже [ГРИН (I). С.283–287]:

Я считаю так: обо мне, например, (кроме моих химических трудов) все забудут через три недели после моих похорон.

Однако в сравнительной оценке значимости своих литературных и научных трудов Алданов решительно ошибался. Как исторический романист он вошел в золотой фонд русской литературы, а вот попытки занять достойное место в науке, как уже отмечалось, ни к чему не привели. Алданов, как уже отмечалось, никаких научных открытий в области химической кинетики не сделал. Не было у него и столь оригинальных идей, которые утвердили бы его имя в области теоретической физической химии. Поэтому воспоминаний о его личности в научном мире той эпохи, в том числе в среде французских-физикохимиков, не сохранилось. Не имеется какой-либо информации о научной деятельности Алданова и в его обширной переписке. Зная, например, что Бунин человек любознательный, он, тем не менее, о научных проблемах его не информирует. То же касается и Веры Николаевны, окончившей химический факультет Московских высших женских курсов.

А вот о повседневных событиях, происходящих в литературной среде русского Парижа, он им пишет часто. Например, 26 февраля 1934 года в письме к В.Н. Муромцевой-Буниной Алданов сообщает:

Устраиваем бридж в пользу Ходасевича. Запрашивает меня о возможности своего чтения в Париже и Сирин. Вечера Ремизова, Шмелева. Всем очень трудно. Еще один я живу своим трудом – из всех, кажется, беллетристов. Для Мережковского Марья Самойловна <Цетлина> устраивает продажу книги с автографами.

Летом 1935 года в Париже происходил съезд писателей. На съезд приехали и некоторые советские представители, среди них И. Эренбург и А. Толстой. Алданов спешит поделиться новостями с Буниными:

22 июня: только что услышал рассказ М<ихаила> Струве о вчерашнем съезде больш<евистских> писателей <…>. Я не пошел «по принципиальным мотивам», хоть мне очень хотелось издали повидать Алешку, который приехал защищать культуру. Но Тэффи и Струве были. Тэффи окликнула Толстого, – они поцеловались на виду у всех и беседовали минут десять. Толстой спросил Тэффи, «что Иван?», сказал, что получил Вашу открытку и «был очень тронут», сказал также, что Вас в СССР читают. Больше ни о ком не спрашивал.

Как ни странно, меня взволновало, что Толстой здесь. <…> Толстая не приехала, – «дорого».

Приписка:

Да, забыл главное: Толстой сказал, что в Москве ходят слухи, что Вы решили вернуться!! Что же Вы скрываете?!

7 июля 1935 года Алданов рассказывает в письме В. Н. Муромцевой-Буниной, что

Поляков-Литовцев имел еще приватную долгую беседу с Толстым. Он рассказывал, что в СССР – рай, что у него два автомобиля, что Сталин его любит (а он Сталина боготворит) и что его книги разошлись в четырех миллионах экземпляров (все вместе, конечно). Поэтому, очевидно, в СССР и рай. <…> О нас больше не спрашивал; впрочем, и при первой встрече спросил только об Иване Алексеевиче.

Сообщает Алданов Бунину и горестные известия. Например, когда 25 августа 1938 года в Ленинграде умер незадолго до этого вернувшийся в Россию Александр Куприн. Алданов высказывает Бунину – возможно, в ответ на раннюю не слишком лестную бунинскую характеристику личности Куприна – свое собственное, глубоко уважительное мнение о покойном писателе.

Не могу с Вами согласиться насчет Куприна. Быть может, оттого, что я всё же знал его меньше, чем Вы, и встречал реже, мне с ним почти всегда, если он бывал трезв, было интересно. Слышал и те рассказы его, о которых Вы упоминаете (кроме одного), но ведь они были забавны. Слышал и другое, – его отзывы о людях, о городах, о книгах <Льва> Толстого. Он был ведь очень умный человек. Я действительно с душевной болью прочел об его смерти в «Фигаро». Знаю, что и Вы были огорчены [ГРИН (I). С.287].

17 июня 1939 Алданов пишет Бунину о кончине Владислава Ходасевича:

Очень меня расстроила смерть Ходасевича. Мы когда-то были очень близки: лет 15 тому назад вместе редактировали литературный отдел «Дней» и тогда чуть не ежедневно подолгу сиживали в кофейнях, – он всё говорил, обычно умно, остроумно. Потом «Дни» кончились, он еще раньше ушел в «Посл<едние> Новости», затем в «Возрождение», и частые встречи наши прекратились, но отношения остались очень хорошие, и писал он обо мне всегда очень благосклонно. Почему он вдруг меня возненавидел года три тому назад. <…> мне до сих пор непонятно. <…> Очень рад тому, что недели две тому назад я к нему зашел. Говорили мы очень дружески, о старом не было сказано ни слова и он был очень мил. Последнее слово, которое я от него слышал, было: «еще раз спасибо» (я собрал для него в дни его болезни некоторую сумму денег). Видел его в гробу, спокойное лицо, легкая улыбка. Очень я расстроился. Человек он был очень талантливый и умный [ГРИН (I). С. 287].

С началом Второй мировой войны[331] Алданов, в отличие от многих других эмигрантов, и подавляющего большинства французов, смотрел весьма скептически на военные перспективы Франции. Для этого у него были достаточные основания. Как химик Алданов с самого начала войны

ходил по разным французским военным и невоенным учреждениями – с просьбою использовать его знания, его желание служить французской обороне. И обнаружил, что всюду такой беспорядок, такая неорганизованность, что он <…> вынес впечатление: больший удар немцев и все повалится [МАКЛАКОВ. С. 8]

Увы, так оно и случилось. 10 июня 1940 года французское правительство бежало из Парижа в Орлеан и столица страны была объявлена «открытым городом». 22 июня 1940 года Франция капитулировала перед Германией и в Компьенском лесу было заключено перемирие, рузультатом которого стало разделение Франции на оккупационную зону немецких войск (вся северо-западная часть страны вплоть до границы с Испанией) и так называемую «свободную зону» – марионеточное государство (центральная и южная Франция), управляемое режимом Виши. Все области Прованса до реки Роны, включая Лазурный берег с городами Тулон, Ментона, Канны, Ницца и Грас, в котором жил Бунин, были оккупированы фашистской Италией.

Несмотря на авиационные налеты и затруднения в передвижении во время военных действий, жизнь в среде парижской литературной эмиграции шла своим чередом. Об этом свидетельствует, например, письмо Алданова Бунину в Грасс от 27 апреля 1940 года:

Готовится чествование Мережковского (75 лет): сбор с обращением к иностранцам. <…> Очень приятно прошло чтение Бориса Константиновича <Зайцева>: и читал он хорошо, и публики было много, и сбор хороший. Сирин недели через три уезжает в С<оединенные> Штаты[332], очевидно, навсегда. Вот все литературные новости – здесь и ниже [ГРИН (II). С.116].

В первой декаде июня, перед самым вступлением немцев в Париж, Алданов с женой, бросив на произвол судьбы все свое имущество, включая архив, который был реквизирован гестапо и бесследно исчез, бежали из города, куда 14 июня 1940 года вошли немецкие войска. Им удалось благополучно добраться до Лазурного берега и поселиться в Ницце.

23 августа 1940 года Алданов пишет Бунину:

Я получил вызов к американскому консулу в Марселе и предполагаю, что получена для меня виза в С<оединенные> Штаты. Пока ее не было, мы плакали, что нет; теперь плачем… что есть. В самом деле я пускаюсь в величайшую авантюру всей моей жизни. Но так как делать мне и во Франции нечего, то, помимо других причин, надо ехать. <…>

К письму сделана приписка:

В Нью-Йорке я решил первым делом заняться поиском денег для создания журнала.

В сентябре 1940 года, Алдановы в ожидании визы в США перебрались в Марсель, где жили вплоть до первой декады декабря. Во время «марсельского сидения» Алданов вел интенсивную переписку с друзьями, стремясь, в первую очередь, как-то ускорить процесс выдачи ему американской визы. Об этом, в частности, свидетельствует его письмо В. Набокову-Сирину от 30 июля 1940 года:

Дорогой Владимир Владимирович.

Помните, Вы мне при отъезде шутливо пожелали «оказаться в моем положении». Сбылось с точностью: оказался. Нахожусь теперь в Ницце, хлопочу о визе в Ваши края. <…> Я хотел бы узнать, что с Вами. Удалось ли Вам устроиться и как? Если не удалось, есть ли хоть надежды? Как Вы знаете, денег и у меня нет. Тоже рассчитываю на книги, лекции и т. д. Утопия ли это? <…>. Как отнеслись к Вам издатели? У меня скоро будет готово «Начало конца». Буду его предлагать. Если можете дать полезный совет по этим вопросам, буду искренне Вам благодарен. Но помимо эгоистического интереса я просто очень хочу узнать, что с Вами. Пожалуйста, напишите мне <…>.

Как чувствует себя Вера Евсеевна <Набокова>.? Что дофин <Д.В. Набоков>? Довольны ли Вы оба? Мы с Т<атьяной> М<арковной> часто Вас вспоминали, особенно в последние недели.

Если Вы видите Александра Федоровича <Керенского>, пожалуйста, скажите ему, что я ему писал четыре раза по четырем адресам в разных странах. Очень на него да, собственно, только на него – и надеюсь в смысле визы. <…> Что если в самом деле увидимся? Очень хотели бы. Мы с Т<атьяной> Марковной подали просьбу консулу. Но в обычном порядке, как он сказал, надо ждать «около год»! Мы оба шлем Вам и Вашим самый сердечный привет, самые лучшие пожелания.

Пожалуйста, передайте поклон Александре Львовне <Толстой>, которую я знаю только по ее писаниям [ЧЕРНЫШЕВ А. (V)].

Одновременно Алданов в письмах «обрабатывает» Бунина, настойчиво уговаривая его перебраться в США. 13 сентября 1940 года он пишет ему:

Очевидно, Вы решили остаться. Не решаюсь Вас уговаривать.<…> Но сообщаю Вам следующее. Я вчера получил письмо от Осоргина. Он сообщает, что получил без всяких хлопот визу в С<оединенные> Штаты как писатель (через Американскую федерацию труда, как и я)[333], и может тоже устроить еще для нескольких писателей. Я тотчас написал ему о Вас. Но очень Вам

Поскольку Бунин медлил с ответом, 11 октября Алданов просит Веру Николаевну сказать наконец твердо, едут ли они в Америку, т. к. «каждая виза в списке на счету». Следующее письмо Алданова – от 13 декабря, уже из Лиссабона, где он ожидал парохода в Нью-Йорк:

Я понимаю, как Вам трудно собраться в Америку: дороговизна жизни, переезд, риск и т. д. Однако, если Вам, по бытовым условиям, будет очень тяжело в Грассе («недостаток еды, топлива»), то не переедете ли Вы временно в Лиссабон? <…> Знаю, что сюда въездную визу получить трудно. Однако, Метерлинку дали <…> дадут и Вам.

В этом письме после долгого перерыва опять звучит просьба послать письмо с канндидатурой Алданова в Нобелевский комитет (см выше). Кроме того Алданов спрашивает и о близких ему людях:

Имеете ли Вы известия о Зайцевых? Где Мережковские?

27 декабря, накануне отъезда из Европы, Алданов посылает Вере Николаевне прощальное письмо:

Мы завтра уезжаем на португ<альском> пароходе. <…> В третьем классе, но получили каюту на двоих. <…> Перспективы в Америке не блестящие. <…> Я всё же думаю, что какое-нибудь издание мы там наладим. <…> Сведения Ваши о нужде писателей – удручающие. Особенно я боюсь за Зайцевых, которых так люблю. <…> Если я буду зарабатывать деньги в Америке, попытаюсь участвовать и в деле помощи оставшимся.

От Бунина Алданов успел получить ответное напутственное письмо:

8 января 1941 года: Дорогой, милый друг, нынче <…> получено ваше письмо В<ере> Н<иколаевне> от 27 дек<абря>. Да хранит вас Бог в пути – Вас и дорогую Т<атьяну> М<арковну>. Ваше письмо с советами давно получил, спасибо. Рассказы не посланы Вам мною по боязни – дойдут ли? – почта теперь плохая. У меня теперь готова новая книга в 25 новых рассказов (все о любви!), из коих только 9 было напечатано в газете, называется по первому рассказу чудесно – «Темные аллеи». Но куда, куда их девать! Надеюсь переслать вам копии их – для хранения (ибо Бог ведает, буду ли жив, здоров). <…> мне будут посылать немного на мою нищету от Комитета Толстой (Толстовский фонд. – М. У.), но пока еще ничего нет, а холодно, страшно холодно и голодно…

Можно полагать, что Алдановы покидали Францию с тяжелм сердцем. В стране, под немцами оставались родственники, среди них ближайшие – мать Татьяны Марковны, Анна Григорьевна Зайцева, младший брат-инвалид Марка Александровича, Яков Александрович Ландау и его сестра Любовь Александровна с мужем Яковом Борисовичем Полонским и сыном Александром. К счастью в годы нацистского террора никто из них не пострадал.

Глава 7. Марк Алданов и масоны в русском Зарубежье

К характеристике личности Марка Алданова в полной мере могут быть отнесены слова Андрея Седых, сказанные им на закате эпохи генерации русских эмигрантов «первой волны» в некрологе по случаю кончины Ильи Троцкого [УРАЛЬСКИЙ М. (I)] – весьма близкого ему и Алданову по жизни человека:

<Он был> из лучших и благородных представителей того неповторимого поколения, которое ставило служение культуре и помощь ближнему выше всех личных интересов [СЕДЫХ (II). С. 4].

На стезе «служения культуре» такой человек, как Марк Алданов, не мог не соприкасаться с одним из главных духовных течений «Серебряного века» – русским масонством. Напомним, что масонами или вольными каменщиками называются представители этического и метафизического движения на основе агностического монотеизма, оформившегося в ХVIII в. в различного рода закрытые «братские» организации. Название «масон» или «франкмасон» происходит от фр. franc-maçon (в старофр. masson, англ. freemason), широко употребляется также буквальный перевод этого названия – «вольный каменщик» [СЕРКОВ(II)].

До Революции масонство в этническом отношении было выражено русским духовным движением. По свидетельству А.Я. Гальперна – одного из наиболее авторитетных русских масонов предреволюционной эпохи, представители других этносов многонациональной Российской Империи были в масонских ложах крайне редким явлением [НИКОЛАЕВСКИЙ. С. 49–74].

Советская власть, несмотря на то, что многие видные большевики были масонами, отнеслась к этому движению враждебно. Приговор ему был оглашен Л.Д. Троцким, которого, сторонники теории «жидо-масонского заговора» записывают в масоны на том лишь основании, что в списках членов эмигрантской парижской ложи «Свободная Россия» (ЛСР) значится, инкорпорированный туда, возможно, по рекомендации Алданова И.М. Троцкий.

Выступая в 1922 г. на конгрессе Коминтерна, Лев Троцкий – тогда второй по политическому влиянию после Ленина большевик в Советской России, заявил, что каждый франкмасон на русской земле будет рассматриваться как «вражеский агент», поскольку, якобы,

масонство столь же реакционно, как церковь, как католицизм. Оно сглаживает остроту классовой борьбы под прикрытием нравоучительных формулировок. Оно должно быть уничтожено в пламени красного революционного костра. [МОРАМАРКО. С. 229].

У «троцкистов» эту идею полностью, безоговорочно переняли «сталинисты» и последующие деятели коммунистического движения, в результате чего в СССР масонство было уничтожено под корень и запрещено.

Однако в эмиграции, прежде всего, во Франции, уже в начале 1920-х гг. было создано несколько русских лож, в которых поддерживался исконный дух отечественного масонства и хранились те немногочисленные реликвии, что удалось спасти эмигрантам. 1920-е–1930-е гг. являются периодом наивысшего расцвета русского масонства, а деятельность ЛСР в Париже – наглядным примером, характеризующим его эволюцию и развитие. Однако в целом

<…> русское масонство Франции, несмотря на довольно внушительную представительность своих рядов и достаточно сложную структуру, было политически не слишком влиятельным. В значительной степени для отдельных культурных групп русской эмиграции оно являлось связующим инструментом, способствовавшим самоидентификации и адаптации в условиях нарастающего разобщения и подозрительности, как следствий постоянных идеологических и мировоззренческих разногласий, национального беспочвия, сознательной и не вполне – причастности определённой части в разное время покинувших Россию к деятельности советских спецслужб. В этом отношении корпоративность такого рода давала хоть и не слишком действенный, но всё-таки – путь преодоления депрессии в условиях деформации и разрушения русского мифа» [ЧУБАРОВ].

Почти все видные представители русской эмиграции, с которыми Алданов поддерживал дружески-деловые отношения, являлись членами тех или иных масонских лож. Среди них в первую очередь следует назвать очень близкого Алданову человека, писателя Михаила Осоргина, посвященного в масоны еще в 1914 г.[334]

Тема «Алданов-масон» из-за того, что

масонские документы М.А. Алданова были сожжены после его кончины вдовой[335] [СЕРКОВ (II). С. 22],

– к сожалению, остается во многом не раскрытой. Возможно, его сближение с вольными каменщиками состоялось после знакомства и последующей совместной работы с Николаем Чайковским, который в сентябре 1914 г. был принят в ложу «Восходящая звезда», входившей в Великий восток народов России и был членом ее Петербургского (малого) Верховного совета. 8 декабря 1919 года Н.В. Чайковский был посвящён в парижской «Англо-саксонской ложе» и являлся затем членом-основателем первых эмигрантских парижских масонских лож – «Астрея» и «Северное сияние». В 1924–1925 гг., возглавив ложу и капитул «Астрея», он входил в руководство «Великой ложи Франции» [СЕРКОВ (II). С. 115].

Марк Алданов был посвящен в масоны в ноябре 1920 в ложе «Братство» («Fraternité»), основанной в 1905 г., которая работала в союзе «Великого Востока Франции». Возведён во 2-ю степень в 1921 г. Затем он стал одним из членов-основателей ложи «Северная Звезда» (ЛСЗ), где был возведён в 3-ю степень. Заседания ложи проходили в одном из домов на улице Кадэ (rue Cadet) и на частных квартирах; братья-масоны собирались каждый второй и четвертый четверг месяца. С 1931 г. проводились также траурные заседания. 28.12.1931 ложа основала артельное товарищество «Бухгалтерский кабинет Мабо» для организации работ (юридическая консультация, размножение на ротаторе, ремонт и т.д.)[336].

Осенью 1931 г. Марком Алдановым и другими членами ложи «Северная Звезда», группировавшимися вокруг старейшего русского масона М.С. Маргулиеса, в качестве дочерней мастерской была основана ложа «Свободная Россия» (ЛСР), которая работала по Древнему и Принятому Шотландскому Уставу в союзе «Великого Востока Франции». Знак ложи представлял собой круг, в центре которого был изображен двуглавый орел, а по краям шла надпись: «Д.Л. Свободная Россия 1931». Ее братья стремились к активной социально-политической деятельности, рассматривая в качестве одной из главных целей своей масонской работы, воздействие на иностранное общественное мнение в освещении задач, стоящих перед эмиграцией и Россией. дочерней мастерской «Северной Звезды» и заседала на рю Каде и рю де лʼИветт. Ее бессменным руководителем, почти до своей смерти в 1939 г. оставался М.С. Маргулиес[337].

В начале 1930-х гг. ЛСР насчитывала 100 членов, причем все братья-масоны очень разнились по своему происхождению. «Люди коренной русской крови» среди них составляли примерно 53 %, этнические евреи – 33 %, армяне – 10 %. Эта ситуация разительно отличается от дореволюционной российской действительности, когда, как указывалось выше, масонство как духовно-нравственное, а позднее в значительной степени и политическое движение либерально-демократического направления, было распространено главным образом в среде представителей русского этноса. В русском же Зарубежье российское масонство действительно стало многонациональной, многоконфессиональной и внеденоминационной организацией. В частности ЛСР, будучи в культурологическом отношении сугубо русской, объединяла внутри себя совершенно разных по вектору своих частных национальных интересов представителей интеллектуальной элиты. Это было не декларативное, а по духу своему истинное «массонское братство», ибо

…когда мы сегодня говорим о масонском братстве, то следует понимать, что речь идет неизменно и только о братстве между отдельными личностями, речь идет о братстве между людьми. Вне этого братства существует солидарность, общность различных интересов, равно как и совместное владение имуществом и орудиями труда. Однако все это находится за пределами масонского братства… [МОРАМАРКО. С. 222].

В этой эмигрантской ложе состояли многие хорошие знакомые и даже родственники Марка Алданова, – известные писатели и публицисты, художники и общественники. Например, активными членами ОРТа являлись А.С. Альперин (досточтимый мастер ЛСР и одновременно почетный досточтимый мастер ЛСЗ), В. Гроссман, М.А. Кроль (член ЛСР и ЛСЗ, Знаменосец ее Державного капитула), И.М. Троцкий (дародаритель) и Я.М. Шефтель (член-основатель ЛРС).

Другие братья-масоны – Б.Л. Гершун (досточтимый мастер ЛСР), М.П. Кадиш (член ЛСР и ложи «Лотос), Я.И. Конегиссер (член ЛСР и ложи «Вехи») и свояк Алданова Я.Б. Полонский, а также выдающаяся специалист в области международного права, как Б.С. Миркин-Гецевич (член-основатель ЛСР и ложи ЛСЗ) – в миру активно участвовали в еврейской культурно-общественной жизни, а Владимир Гроссман был известным еврейским публицистом, писавшим на идиш.

В числе членов-основателей ЛРС значатся также такие разные художники, как А.Б. Лаховский, И.Я. Билибин и К.М. Катков.

Арнольд Лаховский – автор самого известного живописного портрета Марка Алданова, до Революции входил в товарищество художников-передвижников, затем переехал в Палестину и в 1908–1909 гг. преподавал в Школе искусств и ремесел «Бецалель» в Иерусалиме; вернувшись в Россию он в 1915 г. стал учредителем Еврейского общества поощрения художеств. Лаховский был также одним из организаторов и участником художественных аукционов в пользу евреев – жертв войны. Эмигрировав из СССР в 1925 г., он поселился в Париже, где как художник вполне преуспевал. Помимо масонской деятельности он являлся членом Правления секции художников «Союза деятелей русского искусства во Франции».

В 1933 г. Лаховский переехал в США, где через несколько лет скончался от острого малокровия. В октябре 1937 года в парижской галерее J. Charpentier была организована его мемориальная выставка, а 29 ноября состоялся вечер памяти художника.

Иван Билибин – знаменитый график, иллюстратор книг и театральный художник, до Революции являлся активным членом объединении «Мир искусства», в котором, по словам М.В. Добужинского,

он был… единственный «истинно русский» в своем искусстве, и среди общей разносторонности выделялся как «специалист», ограничивший себя только русскими темами и специальной техникой; но технические приемы его, несмотря на известную сухость, были одними из самых безукоризненных по своей каллиграфии [ДОБУЖИНСКИЙ. С. 205],

– получившей впоследствии название «билибинского стиля». В эмиграции Билибин продолжал развивать орнаментальную русскую тематику, как в своем искусстве, так и в преподавательской деятельности на Курсах прикладного искусства при Русском народном университете и в Русском художественно-промышленном институте. Он также стал соучредителем Общества «Икона» (1925 г.).

В 1935–1936 гг. Билибин участвует в оформлении советского посольства в Париже, для которого создаёт монументальное панно «Микула Селянинович». После чего на теплоходе «Ладога» возвращается на родину и поселяется в Ленинграде. Он умер в блокадном Ленинграде 7 февраля 1942 года в больнице при Всероссийской Академии художеств.

По рекомендации Билибина в ЛРС был принят художник-иконописец Кирилл Катков, который с 1922 г. жил в Праге, где учился в Карловом университете и Академии художеств. В 1925 г. он написал 64 иконы для четырехъярусного иконостаса церкви Успения Богородицы на Ольшанском кладбище. В 1928 г. в Париже в обществе «Икона» состоялась выставка этих икон. С 1929 г. Катков жил в Париже. Слушал лекции по Византийскому искусству в Сорбонне. Помогал И.Я. Билибину в оформлении спектаклей Русской оперы. В конце 1930-х уехал в Аргентину, расписывал католические храмы. Издал исторические атласы России. В 1965 г. переехал в США, жил в Нью-Йорке. Занимался реставрацией картин, писал иконы, работал для аукциона Sotheby’s.

Во всех отношениях одиозной выглядит среди братьев масонов ЛСР фигура Георгия Владимировича Немировича-Данченко (член ложи с 1932 г.). Сын одного из основателей МХТ – Владимира Ивановича Немировича-Данченко, он был не только крайне правым публицистом, известным своими антисемитскими взглядами, но так же и одним из первых русских фашистов, тесно сотрудничавшими с зарождавшимся нацистским движением[338], в частности, организацией «Возрождение» («Aufbau»), руководимой Максом Эрвинома фон Шойбнер-Рихтером[339], в котором масоны считались такими же врагами Рейха, как евреи и коммунисты.

Армянская составляющая ЛРС включала в себя авторитетных деятелей армянской диаспоры во Франции, бывших до Революции российскими подданными. В первую очередь это, конечно, К.С. Агаджаньян (член-основатель ЛСР, 3-й эксперт и титулярный юридический делегат в 1932–1933 гг., перешедший затем в союз «Великой Ложи Франции») – Председатель Союза русских армян во Франции и одновременно Общества русских врачей им. И.И. Мечникова, а также Генеральный секретарь Союза помощи русским военным инвалидам. Затем следует упомянуть и Р.И. Берберова (секретаря ЛСР со дня основания по 1932 г. и Державного капитула ЛСЗ в 1932–1933 гг.), бывшего в России председателем «Союза российских нефтепромышленников», а в эмиграции – членом правления Англо-кавказского нефтяного общества и председателем Армянского литературного клуба в 1932–1933 гг.

Весьма впечатляет личность А.О. Хатисова (члена ЛСР до 1937 г., ее 1-го стража в1931–1933 гг. и оратора в 1935 г., а так же хранителя печати с 1928 г. и 2-го обрядоначальника в 1928– 1929 гг. ЛСЗ) – активиста Армянской революционной партии «Дашнакцутюн», бывшего городского головы Тифлиса (1910– 1917 гг.) и председателя Кавказского комитета Союза городов (с 1914 г.). В 1918 г. Хатисов стал министром финансов и продовольствия Закавказской Федеративной Демократической республики, а после провозглашения независимости Армении подписал Батумский мирный договор между Армянской республикой и Оттоманской империей (1918 г.). С октября 1919 г. он являлся министром иностранных дел, а с августа 1919 по май 1920 г. – премьер-министром Республики Армении. Впрочем, в «русском Париже» он больше был известен как переводчик армянской литературы и публицист.

Членами ЛСР являлись также известный математик и географ Э.А. Когбетлианц, в 1942–1968, живший и работавший в университетах США, и Б.В. Егиазаров-де-Норк – журналист, военный и общественный деятель[340].

И еще немного статистики. Около 35% членов ЛСР были правоведами, 8 % врачами, 9 % учеными и инженерами, остальные – промышленники, банкиры, журналисты, музыканты, художники, писатели и бывшие военные.

За исключением армянских братьев, которые в той или иной степени были связаны с партией «Дашнакцутюн» и фашиста Г.В. Немировича-Данченко, все члены ЛСР, как и Марк Алданов, участвовали в работе РДО. Среди них были такие выдающиеся политические деятели России, как: Н.Д. Аксеньтьев (досточтимый мастер ЛСР с 1938 г.), П.П. Гронский (член-основатель ЛСР, хранитель печати в 1932 г., титулярный юридический делегат в 1932–1933 гг., одновременно член ложи ЛСЗ, в 1933–1934 гг. ее юридический делегат.), В.А. Маклаков (член-основатель ЛСР, а также державный капитул ЛСЗ), Н.М. Мельников (член-основатель ЛСР), П.Н. Переверзев (член-основатель ЛСР). Входил в ЛСР и один из некогда богатейших и знатнейших людей Российской империи граф А.А. Орлов-Давыдов.

Из числа именитых русских литераторов-эмигрантов в состав ЛСР помимо Марка Алданова входили Роман Гуль, Дон-Аминадо, Михаил Осоргин, Андрей Седых, Саша Черный, И.М. Троцкий, Е. Татаринов и Л.М. Неманов. Последний был одной из самых ярких звезд актуальной публицистики: сотрудник газет «Последние новости» и «Сегодня», «Neue Ziircher Zeitung», «Times», «Paris-Soir» (в 1930-е гг. был постоянным представителем этой газеты в Лиге наций), журналов «Современные записки», «Русские записки». Он участвовал в движении Сопротивления (резистанс) и был награжден в 1947 г. орденом Почетного легиона, медалью Сопротивления и Военным крестом «За исключительные военные заслуги».

Война и гитлеровская оккупация Франции нанесли всем русским масонским ложам страшный во многом непоправимый ущерб. Нацисты ненавидели и боялись свободомыслящих масонов ничуть не меньше советских властей, вылавливали их и отправляли их в концентрационные лагеря.

Однако как «масон» никто из членов парижской ЛСР не погиб. Все братья-масоны этой ложи, отправленные нацистами в лагеря уничтожения, проходили по «еврейской линии». Среди них оказались такие выдающиеся люди, как М.К. Вольфсон (член-основатель ЛСР и ЛСЗ), Г.А. Воронов (инсталлятор ЛСР, ее посетитель по 1938 г., в 1920–1931 гг. также член ложи «Действие», член Совета Ордена Великого Востока Франции, в 1938–1940 гг. его вице-председатель, основатель (1936 г.) и почетный президент Foyer Philosophique[341] ложи «Великого Востока Франции»), И.Ф. Кельберин, Ф.Я. Рич и С.Е. Эпштейн (член-учредитель ЛСР, состоял ее великим экспертом, исполнял обязанности архивиста-библиотекаря и юридического делегата (1932 г.), в 1929– 1931 гг. был также судьей ЛСЗ).

Еще одной жертвой оккупантов стал масон А.С. Левицкий, который был расстрелян гестаповцами 11 февраля 1941 года как один из организаторов французского Сопротивления.

После окончания Второй мировой войны, когда русские ложи возобновили свою работу, члены ЛРС, из числа тех, кто пережил годы нацистской оккупации, перешли в другие ложи, которые действовали во Франции и США[342].

В годы Второй мировой войны, из-за массового притока русских эмигрантов-парижан, Нью-Йорк стал одним из центров русского масонства. Именно здесь

в поисках прибежища оказались многие русские вольные каменщики, решившие создать здесь в 1941 г. масонскую группу. Из-за возникших сложностей между так называемым англо-саксонским (регулярным) масонством и масонством либеральным, господствовавшим во Франции, русские каменщики были вынуждены назвать свою ложу «Клубом России» или «Россией», но с первых же дней масонская мастерская работала с соблюдением всех обрядов вольных каменщиков.

<…>

Одним из создателей масонской группы «Россия» и ее первым бессменным председателем был видный общественный деятель и журналист Николай Дмитриевич Авксеньтьев <…>. Председателем группы в 1943–1950 гг. был журналист, потомок декабристов Александр Васильевич Давыдов, он же был председателем в 1953– 1955 гг. В 1956 г. им стал литературовед и будущий редактор журнала «Америка» Людвиг Леопольдович Домгер.

<…>

В группу входили: Марк Алданов, Георгий Гурвич, Яков Делевский, Марк Мендельсон и др., в том числе и выдающийся ученый, общественный и культурный деятель, Президент канадской радиевой и урановой корпорации со штаб-квартирой в Нью-Йорке Борис Юльевич Прегель.

<…>

9 октября 1953 г. в связи с отъездом из Америки М.А. Алданова[343] и празднованием 85-летия Я. Л. Делевского была проведена торжественная агапа (братский, иногда ритуальный, ужин) русских масонов в Нью-Йорке.

После торжественного чествования Я.Л. Делевского, на имя которого поступила поздравительная телеграмма от А.С. Альперина и В.А. Маклакова, члены группы вновь перешли к обсуждению вопроса о предмете будущих работ. Наиболее яркой была речь М.А. Алданова, остановившегося на трех положениях. Во-первых, по мнению М.А. Алданова, главная задача современного масонства состоит «в проведении мысли о мире всему человечеству», так как оно «является единственной группой людей, искренне стремящихся к осуществлению старых, но столь прекрасных лозунгов: Свобода, Равенство и Братство». Во-вторых, М.А. Алданов призвал «выбрать путь, чуждый политическим страстям. Русское масонство дорого заплатило за свою даже косвенную причастность к политической борьбе. Это привело к тому, что масонство утратило влияние на эволюцию русской мысли. В-третьих, М.А. Алданов считал, что особая роль русского масонства состоит в освобождении русской мысли от коммунистической идеологии.

Помимо текущей, русские вольные каменщики в Нью-Йорке вели большую работу с целью возобновления сотрудничества с французскими и американскими масонами. Особую активность в этом отношении проявлял М.С. Мендельсон. Отметим, что осенью 1953 г. в Америку приехал великий командор Верховного Совета для Франции и ее владений <…>, стремившийся добиться признания со стороны американских лож. К этому времени Великая Ложа Франции смогла вновь получить признание 17 Великих Лож в США. Главной целью визита Р<ене> Раймона <René Raymond> было установление официальных отношений с влиятельной Великой Ложей Нью-Йорка. Русские масоны наибольшие надежды связывали с намечавшимся на май 1954 г. признанием Великой Ложи Франции Великой Ложей Нью-Йорка, что позволило бы основать регулярную русскую ложу в США.

<…>

Таким образом, биографии членов масонской группы «Россия» и сведения о её деятельности позволяют утверждать, что этот коллектив играл заметную роль в жизни русско- еврейской эмиграции в Америке на протяжении почти 20 лет и оказывал влияние на деятельность образовательных и общественных организаций российских эмигрантов в Нью-Йорке.

<…>

Помимо текущей, русские вольные каменщики в Нью-Йорке вели большую работу с целью возобновления сотрудничества с французскими и американскими масонами. <…> Однако переговоры о регуляризации – признания другими масонскими союзами Великой Ложи Франции – зашли в тупик, что предопределило в дальнейшем прекращение работ нью-йоркского кружка. Его деятельность сворачивалась также и по мере того, как из жизни уходили его члены. После кончины в 1961 г. М.С. Мендельсона масонская группа «Россия», по-видимому, прекратила свою работу [СЕРКОВ (III). С. 1151].

По мнению Андрея Серкова (частное сообщение) во все периоды своей масонской деятельности Марк Алданов был сторонником выраженной политической активности масонства. В этом отношении у него были расхождения со своими менее политизированными братьями-масонами. Поэтому он не «ужился» в ложе Северная Звезда, и когда в 1930-х гг. она отошла от чистой политики, перешел в более политизированную Свободную Россию.

Однако «очень активно» Алданов участвовал в масонкой деятельности лишь в начале 1920-х годов, а затем уже в 1940 –1950-е гг. в Нью-Йорке. Но и там он то же не нашёл достаточной поддержки со стороны широкого круга политических соратников, а поэтому со временем стал лишь изредка посещать заседания, ограничившись в своей деятельности лишь докладами об исторической роли масонства.

Издательские проекты, с которыми он выступал в масонской группе в Нью-Йорке, также не были поддержаны братьями-масонами.

В общем и целом, можно полагать, что Марк Алданов, возлагая в начале своей масонской деятельности большие надежды на масонское движение, не был со своими проектами «понят» и поддержан в масонских кругах, хотя пользовался среди «братьев» исключительно большим уважением.

Глава 8. Покорение Америки. «Новый журнал» (1940–1946 гг.)

Алдановы прибыли в CШA в самом начале января 1941 года, имея при себе не слишком много денег и еще меньше конкретных представлений о том, как жить дальше. Первой их заботой было, по воспоминаниям современников, найти дешевую квартиру в Нью-Йорке и желательно с ванной. Однако врожденная деловая хватка Марка Алданова, его умение устраиваться и, конечно же, «везение», сопровождавшее всю жизнь этого закоренелого пессимиста-ипохондрика, позволили достаточно быстро стабилизировать бытовую ситуацию. Как явствует из писем Марка Александровича Бунину от 1 февраля и 23 марта 1941 года, к этому времени Алдановы уже вполне обустроились.

Прозябать в Америке Алданов, человек по натуре деятельный и инициативный, не собирался. Сразу же по приезду он взялся было за проект издания эмигрантской газеты. Однако вскоре стало ясно, что реализовать эту идею ему не удастся. К тому же нью-йоркская эмигрантская газета «Новое русское слово» по мере прибытия квалифицированных кадров из Европы быстро набирала клаС. В этой ситуации актуальность обрела идея создать в Нью-Йорке, который стал духовным сосредоточием русской диаспоры, новый литературный журнал, который пришел бы на смену прекратившим свое существование парижским «Современным запискам.

После падения Парижа, бежавшие на юг страны в «свободную зону» Алданов, Бунин и Цетлин уже 1940 г. в Ницце обсуждали идею создания нового литературного журнала эмиграции. В Нью-Йорке эта идея стала главным направлением общественной активности Алданова и Цетлина и для ее реализцации они задействовали все свои личные ресурсы.

Хотя мысли Алданова и были поглощены проектом создания нового литературного журнала, он, болея душой за Буниных, непрестанно хлопочет об американской визе для них через влиятельных друзей – в первую очередь, А.Ф. Керенского. В письме от 1 февраля 1941 года он спрашивает своего друга:

Но отчего же Вы всё-таки ничего не сообщаете о своих планах? Я Вам писал о Лиссабоне, о Нью-Йорке, меня здесь все первым делом опрашивают, приезжаете ли Вы и когда, а я ничего ответить не могу! Повторяю, советовать Вам ничего не могу и не хочу. Я Соединенными Штатами доволен <sic! – М.У.>. <…> Если журнал создастся, то мы хотим в первой же книге поместить начало «Темных Аллей» (и включим Вас в список «при ближайшем участии». Можно?). Ради Бога, пошлите мне тотчас один экземпляр. <…> Но тоже ради Бога: помните о существовании в С. Штатах законов! (Это относительно сюжета[344]). <…> Если же журнал не создастся, то плохо наше дело во всех смыслах, на своем языке нам тогда печататься негде.

Толстый журнал будет почти наверное. <…> можно будет выпустить книги две. А потом будет видно. <…> Вы должны быть в первой книге. <…> Напишите же мне, наконец, приедете ли Вы сюда или нет. Для Вас и Веры Николаевны будут и виза и билеты, – это мне твердо сказали…[ГРИН (II). С. 116].

Бунин насчет эмиграции в США отмалчивался, его больше заботила мысль о собственных творениях. Не забывал он также горько жаловаться о чудовищном своем бытовании в Грассе. Так, например, 10 апреля он пишет:

Дорогой друг, нынче отправляется к Вам совсем готовая книга моих новых рассказов под общим названием (по первому рассказу) «Темные аллеи» (вся о любви). <…> Посылаю ее, не надеясь, что она будет напечатана, а для сохранения для потомства – мало ли что может случиться со мной, пусть же будет один экз<емпляр> у Вас. А если что-нибудь и где-нибудь можно будет напечатать по-русски или в переводе, буду рад, конечно. <…> Новость у нас одна – все страшно растущая наша нищета (а нас ведь шесть человек[345]) – форменная погибель. Целую Вас и Т<атьяну> М<арковну>. Ваш Ив. Бунин. Подарков Ваших мы так и не получили. Едим дикую репу, свеклу для скота без масла [FEDOULOVA С. 472].

Журнал и возможный переезд Буниных в Америку – главные темы и последующих писем Алданов:

15 апреля: если Вы питаетесь одной брюквой и если у В<еры> Н<иколаевны> «летают мухи», то как же Вам оставаться в Грассе?! Подумайте, дорогой друг, пока еще можно думать. Возможность уехать Вам вдвоем – есть… Как Вы будете жить здесь? Не знаю. Как мы все, – с той разницей, что Вам, в отличие от других, никак не дадут «погибнуть от голода». Вы будете жить так, как жили во Франции тринадцать лет до Нобелевской премии. <…> Только что я позвонил Александре Львовне <Толстой>. Она мне сказала, что для Вас собрано уже пятьсот долларов, из которых 50 и 150 уже Вам переведены. <…> Кроме того послана посылка. Кроме того, по её словам Вам обеспечены… два билета для поездки из Лиссабона сюда. <О журнале:> обещали золотые горы. Когда дело дошло до выполнения, то оказалось, что немедленно можно получить 500! <…> Одну книгу мы все-таки выпустим осенью, а там видно будет. <…> я кое-как живу своим трудом. <…> Пишу в американских журналах, – по-русски или по-французски <…>, а они переводят сами [ГРИН (II). С. 118].

Но семидесятилетний Бунин, человек болезненный, к тому же считавший себя ответственным за судьбу всех своих домочадцев, не мог решиться покинуть Францию. О своем решении остаться он сообщает Алданову 6 мая, сразу же после получения официального заверения из Чрезвычайного комитета спасения (Emergency Rescue Committee), что ему дадут визы в США. В нем он подробно объясняет своему другу, по каким причинам ему невозможно ехать в Америку:

Очень, очень благодарю Вас за Ваши заботы и прошу передать благодарность Александру Федоровичу <Керенскому>. Но – как решиться ехать? Доехать, как Вы говорите, мы можем. Но опять, опять: что дальше? Вы пишите: «погибнуть с голоду Вам не дадут». Да, в буквальном смысле слова «погибнуть с голода», м<ожет> б<ыть>, не дадут. Но от нищеты, всяческого мизера, унижений, вечной неопределенности? Месяца два-три будут помогать, заботиться, а дальше бросят, забудут – в этом я твердо уверен. Что-же до заработков, то Вы сами говорите: «будут случайные и небольшие – чтение, продажа книги, рассказа…» Но сколько же раз буду я читать? В первый год, один раз…, м<ожет> б<ыть>, и во второй еще раз… а дальше конец. И рассказы, книги я не могу печь без конца – главное же продавать их. И самое главное: очень уж не молод я, дорогой друг, и В<ера> Н<иколаевна> то же, очень больная и слабая… <…> Короче сказать – ни на что сейчас я не могу решиться. Визу иметь на всякий крайний случай (который, конечно, вполне возможен) буду рад. И если ее длительность будет хоть полугодовалая, может быть, мы ею воспользуемся.

Целую Вас и дорогую Т<атьяну> М<арковну> с большой любовью и грустью. <…> Поклон друзьям.

Ваш Ив. Бунин – здесь и ниже [ЗВЕЕРС (I). С. 165–167].

В письме Бунину от 2 августа Алданов пишет, что он «в полном восторге» от рассказов Бунина, хотя поражен его смелостью по части эротики. Учитывая свойственное ему самому «целомудрие» в описании интимных подробностей жизни его персонажей, можно полагать, что эротизм бунинских рассказов в сборнике «Темные аллеи» его все же шокировал.

Ведь ругать Вас за вольность отдельных сцен будет всякий, кому не лень: будут говорить: «порнография!», «лавры автора лэди Четтерлей» и т.д.

Кроме вопросов, связанных с рецепцией бунинского творчества в Америке и положения с создаваемым им журналом, Алданов также затрагивает темы, позволяющие сегодня оценить как его финансовое положение на тот момент времени, так и творческую активность:

С журналом дело обстоит так: по смете каждая книга, при даровой даже работе редакторов, обойдется в тысячу долларов. Я хотел начать, имея 2 тысячи. Обещали мне золотые горы. Когда дело дошло до выполнения, оказалось, что немедля можно получить только 500! <…> Я кое-как живу своим трудом: приехал с 70 дол<ларами>, а сейчас у меня в кармане 90! Пишу в американских журналах – по-русски или по-французски (по-английски не решаюсь, а они переводят сами). Напечатал несколько статей (одну резкую – о Горьком в <журнале> «Десижен»[346]), в первый раз в жизни согрешил рассказом (он по-русски, разумеется[347]), он помещен в «Америкэн Меркури», это один из лучших ежемесячных журналов.

Что касается статьи о Горьком, обсуждавшейся выше (см. Часть I. Гл. 3), то Алданов считал ее «резкой», по той лишь, видимо, причине, что в ней он в частности дает такую вот характеристику личности «великого пролетарского писателя»:

Ленин, я думаю, – второй ключ к Горьковской загадке (первый – жуткий страх прослыть ретроградом) – разумеется, если тут вообще есть что-либо загадочное. Горький, великий революционный писатель, был в действительности слабак (в смысле твердости своих либерально-демократических убеждений – М.У.).

Публицистический очерк «Один день с премьер-министром», который Алданов почему-то называет рассказом, являлся у него продолжением портретной темы «Уинстон Черчиль».

В первый раз к личности Черчилля Алданов обратился в 1927 г., задолго до того, как тот стал одной из ключевых фигур истории ХХ века. Писатель задумал тогда цикл о «героях завтрашнего дня» – политических деятелях европейских стран, находящихся на пути к Олимпу, но еще не достигших его. Героями избрал Сталина (до начала коллективизации) и Гитлера (перед его приходом к власти).

У Алданова выбор персонажей оказался снайперски точен: и Черчилль, и Сталин, и Гитлер вскоре стали первыми лицами в пирамиде власти, лидерами своих государств. Все трое, повторял Алданов, – люди выдающихся дарований, и очень жаль, что выдающийся этот дар присущ Сталину и Гитлеру.

Черчилль представал у него как единственный крупный современный политик, который с самого начала осознал опасность гитлеризма[348].

Второй очерк под тем же названием «Уинстон Черчилль» отражает реальности другой эпохи, и тональность его иная: это очерк-дифирамб, очерк-панегирик. <Алданов прямо заявляет>: «…я считаю Черчилля большим, очень большим человеком, человеком необыкновенного ума и необыкновенных разносторонних дарований, пожалуй, граничащих с гениальностью. При этом мнении я должно быть и останусь, как бы дальше ни развивалась война и как бы она ни кончилась». – здесь и ниже [ЧЕРНЫШЕВ А. (II)].

Примечательно и другое – Алданов, известный своим скептически-пессимистическим взглядом на мир, и особенно на все, что касается политической жизни, личностей политиков и их способности к предвидению будущего, в случае Черчиля буквально умиляется его оптимизмом и прозорливостью:

В хорошем настроении духа он бывает гораздо чаще, чем в дурном. Все знающие его люди говорят об его веселом оптимистическом характере. Говорит об этом и он сам. Вдобавок он считает себя счастливым человеком. Однажды, лет двадцать тому назад, Черчилль сказал одному своему другу: «Моя жизнь, в общем, очень счастливая и становится все счастливее. Я многому научился в жизни и продолжаю учиться каждый день».

Слова во многих отношениях замечательные.

<…>

Забавно то, что нападали и нападают на Черчилля те самые люди, которые решительно ничего не предвидели и в свое время издевались над его мрачными предсказаниями. Я буду дальше говорить о том, каковы были эти предсказания <…>.

Новый и самый блестящий период в политической жизни Черчилля начался в 1933 году с приходом к власти Гитлера. Англией правили Болдуины и Чемберлены. Их имена просто неловко вспоминать в сочетании с именем нынешнего первого министра – настолько он крупнее их, умнее и талантливее! <…> Они думали, что никакой опасности для мира, для Европы, для Англии нет.

<…>

Без всякого преувеличения можно сказать, что в Англии всю опасность положения понимал один человек – Уинстон Черчилль. Надо признать истинной катастрофой то, что к власти его не звали.

<…>

В своих воспоминаниях он пишет о Германии без всякой ненависти, отдавая должное мужеству, энергии и качествам немецкого народа. Пока в Германии у власти были демократы, Черчилль решительно стоял за миролюбивое соглашение с ними, за такое соглашение, которое, быть может – не говорю «наверное», – сделало бы приход Гитлера к власти невозможным. Об опасности, о необходимости энергичной политики он заговорил лишь после того, как от демократии в Германии больше ничего не оставалось.

В одной из самых замечательных своих речей, произнесенных после назначения Гитлера канцлером, Черчилль говорил о надвигающейся на Англию опасности: война с расистской Германией становится все более вероятной с каждым днем. Кто может сказать, как кончится эта война? Авиация стала мощным орудием истребления. Вполне возможны налеты немецких летчиков на Лондон, на Бирмингем, на Шеффилд. «Опасность, которая грозит нам, – сказал Черчилль, – сулит не только тяжкие страдания, но и гибель: я разумею завоевание, покорение (Англии. – М.A.) в настоящем смысле слова. Надо считаться с этим фактом, пока еще есть время для мер по его предупреждению».

Я не знаю, как принимали недоверчивые слушатели эту речь. Вполне возможно, что эти странные предсказания были встречены смехом: никто не верил мрачным пророчествам Черчилля даже гораздо позднее.

<…>

Предвидя войну с Германией, Черчилль пошел на жертву, которая ему была, вероятно, особенно тяжела: он стал постепенно и осторожно высказываться за соглашение с советской Россией. Едва ли во всей Европе есть государственный деятель, который так ненавидел бы большевиков, как он. Черчилль был главным их врагом в 1918 – 20 годах <…>. Уйдя от власти, он громил их в своих книгах и статьях так, как из западноевропейских политических деятелей их не громил, кажется, никто другой. Это, правда, ему не мешало очень высоко ставить дарования Ленина. В пятом томе своих воспоминаний он пишет: «Ленин был в отношении Карла Маркса тем, чем Омар был в отношении Магомета… Ум у него был мощный и в некоторых фазах необыкновенный. Ему было доступно понимание всего (His was capable of universal comprehension – ?!) в степени, редко достигаемой людьми». Однако в Москве отлично знали, что в демократических странах советский строй не имел и не имеет более ожесточенного врага, чем Черчилль. Попытка сближения с большевиками стоила ему, конечно, недешево. Он надеялся, что можно будет, ценой принципиальных и непринципиальных жертв, ввести СССР в антигерманскую коалицию. «Все отходит на второй план по сравнению с германской опасностью», – так приблизительно можно передать основной принцип политики Черчилля начиная с 1933 года. В этом у него единомышленников в Англии не было совершенно.

<…>

Черчилль не был ни пессимистом, ни мизантропом: он верил если не в ум и проницательность, то в мощь и в моральные силы своего народа. В одной своей статье, напечатанной в 1936 году, он пишет: «Хотя я ясно вижу темную сторону вещей, все же в явном противоречии с этим я каждое утро просыпаюсь с новыми надеждами, с возрожденной энергией. Я твердо верю, что английский народ пока остается хозяином своей судьбы. Думаю, что у нас еще будет время для исправления прошлых ошибок. Верю также, что дух нашего народа здоров, что его миссия не кончена. Я намерен выполнить и свою долю работы, пока мне еще дана жизнь и пока у меня остаются силы».

Итак, Алданов вместе с Цетлиными пришел к убеждению, что пришло время основать в Нью-Йорке толстый литературный журнал, который они задумали с Буниным еще во Франции. Алданов не сообщает Бунину подробностей создания финансовой базы для выпуска журнала, отмечая в письмах только общий объем затрат да сетуя на необязательность меценатов. Наконец трудности организационного периода удалось преодолеть, и началась комплектация первого номера «Нового журнала». 14 апреля 1941 года Алданов пишет Набокову:

Не забудьте, что Вы твердо обещали нам новый роман – продолжение «Дара». Я сегодня получил письмо от Бунина, он сообщает, что уже выслал мне «Темные аллеи» [ЧЕРНЫШЕВ А. (V)].

В письме от 25 октября Алданов сообщает приятные новости, касающиеся «Нового журнала, Бунину:

наш журнал почти осуществлен, иными словами, обеспечена уже одна книга и есть надежда на вторую. В первой на первом месте появятся «Руся» и «В Париже». Я Вам говорил о 100 франках за печатную страницу размера «Сов<ременных> записок», но фактически Вы получите больше[349]. Оба рассказа небольшие. Но во второй книге, если она выйдет… мы напечатаем «Натали»; это, по-моему, самый лучший и просто изумительный рассказ, одна из лучших Ваших вещей вообще. <…> Журнал мы редактируем с Цетлиным [ГРИН (II). С. 119], [ЗВЕЕРС (I). С. 167].

О своем налаживающемся писательском житье-бытье в первый год после прибытия в США и успешном течении дел в части реализации пректа издания «Нового журнала» Алданов в письме от 29 ноября 1941 года извещал также проживавшего в то время в Китае издателя-мецената Михаила Павловского:

Наш журнал осуществляется. Думаю, что две книги мы выпустим во всяком случае. Оптимисты же утверждают, что мы будем существовать «вечно». Если вечно, то тем более надо подумать о распространении книг.

<…>

Я кое-как живу, печатаюсь в американских журналах и газетах, но не часто. На днях продал Скрибнеру американское издание «Начала конца» [ШРУБА. С. 133].

Поскольку Бунин постоянно жаловался, что они в Грассе голодают, Алданов, болея за друга душой, пытался исподволь подтолкнуть его к решению перебраться в Америку. 26 мая он пишет ему:

Господи, как Вы ошиблись, что не приехали! <…> Не сомневаюсь, что Вы здесь не голодали бы. <…> Меня постоянно о Вас спрашивают и не только русские, но и американские писатели.

Первый номер (книга) «Нового журнала» вышел в свет в январе 1942 года, 27 мая Алданов сообщает Бунину, что вышла 2-я книга с его рассказом «Натали» и что третья появится в сентябре, но прибавляет:

Будет ли четвертая книга «Нового Журнала» – я не знаю.

Однако в следующем письме – от 29 июня, он пишет уже совершенно определенно, что бунинский рассказ:

«Генрих» будет напечатан в третьей книге, которая появится 1 сентября [ЗВЕЕРС (I). С.167–168].

В этом же – последнем своем письме военного времени, Алданов опять поднимает вопрос: не хотят ли Бунины приехать? Он обещает приобрести для них билеты «в кредит», полагая, что визу они получат без затруднений. Алданов также сообщает, что есть надежда на основание русского беллетристического издательства и спрашивает, хочет ли Бунин издать «Темные Аллеи». Бунин ответил ему двумя письмами – от 28 июля и 2 августа 1942 года. В первом, написанном по-французски, он просил Алданова:

сделать все возможное для получения визы для меня и Веры.

А во втором выражал горькое сожаление, что «не поехал», ссылался при этом на немощь Веры Николаевны,

которая так худа и слаба от язвы в желудке и голода, что твердит, что не доедет,

– жаловался на безденежье, на то, что все распродает и кругом в долгах, благодарил «за добрые слова о моих писаниях», соглашался на издание «Темных аллей» Андреем Седых (Яшей Цвибаком) и просил М.О. Цетлина уладить его финансовые расчеты с нью-йоркским издателем. На этой бунинской весточке переписка между друзьями обрывается вплоть до 1945 г, когда Бунин получит первое послевоенное письмо от Алданова.

Основание «Нового журнала», который с подзаголовком «русский ежеквартальник» появился на свет в 1942 г. в Нью-Йорке, – несомненно, самое значительное достижение Алданова на поприще общественной деятельности. Впрочем, не его одного. В процессе создания журнала тандем Алданов – Цетлин действовал слаженно и напористо. Этому в немалой степени способствовало сродство их личностей: общее дело затеяли очень похожие друг на друга люди. Оба они были выходцами из очень состоятельных буржуазных еврейских семей, получили блестящее образование и до Революции участвовали в политической жизни страны на леволиберальном фланге политического спектра.

По характеру Алданов был сродни Цетлину. Оба были мягки, ко всем благожелательны, очень терпимы к чужому мнению. По своему мировоззрению Алданов был скептик и пессимист. Но не питая никаких иллюзий в отношении ближнего, он в общении решительно со всеми был изысканно вежлив и неизменно доброжелателен. Карпович говорил, что в основе благожелательности Алданова лежало прежде всего то, что он был человеком культуры [ГУЛЬ Р.].

Такого же в высшей степени «человека культуры» являл собой Михаил Цетлин – поэт, прозаик, литературный критик, редактор, издатель, благотворитель. В эмигрции он, как и Алданов, почти со всеми поддерживал приятельские отношения, но не с кем из литераторов близко не сходился. Его связывала с Алдановым общая работа на литературно-издательской ниве, в которой они на редкость удачно дополняли друг друга. За годы совместной работы между ними не было ни споров, ни размолвок, а тем более ссор, столь частых в редакциях газет и журналов. Но не было и «закадычности» в их дружбе.

Михаил Осипович (Еселевич) Цетлин, родился в семье богатого коммерсанта Осипа Сергеевича (Еселя Шмерковича) Цетлинa и Анны Васильевны (Ханны Либы Вульфовны) Высоцкой, дочери российского «чайного магната» Вульфа Высоцкого. Внук основателя одного из крупнейших торговых домов Российской империи – чайной фирмы «К. Высоцкий и сыновья», Михаил Цетлин являлся человеком не просто обеспеченным, но по-настоящему богатым. К сожалению, он не отличался крепким здоровьем.

С детских лет <М.О. Цетлин> страдал кокситом – костным туберкулезом и всю жизнь слегка прихрамывал на одну ногу. Наверное, этим болезненным состоянием в известной мере можно объяснить некоторую замкнутость его характера, стеснительность и мечтательность, которые в той или иной форме будут сопровождать его до конца дней.

<…>

Борясь с болезнью, Цетлин в течение четырех лет после окончания гимназии прожил на французском курорте <…>. Болезнь тогда действительно отступила, и он отправился в Германию, где слушал лекции по философии в Гейдельбергском и Фрейбургском университетах [ХАЗАН (I)].

Владимир Михайлович Зензинов, хороший знакомый Бунина и один из самых близких друзей Цетлиных, вспоминал спустя полвека:

о полудетском, полуюношеском кружке, который в самом начале 90-х годов возник в Москве и к которому принадлежали: Илюша Фондаминский, Абраша Гоц, Рая Фондаминская, Маня Тумаркина, Миша Цетлин, Яков и Амалия Гавронские, Коля Дмитревский. Фондаминский, Миша Цетлин и Дмитревский учились в одном и том же училище (частная гимназия Креймана) <…> Это был кружок юных идеалистов-общественников, искавших смысла и оправдания жизни, чутко откликавшихся на все ее веяния и мечтавших о служении человечеству. <…> Активное участие в спорах принимали Тумаркина, Цетлин <…> Миша Цетлин читал в нем свои стихи. <…> Неизбежны были и романы – у одних прочные и неизменные, у других сложные, переплетающиеся <…>.

Разителен был контраст между старшим поколением семей Фондаминских, Гоц, Гавронских и Цетлин – и молодым поколением. То были ортодоксальные еврейские семьи с крепким бытом и верным исполнением всех обрядов. Но дети, родившиеся в Москве и учившиеся в русских школах, вовсе не унаследовали еврейской ортодоксальности и, хотя принимали участие во всех обрядах семьи, <…> всецело восприняли русскую культуру. Отцы и дети принадлежали не только к разным поколениям, но и к разным мирам, которые, в силу крепкой семейной традиции и семейных уз, никогда один с другим не сталкивались [ЗЕНЗИНОВ].

Михаил был очень чуток к веяньям времени. Как большинство его друзей-интеллектуалов он ненавидел самодержавие и всеми силами стремился поднять «знамя борьбы за народное дело».

В нем рано проснулись революционные чувства и сложились демократические убеждения. Став членом партии с<оциалистов>-<революционеров>, Цетлин, при всей своей врожденной мягкости и деликатности, в полной мере разделял идеи кровавого террора и насилия, будучи, как и его сверстники и единомышленники, убежден в том, что путь в обетованную землю свободы лежит только через героическую борьбу Ее романтическим пафосом пронизан первый цетлинский сборник «Стихотворения» (1906), куда включены поэтические посвящения тем, кто был главными врагами правящего режима и кумирами демократически настроенной молодежи тех лет революционерам-народникам, эсерам, террористам <…>. Свой высокий книжный настрой ниспровергателя существующего общественного порядка молодой поэт подтверждал вполне материальным образом, жертвуя собственные средства на революционные нужды.

Начиная с первого сборника, Цетлин подписывал свои стихи криптограмматическим псевдоним Амари [ХАЗАН (I)].

Как эсер Михаил Цетлин участвовал в революции 1905– 1907 гг., содержал на свои деньги издательства либерального толка, финансировал террористическую деятельность боевиков-эсеров. В 1907 г., эмигрировав, он отошел от политической деятельности и полностью посвятил себя литературной работе. Обосновавшись в 1910 г. Париже, Михаил Осипович женился на своей соученице, подруге и «партийном товарище» Марии (Марье) Самойловне Тумаркиной-Авксентьевой, ставшей его главной и единственной музой до конца дней.

В 1912 г. в Париже вышел второй сборник стихов Михаила Цетлина «Лирика».

После Февральской революции Цетлины вернулись в Россию, но Октябрьский переворот, который они восприняли однозначно враждебно, разрушил все их надежды на лучшее будущее родины. С началом гражданской войны они уехали в Одессу, откуда эмигрировали из России, теперь уже как беженцы и навсегда. Они снова обосновались в Париже, где жили вплоть до его оккупации немцами в 1940 г. Поскольку семья Высоцких сумела после революции сохранить свои зарубежные активы Цетлины и в эмигрантской жизни могли жить как люди весьма состоятельные.

Их парижская квартира, по словам посещавшего ее А. Бахраха, также превратилась в «самый утонченный из русских литературных “салонов”». Здесь перебывал весь цвет эмиграции, о чем свидетельствует сохранившийся альбом М.С. Цетлиной [ВИНОКУР]. Именно в доме Цетлиных читал А. Толстой первые главы «Хождения по мукам», которые начал печатать в «Грядущей России», а затем передал в «Современные записки».

В квартире Цетлиных, вспоминал впоследствии Б.К. Зайцев,

можно было встретить Милюкова и Керенского, Бунина, Алданова, Авксентьева, Бунакова, Вишняка, Руднева, Шмелева, Тэффи, Ходасевича, позже и Сирина. <…>. Тут устраивались наши литературные чтения. Встречались мы теперь часто, и чем дальше шло время, тем прочней, спокойнее, благожелательней становились отношения наши. Нельзя было не ценить тонкого ума, несколько грустного, Михаила Осиповича – его вкуса художественного, преданности литературе, всегдашней его скромности, какой-то нервной застенчивости, стремления быть как бы в тени [ЗАЙЦЕВ (III)].

Блистательной «звездой» супружеского салона Цетлиных была Марья Самойловна – дама красивая, властная, избалованная вниманием окружающих к своей особе – в молодости ее портреты исполнили такие знаменитости, как Валентин Серов и Антуан Бурдель, но при всем том очень эпергичная и деятельная как общественница. С 1919 г. Цетлины дружили с Буниными, а Марья Самойловна вплоть до конца 1949 г. состояла с Верой Николаевной в многолетней переписке [УРАЛЬСКИЙ М. (V)], из которой явствует, что их отношения были очень дружественными, интимно-близкими.

В доме Цетлиных происходили культурные события всеэмигрантского ранга и значения. Так, например, 31 октября 1922 г. З. Гиппиус читала воспоминания о Блоке и Белом (ее доклад был опубликован в виде мемуарного эссе «Мой лунный друг» в № 1 альманаха «Окно», который в 1923 г. издавали Цетлины), а через полтора месяца, 16 декабря, у них же чествовали приехавший на заграничные гастроли МХАТ. <…> …докладом Цетлина «О литературной критике» открылась 5 февраля 1927 г. деятельность «Зеленой лампы» – литературно-философского общества, возникшего по инициативе Д. Мережковского и З. Гиппиус и сыгравшего значительную роль в духовной жизни русской эмиграции первой волны [ХАЗАН].

В его работе принимал участие и Марк Алданов.

В 1941 г., практически одновременно с Алдановыми, Цетлины через Лиссабон прибыли в Нью-Йорк.

В Америке Михаил Осипович печатался в нью-йоркских газетах «Новое русское слово» <…>, «Заря» <…>, журнале «Новоселье» <…>. В 1944 г. в Нью-Йорке вышла книга Цетлина «Пятеро и другие» о композиторах «Могучей кучки» <…>.

В последние годы жизни Цетлин работал над книгой о русских поэтах-символистах: после смерти в его бумагах обнаружены отрывки и наброски глав о Брюсове, Бальмонте, Блоке (в том числе о блоковской прозе), Белом, Волошине, Сологубе, журналах «Весы» и «Золотое руно». <…>

10 ноября 1945 г. Цетлина не стало. «Кончиной М<ихаила> О<сиповича> огорчен бесконечно», – писал 20 декабря 1945 г. И. Бунин М. Алданову [ХАЗАН (I)].

Хотя Михаил Цетлин и его жена были людьми весьма состоятельными, единолично финансировать издание журнала им не представлялось возможным. Поэтому основной задачей издателей являлось изыскание спонсоров для реализации их проекта. 16 января 1941 года Алданов пишет полное достоинства и убедительности письмо профессору Б.А. Бахметеву, бывшему до 1922 г. Чрезвычайным послом российского Временного правительства в Вашингтоне. В письме в частности отмечалось идейное участие Бунина в проекте создания «Нового журнала»:

…в Ницце мы с Буниным решили сделать всё возможное для того, чтобы создать в Нью-Йорке журнал типа «Современных записок». Я знаю, что это дело нелёгкое: журнал окупаться не может, как не окупались и «Современные записки»[350]. Он может образоваться только в случае финансовой поддержки, впрочем, не очень большой. Но думаю, дело этого стоит. Русским писателям, как оставшимся в Европе, так и переехавшим сюда, больше на русском языке печататься негде: никаких изданий и издательств в Европе больше нет. Вы знаете, что «Современные записки» сыграли некоторую роль в деле русской культуры: там было напечатано немало вещей, впоследствии переведённых на все главные иностранные языки. Лучшие вещи Бунина, давшие ему Нобелевскую премию, были напечатаны там. Теперь у Бунина есть несколько новых рассказов и он впервые в жизни не знает, что делать с написанным… Не будет журнала – нет больше и русской зарубежной литературы. Очень Вас просим помочь делу создания журнала: Вы лучше, чем кто бы то ни было, знаете как это делается в Америке [ЧЕРНЫШЕВ А. (I). С. 212].

Авторитет личности Алданова в эмигрантском сообществе был настолько высоким, что, ознакомившись с обращением, Б.А. Бахметев без промедления согласился стать

одним из первых спонсоров журнала. Кроме Бахметева следует назвать и другие имена людей, упоминаемых в письмах Алданова, пожертвовавших деньги на издание «Нового Журнала» в первые самые тяжёлые годы его становления и существования: С.И. Либерман, С.С. Атран, А.Я. Столкинд, М.Я. Эттингон, Едвабник, Фридман[351] [ПАРТИС].

Подробно историю создания журнала и личных отношениях его первых редакторов Марк Алданов излагает в письме к Марии Самойловне Цетлиной от 7 января 1949 года:

Считаю нужным напомнить Вам, как создавался «Новый Журнал». В 1940 году, оказавшись в Ницце, я поехал к Ивану Алексеевичу и поделился с ним своим планом создания толстого журнала в Нью-Йорке —он тогда тоже собирался уехать в Америку. Я предложил ему издавать журнал под его и моей редакцией… Бунин с радостью принял моё предложение. Дня через два после этого Вы мне назначили свидание в кофейне и сказали, что чрезвычайно одобряете этот план, выразили желание, чтобы покойный и незабвенный Михаил Осипович принял участие в редакции, изъявили готовность работать всячески и лично для осуществления дела. Я с радостью принял это предложение. Вам отлично известно, что я всегда чрезвычайно любил, ценил и почитал Михаила Осиповича, знал, что он будет прекрасный редактор[352], знал и то, что Вы будете в высшей степени полезны своей энергией и трудом. Я сообщил об этом естественно Ивану Алексеевичу, и он тоже с радостью согласился. Таким образом Бунин был вместе со мной инициатором «Нового Журнала», а я был вместе с покойным Михаилом Осиповичем его основателем и редактором. Мне незачем добавлять, как я и впоследствии был рад созданию дела и нашей совместной работе: мы с М<ихаилом> О<сиповичем> несколько лет, до последних дней его жизни, работали чрез вычайно дружно, – никогда, ни разу между нами не было даже намека на какие бы то ни было трения (так часто возникающие при существовании двух редакторов), – думаю даже, что мало было случаев такой дружеской безоблачной работы в истории русских журналов. Никаких трений никогда у меня не было и с Вами, – с секретарем дела. Вы работали очень много и энергично, тоже, конечно, безвозмездно, – я всегда это ценил. Говорю здесь о том, как создался журнал, только для того, чтобы напомнить Вам один факт: Бунин был, вместе со мной, инициатором его. Он был также и самым ценным и знаменитым из его сотрудников [ПАРХОМОВСКИЙ (I). С. 318].

В своем ответе от 2 марта 1949 года Мария Самойловна, явно намекая на то, что роль Михаила Осиповича в алдановском письме занижена, выразила категорическое несогласие с его точкой зрения:

Со всеми Вашими воспоминаниями о возникновении журнала я никак не согласна, но <…> не хочу терять времени на указание Ваших ошибок в этой части Ваших воспоминаний [ПАРХОМОВСКИЙ (I). С. 320].

Обходительный и ровный в отношениях с людьми Алданов, в глубине души, видимо, не питал симпатий к Марье Самойловне Цетлиной – своему деловому партнеру по работе в «Новом журнале». Тем не менее, при жизни Михаила Цетлина и вплоть до начала 1948 г. их общение, на сторонний взгляд, выглядело в высшей степени дружественным. Однако в конце 1949 начале 1950-х гг., когда Марья Самойловна поссорилась с Иваном Буниным – близким и очень дорогим Алданову человеком, накопившаяся подспудно неприязнь по отношению к Цетлиной, вырвалась у него наружу. В письме к Григорию Лунцу от 7 января 1949 года Алданов, избегающий, как правило, резких уничижительных характеристик людей, особенно из своего ближнего окружения, пишет буквально следующее о знаменитом деятеле «Серебряного века», докторе философии Женевского университета, филантропе и организаторе культурной жизни русского Зарубежья:

я никогда очень на ее счет не заблуждался. Знал, что она очень глупа, невежественна и невероятно скупа. Но я вообще человек не слишком строгий. К тому же, у нее есть и достоинства: она очень энергична, не зла и услужлива, когда это денег не стоит [АЛДАНОВ (ХIХ)].

По этой причине он, видимо, никак не оттеняет роль М.С. Цетлиной в основании «Нового журнала», которая в плане администрирования была весьма существенна, причем не только в годы становления издания, но и позднее – вплоть до начала 1950-х гг.:

Очевидно, что в число создателей «Нового журнала» должна быть включена Мария Самойловна Цетлина, ставшая администратором и секретарем издательства. Без ее деловых и организаторских способностей вряд ли М.О. Цетлин и М.А.Алданов, эти два ультраинтеллигентнейших человека, смогли бы осуществить свой замысел: создание издательства далеко не только редакторская работа [ПАРХОМОВСКИЙ (I). С. 320].

Деловая переписка Алданова с Цетлиной [ПАРХОМОВСКИЙ (I). С. 292–309] свидетельствует о том, как тесно они сотрудничали в 1940-е гг., когда из-за недоточно стабильного финансирования судьба «Нового журнала» висела на волоске. Вот, например, одно из первых писем – от 3 сентября 1941 года, Алданова супругам Цетлиным, касающееся устройства нового журнала:

Дорогие Марья Самойловна, Михаил Осипович.

Я был очень огорчен, узнав здесь, что Вы приезжаете только около 15 сентября: нам надо оговорить о многом, касающемся журнала. Рад, что хоть один из Вас со мной согласен в том, что начинать надо немедленно: следовательно, мы имеем против Вас большинство, дорогая Марья Самойловна. Говоря же серьезно, я нахожу, что ждать больше нельзя никак: 1) Все богатые люди еще в разъезде и многие приедут поздно; некоторые, как Либерман, только теперь уезжают. 2) Мы никогда сколько-нибудь значительных сумм не соберем, если не будем иметь возможности что-либо готовое предъявить. Когда у нас будет налицо первая и хорошая книга журнала, то и собирать на дальнейшие будет неизмеримо легче. 3) Богатые люди сейчас осаждаются разными предложениями, все эти предложения довольно интересны, и собрать сейчас несколько тысяч долларов, которые потребовались бы для обеспечения журнала на год, вообще немыслимо. 4) О нашем журнале уже говорят с улыбкой, как об анекдоте: люди хлопочут полгода и ровно ничего не сделали. 5) Те скромные обещания, которые нам были сделаны, могли бы быть забыты, если бы мы еще отложили дело.

С другой стороны, повторяю, я узнал, что Либерман уезжает на несколько недель. Узнал я это за два дня до его отъезда, и снестись с Вами уже не было возможности. Я тотчас написал ему письмо, что прошу его прислать обещанные им деньги либо Вам, либо мне. То же самое написал Бахметеву. От обоих получил ответы, что они через несколько дней исполнят обещание. Не удивляйтесь поэтому, если Вы получите от них деньги.

Мансветов мне сказал, что известная ему типография выпустит книгу за 400–450 долларов (включая бумагу). Гонорары составят около 300 долл. Итого (если это так) книга обойдется (с почтовыми расходами и экспедицией) приблизительно в 800 долларов (типография – «идейная» и будто бы сделает скидку и согласится на некоторый кредит). 500 долларов у нас будут через несколько дней. Кроме того, я возлагаю большие надежды на моего приятеля Лунца, который скоро сюда приезжает. Кроме того, Мартьянов берется достать несколько объявлений. Кроме того, продадим же мы хоть что-нибудь. Следовательно, риска, по-моему, нет никакого, даже если больше нас никто не поддержит: «дефицита» по первой книге быть не может, и я имею все основания думать, что мы выпустим и вторую. Я так и говорю: «Две книги будут, а дальше будет видно». А главное, если от этого отказаться, то надо вообще поставить крест над всем делом, так как можно считать выяснившимся, что мы с Вами собрать несколько тысяч пока не в состоянии. Как Вы знаете, Карпович обещал достать ряд подписчиков-«пайщиков»; это тоже даст что-либо, но лишь при условии выхода первой книги. В самом же крайнем случае после выхода первой книги дело прекратится, как было в эмиграции с рядом журналов, – в этом тоже позора нет.

Надеюсь, что Вы со всеми этими доводами, которые я Вас прошу держать в абсолютном секрете ото всех, согласитесь. Тогда нам надо – к сожалению, письменно – выяснить несколько вопросов:

A) Название. Что, если бы мы назвали просто «Русский Журнал» или даже «Журнал» (так как, помнится, орган Мореншильда будет называться «Решшен Ривыо»). Другого я ничего не могу придумать. «Свобода» было бы лучше всего, но не очень удобно по аналогии с «За Свободу»[353], «Освобождение»[354] – неудобно из-за журнала Струве.

B) Орфография. Я предлагаю старую, но без дорогостоящего твердого знака. Так печатались «Русские Записки». (Кстати, настоящее мое письмо написано по новой орфографии потому, что моя машина в починке, и мастер на время дал мне вместо нее свою.)

C) Состав первой книги. Художественный отдел: Бунин, Толстая, Сирин, Цетлин, Алданов.

D) Из Бунина я предлагаю взять для первой книги два небольших рассказа: «Руся» и «В Париже». Во втором нет ничего «порнографического», а в первом только несколько слов, и я имею согласие И<вана> Алексеевича, чтобы их выпустить.

Е) В других отделах обещали участвовать Керенский, Авксентьев, Николаевский, Вишняк – в первой книге. Надеюсь, Вы ничего не будете иметь против того, чтобы и я дал статью, кроме участия в художественном отделе. Бьггь может, дадите и Вы? На обещание Ростовцева я плохо надеюсь. Карпович обещал пока лишь дать что-либо для библиографического отдела, который мы общими силами должны сделать большим и хорошим.

Ж) Стихи – Ваше дело.

Кажется, все. Жду Вашего подробного ответа. Если Вы не возражаете, я сговорюсь с одной из типографий и тогда сдам в набор то, что уже есть: Бунина, свое. Откладывать до Вашего возвращения нет возможности: и набирать сейчас легче и дешевле, и, главное, работают здесь необычайно медленно. Разумеется, это лишь в том случае, если я получу эти 500 долларов. Если их получите Вы, пошлите часть мне, так как расходы будут немедленно в случае сдачи в набор. Формат, думаю, типа «Русских записок»[355]. Быть может, шрифт поубористее даже в художественном отделе. Если Ваши главы готовы, пришлите и их для сдачи в набор.

Писать ли уже Толстой и Сирину? Тогда надо тотчас платить им и деньги. Но это дела не меняет. Керенский, Авксентьев, Вишняк должны естественно писать лишь в самое последнее время, чтобы статьи безнадежно не устарели. Теперь другое. Я получил письмо от Кодрянской. Она получила письмо Бунина. Я в ужасе: у него уже почти не осталось от 500 долларов, собранных «Таймс»!! Я думал, их хватит до весны. Он говорит, что треть поглотили налоги, и умоляет собрать еще. Что нам делать? Как Вы? Как Ваше здоровье, дорогой Михаил Осипович? Мое – «так себе», и дела более чем плохие, так как я прогулял две недели и не написал там ни строчки, – да и здесь летнее затишье. Т<атьяна> М<арковна> и я шлем Вам самый сердечный привет.

Ваш М. Ландау

Сотрудничество Марка Алданова с Марьей Самойловной закончилось не только разрывом личных отношений, – а они считались «близкими друзьями» в течение добрых 30 лет! – но и денежным спором, о чем Алданов сообщает в своем упомянутом выше письме от 1949 г. Г. Лунцу:

Непременно привлек бы ее к третейскому суду по вопросу о деньгах, но очень не хочется это делать по двум причинам: 1) Вообще неприятно вести третейские суды, да еще о денежных делах, и утруждать ими друзей, 2) Я чувствую, что она «процессом» воспользовалась бы для прекращения своих расходов на «Н.Ж.»: ей и страшно хочется оставаться секретарем и хозяйкой салона журнала, и страшно не хочется докладывать деньги. Если бы оказалось, что надо еще выложить мне без малого 400 долларов, она, боюсь, заявила бы, что разорена и больше тратиться не может. Таким образом могло бы выйти, что я, взыскав долг мне, повредил бы идейному делу. Однако такая возможность не исключается [АЛДАНОВ (ХIХ)].

До третейского суда дело все же не дошло, а деньги, из-за которых шел спор между Алдановым и Цетлиной, в конечном итоге были отданы Алдановым нью-йоркскому Литературному фонду в качестве пожертвования.

Несмотря на умаление лично Алдановым деловых заслуг Цетлиной, ее ключевая роль в деле становления и выживания «Нового журнала» отмечается всеми свидетелями времени. Так, например, третий главный редактор журнала (с 1959 г.) Роман Гуль пишет:

«Новый журнал» и я лично должны с любовью вспоминать Марию Самойловну, сыгравшую большую роль в жизни журнала. В 1942 г. в Нью-Йорке муж М.С. – писатель М.О. Цетлин на свои средства начал издание «Нового журнала», в чем большую помощь ему оказывала Мария Самойловна. Когда в 1945 г. М.О. скончался, Мария Самойловна продолжала начатое им дело издания свободного русского «толстого» журнала, отдавая этому много сил, средств и времени. <…> В 1950 году я с женой приехали из Парижа в Нью-Йорк и Мария Самойловна вскоре предложила мне войти в редакцию. <…> М.С. оставалась издателем до тех пор, пока фордовский фонд материально не пришел журналу на помощь [ПАРХОМОВСКИЙ (I). С. 293].

На начальном этапе формирования редакции журнала предполагалось, что еще одним соредактором будет А.Ф. Керенский, также переехавший из Франции в США. Но он поставил условие: либо будет единоличным редактором, либо вообще не войдет в редакционную группу. Для основателей журнала такое условие было неприемлемо, и они стали его первыми главными редакторами. У М. Алданова было несколько вариантов названия: «Русский журнал», «Свобода» и другие. Остановились на варианте, звучавшем наиболее нейтрально и все же указывающем на преемственность, на связь нового начинания со старыми «Современными записками». Часть редакционного портфеля парижского журнала оказалась в распоряжении М. Цетлина. У «Современных записок» было пять редакторов. Двое – М.В. Вишняк и Н.Д. Авксентьев – опубликовали свои статьи уже в № 1 «Нового Журнала». Большинство авторов этого номера – прозаики, поэты, публицисты, печатавшиеся в «Современных записках». Среди них – дочь Льва Толстого Александра Толстая, В. Набоков-Сирин, М. Осоргин, поэтессы С. Прегель и Т. Остроумова, историк Б. Николаевский, культуролог и историк Г. Федотов, прозаик и журналист С. Поляков-Литовцев, публицист С. Иванович, общественные деятели В. Зензинов и А. Керенский. Как видно из этого перечня, «Новый Журнал» не стремился стать изданием чисто литературным. Кроме прозаиков, поэтов, критиков и историков литературы, в нем сотрудничали философы, богословы, социологи, политологи, юристы, искусствоведы, композиторы, художники. Однако литература всегда оставалась композиционным центром каждого номера. На начальном этапе печаталось немало статей политического характера. В дальнейшем политики становилось меньше, литературы – больше.

В № 1 в предуведомлении под заголовком «От редакционной группы» был очерчен характер журнала. Он определяется тремя ключевыми словами: Россия – свобода – эмиграция. «Наше издание, начинающееся в небывалое, катастрофическое время – писали редакторы, – единственный русский «толстый» журнал во всем мире вне пределов советской России <…>. Это увеличивает нашу ответственность и возлагает на нас обязанность, которой не имели прежние журналы». Обязанность эта, по мысли основателей, состоит в том, чтобы предоставить страницы «Нового Журнала» писателям самых разных взглядов. Исключения из этого плюралистического подхода составляют лишь те, кто сочувствует национал-социализму или большевизму.

Далее определялось отношение эмигрантского журнала к России: «Все наши мысли – с ней». «Мы всей душой желаем России полной победы. Каждое ее поражение, каждую ее неудачу мы воспринимаем как большое несчастье, каждую победу как великую радость». Но преступления советской власти даже в тяжелейший для страны военный период замалчивать не следует. Литераторы-эмигранты призваны высказывать правду о России. В этом обязанность свободного человека и патриота. «Мы считаем своим печальным долгом говорить о том, о чем не могут сказать <…> оставшиеся в России». Иначе «нам было бы впоследствии стыдно смотреть в глаза миллионам русских людей, находящихся в советских тюрьмах и концентрационных лагерях». Что касается эмиграции, то наша цель, – писали редакторы, – ее единение ради помощи России.

Алданов и Цетлин сплотили вокруг своего начинания не только бывших сотрудников «Современных записок», но и литераторов из числа русских американцев. Русская Америка никогда прежде подобного журнала не имела. Алданов, вложивший в организацию ежеквартальника колоссальную энергию, от редакторских обязанностей <которые он не любил и ими тяготился – М.У.> вскоре отошел. <…> После выхода Алданова из редакции в 1943 г. в качестве соредактора Цетлиным был приглашен профессор Гарвардского университета историк Михаил Михайлович Карпович. Вместе им довелось поработать всего два года: в ноябре 1945 г. Цетлин умер. Начиная с № 12 (1946) единоличным редактором стал Карпович.

Как и Цетлин, он вел журнал до конца своих дней. Им было подготовлено и издано 47 номеров. Особенность этого периода в истории ежеквартальника состояла в значительном расширении круга авторов. Прежде всего это произошло в связи с переездом из послевоенной Европы в Америку многих литераторов первой волны эмиграции. Одновременно с ними прибывали в США и литераторы второй волны. Их публикации, как тогда говорили, «новых эмигрантов», появляются с № 15 (1947).

При Карповиче «Новый Журнал» из русско-американского превратился в международное эмигрантское издание, имевшее подписчиков и авторов во многих странах [КРЕЙД (II)].

Одной из самых ярких звезд среди первых авторов привлеченных Алдановым к сотрудничеству в «Новом журнале», несомненно, был Владимир Набоков-Сирин, такой же, как и он сам сугубо эмигрантский, без российского литературного прошлого писатель – в отличие от И. Бунина, Б. Зайцева, М. Осоргина или же С. Полякова-Литовцева. Набоков был тринадцатью годами моложе Алданова, но оба они по большому счету заявивили себя на литературном поприще в одно и то же время – в начале 1920-х гг. Алданов обрел литературную славу сразу же после выхода его первых книг, к Набокову же известность пришла через добрых десять лет. Алданов и Набоков познакомились в 1932 г. в Париже. С самого начала знакомства отношения между ними складывались на основе взаимной симпатии и уважения. В «Других берегах» Набоков пишет:

Проницательный ум и милая сдержанность Алданова всегда были для меня полны очарования.

Это не мешало ему, однако, «кусануть» столь милого его сердцу человека:

Алданов на протяжении двадцати лет следил за тем, что я пишу, с каким-то подозрительным восторгом, находясь под впечатлением, что мое основное занятие – унижать собратьев по перу <…> Алданов относится к литературе как к какому-то гигантскому Пен-клубу или масонской ложе, равно связывающей талантливых и бесталанных писателей самодовольным договором об общей доброй воле, взаимном внимании и помощи и положительных рецензиях [NABOKOV-WILSON].

Возможно, именно это позднее высказывание Набокова дало основание Нине Берберовой утверждать, что в рецензии на «Пещеру» («Современные записки». 1936. Кн. 61. С. 470–472) Набоков якобы позволяет себе «насмехаться над расположенным к нему человеком печатно» [БЕРБЕРОВА (II)]. Впрочем, это утверждение при внимательном прочтении текста рецензии представляется голословным. Набоков оценивает роман Алданова в исключительно комплиментарных выражениях, особо выделяя присущие ему «очаровательную правильность строения, изысканную музыкальность авторской мысли» и мастерски встроенную в основной контекст персонажную линию Брауна, которую он определяет как «новеллу»[356]. По его мнению:

Брауновская новелла, проникнутая высокой прохладой, выдержанная в синих тонах, дает всему роману тот просвет в небо, которого не хватало ему.

<…>

Смерть Брауна безукоризненна. Холодок пробегает, когда он ищет «бессмертие» в энциклопедическом словаре. Вообще, если начать выбирать из романа все сокровища наблюдательности, все образцы вдохновения мысли, то никогда не кончишь. Кое-чего все же не могу не привести. Как хорошо скучает Витя в первый день своего пребывания в Париже!

«Витя с облегчением повесил трубку; в этом огромном городе нашелся близкий, хоть старый и скучный, человек». Незабываем старый еврей-ювелир, который «с выражением напряженного, почти страдальческого любопытства на лице, полу-раскрыв рот, читал газету». Все «письмо из России» великолепно и особенно описание, как Ленин с шайкой «снимался для потомства». «За его стулом стояли Троцкий во френче и Зиновьев в какой-то блузе или толстовке». «…Какие люциферовы чувства они должны испытывать к нежно любимому Ильичу…» «А ведь, если бы в таком-то году, на таком-то съезде, голосовать не так, а иначе, да на такую-то брошюру ответить вот так, то ведь не он, а я бы “Давыдычем” на стуле, а он стоял бы у меня за спиной с доброй, товарищески-верноподданнической улыбкой!» Это звучит приговором окончательным, вечным, тем приговором, который вынесут будущие времена.

Оставляя на совести Нины Берберовой, известной своим недоброжелательным отношением к большинству современников, ее высказывание, отметим, что, без сомнения, Набоков в своем видении литературного процесса был человеком гипертрофированно эгоцентричным. Если Алданов, по его представлению, видел себя в литературе почетным членом «какого-то гигантского Пен-клуба», то для него самого литературный мир явно представлялся как Олимп, на вершине которого восседал он сам первый. Алданов же обретался ниже ярусом, но неподалеку. Впрочем, в набоковской табели о рангах это была высокая оценка.

Начиная с середины 1930-х гг., и вплоть до кончины Марка Алданова, он и Набоков были тесно связаны между собой, причем, как свидетельствует их переписка, на доверительно-интимном уровне. Есть нечто общее и в писательских судьбах этих эмигрантов, ибо они оба вполне подпадает под житейское определение их коллеги литератора Юрия Иваска:

Эмиграция всегда несчастье, но далеко не всегда неудача.

В плане обретения успеха – литературной славы и даже всемирной известности, Алданов и Набоков являются самыми удачливыми русскими писателями чисто «эмигрантского» происхождения.

Еще находясь во Франции, Алданов спрашивал у близких знакомых, как идет вживание Набокова-Сирина в американскую почву, и какова она в плане книгоизданий. Об этом свидетельствует письмо ему Алексея Гольденвейзера от 13 сентября 1940 года:

Сирина сейчас нет в Нью-Йорке. Я видел его в июне, незадолго до его отъезда на ферму, по приглашению профессора Карповича. Он скоро возвращается, и я тогда спрошу его, состоятся ли его лекции в Калифорнии. Вы можете писать ему по адресу Толстой – Фаундэшэн, 16 289 4-я авеню, Нью- Йорк. <….> Сирин жаловался, что американские издатели дают авторам подробные инструкции: о чем писать, кого хвалить и кого ругать, какую развязку дать роману и т.д. На темы о русских беженцах никакого спроса нет: устарели. Но разлагающиеся Советы и разлагающаяся французская демократия, как тема чрезвычайно актуальная, думаю, покажется издателям «хорошим риском» [МЕЛЬНИКОВ].

В США, когда Алданов был редактором «Нового журнала», а Набоков одним из авторов, их связывало и крепкое деловое сотрудничество [ТРУБЕЦКОВА. С. 62–63], [БОЙД (II)]. Оба писателя внимательно следили за творчеством друг друга и обменивались в письмах отзывами на свои произведения (см. ниже). Более того, Алданов упоминается и в художественных текстах Набокова: в «Даре», например, встречается мимолетная отсылка к алдановской иронии. Цитируя «Дневник моих отношений с тою, которая теперь составляет мое счастье» Чернышевского, где упомянуто, что «жена Искандера… при получении известия, что мужа схватили… “падает мертвой”», Набоков от лица повествователя комментирует: «Ольга Сократовна, как добавил бы тут Алданов, мертвой бы не упала». В романе Набокова «Пнин» Алданов скрывается за эмигрантским писателем Алпатовым – о нем, а также о Бунине и Сирине беседуют русские гости на вилле Кукольникова.

Близким отношениям писателей не мешали ни несхожесть их литературных позиций, ни имевшее место в их случае несовпадение

двух совершенно различных характеров. Алданов, химик по образованию и автор исторических романов, был по природе своей дипломатом и дельцом от литературы. Он испытывал благоговейный трепет перед талантом Сирина, но в то же время страшился его, как страшатся всего колкого и непредсказуемого. Со своей стороны Сирин, отдавая должное интеллигентному скепсису Алданова и искусному построению его романов, понимал, что в этих романах нет магии, изначально присущей большому искусству. Однако он был всегда благодарен другу за искреннюю заботу и дельные советы, касающиеся публикаций произведений [БОЙД (I)].

<…>

…несмотря на «вспыльчивость и надменность, присущие Набокову, отчасти наигранные, отчасти являющие собой нечто вроде пародии, дежурной шутки», <…> в частной жизни он добр, любезен, «истинный джентльмен» [БОЙД (II].

Доброта и джентльменство позволили этим столь не похожим друг на друга людям и уважать друг друга, и дружить. Причем обоюдное уважение крепло по мере того, как крепла с годами их дружба. Вот, например, приписка Набокова к письму М. М. Карповича Алданову от 14 августа 1940 года, свидетельствующая о теплых чувствах к старшему собрату по ремеслу:

Дорогой друг, много хочется вам написать, но ограничиваюсь несколькими словами, чтобы не отягощать письма. Хочу вам только сказать, что скучаю по вас и люблю вас. Шлем с женой самый горячий привет вам обоим.

Ваш В. Набоков [ЧЕРНЫШЕВ А. (V)].

При всей разнице поэтики произведений Набокова и Алданова, интерес обоих писателей к теме судьбы, случая, загадке смерти позволяет историкам литературы видеть в их творчестве своего рода идейные пересечения.

«Вслед за Марком Алдановым (чьи исторические концепции на него, вероятно, повлияли) Набоков отрицает какую-либо общую закономерность в историческом процессе, рассматривая его как бесконечную череду случайностей, которые не поддаются ни систематизации, ни прогнозированию» [ДОЛИНИН (I)].

Ни Алданов, ни Набоков не верят в возможность прогнозирования событий, поскольку при всей своей обусловленности они порождены цепью разного рода случайностей. Поэтому предсказателей и гадалок у них, как и все действия персонажей, связанные с «хитроумным планированием своей и чужой судьбы», подаются в сугубо ироническом контексте.

Сопоставление эстетик В. Набокова и М. Алданова позволяет видеть определенные точки пересечения. Тема Случая, одна из центральных тем в творчестве М. Алданова, у Набокова выражается не так эксплицитно, но на разных уровнях текста и тоже является ключевой. [ТРУБЕЦКОВА. С. 67].

Однако в отличие от Алданова, прослеживающего роль Случая в генезисе исторических эпох, Набоков, исследуя случайные факторы в судьбе отдельного человека, видит в Случае своего рода генератор творческих импульсов и оживления «мертвых зон» памяти.

Переписка Алданова с Набоковым изучена мало. По сравнению с эпистолярием Алданов – Бунины она имеет меньший объем и в своей набоковской части яркое стилистическое своеобразие. Тексты писем Набокова, насыщены неологизмами и блистают игрой слов. Он спрашивает:

«Правда ли, что умережковский?» (3.1.1942.) Он радостно сообщает: «Я впервые остишился по-английски» (20. Х. 41), он терпеть не может «беллетристающих дам» (20. V. 42). Отпуск он проводит «… на западе от Елостонского парка (ели стонут!)» (15. VIII. 51). Он заявляет: «Я решил осалтыковить свою подпись».., хотя и подписывался «Набоков-Сирин» вот уже годы [ЧЕРНЫШЕВ А. (V)].

По манере высказывания касательно третьих лиц, особенно собратьев по перу, Набоков отличается жестко-язвительным критицизмом. Алданов же, напротив, ратует за критическую отстраненность, «объективизацию» личного мнения (в этом его собственно, и упрекал Набоков в цитируемом выше письме к Эдварду Вильсону[357]). Он не допускает охаивания произведений коллег-писателей, так сказать, со своей колокольни. Особенно рьяно защищает он этот принцип, когда Набоков критикует недостатки прозы Бунина.

Как переписка, так и личное общение этих двух писателей началось сразу же по приезду Алдановых в Нью-Йорк. В письме Набокова от 29 января 1941 года выражается сожаление, что его друг заходил к нему и не застал дома. Набоков расспрашивает Алданова о его литературной работе и выразительно описывает свое посещение дантиста:

Хотя, кроме введения шприца в тугую щелкающую десну, операция за операцией проходит безболезненно – и даже приятно смотреть на извлеченного монстра, иногда с висящим у корня нарывом в виде красной кондитерской вишни – но последующее ощущение, когда мерзлый дуб кокаина сменяется пальмой боли, отвратительно. Я все больше лежу да мычу [ЧЕРНЫШЕВ А. (V)].

В письме Алданова от 5 ноября 1941 года сообщается, что он получил рукопись с отрывком из незаконченного набоковского романа «Solus Rех» («Только король»)[358] и в тот же день сдал в набор. Тут же он пишет, что нью-йоркский издатель Кнопф отказался печатать его «Начало конца»: «думаю, из-за антибольшевистского направления романа», и он передал роман издательству Даттона. Далее он пишет, что хотел бы написать книгу о Герцене, но «издателей этим не соблазнишь». Написал три рассказа, как часть серии между собой не связанных современных «политических рассказов»: «не могу писать ни о чем другом теперь». Через 19 дней – 24 ноября, Алданов сообщает, что издавать «Начало конца» на английском языке взялся Скрибнер и с удовлетворением констатирует:

Огорчался после отказа Кнопфа, а вышло к лучшему: и условия более выгодные, и чувство, что попал вроде как бы на Английскую набережную издательского мира после его Гороховой [ЧЕРНЫШЕВ А. (V)].

Хотя Алданов, по мнению биографов Набокова, и побаивался своего корреспондента – как человека «колкого и непредсказуемого», склонного к резким провокативным суждениям, он, отстаивая в полемике с ним свою позицию, выказывает при этом должную твердость и одновременно выдержку и дипломатичность. Эти его качества, например, очень наглядно прослеживаются в конфликтной ситуации по поводу опубликованного в первом номере «Нового журнала» отрывка из романа Александры Толстой «Предрассветный туман». Под свежим впечатлением от только что прочитанной книги журнала Набоков 21 января 1942 года отправляет Алданову такое письмо:

Дорогой Марк Александрович, что это – шутка? «Соврем<енные> записки», знаете, тоже кой-когда печатали пошлятину – были и «Великие каменщики» и «Отчизна» какой-то дамы и «Дом в Пассях» бедного Бориса Константиновича <Зайцева>, – всякое бывало, – но то были шедевры по сравнению с «Предрассветным туманом» госпожи Толстой. Что Вы сделали? Как могла появиться в журнале, редактирующемся Алдановым, в журнале, который чудом выходит, чудесное патетическое появление которого уже само по себе должно было вмещать обещание победы над нищетой, рассеянием, безнадежностью, – эта безграмотная, бездарнейшая, мещанская дрянь? И это не просто похабщина, а еще похабщина погромная. Почему, собственно, этой госпоже понадобилось втиснуть именно в еврейскую семью (вот с такими носами – то есть прямо с кудрявых страниц «Юденкеннера»[359]) этих ах каких невинных, ах каких трепетных, ах каких русских женщин, в таких скромных платьицах, с великопоместным прошлым, которое-де и не снилось кривоногим толстопузым нью-йоркским жидам, да и толстым крашеным их жидовкам с «узловатыми пальцами, унизанными бриллиантами», да наглым молодым яврэям, норовящим кокнуть русских княжен, – enfin <фр. – в конце концов> не мне же вам толковать эти прелестные «интонации», которые валят, как пух из кишеневских окон, из каждой строки этой лубочной мерзости. Дорогой мой, зачем вы это поместили? В чем дело? Ореол Ясной Поляны? Ах, знаете, толстовская кровь? «Дожидавшийся» Облонский? Нет, просто не понимаю… А стиль, «приемы», нанизанные глагольчики… Боже мой! Откровенно Вам говорю, что, знай я заранее об этом соседстве, я бы своей вещи вам не дал – и если «продолжение следует», то уж, пожалуйста, на меня больше не рассчитывайте.

Я так зол, что не хочется говорить о качествах журнала – о великолепном стихотворении Марии Толстой[360], о вашем блестящем «Троцком», о прекрасной статье Полякова-Литовцева[361].

Дружески, но огорченно.

Ваш Владимир Набоков – здесь и ниже [ЧЕРНЫШЕВ А. (V)].

Запальчивый выпад В.В. Набокова, который, будучи женатым на еврейке, жестко реагировал на любого рода антисемитские проявления, Алданов в данном случае посчитал необоснованным. Он реагирует на раздражение Набокова с присущим ему хладнокровием, закаленным многолетним опытом редакторской работы. 23 января 1942 года Алданов пишет Набокову ответное письмо со своими возражениями, в которых, помимо всего прочего, дает любопытные оценки, касающиеся позиционирования в «еврейском вопросе» отдельных видных политических деятелей эмиграции:

Я чрезвычайно огорчен и даже расстроен Вашим письмом.

Все же «В Париж» Бунина и «Ультима туле» лучшее, что есть в книге, а Вы об этом не сказали ни слова (быть может, чтобы меня подразнить). Есть, по-моему, и хорошие статьи, кроме названных Вами двух (спасибо за мою).

Перехожу к Толстой. Я совершенно изумлен. Читали эту вещь ее и такие евреи-националисты, как Поляков-Литовцев и множество других евреев, в том числе, естественно, и редакторы. Никто решительно не возмущался. Не говорю уже о неевреях: Зензинов написал на днях Александре Львовне истинно-восторженное письмо по поводу ее глав. Вы можете сомневаться в критическом чутье Влад<адимира> Мих<айловича>, но никак не в его благонадежности в смысле отношения к евреям. Помнится, я давно говорил Вам, что считаю его с Милюковым редкими людьми, абсолютно чуждыми – не говорю даже об «антисемитизме», а просто какой бы то ни было, хотя бы легкой, очень легкой «настороженности» в отношении евреев. Вероятно, и Вы, зная его, думаете так же. Помилуйте, в чем Вы усмотрели «жидовок», «яврэев», «погромную (!!) похабщину» и даже «пух из кишиневских окон»?! Семья Леви ничего худого не делает, она, «быть может, не симпатична» (пишу слогом осторожных критиков), но это имело бы соответствующую тенденцию только в том случае, если бы автор других, неевреев, изобразил ангелами. По случайности в первых главах Анна и Вера «симпатичнее», чем Зельфия и ее мать. Но в дальнейшем появляются «русские князья» и «русские женщины», которые в сто раз «антипатичнее» семьи Леви, и редакция могла бы с таким же правом отвести роман как антирусский или, скажем, антидворянский или антиэмигрантский. Меня немного удивило, почему Толстая дала хозяевам Анны фамилию Леви: ничего характерного для евреев в них нет (молодые люди пристают к барышням и у неевреев), и едва ли она сколько-нибудь знакома с евреями, да еще американскими. Однако, повторяю, в общем, евреи в той части не оконченного еще романа, которая редакторам известна, представлены отнюдь не в более невыгодном свете, чем другие действующие лица. Александра Львовна, по-видимому, унаследовала от отца общую нелюбовь к людям. Но уж этим Вы (как и я) особенно попрекать ее не можете. Вы пишете по ее поводу о «Юденкеннере»!! Классическая русская литература от «презренных евреев» «будь жид, и это не беда»[362] (так?) до невинного «и я дожидался» Стивы не в счет – время было иное. Но ведь при Вашем подходе Вы должны отвести и множество весьма «прогрессивны» современных писателей тоже со ссылкой на «Юденкеннер»: Золя, например, за Гудермана, Анатоля Франса и Пруста за их довольно многочисленных и весьма антипатичных евреев, коммуниста <Ромена> Роллана за евреев «Жан Кристофа», <…> и т. д. – без конца: многие там в этом отношении неизмеримо хуже, чем «Леви» Толстой. Мне было бы весьма неприятно – и невозможно – выступать в глупой и смешной роли еврея, защищающего антисемитскую литературу от нападок нееврея. Но ни я, ни Цетлин (не говоря уже о Керенском и других членах редакционной группы «Н. Ж.») не можем причислить «Предрассветный туман» к антисемитской литературе, а тем менее к «погромной» (не хочу – да и нет места в строке ставить опять вопросительные и восклицательные знаки). Надо ли говорить, что мы такой и не поместили бы. Совершенно меня поразило Ваше заявление, что Вы из-за «продолжение следует» уйдете из журнала.

Позвольте мне считать, что Вы или пошутили, или сказали это сгоряча. Вы ни малейшей ответственности за роман Толстой не несете, и все-таки не можете же Вы считать, что и журнал наш «черносотенный», – тут уж действительно была бы необходима целая строка восклицательных знаков. Вы – наше главное украшение, Вы отлично знаете, какой я Ваш поклонник, и я не могу допустить, что Вы говорите это серьезно. Я думаю, что «Новый журнал» будет существовать, и твердо надеюсь, что Вы его лучшим украшением и останетесь. Александр Блок был настоящий (нисколько не скрывавший этого) антисемит, но Вы, как и мы все, не отказались бы участвовать в одном журнале с ним. «Так то Александр Блок»? За художественное качество печатающегося рядом с Вами Вы уж никак не отвечаете.

Вы считаете, что роман Александры Львовны ниже критики. Я этого не думаю – и принимаю во внимание, что это первое ее художественное произведение с обычными недостатками первых произведений. Но тут спорить бесполезно, тем более что мы с Вами так и не могли никогда договориться об общих основных ценностях: ведь Вы и отца Александры Львовны считаете непервоклассным писателем, – во всяком случае, «много хуже Флобера». В Нью-Йорке в «литературных кругах» мнения о ценности «Предрассветного туман» расходятся.

В небольшом письме от 5 февраля 1942 года Алданов опять возвращается к той же теме:

Я очень надеюсь, что мои доводы хоть немного Вас поколебали, и просто не верю, чтобы Вы действительно хотели прекратить сотрудничество в «Новом журнале».

Возможно, в дискуссии с другим оппонентом заносчивый Набоков не пожелал бы менять свою точку зрения, но мнение Алданова для него было весомым, и он принял его аргументы. Через три месяца, 6 мая 1942 года Набоков снова пишет Алданову и старается преодолеть возникшую размолвку. Поводом для его письма стало выражение сочувствия Алданову в связи с несчастным случаем, происшедшим с его женой. В письме главное место, однако, отведено литературной теме. Набоков прочел вторую книгу «Нового журнала» и дает подробную оценку ее содержанию. Похвалив прозу Осоргина и публицистику Алданова, он, безоговорочно выносит жесткий отрицательный вердикт прозе Мережковского и, явно желает «зацепить» Алданова, его кумиров – Ивана Бунина и Льва Толстого.

«Времена» превосходны – пo-моему, это лучшее, что написал Осоргин.<…> Ваша статья о Мережковском (кроме ссылки на Герцена – Гюго и на «что-нибудь да значит» раз столько лет читают и во стольких-то лавках продают – что, по-моему, то же самое, что «миллион людей – курящих нашу папиросу – cannot be wrong» <англ. – не могут ошибаться>, между тем как следует, по-моему, всегда исходить из того, что большинство не право и что тысячами улик пригвожденный подсудимый – не виновен) мне очень понравилась. Я люблю сливочное мороженое. Мне его безмудый слог всегда был противен, а духовно это был евнух, охраняющий пустой гарем. Очень редко случалось, что его серое слово принимало легкий фиолетовый оттенок – как в вами приведенном отрывке (а также где-то – не помню где, описание палестинской пустынной флоры). А «Леонардо» такой же вздор, как «Князь Серебряный»[363].

Неужели вы не согласны со мной, что <бунинская> «Натали» (и остальные прелестницы «аллеи») в композиционном отношении совершенно беспомощная вещь? Несколько прелестных (но давно знакомых и самоперепетых) описательных параграфов – et puis c’est tout <фр. – итак это всё>. Характерно, что они все умирают, ибо все равно, как кончить, а кончить надо. Гениальный поэт – а как прозаик почти столь же плохой, как Тургенев.

Сколько у вас пишущих дам! Будьте осторожны – это признак провинциальной литературы (голландской, чешской и т. д.). Из них для приза пошлости и мещанской вульгарности я по-прежнему выбираю Александру Толстую <…> Не принимайте, дорогой друг, этих резкостей к сердцу. Очень может быть, что прав Зензинов (читавший, по слухам, которым не хочу верить, целую лекцию о Толстой и Федоровой в их романах), а не я. А все-таки «Madame Bovary» <«Мадам Бовари» – знаменитый роман Флобера> метров на 2000 выше «Анны К<арениной>». Wilson <Вильсон> со мной согласен, одолев последнюю.

B письме от 13 мая 1942 г. Алданов сообщает об откликах читателей на «Новый журнал»: его хвалят, а каждую вещь в отдельности бранят. Второй номер напечатан тиражом 1000 экземпляров (sic!). Затем, не желая сдавать позиций, он в спокойном тоне, с присущей ему тонкой иронией, отвечает на полемические колкости Набокова:

Кстати, к кому же из беллетристов Вы обратились бы, если б Вы были редактором? Неужели к Бунину не обратились бы? Не стоит нам спорить, но нельзя, думаю, попрекать писателя отсутствием того, что он отрицает и ненавидит, – Вы знаете, что он композицию называет «штукатурством». В. этом споре я гораздо ближе к Вам, чем к нему; но, по-моему, Вы преувеличиваете значение композиции и особенно новизны композиции. За исключением «Войны и мира» почти все, кажется, классические произведения русской литературы в композиционном отношении не очень хороши – и не новы. В меньшей степени то же относится к классической английской литературе <…>, французы – мастера (новые немцы тоже, к сожалению), и «Мадам Бовари», разумеется, в композиционном смысле «на 2000 метров выше “Анны Карениной”» (хотя французские критики нашли в ней кроме 12 стилистических ошибок (!!) композиционные заимствования). Но если отводить композиции и новизне композиции не первое, а второе место? (извините глупое слово, но Вы знаете, что я хочу сказать: «Птицы садились клевать что-то на полотно Апеллеса»), какую имеет Анна Каренина? И можно ли читать флоберовское самоубийство после самоубийства Анны. Нет, нет, дорогой друг, не отрицайте: Лев Николаевич был не без дарования. Возвращаясь к Бунину, скажу, что «странно видная в воде голубовато-меловым телом» Соня в купальне и сама купальня и гроза в главе V «Натали» и многое другое в этом рассказе – изумительны.

Что Вы делаете? Что пишете? Я пишу пятый – и последний – политический рассказ – только это, да еще статьи <…> и написал за два года. Не пошлю его Вам, чтобы Вы не издевались. Как ни странно, сюжет взят из морской жизни: материал – случайные встречи в Париже со старым советским адмиралом и несколько тысяч страниц «Морского сборника» – для ритуала, чинов и т. д. Старик-адмирал рассказывал сдержанно <…>, но рассказывал из уважения к третьему участнику наших бесед, его родственнику <речь идет о рассказе «На “Розе Люксембург”» – М.У.». Боюсь, что вторгнусь в область и жанр капитана Лукина[364] и покойного Станюковича: «Все наверх!» Что ж делать, меня сейчас не интересует ничто, кроме происходящих в мире событий, и я одинаково удивляюсь Бунину и Вам, что можете писать о другом, и так чудесно писать.

В конце письма Алданов касается эпизода своей редакторской деятельности в «Новом журнале»:

Ледницкий[365] дал нам статью о <блоковском> «Возмездии». Там были два стиха «где ”Новым временем” смердит, – где полновластен только жид» (второй стих цитирую не совсем, кажется, точно, но смысл и «жид» точно). Мы эти два стиха выкинули – из уважения к таланту и памяти Блока. Этот полоумный, полупьяный и полуобразованный человек был большим поэтом, но все-таки утверждать, что в Петербурге 1909 года евреи были полновластны, не следовало бы даже при очень большой потребности в рифме к слову «смердит»[366]. Как поступили бы Вы? Спрашиваю в связи с нашей полемикой об Александре Львовне.

В ответном письме от 20 мая 1942 года Набоков продолжает обоюдный дискурс на литературные темы:

… было бы очень жаль, если б журнал прекратился. Мне кажется, что если хоть одна строка в любом журнале хороша, то этим самым он не только оправдан, но и освящен. А в Вашем журнале много прекрасного. Вы спрашиваете, кого я бы выбрал из беллетристов. Тех же, что и Вы. Я только против беллетристающих дам. В худшей бунинской вещи есть всегда строки, «исполненные прелести неизъяснимой», как выражались в пушкинскую пору; и место, которое Вы цитируете, как раз к ним и принадлежит. Это и есть его поэтический дар. Вы совершенно неправы, говоря, что «почти все классические произведения нашей литературы в композиционном отношении не очень хороши и не новы». А «Шинель»? А «Дама с собачкой»? А «Петербург»? Да, мэа кульпа <лат. – моя вина>, смерть Эммы (кроме ненужного появления д-ра № 3, родителя самого автора, проливающего автобиографическую слезу) непревзойденно хороша. В общую «жизненную правду» я не верю; по-моему, у каждой жизни своя правда и у каждого писателя своя правда.

Нет, не боюсь за Вас, «жанр» Лукина останется его собственностью. Я оценил композиционный озноб Тамарина[367], пробирающийся через всю главу. И «грозно-апоплексическая шея» в бальном отрывке великолепна. У меня одна-единственная придирка: нельзя «кататься» верхом. Я раз допустил эту ошибку, и меня огрел знакомый лошадник. Я бы преспокойно напечатал смердящую рифму Блока, но зато указал бы пану Ледницкому, что «Возмездие» – поэма совершенно ничтожная («мутные стихи», как выразилась как-то моя жена), фальшивая и безвкусная. Блок был тростник певучий но отнюдь не мыслящий. Бедный Ледницкий очень волновался, что не весь его понос выльется в этом номере, а придется додержать лучшую часть гороха и кипятка до следующего. «Там у меня нарастает главный пафос» – крикнул он в отчаянии. Ужасно противная поэма, но «жида» я бы, конечно, не выпустил, это характерно для ментелити Блока. Я совершенно согласен с Вашей великолепной оценкой, но прибавил бы «полушаман» («иль поразил твой мозг несчастный! грядущих войн ужасный вид: / ночной летун, во мгле ненастной/ земле несущий динамит». Стихотворение Блока «Аэроплан»[368], кажется, 1911 г.).

Алданов, отвечая 31 мая 1942 года на критику Набокова, продолжет отстаивать свою линию о непревзойденности литературного мастерства Льва Толстого:

Рад был Вашим неожиданным словам о Блоке. Я ему еще благодарен: если бы предыдущий стих кончался не словом «смердит», а, например, словом «тароватый», то он, при тонкости его ума, вероятно, сказал бы «жид пархатый». Вы приводите, однако, его звучные стихи об аэроплане как «полу-пророческие». Право, ничего пророческого в них не было. Вы этого можете не помнить, но я отлично помню, как не только в 1911 году, а много раньше, после полета Блерио, все фельетонисты газет описывали будущие ночные налеты на города, динамитные и зажигательные бомбы и т. п. Точно так же и «Скифы» с их гениальными мыслями («вы вспарывайте животы друг другу, а мы посмотрим») были переложением статей в изданиях большевиков и левых эсеров после Брест-Литовского мира. А кощунственные пошлости о Христе во главе красноармейцев я слышал от Луначарского задолго до «Двенадцати», да и Луначарский это заимствовал у кого-то из польских романтиков. Все это не мешает, к несчастью, Блоку быть большим поэтом. Что касается смерти Эммы Бовари, то я, помнится, говорил Вам, что и мне эта сцена кажется изумительной. Но в отношении Толстого все же это не тот, по-моему, класс: «полутяжеловес» и «тяжеловес», вульгарно выражаясь, имею в виду самоубийство Анны, сцену в Мытищах, охоту Ростовых и пр. Думаю, что Флобер сам это почувствовал, когда прочел «Войну и мир», – это видно из его письма. Так Буалев – не Флобер, но очень недурной писатель, – прочитав впервые Пруста, сказал: «Моя жизнь не удалась: вот как я хотел писать». Окончив свои «Политические рассказы», я, вероятно, начну исторический роман <скорее всего, это «Истоки» – М.У.>, о котором подумываю давно. В этом нет противоречия с тем, что я Вам писал в прошлом письме: меня действительно интересуют лишь нынешние грандиозные события, но этот роман из недавнего прошлого (19 век) будет именно об этом: откуда это пошло. Впрочем, не знаю, решусь ли я на такое дело. Но статьи для хлеба мне надоели, от пьесы я отказался, в химики на военные заводы иностранцев пока не берут, а надо же что- нибудь делать.

Последнее высказывание Алданова – скорее всего, самоирония, ибо он, как никто другой, был завален делами. В письме к М.М. Карповичу от 1 мая 1942 года, например, он горько сетовал по поводу своей редакторской деятельности в «Новом журнале»:

Мы платим совершенные гроши, 1 доллар за страницу беллетристики и 75 центов за страницу всего остального. В денежном отношении писать у нас для автора – личная неприятность, <а для меня> редактирование (бесплатное, увы!) – настоящая катастрофа. Оно отнимает почти всё моё время [ЧЕРНЫШЕВ А. (VI). С.116].

В феврале 1943 г. алдановский роман «Начало конца», переведенный на английский Николаем Вреденом (будущим директором Издательства им. Чехова) и опубликованный издательством «Скрибнер и сыновья», был назван престижным в литературных кругах Клубом книги «Книгой месяца». Другим избранником тоже оказался писатель-эмигрант – Томас Манн, с романом «Иосиф и его братья». Быть отмеченным в паре со всемирно известным Нобелевским лауреатом по литературе, несомненно, сильно повышало рейтинг Алданова на западном книжном рынке. Незадолго до презентации в Публичную библиотеку, где работал Алданов, с двумя бутылками шампанского явился Н. Вреден и сообщил ему эту неожиданную новость. Затем Алданова буквально засыпали поздравлениями, одно из первых оно пришло от В.В. Набокова:

Ваша книга предвещена четверкой аврорных статей в «Бук оф дзи монтс». Желаю ей замечательнейший успех и очень, очень радуюсь за вас – здесь и ниже [ЧЕРНЫШЕВ А. (VII). С. 33–35].

Старый приятель Борис Элькин 18 февраля 1943 года писал из Лондона

Успех пришел, когда кругом все черно и душа не имеет ни минуты покоя. Но этот успех пришел – и это должно, должно дать Вам удовлетворение. Это наш писатель, наш Марк Александрович отличён.

Ему вторил профессор Николай Вакар из Бостона – письмо от 2 февраля 1943 года:

Позвольте крепко обнять Вас. Не имея на то никакого права, я переживаю это совершенно как мой успех. Все-таки, что ни говорите, это – НАША ВЗЯЛА!

Поздравляя Алданова, критик Эдмунд Вильсон – № 1 на американской литературно-критической сцене, заявил:

Это, вне сомнения, один из лучших социально-политических романов, написанных в последние годы в Европе.

В десятках газетных и журнальных рецензий роман получил самую высокую оценку. Только у коммунистов критика Алдановым порядков в СССР была в резких выражениях названа несправедливой и неуместной в разгар войны. Разразился публичный скандал. Солидаризовавшаяся с позицией коммунистов профессор Колумбийского университета Дороти Брюстер (Brewster; 1883–1979), в знак протеста вышла из состава правления «Клуба книги». Четыре других его члена 17 апреля 1943 года опубликовали в «Нью-Йорк таймсе» совместное заявление, в котором подчеркивали, что политический мотив в их решении не присутствовал.

В свою очередь Алданов написал открытое письмо в редакции ряда ведущих газет США, где подробно разъяснил свою позицию:

Никакой политической пропагандой я не занимаюсь, не занимаюсь и антисоветской пропагандой, хотя никогда не скрывал и не скрываю своих антибольшевистских убеждений <…> Если не американским, то уж во всяком случае русским читателям хорошо известно, что с первого же дня русско-германской войны я много раз в статьях высказывал пожелание полной победы России над ее гнусным и отвратительным врагом и пожелание максимальной помощи России со стороны ее союзников. Я выражал также надежду, что под влиянием союза с великими англосаксонскими демократиями в России может создаться более свободный и гуманный строй. Быть может, в Кремле поймут уроки истории.

Шумиха, поднятая вокруг «Начала конца» в американской и английской прессе, подогрела читательский интерес к книге. Вскоре общий тираж романа в США превысил 300 тысяч экземпляров. Алданов получит немалые деньги, 5000 долларов, потом еще от продаж. Его материальное положение становится достаточно устойчивым. В письме от 25 января 1943 года он сообщает эту приятную для него новость Набокову:

Успех и неожиданный и, говорю искренне, едва ли заслуженный. Во всяком случае, Ваш «Себастьян Найт» имел больше литературных прав. <…> Если Вам будут нужны деньги, обратитесь ко мне.

В этом же письме Алданов говорит, что получил заказ на антологию «Сто лет русской художественной прозы»:

Начать предполагается с Пушкина (с неизбежной, но прекрасной «Пиковой дамы»), а кончить Вами (если Вы на это согласитесь). Из ныне живущих русских писателей надо дать еще Бунина, Алексея Толстого и двух-трех советских «старших» (Шолохов? Зощенко?). Поскольку мое имя будет значиться на обложке и подпись под вводной статьей, я, разумеется, не допущу включения чего бы то ни было моего <…>. Во вступительной статье мне очень бы хотелось сказать о Вашем огромном таланте то, что я о нем думаю и всегда говорил.

Алданов также объясняет, почему его имя как редактора не указано в выходных данных «Нового журнала»:

Я своего имени дать не вправе по отсутствию квотной визы[369], да и давно хочется (по секрету говорю) понемногу отойти от этого дела, очень мне надоевшего.

В письме 7 апреля 1943 г. Набоков, поздравляя еще раз Алданова с успехом «Начала конца», с подчеркнутой дружественностью отвечает на его предложение помочь в случае необходимости деньгами:

Конечно, с радостью обращусь к вам, дорогой друг, коли будет нужно. Пока что у меня все складывается довольно благополучно. Если бы я мог выпекать по стихотворной пьеске в день или по рассказу раз в неделю, то снарядил бы энтомологическую экспедицию в Патагонию – так был бы богат. На самом же деле моя наука сильно тормозит мою литературу.

Наслышанный о том, что многие знакомые Алданова из числа эмигрантов левых взглядов, чьим мнением он дорожил, осуждают его, т.к. в романе «Начало конца» на одну доску как бы ставятся Сталин и Гитлер, и что по этой причине писателя обвиняют в провокационным выпаде против воющего с гитлеровскими ордами СССР, Набоков в письме от 13 июня шутливо подбадривает друга:

Шум, поднятый копытцами коммунистов, скорее приятен.

Подобно тому, как Набоков пишет постоянно о своих будущих путешествиях на лоне природы и о бабочках, Алданов-химик, делится с ним «романтической» мечтой: устроить лабораторию в своей квартире. Но ни лаборатории у Алданова не появилось, ни энтомологическая экспедиция в Патагонию у Набокова не состоялась. Зато, как иронически пишет Алданов, в связи с успехом книги «Начала конца» в газетах появились фантастические сведения о его персоне: будто он был «послом Керенского», а его роман «Ключ» (1930 г.!), «был бестселлером в царской России». При всей своей симпатии к Набокову-Сирину Алданов все же относился к нему как к большому ребенку, склонному к чудачеству. Так, например, он писал Борису Элькину 27 июня 1944 года:

<…> Видел на днях Сирина, приезжавшего сюда из Бостона. Он все чудит, хотя ему не 20 лет, а уже 45. Написал по-английски книгу о Гоголе, в которой, по его словам, в качестве образца пошлости разобран Гёте! Так он мне <…> говорил, но возможно, что это мистификация: книга еще не вышла [МЕЛЬНИКОВ].

С 1942 г. Алданов трудился над книгой «Истоки» – самым крупным по объему и наиболее значительным из его историософских романов о России и Европе эпохи 1874 – 1881 годов. Работа шла медленно. Писателя терзала мысль, что в ситуации мировой войны якобы: «совестно писать теперь исторический роман», поэтому он часто отвлекался – писал и публиковал короткие рассказы на актуальные, подсказанные войной темы. «Истоки» были закончены Алдановым в 1946 г. И лишь по окончанию вйны, 29 июня 1945 г. Алданов сообщил Бунину: «Кроме “Истоков” я ничего не пишу»!

Проект антологии «Сто лет русской художественной прозы» по неизвестным причинам не был осуществлен, но Андрей Чернышев разыскал в архиве Алданова написанное им в 1943 г. «Введение» к этой книге. Этот интересный текст был им опубликован в журнале «Октябрь» – см. [АЛДАНОВ (II)]. В нем Алданов четко сформулировал свое видение места русской классической литературы в мировой культуре.

<…> …русская литература ХIХ века была огромным, необычайным и новым явлением. <…> …ни одна другая литература в ту пору не имела ничего равного русскому роману. Стендаль умер в 1842 г., Бальзак – в 1850-м, Теккерей – в 1863-м г., Готорн – в 1864-м г., Диккенс – в 1870-м г. (а фактически кончился в 1865-м). Немецкий роман был представлен второстепенными писателями <…>. Во всем западном мире один Флобер мог тогда считаться соперником русским романистам. Это положение продолжалось несколько десятилетий. Потом первое место перешло к стране Марселя Пруста, а теперь, бесспорно, принадлежит англо-саксонскому роману <…>.

Цитируя русскую патристику, в первую очередь явно импонирующего ему св. Нила Сорского, Алданов формулирует тезис о том, что:

Не только чисто художественными достоинствами русская литература завоевала мир. <…> …в ней был огромный заряд «духовности», уходивший далеко в глубину веков.

<…>

…вторым свойством, быть может, выделяющим русскую литературу, следует считать ее простоту. <…> русская литература, за некоторыми исключениями (Достоевский), не слишком любила все unusual <англ. необычное>, особенно все условное, театральное. <…> И даже в ту пору, когда русская литература находилась под сильным влиянием западных романтиков, она их романтизм упрощала и приближала к жизни.

<…>

Еще одна характерная черта классической русской литературы: она наименее воинственная и наименее «империалистическая» из всех литератур. <…> До сих пор русские писатели, за редчайшими исключениями, к завоеваниям не призывали и войн не воспевали.

<…>

В завоевательных войнах России симпатии больших русских писателей были как будто не на стороне русского оружия. Неизменным, хотя и второстепенным «историческим врагом» России считалась в XVIII и ХIХ веках Турция, с которой Россия воевала много чаще, чем с другими державами. Тем не менее во всей русской художественной литературе нет и следов ненависти, даже простой нелюбви к туркам, и мусульмане в ней обычно выводится с большой симпатией. <…> …после неудачных для русского оружия войны 1854–1855 гг. с Францией и Англией и войны 1904 г. с Японией в России не было ни малейшего следа идею реванша и ни малейшей ненависти победителям. Скажу больше: в России и особенно в русской литературе не было и ненависти к немцам после Первой мировой войны. Однако Всему есть мера. Думаю что теперь самому резкому германофобству обеспечено надолго большое и почетное место в русской литературе. И разве идиот сможет ее этим попрекать.

<…>

Революции, конечно, «локомотивы истории»[370]. Я не думаю, чтобы они были «локомотивами литературы». В литературе революции чрезвычайно редки. Искусство идет путем эволюционном, и его прогресс заключается в «подталкивание» большого и ценного, в освобождении от дурного и безвкусного. И в этом мировая роль русской классической литературы, как и ее мировая заслуга, была огромной и незабываемой.

В статье «Современная русская литература», являющейся, по всей видимости, второй частью «Введения», и также впервые опубликованной А. Чернышевым – см. [АЛДАНОВ (II)], писатель резко выступает против концепции размежевания «русской» и «советской» литературы, которая под давлением СССР утвердилась в мировом литературоведении:

Мне такое деление всегда казалось недостаточно обоснованным. Герцен был эмигрантом, но историкам литературы в прежние времена не пришло бы в голову выделять его в какой-то особый разряд. Тургенев большую часть жизни провел за границей; многие шедевры Гоголя и Достоевского тоже написаны были вне пределов России – и никто серьезно не настаивал на том, что долгие годы пребывания этих писателей за рубежом отразились на характере их творчества.

<…>

В вопросе же о том, нужно ли было вообще иммигрировать в 1919–1921 гг., или же это было тяжкой ошибкой, не может быть, по-моему, для писателей никакого общего решения; каждый должен решить этот вопрос сам для себя. В области не бытовой и не шкурной для одних всего важнее свобода творчества и мысли; для других более важна тесная каждодневная связь с родной землей, с ее природой, с ее воздухом, с ее бытом. Лично я свою эмиграцию и по сей день несколько не считаю ошибкой и о ней не жалею, несмотря на все горькое, что с ней было связано. Не теряю и надежды на то, что вернусь в Россию, когда для этого не надо будет воспевать на все лады диктатора и посылать ему приветственные телеграммы по случаю расстрелов тех людей, которых также обязательно было воспевать годом или двумя раньше. Я, воспевать вообще не люблю, а по приказу начальства в особенности. Но, разумеется, мне никогда и в голову не приходило считать эмиграцию обязанностью и возмущаться теми писателями, которые к факту эмиграции относились крайне отрицательно. <…> …я настаиваю на том, что русская литература есть одна: так называемое советская литература и так называемая литература зарубежная представляют собой лишь две ветви одного старого, очень старого, органически выросшего дерева – ветви, поставленные в разные условия жизни.

Итак, Америка была «покорена»! Алданов и в Новом Свете полностью состоялся во всех своих литературных ипостасях: как писатель, публицист, основатель и редактор литературного журнала. Его переведенная на английский книга «Начало конца» была издана и распродана в США количестве около полумиллиона экземпляров. Знаменитое нью-йоркское издательство «Скрибнер», воодушевленное этим успехом, приобрело права на издание всех остальных книг Алданова [МАКЛАКОВ. С. 32]. Такого прижизненного успеха в США не имел ни один русский писатель, даже Максим Горький!

Ничуть не уклонялся Алданов и от общественно-политической деятельности: «Союз русских евреев», «Литературный фонд»[371], газета «Новое русское слово» – вот неполный перечень институций, с которыми сотрудничал Алданов в США. При этом еще – активная масонская деятельность с уклоном на вовлечение в политическую актуальность, не встретившая, впрочем, как отмечалось выше, поддержки у его собратьев-масонов.

Единственная область, в которой Алданов так и не сумел себя задействовать, хотя, судя по его высказываниям в письмах, об этом мечтал, это все та же химия. С учетом гигантской загруженности Алданова литературной и общественной деятельностью, можно полагать, что он не очень то и старался прорваться в какой-либо университет, к тому же будучи перфекционистом, он считал, что его английский недостаточно «хорош», чтобы заниматься преподавательской работой в США. Научная же сфера деятельности оставалась его «золотой мечтой» или одной из светлых грез, коим он предавался в тяжелые минуты.

Война подходила к концу и вот уже в письмо Набокову от 15 сентября 1944 года с развернутой комплиментарной рецензией на только что вышедшую набоковскую книгу «Николай Гоголь»:

Думаю, что отзывы о книге в американской печати будут лестные. Но, правда, Вы американцам не облегчили задачи – хоть бы что-либо разъяснили (говорю как Ваш издатель). В русской же литературе эта Ваша книга не умрет – когда будет туда допущена (я хочу сказать, в Россию),

– Алданов заключает такой вот, идущей из глубины души, фразой:

С трепетом жду первой телеграммы из Франции от своих. Пока ничего о них не знаю. Давно в жизни у меня не было такой радости, как теперь чтение газет и сообщений о Германии. Скоро, скоро конец.

Часть III: На закате трудов и дней

В эти дни преступные

Дышит все подделкою —

И подделкой крупною,

И подделкой мелкою…

Иван Елагин

Но на растущую всечасно

Лавину небывалых бед

Невозмутимо и бесстрастно

Глядят: историк и поэт.

Людские войны и союзы,

Бывало, славили они;

Разочарованные музы

Припомнили им эти дни —

И ныне, гордые, составить

Два правила велели впредь:

Раз: победителей не славить.

Два: побежденных не жалеть.

Владислав Ходасевич

Глава 1. Послевоенный «русский Париж»: в борьбе за «чистоту рядов» (1945–1948 гг.)

Сразу же после освобождения Франции у Алданова началась оживленная переписка с родственниками и друзьями, пережившими годы нацистской оккупации: Адамовичем, Буниным, Я. Полонским, Б. Зайцевым, В. Маклаковым…

Бунин, получив первую весточку от Алданова – почтовую открытку, посланную 10 октября 1944 года откликнулся на нее письмом от 19 декабря 1944 года:

Дорогой друг, наконец-топервыевести от Вас!Открытка от 10 окт<ября>, телеграмма и деньги (чуть не заплакал – вышло всего меньше 5 тысяч – это сейчас гроши у нас – не посылайте больше таким способом, – если есть у Вас еще что-нибудь для меня, – лучше подождите). <…> С нетерпением ждем от Вас длинного, подробного письма. Что напечатано из моих рассказов в журнале за все время? <…> Издал ли мою книгу «Темные аллеи» Цвибак? Если нет, молебен отслужу! Я написал к этой книге еще немало новых рассказов, из них посылаю Вам авионом три. Известите о получении и судьбе их. Сколько раз в год выходит «Нов<ый> журнал»? Что нового написали Вы? <…> Очень благодарю Вас за устройство продовольственных посылок – погибаем от голода (и холода). Жили все эти годы ужасно, теперь еще хуже. Я продал почти дотла все, что мог продать, – даже из белья. (А как мы жили в других отношениях до бегства отсюда немцев, Вы теперь, конечно, уж знаете от Полонских). Здоровье мое очень ухудшилось <…>. Сидим все еще в Грассе – в Париже уж совсем замерзнешь. А вообще куда нам придется деваться – и ума не приложишь: Вы представляете себе, конечно, что будет в Европе почти повсюду! Был слух, что Вы собираетесь вернуться в Париж – правда ли? <…>.

Теперь мы живем втроем – Марга <Степун> и Г<алина> Н<иколаевна> уже 1½ года в Германии, Бахpax, проживший у нас 4 года, уехал недавно в Париж. С нами только Зуров <…>. Целую Вас, Т<атьяну> М<арковну> и всех друзей. В<ера> Н<иколаевна> тоже. Она стала совсем скелет [FEDOULOVA (II). Рр. 476–477].

Постоянный лейтмотив завязавшейся переписки – это просьба Бунина, пребывавшего на 75-ом году жизни в нищете и болезнях, о деньгах и помощи в публикации в США своих произведений:

Получил Ваши деньги – всего лишь 4900 франков. Ужас! А тут холод, голод, болезни – нечто вроде «Смерти Ивана Ильича». Пишите мне хоть немного, имейте сострадание!

Сострадания Алданову было не занимать и особенно, когда о нем молил Бунин. Он опять ставит ребром тему его переезда в США. Зовет он также и Бориса Зайцева:

Умоляю Bac, приезжайте. Ecли бы мои, Bы и 3aйцевы были здесь. Я, кажется, бoльше ничего не желал бы…

Бунин растроган, но, несмотря нищенскую жизнь в голодном и холодном послевоенном Париже, куда он переселился из Грасса 3 мая, уезжать в США не хочет. Мотивы, сугубо житейские, он излагает в письме от 6 и 28 мая 1945 года:

Но – как решиться ехать! Доехать, как вы говорите, мы можем. Но опять, опять, что дальше? Вы пишете «погибнуть с голоду вам не дадут». Да, в буквальном смысле «погибнуть с голоду» м.б., не дадут. Но от нищеты, всяческого мизера, унижений, вечной неопределенности?

<…>

И самое главное: очень уж я не молод я, дорогой друг, и В<ера> Н<иколаевна> тоже, очень больная и слабая В<ера> Н<иколаевна> [ЗВЕЕРС (I). С. 165].

…чем же мы там будем жить? Совершенно не представляю себе. Подаяниями! Но какими: очевидно, совершенно нищенскими, а нищенство для нас, при нашей слабости совершенно уже не под силу. А главное – сколько времени будут длиться эти подаяния? Месяца 2, 3, а дальше что? Но и тут ждет нас тоже нищенское, мучительное, тревожное существование. Так что, как-никак, остается одно: домой. Этого, как слышно, очень хотят и сулят золотые горы во всех смыслах. Но как на это решиться? Подожду, подумаю… хотя, повторяю, что ж делать иначе? <…> Здесь, как Вы, верно, уже знаете, стали выходить «Русские новости» (еженедельно). Я дал в 1-й № рассказ <«Холодная осень» – М.У.>. Газета приличная[372]. И вообще – ничего не поделаешь [ПАРТИС].

Алданов собирает деньги, отправляет посылки, обещает раздобыть для Буниных билеты «в кредит», уверяет, что визу они получат без затруднений, хлопочет об издании бунинских рассказов…. 23 марта 1945 он сообщает, что сокращенный вариант сборника «Темные Аллеи» был издан[373] и:

Отзывы в немногочисленных пер<иодических> изданиях были восторженные <…>. Один из рассказов удостоился большой чести: его взяло в антологию мировой литературы рассказов американское издательство Фишера…

23 апреля, когда советские войска штурмовали Берлин, Бунин пишет в Париж близким родственникам Алданова – Я.Б. и Л.А. Полонским, с которыми очень сблизился за годы войны:

Милые друзья, надеемся быть в Париже 1 мая. Поздравляю с Берлином. «Mein Kampf…» Повоевал, так его так! Ах, если бы поймали, да провезли по всей Европе в железной клетке! Сердечно обнимаю. Ваш Ив. Бунин [ДУБОВИКОВ. С. 398].

В свою квартиру в холодном и голодном Париже Бунины въехали 3 мая и с этого момента постоянно чувствовали помощь – и советами, и деньгами, и продуктами, от своего заокеанского друга.

Повседневная американская жизнь Алданова с окончанием войны дополнилась многочисленными хлопотами о европейских делах. В его переписке с В. Набоковым речь, например, идет о том, как получать гонорары за старые довоенные книги, продаваемые в Европе (издательства лопнули, кто должен платить?), имеет ли смысл хлопотать о возвращении своей библиотеки, брошенной в Париже в начале войны? – письмо от 16 ноября 1945 г.

Несколько строк в письме Набокова от 8 декабря звучат трагически. Он узнал из Праги, что его брат Сергей погиб в немецком концлагере под Гамбургом.

Говорят, живя в Берлине в 1943 году, он слишком откровенно выражался и был обвинен в англосаксонских пристрастиях. Мне совершенно не приходило в голову, что он мог быть арестован (я полагал, что он спокойно живет в Париже или Австрии), но накануне получения известия о его гибели я в ужасном сне видел его лежащим на нарах и хватающим воздух в смертных содроганиях…

Чуть ниже Набоков в символически-образной форме печалится об утрате довоенного «русского Парижа»:

Мучительно думать о гибели стольких людей, которых я знавал, которых встречал на литературных собраниях (теперь поражающих – задним числом – какой-то небесной чистотой). Эмиграция в Париже похожа на приземистые и кривобокие остатки сливочной пасхи, которым в понедельник придается (без особого успеха) пирамидальная форма.

Алданов 16 декабря отвечает:

Я эту пасху в ее воскресном виде любил…

Впоследствии Алданов не раз в переписке с друзьями, когда речь заходила о «русском Париже», цитировал набоковскую метафору и свой на нее ответ.

В освобожденном «русском Париже» в это время жизнь буквально кипела от появившихся надежд, ожидания скорых перемен к лучшему и сиюминутных восторгов. Возвратившиеся из французской глубинки эмигранты, не могли, однако, первое время точно оценить, что сохранилось из их довоенной, хорошо обустроенной среды обитания, и кто из бывших русских парижан уцелел, а кто нет. Об обстановке в «русском Париже», сообщал в письме Алданову от 20 июня 1945 года Георгий Адамович:

Я видел вчера – на вечере Бунина – Вашу сестру и был рад узнать, что у Вас все в порядке. «Весь Париж» русский был там. Я встретил людей, которых считал умершими или пропавшими без вести. Жизнь понемногу налаживается, достаточно болезненно, надо сказать, – и, конечно, никогда она уже не будет прежней.

Бурная радость русских парижан шла рука об руку с жаждой мщения, сведением личных счетов и политическими разногласиями.

Еще находясь в Грассе и живя только слухами о столичной жизни, Вера Бунина писала в дневнике:

В Париже опять началось разделение. Одни против других. Опять одним нужно «уходить в подполье», а другие берут на себя роль полицейских и сыщиков. Буду в Париже общаться только с теми, кто не занимается политикой и не вмешивается в чужую жизнь. А ото всех других подальше. Нервы и здоровье тратить на всякие дрязги – довольно» [Уст- Бун. Т. 3. С. 177].

Благими намерениями, как известно, черт дорогу в ад метит. Не успели Бунины приехать в Париж, как разразился скандал. В письмах от 27 июня и 5 июля Бунин жалуется Алданову на то, как его «просто на удивление дико оболгали» в парижской газете «Советский патриот». В опубликованном в ней интервью с ним, он будто бы выказывал горячее одобрение Указу Советского правительства о «Восстановлении в гражданстве СССР граждан бывшей Российской империи…», заявил что «Молодым – прямая дорога на Родину» и благосклонно воспринял слова корреспондента газеты, что «И на Родине Вас, И А встретят с цветами и почестями… Поверьте, иначе и быть не может». От этого текста Бунин был буквально в ярости:

Читали ли вы, дорогой Марк Александрович, это гнусное интервью? Каково!! Мне и не снилось этого говорить. Бесстыдство этой стервозной газеты дошло до того, что я послал «привет и пожелание успеха ей».

Другими словами, он извещал своего друга, что уже написал и послал в газету опровержение (прилагается копия письма в редакцию «Советский патриот» от 1 июля) и пригрозил подать на нее в суд за клевету. Что весьма показательно с точки зрения характеристики тогдашней атмосферы в эмигрантском сообществе, – в последних строках своего письма Бунин через Алданова попросил дружественное ему «“Нов<ое> Рус<ское> Слово не делать бума – мне это будет опасно».

В этот первый послевоенный год в Париже, как и по всей Франции, шла компания по выявлению и разоблачению «коллаборантов». Первую скрипку в ней играли вошедшие в состав послевоенного правительства генерала де Голля коммунисты. В обстановке подозрительности, доносительства, истерии и разгула самосуда под раздачу, естественно, попадали и ни в чем не повинные люди. В частности, как сообщала Вера Бунина в письме 25 июля 1945 года М.С. Цетлиной, пострадала друг Буниных Ляля Жирова, работавшая, чтобы прокормить себя и дочь, машинисткой в каком-то немецком учреждении:

Знаете ли вы, какая стряслась с Лялей беда. Ворвались фи-фи[374], забрали хозяев, а с ними и ее. И ей пришлось пройти весь крестный путь вплоть до плевков и побоев, хорошо еще, что не тронули вполне. Ее хозяев по требованию англичан выпустили через десять дней, а ей, ни в чем не повинной, пришлось просидеть сто десять дней, так как ко всему затеряли ее досье. Все, кто мог, из моих друзей помогали <…>, в конце концов, освободили. Но на нее это все очень сильно подействовало. Там она себя держала с царственным спокойствием. Все удивлялись. Но, по мнению врачей, это тяжело отразилось на ней, как и шоки. Кроме того, по выходе ей пришлось жить в нашей квартире, когда она еще была занята нашими «оккупантами» [375], которые оказались очень неприятными людьми. У нее начались головокружения, онемение пальцев, оказалось не в порядке сердце, да и с психической стороны не совсем все было нормально. Один раз она упала так, что треснули ребра. По нашему возвращению ей стало легче. Она успокоилась. Теперь стала упражняться на пишущей машинке – русских машинисток не достает, <потому – М.У.> надеемся, <что> на пишущей машинке она будет зарабатывать хорошо [УРАЛЬСКИЙ М. (V). С. 185].

В литературном сообществе, возрождающегося «русского Парижа», также шли «чистки». Так, например, просоветские «Русские Новости» с ликованием сообщали 3 августа 1945 года об аресте И. Сургучева:

Ярый поклонник гитлеровской идеологии, человек, лично близкий к Жеребкову, Сургучев был одним из столпов его газеты с первых же ее номеров. (Юрий Жеребков при немецкой оккупации Парижа возглавлял Управление делами русской эмиграции во Франции и под вывеской этого ведомства издавал профашистскую газету «Парижский вестник»). В июле и августе 1942 года он опубликовал на страницах «Парижского вестника» ряд прогитлеровских и антирусских фельетонов под общим названием «Парижский Дневник». Позднее, сделавшись, очевидно, более осмотрительным, Сургучев от писания подобных статей воздерживался, но продолжал деятельно работать в газете почти до самого ее закрытия. Арестован Сургучев именно за эти фельетоны, восхвалявшие немецких оккупантов и глубоко враждебные Франции. Его «досье» передано судебным властям, и процесс Сургучева состоится в недалеком будущем. В ожидании его заключенный находится в тюрьме Френ [КРАПИВИН].

В 1945 г. Сургучев был приговорен к шести месяцам тюремного заключения. Но поскольку никакого собственно пронацистского материала в его публикациях под заглавием «Парижский дневник» французское правосудие не нашло, а театральная деятельность его и вовсе лишена была какой-либо политической окраски[376]. Сам писатель утверждал, что его деятельность ставила своей целью обеспечить выживание русского культурного сообщества в Париже, представители которого в массе своей остались без средств к существованию. За отсутствием состава преступления Сургучева из тюрьмы вскоре по-тихому отпустили. Однако для русской общественности из либерально-демократического лагеря Илья Сургучев, к слову сказать, не оправдывавшийся и не извинявшийся за свое сотрудничество с немцами, навсегда остался «нацистским прихвостнем», а значит, персоной «нон грата».

Компания по определению коллаборационистов из числа европейских деятелей культуры, их моральному осуждению и удалению из сферы каких-либо деловых и межличностных отношений, шла и за океаном. В начале 1945 г. в нью-йоркском «Новом русском слове» были напечатаны две статьи Якова Полонского «Политические настроения русского Парижа» (14 февраля, за подписью XXX) и «Сотрудники Гитлера» (20 марта), в которых был опубликован список имен русских эмигрантов, запятнавших, по мнению автора, себя сотрудничеством с нацистами: Мережковский, Гиппиус, Сургучёв, Лифарь, И. Шмелев, Николас фон Макеев (именно так)… Числились в нем также Георгий Иванов с Ириной Одоевцевой и Нина Берберова[377]. Никакими фактическими доказательствами большинство обвинений поддержано не было. В первую очередь это касалось Г. Иванова, Одоевцевой, Берберовой и Макеева. Алданов по этой причине был решительно против разоблачительных статей Якова Борисовича, просил Полякова их не печатать и писал Полонскому, что он на суде не смог бы доказать многих своих обвинений [БУДНИЦКИЙ (IV). С. 154].

Однако тогда его мнение было воспринято как чересчур либеральное, «примиренческое», и по этой причине оставлено без внимания. После публикации статей Полонского все упомянутые в них лица были скомпрометированы в глазах общественного мнения; многие старые друзья и знакомые, в том числе и сам Алданов, друживший до войны с Ниной Берберовой, не желали более поддерживать с ними личные отношения.

Волна общественного остракизма вышвырнула из послевоенного литературного сообщества и Ивана Шмелева.

Ему вменялось в вину, что он печатался в газете «Парижский вестник», близко связанной с немецкими властями, а также и в том, что он участвовал в молебне в связи с победой немцев в Крыму летом 1942 г. – здесь и ниже [БОНГАРД-ЛЕВИН (II)].

Шмелев отчаянно защищался, указывая, что печатал сугубо художественные вещи:

в «Парижском вестнике» <…> было напечатано четыре моих рассказа и одна литературная статья,

– но никогда ничего «активного», и что молебен он посетил лишь ради памяти:

погибшего в Крыму сына, моего единственного… студента-офицера, сражавшегося и в великой войне, и в добровольческой армии… расстрелянного, замученного большевиками.

<…>

…я не запятнал чести русского писателя. Я не опозорил себя, я – да, ошибся. Это, именно, «кульпа левис»… неосторожность.

<…>

Теперь… да, я вижу, что многое иначе представлял себе… я верил в минимальную чистоту, порядочность людей… хотя бы и немцев… Но я не сказал, не написал ни одного слова за них, для них. Все мои напечатанные слова – могут быть прочтены, они – есть.

Многие ему внимали с пониманием, сочувствовали, помогали материально, однако для Бунина, Алданова, Адамовича и литераторов из их окружения он до конца своих дней оставался «нерукопожатной» персоной. Впрочем, и он их всех люто ненавидел, и для него лично они отнюдь не были «чистые, достойные русские люди».

А вот к Дмитрию Мережковскому и Зинаиде Гиппиус, с которыми Алданов с начала 1920-х гг. поддерживал добрые отношения, он, несмотря на всеобщее их порицание, сохранил глубокое уважение. В первую очередь это касалось Мережковского – без сомнения крупнейшего русского писателя и мыслителя первой половины ХХ в. Веря в безусловную личную порядочность четы Мережковских, Алданов скептически относился к слухам об их прогитлеровских симпатиях[378] и не желал участвовать в общественной компании морального осуждения покойных литераторов.

Иван Бунин, напротив, не любил обоих супругов, особенно Гиппиус, – за ее, как он считал, ядовитую недоброжелательность. Так, например, он писал Алданову от 4 сентября 1945 года:

Прости меня Бог, что думаю об этом сейчас <Гиппиус уже была при смерти – М.У.>. Но не могу не думать: чего только не останется после нее в смысле ее гадючих дневников насчет многих. Многих из нас.

Однако, когда Гиппиус скончалась[379], он не уклонился от того, чтобы воздать ей последний долг памяти. В.Н. Бунина в дневнике от 9 сентября 1945 года записала, что, узнав о смерти Гиппиус, сразу пошла к ней на квартиру. Причем одна, без Бунина:

Через минуту звонок, и я увидела белое пальто Яна.

Я немного испугалась. Он всегда боялся покойников, никогда не ходил ни на панихиды, ни на отпевания.

Он вошел очень бледный, приблизился к сомье, на котором она лежала, постоял минуту, вышел в столовую, сел в кресло, закрыл лицо левой рукой и заплакал. Когда началась панихида, он вошел в салон… Ян усердно молился, вставая на колени. По окончании подошел к покойнице, поклонился ей земно, приложился к руке. Он был бледен и очень подтянут.

<…>

Большинство ошибается, думая, что она не добра. Она гораздо была добрее, чем казалось. Иной раз делала злое, так сказать по идее, от ума. Она совсем не была равнодушной. К себе я несколько раз видела ее доброту и сердечность [УСТ-БУН. Т. 3. Сс 179–180].

Описывая послевоенную ситуацию «чистки рядов» и связанное с ней размежевание по линии «кто за кого», нельзя не вспомнить о довоенных эмигрантских настроениях. До нападения Германии на СССР приход в ней к власти нацистов многими видными представителями русского зарубежья (В.В. Шульгин, Д. С. Мережковский, З.Н. Гиппиус, И. А. Ильин, о. Иоанн Шаховский, П.Н. Краснов) воспринимался как ответная реакция на интернациональные идеи Коминтерна. Одобрение вызывала также идея иностранной интервенции, которая положила бы конец большевистскому правлению в России. При этом считалось, что Гитлер не является врагом русского народа, а его цели в борьбе с безбожным коммунистическим режимом вполне совпадают с целями Белого движения, см., например, [ТЮРЕМНАЯ ОДИССЕЯ]. Можно полагать, что какое-то время под влиянием этих взглядов находились И. Шмелев, Г. Иванов и Н. Берберова. Однако публично, – если не считать дискуссий в узком кругу друзей, этой своей позиции они не заявляли и, как стало очевидно в дальнейшем, ничем конкретно себя не скомпрометировали.

Существует мнение, что тема «На чьей мы будем стороне в случае войны Запада с СССР»

…владела сознанием эмиграции с 1933 г. и «к началу второго мирового столкновения она уже совершенно ясно формулировала свое отношение к войне, резко разойдясь на три основные группы».

Представители первой группы, т.н. пораженцы, видели в наступлении Германии на Советский Союз «единственный путь освободиться от большевиков. <…> Потом уже видно будет, как освободиться от немцев». К ним относятся, в первую очередь, члены <военно- монархических организаций и казачьих объединений, а также> Народно-Трудового Союза (НТС) < т.е. весь крайне правый фланг – М.У.>. Пораженческая позиция находила отражение на страницах еженедельника «Возрождение».

Вторая группа <…> ярче всех была представлена А.И. Деникиным, который желал Красной Армии, чтобы, отразив немецкое нашествие, она нанесла поражение германской армии, а затем ликвидировала большевизм. <…> Он говорил: «Наш долг, кроме противобольшевистской борьбы и пропаганды, проповедовать идею национальной России и защищать интересы России вообще. В крайнем случае молчать, но не славословить. Не наниматься и не продаваться»

Третья группа эмигрантов представляла собой оборонческое движение.

<…> «оборонцы» устами Милюкова (газета «Последние новости» <…>), евразийцев и других пореволюционных политических формирований, утверждали, что в случае войны никакой борьбы с советской властью для эмиграции быть не может – эта власть будет защищать родину и никакой двойной задачи желать Красной Армии нельзя. Такую позицию занял образованный в 1935 г. Союз русских оборонцев. Частично такое отношение было и у видного общественно-политического деятеля, эсера и бывшего министра Временного правительства России А.Ф. Керенского. [ТУРЫГИНА. С. 80–81].

Все три указанные линии духовной ориентации, разделявшие русское эмигрантское сообщество, резко проявились в годы Второй мировой войны. При этом под воздействием оголтелой нацистской пропаганды к ним добавилась еще одна линия раздела – национальная. Касалась она только евреев, объявленных нацистами низшей и зловредной для всего человечества «расой», подлежащей уничтожению.

Антисемитская программа немцев и политика еврейского геноцида была с одобрением воспринята в традиционно юдофобских слоях эмиграции «первой волны» (казачество, часть белогвардейского офицерского корпуса, монархисты и т.п.), и категорически отвергнута ее либерально-демократической частью[380]. Однако отдельные мыслители и публицисты: Владимир Ильин, Борис Вышеславцев, Николай Валентинов-Вольский и др., в разной степени – от частных высказываний в узком кругу, до публикаций в профашистской печати, высказывали мнение, что с помощью немцев можно очистить Россию от большевиков, заплатив за это всего лишь «еврейской кровью». Ими допускалось, что для защиты «русских интересов» можно пожертвовать «евреями» – самой проблематичной «расой» Российской империи. То, что сами «русские» в контексте нацистской идеологии никак не относятся к «расе господ» и им Тысячелетнем Рейхе уготована была незавидная участь рабов-вырожденцев, во внимание не принималось:

Остается только гадать, каким образом <в умах этих «мыслителей» – М.У.> успехи нацистов способствовали защите «русских интересов»[381] [БУДНИЦКИЙ (IV). С. 144].

Однако в своем абсолютном большинстве русское Зарубежье было решительно настроено против немцев, как завоевателей их родины, и нацизма, как идеологии, в частности. Бóльшая

часть политически активной эмиграции стояла на «оборонческих» позициях, если не позабыв, то на время, спрятать свои разногласия с советской властью. Немало эмигрантов приняло участие в движении Сопротивления [БУДНИЦКИЙ (II)].

Даже те немногие видные представители русской культуры из эмиграции «первой волны», кто как-то сотрудничал с немцами или продолжал работать при их режиме на своем профессиональном поприще (С. Лифарь, Н. Евреинов, А. Бенуа, И. Сургучев), были в идейном плане совершенно индифферентны: никто из них как «наци» или фашист себя не заявлял. Этот вывод, кстати говоря, подтверждает и статья хорошего знакомого Алданова Григория Аронсона, опубликованная в 1948 г. [АРОНСОН].

За океаном эмиграция – всех цветов и оттенков, таже твердо встала на «оборонческие» позиции. Об этом Алданов в частности вспоминает в своем письме В. Маклакову от 11 марта 1955 года:

Помню общее наше совещание в Нью-Йорке в день нападения Гитлеровских войск на Россию. С каким необыкновенным подъемом оно прошло! Было нас человек двенадцать, – по широте фронта от <прогрессистов[382]> до меньшевиков, – все говорили, включая нынешних полемистов, все говорили одно и то же: общая оборонческая позиция и т. д. [МАКЛАКОВ. С. 188].

Позиция «оборонцев» в оккупированной немцами Франции была четко сформулирована Василием Маклаковым – человеком очень близким Алданову по духу, в течение тридцати лет, вплоть до кончины писателя, поддерживавшего с ним дружескую переписку. Будучи главой Офиса по делам русских беженцев при французском Министерстве иностранных дел, Маклаков профессионально, как никто другой, оценивал сложившуюся в начале войны в эмигрантском сообществе ситуацию. Сразу же после окончания войны Маклаков писал на сей счет старым друзьям и единомышленникам – Борису Элькину в Лондон и Марку Алданову в Нью-Йорк:

В.А Маклаков – Б.И. Элькину Париж,15 мая 1945 года

Мы понимали и чувствовали, что «советская власть» нас спасает, что ее крушение – наша гибель. И заранее были готовы все ей простить, если она устоит. После этого мы не могли смотреть на нее по-прежнему. Но это эмоциональное соображение не все. Поляков не видал другого. Он не переживал с нами поведения наших русских германофилов, холопства перед Гитлером и Германией, антисемитских воплей, которых мы в старой России не слыхивали, и все это во имя непризнания «советской власти». Быть с ними в этот момент, говорить с ними на одном языке и ругать Советы, даже за то, что в них можно ругать, было бы то же, что во время «погрома» разбирать подлинные недостатки евреев. Мы могли говорить и думать, как ни гнусны большевики, немцы много хуже. И такие переживания обязывают [МАКЛАКОВ. С.33].

Более развернутую картину политической русской эмиграции в годы войны, дает Маклаков в письме к Алданову.

В.А Маклаков – М.А. Алданову Париж, 25 мая 1945 года

Нужно сказать, что я собрался подать фигурально в отставку от всех должностей и остаток моих дней заниматься только созерцанием того, что происходит. Надо уметь сходить со сцены вовремя; а для меня время настало. Третьего дня мне минуло 76 лет, будущего у меня уже нет, а жить только «воспоминаниями» можно только при уверенности, что они будут других интересовать. И, кажется, последнее, что я написал, это статья для новой газеты (второго еженедельника) на тему о «смысле» теперешней русской эмиграции[383]. За эту статью меня будут винить и у советчиков, и у их врагов. Это моя участь, ибо я все-таки, как говорит Ал. Толстой: «Двух станов не боец, а только гость случайный»[384]. И так я был всегда, и мне меняться уже поздно. И вот, в заключение хочу Вам сказать совсем особое слово о «политике», не с политической, а личной стороны. Говорю его Вам не потому, что очень ценю Ваш талант, но потому, что от Элькина я знаю Вашу позицию относительно нас, отрицательную, но не порицательную; я не собираюсь ни Вас убеждать, ни себя защищать, но мне хочется <пропущено слово>, как если бы я Вам сообщал материал для некролога. И делаю это потому, что в этом не личный интерес, а общий, ибо в нашем шаге было мало личного.

Это первое, что я хотел Вам подчеркнуть; у Вас искали «виновника» и «главу» и нашли его во мне. Это очень неточно; не я это выдумал, не я руководил; с другой стороны, не другой мною воспользовался, как это тоже говорят. Все это возникло спонтанно, по «русскому» выражению. Да, среди людей «моей группы» было мало людей, которые мне импонировали; мои политические «друзья» либо умерли, либо уехали. Один из них, П.Б. Струве, вернулся в Париж, только чтобы здесь умереть.

Этого мало. Я по натуре скорей пессимист и жду худшего. И вот Вам скажу – очень скоро я поверил в победу Германии; я нисколько ей не радовался, скорей ей ужасался, но верил в нее. Вы, может быть, помните мою французскую записку до войны, которая была напечатана в «Днях» без подписи. Соглашение Сталина с Гитлером, слабость, которую СССР показал в столкновении с Финляндией, еще больше убедили меня, что Германия победит. Ее первые успехи, разгром Польши и Франции, явное разложение Франции, нежелание и неспособность драться, а с другой стороны, чудодейственное усиление Германии с 1918 г. убедили меня, что они победят. Одни этому радовались и шли за победителями; этим я не соблазнился; никуда не уехал, решив погибнуть на своем посту, но не сомневался, что спасения нет, что Англия не устоит. В это время русские – одни уехали, хоть в свободный запад, другие оставались здесь и ставили ставку на Германию <…>; я был если не в одиночестве, то в очень разреженной атмосфере. А когда появился Жеребков, его газета <профашистский «Парижский вестник>, постепенное присоединение к нему даже умных людей, как Бенуа <Александр>, началась война с Россией, и восторги многих эмигрантов перед «грядущим освобождением России» – я, который не верил в поражение Германии, но не шел к победителю, очевидно занимал безнадежную позицию и делал безнадежное дело: не верить в победу над Германией и не быть германофилом, т. е. стоять за побеждаемых, было нелогично, хотя эта нелогичность соответствовала моему характеру.

И мне тогда были морально близки и нужны люди, которые, как я, не хотели победы Германии, но кроме того в нее и не верили. Они давали моей позиции какое-то логическое оправдание. И я сближался, несмотря на разногласия в других отношениях. Мы собирались время от времени в разных местах и в разных комбинациях; общее у нас было только то, что мы хотели разгрома Германии; но т. к. в это время она могла пасть только от сопротивления Советской России, <…> ибо при разгроме России и захвате хлеба и нефти, Германия стала бы непобедима, то мы все ставили мысленно ставку на победу России. Это тогда вовсе не предрешало отношения к ней; помню, я полушутя сказал, что если теперь приедет сюда их посол, то я завезу ему карточку; но это была только шутка, на которую так и посмотрели. Тем не менее во время пропаганды германофилов о необходимости победы над С<оветской> Россией, я счел полезным зафиксировать наше суждение о том, что победа СССР для России предпочтительнее победы Германии, и что мы должны ей в этом способствовать, нисколько не меняя своего отношения к сов<етской> власти. Это было мною изложено в 7 пунктах и лежало у меня в шкапу, когда я был арестован (28 Апреля 1942 г.). <…> После моего освобождения, я оказался без дела, а тут пошли и успехи России; мы продолжали это дело и впервые связались с резистанс. Все это велось, пока немцы не ушли, очень подпольно. Но слухи об этом были, эту группу называли моим именем, и я был в списке тех, кого надо было увезти в Германию при приближении союзников. Только стремительность их отступления меня от этого избавила. <…> [МАКЛАКОВ. С. 33; 35].

Итак, в ходе Второй мировой войны «оборонцы» и близкие им по взглядам русские эмигранты стояли «за Советы». Марк Алданов, например, признавался в письме к Борису Элькину от 16 июля 1945 года[385], что приветствует победы Красной Армии. При этом у него, как и большинства «оборонцев», отношение к Советскому Союзу носило двойственный характер: с одной стороны, в СССР видели страну-участницу антигитлеровской коалиции, игравшую наиглавнейшую роль в разгроме нацизма и освобождении Европы, с другой, никто не забывал, что в этой стране существует тоталитарный режим, представляющий угрозу для западных демократий.

После «Великой Победы» на повестку дня со всей очевидностью стал вопрос: как вести себя дальше по отношению к СССР? Для «обновленцев», в рядах которых были не только «идейные», но и активные борцы с фашизмом, симпатии к СССР и надежда на скорейшую либерализацию советского режима превалировали над опасениями, что там ничего не изменится, а станет только хуже. Наиболее радикальная часть «обновленцев» на деньги Москвы основала в 1944 г. «Союз русских (затем советских) патриотов» и его рупор газету «Русский (затем Советский) патриот», которую редактировал профессор Одинец, многолетний партийный товарищ Алданова, когда-то член ЦК НТСП. Они жестко ставили

вопрос о смысле существования эмиграции: если они оказались по одну сторону с советской властью, не пора ли если не признать ее правоту, то поискать точки соприкосновения?

<…>

В этом отношении знаменательным событием в жизни парижской эмигрантской колонии был <…> визит группы писателей и общественных деятелей в советское посольство.

<…>

Посольство 12 февраля 1945 г. посетили девять человек. Два адмирала, бывший командующий Балтийским флотом и военно-морской министр Временного правительства Д.Н. Вердеревский и М. А. Кедров, в 1920 г. командующий флотом и начальник морского управления в правительстве П.Н. Врангеля, были приглашены по настоянию посла. Кроме них, были В.А. Маклаков, А.С. Альперин, А.А. Титов, М. М. Тер-Погосян, Е.Ф. Роговский, В.Е. Татаринов и А.Ф. Ступницкий [БУДНИЦКИЙ (II). С. 244].

Василий Маклаков дает следующую интерпретацию этого события, всколыхнувшего все русское Зарубежье по обе стороны океана:

После ухода немцев мы получили возможность уже открыто искать сторонников, выпустили листовку, но у нас не ставился даже вопрос о посещении Посла <СССР> и о каком-нибудь соглашении с ним. Но тут произошло два обстоятельства. Появились «патриоты», отчасти от Резистанс, а отчасти из германофилов, которые под этим флагом скрывали свое германофильство и нажитые ими деньги; они побежали к <послу> Богомолову, оплевали прошлое эмиграции, словом, повели себя, как ренегаты. <…> они стали убеждать нас к ним присоединиться, меня просили стать их почетным председателем, захватили помещение Жеребкова с украденной у нас мебелью, словом, эмиграцию отталкивали.

А другое обстоятельство было раздраженное и несправедливое отношение французов ко всем белым русским, которых обвиняли в помощи Германии и измене Франции. Кто не с «патриотами», тот против Советской России, т. е. с Германией. Вот упрощенное рассуждение улицы. Я не знаю, к каким действиям это бы меня побудило. Но мне не пришлось никаких решений предпринимать, когда сам Богомолов через посредника дважды выразил желание со мной повидаться. Он не говорил зачем, и затем речь шла только обо мне, и, после второго приглашения, которое поручил мне передать, я решил пойти «на разведку» и через того же посредника ответил, что его желание совпадает с моим, и просил назначить время. <…> … за несколько дней до этого собрания, Богомолов через того же посредника мне передал, что <…> назначает мне прием, не только меня, но и моей группы, по моему выбору, но желает, чтобы я привел обоих адмиралов, которые к нам входили. Мы решили пойти, именно как группа людей, которые от Советов независимы, но признают их национальной властью, и с ними не борются. Для нас было ясно, что никакой другой власти в России мы им противопоставить не можем <…>. Тогда произошло свидание, протокол которого теперь Вы должны были уже получить <…>. Из него Вы увидите, что мы заявили себя эмигрантами, в Россию не просились, но заявили, что после происшедшего, мы больше не хотим их свержения, и хотели бы не личного, а массового примирения с эмиграцией, как символ установления нового строя. <…> Прибавлю, что через несколько недель Богомолов меня одного вызвал и спрашивал, не хочу ли я поехать в Россию. Я ответил, что поставлю этот вопрос, только когда все эмигранты получат право вернуться.

Вот как происходило это дело – и никакие резкие перемены с нами не произошли; все казалось совершенно логично и естественно; это было спонтанным и общим движением, а не чья-то инициатива пойти по иному пути. И поэтому я считаю, что у Вас вообще подняли много шума по пустякам, и что иначе поступить было нельзя; нельзя было оставлять эмиграцию при Деникинской <программе>, с призывом продолжать прежнюю борьбу, или при патриотах, которые писали: «да будет благословенна октябрьская Революция». И если я себя отнюдь не чувствую героем, то не могу считать и преступником. <…> Но если я Вам объясняю, как это вышло, то очевидно эта позиция основана и на некоторых политических предпосылках. Они таковы.

1. Уверенность в том, что советский режим не только способен эволюционировать, но и действительно давно, хотя и слишком медленно, эволюционирует.

2. Что путь к этой эволюции указан им самим в конституции 1936 г., которая не исполняется, но может быть исполнена <…>.

3. Что главной и необходимой <предпосылкой – М.У>] является превращение партии в простой аппарат государства.

4. Необходимость упразднить официальную кандидатуру, т.е. преимущество партийных кандидатов.

5. Не нарушая основ конституции, можно увеличивать индивидуальный сектор, менять структуру колхозов, давать свободу прессы и слова, все это в рамках советской системы; от нее останется только одно – мелкая земская единица под заглавием совет, но без его одиозных особенностей.

Но, конечно, советская власть и заинтересованные люди могут этого не желать и сопротивляться, как это делало Самодержавие.

6. А это может означать, что для этих реформ необходимо предварительное свержение власти, т.е. новая Революция; против советов. И тут, по-видимому, главное, что нас разделяет. Еще недавно мы не только этого желали, но считали, что это непременная практика. В этом отношении мы изменились; мы не верим, что это произойдет, раз Россия выдержала войну; но этого я лично и не хочу. Ибо только два исхода: либо либеральное правительство, как в Феврале, и Россию расчленят и разбазарят соседи и союзники. Или такое же диктаторское правительство, но не коммунизм, а нечто вроде легитимистов, фашистов, и вообще всех тех людей, которые здесь радовались победе Германии. Этого я не желаю и предпочитаю медленную эволюцию свержению власти. Вот здесь я, может быть, с Вами всерьез расхожусь <…>. Я все равно <…> меняться не могу. А своих ощущений скрывать не хочу, и лукавить мне незачем [МАКЛАКОВ. С. 36–37].

Ответ Алданова на это «концептуальное» письмо В.А. Маклакова неизвестен, но опубликовано его письмо А. Титову, с которым Маклаков был ознакомлен. В нем Алданов вполне являет себя во всех качествах, что ему еще в 1925 г. были приписаны Марком Слонимом [СЛОНИМ (I)]: он очень умен, остер и исполнен рассудочного скептицизма. В этом письме, как, впрочем, во всем корпусе его переписки с Маклаковым, Алданов – вопреки (sic!) мнению его современников типа Бахраха, Седых или Адамовича, чьи высказывания о его «аполитичности» цитировались нами выше, заявляет себя как деятельный политик республиканско-демократического направления, постоянно держащий руку на пульсе своего бурного времени. Особо отметим, что «непубличным политиком» Алданов заявлял себя всю свою эмигрантскую жизнь. О том, насколько широки и разнообразны его связи и личные отношения с ведущими политиками русской эмиграции, он сам свидетельствует в своей статье «К 80-летию В.А. Маклакова»:

В течение многих лет я бывал с <В.А. Маклаковым> каждый четверг на завтраках в милом гостеприимном доме С.Г. и Е.Ю. Пэти[386]. Другие русские участники этих завтраков были А.Ф. Керенский, А.И. Гучков, М.В. Бернацкий, И.П. Демидов, И.И. Фондаминский, В.М. Зензинов и, при их наездах в Париж, И.А. Бунин, П.Б. Струве, В.В. Набоков-Сирин [АЛДАНОВ-СОЧ (IV)].

Обращаясь к А. Титову, а через него и к Альперину и Маклакову, Алданов формулирует как свою личную позицию, так и общий взгляд на актуальную ситуацию в «русском Париже» заокеанских политиков-эмигрантов из его окружения. В первую очередь это касается всесторонней оценки визита Маклакова с сотоварищами в советское посольство в Париже.

М.А. Алданов – A.A. Титову

11 июня 1945

Вы хотите знать мое мнение о «визите». Вероятно, Б.И. Элькин сообщил в Париж информацию, полученную им от меня об отношении к визиту здешних русских политических деятелей и публицистов. Если так, то Вы знаете, что А.И. К<оновалов> и я наименее резко отрицательно отнеслись к этому политическому акту <…> парижан: именно его и моими усилиями была предотвращена резкая резолюция протеста против него, которую <…> предполагали вынести здешние соц<иал>-демократы и эс-эры.

Мы (а также и Керенский) считали совершенно непозволительной какую бы то ни было резолюцию на основании газетной корреспонденции, до получения более достоверной информации.

<…>

<Поскольку> Вы выразили желание узнать мое мнение, <…> буду говорить откровенно, в уверенности, что политические разногласия на личных отношениях наших отразиться не могут и не отразятся. Добавлю, что письмо мое конфиденциально.

<…>

Но прежде всего я коснусь двух общих вопросов.

1) Вас<илий> <Алексеевич> <Маклаков> пишет: «для того, кто пережил здесь владычество немцев,… для тех ясно, что мы все ближе к Сталину, чем к Гитлеру и Жеребкову»! Да кто же в этом сомневался? Для этого не надо было переживать владычество немцев. Мы здесь все, и социалисты, и кадеты, и беспартийные демократы, всегда занимали «100-процентную» (как говорят в Америке) оборонческую позицию. Если бы Вас<илий> <Алексеевич> хоть на мгновенье думал о нас иначе, он вообще не стал бы нам писать, как мы не пишем и не будем писать ни одному из парижских пособников немцев, активных, неактивных, идейных и продажных. Мы все в этом отношении <…> настроены совершенно непримиримо (гораздо более непримиримо, чем, по слухам, в личных отношениях многие парижане). О себе скажу, что я в своих статьях и на русском, и на английском, и на французском языке в С<оединенных> Штатах неизменно говорил, что мы всей душой желаем победы в этой войне России, каков бы ни был ее режим.

2) У вас, по-видимому, существует мнение, что мы «потеряли чувство России», «утратили живую связь с ней» и т. д., тогда как вы, парижане, знаете о русских делах и настроениях много больше! Право, географическое расстояние здесь ни малейшей роли не играет: 2000 километров или 6000 километров – не все ли равно? Вы видите много «приезжих». Их очень много и здесь, и они тоже не прячутся. Но вы, вероятно, читаете почти исключительно крошечные французские газеты наших дней, тогда как мы читаем ежедневно газеты, которые по верности и обширности информации ни с чем не сравнимы даже в прежней, довоенной Европе. Мы читаем также регулярно советские книги и периодические издания, которых вы, вероятно, были очень долго лишены. Я прочел за последние три – четыре года не менее десятка книг, написанных о России посетившими ее за это время американцами разных направлений. Нет ни малейшего сомнения в том, что немецкое владычество вы пережили неизмеримо острее, чем мы. Но когда один из участников вашего визита пишет сюда, что мы ничего не знаем, а он все знает – или во всяком случае гораздо больше нас – о процессах в России, то это вызывает у меня полное недоумение. Вы и ваше общество сближения (кроме, кажется, Вас<илия> <Алексеевича>) уверены, что советская власть вступила на путь либеральной эволюции, – могу только порадоваться вашей уверенности.

Алек<сандр> Фед<орович> <Керенский> в своих тезисах, напротив, выражает уверенность в том, что Сталиным готовится социальная революция в Европе, – это, по-моему, тоже лишь одна из возможностей. Я недавно в одной американской газете написал, что я – единственный человек в Нью- Йорке, НЕ знающий, чего хочет Сталин. Все другие знают.

Вы скажете, что вы для этого и создали Общество изучения[387] и т. д. <…>. Но для этого едва ли был необходим визит. В одном Нью-Йорке есть десяток таких обществ, и они всегда были (и в Париже). Предсказываю вам, что это сведется к небольшому числу докладов, очень мало отличающихся от тех, которые читались в разных парижских залах в течение 20 лет, и к созданию крохотного архива. Разумеется, против этого не может быть никаких возражений, и я этому всей душой сочувствую. Какую помощь вы можете оказать желающим вернуться, мне не совсем понятно. Но слова в другом документе «и содействовать этим безболезненной ликвидации эмиграции» вызывают у меня тоже некоторое недоумение. Это почти то же самое, как если бы я, уехав от Гитлера в Америку, приглашал других остаться в Европе. Изменю свое отношение к этому в тот день, когда Абрам Самойлович <Альперин>, от доклада которого <на учредительном собрании Общества – М.У.> мы, в отличие от вас, не в восторге (пусть он простит меня за откровенность), переедет в Москву. Он свое подлинное мужество проявил в Компьенском лагере[388], и этим я искренно и от души восхищался. Но его доклад я (и отнюдь не я один) читал с душевной болью – и как эс-эр, и как друг и почитатель Абрама Самойловича (которым я, разумеется, остаюсь, если только он теперь и меня не «скидывает со счетов»).

<…> Вы называете официозом нового общества газету «Русские Новости». У меня были первые два номера в течение получаса, и я мог только просмотреть их. Статью Вас<илия> Алексеевича и примечание к ней парижской редакции Вашего официоза перепечатало «Новое Русское Слово». Статья очень интересна, хотя и спорна или потому что спорна. Редакционное же примечание вызвало общее изумление у наших друзей здесь. Василий Алексеевич – ваш почетный председатель; тем не менее ваш официоз в весьма странной форме – разумеется, с комплиментами – поучает его уму-разуму. Не знаю, кто автор примечания. Мой друг Бунин в подобных случаях любит говорить: «На кого он лапу поднимает». Этот <…> выговор большому человеку и политическому либерализму 19-го века со ссылкой на неназванный авторитет, кажется, Вышинского, очень меня позабавил. Первой передовой я не читал, но от ряда читавших (в том числе и от одного «большевизана») слышал, что она вполне могла бы быть помещена в «Советском Патриоте». Вероятно, это было недоразумение, и Вы <…> и другие руководители Общества и официоза «выпрямите линию».

<…>

По совести, я не понимаю, зачем Вы, Вас<илий> <Алексеевич> и Абрам Самойлович, пошли туда. Ни малейших практических последствий это не имело. Гора родила мышь. Вдобавок повторяю, ваше Общество могло создаться и без этого. Очень легко говорить: «Мы от наших идей не отказались». Если судить по «официозу», то Вы именно отказываетесь от самых основных наших (т. е. и Ваших) идей. Еще раз скажу: надеюсь, передовая и примечание к статье Маклакова – недоразумение. Но и самый факт визита… Много лет тому назад, задолго до войны, в пору высших внутренних успехов Муссолини (конкордат с Ватиканом, осушение Понтийских болот и т. п.) знаменитый итальянский социалист объявил, что от идей свободы и прав человека не отказывается, но рекомендует «примирение с дуче и общую работу на пользу родины». Вы помните эту нашумевшую историю и ее результаты. Очевидно, это лишь иллюстрация, привожу ее, зная сходства и отличия.

<…>

Вы говорите, что Вы отказались от борьбы с советской властью. Вам отлично известно, что никакой борьбы с советской властью не ведет уже пятнадцать лет в эмиграции никто. В пору войны мы все к тому же пером и деньгами (чем же мы могли помогать еще) помогали русскому народу в его геройском сопротивлении врагу: жертвовали, что могли, посылали (по независящим от нас обстоятельствам, анонимно) продовольствие, одежду, обувь писателям и ученым в Москву. Во всем этом мы от Вас ничем не отличаемся. Но от права свободной критики, обсуждения и осуждения мы отказаться не можем, так как говорим и за тех, кто лишен возможности говорить.

<…>

…я подумал, к какому течению я должен был бы причислить себя. Не могу причислить себя к «непримиримым», потому что не понимаю, что это значит. Если маршал освободит миллионы заключенных в лагерях и хоть немного освободит народ от нынешнего гнета, существование которого признает В<асилий> А<лексеевич>, то мы, и не являясь в посольство, будем всячески это приветствовать (его большие заслуги в деле обороны России совершенно бесспорны). Кто же мы: «непримиримые» или «выжидающие». Думаю, что фактически мы все <…> «выжидающие». «Непримиримость» – это часто тога, а у меня охоты щеголять тогой, как Вишняк, нет. Однако пока ни о каком освобождении России речи нет. В<асилий> А<лексеевич> пишет, что его не поддержали, как не поддержали Керенского в октябре 1917 года. Пусть он меня простит, тут ни малейшей аналогии не вижу. Отчего же мы должны были «поддерживать» его в действии, которое мы признаем ошибочным и которое, думаю, со временем признаете ошибочным из десяти участников визита именно вы трое. В тоне писем Василия Алексеевича и сейчас большой уверенности не чувствуется. Может быть, я в этом и ошибаюсь.

<…>

Формула «когда падут большевики» была довольно утопической и в 1930, и в 1925 году, – отчего им было пасть, если с ними никто борьбы уже не вел. Мы изо дня в день повторяли, что дважды два четыре, что свобода лучше рабства, что она нужна русскому народу, как всем народам.

<…> О наших ошибочных и о наших верных взглядах можно было бы написать не письмо, а книгу. Здесь же я только хочу сказать, что каковы бы ни были наши взгляды, они уже лет двадцать никакой «практической платформы» для эмиграции не представляли: от нас не зависело ничего. Никакой практической платформы, кроме устройства лекций и крошечного архива, не дает и ваше Общество сближения и изучения. А кто захочет вернуться, тот вернется и без вас или получит отказ и с вами [МАКЛАКОВ. С. 38–40].

Здесь уместно напомнить, что Алданов вел с Маклаковым серьезную политическую дискуссию еще до войны. Ее тема касалась, в первую очередь того, что случилось в России, но затрагивала и предвоенную политическую ситуацию в Европе. Оба политика были согласны с тем, что поддержание оптимального баланса антиномических отношений «права человека и государства» – в их переписке, т.к. речь шла о России, используется термин «империя») – является краеугольным камнем, на котором зиждется стабильность государственного устройства. Василий Маклаков в письме от 22 мая 1937 года формулирует на сей счет следующие, не потерявшие и по сей день политической актуальности, тезисы:

Я всегда сознавал необходимость обоих принципов, которые составляют государственную антиномию, и которые для краткости обозначу Вашими терминами «права человека и империи». Они противоречивы, но оба необходимы. Мы все достаточно видели, к чему приводит империя, которая пренебрегает правами человека; таков был наш старый режим, теперь фашизмы разного рода. Но я отлично понимал, и очень давно, к чему приводят одни права человека; <…> Освободительное Движение, I-ая Дума, 17-ый год – это все примеры того, что делают права человека, если они забудут об империи. Но нет спасительной формулы к примирению обоих начал; нет универсального компромисса; грань между обоими принципами постоянно передвигается как в зависимости от внешней обстановки (мир, опасность, войны, война), так и от степени общественной культуры, потому что можно иметь далекие идеалы, но вопрос о том, что нужно и почему нужно сейчас, решается не благородством наших идей, а грубыми фактами жизни. Тут политические деятели поневоле уподобляются докторам.

А отсюда и вопрос тактики. Если все дело в степени культуры в широком смысле этого слова, то она достигается только медленным воспитанием, известными навыками, а не насилиями и приказами. Тут еще больше нужно знать, что возможно, а не только то, что нужно и что желательно. Вы, который знаете французских ораторов, может быть, припомните пассаж Гамбетты об оппортунизме, не помню, в какой речи, который кончается словами:

«Можно сколько угодно применять к этой политике неблагозвучный и даже непонятный эпитет (имеется в виду оппортунизм), но я скажу, что не знаю другой, поскольку это политика раз ума и – добавлю – политика успеха».

Эти несложные мысли составляют то, что Вы называете «золотым фондом»; они у меня остались и теперь, как были тогда <…>. Меняться, пожалуй, могло только одно: понимание фактической обстановки <и> степени нашей некультурности и неподготовленности. Но можете ли Вы сказать, что доктор изменил свои взгляды и понимания, если он считает организм больного более слабым, чем считал его раньше. Все мои нападки на общественных деятелей либо характера тактического, <…> или иногда программного, ибо в защите прав человека они доходили до забвения прав империи.

<…>

Вы вслед за Керенским меня упрекнули, будто я нашел, что конституция пришла слишком рано <…>. …я сам это считаю не утверждением, а парадоксом; конечно, конституция запоздала. Моя идея в том, что, несмотря на такое запоздание, она застала нас, русское общество, неподготовленным; мы требовали конституции, а когда она пришла, у нас не было даже политических партий. Единственно в этом смысле я и сказал, что она пришла слишком рано. Представьте, что гости пришли с опозданием к назначенному часу, а хозяйка все-таки оказалась не готова, повар тоже; я бы сказал, как это ни парадоксально, гости пришли слишком рано.

Отвечая 28 октября 1938 года на высказывания Маклакова, Алданов писал:

Катастрофа европейской культуры почти одинаково касается всех нас, людей либерального, в широком смысле, образа мыслей, независимо от оттенков. Помните, Нехлюдов, кажется, удивлялся, что его называют либералом за то, что он высказывает, казалось бы, элементарные и для всех обязательные истины. Именно эти азбучные истины и переживают катастрофу, а с ними все их защитники, какова бы ни была разница между ними во всем остальном. Вы склонны говорить преимущественно об ответственности. Если так, то разница между Вашим поколением и моим весьма незначительна, – она лишь в том, что Вы и люди Вашего поколения занимали гораздо более видное место. Но, по-моему, ответственность наша отходит теперь на второй, если не на десятый план: все нынешние несчастья имеют основной причиной войну 1914 года, а в ней ни «Вы», ни «мы» никак не виноваты [МАКЛАКОВ. С. 25–27].

После войны взгляды Маклакова не претерпели существенных изменений. Полагая, что смягчение непримиримого антисоветизма может пойти на пользу измученной русской диаспоре, он из «тактических соображений» примкнул к оппортунистическому крылу парижской эмиграции и прибыл на прием в посольстве СССР.

Прием в советском посольстве прошел в приподнятой и дружелюбной атмосфере. Поднимались тосты «за маршала Сталина», – что особо возмутило Алданова, и его друзей-политиков в США, «победоносную Красную армию», «Великий Советский народ»… Однако и в парижской эмигрантской среде, и за океаном вопросы «Что делать?» и «Как в нынешних условиях бытия позиционировать себя по отношению к Москве?» отнюдь не стали ясней, а напротив, с этого момента дискуссия по ним разгорелись с новым жаром. Она сопровождалась ссорами, громкими скандалами и взаимными обвинениями, затронувшими и общественно-политические, и литературные круги эмиграции. Даже аполитичный, всегда дистанцирующийся от эмигрантских «разборок» Владимир Набоков-Сирин не удержался, сочинил и отправил В. М. Зензинову текст, который тот не без оснований назвал стихотворением в прозе.

<…>

Остается набросать квалификацию эмиграции.

Я различаю пять главных разрядов.

Люди обывательского толка, которые невзлюбили большевиков за то, что те у них отобрали землицу, денежки, двенадцать ильфпетровских стульев.

Люди, мечтающие о погромах и румяном царе. Эти обретаются теперь с советами, считаю, что чуют в советском союзе Советский союз русского народа.

Дураки.

Люди, которые попали за границу по инерции, пошляки и карьеристы, которые преследуют только свою выгоду и служат с легким сердцем любым господам.

Люди порядочные и свободолюбивые, старая гвардия русской интеллигенции, которая непоколебимо презирает насилие над словом, над мыслью, над правдой [БУДНИЦКИЙ (II). С. 244–255].

В первую послевоенную трехлетку «обновленческие» настроения в русском Зарубежье преобладали. Фашизм стал главным «стандартом беззакония» в мире, а статус коммунизма был по умолчанию понижен до уровня «терпимо». «Люди порядочные и свободолюбивые» из числа «обновленцев» тешили себя надеждами. Советская родина подпитывала их зазывными жестами и пропагандистскими акциями.

21 июня 1946 года был опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР от 14 июня 1946 г. «О восстановлении в гражданстве СССР подданных бывшей Российской империи, а также лиц утративших советское гражданство, проживающих на территории Франции», а 28 июля 1946 года в православном храме Парижа митрополит Евлогий отслужил молебен и произнес проповедь, в которой возгласил: «Это день соединения нашего с великим русским народом!» Он же, что символично, первым из эмигрантов получил молоткастый, серпастый паспорт из рук советского посла А. Богомолова. Не менее символично, что вскоре после обретения советского гражданства владыка Евлогий скончался (8 августа 1946 года). Распоряжение же преставившегося владыки служить благодарственные молебны Советам в храмах епархии, было воспринято основной частью прихожан и клира резко отрицательно и в большинстве приходов игнорировалось.

Однако отказ значительной части эмигрантов от традиционного антикоммунизма вызывал резкое недовольство и противодействие со стороны «непримиримых» скептиков-консерваторов, в общем и целом людей не менее «порядочных и свободолюбивых». «Непримиримые» готовы были понять (бытовые мотивы) и простить сотрудничество многих несгибаемых антибольшевиков с немцами. По этому поводу Марк Алданов писал М.В. Вишняку 19 января 1947 года:

Если Вы <едете в Париж>с намерением «не подавать руки», то имейте в виду заранее, что в русской колонии (говорю преимущественно о пишущих людях и примыкающих к ним) Вы сможете «подавать руку» человекам двадцати. Так много здесь людей, сочувствовавших прежде немцам, и так много сочувствующих теперь большевикам. Иногда это одни и те же люди.

Может быть, я немного сгущаю краски: не двадцати, а ста, – я не считал. Но моральная атмосфера русской колонии в Париже тяжела. Думаю, что над прошлым скоро поставят крест, так как другого выхода и нет. Так сделали и французы. Что до настоящего, то от него можно жить в стороне. Так, напр<имер>, <Дон> Аминадо вообще никого не видит. Когда <его жена> Надежда Михайловна ему говорит: «Ты знаешь, я сегодня встретила…, он прерывает ее, не дослушав: «Ты никого не встретила!» Это уже крайность. Однако заниматься здесь общественной работой мне было бы крайне тяжело [БУДНИЦКИЙ (IV). С. 161].

В обстановке, когда часть «победителей» повсюду выискивала «коллаборантов», другая «большевизантов», личная неприязнь, сплетни и оговоры превалировали над реальными фактами и доводами рассудка. Как отмечал в письме к Алданову от 21 сентября 1945 года Георгий Адамович:

…сейчас есть люди больные, которые выдают за реальность свои галлюцинации[389].

В литературной среде со стороны «обновленцев» остракизму подвергались многие люди, в поведении которых, кроме их правоконсервативных убеждений или же необходимости ради куска хлеба работать в немецких общественных учреждениях, не было никакого «состава преступления». Здесь, скорее, речь шла о «репутации» и те, кто не попадал под пяту Закона, становились просто «нерукопожатными» персонами в личностных отношениях и «нон грата» для общественных организаций, помогающих русским эмигрантам. Очень часто такие люди попадали под удар, потому что, не считая себя в чем-либо виноватыми, не прятались и не избегали общественных контактов, как, например супруги Н. Берберова – Н. Макеев и Г. Иванов – И. Одоевцева, в то время как действительные прислужники нацистов, коих в русской среде было немало[390], хоронились и заметали следы. «Перекрашиваться» и укрываться многим действительным преступникам помогали западные спецслужбы, вербовавшие из их среды опытные кадры для борьбы с коммунистической экспансией. Что же касается эмигрантов «с именем», то из их среды плотно сотрудничал с нацистами только философ и православный богослов Борис Вышеславцев, который по этой причине, опасаясь французского правосудия, бежал в Швейцарию.

В среде евреев-интеллектуалов, как освобожденного «русского Парижа», так и Нью-Йорка, куда от немцев бежали все, кто мог, тот факт, что многие из бывших знакомых и даже друзей, уклоняясь от непосредственного сотрудничества с нацистами, в своих представлениях об освобождении их руками России от большевизма, игнорировали «еврейский фактор», расценивался как личное предательство. Так, в письме Я. Полонского А.А. Полякову в Нью-Йорк от июня 1946 года[391] в частности говорится:

хотя эти люди не шли на риск открытого сотрудничества <с немцами> (т.к. были слишком осторожны), они поддерживали их намерение освободить Россию от советского режима, не задумываясь при этом «какой ценой?». Все мы <люди из нашего круга > не без греха, но кто из нас смог бы примириться с идеей обретения Земли обетованной (в широком смысле слова), ценой физического уничтожения целого ни в чем не повинного народа? А ведь часть русской эмиграции (включая демократов и социалистов) готова была смириться с этим [FRANК. Р. 607][392].

Равнодушие, игнорирование, а в отдельных случаях и одобрение частью этнических русских геноцида евреев в годы Второй мировой войны было воспринято еврейской интеллигенцией русского Зарубежья как глубокое, незаслуженное оскорбление. Чувство национальной идентичности ожило даже у таких глубоко ассимилированных, равнодушных к национальной проблематике интеллектуалов-евреев, как Алданов. По этой причине в своей компании против коллаборационистов (коллаборантов) мыслители из среды русского еврейства стремились внедрить в сознание эмигрантской общественности новую морально-этическую систему кодексов («парадигму») [FRANK]. В этой системе «еврейский элемент» освобождался от статуса «чужеродности» в русском культурном космосе, где «нет ни Еллина, ни Иудея», а главенствующей, как утверждал Алданов, является идея служения красоте и добру (калокагатия).

Это была особая позиция русско-еврейских эмигрантов во время и после Второй мировой войны, которая поляризовала начавшийся сразу же после освобождения Франции эмигрантский дискурс на тему «советские («обновленцы») / антисоветские («непримиримые»), нацисты («колаборанты») / пронацисты («симпатизанты»)» [FRANК. Р. 609].

Со стороны русской интеллектуальной элиты, даже тех ее представителей, которые никак не запятнали себя сотрудничеством с немцами и личностным антисемитизмом, такого рода модификация эмигрантского морально-этического кодекса поддержки не получила. Это по умолчанию прочитывается в письмах Василия Маклакова, человека в высшей степени благородного. В переписке Маклаков – Алданов еврейская тема никак не выделяется и не обсуждается. Василий Маклаков относился к славной плеяде русских либералов начала ХХ в., которые полагали, что в свободной и демократической России, в условиях отсутствия какой-либо дискриминации по религиозно-этническому принципу, не будет иметься почвы и для пресловутого «еврейского вопроса». Мыслители правого толка из числа русских эмигрантов типа Василия Шульгина – хорошего знакомого и корреспондента Маклакова, см. их переписку в [БУДНИЦКИЙ (VI)], и их симпатизанты типа Нины Берберовой, по прежнему предерживались мнения, что «русские» и «еврейские» интересы несовместимы, а потому в случае выбора «русским» интересам должен был отдаваться приоритет. Такого рода точку зрения высказывает, сугубо приватно, например, близкий друг Алданова (sic!) Борис Зайцев. Этот достойный человек в своем глубоко возмущенном по тону сообщении Ивану Бунину от 14 января 1945 года, касающемуся обвинений в пронацистских симпатиях, предъявляемых Нине Берберовой, писал:

Яков Борисович (Полонский) занимается травлей Нины Берберовой. Эта уже нигде у немцев не писала, ни с какими немцами не водилось, на собраниях никаких не выступала и в Союзе cургучевско- жеребковскомне состояла. Тем не менее, он написал в Объединение писателей, что она «работала на немецкую пропаганду»! Ты понимаешь, чем это пахнет по нынешним временам? Очень противно. Мы жизнь Нины знаем близко. Решительно никаким «сотрудничеством», даже в косвенной форме, она не занималась, а по горячности характера высказывала иногда «еретические» мнения (нравилась сила, дисциплина, мужество), предпочитала русских евреям и русские интересы ставила выше еврейских <курсив мой – М.У.>. Когда же евреев стали так гнусно мочить, сама же им помогала, как и мы все, как умела. Одно сделала глупо: написала что-то неосторожно Адамовичу. Этот, очевидно за неимением лучшего дела, стал раззванивать всюду, и чепуха эта добралась даже до Америки [ВАКСБЕРГ-ГЕРРА. С. 244].

Однако Зайцев в интерпретации подоплеки «дела» Берберовой [БУДНИЦКИЙ (IV)] ошибался. Скандал вокруг Нины Берберовой – одной из самых ярких женских фигур на культурной сцене довоенного «русского Парижа» (беллетрист и тонкий лирик, жена знаменитого поэта «Серебряного века» В. Ходасевича, близкий друг или хорошая знакомая всех «звезд» русского Зарубежья), разгорелся отнюдь не из-за Адамовича, который имел к нему лишь косвенное отношение. Его раздувала сама Берберова, избравшая для своей защиты от предъявляемых ей обвинений в коллаборационизме жестко-наступательную линию поведения. Не признавая себя в чем-либо виноватой и не желая ни в чем каяться, она вступила в бой с бывшими друзьями, а ныне ее обвинителями, организовав в этом противостоянии крепкую линию обороны.

У нее на руках были сильные козыри. Главным из них являлось ее утверждение, что все обвинения, образно говоря, построены на песке. Обвиняющая сторона, опиралась лишь на отдельные высказывания в частной переписке, некие «мнения» и слухи, как это подчеркивал Алданов в письме к М. Вишняку и С. Соловейчику от 26 ноября 1945 года, и не могла представить на 100 процентов убедительные доказательства <ее виновности> [БУДНИЦКИЙ (IV). С. 157].

Таково было фактическое положение дела. Перечень «неблаговидных» поступков и высказываний Берберовой начала 1940-х гг. и по сей день имеется лишь в беллетризированных воспоминаниях свидетелей времени. Например, она якобы написала стихотворение о Гитлере, в котором сравнивала его с шекспировскими героями (Г. Гуль)[393], звала Бунина, Адамовича, Руднева и др., уехавших в свободную зону, «вернуться под немцев», потому что там «наконец-то свободно дышится» и т.д. (Л. Зуров). Роман Гуль:

Крайне недоброжелательно настроенный по отношению к Берберовой <…> цитирует фрагмент из письма к нему Гайто Газданова:

«Помню, что мы были как-то в кафе: семья Вейдле, Фельзен (Н.Б.Фрейденштейн), Берберова, моя жена и я. Это было время германского наступления в Югославии. Берберова была возмущена, – но не немцами, а югославами: “Подумайте, какие мерзавцы сербы! Смеют сопротивляться!” Против нее выступили все, по-разному, конечно… Вейдле и Фельзен более мягко, я – довольно резко. После этого Берберова со свойственной ей простодушной – в некоторых случаях – глупостью, сказала: “Я не понимаю, ну Фельзен – еврей, естественно, что он так говорит. Но Вейдле и Газданов же не евреи?”

<…>

В 1942 году Берберова писала вывезенному из-под Ленинграда в Германию и как бы возникшему из небытия Р.В. Иванову-Разумнику: «Мы уже очень давно не видели никого, кто бы приехал по доброй воле из чумных мест. А вот уже скоро 3 года, как не видали ни газет, ни книг оттуда. Есть у меня кое-кто из друзей, кот<орые> сражаются на восточном фронте сейчас. Вести от них – самое волнующее, что только может быть. Здешняя наша Жизнь – одно ожидание» [БУДНИЦКИЙ (IV). С. 143, 144].

Даже сегодня упоминание каких-то безымянных «друзей, которые сражаются на восточном фронте» на стороне немцев в устах русского человека режет слух. Можно предположить с каким «неприятным привкусом» воспринимались слова Берберовой в ее письмах друзьями, находившимися тогда еще в «свободной – от немцев! – зоне», – Буниными, Адамовичем, Бахрахом… Вот, например, выдержка из письма В. Бунина – М. Цетлина (Нью-Йорк), по-видимому, от певых чисел февраля 1942 года:

Процветает Нина <Берберова> с мужем <Н.В. Макеев>. Не радует их душевное состояние. Ясно мы, конечно, представить <его себе – М.У.> не можем. Но сегодня есть от Нины письмо с неприятным привкусом [УРАЛЬСКИЙ М. (V). С. 186].

Однако все это были только «слова», причем достаточно уклончивые и к тому же извлеченные из контекста частной переписки, а само «процветание» Берберовой и Макеева под немцами на поверку оказалось не более чем умением устраиваться в жизни, несмотря на отягчающие ее обстоятельства.

Бывших друзей Берберовой возмущали не какие-то приписываемые ей «подлые деяния», а образ мыслей, который она выказывала в это трагическое для всех время. На первый план, конечно, выступало ее отношение к евреям как особой «расе»[394], убежденность, что проблемы русско-еврейских отношений слишком специфичны, чтобы быть ассимилированными с совокупностью национальных ценностей, обозначающих русскую идентичность. Именно такого рода убеждения она, по утверждению Андрея Седых («Яша Цвибак») демонстрировала в частных беседах в начале 1940-х гг. В письме Тэффи от 13 декабря 1950 года Седых прямо заявлял:

Я знаю, что она не была коллаборационистом и не совершала каких-либо конкретных преступлений, но мы не можем простить ее за то, что она написала к нам в годы оккупации, когда мы чувствовали, что за нами охотятся как за животными[395].

Нина Берберова стойко отбивалась от всех обвинений, опираясь при этом и на поддержку своих друзей, авторитетных в антифашистских кругах. Среди них были и близкие Алданову люди – его однопартиец историк Сергей Мельгунов, Александр Керенский и Борис Зайцев, а из числа русско-еврейских публицистов историк Петер Рысс[396].

Последний защитник доброго имени Нины Берберовой израильско-американский филолог-славист Омри Ронен писал:

…ряд современников обвинял Берберову в прогитлеровских симпатиях и в неблаговидном поведении при немецкой оккупации. Г.П. Струве говорил мне, что ей не безпричины обрили голову (о чем сама она молчит, лишь намекая на это фантасмагорическим обиняком, в «Курсиве»). Некоторых читателей журнальной версии этого очерка мои слова озадачили. Я должен поэтому пояснить, что имею в виду сцену, когда Н. Н. лежит в сарае, связанная ее негодяем-соседом, и ожидает казни наутро. Ее освобождают жандармы, она бежит с мужем в соседний городок и наблюдает там издевательства толпы над голой и обритой молоденькой девушкой. Кто видел фильм «Hiroshima mon amour» («Хиросима любовь моя»[397]) знает, каковы были эти французские самосуды, когда трусливая чернь, в 1939 году не желавшая умирать ни за Данциг, ни за Париж, в 1944-м вымещала свой позор на беззащитных женщинах. <…>

Р. О. Якобсон, человек очень чуткий к обвинениям в гитлеризме, но знавший особенности человеческого существования в падшей стране, прекрасно относился к Н. Н. и всегда хвалил ее мемуары. Я полагаю, что перед войной и до лета 1942 года она разделяла образ мыслей своего круга: не только жестокие политические убеждения и упования четы Мережковских (религиозные чаяния которых она презирала), Вольского, Смоленского и им подобных, но и благоглупости Бунина с Зайцевым, надеявшихся, судя по их опубликованной переписке, что не так страшен черт, как те, кто его малюет.

<…>

Антисемиткой она не была никогда, но долго не верила, что евреев убивают, а когда увидала гестапо в действии, получила прикладом по уху и узнала правду, то немцев возненавидела лютой и непреходящей ненавистью, как ненавидят только разочаровавшиеся.

<…>

Я знал Берберову без малого тридцать лет. Если правда, что она симпатизировала гитлеризму за четверть века до нашего знакомства, то, значит, прав Гумилев: мы меняем души [РОНЕН О.].

В «деле» Берберовой Марк Алданов воленс-ноленс оказался ключевой фигурой. Если в конце 1944 г., сразу же после освобождения Парижа, он писал Вишняку:

О русских в Париже известий нет. Воображаю, как трясутся теперь Гиппиус, Берберова, Сургучев и Шмелев,

– то позже, поскольку именно к нему, как к безупречному во всех отношениях авторитету, в первую очередь апеллировали обвиняемые, выстраивая свою защиту, он вынужден был резко смягчать свои эмоции и объективировать оценки. К началу 1950-х гг. он и вовсе посчитал за лучшее не ворошить больше прошлое своих коллег-писателей, обвинявшихся в симпатиях к нацистам, но личных отношений ни с кем из них никогда больше не поддерживал. Берберова не раз возвращалась в своих воспоминаниях к этому короткому, но мрачному периоду в своей долгой жизни. Несправедливые обвинения со стороны когда-то близких ей людей жгли ее душу до конца дней. Так, в мемуарной книге «Курсив мой» (1969 г.) она косвенно – посредством отдельных неприязненно-уничижительных замечаний, винила «в том страхе и унижении, которые пережила после освобождения Франции от нацистов», и Адамовича, и Бунина, и ненавистного ей Гуля и, конечно же, Алданова. Ведь:

Именно Алданову было адресовано ее «оправдательное» письмо в сентябре 1945 г., в котором она вынуждена была ссылаться на свидетельства в ее пользу Бунина и Адамовича <…>. Берберова опровергала появившиеся в печати обвинения ее в сотрудничестве с нацистами и, в то же время, признавалась в симпатиях к ним в 1940–1941 годах. – здесь и ниже [БУДНИЦКИЙ (IV). С. 142, 145].

Адресуясь лично к Алданову, Берберова, однако, сделала свое письмо циркулярным, послав одновременно его копии и другим видным нью-йоркским деятелям русской эмиграции – В. М. Зензинову, Г. П. Федотову, М.В.Вишняку, С. Ю. Прегель, М.М.Карповичу, М.О. Цетлину и А.А. Полякову.

Н.Н. Берберова. 21 рю Миромениль.

Париж. 30 сент. 1945

М.А. Алданову. Нью-Йорк.

Дорогой Марк Александрович,

Я давно хотела писать Вам. Б.К. 3<айцев>, получив письмо от Вас в марте и показав мне его, советовал это сделать. Маклаков спрашивал меня: почему я не напишу Вам, чтобы раз навсегда положить конец всей этой чепухе. Я писала А.Ф. К<еренскому>, писала подробно, <…>. Послала также выписку из письма Бунина ко мне, может быть, он Вам ее показывал? Однако, теперь из письма Вашего к Рыссу, я вижу, что Вы все еще настаиваете на прежнем, и что со времени Вашего письма к Б.К.З<айцеву> (март 45) ничто Вас еще не разубедило в моих политических преступлениях. Все это время я не решалась Вам писать по одной важной причине: я не могу до сих пор понять, что именно мне ставят в вину в Америке? Я все надеялась, что Вы объясните мне это в письме к Рыссу.

Но дело еще только больше запуталось, потому что в первом Вы пишете о каких-то якобы моих письмах к Рудневу или Рудневой (от 40 г.), а во втором ссылаетесь уже совсем на другое: на привезенный Цвибаком слух (!) о якобы моем сочувствии немцам в 40 году. Затем Вы пишете о каких-то миллионах – выражение, часто встречающееся в ваших письмах, когда дело идет обо мне и Н.В.М<акееве>, причем в письме к Б.К. З<айцеву> Вы только спрашиваете, есть ли они, а в письме к Рыссу уже утверждаете, что они существуют. Когда Вам пишут из Парижа люди, видавшиеся меня все эти пять лет из месяца в месяц, что миллионов никаких нет, а в политических преступлениях я не повинна, то Вы отвечаете, что это Вам лучше известно и о том удобнее судить. И все это на основании клеветы, пущенной обо мне мерзавцем, находящемся с Вами в свойстве <имеется в виду Я.Б. Полонский – М.У.>

Я считала Вас со времени нашего знакомства (1923 г.) и продолжаю считать человеком абсолютно честным. Отношения наши были безоблачны 16 лет. Я радуюсь Вашим американским успехам, и все это время, когда думала о дорогих мне людях за океаном, думала и о Вас. И это письмо я пишу, чтобы раз навсегда ответить Вам на все, что Вы писали обо мне разным людям. Я знаю, в Америке у меня есть друзья, которые несмотря на газетную грязь, которой меня обливают (и на которую будет реагировать мой адвокат), до конца уверены во мне. Сюда приезжал В.В. Сухомлин, с которым политически я не схожусь, но с которым ценю давние хорошие отношения. Ему объяснять мне было нечего: он меня знает и во мне не сомневался <…> (Н.В. М<акеев> случайно участвовал в «резистанс» вместе и бок о бок с его лучшим другом). Он видел меня перед своим отъездом в 40 г., в самый день разгрома Тургеневской библиотеки![398], и навсегда запомнил мое отношение к происходившему. Перед ним мне оправдываться было не в чем. Но я вижу, что по вине негодяя, оклеветавшего меня, мне необходимо оправдаться перед Вами. Начну издалека.

Если правда, что опубликованы мои частные письма к Рудневу или Рудневой, то краснеть надо не мне, а тому, кто эти письма обнародовал. Но оставим в стороне этику – возможно, что нынешние литературные нравы это допускают. Это отчасти развязывает руки и мне. Да, в 1940 г., вплоть до осени, т.е. месяца три, до разгрома библиотек и первых арестов, я, как и 9/10 французской интеллигенции, считала возможным, в не слишком близком будущем, кооперацию с Германией.<…> Мы были слишком разочарованы парламентаризмом, капитализмом, третьей республикой <…>. Да и Россия была с Германией в союзе – это тоже обещало что-то новое. Мы увидели идущий в мир не экономический марксизм, и даже не грубый материализм. Когда через год выяснилось, что все в нац<ионал>-соц<иализме> – садизм и грубый империализм, отношение стало другим, и только тогда во Франции появилось «сопротивление (резистанс). Так судила я, так судили многие вместе со мной, но отсюда было далеко до совершения, каких-либо политических поступков: я не печаталась, не выступала на вечерах, не состояла членом «правого» союза писателей. Да не стоит и говорить об этом: все те, кто печатался, выступал или состоял в союзе – давно «вычищены»; они либо в тюрьме, либо в бегах, либо под бойкотом. Когда-то милейший капитан, чета поэтов <Г. Иванов и И. Одоевцева>, автор «Няни» <И. Шмелев> и «сам» Сургучев. (Бедная Червинская[399] до сих пор в тюрьме).

22 июня 1941 <в оригинале 1942> г. все изменилось. А еще через год начался тот страшный террор, от которого мы еще и сейчас не совсем оправились. Вы упоминаете в Ваших письмах об О.Б. Х<одасевич>. Увы, я ничего не могла сделать, хотя и пыталась. Марианну <Марголину, старшую сестру Ольги Борисовны – М.У.> услали сейчас же. Оля оставалась в Дранси 2 месяца, потому что взятый нами адвокат доказывал, что ее муж был ариец. Это не помогло, как не помогло и свидетельство о крещении. Меня близко коснулись и другие страшные случаи, но я не люблю о них распространяться, особенно сейчас это звучит как желание оправдаться в чем-то. Передо мною лежит письмо П.А.Берлина (предс<едателя> одной еврейской организации, с ним я была все время в контакте). Оно начинается так: «Позвольте еще раз горячо поблагодарить Вас». Этот человек мог бы кое-что рассказать обо мне хорошее, но сейчас прибегать к нему я считаю для себя унизительным. Кое-что мог бы сказать обо мне и Хейфец, старый сотрудник «П<оследних> Новостей»,но его уже нет на свете. Если увидите кого-нибудь из близких ему людей <…>, дайте им мой адрес – я могу сообщить им о его последних неделях, которые мне удалось скрасить. Это я пишу не для того, чтобы выставить перед Вами мои заслуги перед евреями, но для того, чтобы Вы знали обо мне правду. Помочь Хейфецу деньгами я, к сожалению, не могла – мы помогали только одному человеку (с ним Вы в переписке), денег у нас было мало. Но мне удалось косвенно облегчить ему жизнь. Также удалось помочь косвенно Вашему брату, который был болен и одинок: баронесса Менем через мое посредство и по моей просьбе несколько раз посылала ему из По деньги. Об этом негодяй, клевещущий на меня, конечно не имеет понятия, хотя Ваша сестра могла бы ему об этом намекнуть.

Второе Ваше обвинение (или обвинение, поддержанное Вами) касается каких-то слухов, привезенных Цвибаком (или кем-то другим) из «свободной зоны». Если бы Цвибак или кто-нибудь другой видели меня лично и говорили бы со мной, я сказала бы, что это ложь, но так как эти люди имели сведения обо мне, видимо, из третьих рук, то это просто – бабьи сплетни, о которых стыдно говорить. Два имени были упомянуты при этом: писалось, что якобы Бунин и Адамович говорили кому-то о том, что я предлагаю им работать с немцами. На это скажу, что, во-первых, я сама с немцами никогда не работала и ни с одним немцем дела не имела (как и Н.В. М<акеев>), а во- вторых – и от того, и от другого у меня имеются письма, где они заверяют меня, что никогда обо мне ни с кем не говорили. И с тем и с другим я была все эти годы в переписке. Бунин бывает у меня; недавно он, Зайцевы и Тэффи у меня завтракали и мы даже пили за Ваше, Марк Александрович, здоровье. С Адамовичем отношения у меня самые дружественные – он едва не остановился у меня, когда весной приехал из Ниццы, отелей пустых почти нет. Но подвернулась комната у наших знакомых и обошлось без этого. Выписываю из их писем то, что относится к моему делу:

3 августа. 1945.

Дорогая Н.Н. Только что получил Ваше письмо. Утверждаю формально и категорически, что никогда никому о Вас и Ваших каких-то предполагаемых поступках не писал. Вы пишете: «Вы и Бунин». В сопоставлении моего имени с Буниным, мне конечно лестном, что-то лежит роковое». Начинает лежать, по крайней мере. Какие бы письма из Америки я ни получал, всюду пишут «Вы и Бунин» – как только дело идет о делах вроде того, которое задело Вас. Мы, по-видимому, попали там в столпы и нас ссылаются по разным поводам (порой таким курьезным, что Вы и не поверили бы?). Должен добавить, с полнейшей уверенностью, что никаких действий или выступлений я Вам никогда не приписывал – и что образ мыслей, каковы бы эти мысли ни были, никогда в моем представлении не мог и не может быть порочащим. как мне эти слежки и расспросы надоели, сказать Вам не могу!

Всего доброго. Примите мой сердечный привет. Преданный Вам Г.Адамович.

2 февр. 1945

Нина, за все эти годы, что я сижу здесь, с начала июня 1940 года, я никогда и никому не сказал о Вас ни единого плохого слова! Алданову я не писал о Вас никогда ни единого слова – извольте запросить его самого об этом. Я вообще ровно ничего не писал ему о Вас за все время его пребывания в Америке. Но вот оказывается, что я будто бы, как последний подлец, написал донос на Вас!! Как Вы могли поверить этому – не постигаю! Не понимаю, как Вы могли подумать, что я мог написать про Вас что-то скверное, в то самое время, когда так дружески переписывался с Вами. Хорош же выхожу я!

Ив. Бунин.

Простите, Марк Александрович, я не могла не улыбнуться, когда читала в Ваших письмах о том, что я звала обоих работать с немцами (хотя смешного в этом ничего нет: за это меня, если бы это была правда, могли посадить, судить и осудить). С 1940 г. (со дня получения гонорара, последнего из «П<оследних> Н <овостей>»), я не заработала ни копейки, ни с одним немцем никогда не говорила – кроме как в день, когда 12 солдат сделали у меня обыск. Н.В. М<акеев> с 1928 года заказывает себе все те же визитные карточки, где имя его и фамилия написаны на английский (или американский) лад: Nicolas V. Маkееv. Только клеветник и мерзавец может читать это как «фон Макеев», тем более что г-н Полонский видел эти карточки еще на входной двери Макеева на рю клод Лоррэн, где они вместе жили. В.А. Зайцева, при всей своей бедности, обещала этому подлецу 1000 фр., если он такую карточку с «фон» он найдет – после этого он перестал говорить об этом.

<…>

Возвращаясь к Н.В.М<акееву>, скажу, что до 1942 г. он почти безвыездно жил у себя в деревне, а с 1942 г. работает при Лувре, от Лувра же ездил в январе 1945 г. в Женеву. Здесь несколько торговцев картинами арестовано, многие оштрафованы за торговлю с немцами. Н.В. М<акеев> по-прежнему продолжает работать с Лувром. Да, у нас в квартире шесть комнат – если уж дело дошло до этого! Но эта не больше, чем было у Вас в Вашей парижской квартире, где Вы в четырех комнатах жили вдвоем: мы в шести живем втроем, из которых две отданы под контору. Вы пишете, что так как мы очень богаты, то нам решено не посылать посылок. Я не прошу посылок. Друзья, которым Вы и Ваш комитет посылаете, делятся со мной. Я не так самолюбива, чтобы отказываться от чая, шоколада, которых здесь нет. Я писала А.Ф. К<еренскому>: как десять лет назад, так и сейчас, я сама себе шью платья. В устах негодяя, который клевещет на меня, наш деревенский дом превратился между прочим в «шато». Тщетно Зайцевы уверяют его и его жену, что они по нескольку раз за эти годы жили в этом «шато» – он упорно твердит о том, что им показывали другое,и что, кроме того, мы купили дом в Париже. Достаточно, я думаю, провести в нашей квартире сутки, чтобы понять наше материальное положение. Послезавтра из Шамони приезжает к нам гостить Феня Шлезингер, может быть она сможет Вас разуверить в том, в чем не смогли Вас разуверить ни Б.К. З<айцев>, ни другие корреспонденты.

Есть еще, как слышно, третье обвинение, которое вы против меня поддерживаете: мое посещение салона Мережковских. Я якобы бывала там, даже что-то там читала. Но, во-первых, я с 1929 года вообще не бывала у них – вплоть до смерти Д.С.<Мережковского>, а во-вторых, когда стала бывать – после его смерти, зимой 1942 года, то уже салона никакого не было («салон», между прочим, в буквальном смысле был закрыт, сидели вокруг стола в столовой). Бывали изредка Зайцевы, Тэффи, Мамченко (я – раза два в год), да два-три старика из богадельни Сент-женевьев де Буа. С большим трудом (3.Н.<Гиппиус> была почти совершенно глуха) велся разговор. Конечно, о том, чтобы что-нибудь кому-нибудь читать, никому и в голову не приходило.

Скажу еще об одном деле: до Вас, быть может, дошли в свое время слухи о том, как немцы предлагали нескольким писателям издать их произведения для оккупированных областей России. Они обратились к Мережковским, а уже они – к Зайцеву, Тэффи, Ремизову, Шмелеву, мне и еще кому-то. Никто рукописей никаких не дал и денег, конечно, не получил. Тогда немцы произвели гораздо более выгодную для них операцию: они просто скупили в русских книжных магазинах (за наличные деньги) русские книги, так что в Киеве, Пскове и Одессе продавались и мои, и Ваши, даже Цвибаковы сочинения! Голод был там на книги отчаянный – об этом писал мне один старый русский литератор, оказавшийся по сю сторону фронта, левый эс-эр, друг Блока, знакомый мне по Петербургу 1922. Так что люди буквально плакали от радости, когда держали в руках лоскут «Пос<ледних> Новостей», старую книжку «Совр<еменных> 3ап<исок>» или Ваши, или мои сочинения. Об этом у меня есть очень интересные письма. Конечно, главным образом в Россию шла заваль – не разошедшаяся здесь. <…>.

Возвращаясь к Вашим письмам, я скажу еще, что мерзавец, с которым не судятся, но которого при встрече бьют, пользуясь близостью с Вами, сделал все, чтобы клевета его подействовала. Но кто он? Мы что-то не слыхали здесь, чтобы он или его взрослый сын отличились за эти годы в «резистанс». Теперь он представитель во Франции «Нового журнала» и получатель на весь Париж посылок и помощи литераторам. Всем ясно – почему. Увы, прикрывшись Вашим именем, он сделает еще не одну подлость – не против меня, но против любого не понравившегося ему человека. Вы спросите: почему? Есть у французов словечко, которое все объясняет: в любой среде Вы услышите его. Когда услышите, не настаивайте, не спрашивайте, что оно значит. Это словечко – жалузи <фр. jalousie – ревность, зависть> <…>.

Цель этого письма – не только Вам рассказать правду о себе, но и сделать, чтобы как можно большее количество моих друзей ее узнало. Я посылаю десять копий – разным людям, меня знавшим. Я прошу их как можно шире распространить все то, о чем я здесь пишу. Вы продолжаете писать в Париж, что большинство сотрудников «Нового журнала» уйдет, «если журнал напечатает Б<ерберо>ву». Печататься я пока не собираюсь, я уже пять лет не печаталась, но я хотела бы, чтобы люди, которые помнят меня, не краснели за меня. У меня есть доброе имя. Я борюсь за него. Подумайте только: Элькин из Лондона запросил Маклакова, что ему думать о доносах на меня Полонского! Воистину: два континента заняты моей особой, благодаря этому негодяю.

Мне не хочется Вам говорить, чего именно я хотела бы от Вас. Я думаю, что Вы и так это поняли. Вспомните, Марк Александрович, что Вы живете в свободной стране, окруженный единомышленниками, у Вас журнал, у Вас газета. Я же и мои друзья, согласные с Вами в основном и вечном – принуждены жить сейчас в Париже, как если бы мы жили в «маки».

Н. Берберова

Как видно из приведенного текста письма Берберовой ее защитная линия строилась на тщательном разграничении понятий «сотрудничество» (фр. collaboration), т.е. политическое преступление, и «политические взгляды», в том числе «симпатия». «Сотрудничество» в любых формах, а именно – публикация в финансируемых немцами изданиях, участие в пропагандистских публичных чтениях и культурных мероприятиях, членство в профашистском «сургучевском» Союзе писателей или же публичные заявления о поддержке нацистов – Берберова категорически отрицает. Да ей его и не ставили в вину.

Вместе с тем она признает, что имела профашистские симпатии, возникшие якобы на волне всеобщего разочарования французского общества бесхребетной политикой властей. Однако, подчеркивает она, это были, пусть и неправильные, но личные, сугубо частные взгляды. Если кто-то сделал интимную часть ее духовной жизни достоянием общественности, опубликовав ее приватные письма к Вадиму Рудневу и его жене, то это-то и является аморальным поступком, нарушающим закон о конфиденциальности частной переписки. Берберова, таким образом, выявляла и порицала

явно нелиберальные тенденции, присущие новому моральному кодексу, который был специально расширен, чтобы включить в него частные убеждения [FRANК. Р. 608].

Чтобы составить более объективное мнение о письме Берберовой, Алданов, сам являясь дипломированным юристом, попросил, тем не менее, высказаться о нем двух других правоведов – Марка Вишняка и Самсона Соловейчика. Хотя они и разошлись во мнении – хороша или все-таки «глупа» линия защиты Берберовой, однако вынесли одинаковый вердикт: не «коллаборант», но, по образу мыслей не нашего круга человек. Наиболее жестко-обвиняющим по отношению к Берберовой было заключение Самсона Соловейчика, который дезавуировал все ее оправдательные аргументы. Со своей стороны, Марк Вишняк, выказал в отношении «обвиняемой» снисхождение, хотя, по его словам, – см. письмо к Алданову от 21 ноября 1945 года

никогда не был другом Н<ины> Н<иколаевны>, не целовал ей рук, не признавал в ней «сексапил» (имею в виду Ивана Алексеевича) и т.д. Но я приятельствовал с ней, ценя и приятельствуя с Ходасевичем. Многое в ней мне не нравилось, но я не мог отрицать ни ее ума (не даровитости), ни ее работоспособности и энергии. Как беллетристку я ее никак не ценил, – хоть и печатал <в «Современных записках» – М.У.>. В итоге – я никак не могу причислить себя к расположенным в ее пользу по той или иной причине. Я не только хочу быть, как каждый из нас, объективным» – или справедливым, но, думается, и могу им быть в этом деле.

<…>

Я отнюдь не склонен придавать полную веру всем словам и заявлениям Берберовой. Кое-что в них меня даже возмущает (например, – полная безучастность к судьбе евреев вообще и примирение с отдельными случаями террора, свирепствовавшего с первого же дня: «Марианну услали сейчас же», – отмечает сама Б<ерберова>, – вплоть до того, как, вместе со всефранцузским умонастроением, изменилась и политическая ориентация Нины Никол<аевны>); другое же звучит неправдоподобно и даже комично: «мы (?) были слишком разочарованы парламентаризмом… Россия была с Германией в союзе – это тоже обещало что-то новое (?). Мы (?) увидели идущий в мир не экономический марксизм и даже не грубый материализм» и т.д. Это все разговоры для бедных» и – дисгармонирует с очень умно и ловко составленным документом.

Но если ВСЕ три основания, на которых покоятся наши суждения, формально опровергаются, мы не имеем, мне кажется, права настаивать на своих суждениях, не попытавшись их проверить. Что Б<ерберова> думала про себя, никто не знает и, в конце концов, не существенно. Существенно ее внешнее оказательство.

<…>

Второй пункт о «фон» М<акееве> представляется мне столь убедительно объясненным – и опровергнутым, – что я рекомендовал бы с ним не считаться <…>.

Наконец, третий пункт, о доме на Миромениль, убедителен только в том отношении, что Макеева никто к суду не привлек, не арестовал и проч. Несомненно, что он имел дела с немцами, жил ОТ немцев, даже если получал деньги в конторе Лувра. <…> Но я убежден, что в той или иной мере НЕ жили от немцев во время оккупации и режима Виши только немногие: либо «фанатики», либо счастливчики. Формально все общались через французские учреждения с немцами. И, потому, желая быть беспристрастным, я не стал бы поддерживать против Б<ерберовой> обвинения в коллаборации с немцами на том основании, что и она косвенно обогащалась и обогатилась «благодаря» Макеевским сделкам, или проделкам. Иметь большой особняк на Миромениль одно, иметь же там квартиру, хотя бы о 6 комнат, – совсем другое. – здесь и ниже [БУДНИЦКИЙ (IV). С. 156, 154, 157–162].

Самого Алданова, как он писал М.В. Вишняку и С.М. Соловейчику, письмо Берберовой оскорбило и

…расстроило: ведь не могу же я всем получившим его объяснять, что она мне приписывает то, чего я никогда не говорил и не писал (впрочем, меня расстраивает теперь решительно все). Почему она думает, что о ней сюда писал только Полонский, и почему Полонский именно к ней должен был испытывать такую жгучую «жалузи», – остается ее секретом.

<…>

…в субъективной правдивости Якова Борисовича я ни на минуту не сомневался и не сомневаюсь. <…> Он очень честный и порядочный человек, но слишком темпераментный, увлекающийся и раздражительный. Вдобавок, он очень много пережил ужасов в эти годы[400] (Б<ерберова> пытается тут сказать о нем, а заодно о Ляле <Любови Ландау-Полонской> что-то весьма пренебрежительное, но я знаю, что он изготовлял фальшивые паспорта. Что делал в «Резистанс» Н. М<акеев> – мне неизвестно; об этом она скромно не сообщает).

<…>

Вы оба, как мне показалось, думаете, что я должен после получения этого письма что-то сделать. Я ничего делать не собираюсь. Ее грубая брань по поводу Полонских, разумеется, лишает меня возможности ей ответить. Если бы брани не было, я вежливо ответил бы ей (как уже ответил в аналогичном случае другому писателю), что я советую ей устроить в Париже суд чести и что до решения такого суда я ровно ничего сделать не могу, – «с совершенным почтением такой-то». Мне именно и неприятно, что я ответить не могу. Вместо этого я написал Зайцеву. Не помню, известно ли Вам, что Зайцев мне весной этого года написал письма с вялой защитой Б<ереберо>вой от того, что о ней говорят в Париже и пишут в письмах в Нью-Йорк. Я ему тогда же ответил, что исхожу не из писем о ней, а из ее собственных писем, которые она писала после падения Парижа. Из адресатов этих писем я назвал только скончавшегося Руднева; Бунина и Адамовича (о письмах к которым Б<ерберо>вой рассказывал здесь не Цвибак, а Яновский) я не назвал. Добавил, что ни в чем другом я ее никогда не «обвинял». И действительно меня может интересовать только вопрос о ее идейной ориентации, – богатство, особняк, если это и правда, не очень важны для политического суждения. В том же, что она печаталась в русско-немецких изданиях, ее здесь никто не обвинял, не обвинял и Полонский и другие о ней писавшие (не мне): этого не было. Летом мне о ней же написал РыС. Он прямо говорил, что она действительно в 1940 году надеялась, что «Гитлер освободит Россию» (заметьте кстати: она пишет, что дело было в том, что Гитлер был в союзе с Россией). Однако, добавлял Рысс, это продолжалось у нее недолго, и она в русско-немецких изданиях не печаталась. Я ему ответил то же самое, что и Зайцеву, и опять сослался не на слухи (как она пишет), а на теже ее письма. И Зайцев, и Рысс показали ей мои ответы. Может быть, впрочем, не показали, а только прочли, потому что она в своем письме их совершенно искажает и приписывает мне то, чего я никогда не говорил и не мог сказать. Это тоже мне крайне неприятно: ее письмо получили шесть человек, и каждый, вероятно, поделился с другими, – не могу же я каждому объяснять, что не говорил приписываемого ею мне, и что ни малейшего противоречия в моих письмах Зайцеву и Рыссу не было, и что я ни слова о Цвибаке не писал! Поскольку дело идет лично обо мне, «оклеветанная» сторона я, а не она. <…> Теперь по получении ее письма я снова написал Борису Константиновичу <Зайцеву>. Сказал ему, что ей ответить не могу из-за грубой брани по адресу Полонского. Привел цитату о «кооперации» (отмеченную мною на ее письме красным карандашом) и снова добавил, что я ни в чем другом ее не «обвинял», а с меня и этого совершенно достаточно: нам с ней разговаривать больше не о чем. Я уже получил от Зайцева ответ. Он признает, что я прав, – что ее «мотивировка ориентации» крайне неудачна, но пишет, что по существу она никогда делам нацистов не сочувствовала и что она хороший человек. Конечно, он прочел ей мое письмо. Больше я ничего делать не собираюсь. Бог с ней.

Если сравнить письма в свою защиту всех писателей, обвинявшихся литературным сообществом в коллаборационизме, можно заметить, что они очень схожи по типу «оправдательных» аргументов: не участвовал, а если и участвовал, то для русского сообщества ничего вредного не делал, мои высказывания касались лишь сугубо приватной сферы и не подлежат осуждению со стороны третьих лиц. По-видимому, так оно и было. Эти люди всего-навсего старались приспособиться, «чтоб возможно было жить». Себя уверяли, что оно может и к лучшему[401], ведь их жизни со стороны немцев ничего не грозило. С евреями, конечно, поступили немцы нехорошо, но, в конце концов, своя рубашка ближе к телу.

Такова в целом картина сегодняшнего видения тех событий. Для современников, в первую очередь былых друзей, а тогда «обвинителей», огромную роль играли, конечно, «нюансы» – то, что навсегда потонуло «в реке времен».

По мнению западных историков – см. [FRANК], «дело» Берберовой не являлось движущей силой расслоения русской эмиграции в послевоенный период. Однако оно выявило в ней новые границы «разлома». В первую очередь, здесь можно говорить о четко обозначившемся разделением эмиграции на сугубо «русскую» и «русско-еврейскую» составные части, что соответственно знаменует собой изменение и поведенческих отношений между этими двумя группами. Скандал вокруг Берберовой отражал стремление русских евреев-интеллектуалов претендовать на особого рода «понимание и сострадание» со стороны русских собратьев. В их представлении послевоенная эмиграция должна была бы занять твердую, целостную позицию в оценке трагического опыта евреев в годы Второй мировой войны. В дискурсе о «морально-этическом кодексе» эмигранта» необходимо было выделять «чрезвычайность» пережитых евреями страданий, как общечеловеческую трагедию, особенно их виктимизацию.

Такого рода смещение парадигмы видения морально-этических кодексов эмиграции не получило поддержки со стороны большинства русских интеллектуалов. Русское эмигрантское сообщество в целом выказало полное равнодушие к еврейской трагедии и сделало все возможное, чтобы исключить ее из актуальной повести дня.

Это решение было лишь частично мотивировано традиционным для эмиграции латентным или открытым антисемитизмом. Главным же в «консервативном призыве», побуждавшем правых интеллектуалов типа Нины Берберовой, настаивать на примате в поле «русских интересов» антисоветизма, его моральных кодексов и норм поведения, над всеми остальными проблемами, являлось беспокойство по поводу становящейся все более и более «размытой» идентичности русских эмигрантов. Таким образом, можно полагать, что в основе «дела» Берберовой лежало не только столкновение различных моральных кодексов и систем ценностей, но и продолжающаяся борьба за точное определение того, что представляет собой подлинная идентичность русского эмигранта в послевоенном мире [FRANК. Рр. 619–620].

Продолжая мучавшую ее все послевоенные годы жизни тему «самоправдания», Берберова в письмах М. Вишняку от 13 и 19 ноября 1965 года задает ему провокативный вопрос и просит объяснить ей

…следующий«юридический» казус:

Икс пишет письма Игреку после 2, или 4, или 6 мес<яцев> немецкой оккупации из Парижа на юг: приезжайте, здесь, вероятно, можно будет печататься. Икс знает, что Игреку живется скверно – и материально и морально – на юге. У Икса есть дом в деревне, и он может приютить Игрека и о нем заботиться (впоследствии – судя по письмам – Игрек намеревался приехать и жить у Икса в 1947–48 гг.). Затем Икс замолчал об этом. Сам пять или шесть лет не печатался нигде и, конечно, увидел, что печататься и негде. Прошло 25 лет, и эту ошибку Икса, кот<орая> могла быть сделана по причине наивности, глупости, оптимизма, а также отвращения к тому, что произошло, продолжают судить, как криминал. Вся Франция – левая, как и правая, во время немецкой оккупации печаталась, издавалась, получала лит<ературные> премии и т.д. Триоле получила Гонкуровскую премию[402], Сартра пьесы ставились непрерывно в театрах…[403] В чем здесь дело? Не объясните ли мне корень этой проблемы? Буду искренне Вам признательна.

Надеюсь, Вы не поймете вышесказанное как мое признание зазывания Бунина в оккупированный Париж? Я – не Икс и он не Игрек. Вопрос мой совершенно абстрактен, но я горю узнать Ваш ответ на него. А также: как Вы относитесь к Триоле, Сартру, Жиду и другим? как Вы относились бы ко мне, если бы мне дали в 1942 году Гонкуровскую премию? Как, если бы моя пьеса шла в Париже в 1943 году? И как, если бы меня взяли в плен в июне 1940 года немцы, а затем, через полгода, выпустили бы с почетом и привезли в Париж (как Сартра)?

<…>

Между тем, если Вам безразличны их поступки, то тем самым должны быть безразличны и мои – в коих нет даже доли того элемента, <который> есть у них. Если же Вы осуждаете их, то Вам необходимо пересмотреть Ваше отношение, потому что оно и нелепо, и нелогично: как «правый социалист» и эмигрант не может быть «плю резистан ке ле резистант»[404] [БУДНИЦКИЙ (IV). С. 162, 163, 162, 165].

Я остаюсь с недосказавшими,

С недопевшими, недоигравшими,

С недописавшими. В тайном обществе,

В тихом сообществе недоуспевших,

Которые жили в листах шелестевших

И шепотом нынче говорят.

Хоть в юности нас и предупреждали,

Но мы другой судьбы не хотели,

И, в общем, не так уж было скверно;

И даже бывает – нам верят на слово

Дохохотавшие, доплясавшие[405].

Для Алданова, который в Литературном фонде и других организациях активно участвовал в распределении помощи бедствующим парижским эмигрантам, вопрос о том, кто «чистый», а кто «нечистый», имел не только моральное – в личном плане, но практическое – с точки зрения его общественной деятельности, значение.

Большинство филантропических организаций и лиц в США, спонсируемых евреями, были категорически против любой помощи бывшим «коллаборантам». Тот факт, что работавшие у немцев литераторы делали это, чтобы в буквальном смысле не умереть с голоду, и не совершали при этом никаких гнусностей, а тем паче преступлений, тогда во внимание не принимался. Все, кто имел хоть какое-то малейшее отношение к оккупационному режиму, считались «нечистыми». То, что сегодня представляется в моральном плане несправедливым, в первые послевоенные годы для всех, кто был кровно сопричастен к Катастрофе европейского еврейства (Холокосту, Шоа), являлось одной из форм воздаяния за преступления.

Алданов, оказавшись в ситуации, когда ему надо было, отделив «личное от общественного», осуждать, не имея на то достаточных оснований, хорошо знакомых ему некогда людей, чувствовал себя крайне неловко. После «оправдательного» письма к нему Берберовой, он признавался, что:

доказать обвинения, возводившиеся на Берберову для него невозможно. Речь шла о таком «эфемерном» понятии, как репутация, а доказать, с какими-то фактами в руках, что действительно Макеев продавал картины, конфискованные у евреев, и они на эти деньги с Берберовой жили, и Берберова симпатизировала нацистам, – это все были разговоры. Она на самом деле ничего не напечатала. Вывод Алданова, который в плане общественном не считал возможным поддерживать отношения с Берберовой, был такой: «Личные отношения довоенные, прежде очень добрые, у нас с ней кончены. Не говорю навсегда, так как навсегда ничего не бывает. Вероятно, со временем будет амнистия всем, всем, всем, ведь не Геринги и не Штрайхеры, а ведь стольких людей мы сами амнистировали за 30 лет.

Как мы знаем, так действительно, и произошло; Алданов полагал также, что возможная публикация Берберовой в «Новом журнале» привела бы к уходу сотрудников, но впоследствии Берберова публиковалась в «Новом журнале», никто никуда не ушел, все всё забыли. Но, тем не менее, Берберову это жгло всю жизнь, воспоминание об этой ее ориентации и, самое главное, о том, как она вымаливала прощения у одних, в то же время обвиняя в клевете других…[ТОЛСТОЙ И. (III)].

Хотя, Георгий Адамович, сразу после освобождения Франции и сказал сгоряча о Берберовой что-то весьма нелестное в письме А.А. Полякову – см. ниже его признание на сей счет Алданову в письме от 8 мая 1946 года – на самом деле он на нее зла не держал. Да и вообще с самого начала «большой чистки» Адамович проводил примиренческую линию по отношению к «бытовому конформизму» и отнюдь не подливал масла в огонь обвинений в коллаборационизме против кого бы то ни было из литераторов-эмигрантов. Об этом свидетельствуют его письма Алданову послевоенных лет. Первое из них – от 6 декабря 1944 года, он послал в Нью-Йорк еще до переезда в Париж, из Ниццы:

Дорогой Марк Александрович, я счастлив получить от Вас известие и узнать, что Вы и Ваша жена в добром здравии. Спасибо за приглашение сотрудничать в Вашем журнале.

Воспользуюсь им, когда это станет возможным. Спасибо также за сообщение о скором прибытии посылки. Я надеюсь, что она не потеряется по дороге. Вы не можете представить, насколько это ценно здесь в настоящий момент.

Я провел годы немецкой оккупации без личных неприятностей и не покидая Ниццы. Но я не могу забыть о депортации в Германию нашей бедной Лулу Кан<негисер>, а также Ник<олая> Берн<гардовича> Фрейд<енштей>на. У меня остается слабая надежда однажды вновь увидеть их обоих. А вы, дорогой М<арк> A<лександрович>, как Ваши дела? Я слыхал, года два тому назад, о Ваших больших литературных успехах и, поверьте, радовался от всего сердца. Кстати, я никогда не получал то письмо 1942 г., о котором Вы говорите. Я возвращаюсь в Париж через месяц или два, но мой ниццский адрес всегда остается верным. Не забудьте передать Тат<ьяне> М<арков>не мои лучшие пожелания и заверения в самой искренней дружбе.

Георгий Адамович

Собственно именно такого рода скупых, но искренних – от самого сердца, строк соболезнования и сопереживания общего горя и недоставало в письмах Берберовой, Г. Иванова (см. ниже) и других оправдывающихся от обвинений в сочувствии нацистам русских литераторов. Несомненно, что для Алданова – апологета и страстного защитника «калогатии», именно бездушная отчужденность от «еврейской трагедии», выказываемая в рассуждениях этих когда-то столь близких ему по духу литераторов, и являлась причиной утраты ими в его глазах репутации «достойных людей».

Как уже говорилось, в своей общественной деятельности Алданов нуждался в надежных информаторах из числа парижских эмигрантов. К мнению Якова Полонского он, конечно, прислушивался, но понимая, что его настрадавшийся от немцев родственник может быть чрезмерно субъективен, старался больше ориентироваться на отзывы Бунина, Адамовича, Долгополова, Маклакова, Тер-Погосяна, Альперина и других лиц с незапятнанной репутацией. Об этом свидетельствует его письмо Адамовичу от 12 июня 1945 года. В нем он сначала сообщает о своем положении в «Новом журнале»:

…Михаил Осипович <Цетлин>, <…> болеет и сейчас находится в санатории. Он главный редактор «Нового журнала» по делам первого отдела (беллетристика и стихи), а Мих<аил> Мих<айлович> Карпович по делам второго отдела (общее направление, публицистика). Я вначале принимал самое близкое участие в редактировании журнала. Потом эта работа, которую я всегда терпеть не мог, мне смертельно надоела: она (будучи, конечно, бесплатной) отнимала у меня почти все время, и я отошел от нее. Совершенно не участвовал бы в ней, если бы Мих<аил> Ос<ипович> не болел. Как только он выздоровеет, я совершенно и отойду. Теперь же делаю часть работы за Михаила Осиповича, но главные редакторы он и Карпович, как и сказано на обложке,

– а затем, без обиняков, переходит к основной, лично очень важной для него теме:

Но это письмо я пишу Вам по совершенно другому делу. Вы, верно, знаете, что я состою в президиуме здешнего Лит<ературного> фонда (который у Вас, кажется, смешивают с Толстовским фондом А.Л. Толстой[406], – между тем как эти две организации на самом деле не в таких уж добрых отношениях между собой). Председателя мы после кончины Н.Д. Авксентьева не избирали, и у нас довольно многочисленный «президиум»: Коновалов, Николаевский, Зензинов, Авксентьева, я <и еще кое-кто> из парижан и несколько нью-йоркцев, Вам едва ли известных. После освобождения Франции президиум единогласно принял решение не оказывать никакой помощи писателям, ученым, общественным деятелям, сочувствовавшим немцам, – все равно, активным или не очень в этом активным. Это было отступлением от правила старого Красного Креста, который оказывал помощь всем в ней нуждавшимся. Но и положение теперь не то, – решение было принято единогласно, утверждено позднее многолюдным собранием, и мы от него не отступим и не хотим отступать. Мы послали множество продовольственных посылок во Францию и при их отправке исходили из этого решения. Так как информация у нас о том, как кто был настроен в период оккупации, естественно, не полна и не безупречна (теперь же многие перекрасились), то мы, вероятно, сделали несколько ошибок – и очень странно, что нас в этом обвиняют. Между тем обвиняют нас, как мы слышали, очень резко, чуть ли не в том, что мы заведомо «поддерживаем явных германофилов» и т. д. Это очень неприятно, как обычно бывает неприятна клевета, и к тому же практически вредно фонду, – т. е. нуждающимся писателям и ученым. Здешняя русская колония (а деньги у фонда только от нее) настроена совершенно непримиримо в отношении явных и тайных германофилов, и если она клевете поверит, то касса фонда, постоянно пустеющая и вновь пополняющаяся, иссякнет раз навсегда. Повторяю, я допускаю, что из нескольких сот посылок (по 6–8 долларов каждая), отправленных фондом во Францию, четыре или пять (никак не думаю, что больше) были нами по неведению посланы людям, сочувствовавшим немцам. Мы не знали об их симпатиях, – узнали гораздо позднее и, конечно, больше им ничего посылать не будем.

Возможно, еще следующее. Один большой груз, в дополнение к тем сотням индивидуальных посылок, мы отправили на имя доктора Н.С. Долгополова, человека честнейшего и по немецкой линии стоящего выше подозрений (как Вы, как Бунин). Но Долгополов взял на себя также распределение посылок, отправляемых другими русскими организациями, которые, насколько мне известно, стоят ближе к позиции старого Красного Креста, хотя ни малейших симпатий к немцам никогда не имели. Возможно (только возможно, – я этого не знаю), что эти организации отправили посылки и людям, которым мы (фонд) ничего отправлять не стали бы. Возможно, что они допустили и больше невольных ошибок, чем мы. И я могу допустить, что в Париже нам приписывают посылки, отправленные не нами. Иначе мне просто трудно понять раздражение и даже, кажется, «негодование», которое вызывает у вас, т. е. в Париже, деятельность фонда. Мы никакой благодарности не требуем и, попав в сытую страну, не имеем на нее права, хотя и много работаем по сбору денег (это ведь дело очень нелегкое). Но, каюсь, мы не ждали и «негодования» вместо благодарности.

Зачем я Вам все это пишу? Вот зачем. Кроме старого списка лиц, которым мы оказываем помощь (из него мы, повторяю, с опозданием, от нашей воли не зависевшим, вычеркнули несколько имен), появляются, естественно, и новые кандидаты. Мы ведь и адресов многих не знали, не знали даже, и живы ли некоторые люди, – или, в сомнении об их симпатиях в пору оккупации, иным писателям и ученым посылок не отправляли. Чтобы избежать новых ошибок, мы решили в каждом таком случае требовать чего-то вроде поручительства, вполне ясного и определенного. Зензинов написал об этом Долгополову. Я пишу Вам. В качестве возможных и необходимых «гарантирующих лиц» мы наметили из писателей в тесном смысле слова Вас и Бунина, а из публицистов и политических деятелей несколько человек, как тот же Долгополов, Альперин и др. Предвижу, Вы скажете: «это неприятная задача, я ее не принимаю». Очень просим Вас этого НЕ делать. Конечно, это «корвэ» <фр. corvee – тяжелая, неприятная работа>, но почему же возлагать ее только на нас?!

Однако если бы Вы и отказались от нее как от «корвэ» общей, то вот частный случай, от которого Вы уж никак не можете и не имеете права отказаться. Вчера я получил письмо от Георгия Владимировича <Иванова> (Villa Turquoise, av. Edouard VII). Он пишет мне, что и жена его, и он сам больны от недоедания, и просит похлопотать в фонде об отправке ему посылок. Надо ли говорить, что как писатели они были бы в числе первых же кандидатов? Фонд их знает, а Вам известно, как и я, в частности, высоко ценю их талант. Адреса их фонд не знал. Но дело было не только в этом. Г<еоргий> Вл<адимирович> пишет, что какой-то его враг сообщил в Нью-Йорк о «нашей дружбе с немцами». Я не знаю, кого он имеет в виду, и мне ничего о таком сообщении кому бы то ни было не известно. Однако какой-то глухой слух об этом здесь действительно прошел еще в пору оккупации, года два тому назад. Получив письмо Г<еоргия> В<ладимирови>ча, я позвонил одному из парижан-литераторов. Он сказал то же самое: ни о каком сообщении из Парижа об этом я ничего не слышал, а глухой слух был, и поэтому фонд «в сомнении воздержался», да и считали их людьми состоятельными.

Между тем Г<еоргий> В<ладимирович> добавляет, что в жеребковской газете его называли «писателем» в кавычках, что немцы ограбили его до нитки, сожгли рукописи, вывезли обстановку. Это я тоже прочел упомянутому парижанину, и он, человек в фонде весьма авторитетный, сказал то же, что думаю я! Фонд не будет отправлять посылок без того, что я выше назвал «поручительством» – бесполезно ему и предлагать. И он же посоветовал мне то же самое: напишите Адамовичу. Я это и делаю.

Как Вы и Г<еоргий> В<ладимирович> сами поймете, фонд не удовлетворится одним заявлением самого заинтересованного лица. Но если Вы и Бунин подтвердите, что оно никогда немцам не сочувствовало и с ними не якшалось, то мы (с упомянутым литератором), несомненно, тотчас проведем отправку серии посылок (считаясь и с тем, что Г<еоргий> Вл<адимирович> до сих пор ничего не получал). Не ручаюсь, но считаю возможным, что достаточно будет и одной Вашей гарантии (Ваша «ориентация» здесь всем давно известна), но решено было требовать двух поручителей, и было бы гораздо лучше, если бы и Бунин к Вам в этом присоединился. Я Бунину не пишу, так как он мне ответит через месяц, а здесь дело идет о голодающих людях. Может быть, Вам ответит открыткой тотчас. Но Вас я очень прошу ответить мне сейчас же, письма по воздушной почте теперь идут 7–8 дней.

Г<еоргий> Вл<адимирович> просит меня о том, чтобы фонд об этом телеграфировал Долгополову. Это было бы совершенно невозможно по правилам фонда, даже если бы не было необходимости в поручителях: ни одна посылка отправлена быть не может без формального заседания президиума с занесением в протокол и т. д. Отчасти это объясняется крайним формализмом членов президиума не- парижан, а отчасти тем, что вся деятельность фонда проходит под точным контролем правительственных органов.

Как только получу от Вас ответ, что Вы (лучше Вы и Бунин) «гарантию» даете, я все сделаю и напишу Г<еоргию> Вл<адимировичу> о результате. Знаю, что Вы, независимо от симпатий и антипатий, фонда не подведете, да и оснований никто не имеет думать, что в «глухом слухе» была правда ввиду указываемых фактов. Но без посторонней гарантии (т. е. Вашей и Бунина или, в крайнем случае, не- писателей Долгополова, Альперина) фонд ничего сделать не может. Я не знаю, каковы у Вас сейчас личные отношения с Г<еоргием> Вл<адимировичем>, но не сомневаюсь, что Вы с ними считаться не будете, а его известите.

Простите, что пишу только об этом, о другом в другой раз, а сейчас я очень устал.

Надолго ли Вы уехали в Ниццу? Где будете жить в Париже, когда вернетесь? Очень прошу извещать о Ваших переездах и адресах, – это необходимо и для правильной отправки посылок…

<…>

Татьяна Марковна благодарит Вас за память и, как я, шлет Вам самый сердечный привет. Так давно я Вас не читал! А что книга, которую Вы задумали в 1943 году? Что пишете теперь? Как здоровье Вашей сестры?

Ответ на свой запрос и предложение Алданов получил в двух письмах Адамовича:

28 июля 1945 года.

Дорогой Марк Александрович,

Получил сегодня Ваше письмо от 12/VII – и отвечаю немедленно. Относительно «негодования» или хотя бы «раздражения», которое будто бы вызывает в Париже деятельность нью-йоркского Лит<ературного> фонда, я узнал впервые из Вашего письма. Я провел в Париже два с половиной месяца, видел довольно много людей – и, кроме признательности, ничего по Вашему адресу не слышал. Поверьте, что пишу это не из вежливости, а с абсолютной правдивостью. Очень боюсь, что сведения о «негодовании» исходят от Я.Б. Полонского. Позиция Полонского такова, что многие даже (в шутку, конечно) считают его больным. Его непримиримости поистине нет предела. А так как сочувствия и согласия она почти ни в ком не встречает (не по существу, а из-за той слишком уж кипучей формы, в которую его «непримиримость» облечена), то негодует он безостановочно, – и мог, конечно, свое личное негодование по поводу одной какой-нибудь ошибки в распределении посылок приписать всем. Повторяю, кроме доброго слова, я ничего никогда о Вас – т. е. о фонде – ни от кого не слышал.

<…>

Не думайте, что о Полонском я пишу отрицательно. Нисколько. Я с ним в самых добрых отношениях – его стойкость мне даже импонирует. Он в данном вопросе – одиночка и никого, кроме самого себя, не представляет.

Вопрос второй – о гарантиях, которые я должен был бы давать. Спасибо за доверие, я искренне ценю его. Но принужден отказаться. Все эти годы я прожил безвыездно в Ницце. Доходили до меня только слухи. В Париже слухи проверить трудно (все конечно, были «резистантами»), да и охоты у меня к этому нет. Лично мне ближе и понятнее позиция старого Кр<асного> Креста, о которой Вы пишете: помогать всем нуждающимся (т. е., в сущности, не подражать нашим врагам). Но может быть, Вы и правы, par le temps qui court[407]. Только я никак не могу взять на себя роль судьи, больше всего потому, что у меня нет для того нужных сведений. Это не «корвэ», как Вы пишете. От «корвэ» я не отказался бы. Это нечто такое, за что я не могу взять нужной Вам ответственности.

Наконец, третье – о Г.В. Иванове. Скажу откровенно, вопрос о нем меня смущает. Вы знаете, что с Ивановым я дружен, и дружен давно, хотя в 39 году почти разошелся с ним. Я считаю его человеком с такой путаницей в голове, что на его суждения не стоит обращать внимания. Сейчас его суждения самые ортодоксальные. Но прошлое не таково. Я был бы искренно рад, если бы Вы послали ему хоть десять посылок, но дать то ручательство, которое Вам нужно, не могу. Писать мне это Вам тяжело. Но Вы просите меня «не подвести фонда», и по всему тону Вашего письма я чувствую, что не имею права отнестись к поставленному Вами вопросу легкомысленно. Пусть официальной причиной моего отказа дать гарантию останется общее мое нежелание их давать. Остальное – строго между нами. Не скрою от Вас, что мне было бы неприятно, если бы о нашей переписке по этому поводу узнал сам Иванов. Он истолковал бы мое поведение как недоброжелательство. А недоброжелательства нет. Но я не могу в отношении Вас – и при моем уважении к Вам – поступить иначе.

Кстати, Роговский мне только что рассказал, что на совещании у Долгополова Иванову было в выдаче посылки отказано на том основании, что он состоял членом сургучевского союза писателей. К сожалению, я думаю, что такой факт, всем, к тому же, известный, делает все гарантии ненужными и недействительными. Если Вы принимаете во внимание раскаяние и понимаете – дело, конечно, другое. Но, судя по Вашему письму, в Нью-Йорке настроения не таковы. (Мне сейчас приходит в голову: не возникла ли у Вас мысль о гарантиях только в связи с мнимым «негодованием»? Нужны ли они, если негодования нет, и так ли страшны ошибки?)

К сожалению, письмо мое сегодня только деловое. Спасибо большое за ответ насчет рассказов Ставрова. Спасибо и за желание узнать мое мнение о «Истоках». Я их еще не читал – и «Нового журнала» не видал. Надеюсь вскоре прочесть и жду этого с нетерпением. А в том, что «рецензии ни к чему», я согласен с Вами совершенно, и чем больше рецензий сочиняю (именно сочиняю), тем сильнее чувствую, какой это вздор.

До свидания, дорогой Марк Александрович. Примите мой самый сердечный привет и передайте мои лучшие пожелания Татьяне Марковне. Еще раз благодарю Вас за память, внимание и доброе отношение.

21 сентября 1945 года.

Простите, если надоедаю Вам. Кстати, меня продолжает смущать то, что я написал Вам о Г. Иванове. Незнаю, был ли я прав. У меня к нему отношение, как было у бедной З.Н. Гиппиус к Блоку, – помните: «общественно» или «необщественно»? А лично у меня чувство такое, что надо бы устроить торжественное чаепитие и в слезах и лобызаниях забыть общие грехи. (Без капли лести, Вы для меня единственный человек – плюс М.Л. Кантор – у которого я не могу даже в воображении заподозрить греха).

Крепко жму Вашу руку и жду ответ.

Ответ Алданова был незамедлительным. Уже 1 октября он сообщает Адамовичу о ситуации с Г. Ивановым и высказывает свои соображения по поводу беспристрастной оценки деятельности лиц, которых обвиняют в коллаборационизме. Алданов, тяжело переживавший гибель от рук фашистов своих друзей и родни, был в тот момент времени отнюдь не склонен к всепрощению по типу – «согрешили, ну пущай теперь покаются, и Бог с ними, забудем»:

Благодарю Вас за полученное мною в свое время письмо об Иванове. Разумеется, я на него (на Ваше письмо) не ссылался. Но одновременно с моим запросом, отправленным Вам, Зензинов запросил об Иванове Долгополова. Николай Саввич ответил совершенно определенно, да еще сослался на решение его Координационного комитета, постановившего не оказывать помощи Иванову. При таких условиях мы решительно ничего сделать не могли.

Фонд не может подходить к делу «общественно» или «не-общественно», хотя бы уже потому, что он себя здесь погубил бы: повторяю, по отношению к людям, сочувствовавшим немцам, русский Нью-Йорк совершенно пока непримирим (есть разница только в оттенках, – меня, например, причисляют к наименее непримиримым – на обе стороны). Что же нам было делать? Мы с Зензиновым написали Г. Иванову общее письмо (он писал и Владимиру Михайловичу): сказали всю правду, – фонд запросил своего официального представителя в Париже, д-ра Долгополова, и ввиду его отрицательного заключения ничего сделать не может.

От себя посоветовали ему, Иванову, устроить суд чести (указали и желательных, по нашему мнению, кандидатов в «судьи»: Маклакова, Бунина, Нольде, Альперина, Тер-Погосяна, Зеелера, еще кого- то). Разумеется, если бы суд чести признал, что по отношению к Иванову была допущена ошибка или несправедливость, мы, и я в частности, сделаем для него все возможное. Без этого и до этого не можем сделать ничего. Зная меня, Вы догадываетесь, как мне неприятно и тяжело было писать такое письмо. Но иначе мы поступать не можем. Я давно пишу в Париж, что пора бы Вам устроить суд чести из беспристрастных, спокойных и справедливых людей, который, хотя бы и без «приговоров» или «решений», просто установил бы фактическую сторону дела в каждом отдельном случае (ведь таких случаев и вообще немного). О моем письме к Вам и о Вашем ответе я, конечно, не писал ни слова.

Вы пишете: «…надо бы устроить торжественное чаепитие и в слезах и лобзаньях забыть общие грехи». Вероятно, этим дело и кончится. В Париже, быть может, это произойдет очень скоро. Нью-йоркцы год-другой подождут. Покойный Илья Исидорович, наверное, на это всех благословил бы. Но он – с христианской точки зрения, я хочу сказать, с евангельской. А Вы с какой? Я читал Вашу истинно блестящую статью во «Встречах»[408] «А его сожгли в печке». Да, сожгли. Все же устроим чаепитие и будем «лобызаться» с теми, кто сочувствовал людям, которые его сожгли в печке? Не люблю говорить и писать «пышно», – скажу все же, что для всевозможных духов Банко[409] такое чаепитие было бы весьма подходящим местом. Для Лулу Каннегисер, которую я очень, очень любил, для Юрия Фельзена, который меня терпеть не мог, для матери Марии, для многих, многих других. Нет, я еще подожду, – хотя меня, скажу еще раз, здесь считают слишком снисходительным и слишком равнодушным ко всему человеком. Мне пишут (НЕ Полонский, – кажется, у Вас считают, что во всем виноват Полонский, а пишут сюда из Парижа человек десять, если не больше), итак, мне один старик-публицист пишет о другом старике-писателе <неустановленные лица – М.У.>, будто он печатно выражал сожаление, что такой прекрасный памятник искусства, как Нотр-Дам, выстроен «в честь одной жидовочки». Это так хорошо, что даже и неправдоподобно. У меня со старым писателем были довольно добрые, хотя и отдаленные, отношения. Звать ли и его на торжественное чаепитие? Со всем тем, повторяю, оно наверное будет, и я против неизбежного не возражаю. Я только думаю, что не мешало бы немного повременить. И еще думаю, что для избежания тяжких несправедливостей (люди много перенесли, раздражены и не всегда беспристрастны) необходим суд чести из спокойных беспристрастных людей. <…>

Простите длинное и бестолковое письмо, – как видите, о слоге я не заботился. Шлем Вам самый сердечный привет, самые лучшие пожелания. Вы скоро получите тяжелую продовольственную посылку. Но умоляю Вас, сообщите тотчас парижский адрес.

Разумеется, все это письмо совершенно конфиденциально

Сегодня очевидным и понятным является точка зрения, что в экстремальных ситуациях люди не всегда совершают безупречно правильные поступки, срываются, горячатся, допускают необдуманные сугубо эмоциональные высказывания, голословные обвинения… Естественно, то шоковое состояние, в котором в первый момент оказались русские литераторы-эмигранты в связи с нападением нацистской Германии на их родину, сопровождалось эмоциональными выплесками самого разного рода. Нельзя забывать, что здесь речь идет о ярких индивидуальностях, а не о представителях безликой обывательской массы.

В случае Георгия Иванова и Ирины Одоевцевой – одни голословные упреки и предположения, на поверку не ничем не подтвердившиеся[410]. Вот и Нина Берберова что-то, где-то сказала, звала Буниных переехать в оккупированный немцами Париж, послала им открытку «с нехорошим душком»… В то же время сам Бунин 3 февраля 1948 года писал Теффи, о Берберовой, что:

в гитлеровские времена, когда ее все ниццские евреи ругательски ругали за ее гитлеризм, – <я> говорил, что не могу ее осуждать до тех пор, пока не узнаю что-нибудь точно [BARTEFFI].

Но «точно» никто ничего не знал, все обвинения, что предъявлялись Берберовой и Макееву, на поверку оказались голословными домыслами. А вот то, что Берберова и Макеев помогали, чем могли, и голодающим Зайцевым, и преследуемым нацистами евреям, было достоверно известно, но в расчет в те годы почему-то не принималось. Георгий Адамович сам с некоторым ужасом признает в письме к Алданову от 8 мая 1946 года:

Впрочем, я сам тоже хорош! Вы пишете – конфиденциально – что дурная слава Берберовой началась в большой доле с моего письма Ал<ександру> Абр<амови>чу <Полякову>. Верьте мне или не верьте, я был твердо убежден, что никогда о ней ничего не писал – и на ее упреки неизменно ей клялся в своей невиновности! А оказывается, писал, да еще Бог знает что! Ничего не помню, ничего не понимаю, как это меня «угораздило» – и во всяком случае, очень жалею об этом. Это все отсутствие «шу»[411], которое я часто с ужасом в себе вижу. К Берберовой у меня симпатии мало, но это совсем другое дело, да, в сущности, и не знаю я о ней ничего, кроме открытки 41 года, о которой Вам говорил. Она сейчас держится довольно комично, не в пример Ивановым, которые, по крайней мере, в резистанс не играют.

Совестливый Адамович, переживавший, видимо, что не вступился за честь своего друга-молодости, которого, как выяснилось впоследствии, просто напросто оговорили, вскоре попытался как-то примирить его с Алдановым. Дело ведь касалось в первую очередь хлеба насущного, т.е. американской помощи, которую жаждали все вконец обнищавшие парижские литераторы. С этой целью он посылает Алданову 1 ноября 1946 года письмо, в котором говорит:

Дорогой Марк Александрович

Вас, вероятно, удивит это мое письмо. Пишу я Вам после встречи с Георгием Ивановым и почти что по его просьбе.

Он очень тяготится разрывом (или чем-то вроде разрыва) с Вами[412]. Я ему говорил, что тут надо различать «общественное» и «личное» – как, помните, Гиппиус говорила Блоку после «Двенадцати», – но этот ответ для него, очевидно, неубедителен. Мне кажется, он за последнее время изменился, во всех смыслах. Вы его знаете – это странный и сложный человек, по моему даже больной. Если в результате этого моего письма что-либо улучшилось бы в Вашем отношении к нему, я был бы искренно рад. Простите за самонадеянность – хотя, правду сказать, я ни на что и не надеюсь.

Шлю Вам самый искренний привет и крепко жму руку [… НЕ-СКРЫВ-МНЕНИЯ. С. 13].

Алданов, однако, не отреагировал желаемым с точки зрения Адамовича образом, и дружеских отношений с Г. Ивановым восстанавливать не стал. Через полтора года, в феврале 1948 г. сильно нуждающийся в материальной помощи Георгий Иванов обратился к Алданову лично:

Многоуважаемый Марк Александрович.

Не скажу, чтобы мне было приятно беспокоить Вас. Вы знаете почему. Все-таки я это делаю…

Вы, конечно, слышали от Буниных и других людей о наших стесненных, мягко выражаясь, обстоятельствах. Я знаю, что Вы выразили желание выхлопотать нам помощь Литературного Фонда. Буду Вам за это, конечно, крайне признателен. К сожалению, как и два года тому назад, я бессилен «оправдаться» в поступках, которых не совершал. <…> Я не служил у немцев, не доносил (на меня доносили, но это, как будто, другое дело), не напечатал с начала войны нигде ни на каком языке ни одной строчки, не имел не только немецких протекций, но и просто знакомств, чему одно из доказательств, что в 1943 году я был выброшен из собственного дома военными властями, а имущество мое сперва реквизировано, а затем уворовано ими же. Есть и другие веские доказательства моих «не», но долго обо всем писать.

Конечно, смешно было бы отрицать, что я в свое время не разделял некоторых надежд, затем разочарований тех же, что не только в эмиграции, но еще больше в России разделяли многие, очень многие. Но поскольку ни одной моей печатной строчки или одного публичного выступления – никто мне предъявить не может – это уже больше чтение мыслей или казнь за непочтительные разговоры в «Круге» бедного Фондаминского[413]. Таким образом, я по-прежнему остаюсь в том же положении пария или зачумленного, в каком находился два года тому назад, когда жена моя была тяжело больна и просила той же помощи… у того же <Литературного> Фонда…

Буду очень рад и крайне Вам благодарен, если Вам удастся на этот раз снять с нас «заклятье» <…>.

Не буду больше обременять Вас чтением и без того затянувшегося письма. Хочу только прибавить, что я обращаюсь сейчас не к «Марку Александровичу», былые дружеские отношения с которым волей судьбы (и клеветы) оборвались, а к русскому писателю Алданову. Это может сделать каждый, даже незнакомый человек. Достаточно знать Ваше безукоризненное джентльменство – и житейское, и литературное.

Преданный Вам Георгий Иванов

Решив, по-видимому, окончательно расставить все точки над «i», Алданов ответил Г. Иванову подробным письмом от 9 февраля 1948 г.:

Многоуважаемый Георгий Владимирович.

Получил сегодня Ваше письмо от 6-го. Разрешите ответить Вам с полной откровенностью. Вам отлично известно, что я Вас (как и никого другого) ни в чем не «изобличал» и не обвинял. Наши прежние дружественные отношения стали невозможны по причинам от меня не зависящим. Насколько мне известно, никто Вас не обвинял в том, что Вы «служили» у немцев, «доносили» им или печатались в их изданиях. Опять-таки, насколько мне известно, говорили только, что Вы числились в Сургучевском союзе. Вполне возможно, что это неправда. Но Вы сами пишете: «Конечно, смешно было бы отрицать, что я в свое время не разделял некоторых надежд, затем разочарований, тех, что не только в эмиграции, но еще больше в России, разделяли многие, очень многие». Как же между Вами и мной могли бы остаться или возобновиться прежние дружественные отношения? У Вас немцы замучили «только» некоторых друзей. У меня они замучили ближайших родных.

Отлично знаю, что Ваши надежды, а потом разочарования разделяли очень многие. Могу только сказать, что у меня не осталось добрых отношений с теми из этих многих, с кем такие отношения у меня были. Я остался (еще больше, чем прежде) в дружбе с Буниным, с Адамовичем (называю только их), так как у них никогда не было и следов этих надежд. Не думаю, следовательно, чтобы Вы имели право на меня пенять. Мне говорили из разных источников, совершенно между собой не связанных и тем не менее повторявших это в тождественных выражениях, что Вы весьма пренебрежительно отзываетесь обо мне как о писателе. Поверьте, это никак не могло бы повлечь за собой прекращение наших добрых отношений. Я Вас высоко ставлю как поэта, но Вы имеете полное право меня как писателя ни в грош не ставить, тем более что Вы этого не печатали и что Вы вообще мало кого в литературе цените и признаете. Наши дружественные отношения кончились из-за вышеупомянутых Ваших настроений, о которых в Нью-Йорке говорилось, и еще по одной личной причине[414].

Прекращение наших дружественных отношений не мешает мне быть готовым к тем услугам Вам, которые я оказать могу. <…> Не так давно в Париже Вы мне написали, что хотели бы моей помощи в получении посылки Фонда. Как Вам известно, я тотчас послал <им> пневматик <…> и сообщил об этом Вам. Через шесть недель я буду в Нью-Йорке и лично поддержу ходатайство о помощи Вам в Фонде[415]. Преданный Вам М. Алданов [ЭП-45-й-ДР-ВР. С. 32–33].

«Ближайшие родные», о которых говорит в письме Алданов, это, как можно полагать, его племянник со стороны матери (сын ее сестры Клары) Рауль Сигизмундович Рабинерсон и последняя жена В. Ходасевича Ольга Борисовна Марголина-Ходасевич со своей сестрой Марианной, погибшие в Аушвице (Освенциме). Обе они являлись не племянницами – как ошибочно сообщают некоторые авторы, а троюродными сестрами Алданова по материнской линии, т.е. внучками младшего сына Ионы Зайцева Моисея Ионовича, женатого на Саре Марголиной – матери швейцарского ученого Мануэля Зайцева. Имея столь солидного родственника, семья петербургского ювелира Бориса Марголина, убежав из советской России, смогла поселиться в Швейцарии, где Ольга Марголина получила университетское образование. Позже, где-то в начале 1930-х гг., сестры Марголины перебрались на жительство в Париж. Здесь Ольга и познакомилась со своим будущим мужем В. Ходасевичем.

Возможно, что к мартирологу родственников Марка Алданова, погибших в годы Холокоста, могут быть приписаны еще и другие имена, например, по линии старшего брата Льва Ландау. Однако найти какие-либо сведения о них нам не удалось.

Как отмечалось выше, Алданов уже в 1945 г. собирался приехать во Францию, где помимо его сестры проживала и престарелая мать Татьяны Марковны. Однако первая поездка Алдановых состоялась лишь осенью 1946 года. Одной из причин ее задержки явилась, помимо трудностей с визой, несомненно, кончина Михаила Осиповича Цетлина, последовавшая 10 октября 1945 года[416], о чем Алданов сообщал М. Вишняку в письме от 13 ноября 1945 года:

Вчера мы похоронили Михаила Осиповича <Цетлина>. Его кончина для меня большое горе. Должен написать его некролог, – очень тяжело. Марья Самойловна <Цетлина> держится превосходно. Я сегодня опять у нее был. Михаил Михайлович <Карпович> был на похоронах, и мы говорили о журнале. Мне так неприятна эта работа (бесконечные письма, неприятности, корректуры, сбор денег, и т.п.), что по совести я хотел бы передать «Новый журнал» другой группе: он слишком меня утомляет и слишком много отнимает времени, которого у наших лет немного. Однако и другой группы нет, и, главное, Марья Самойловна непременно хочет продолжать дело, да и Михаил Михайлович стоит за это. Мы порешили, что он и будет впредь единоличным редактором. Я буду помогать, но все решать будет он, и только его имя будет на обложке. Марья Самойловна обещает, что часть черной работы будет с меня снята, – хотя я совершенно не вижу, как и кем: мы ничего платить не можем. Я именно за эти три-четыре месяца на себе почувствовал, как много работы делал до того Михаил Осипович [БУДНИЦКИЙ (IV). С. 153].

Помимо необходимости помогать М. Карповичу в редактировании «Нового журнала», в Америке Алданова удерживали также мероприятия по случаю 75-летней годовщины со дня рождения Бунина. Он принимал в них самое активное участие, особенно в части денежных сборов. Но уже 26 декабря 1945 года Бунин помимо всего прочего пишет ему:

Итак, Вы получили, наконец, визу во Францию: как горячо буду рад обнять Вас обоих, если доживу до этого [ЗВЕЕРС (I). С. 190].

Глава 2. «Страсти по Ивану Бунину»: раскол парижского Союза русских писателей и журналистов и разрыв с М.С. Цетлиной (1946–1950 гг.)

В конечном итоге все нью-йоркские дела удалось самым лучшим образом завершить и осенью 1946 года Алдановы прибыли в Париж, где лично Марк Александрович, как он уверял Вишняка – см. его письмо Вишняку и Соловейчику от 26 ноября 1945 года, хотел бы

увидеть человек пять, согласен увидеть человек двадцать пять, а за этими тридцатью следуют тысячи или, по крайней мере, сотни людей, с которыми я надеюсь не встречаться [БУДНИЦКИЙ (IV). С. 160].

Со сколькими людьми из числа своих бывших знакомых довелось пообщаться Алданову в его первый приезд в Париж сказать трудно. Можно полагать, что контактов было более чем достаточно, и нежелательных избежать не удалось. В возрождающемся из пепла «русском Париже» Алданова ждали очень многие: родные, друзья, просители… Среди них, несомненно, были и те, кто хотел бы в его лице видеть независимого арбитра, т.к. внутри эмигрантского сообщества постоянно возникали конфликты, как в вопросе о «коллаборантах», так и по поводу примирения с Советами. Симпатию к СССР и надежду на «примирение» демонстрировали «обновленцы», против которых единым фронтом выступали эмигранты, не верившие в возможность либерализации советского строя – «непримиримые».

По стечению обстотельств чета Буниных оказалась в эпицентре конфликта между «обновленцами» и «непримиримыми». Хотя они и старались оставаться «над схваткой», в стане «непримиримых» их подозревали в просоветских настроениях и даже намерении репатриироваться. Основания для такого рода подозрений были весомые. Пожилые супруги, измученные хроническим безденежьем, находились в отчаянном положении. Они окончательно превратились в просителей, постоянно взыскующих о вспомоществовании на те, или иные житейские нужды. В подобных обстоятельствах «зов Родины», даже при всем отвращении к царящей в ней ее рабоче-крестьянской деспотии, звучал для Буниных заманчиво. Да и все их ближайшее окружение – Л. Зуров, А. Бахрах, Г. Адамович, В. Варшавский и др., было настроено «обновленчески».

Со своей стороны, Родина, верховный правитель которой высоко ценил писательский талант единственного в то время русского лауреата Нобелевской премии, всячески подогревала стремление Бунина вернуться «домой». Осенью 1945 года советское издательство «Художественная литература» даже начало подготовку к публикации солидного тома произведений Бунина, поговаривали об издании собрания его сочинений под эгидой АН СССР. Обо всем этом Бунин был извещен и предпринимал посредство «дружеской помощи» советское посольства шаги по уточнению тестов предполагаемых к публикации произведений. Забегая несколько вперед, скажем, что в конечном итоге из этого проекта ничего не вышло и в послевоенном СССР книги Бунина стали издаваться только с 1954 года.

Но в 1945–1948 гг. порог бунинских ожиданий касательно возвращения его книг советскому читателю был очень высок. Советский посол во Франции Александр Богомолов и его коллеги настойчиво демонстрировали интерес к личности престарелого писателя[417]. По всей видимости, на волне возвращенческой компании

в Кремле <пришли> к мысли, что надо бы отрядить в Париж молодого, знаменитого, дворянских кровей, княжеского рода, боевого офицера, лауреата, поэта, классический, по сути хрестоматийный для отечественной истории тип барда, – у которого много больше шансов обольстить строптивого своего коллегу по цеху изящной словесности и склонить к возвращению в родные Пенаты [ЛЬВОВ А.].

Сам Симонов утверждает, что был послан в Париж по личному указанию Сталина:

Я не знал деталей, но знал, что контакты с Буниным, которого хотели вернуть в Россию, уже устанавливались прежде, но ни к чему не привели. А теперь ожидалось, что у меня сложится успешнее – здесь и ниже [СИМОНОВ К.].

Лично майор Константин Симонов произвел благоприятное впечатление на Буниных, но дальше этого дело не пошло.

Перед моим отъездом в Москву Бунин просил уладить кое-какие дела с Гослитиздатом. Настроение у него держалось прежнее. До меня доходило, что Алданов сильно накручивал его против большевиков. Но старик все-таки не уклонялся от разговора. Видно, оставалось чувство недосказанного, незавершенного. Когда я воротился в Москву <…> как раз взяли в оборот Зощенко с Ахматовой, так что Бунин отпал само собою.

<…> Нет <…> в Россию он не вернулся бы. Это чепуха, что Бунин пересмотрел позицию, ничего он не пересмотрел.

Бунин действительно ничего не пересмотрел. Да, откликнувшись на приглашение советского посольства,

Бунин побывал у посла Богомолова на приватном «файф-о`клоке» между 14 и 17 декабря 1945 (точную дату установить невозможно) [ВАКСБЕРГ-ГЕРРА],

– и имел с ним беседу, в ходе которой обсуждался вопрос его возвращения в СССР – поступок немыслимый для «довоенного Бунина» [ДУБОВИКОВ. С. 402]. В разговоре с послом Бунин сказал о своем уважении к стране, разгромившей фашистов, поблагодарил за приглашение вернуться в СССР, одобрительно отозвался относительно возвращения в СССР Куприна, но не более того. Здравый смысл подсказывал ему не обольщаться на счет «зова Родины».

Еще до возвращения в Париж, 3 марта 1945 года Бунин писал Я.Б. Полонскому, с которым за годы войны очень сблизился:

Вы <…> знаете, что еще давным-давно меня три раза приглашали «домой» – в последний раз через А. Н. Толстого (смертью которого я действительно огорчен ужасно – талант его, при всей своей пестроте, был все-таки редкий!) Теперь я не отказываюсь от мысли поехать, но только не сейчас и только при известных условиях: если это будет похоже на мышеловку, из которой уже не дадут воли выскакивать куда мне захочется, – слуга покорный! [ЛАВРОВ В.].

Политическая ситуация, в которой оказался Бунин в первые послевоенные годы была очень сложной. Вопрос о «возвращении на Родину» стоял в русском Зарубежье очень остро. На пике просоветского энтузиазма в СССР репатриировались около двух тысяч эмигрантов «первой волны», главным образом, из Франции. В массе своей это были до крайности обнищавшие люди, которые поддавшись советской пропаганде, позволили убедить себя в том, что их мечты об обновлении родины сбылись. Они, конечно, рассчитывали на русское «всепрощение» и даже радушие и врядли представляли себе, что их любимая родина, победительница фашизма, страна, где на плечах офицеров и генералов вновь сверкали столь милые их сердцу золотые погоны, будет встречать их как «раскаявшихся врагов». Возвращенцам сразу же давали понять, что сидеть им следует тихо, не высовываясь, иначе, действительно, будут «сидеть». Не малое число репатриантов, в конце концов, оказалось в ГУЛАГе.

Иван Бунин – не только крупнейший русский писатель ХХ в., живший в эмиграции, но и человек, как отмечал Марк Алданов, «с ничем не запятнанной репутацией», являлся культовой фигурой всего русского Зарубежья. К его мнению прислушивались, на него равнялись, в том числе и вопросе «о возвращении». Бунин, однако, в то время вел себя явно двусмысленно. Он относился к числу людей, которых следующим образом охарактеризовал близкий ему по жизни В.М. Варшавский – впоследствии автор знаменитой книги «Незамеченное поколение» (1956 г.):

Да, я принадлежу к числу тех, кто не берет советского паспорта. Но сказать, что я не думаю о возвращении в Россию, я не могу. Наоборот, я постоянно и много думаю об этом, и мне пришлось пережить тяжелую и трагически безвыходную внутреннюю борьбу. Наше положение писателей, остающихся в эмиграции, так безнадежно, что меня охватывает отчаянье. И все-таки я не беру паспорта, хотя я и не принадлежу к эмигрантам, ставшим равнодушными к судьбе русского народа [BAR-Ch].

В силу означенных обстоятельств любые шаги, предпринимаемые Буниным в ответ на жесты советского начальства, однозначно истолковывались в кругах русской эмиграции как политические акции. Особенно жестко реагировали «непримиримые» из числа литераторов, совсем недавно еще числившихся его друзьями и единомышленниками: Б. Зайцев, М. Цетлина, Ф. Зеелер, С. Яблоновский… Это вызывало у Бунина, декларировавшего свою аполитичность, сторонившегося каких-либо форм общественной деятельности, кроме благотворительности[418], чувство обиды и негодования. Особенно его возмущали домыслы, зачастую явно клеветнического характера, по поводу его посещения посольства СССР и беседы с послом Богомоловым. Об этом он с обидой и негодованием писал своим друзьям, в том числе и Марку Алданову в Нью-Йорк. Однако таким чутким другом, как Марк Алданов, нотки возвращенческих настроений, проявлявшиеся в письмах Бунина, не могли быть оставлены без внимания. Особенно остро и прямолинейно Алданов высказался на сей счет в письме из Нью-Йорка от 5 января 1946 года:

Дорогой друг, Вы почти всё <предыдущее> письмо уделили этому визиту. Я Вам давно писал (когда Вы мне сообщили, что подумываете о возвращении), – писал, что моя любовь к Вам не может уменьшиться ни от чего. Если Вы вернетесь, Вас, думаю, заставят писать, что полагается, – заранее «отпускаю» Вам этот грех. Добавлю к этому, что я, чем старше становлюсь, тем становлюсь равнодушнее и терпимее к политике. Не говорите, что в Вашем случае никакой политики нет. Это не так: визит, каков бы он ни был и какова бы ни была его цель, помимо Вашей воли становится действием политическим. Я солгал бы Вам (да Вы мне и не поверили бы), если б я сказал, что Ваш визит здесь не вызвал раздражения. (Есть, впрочем, и лица, одобряющие Ваш визит). Насколько я могу судить, оно всего больше, с одной стороны, в кругах консервативных, дворянских, к которым тут примыкает и 95 процентов духовенства (гитлеровцев тут, к счастью, почти нет и не было), с другой стороны, у дворянства политического… Вам известно, какую бурю вызвал визит Маклакова, – значит, Вы знали, на что идете… Мое личное мнение? Если Вы действительно решили уехать в Россию, то Вы были правы, – повторяю, там придется идти и не на то. В противном же случае я не понимаю, зачем Вы поехали к послу? Не знаю, заплатят ли Вам за книги, но если заплатят (что очень вероятно), то сделали бы это и без визита: ведь они Вас оттуда запросили до визита. Против того же, что Вы согласились на печатанье там Ваших книг (оставляю в стороне вопрос о гонораре), могут возражать только бестолковые люди: во-первых, Вашего согласия и не требовалось, а во-вторых, слава Богу, что Вас там будут читать. Как видите, я подхожу к этому делу практически. Что сделано, то сделано. Не слишком огорчайтесь (если это Вас вообще огорчает): раздражение со временем пройдет. Я делаю всё, что могу для его «смягчения». <…> Ради Бога, решите для себя окончательно: возвращаетесь ли Вы или нет? По-моему, все дальнейшие Ваши действия должны зависеть от этого решения – здесь и ниже [ЗВЕЕРС (II). С. 154–155; 174–175 и 188].

Ответ Бунина был однозначным, в письме Алданову от 23 января 1946 года он категорически заявил:

Визиту моему <в советское посольство> придано до смешного большое значение: был приглашен, отказаться не мог, поехал, никаких целей не преследуя, вернулся через час домой – и все… Ехать «домой» не собирался и не собираюсь.

Открытка мне отТелешова из Москвы:«Государств<енное> издательство печатает твою книгу избранных произв<едений>. Листов в 25». Это такой ужас, которому имени нет! Ведь я еще жив! Но вот, без спросу, не советуясь со мной, – выбирая по своему вкусу, беря старые тексты… Дикий разбой! (Открытка от 10 ноября <1945 г. > – теперь уже поздно вопиять).

31 июля/1 августа 1947 года, видимо, чтобы окончательно успокоить Алданова, Бунин посылает ему в Ниццу трогательное в силу своей прочувственности письмо:

Дорогой Марк Александрович, ставя в своё время на карту нищеты и преждевременной погибели своей от всего сопряжённого с этой нищетой свой отказ от возвращения домой, я мысленно перечислял множество причин для этого отказа, и среди этого множества мелькала, помню, такая мысль: Как! И Марка Александровича я тогда уже никогда больше не увижу и даже письма никогда от него не получу и сам ему никогда не напишу!! Из этого следует, что я Вас действительно люблю (и, конечно, больше, чем Вы меня, чему я, кстати сказать, даже радуюсь, как частенько в подобных случаях, – радуюсь потому, что всегда боюсь, что кто-нибудь несколько любящий меня вдруг о мне разочаруется, – так пусть же поменьше любит меня).

В письме от 15 сентября 1947 года Бунин снова, уже в шутливой форме, разубеждает Алданова об имевшемся у него якобы намерении вернуться на родину:

Нынче письмо от Телешова – писал вечером 7 сентября, очень взволнованный (искренне или притворно, не знаю) дневными торжествами и вечерними электрическими чудесами в Москве по случаю ее 800-летия в этот день. Пишет, между прочим, так: «Так всё красиво, так изумительно прекрасно и трогательно, что хочется написать тебе об этом, чтобы почувствовать ты хоть на минуту, что значит быть на родине. Как жаль, что ты не ипользовал тот строк, когда набрана была твоя большая книга, когда тебя так ждали здесь, когда ты мог быть и сыт по горло, и богат, и в таком большом почете!» Прочитав это, я целый час рвал на себе волосы.

А потом сразу успокоился, вспомнив, что могло бы быть мне вместо сытости и богатства и почета от Жданова и Фадеева, который, кажется, не меньший подлец, чем Жданов.

Я ведь даже Пантелеймонова[419] недавно предостерегал насчет его «Зеленого шума» (книжка об урамане (тайге), о пароходе Св. Владимир и т.д.)

Зелёный шум, Зелёный шум,…

Как много он наводит дум!

<…>

За этот шум, ядрена вошь,

В Калым в два счета попадешь!

Чтобы поставить точку в теме о возвращении Бунина на родину, приведем выдержку из его письма Алданову, написанному им незадолго до кончины, 8 января 1953 года[420]:

Позовёт ли меня опять в Москву Телешев, не знаю, но хотя бы сто раз туда меня позвали, и была бы в Москве во всех отношениях полнейшая свобода, а я мог бы двигаться, всё равно никогда не поехал бы я в город, где на Красной площади лежат в студне два гнусных трупа.

Затем в Париже разразился новый скандал, который на своем исходном витке зацепил и Алданова. Из парижского Союза русских писателей и журналистов (СПиЖ) его Правлением во главе с Борисом Зайцевым были исключены все литераторы, взявшие советские паспорта. Основанием для этого решения послужило принятое весьма сомнительным большинством постановление, что членами СПиЖ, являющегося сугубо эмигрантской организацией, не могут быть лица, имеющие советское гражданство. В знак протеста большинство именитых литераторов-эмигрантов – и среди них вся «бунинская команда»: В. Бунина, Л. Зуров, Г. Кузнецова, А. Бахрах, Тэффи, Г. Адамович, В. Варшавский и др., – демонстративно вышли из Союза. Сам же Бунин покинул СПиЖ через две недели, по его словам,

единолично и <…> не потому, что тоже решил протестовать, а в силу того, что мне не хотелось оставаться почетным членом Союза, превратившегося в союз кучки сотрудников парижской газеты «Русская мысль»… [М.А.-ПИСЬМА-НИЦЦА. Письмо 1, примеч. 6].

Один из непосредственных участников событий – Георгий Иванов, пишет о них следующее:

24 мая 1947 г. секретарь Союза (и один из его организаторов В. Ф. Зеелер) предложил «исключить из Союза всех членов его, имеющих советское гражданство».

<…>

Против Зеелера выступили В. Н. Бунина, Л. Зуров, В. Варшавский и др. из числа не принявших советское гражданство. «За» исключение в результате проголосовала половина: 26 человек («против» 24, двое воздержались). По уставу, для исключения из Союза нужно было набрать 2/3 голосов, но руководство Союза в данном случае сочло достаточным принятие решения «простым большинством» (тоже сомнительным). Вслед за этим, чтобы соблюсти формальности, на собрании 22 ноября 1947 г., когда председателем был избран, после смерти П. Н. Милюкова, Борис Зайцев, поддержавший предложение Зеелера, в устав были внесены изменения, узаконившие принятое решение. После чего из Союза вышли Г. Адамович, В. Андреев, А. Бахрах, В. Бунина, В. Варшавский, Г. Газданов, Л. Зуров, А. Ладинский, Ю. Терапиано, Н. Тэффи… Вскоре, 11 декабря, оставил Союз Бунин [ИВАНОВ Г.].

Борис Зайцев сообщал по этому поводу М.С. Цетлиной 20 декабря 1947 года:

…на общем собрании Союза нашего[421] прошло большинством двух третей голосов (даже более) добавление к Уставу: советские граждане не могут теперь быть членами нашего Союза. Это вызвало некоторый раскол. С собрания ушли 14 человек в виде протеста, среди них <…> Зуров и Вера Бунина. Позже еще <и другие> к ним присоединились – в общем мы приняли 25 отказов. Среди ушедших оказался и Иван Бунин. Единственно это было для меня тягостно – за него. Ночь я не спал. Считал: действие его – предательством – мне [ПАРТИС].

Формальным поводом для Бунина выйти из Союза, в котором он состоял с 1921 г. и, более того, был его первым Председателем, послужило выдвинутое им Правлению обвинение, что якобы литераторы, сотрудничавшие во время войны с немцами, остались членами Союза. Правление СПиЖ считало это обвинение голословным, справедливо требуя доказательств, которых ни Бунин и никто другой из оставивших Союз не представлял. Дело было, конечно, не в «коллаборантах», а в идейном конфликте между «обновленцами» и «непримиримыми».

Борис Зайцев в своей книге воспоминаний писал:

В эмиграции в это время начался разброд. «Большие надежды» на восток, церковные колебания, колебания в литературном, даже военном слое. Все это привело к расколу. Некоторые просто взяли советские паспорта и уехали на этот восток. Другие заняли позицию промежуточную («попутчики»).

Странным образом мы оказались с Иваном в разных лагерях – хотя он был гораздо бешенее меня <в своем неприятии Советов – М.У.> в этом (да таким, по существу, и остался…). Теперь сделал некоторые неосторожные шаги. Это вызвало резкие статьи в издании, к которому близко я стоял. Он понял дело так, что я веду какую-то закулисно-враждебную линию, а я был именно «против» таких статей. Но Иваново окружение тогдашнее и мое оказались тоже разными, и Ивану я «не» сочувствовал. Прямых объяснений не произошло, но он понимал, что я «против» [ЗАЙЦЕВ (II)].

Печатным органом «обновленцев» являлась поддерживаемая французским и советским правительством[422] газета «Русские новости» (1945–1970), основатель и первый редактор которой А.Ф. Ступницкий был в свое время правой рукой Милюкова, а сотрудниками – ведущие некогда авторы газеты «Последние новости»: Г. Адамович, А. Бахрах, И. Бунин, А. Даманская, Л. Зуров, Н. Кодрянская, Н. Рощин, В. Татаринов, Н. Тэффи, А. Ремизов и др.

В противовес «Русским новостям», «непримиримыми» на пике просоветских настроений была основана газета «Русская мысль» (1947–2000) [423]. Ее первым редактором стал журналист и переводчик В.А. Лазаревский, бывший до войны выпускающим редактор газеты «Возрождение». В своей редакционной статье от 3 мая 1947 года Лазаревский следующим образом

выразил кредо «Русской мысли» относительно назначения Зарубежной России: «Смирение перед Россией, непримиримость к советчине» <…>, определявшее морально- политический смысл эмиграции [МНУХИН].

В первые годы своего существования «Русская мысль» предоставляла свои страницы в основном литераторам, сотрудничавшим до войны в гукасовском «Возрождении» – Б. Зайцев, В. Зеелер, С. Яблоновский и среди них тем, кого обвиняли в коллаборационизме – И. Шмелев, Г. Иванов, И. Одоевцева, Н. Берберова, Л. Червинская и др., закрепив, таким образом, размежевание послевоенного эмигрантского сообщества. Политика первого редакционного состава газеты в целом была таковой, что говоря словами Алданова, «люди, сочувствовавшие немцам, <считались> лучше большевизанов» [БУДНИЦКИЙ (IV). С. 161].

Обе газеты непрестанно «цепляли» друг друга. Поначалу «Русские новости», где сосредоточился журналистский состав покойных довоенных «Последних новостей», были ярче, напористей и профессиональней «Русской мысли». Однако по мере нарастания волны репрессий в СССР различия между «обновленцами» и «непримиримыми», которые, увы, оказались более прозорливыми, стали сглаживаться и в скором времени конфликт затух сам по себе. К концу 1949 г. все основные сотрудники «Русских новостей» из газеты ушли[424] и постепенно стали сотрудничать с «Русской мыслью», которая вскоре под руководством С.А. Водова приобрела либеральное направление, превратившись к концу 1950-х гг. в самую авторитетную западноевропейскую газету русской эмиграции. Этот имидж газеты особенно укрепился в 1970-х гг., когда ее главным редактором была очень уважаемая в широких кругах западной и эмигрантской общественности литератор и общественник княгиня Зинаида Шаховская (1968–1978).

За исключением Марка Алданова в «Русской мысли» печатались почти все писатели, поэты, эссеисты и философы Русского Зарубежья, в том числе и ее былые «идейные враги»: Адамович, Бунин, Ремизов, Бахрах, Татаринов, Терапиано, Зуров и др.

На правах близкого по жизни и по духу человека Георгий Адамович в 1950-х гг. зазывал Алданова стать одним из автором «Русской мысли»:

мы думали до сих пор, что это газета правая, в нашей, гукасовской линии, а теперь сомнения нет – это «Последн<ие> новости» и линия милюковская.

Алданов в ответном письме к нему от 10 мая 1956 года в принципе выказывал согласие с этой точкой зрения:

Действительно, «Русская мысль» теперь вполне либеральная газета. Видел я и передовую о «непримиримых к февралю», очень был рад и ей, тем более что она не первая у них в этом роде […НЕ- СКРЫВ-МНЕНИЯ. С. 41 и 42].

Можно полагать, что если бы не безвременная скоропостижная кончина, то и Алданов вскоре тоже пришел бы в «Русскую мысль».

На фоне настроений массовой раздачи «красных паспортов», репатриации в СССР и скандалов, связанных с публикациями в новой парижской эмигрантской газете «Советский патриот», издававшийся на деньги Москвы, страсти накалились до предела. В глазах «непримиримых» Бунин стал выглядеть чуть ли не большевиком. Мария Самойловна Цетлина, старинный друг семьи Буниных написала ему резкое письмо, в котором речь шла о полном разрыве:

…Вы ушли в официальном порядке из Союза писателей с теми, кто взяли советские паспорта. Вы нанесли этим очень большой удар и вред всем, которые из двух существующих Россий признают только ту, которая в концентрационных лагерях, и не могут взять даже советского паспорта. Я должна уйти от Вас, чтобы чуть-чуть уменьшить Ваш удар. У Вас есть Ваш жизненный путь, который Вас к этому привел. Я Вам не судья. Я отрываюсь от Вас с очень глубокой для меня болью, и эта боль навсегда останется со мной [М.А.-ПИСЬМА-НИЦЦА].

Это эмоционально-сумбурное письмо к И. Бунину, носившее сугубо личный характер, Цетлина, во многом благодаря активности Б.К. Зайцева, сделала циркулярным, и оно стало известно очень многим лицам, как в Америке, так и в Париже.

Супруги Цетлины дружили с Иваном Алексеевичем и Верой Николаевной Буниными с ноября 1917 г., когда они все вместе оказались в сотрясаемой бурей революции Одессе. Цетлины помогали Бунину, в том числе и деньгами при его отъезде из России и во время пребывания в Восточной Европе.

…по приезде в Париж Бунины сразу поселились в огромной цетлинской квартире на rue de la Faisanderie, где прожили два месяца, пока не подыскали собственной. <…> дом Цетлиных, как и в Москве, <…> стал литературно-политическим салоном, о котором Б.К. Зайцев вспоминал: «Тут можно было встретить Милюкова и Керенского, Бунина, Алданова, Авксентьева, Бунакова, Руднева… позже и Сирина».

<…>

Семья Цетлиных славилась своим гостеприимством, здесь находили пристанище, тепло и радушный прием все те, кому негде было жить и не на что есть. Редкий вечер обходился без встреч и литературных чтений, один за другим происходили в салоне Цетлиных вечера Бунина, Бальмонта, Тэффи (со сбором средств в пользу писателей), чествование балерины Карсавиной. Эта пора – начало 20-х годов – была и временем наибольшей близости между Буниными и Цетлиными. 4 июля 1922 г. М.С. Цетлина присутствует в мэрии на бракосочетании И.А. и В.Н. Буниных [ВИНОКУР (II)].

Будучи материально весьма обеспеченными, Цетлины слыли в эмиграции меценатами и благотворителями. Ходили даже слухи, что Мария Самойловна Цетлина посылала Буниным из Америки огромные суммы. По-видимому, на этом основании Алданов, после разрыва c Цетлиной, в письме Бунину от 22 мая 1948 года делает такие вот шутливые подсчеты:

Вчера один богатый человек (Атран, чулочный король) выразил в разговоре со мной желание поднести Вам в дар в знак того, что он Ваш поклонник, двадцать тысяч франков. К счастью, с одной стороны, к сожалению, с другой, деньги он хочет уплатить Вам из своих парижских капиталов. К счастью, это потому, что мне обидно переводить Вам деньги по официальному курсу: банки платят 295, да еще берут, естественно, комиссию; между тем, оказия, вроде Кодрянской (очень ей кланяемся), бывает нечасто. Но есть и «к сожалению»: если бы он тут же выдал чек на эти 66 долларов (20.000), то я был бы совершенно спокоен, а так, боюсь, дело может немного и затянуться. Правда, он твердо обещал мне, что сегодня напишет своей парижской конторе распоряжение выплатить Вам 20.000. Он при мне под мою диктовку по буквам записал Ваш адрес. Если Вы, скажем, недели через две еще этих денег не получите, дайте мне знать: я опять у него побываю. Если к этим 66 долл<арам> добавить 50 от Гутнера и 50 от Литер<атурного> Фонда, то выйдет, что Ваш убыток от ссоры с Марьей Самойловной, которая ежегодно переводила Вам двадцать тысяч долларов своих денег, составляет в этом году уже не 20.000 долларов, а только 19.834. Мы с Цвибаком все «ищем женщину», т.е. богатую даму, которая устроит бридж в Вашу пользу. Это не так легко. Увы, «арийские» дамы ни для кого этих дел делать не хотят, а еврейки теперь поглощены палестинскими сборами. И все-таки я думаю, что мы это дело сделаем [ЖАЛЬ…БаВеч. С. 489].

Сам Бунин в эти годы категорически отрицал, что Марья Самойловна Цетлина оказывала ему когда-либо значительную финансовую помощь. Так, по сообщению С.Н. Морозова, в Доме русского зарубежья им. А.И. Солженицына в Москве хранится неопубликованное письмо И.Бунина к Б.Г. Пантелеймонову от 12 января 1948 г., в котором он говорит:

Клянусь дворянским словом: от М.С. <Цетлиной> я никогда не имел ни гроша помощи. От прочих американцев – иногда.

29 января 1948 года в письме к Борису Зайцеву он следующим образом комментировал сложившуюся ситуацию:

Дорогой Борис, ты пишешь: «Все выходит, что ты отделению эмигрантов от советских сочувствуешь… а от нас ушел. Не понимаю…» Но я уже объяснял тебе, почему ушел, – не желаю нести все-таки некоторой ответственности – в глазах «общественности» – за Ваши «бури» и решения. <…> …но что меня действительно взбесило <…>: оказывается, в Париже пресерьезно многие думали <…> – что мне от M<арьи> С<авельев>ны и при ее участии от «всей» Америки просто золотые реки текли и что теперь им конец и я погиб! Более дикой х......ы и вообразить себе невозможно! Как все, и даже меньше других, я получал от частных лиц обычные посылочки, получал кое-какие от Литературного фонда <…>, больше всего получал от Марка Александровича, а что до долларов, то тут M<арьи> С<авельев>ны была только моим «кассиром»: в ее «кассу» поступало то (чрезвычайно скудное), что мне причиталось за мои рассказы в «Новом журнале», поступало то, что было собрано (и весьма, весьма не густо!) в дни моего 75- летия при продаже издания брошюркой моего «Речного трактира», и еще кое-какие маленькие случайные, крайне редкие пожертвования кое от кого: вот и все, все! Теперь мне «бойкот»! Опять ерунда, х......а! Доллары уже прожиты, о новых я и не мечтал, а посылочки, верно, будут, будет в них и горох чечевица, за которую я, однако, «первородство» не продавал и не продам.

Твой Ив.

P. S. Телеграммой от 7-го января M<арьи> С<авельев>ны обещала дать «explication»[425] на мой ответ ей. А доныне молчит [И.А.Б. Pro et Contra. С. 50].

Молчание Марии Самойловны, действительно, трудно объяснить, поскольку сам Иван Бунин, человек весьма вспыльчивый и резкий в конфликтных ситуациях, ответил ей 1 февраля 1948 года на удивление очень спокойным письмом, в котором выражал как сожаление по поводу случившегося, так и недоумение:

Я отверг все московские золотые горы, которые предлагали мне, взял десятилетний эмигрантский паспорт – и вот вдруг: «Вы с теми, кто взяли советские паспорта… Я порываю с Вами всяческие отношения… Спасибо [ДУБОВИКОВ. С. 404].

За Бунина тут же вступились друзья. Языкастая Тэффи в письме к нему от 8 января 1948 года, не стесняясь в выражениях, осудила поступок Цетлиной:

Ужасно взволновало меня письмо Марьи Самойловны, о котором гудит весь Париж.

Эдакая дурища! Понимает ли она, что Вы потеряли, отказавшись ехать? Что Вы швырнули в рожу советчикам? Миллионы, славу, все блага жизни. И площадь была бы названа сразу Вашим именем, и станция метро, отделанная малахитом, и дача в Крыму, и автомобиль, и слуги. Подумать только! – Писатель, академик, Нобелевская премия – бум на весь мир! И все швырнули им в рожу. Не знаю – другого, способного на такой жест, не вижу (разве я сама, да мне что-то не предлагают, то есть не столько пышности и богатства). <…> Меня страшно возмутила Марья Самойловна. Папская булла. Предала анафеме. А ведь сама усижена коммунистками, как зеркало мухами: Шура, Ангелина, сам толстопузый Прегель[426] «отдает должное советским достижениям». Пишу бессвязно, но уж очень меня возмутила ее выходка. Эдакая дура наглая [ТЭФФИ (II). С. 550].

Надежда Тэффи также прошлась по адресу другого общего друга – Бориса Зайцева, его она прямо обвинила в подстрекательстве Цетлиной.

В ответном письме от 3 февраля 1948 года Бунин сообщал Тэффи:

Только что отправил Вам, дорогой друг, большое вчерашнее письмо, как получил письмо от Яши Цвибака <А. Седых>. Пишет, что, узнав о письме М<Марии> С<амойловны> ко мне, пошел к ней и «очень решительно осуждал ее». И дальше: «Получив ваше письмо, я вторично говорил с ней и опять ее упрекал. Она оправдывалась, – не знала, дескать, что вы больны; послала письмо в адрес Зайцевых, так как считала, что вы уехали и что Зайцевы перешлют. Надеялась, что Зайцевы, зная подлинное Ваше состояние, не перешлют письма, а они переслали – и т.д. Все это ужасно наивно и по-бабьи. Но я видел, что ей ужасно неприятно, что она жалеет и отправила вам телеграмму и напишет письмо, которым все исправит… Мне казалось, что Берберова была ее информатором и косвенно, своей нелепой и клеветнической информацией явилась виновницей ее разрыва с Вами. Не хочу повторять, что Берберова ей писала о Вас, – выходило так, что Бунин за свои поступки не отвечает…». Каково, дорогая моя? И что я сделал этой суке Берберовой? За что она так отплачивает мне? За то, что я долго защищал ее в гитлеровские времена, когда ее все ниццские евреи ругательски ругали за ее гитлеризм, – говорил, что не могу ее осуждать до тех пор, пока не узнаю что-нибудь точно? [BAR-TEFFI].

Обстановка нервозности, разброда и шатания, царившая, как уже говорилось, в «русском Париже», порождала как ложные слухи, так и устойчивые опасения на счет даже старых и, казалось бы, проверенных друзей. Потому голос Бунина, а он не раз объяснял причину своего ухода из Союза, не только в частной переписке, но и официально через газеты, никто не желал услышать. Сама же Мария Самойловна Цетлина, судя по свидетельствам современников [ТЭФФИ (II)], позднее явно сожалела о случившемся. Но на пике конфликта все, кто был в него вовлечен, хотя чувствовали себя явно не в своей тарелке, на мировую идти не желали. Тут явно за внешним «недоразумением», задетым самолюбием и ложной гордостью, стояло нечто большее, были затронуты какие-то очень чувствительные струны.

Осенью 1948 г. Алдановы снова вернулись в Ниццу, откуда 16 декабря 1948 года Татьяна Ландау-Алданова писала Вере Буниной:

Дорогая Вера Николаевна,

Спасибо за милое письмо. Мне очень жаль, что я Вас до сих пор не видела. Надеюсь все же повидать Вас и Ивана Алексеевича перед отъездом <в Нью-Йорк>. У меня была надежда, что Вы соберетесь к нам в Ниццу? Я вполне разделяю Ваше раздражение по поводу этой истории с Марьей Самойловной. Все, что Вы мне пишете о Зайцевых, тоже очень грустно, и у меня пропала всякая охота со всеми встречаться. Относительно «Нового Журнала» я с Вами несогласна. У меня – увы – нет такого уж влияния на моего, но на этот раз я и не попробую влиять на него, чтобы он остался в «Новом Журнале». Бог с ним, с «Новым Журналом». Потеряют наших «мужиков», как говорит Вера Алексеевна <Зайцева>, зато приобрели Берберову[427], пусть ее и печатают. Но как же Вы пополните дефицит в 20.000 долларов? Довольно чувствительная потеря! Разве что большевики вознаградят Вас как потерпевших. Требуйте с них 40.000, никак не меньше[428]. А в общем, не стоит даже очень и огорчаться, до того все это глупо и противно. Целую Вас, передайте мой сердечный привет Ивану Алексеевичу, всего хорошего.

Ваша Т. Ландау

Пару недель спустя, 7 января 1949 года, Марк Алданов послал письмо М.С. Цетлиной, где четко изложил позицию, которую он занял в ее конфликте с Буниным, и объяснил мотивы своего ухода из «Нового журнала». Этим письмом был так же подтвержден полный и окончательный разрыв их многолетних дружеских отношений:

…позвольте Вам сказать (хотя это всем совершенно ясно и не может не быть ясно), что финансовые расчеты не имели и не имеют ни малейшего отношения ни к моему уходу из «Н. Журнала», ни к прекращению наших давних дружеских отношений. <…> единственной причиной было Ваше письмо к Бунину, – Вы это знаете. <…> Бунин был вместе со мной инициатором «Нового Журнала». <…> Он был также и самым ценным и знаменитым из его сотрудников… Вы сочли возможным написать ему то письмо. Сочли возможным, даже не запросив его, в чем дело, почему он ушел из парижского Союза, – вещь совершенно неслыханная, Ваше действие после 30 лет дружбы. Это письмо Вы послали открытым по адресу Зайцева, под предлогом, что адреса Ивана Алексеевича в Жуанле-Пэн не знали (почта, однако, письма пересылает). Мой адрес Вы во всяком случае знали… Письмо Ваше было для Бунина оскорбительным. Оно было причиной его ухода из «Нового Журнала». Бунин тотчас объявил мне, что из «Нового Журнала» уходит. Таким образом, ушел и я. Я грубо солгал бы Вам, если бы сказал, что после такого Вашего действия в отношении моего лучшего друга Бунина (а косвенно и в отношении меня) наши с Вами отношения могли бы остаться хотя бы только близкими к прежним… [ПАРТИС].

Результатом всей этой печальной истории явилось то, что к концу 1950-х гг. круг ближайших друзей Бунина и Алданова, связанных между собой более чем тридцатилетними узами духовной близости, распался. Михаил Цетлин (Амари) умер, Мария Цетлина порвала с Буниными, а Борис Зайцев дистанцировался от них, якобы, не умея резко рвать отношения, как это он объяснил Цетлиной в письме к ней от 20 января 1948 года:

По характеру своему я мало способен на тот прямой и резкий шаг, который Вы сделали, дорогая Мария Самойловна, но и мои с ним отношения надорваны в корне. Разный стиль, а суть та же или почти та же [ПАРХОМОВСКИЙ (I). С. 316].

До конца дней Бунина его отношения с Борисом Зайцевым оставались натянутыми. В частной переписке Бунин позволял себе на удивление грубые замечания в адрес Б. Зайцева – человека, с которым был теснейшим образом дружен с начала 1900-х гг. Так, например, 5 ноября 1950 года он писал Алданову:

…считаю Зайцева совершенным негодяем по отношению ко мне – ведь это он <…> послал донос на меня Цетлиной и не разу не одернул подлую «Р<усскую> М<ысль> три года оскорблявшей меня подлой ложью и бранью.

Впрочем, Бунин не только за глаза, но и напрямую – в письме Зайцеву от 15 января 1948 года без обиняков обвинил своего старинного друга в подстрекательстве Цетлиной, в том, что он «способствовал ее неумеренному опрометчивому письму» к нему» [ЗВЕЕРС (V). С. 173]. Из писем В.А. Зайцевой от 15 декабря 1947 года и Б.К. Зайцева от 20 декабря 1947 года и 20 января 1948 года [ПАРХОМОВСКИЙ (I)], видно, как супруги буквально «обрабатывают» в нужном им направлении Цетлину, внушая ей мысль о практической недееспособности Бунина, который, мол-де, настолько «болен, слаб и жалок», что «поддался напору окружения (Зурова и компании)». Он же, по мнению Бунина, отговаривал ее от принесения извинений за свой необдуманный поступок и попыток примирения. В письмах Алданову от 2 февраля 1948 года Бунин высказывал предположение, что Цетлиной

или оч<ень> неловко и ложное самолюбие не позволяет сказать: «извините – ошиблась» – или ей поспешили написать (Зайцевы, по-моему): «не обращайте внимание на письмо Б<унина> – он просто хочет вывернуться как-нибудь»… Ведь З<айцев> недавно так почти и написал мне: «Все-таки твой поступок так почти всеми понят как протест против исключения советских». И я ему ответил, что это «всеми» – его выдумка – и т.д. [ЗВЕЕРС (III). С. 135]

Впоследствии Бунин также обвинял Зайцева в попустительстве клеветнической компании, развязанной против него на страницах газеты «Русская жизнь», где в редколлегии тогда заправлял делами секретарь СРПиЖ В.Ф. Зеелер – человек добропорядочный, с незапятнанной в глазах либерально-демократической общественности репутацией, а среди авторов из числа «отверженных» подвизались бунинские враги Нина Берберова и Иван Шмелев. Известна злая эпиграмма Бунина, датируемая 1947 годом, когда «Русская мысль», как он жаловался Алданову, его «травила»:

В «Русской мысли» стервы вой,

Сохрани меня Бог от Берберовой [WITCZAK. С. 43].

Реакция Бунина во многом носила сугубо эмоциональный характер. Никаких фактов, свидетельствующих о недостойной их полувековой дружбы активности Зайцева в «Русской мысли» и где бы то еще у него не было. Здесь уместно привести мнение Марка Алданова на сей счет. В письме к В. Маклакову от 5 ноября 1954 года в ответ на его негодование на чрезмерное восхваление Б. Зайцева-писателя в журнале «Возрождение» он пишет:

Действительно, Вы справедливо возмущаетесь тем, что «Возрождение» серьезно сравнило Зайцева с Чеховым, да еще с предпочтением первому. Но я не уверен, что Борис Константинович <Зайцев>, хотя бы формально, член редакции «Возрождения». Покойный Бунин (единственный эмигрантский писатель, которого, по-моему, можно было сравнивать с Чеховым по таланту) всегда это мне говорил, – т. е. то, что Зайцев негласно принимает участие в редактировании литературных отделов и «Возрождения», и «Русской Мысли». Однако я делал поправку на то, что Бунин не выносил Зайцева ни как писателя, ни как человека, и приписывал его влиянию резкие отзывы о нем, Бунине, в этих двух изданиях. Это последнее его утверждение (козни против него) я всегда отрицал в разговорах с ним и всегда говорил, что Борис Константинович очень порядочный человек (добавлю, и хороший писатель) [МАКЛАКОВ. С. 179].

Борис Константинович Зайцев никогда не заявлял себя в качестве интригана и имел стойкую и заслуженную репутацию высокоморального, порядочного человека. Неприглядная роль, которую он сыграл в конфликте Бунина с Цетлиной, не являлась с его стороны выплеском давно накопившихся негативных эмоций, в том числе пресловутой «писательской зависти» по отношению к более преуспевшему на литературной стезе другу. То, что он пошел войной против Бунина и, по умолчанию, его ближайшего окружения, свидетельствует об исключительно высоком накале идеологического противостояния между «обновленцами» и «непримиримыми». Такие «непримиримые», как Борис Зайцев, играли в этом конфликте «на разрыв аорты» и готовы были жертвовать самым для них дорогим. Они свято верили, что их ставкой являлся жизненный импульс всей русской диаспоры, отстаивающей у обрубившей свои исторические корни родины, право на сохранение ее векового культурно-религиозного наследия.

Последнее письмо Зайцева Бунину, датированное 9 октябрем 1953 г., застало Бунина уже при смерти. В нем имеются такие вот трогательные строки:

У меня есть просто желание послать тебе добрые чувства. Пришла такая минута. Я ее не звал (м.б., это мой грех), она сама пришла. Хочу еще сказать, что в этом тяжелом, что было и есть между нами, огромная доля недоразумения. Ошибки может делать каждый, и все мы их делаем, но одно я знаю наверно: никогда никакого зла я тебе не делал (хотя ты, наверно, думаешь, что делал). Это дает мне большую свободу действий и сейчас, повинуясь внутреннему порыву, с совершенно открытым к тебе сердцем я просто хочу пожелать тебе всего, всего доброго – здоровья, хорошего душевного состояния и покоя. Вчера я был в Сергиевом Подворье (день св. Сергия). Владыка Кассиан в слове с амвона привел из ап. Павла: «Праведность, мир и радость в Св. Духе» – это и есть самое главное, а все остальное: раздоры, «вражда», Иван Иваныч и Иван Никифорович, – это все пустяки. Мне ничего от тебя не нужно. Мысленно я обнимаю тебя, Вере прошу передать привет, Зурова очень жалею. Дай Бог Вере сил. Борис [ГРИН (III). С. 180–181].

Что касается Бунина, то, с одной стороны, он сам «подставился», не решаясь однозначно и публично заявить об отказе от возвращения в СССР, с другой – стал жертвой случайного стечения обстоятельств и, несомненно, интриги, затеянной из сугубо политических побуждений, а не со зла, близким другом. Естественно, будучи человеком самолюбивым, очень обидчивым, и не видя в своем поведении ничего, что порочило бы эмигрантский морально-этический кодекс, Бунин очень болезненно воспринимал нападки в свой адрес. Он реагировал слишком импульсивно, порой искажал факты и, со своей стороны, только подливал масло в огонь конфликта.

Марк Аданов, несмотря на свою личную антисоветскую непримиримость, никогда, однако, не доходившую до оголтелости, твердо держал сторону старого друга. Впрочем, в отличие от полного разрыва с Марьей Самойловной, с Зайцевыми он отношений не прекращал[429]. В дневнике Веры Зайцевой имеется, например, такая запись от 9 апреля 1949 года, когда они были в Ницце:

После пошли к Алданову. Они пригласили обедать. Очень ласковы. Как будто ничего не случилось.

Однако 11 апреля, записывая свое посещение испанского балета Greco, где были и Алдановы, она говорит о них – людях ей некогда столь душевно близких и милых:

Скучные люди [В-Ж-Б. С. 194].

Тем не менее, судя по тем же дневниковым записям Веры Буниной [В-Ж-Б], все последующие годы они продолжали встречаться, а после кончины Алданова, Татьяна Марковна навещала полупарализованную Веру Александровну. Вошел Алданов и в Парижский комитет по празднованию 50-я писательской деятельности Б.К. Зайцева в 1950 году. Этот год был юбилейным и для Бунина. В организационных мероприятиях по случаю его 80-летия, которые проходили в Нью-Йорке, Алданов играл роль «первой скрипки». Юбилейный «бунинский вечер» состоялся с запозданием – в начале апреля 1951 г. Интересно, что Бунин надеялся на участие в нем Набокова. 9 февраля 1951 года он пишет Алданову:

Я буду очень благодарен В.В. Набокову-Сирину, если он прочтет что-нибудь мое на этом вечере. Передайте ему, пожалуйста, мой сердечный поклон [ЗВЕЕРС (IV). С. 101].

Увы, жестокосердный Набоков не снизошел «до самой нашей немощи» и отклонил тогда просьбу старого писателя.

Из американских друзей сторону Бунина твердо держали главный редактор газеты «Новое русское слово» Марк Вейнбаум и его заместитель, друг Бунина с эпохи его «нобелианы» Андрей Седых (Я. Цвибак) – оба, кстати сказать, стойкие, убежденные антисоветчики. В целом их позиция была примиренческая, хотя по общему направлению «Новое русское слово» выступало на основе значительно более либеральных установок, чем правоконсервативная (особенно в первые годы своего существования) парижская «Русская мысль».

В заключение темы еще раз отметим, что по сути своей «Конфликт М. Цетлиной с И. Буниным» иллюстрирует глубину идеологического размежевания, которое в те годы существовало в русском эмигрантском сообществе между «обновленцами» и «непримиримыми». Активность последних подпитывал панический страх утратить свою эмигрантскую идентичность, статус русских людей «не в изгнании, а в послании»[430], «хранителей Очага». Бунин являлся своего рода иконой «Белой идеи» в русском Зарубежье. Поэтому его якобы готовность вернуться на родину – такое мнение сложилось в стане «непримиримых» в первые послевоенные годы[431], вызвало жесткую реакцию неприятия и даже озлобления со стороны его старых друзей, почитателей и хороших знакомых, твердо стоявших на позициях антибольшевизма. Но к началу 1950-го года, на фоне бушевавших в СССР компаний по борьбе с космополитизмом, низкопоклонством перед Западом и других репрессивных проявлений «ждановщины», просоветские настроения в эмиграции сошли на нет, и вместе с ними с политической сцены русского Зарубежья исчезли «обновленцы» и «непримиримые». Эмиграция в целом вновь вернулась на традиционную платформу антисоветизма.

Что касается лично Марка Алданова, то он, сохраняя «принципиальность» и «чистоту политических риз», посчитал своим долгом в сложившейся тогда ситуации уйти вслед за Буниным из «Нового журнала». В письме Маклакову от 8 июня 1948 года Алданов разъясняет ему детали своего и Бунина ухода из числа авторов «Нового журнала»:

…с М.М. Карповичем и у Бунина, и у меня остались самые лучшие отношения. Он относится к письму Цетлиной по существу так же, как мы и как, кажется, все. Казалось бы, естественнее было бы в виду «конфликта» с Буниным уйти не Бунину, а Цетлиной, тем более что Бунин и я были инициаторами «Нового Журнала»: журнал был задуман в июле 1940 года в Грассе, – Иван Алексеевич тогда тоже собирался уехать в Америку, и мы с ним решили создать в Нью-Йорке журнал под его и моей редакцией. Но настаивать на уходе Цетлиной не могли ни Бунин, ни я (не могли и не хотели), так как она, не имея никакого отношения к редакции, несет всю черную работу по журналу, отнимающую целый день, и заменить ее некем: журнал не может платить за эту работу. Поэтому Бунин просто заявил Михаилу Михайловичу, что уходит. А я к нему присоединился. Разумеется, мы оба желаем журналу всяческого успеха [«ПРАВА ЧЕЛ. И ИМПЕР. С. 74].

Главный редактор журнала Михаил Карпович, занимавший в этом конфликте подчеркнуто нейтральную позицию, был, естественно, отнюдь не в восторге от потери двух своих самых именитых своих авторов. Поэтому он делал все возможное, чтобы вернуть их назад, и когда в начале 1950-х годов М.С. Цетлина посчитала за лучшее полностью устраниться от дел, Бунин и Алданов вновь стали печататься в «Новым журнале». В письме к Маклакову от 18 сентября 1951 года Алданов сообщал:

Бунин ушел три года тому назад из «Нового Журнала» вследствие комического (по существу), оскорбительного по содержанию, письма, написанного ему М. Цетлиной. Из солидарности с Буниным ушел тогда же и я. Теперь, имея возможность издавать журнал на деньги Фордовской организации, Карпович от Цетлиной естественно освободился совершенно (она больше никто), после чего сначала меня устно в Нью-Йорке, потом Бунина и меня письменно настойчиво просил в журнал вернуться. Мы оба приняли его приглашение [МАКЛАКОВ. С. 89].

Страсти «по Бунину» продолжали кипеть и после его кончины. Уже в начале оттепели усилиями советского литературного официоза имя Бунина стало произноситься в СССР только в положительной тональности. Так, например, К.А. Федин на II съезде советских писателей 25 декабря 1954 года, назвав, среди прочего, И.А. Бунина классиком, заявил:

Недостало сил, уже будучи советским гражданином, вернуться домой Ивану Бунину[432].

Это ложное утверждение вызвало новые грязные инсинуации в зарубежном лагере недоброжелателей писателя и возмущение в бунинском окружении, которое, судя по письму Алданова Маклакову от 20 января 1955 года, где он приводит мнение Е.Д. Кусковой, в частности опасалось, что фединский «комплимент»

может повредить памяти Ивана Алексеевича. Правые, по ее словам, и без того его «развенчивали» в последнее время (не понимаю, почему и зачем), а после сообщения Федина могут начать кампанию! Это вполне возможно. А такая кампания (это говорю уже от себя) могла бы даже – хоть в незначительной степени – повредить Вере Николаевне и в практическом, материальном смысле. Я поэтому тотчас посоветовал Вере Николаевне снестись на предмет опровержения неправды с Екатериной Дмитриевной (которая, по-видимому, хочет писать о Съезде и о речи Федина). Лучше всего, по-моему, было бы, если б В.Н. сама напечатала краткое категорическое опровержение. Но из ее ответа я вижу, что она как будто не склонна это сделать (тоже не понимаю, почему): говорит, что не любит «бумов» и что «Советская Энциклопедия» (издание 1951 года) сама признала Бунина ожесточенным врагом советской власти. Оба эти довода меня совершенно не убедили. Краткое опровержение никак не означает «бума». Советская Энциклопедия вышла за 2-3 года до кончины Ивана Алексеевича, да и никто в эмиграции ее не знает и не помнит. Еще пойдет слушок: «дыма без огня не бывает». Не сомневаюсь, что, будь Иван Алексеевич жив, он слова Федина опроверг бы немедленно в чрезвычайно резкой форме. Вера Николаевна сама мне пишет, что ее уже о сообщении Федина запросила редакция «Посева» и что она ей ответила то же самое, что мне. Как бы то ни было, я ей (Вере Николаевне) свое мнение высказал, а она так же хорошо, как и я, знает, что в сообщении Федина все ложь, и нехорошая ложь. [МАКЛАКОВ. С. 182].

В последующем письме Маклакову от 31 января 1955 года Алданов говорит о том, что Вера Бунина послала опровержение на слова Федина в редакцию издательства «Посев» и газету «Русская мысль».

Глава 3. Между Нью-Йорком и Парижем (1947–1957 гг.)

…демократия – лучший, но и самый трудный порядок.

В. Маклков – М. Алданову, 23 апреля 1951

С осени 1947 г. Алдановы постоянно жили на два дома – во Франции и США. 19 января 1947 года Марк Алданов сообщил Бунину в Париж:

Я благополучно приехал в Ниццу и снял небольшую квартиру без обязательств о сроке. Сколько останусь здесь, не знаю.

О своем житье-бытье в послевоенной Франции он пишет и Екатерине Кусковой 5 и 24 января 1947 года. В их переписке этого времени бытовые подробности переплетаются с характеристиками исторических лиц, интересными фактами и деталями из далекого прошлого и их оценками:

….я и сам пишу по пять-шесть писем в день. Прежде писал и больше, – когда был редактором «Нового Журнала». К счастью, давно больше им не состою: «к счастью» и потому, что всегда ненавидел редакторскую работу… <…> Теперь я свободный человек – на остаток своих дней. Не знаю даже, где эти дни проводить. Татьяна Марковна (жена моя) не хочет возвращаться в Америку: у нее здесь, во Франции, 76-летняя мать. Но работать все-таки можно и во Франции. На днях уезжаю к жене в Ниццу. Там в уединении подумаем, как быть.

В Англии я был недолго. Заехал бы и в Швейцарию, – тогда повидал бы Вас и это чрезвычайно меня порадовало бы. Но делать мне в Швейцарии решительно нечего, а о получении визы пришлось бы долго хлопотать: я не американский гражданин, хотя пять лет пребывания в С<оединенных> Штатах дают мне право на натурализацию. Видно, со своим нансеновским паспортом и умру, а при жизни – не попаду ни в УНЕСКО <ЮНЕСКО>, ни в другие учреждения, в которых полагается и полезно быть писателю. Если бы принял американское гражданство, поступил бы туда легко.

<…>

Я <…> переехал в Ниццу, нашел здесь небольшую квартиру – впредь до нового переезда – и долго наслаждался, ничего не делая, югом, – пока и здесь не установилась настоящая стужа и пальмы не покрылись снегом. Очень рад, что Вы пишете воспоминания, и очень сожалею, что не хотите их печатать. Я знаю, что всего печатать нельзя, что всех нас связывают и личные отношения, и политические соображения. Думаю однако, что многое напечатать и можно, и нужно. <…> Керенского я очень люблю лично и вполне искренно считаю его выдающимся человеком.

<…>

Кстати (или некстати), немного знал и Коллонтай. Один раз был в Петербурге ее соседом на обеде у Горького, – очень давно это было. Она тогда была необыкновенно хороша собой.

Свое ответное письмо от 31 января 1947 года Кускова посвящает оценке личности А.Ф. Керенского – человека, игравшего большую роль в жизни Алданова-политика, и воспоминаниям о днях былых:

Относительно Ал<ександра> Фед<оровича> у нас больших разногласий нет. Я его тоже очень люблю, считаю человеком одаренным, но только не могу его описывать в сфере русской политики. Она очень сложна, очень… Как бы это сказать? поверхностная, что ли, личный вождизм в ней преобладает, даже затирает линию пути целых партий, а тем более отдельных лиц. Вот сейчас писала большой некролог о Фед<ор> Ил<ич> Дане, и много опять передумала об этой несчастной русской политике. <…> Сколько совершенно диких ссор было у нас с покойным Г.В. Плехановым! До чего он зажимал в кулак всякую инициативу, всякую новую идею, – а потом люди удивляются, что на этих режимах вырос Сталин! У них есть оправдание: «сапожным подрайоном можно управлять лишь кулаками! Иначе обворует вас и даст вам в пьяном виде в морду» (рассуждение Ленина). Но мы всегда предпочитали, чтобы сначала этим подрайоном управляла полиция, пока он не проснется к сколько-нибудь сознательной жизни. Ал<ександр> Фед<орович> кулаком управлять не мог. Он – действительный гуманист и против кулака всегда боролся. И в столкновении с шинелями или народом в солдатских шинелях и с наганом за поясом – пал. Это описывать до ужаса больно и гораздо легче описывать Шульгину, чем мне. Шульгин эти шинели и подрайоны ненавидит и политической и чувственной ненавистью. У меня этой ненависти нет и следа, а есть лишь безграничная жалость и к Пиле и к Сысойке[433]. Но делать политику с ними в прошлом нельзя было ни нам, ни Ал<ександр> Фед<орович> <…>. А<ександр> Ф<едорович> никуда не прятался, а прямо путался в противоречиях задач и средств, которыми эти задачи могут быть достигнуты. Именно ведь из-за этих противоречий культуры народа и задач политических партий у нас оставались без масс такие культурные партии как эн-эсы <ТНСП>, кадеты, а массы шли к бесшабашным демагогам, которым все равно – кулак или идея, подчинение или сознание.

С А.М. Коллонтай до 1917 г. мы были очень близки. Перед побегом в своей квартире ее прятали. Она была не столько красива, сколько обаятельна. Типичная героиня новелл Ив<ана> Ал<ексеевича> <Бунина>, но только не из «Чистого понедельника». Так как мы были очень близки, мне <…> приходилось спасать женатых марксистов (с 3 и 5 детьми) от ее чар. Один раз мы выгнали ее С<ергеем> Н<иколаевичем> <Прокоповичем>. Я ей сказала, что хвост ее так велик, обаяние ее до того неотразимо, что нечего ей разбивать семьи, все равно ведь эти мужчины ей будут не нужны, а женам они нужны. С этими аргументами она согласилась, мы крепко поцеловались, и она уехала. А тот дурак-марксист страдал невероятно и не подозревал, кто подстроил ему его «трагедию с Шурой». Много было у нас с ней таких историй. А как она вместе с этим умеет работать! Как знает языки! И даже… статистику! Работницы эту «товарищ-Шуру» просто обожали. На большевизм ее свихнул Карл Либкнехт, кажется, чуть ли не единственная ее серьезная любовь. Вот и пиши воспоминания! Разве это – можно?! Недавно слышала компетентное мнение очень умного человека, только что наблюдавшего Россию, – про-большевизана: «Страшно боюсь смерти Сталина. Если он умрет, это не будет аналогией со смертью другого вождя, Ленина. Смерть Сталина – это окончательный и полный развал российской постройки». Это положение он аргументировал. С его аргументацией мы с С<ергеем> Н<иколаевичем> вполне согласны[434].

Алданов – Кусковой, письмо от 6 февраля 1947 года.

В Александре Федоровиче я больше всего ценю, кроме его ораторского таланта, то, что он (как и Вы, – не сочтите за лесть) действительно болеет душой, когда дело идет о высшей политике и в особенности о России. Прежде, как Вам известно, сердечные увлечения занимали большое место в его жизни. Теперь этого, к несчастью для него, нет, и я думаю, его кроме общественного дела ничто в жизни больше не интересует. Я хорошо знаю его недостатки. По совести, я почти ничего в делах 1917 года ему поставить в вину не могу. Он именно козел отпущения за грехи всей нашей интеллигенции, – за наши общие грехи. Ведь кто только не вставлял ему палок в колеса! Даже смирная эн-эсовская партия, которая тогда имела немалое значение, так как и у нее были представители в правительстве. Ведь Зарудный (прекрасный был человек) был не один, и он при мне требовал в Ц.К. «отозвания министров из кабинета, если»…

А что «если»? Если «Керенский встанет на путь репрессий» и т.д. И я не уверен, что в партии одержал бы верх Мякотин, а не Зарудный, <…> и другие им сочувствовавшие. Еще неизмеримо сильнее это было в других партиях. Одно это уже делало невозможным «репрессии». Вдобавок, они могли бы быть осуществлены только при условии заключения сепаратного мира, а это было психологически невозможно. С другой стороны, «вождизм», личное честолюбие, опьянение. Всего этого не могло не быть у 35-летнего человека, который так неожиданно стал главой правительства и главнокомандующим в величайшем в мире государстве. Это кончилось, и эти черты у А<лександра> Ф<едоровича> почти исчезли. Мы с Вами работали в «Днях». Знали ли Вы редактора более терпимого, с меньшей дозой «вождизма»? – здесь и выше [ЭТКИНД С. 3 – 8].

В течение почти десяти лет Алдановы будут в среднем один раз в год летать за океан и по нескольку месяцев жить в Нью-Йорке. Посещали они в эти годы и Англию, и Италию, и Швейцарию, хотя уже с 1950 г. совершать длительные путешествия Алданову хотелось все меньше и меньше. Так, например, 12 марта и 3 августа 1950 года он сообщал о себе в письмах В.А. Маклакову:

Обратная виза в Америку скоро кончается, надо бы туда ехать, а мне смертельно не хочется, хотя я люблю Нью-Йорк. Надо бы съездить, для работы в библиотеках, и в Париж, и тоже не хочется, хотя Париж я люблю больше.

<…>

Когда-то я легко выносил полное одиночество. Помню, совсем юношей перед первой войной я отправился без всякого дела в С<оединенные> Штаты. (Ехал по случайности на одном московском пароходе с проф. химии Зелинским, которому теперь девяносто с чем-то лет и который, кстати, на днях счел себя обязанным превознести до небес Сталина.) <…> Теперь для меня поездка из Ниццы в Монте- Карло или в Канн – целое путешествие, а оказаться на большом расстоянии от близких людей было бы тревожно [МАКЛАКОВ. С. 60, 65].

В последнее десятилетие своей жизни Марк Алданов нисколько не снижал интенсивность своей литературной деятельности. В эти годы им были написан мировоззренческий трактат «Ульмская ночь», повести, рассказы и романы: «Астролог» (1947), «Освобождение» (1948), «Повесть о смерти» (1952), «Живи как хочешь» (1952), «Прямое действие» (1953), «Бред» (1955), «Каид» (1955), «Павлинье перо» (1957). Роман «Самоубийство» увидел свет уже после кончины писателя – в 1958 г. Несмотря на загруженность писательской работой и ухудшение состояния здоровья, Алданов, как и в былые годы, живо откликается на просьбы сторонних людей о той или иной помощи. В этом отношении весьма показательна его переписка (1948 – 1953 гг.) с пианистом-виртуозом Сергеем Постельниковым, хранящаяся в Бахметьевском архиве (BАR).

Желая упрочить своё материальное положение и заявить себя как музыковед, Постельников, решил написать книгу по истории русской музыки. Он обратился за профессиональным советом к Алданову, с которым состоял в дружеских отношениях. Алданов живо откликнулся на просьбу друга. Как опытный писатель он в первую очередь организует работу начинающего: ставит ему жёсткие сроки по написанию глав («через три дня Вы должны будете», «через недели две Вы получите», «надо будет немедленно» и т.д.), даёт рекомендации по содержанию и стилю («программа могла бы иметь приблизительно следующий вид», «однако в очерке есть очень большой недостаток» и др.). Книга не была написана, так как преподовательская работа и гастроли отнимали у ее автора слишком много времени. Однако впоследствии Сергей Постельников, станет профессором русской консерватории в Париже. Хотя Алданов имел обыкновение сетовать на свою музыкальную необразованность, в его письмах, помимо желания помочь начинающему писателю, проявляется и глубокое знание им истории музыки. Так, рекомендуя Постельникову обратиться к истории русских крепостных оркестров, он приводит сразу шесть литературных источников, где можно почерпнуть необходимую информацию[435].

Судя по приводимой ниже переписке [ДИЕНЕШ], столь же доброжелательно и ответственно повел себя Алданов, когда его младший собрат по перу Газдо Газданов обратился к нему с просьбой помочь в продвижении его произведений на американский книжный рынок.

12/ 2/ 49 Париж

Дорогой Марк Александрович,

простите меня, пожалуйста, за беспокойство, которое я Вам причиняю. Зная, как Вы заняты, я бы постарался меньше всего надоедать именно Вам, но у меня нет к сожалению другого способа получить, – быть может – сведения, которые меня интересуют. Не знаете ли Вы в Нью-Йорке какого-нибудь литературного агента или агентства, к которому можно было бы обратиться для «эвентуального» устройства романа на русском языке в американском издательстве? Я хочу сказать – для перевода и издания романа.

У меня нет в Америке ни одной души, которая могла бы мне дать ответ на этот вопрос. Я далеко не уверен в том, что Вы располагаете такими сведениями; еще меньше я уверен в возможности вообще устроить мой роман в Америке – длительный литературный опыт приучил меня к прогнозам скорее пессимистическим. К тому же, в числе многих моих недостатков нет мании величия и я вовсе не склонен чрезвычайно признателен, если бы Вы нашли возможность и время написать мне по этому поводу несколько строк, за которые я заранее прошу Вас принять мою благодарность.

Уважающий Вас Г. Газданов.

Алданов ответил собрату по перу исключительно быстро – и советом и делом. Он свел его со своим литературным агентом Михаилом Гофманом, опытным менеджером, хорошо знавшим механизмы функционирования американского книгоиздательского бизнеса.

И вот уже в письме от 9 июля 1949 года Газданов благодарит его за

неизменную благожелательность и любезность, которым я обязан тем, что познакомился с М.А. Гофманом. Он был чрезвычайно мил по отношению ко мне, очень энергично занялся моими делами и ему удалось то, что нельзя иначе назвать, как tour de force <фр. – необыкновенное достижение>: он устроил мою книгу в издательстве Dutton, с которым я 6-го числа подписал контракт. Роман взялся переводить Н. Вреден. Без Ваших указаний я бы, конечно, никогда ничего не добился.

В послевоенные годы Алданов всячески старался повысить сюжетную занимательность своих произведений, надеясь таким образом вызвать интерес у западного иноязычного читателя, ввести свои книги в категорию «международный бестселлер». В этом отношении особенно примечателен роман «Живи как хочешь», где:

По канонам массовой литературы <менялось> место действия <…>: то курортная Ницца, то борт океанского лайнера, курсирующего между Европой и Америкой. Под стать был <автором> разработан и сюжет с элементами детектива и мелодрамы, двумя криминальными историями, одной с наркотиками и кражей бриллиантов, другой политической, с международным шпионажем, среди действующих лиц закоренелый злодей и его страдающая жертва, бескорыстный благородный шантажист. Как в доброй старой пьесе, волею автора в одной из последних сцен «Живи как хочешь» все персонажи вдруг оказываются вместе на пароходе, и это дает возможность развязать запутанные сюжетные узлы. Конечно же, действие заканчивается хеппи-эндом, наказанием порока, торжеством добродетели.

<…>

Помимо легковесного верхнего слоя в романе есть по-алдановски серьезная сердцевина – диалоги о нравственности, о связи времен, о политике, о литературе и искусстве. <Этим> своим произведением Алданов <как бы вступал> в <…> полемику поборников элитарной и массовой культуры: пытался совместить крайности, <чтобы> сделать роман интересным <и для «середняка»>, и для читателя- интеллектуала.

Новаторство Алданова в «Живи как хочешь» не было по достоинству оценено эмигрантской критикой. В нем увидели всего-навсего разрыв с классической традицией XIX века. Его «забраковал» авторитетный Г.П. Струве в монографии «Русская литература в изгнании». Не сбылась и надежда Алданова на то, что книга станет бестселлером у западного читателя. Она была переведена на несколько иностранных языков <…>, но бестселлером не стала [ЧЕРНЫШЕВ А. (I). С. 292–295].

Беллетризированный философский трактат «Ульмская ночь» лично для Алданова представлялся особенно важным, в некотором смысле даже главным трудом его жизни. И действительно, «Ульмская ночь» являет собой сплав всего мировоззренческого опыта писателя, квинтэссенцию его духовной энергии. В ней изложена суть его историософии, в которой органично соединяется «наша “большая” и “малая” история» и где в социальной жизни идея калогатии вступает в неразрешимый конфликт с концепцией индетерминизма[436].

«Случай». Случай с заглавной буквы – его Алданов ставил в центр истории, в центр жизни каждого человека. Многие и очень по-разному пытались его определить. Были и такие, которые вообще это понятие решались отрицать, утверждая, что случаи только псевдоним незнания. Между тем, Алданов, порой даже с непривычной для него страстностью, верил, что все, что происходит в мире, включая само создание нашей планеты и возможное ее исчезновение, все, все – «дело случая», и он подчеркивал, что «всю историю человечества с разными отступлениями и падениями можно представить себе, как бессознательную, повседневную и в то же время героическую борьбу со случаем». В этом – основа его миросозерцания, и эти утверждения, эта борьба, собственно, является лейтмотивом всех его романов, да, пожалуй, всех его писаний, потому что можно было бы сказать, что ни о чем другом он по-серьезному не думал.

Оттого-то, по его глубокому убеждению, расхожее наставление – «ничего не оставляй на случай», кажется ему предельным выражением высокомерия и легкомыслия. Легкомыслия, потому что все наши знания основываются на вероятности, на случае и, в конечном счете, способны только доказать, что со всеми нашими открытиями и техническим прогрессом мы мало, что знаем, притом не знаем главного. Более всего вероятно, что Алданов был агностиком и признавал, что не представляет возможности непессимистического атеизма[437]. Пессимистом он был довольно крайним. Ну, а дальше… Никто не способен заглянуть в чью-либо душу [БАХРАХ (I). С. 167; 173].

Книга «Ульмская ночь» построена в форме диалога двух собеседников, Л. и А. Это первые буквы настоящей фамилии Алданова и его псевдонима, она, таким образом, продолжающийся разговор автора с самим собой. Обсуждая ряд крупнейших событий XVIII – XX веков, переворот 9 термидора во Франции и войну 1812 года, Октябрьскую революцию и вторую мировую войну, писатель утверждает: их возникновение, их итог случайны. Скажем, пишет он, если бы Сталин принял в 1939 году сторону демократических государств, Германия побоялась бы, вероятно, развязать вторую мировую войну, немецкие войска не дошли бы до Волги и Кавказа, не разорили бы половину Европейской России. Еще одно «если бы»: если бы Рузвельт не послушал совета Эйнштейна и не дал денег на разработку атомной бомбы, а Гитлер, напротив, послушал Гейзенберга и дал – кто знает, чем кончилась бы война?

Подобные же рассуждения Алданов включает в качестве публицистических отступлений в художественную ткань своих романов, особенно поздних. В «Истоках» одна из выразительных глав посвящена решениям Берлинского конгресса 1878 года. Участники, «высокие договаривающиеся Стороны», надеялись заложить основы прочного мира в Европе, на деле же принятые ими решения оказались своего рода миной замедленного действия, которая в конце концов взорвалась в 1914 году.

<…>

Писатель в категорических выражениях подводит итог: «Этот трагикомический конгресс точно имел целью опровержение философско-исторических теорий, от экономического материализма до историко- религиозного учения Толстого. Все было торжеством случая, – косвенно же торжеством идеи грабежа, вредного самому грабителю».

В «Ульмской ночи» Алданов пишет с заглавных букв: «Его Величество Случай». С его точки зрения, причинность в историческом процессе существует, но вместо единой цепи причин и следствий следует искать бесконечное множество независимых одна от другой цепей. В каждой отдельно взятой последующее звено зависит от предыдущего, но в скрещении цепей необходимость и предопределенность отсутствуют – вот почему совершенно бесполезное занятие делать исторические прогнозы: они никогда и никому не удавались. Выдающаяся личность оказывает свое влияние на исторический процесс, лишь поскольку использует, по терминологии писателя, счастливый случай против несчастного случая. Он убежден: Октябрьская революция победила только потому, что главой лагеря революционеров был Ленин. «Личная цепь причинности очень сильного волевого человека столкнулась с гигантской совокупностью цепей причинности русской революции».

<…>

Приняв, что единого пути к счастью, единого пути к освобождению для людей не существует, Алданов подходит к идее «выборной аксиоматики», одной из важнейших в его философии истории: человек, общество выбирают, что именно принять для себя за аксиомы, за приоритеты, в какую сторону направить главные усилия. В качестве цели может быть выбрано даже воскрешение покойников, как в «Философии общего дела» Н. Федорова, или – более распространенный и более опасный вариант! – установление власти над миром.

В основе выборных аксиом-приоритетов, утверждается в «Ульмской Ночи», должны лежать нравственные критерии. Снова автор обращается к Декарту, приводит цитату из его письма принцессе Елизавете Богемской: «Самая лучшая хитрость – это не пользоваться хитростью. Общие законы общества ставят себе целью, чтобы люди помогали друг другу или, по крайней мере, не делали друг другу зла. Эти законы, как мне кажется, настолько прочно установлены, что тот, кто им следует без притворства и ухищрений, живет гораздо счастливее и спокойнее, чем люди, идущие другими путями. Правда, эти последние иногда достигают успехов, вследствие невежества других людей и по прихоти случая. Но гораздо чаще им это не удается, и, стремясь утвердиться, они себя губят». Алданов считает эти слова квинтэссенцией государственной мудрости Декарта, опережавшей на три столетия свое время.

<…>

Высшая духовная ценность и путеводная звезда для него – свобода. «Свобода выше всего, эту ценность нельзя принести в жертву ничему другому, никакое народное волеизъявление ее отменить не вправе: есть вещи, которых “народ” у “человека” отнять не может». Целый раздел книги посвящен обоснованию проекта создания всемирного «треста мозгов» – по Алданову, лучшие умы человечества должны выработать единую систему нравственных ориентиров, и принятая во всемирном масштабе она предотвратит войны. Разумеется, шансы на успех этого проекта крайне невелики, но почему не попытать счастья?

Еще один раздел, «Диалог о русских идеях», содержит оценку развития русской культуры в XIX столетии. В книге Н. А. Бердяева «Русская идея» (1946) утверждалось, что русскому характеру присущи прежде всего безграничность, устремленность в бесконечность, русский народ – это народ откровений и вдохновений, который не знает меры и легко впадает в крайности [ЧЕРНЫШЕВ А. (VIII). С. 18–22 ].

Алданов в «Ульмской ночи» выступает как жесткий оппонент Бердяева. Опровергая его точку зрения о безграничности/ бескрайности русской души и, как следствие этого, закономерности являния Русской революции, Алданов утверждает, что «русская идея»[438], которую декларировал Бердяев, отнюдь не оригинальна, ее аналоги существуют и в европейской мысли. Они, например, с очевидностью прослеживаются в характерах Французской и русской революций, хотя, конечно же, каждая из них имеет свои внешневидовые особенности, подробно об этом см. [LANDAU-ALDANOV (II)].

Для суждения же о крайностях русской души события большевистской революции и, в частности, московские процессы никак материала не дают. Да и при чем тут вообще русская душа? У самого Ленина своих личных идей было немного. Его идеи шли частью от Маркса, частью от Бланки. Да он и изучал философию так, как в свое время немецкие офицеры изучали русский язык: сама по себе она ему была совершенно не нужна, но ее необходимо было изучать для борьбы с врагом.

<…>

Как же можно считать большевистскую идею русской? По существу же, французская революция была так же жестока, как русская. Робеспьер проливал кровь так же легко, как Сталин (не на бочки же кровь мерить), и даже по бесстыдству и презрению к правде и к правосудию (за исключением техники сознаний) Фукье-Тенвиль[439] мало уступает Вышинскому [АЛДАНОВ (VIII). С. 41].

Если же нет «русской идеи» как таковой, то, по мнению Алданова, и не существует такой «особенности» русского национального характера, как склонность к анархии и бессмысленному бунту. Напротив, русской культуре в высших ее проявлениях свойственна внутренняя гармония, она сосредоточена на идеях добра и красоты. В этой связи анархизм своего кумира Льва Толстого Алданов представляет как в первую очередь выражение писательской духовной свободы. Толстой у него, с одной стороны, символизирует дух русской эмиграции, стремящейся сохранить свободу мысли и слова, а с другой, это писатель, который никак не связан ни с государственной идеологией, ни с идеей разрушения государственности, как его представляли в СССР, делая из Толстого «зеркало русской революции»[440]. Напомним, что для Алданова Толстой является «самым честным русским писателем, единственным, которому не в чем себя упрекнуть».

Категорическое неприятие концепции «русской идеи» в ее славянофильском понимании – «умом Россию не понять, аршином общим не измерить» – неизменная позиция Алданова на протяжении всей его жизни:

Ибо в области социально-политической вера в особые пути России почти всегда соприкасалась с явлениями чрезвычайно нежелательными и опасными [АЛДАНОВ (ХVIII)].

В книге «Грасский дневник» Галина Кузнецова рассказывает о разговоре между Буниным, Алдановым и Фондаминским, состоявшемся в июле 1930 года, в котором последний выказывал евразийские настроения, а Алданов оппонировал ему с позиции непреклонного европеиста:

А больше всего я против того, что Илья Исидорович <…> напирает на то, что вот, мол, есть Запад и есть Азия, т.е. Россия. На Западе все было по иному, по светлому, а у нас было рабство, дикость. Поэтому народу собственно и потребно такое правительство, какое сейчас он имеет, т.е. большевистское. Он собственно говорит то, что говорят о нас иностранцы <…>, например: «Для такого рабского народа – так и надо». А между тем на Западе было то же самое. Разве какой-нибудь Людовик не считал себя Богом? «Раб твой», подписываемое <русскими> на челобитных, является простой формулой вежливости. Я не согласен с тем сусанинским пафосом, который вы придаете всему этому…

<…>

Нет, нет, самое ужасное, что вы роете этот ров между Западом и нами – «Азией». Все шло таким быстрым темпом последние несколько десятилетий, что удержись мы после войны – мы бы догнали Европу. Мы не Азия, а только запоздавшая Европа [КУЗНЕЦОВА Г.Н. С. 154–155].

Здесь же еще раз подчеркнем резкое различие в видение будущего России у Алданова и Горького. Как «западник»-либерал Алданов считал необходимым и вполне возможным интенсивное развитие России до уровня ведущих западных держав без применения тоталитарных форм насилия, наподобие «экономического рывка», совершенного южно-азиатскими странами в последней трети ХХ в. Горький же, как «западник»-радикал, призывал к насильственному освобождению России от «азиатчины», что, с огромными жертвами, и было реализовано в сталинской программе индустриализации страны.

Не признавал Алданов также «модное» и по сей день в либеральной историософии представление о якобы культурно-исторической «равноценности» всех мировых культур. Он писал:

Я видел в Северной Америке деревушку, которая была центром «цивилизации», распространявшейся на очень большую территорию с очень большим населением. Видел я также некоторые столицы восточноазиатских и североафриканских стран и, признаюсь, мне очень трудно понять ту, выдуманную в профессорских кабинетах, теорию, которая с некоторого птичьего полета приравнивает эти «мировые центры» к Парижу и древним Афинам [АЛДАНОВ (ХVIII)].

«Ульмская ночь» также может рассматриваться как комментарий к идейным концепциям художественных произведений писателя.

Уже в первом художественном произведении Алданова – повести «Святая Елена – маленький остров» – образ Наполеона-политика, по справедливому утверждению Николаса Ли, «содержал <…> фаталистическую философию случая и отрицание революции», характерные и для «Ульмской ночи». Также Ли писал, что базовый для философии Алданова принцип «Красоты – Добра» сформулирован в романе «Живи, как хочешь», как и основы «Диалога о русских идеях», а аксиоматика Декарта в изложении химика Брауна из «Ключа» позже вошла в «Диалог об аксиомах» в «<Ульмской> Ночи». Следует отметить и то, что иллюстрируя философские идеи фрагментами собственных романов (например, сценой в конвенте из «Девятого термидора»), Алданов, тем самым, образовывал единый творческий метатекст – здесь и ниже [МАРТЫНОВ А.].

Судя по всему, Алданов не рассчитывал на возможность издать книгу на русском языке и готовил франкоязычную версию. 8 октября, приехав на время в США, он писал переводчику Петру Перцову, а 7 ноября 1947 года издателю Оресту Зелюку:

Я очень много работал в Европе, написал несколько «лонг шорт сторис» <англ. новелл, рассказов>, пишу (по-французски) философскую книгу. А месяц спустя, того же года, в письме к журналисту и издателю, с которым Алданова связывали дружеские отношения еще с киевского периода, он с грустью напоминал: «Мы с Вами говорили в начале июня о франко-швейцарском издании моего романа «Истоки» и моей философской книге, начало которой (в неотделанной редакции) я Вам сдал 4 июня. Вы мне обещали дать ответ «очень скоро». Вероятно, из этого ничего не вышло? В таком случае, пожалуйста, пошлите мне рукопись в Ниццу.

Тем не менее, Алданов делал и русскоязычную версию своей книги. В письме к нему от 31 июля 1947 года Иван Бунин, не склонный к философическим умствованиям, выражал надежду, …а что до «философской» книги Вашей, то все еще томлюсь загадочностью ее, утешаюсь лишь надеждой, что она, верно, все-таки не вполне философская [ЗВЕЕРС (II). С. 175].

В письме от 3 марта 1949 года Алданов сообщал Кусковой:

Я кончил первый том своей французской философской книги, о которой помнится Вам писал, и сдал его агенту для поисков издателя. Но для издателей философская книга, особенно написанная не профессором, как «товар» большой ценности никогда не имеет, и мне издателя будет найти гораздо труднее, чем для моих романов [ЭТКИНД].

Понимая, что выпустить в свет философскую книгу по-русски где бы то ни было, кроме «Издательства им. Чехова» навряд ли возможно, Алданов 10 сентября 1952 года обратился к его директору Николаю Вредену, который был в тоже время и его переводчиком и литературным агентом в США:

…решился Вас откровенно, как друг, спросить, не возьмете ли Вы у меня… книгу.

Далее он признается, что очень дорожит именно этой работой, отнявшей у меня несколько лет; я для нее прочел или перечел бездну философских, «тяжелых» книг… Могу сказать, что мне чрезвычайно хотелось бы увидеть ее в печати – так хотелось бы, что я отдал бы ее издательству и бесплатно! Не возьмете ли Вы ее для Чеховского издательства? Я был бы страшно рад.

Не будучи уверен в коммерческом успехе издания, в том, что «Ульмская ночь» в случае ее издания (по-русски) продавалась бы хорошо. Мне неизвестно, как у Вас продается книга покойного Г. П. Федотова[441]. Если она продается сносно, то, быть может, продавалась бы недурно и моя,

– Алданов предлагает издательству другую свою рукопись – «Повесть о смерти», хотя и оговаривался, что «предпочел бы, чтобы Вы взяли первую». В конце письма Алданов особо подчеркивает:

Едва ли нужно говорить, что я нисколько не буду «обижен», если Вы не примете ни той, ни другой: Вы, верно, завалены рукописями. Напишите мне совершенно откровенно, прошу Вас об этом. <…> Не знаю, что буду делать дальше. Вдруг какой-либо театр примет пьесу, входящую в мой роман? Мы тогда с Вами разбогатели бы. Или писать рассказы для американских журналов.

Книга «Ульмская ночь» была принята к публикации Николаем Вреденом и главным редактором Издательства имени Чехова – Верой Александровой, причем договор, подписанный 13 января 1953 года, предусматривал тираж издания в 3 тысячи экземпляров. В конце 1953 года «Ульмская ночь» поступила в продажу. 18 декабря 1953 года Марк Алданов писал редактору издательства Татьяне Терентьевой:

Слышал, что вышла «Ульмская ночь». Еще раз хочу поблагодарить Вас за Вашу большую работу над ней. Ни на какой успех ни у критики, ни у публики не рассчитываю – говорил это и Вам, и всем. Я писал Николаю Романовичу <Вредену>, что прошу послать по экземпляру книги от меня (кроме рецензионных и редакторских – Карповичу, Вейнбауму) тем же лицам, кому Вы посылали от меня «Живи, как хочешь»… Мне самому достаточно трех экземпляров… Теперь нет больше Бунина, а Зайцева эта книга едва ли заинтересует… А к прошлогоднему списку я просил бы Ник<олая> Ром<ановича> прибавить профессоров Мосли, Симмсона и Кеннана.

Татьяна Терентьева успокаивала вечно боящегося неуспеха писателя:

Напрасно Вы беспокоитесь о Вашей книге. За первые две недели со дня ее выпуска было продано 335 экземпляров. Это очень хорошо. Надеюсь, Вы приступили к работе над Вашей следующей книгой.

Вскоре пришлось расширить и список рассылки. В письме от 14 марта 1954 года Алданов просит Терентьеву добавить в него еще ряд имен:

Я писал Вам, что, по-моему, Б. К. Зайцеву посылать незачем, он читать не станет. Но вот теперь я от него получил письмо, он непременно просит прислать ему «Ульмскую ночь» и говорит, что прочтет. Не смею злоупотреблять большой любезностью издательства и прошу Вас послать Зайцеву один экземпляр за мой счет (у меня больше нет). Если хотите, пришлю Вам чек, или же вычтите эту сумму из тех денег, которые, быть может, мне будут так или иначе от Вас причитаться (от издательства)? В свой список я тогда забыл включить Вл. Набокова (Сирина) и А. А. Гольденвейзера – оба Ваши авторы, и Вы адреса их знаете. Если б я тогда включил их, Вы, быть может, и им послали бы бесплатно? Ведь все равно всех Ваших изданий, и «Ульмской ночи» в частности, у Вас остается на складе много (разве за редкими исключениями), а оба они не «покупатели». Но возбуждать просьбу не стоит, можно тоже на мой счет. Заранее сердечно благодарю… А что у Вас в издательстве нового? Продается ли еще хоть немного «Живи, как хочешь»? Какие планы?.. К своему приятному удивлению, получил четыре чрезвычайно лестных отзыва об «Ульмской ноч» в письмах от известных людей».

7 декабря 1953 года Алданов признавался в письме к Вере Александровой:

Я говорил (и Ник<олаю> Ром<ановичу>, и всем в издательстве), что нисколько не надеюсь на успех этой моей философской книги – ни на успех «моральный», ни на успех материальный. Так продолжаю думать и теперь. Но, в частности, в обеих парижских газетах, в «Русской мысли» и в «Русских новостях», у меня (как и у Вас) могут быть только недоброжелатели или даже враги. Мне было бы очень приятно, если б Вы «Ульмскую ночь», в виде исключения, им вообще не посылали (они и не заметят). Если Вы можете как-нибудь это сделать, буду Вам весьма благодарен. Хотя я очень старый писатель, но, как и покойный Иван Алексеевич, я к брани чувствителен. Это сообщаю Вам тоже «в частном порядке» – только Вам.

Однако, как уже отмечалось выше, книги Алданова никогда не подвергались разгромной – даже со стороны его идейных противников! – критике. И вот весной 1954 г. в письме к Татьяне Терентьевой Алданов не без гордости сообщает, что

читал <…> рецензию профессора Сперанского в «Русской мысли» (очень лестную). <…>…получил много приятных писем» [442].

В «Новом русском слове» рецензию написал Адамович, оценив книгу очень высоко. Особенно важным представлялся Алданову отзыв его друга и нелицеприятного критика-оригинала Владимира Набокова. Ему экземпляр вышедшей в свет «Ульмской ночи» был послан одним из первых. 16 октября 1954 года. Набоков на бланке Корнелльского университета (Отдел русской литературы. Владимир Набоков) сообщает о впечатлении, которое произвела на него книга Алданова «Ульмская ночь»:

Дорогой Марк Александрович,

пишу вам два слова между лекциями – только чтобы сказать вам, что во время случайного досуга (в поезде между Итакой и New York’ом) я прочитал вашу «Ульмскую ночь». Я был взволнован этой вашей самой поэтической книгой – ее остроумие, изящество и глубина составляют какую-то чудную звездную смесь – именно «ульмскую ночь».

Будьте здоровы.

Ваш В. Набоков.

Несмотря на некоторую двусмысленность набоковского комплиментарного отзыва, Алданов был настолько польщен, что даже похвастался им в письме Екатерине Кусковой:

к моему изумлению (очень приятному) я вчера получил просто восторженное письмо об этой моей книге – от Вл. Набокова-Сирина! Он получил ее почти год тому назад, тотчас после ее выхода, теперь будто бы прочел и дает такую оценку. Разумеется, я очень рад.

Алданов готовил также и англоязычное издание книги «Ульмская ночь». Оно было ему нужно в первую очередь с финансовой точки зрения. Переводы книг Алданова на другие иностранные языки делались с американских изданий, а так как основной доход Алданов получал именно от переводов, то подобная публикация была для него очень важной. 13 января 1953 года между Алдановым, Издательством имени Чехова и Издательством Agreement был подписан договор на перевод и печатание «Ульмской ночи» на сумму в 21 тыс. долларов. Однако по независящим от Чеховского издательства и лично Алданова причинам Agreement не смог воспользоваться полученным правом и опубликовать перевод книги.

После неудачи с Agreement переводом «Ульмской ночи» занялся Николай Вреден <…>, но в 1955 году он скончался, <…> закончив на три четверти перевод <…> [МАРТЫНОВ А.].

В письме Г. Адамовичу от 20 октября 1955 года Алданов говорит, что «Ульмскую ночь» Вреден

перевел по своей инициативе и на свой риск. При его связях он, вероятно, нашел бы издателя и для этого тяжелого произведения, но без него я не найду. Не знаете ли Вы чего-либо о британских университетских издательствах, издают ли они новые книги такого содержания? […НЕ-СКРЫВ- МНЕНИЯ. С. 37]

В ответном письме от 31 октября 1955 года Адамович дает Алданову дельный совет:

Пошлите Вашу книгу именно Берлину (Mr. Issaiah Berlin, New College, Oxford) и спросите его мнение, имеет ли она шансы быть переведена и издана в Англии. Берлин говорит по-русски, как мы с Вами. Я его немножко знаю: он человек, как говорится, «блестящий», хотя, м. б., и слишком, т. е. слегка поверхностный. Но это значения не имеет. Интересуется он преимущественно философией и в Англии пользуется большой известностью. Если книга его заинтересует – а в этом я почти не сомневаюсь, тем более что есть в ней и глава о «Войне и мире», – он наверно может устроить ее перевод в одном из английских издательств, притом он лучше кого-либо другого знает, в каком именно. Берлин – человек очень живой, любезный, иметь с ним дело во всяком случае не будет для Вас неприятно […НЕ-СКРЫВ- МНЕНИЯ. С. 378].

Последовав совету Адамовича, Алданов в начале 1956 г. обратился письмом к сэру Исайе Берлину, в котором, рассказав о себе, объяснил причины, вынудившие его побеспокоить незнакомого человека. Он объяснил, что Николай Вреден

не только переводил мои романы, но и легко их устраивал у американских издателей, у него были громадные связи, так что мне не надо было искать и литературного агента. Теперь дело другое. Романы свои я, надеюсь, буду продавать иностранным издателям и дальше. Однако философскую книгу издать много труднее. Не могли бы Вы мне помочь рекомендацией к Вашему или другому английскому издателю? Если б Вы любезно согласились оказать мне эту услугу, я послал бы Вам «Ульмскую ночь» по-русски. Быть может, Вам будет интересно прочитать ее – или одну «историософскую» главу «О случае в истории: о войне 1812, девятое термидора, октябрьский переворот»[443]. – В этом случае Вы могли бы сказать о ней Вашему издателю и заодно сообщить ему для «рекламы», что обо мне есть статьи в разных энциклопедиях и словарях, в том числе, одна небольшая в Enciclopedia Britanica <…>. Я был бы Вам чрезвычайно благодарен, независимо от того, выйдет ли с издателем дело или нет… Разумеется, мне было бы в высшей степени интересно узнать Ваше мнение об «Ульмской ночи» независимо от издателя и дела с ним [МАРТЫНОВ А.].

Сэр Исайя заинтересовался книгой и сообщил о ней директору лондонского издательства Collins Publishers Марку Картеру, который в марте 1956 г. связался с Алдановым. Несмотря на столь удачное начало, перевод и публикация не состоялись, очевидно, из-за ухудшившегося состояния здоровья и массы дел, пришедшихся на последний год жизни писателя [CRISTESCO]. И до сих пор, к сожалению, «Ульмская ночь» не переведена на иностранные языки.

Какие бы критические замечания по адресу Алданова-прозаика ни высказывались, иногда, вероятно, в чем-то справедливые, какие бы упреки в «западничестве» к нему ни были обращены, все его книги были всегда повествованиями, написанными умным человеком, который, как всякий умный человек, умом своим не щеголяет, не выставляет его на первый план, им не любуется, но от него не отрекается, потому что сам его сознает [БАХРАХ (I). С. 167].

Хотя послевоенная проза Алданова большого успеха не имела – ни одна из книг не стала бестселлером, зарубежные издательства продолжали выпускать его произведения на иностранных языках, чем он как писатель немало гордился. В начале 1955 г. Алданов послал Набокову, чье мнение насчет качества переводов очень ценил[444], английский перевод своего нового рассказа «Каид», с просьбой посоветовать, какому американскому еженедельнику его предложить. В письме от 30 марта 1955 года Набоков, сообщая, расценки на художественную прозу в различных американских журналах, позволяет себе в осторожной форме заметить, что «Каид» не произвел на него большого впечатления:

…мне сдается, что поскольку Ваш материал будет переводной, то, может быть, скорее всего им подошел бы блестящий алдановский очерк о какой-нибудь яркой фигуре на теперешней авансцене… Качество перевода среднее, – здесь и ниже [ЧЕРНЫШЕВ А. (V)].

В ответном письме от 6 апреля Алданов берет переводчика под защиту. Он сообщает, что это довольно известный американский дипломат, который по причине своей профессиональной деятельности не может печатать перевод под своей подписью, пусть в редакции думают, что рассказ написан по-английски.

18 апреля Набоков пишет:

Дорогой Марк Александрович.

Простите нескорый ответ – очень трудный у меня год.

Конечно, можно, не рассказывать журналам, что рассказ переведен с русского: мне это почему-то не пришло в голову – отупевшую и облысевшую голову.

Затем он приводит несколько примеров очевидных переводческих ляпов и продолжает:

Мне бы страшно хотелось перевести это для Вас заново, если бы только было время. Но работаю все время под сильнейшим напором, так как полжизни уходит на университет. А на покупку дома или хотя бы обстановки не хватает и хватать не будет, пока сын учится. Он очень дорогой – во всех значеньях.

Алданов 24 апреля отвечает ему:

Очень тронут тем, что Вы так внимательно прочли мой рассказ и внесли ценные поправки. Сердечно Вас благодарю. Боюсь, что Ваш труд, как и мой, был напрасен: едва ли мой рассказ может быть помещен в американских периодических изданиях. В его основу, кстати сказать, было положено мною истинное происшествие: в свое время я прочел во французских газетах о самоубийстве в провинциальной французской гостинице, после получения телеграммы, какого-то экзотического преступника-эстета. Заметка была небольшая и внимания на себя не обратила. Печать к делу не возвращалась.

Разумеется, мне и в голову не могло прийти – просить Вас о переводе, помилуйте! Помимо всего прочего, я знаю, как Вы заняты.

От Вредена я по-прежнему никаких известий не имею.

Во Франции все уверены, что Чеховское издательство кончается. В. Н. Бунина года полтора вела с ними переговоры об издании книги покойного Ивана Алексеевича о Чехове. Они, в конце концов, эту книгу приняли – но вместо обычных 1500 долларов предложили только 750. По словам Веры Николаевны, наследникам Шмелева не так давно предложили 250! Это тоже приписывается тому, что денег у издательства осталось мало.

Как я и писал Вам, я отказался участвовать в парижском писательском Съезде.

31 июля 1955 г. «Каид», последний из рассказов Алданова, опубликованных при его жизни, появляется на страницах «Нового русского слова». В архиве Алданова, хранящемся в Российском фонде культуры, имеется черновая машинопись этого рассказа. В газете опубликован, по существу, новый текст, хотя фабула осталась неизменной. Возможно, писатель переработал свое произведение под впечатлением отзывов о нем Набокова. Сам же Набоков 31 августа 1955 года в письме к Алданову сообщал:

Читал «Каид» в Н. Р. С. – это несравненно лучше английской убогой версии. В Париже в англ. изд. (Olympia) выходит мой роман «Lolita» развитая окрыленная форма моего старого рассказа «Волшебник». Обнимаю вас!

Привет вам обоим от нас обоих.

Ваш В. Набоков.

Ответ Алданова датирован 10 сентября.

Дорогой Владимир Владимирович.

Сердечно Вас благодарим за милое сочувственное письмо. Со дня моей операции (простаты) прошло уже более трех месяцев, она сошла хорошо, я пробыл двадцать пять дней в клинике, теперь поправился, все в порядке. Правда, врачи и приятели мне обещали, что я, как все люди после этой операции, «скоро помолодею на десять лет». Пока я не помолодел, напротив, еще чувствую большую усталость, но утешаюсь тем, что «скоро» – понятие неопределенное.

Надеюсь, что и Ваш «лумбаго» прошел совершенно? Насколько мне известно, эта болезнь связана с сильнейшими болями. У меня хоть болей никаких не было, ни до операции, ни во время операции, ни после операции.

Спасибо за слова о «Каиде». Разумеется, все почти переводы нехороши. Я был доволен только переводами покойного Вредена, да еще очень недурно перевела мои романы на французский язык в свое время Татьяна Марковна, критика хвалила ее переводы. Теперь мне и переводить нечего. Мои «Повесть о смерти» и «Бред» не появились отдельным изданием даже по-русски и, верно, не появятся, так как Чеховское издательство кончилось, а других нет – по крайней мере для «левых»: правые писатели могут издавать книги у Гукасова или в «Посеве», а я туда не пойду, даже если бы пригласили. Между тем, не имея русской книги, очень трудно находить издателей на иностранных языках, не посылать же им рукописи. Большая часть моих иностранных переводов, кстати, производилась с американских изданий, а теперь, после кончины Вредена, который все мое устраивал в С. Штатах (американские издатели на него полагались и русского издания не требовали <…>, я не вижу и того, как их находить без русского издания и без хорошего агента. Как назло, «Живи как хочешь» продавалась по-английски хуже всех других моих книг. Просто не знаю, как быть!

А кто теперь Ваш американский издатель? Так Вы переделали «Волшебник» в роман и печатаете его во Франции?

Несмотря на алдановский пессимистический прогноз, «Издательство Чехова» успело перед своим закрытием выпустить в свет все три последние книги Алданова, о чем он и сообщает Набокову в письме от 25 февраля 1956 года.

Дорогой Владимир Владимирович.

Очень обрадовался Вашему письму от восемнадцатого января. Оно пришло с огромным опозданием, так как Вы послали его не по воздушной почте. Все же я мог бы ответить уже недели две тому назад – но Вы сообщили, что заканчиваете семестр и уезжаете в отпуск. Верно, теперь уже вернулись.

Сердечно поздравляю с тем, что работа у Вас идет так успешно: Вы сообщаете, что кончили две книги, из которых одна громадный том комментариев к «Евгению Онегину». А какая другая? Роман? Когда и где обе появятся?

Чеховское издательство больше моего ничего не приобретало. Спасибо, что издали «Повесть о смерти», «Бред» и «Ульмскую ночь». Больше всего книг они приобрели (правда, лишь по половинной цене, 750 долларов за том) у Черчилля, вдвое больше, чем у нас. А теперь ни единого русского издательства за границей не осталось, и больше книгами по-русски мои писания появляться не будут. Некоторые авторы печатают свои книги на собственные деньги, но я для этого слишком беден.

<…>

Мой «Бред» на свой риск, т. е. не имея издателя, переводит на английский некий Carmichael[445] – говорят, хороший переводчик.

В материальном отношении самым сильным ударом для Алданова явилась потеря «восточного рынка»: став частью социалистического лагеря, восточноевропейские страны, где до войны у Алданова была широкая читательская аудитория, перестали издавать его книги.

Послевоенные письма Алданова Бунину, Набокову, Адамовичу, Маклакову и др. близким ему людям дают фактический материал – отдельные замечания, упоминания и.т.п – для просветления картины его послевоенного повседневного существования. В них прочитываются самые разнообразные темы – литературные, политические, мировоззренческие, бытовые… Так, например, Бунин, прочитав книгу советского партийного литературоведа Ермилова о Чехове[446], в письмах, датированных августом 1947 года, возмущался, как «обработал» Чехова

этот способный и ловкий с<укин> с<ын>. <…> Чехов <у него> оказался совершеннейший большевик и даже «буревестник», не хуже Горького, только другого склада. И читая эти бесконечные и однообразнейшие выписки все время удерживаешься от ненависти к Чехову. – здесь и ниже [ЗВЕЕРС (II). С. 176, 177,179, 181 и (III). С. 138 и 139].

Алданов, со своей стороны, успокаивает старого писателя:

Насчет Чехова вы напрасно. Цитаты повыдергивать Ермилов мог, но уж какой Чехов был большевик! Он был «правый кадет» и если бы дожил до революции, то писал бы в «Совр<еменных> Записках» и в «Последних Новостях», ходил бы с нами в Париже в рестораны, а в Москве Ермиловы другими цитатами доказывали бы, что он белобандит. Или вернее не писали бы о нем ни слова, и его книги там не издавались бы.

В следующем августовском письме из Ниццы Алданов с восторгом отзывается о дореволюционных рассказах Бунина, которые он по случаю прочел:

Самое изумительное, по-моему: «Хорошая жизнь» и «Игнат». Но какой Вы (по крайней мере тогда были) мрачный писатель! Я ничего безотраднее этой «Хорошей Жизни» не помню в русской литературе… Это никак не мешает тому разнообразию, о котором Вы мне совершенно справедливо писали. Да, дорогой друг, немного есть в русской классической литературе писателей, равных Вам по силе. А по знанию того, о чем Вы пишете, и вообще нет равных: конечно язык «Записок Охотника» или Чеховских «Мужиков» не так хорош, как Ваш народный язык. Вы спросите: «откуда ты, старый дурак и городской житель, можешь это знать?» Я не совсем городской житель: до 17 лет, а иногда и позднее, я каждое лето проводил в очаровательной деревне Иванково, где был сахарный завод моего отца, с очаровательным домом, парком и заросшей рекой. (Позднее, окончив гимназию и став «большим», начал ездить заграницу, а с 1911 в этом раю не бывал совсем). Но эта деревня была в Волынской губернии, т. е. в Малороссии. Великорусской деревни я действительно не знаю, – только видел кое-что, как Ясную Поляну в 1912 году. Однако писатель не может не чувствовать правды, и я понимаю, что нет ничего правдивее того, что Вами описано. Как Вы всё это писали по памяти, иногда на Капри, я просто не понимаю. По-моему, сад, усадьбу, двор в «Древнем Человеке» можно было написать только на месте. Были ли у Вас записные книжки? Записывали ли Вы отдельные народные выражения (есть истинно чудесные, отчасти и по неожиданности, которой нет ни у Тургенева, ни у Лескова в его правдивых, а не вымученных со всякими «мелкоскопами» вещах).

В ответном письме польщенный Бунин в свою очередь отдает должное писательскому дару Алданова. При этом он в частности отпускает ему такой комплимент:

Насчет народного языка: хоть вы и жили только в Волынской деревне – и как жили, Бог мой! – такой писатель, как Вы, с таким удивительным чутьем, умом, талантом, конечно, не может не чувствовать и правды языка великорусского, и пейзажа, и всего прочего.

Здесь обращает на себя внимание, что Бунин уверен: его друг не может, как талантливый, чуткий, умный художник слова, «не чувствовать» неразрывную «в Духе» связь «языка великорусского, и пейзажа». Бунинская уверенность, высказанная как комплимент, в сущности являет собой скрытый упрек, ибо проза Алданова, вопреки русской классической традиции, не содержит ни пейзажных зарисовок, ни фрагментов, раскрывающих чувственные переживания героев через их контакт с живой природой. Сам Алданов это бунинское замечание оставляет без внимания, предпочитая в ответном письме от 31 августа 1947 года, углубиться в рассуждения на тему наличия (или отсутствия) у Бунина вербальных зарисовок «на память»:

Раза три прочел Ваше длинное письмо. Вдруг когда-нибудь, когда мы оба уже будем пить нектар в тех Елисейских полях (а лучше бы подольше в этих и не нектар, а что-либо более знакомое и проверенное), вдруг это письмо будет напечатано, – кем? где? когда? Что скажет критика? Думаю, она удивится: почему И. А. Бунин точно огорчался от вопроса, писано ли им хоть что-либо с натуры? Мне казалось, что как бы замечательна ни была Ваша глазная память, Вы кое-что в русском пейзаже должны были записать на месте. Ведь так же делали и все великие художники: и пейзажисты, и портретисты, – писали с натуры, хотя у них зрительная память должна быть потрясающей. То же относится и к необычным, неожиданным народным выражениям, – я думал, что Вы их иногда записывали. Сколько ведь таких записей осталось от самых больших писателей. И Толстой записывал, как записывал он и другое, вроде тени орла на скале (для «Хаджи-Мурат»). Как бы то ни было, результатов Вы достигли изумительных, непревзойденных и как Вы их достигли, это ведь и не так важно. Зато меня чрезвычайно огорчило, что Вы себя считаете уже «откупавшимся»…

В это самое время готовилось англоязычное издание романа «Истоки». Алданов, видимо из суеверия, боясь сглазить, капризно пророчит в том же письме, этой своей книге провал у американского читателя, поскольку, мол,

американцам совершенно не интересны <император> Александр <II>, народовольцы и т. д.

Чуть позже, в письме от 12 сентября 1947 года он также весьма критично оценивает свою новую остросюжетную публикацию:

Рассказ «Астролог» Вы напрасно хвалите в кредит. Я его испортил тем, что с самого начала взял какой-то неправильный, немного иронический тон. Итальянский мой рассказ будет, кажется, лучше. <…> Работаю очень много. Никогда, кажется, так много не читал и не писал. Это одна из причин, почему мне очень не хочется уезжать в Америку. Ницца – чудесное место.

Всегда, когда речь заходит о его беллетристике, Алданов в переписке с Буниным явно – хотя не исключено, что притворно (sic!) – выступает в роли робкого ученика, с трепетом жаждущего похвалы от своего Учителя. Бунину такая форма их общения на литературном поле явно импонировала, и он никогда не скупился на комплименты Алданову. Тот, в свою очередь, в долгу не оставался. Такого рода обмен комплиментам напоминает сюжет известной басни Ивана Крылова:

За что́ же, не боясь греха,

Кукушка хвалит Петуха?

За то, что хвалит он Кукушку.

Вот, например, переписка двух друзей 1950 года – см. [ЗВЕЕРС (II). С.: 160–162], [ГРИН. С.141, 142], по поводу алдановского литературного шедевра – романа «Истоки»:

Рад, что Вы тотчас по выходе получили «Истоки» <… > я в душе надеюсь, что некоторые (немногие) сцены Вам, быть может, и в самом деле понравятся: операция со смертью Дюммлера и цареубийство. Всё же это наименее плохая, по-моему, из всех моих книг <… >. Нехорошо вышло только посвящение. Именно потому, что мне «Истоки» кажутся наименее слабым из всего, что я написал, я решил посвятить эту книгу Тане. Писать «моей жене» или как-нибудь так – не мог: это одновременно и сухо и для постороннего читателя слишком интимно. Решили поставить одну букву «Т» <… > вышло как-то незаметно… А вот, если б можно было бы при помощи каких-нибудь рентгеновских лучей прочесть то, что Вы действительно думаете? Вы понимаете, что Ваше мнение значит для меня гораздо больше, чем мнение всех других людей.

Когда выяснилось, что «Истоки» Бунину очень понравились:

….и уж как я отдохнул, как глотнул живой воды, перечитывая Вас. <… > …читаю «Истоки» – и поражаюсь вашими дарами и многим. Многим истинно восхищаюсь…

– Алданов выказывает себя счастливейшим человеком:

… большая, необыкновенная радость от того, что Вы пишете об «Истоках» (письмо 19 марта 1950).

И лишь один только раз, когда роман «Истоки», вопреки его извечным опасливым прогнозам, был встречен публикой на ура, Алданов позволяет себе хвалиться перед Буниным своими литературными достижениями. В письме от 9 марта 1948 года он с гордостью сообщает Бунину:

Вчера вечером, вернувшись домой, нашел в ящике письмо от своих американских издателей. Они получили из Калькутты предложение издать «Истоки» на бенгальском языке! «Бенгальцы» предлагают всего пять процентов, – но издатель <…> весело пишет, что надо принять «хотя бы из любопытства»: отроду бенгальских переводов не продавал. Я уже ответил согласием… Это мой двадцать четвертый язык. Когда будет двадцать пятый, угощу Вас шампанским. Вы верно за 25 языков перевалили? После смерти Алешки <Толстого>, «Правда» сообщала, что он переведен был на 30 языков, – но из них, кажется, десять были языки разных народов СССР.

А в следующем письме – от 2 апреля 1948 года, новая победная реляция, правда, сдобренная в конце типовым для Алданова сожалительным воздыханием:

У меня успех в Англии. «Истоки» взяты Бук Сосайети[447]; но масштабы в Англии неизмеримо меньше, чем в американском Бук оф зи Монс[448], да и денег оттуда, боюсь, не выцарапаешь…

На фоне такого рода отношений между друзьями-литераторами, естественно, вспоминается другой писатель – Владимир Набоков-Сирин, начинавший свою писательскую карьеру, как и Алданов, в ранге смиренного ученика Ивана Бунина. 24 декабря 1929 года Вера Бунина записала в дневнике:

Книга Яну от Сирина. Мне понравилась надпись: «Великому мастеру от прилежного ученика», он не боится быть учеником Яна, и, видимо, даже считает это достоинством, – вот что значит хорошо воспитан.

На торжестве в честь вручения Бунину Нобелевской премии Сирин будет чествовать своего «учителя» декламацией любимых стихов.

Если в повседневных отношениях с людьми Набоков неизменно выказывал себя человеком доброжелательным и учтивым, то на литературной сцене, из-за быстро развившегося у него комплекса «превосходства», он с конца 1930-х гг. стал относиться к своим собратьям по перу заносчиво, высокомерно и пренебрежительно. В первую очередь под удар попал Бунин, о прозе которого, как, впрочем, и о личности Набоков-Сирин стал отзываться уничижительно-скептически. Он называл Бунина «старой тощей черепахой» и пошляком, и наотрез отказывался от признания какого-либо бунинского влияния на свою раннюю прозу. Как беллетрист Бунин для него опустился в «табели о рангах» сначала до уровня Тургенева – что, заметим, совсем не плохо! – а к 1950-м годам – даже ниже. Однако Бунина-поэта Набоков неизменно ставил очень высоко.

Со своей стороны не менее заносчивый и гонористый Бунин платил ему той же монетой. Он, например, нещадно поносил бывшего «ученика» в письмах к Алданову, хорошо зная, что они добрые друзья. Вот несколько примеров бунинских высказываний о Набокове:

Какой мошенник и словоблуд (часто просто косноязычный) Сирин… <…> Шут гороховый, которым Вы меня когда-то пугали, что он забил меня и что я ему ужасно завидую.

Личные отношения Бунина и Набокова по жизни:

Это история любви и ревности, взаимно влекущих противоположностей и опасного родства, история восхищения и горького разочарования. Этот сюжет венчает литературная дуэль…. [ШРАЙЕР. С. 5].

Марк Алданов – «дорогой друг» и почитатель таланта обоих писателей, был по своим человеческим качествам «гораздо добрее и снисходительнее» этих упертых «однолюбов своей истины»[449]. Кроме того, он не питал к обоим друзьям-писателям ни капли «артистической» зависти. Бунина Алданов любил искренне, по-сыновьи, заботился о нем всю жизнь – и с публикациями в периодике, и в плане материальной поддержки, когда в старости растративший всю свою Нобелевскую премию писатель вконец обнищал. Он даже написал за Бунина очерк «Русский “Дон-Жуан”» для испанской антологии русской прозы «Душа Испании» («El alma de España», Madrid, 1951). Это единственный случай в русской литературе, когда один крупный писатель печатает свое произведение за подписью другого крупного писателя с его согласия и полного одобрения. Известно, что Бунин, как правило, очень трепетно относился к своим текстам с точки зрения композиции, стилистики и словоупотребления. Однако же в этом случае, как писал издатель антологии А.П. Рогнедов 11 июля 1949 года М.А. Алданову, он статью

прочел, хитро улыбнулся и подписал. Я спросил из вежливости: «Исправлений не будет?» Он снова хитро взглянул на меня и проворчал: «Ну вот еще! Он пишет так хорошо, что не мне его исправлять» [ЧЕРНЫШЕВ А. (IХ)].

В истории соперничества Бунина и Набокова Алданов безуспешно, но очень настойчиво, играл роль миротворца. Основанием для этого являлся тот факт, что не только Бунин, но и Набоков в личном плане был многим обязан Алданову. Будучи на 13 лет старше, и по-житейски мудрее, он всегда старался помочь в бытовых вопросах не очень-то практичному Набокову. Так, например, когда 31 мая 1938 года Набоков приезжал в Лондон, в надежде обрести в Англии обеспеченное постоянной работой пристанище, он останавливался в семье Веры Хэскелл – родной сестры Татьяны Марковны и кузины Марка Александровича Алдановых.

Ее сын Фрэнсис, тогда еще ребенок, вспоминал впоследствии, как Набоков, знавший о его увлечении бабочками, приходил по вечерам поболтать к нему в детскую.

<…>

Если литературная дипломатия Алданова была Набокову чужда, его личная помощь оказалась подарком провидения. В конце лета профессор Стэнфордского университета Генри Ланц предложил Алданову прочесть курс русской литературы в летней школе при Стэнфордском университете в 1940 или 1941 году. Поскольку в это время Алданов не планировал переезд в Соединенные Штаты, он порекомендовал Ланцу Набокова[450]. Друг был в восторге: получение пусть даже временной работы, о которой шла речь, немедленно разрешило бы большую часть проблем, связанных с получением американской визы.

<…>

<Когда уезжавшим в США> Набоковым недоставало 560 долларов, чтобы заплатить за билеты, – суммы, которую они сами никогда не сумели бы собрать. <…> Алданов и Фрумкин[451] представили его нескольким состоятельным евреям, которые смогли помочь ему деньгами. Многие из старых друзей Набоковых тоже внесли свою долю, и наконец билеты были куплены [БОЙД (I)].

В мемуарной книге «Другие берега», опубликованной еще при жизни Марка Алданова – в 1954 г., Набоков, рассказывая о литературной среде русской эмиграции, пишет:

душевную приязнь, чувство душевного удобства возбуждали во мне очень немногие из моих собратьев. Проницательный ум и милая сдержанность Алданова были всегда для меня полны очарования.

В последующей англоязычной версии этой книги «Память, говори!» (1966 г.) эти строки отсутствуют, но среди своих литературных знакомых писатель упоминает «мудрого, степенного, обаятельного Алданова».

В их дружеском тандеме Алданов играл роль «старшего товарища»: доброжелательный, всегда готовый придти на помощь, ценящий мастерство друга, но способный при необходимости аргументировано и настойчиво отстаивать свое мнение. В смысле духовной общности они были, что называется «свои люди», но в их отношениях не чувствуется задушевности, хотя, несомненно, присутствовала обоюдная личная симпатия и уважение. Кроме того, в отличие от Бунина, с которым он мало расходился во вкусах и оценках, Алданов в литературоведческих дискуссиях с Набоковым, высказывал, как правило, отличные от точки зрения его оппонента эстетические взгляды.

Весной 1948 г. Алдановы на несколько месяцев вернулись в Нью-Йорк. 20 июня 1948 г. Алданов пишет Набокову:

Полтора года мы не обменивались с Вами письмами. Знаю, что Вы терпеть не можете писать письма, поэтому Вам из Франции не писал <…>. Знаю, что Вы получили кафедру в Корнелле, искренно поздравляю… [ЧЕРНЫШЕВ А. (V)]

После войны жизнь обоих друзей-писателей катилась по хорошо наезженной колее – от одного литературного успеха к другому. Они оба комфортно ощущали себя в Америке, но, в отличие от Набокова, Алданов все же предпочитал проводить больше времени во Франции, где у него оставались близкие родственники, да и жизнь была дешевле. Обо всем этом в письме от 13 августа 1948 года Алданов рассказывает Набокову вместе с историей конфликта Цетлиной с Буниным и тяжелым материальным положением последнего. Также он пишет и о своих планах на будущее:

Дорогой Владимир Владимирович.

Очень рад был Вашему письму, добрым вестям о Вас. То, что Вы так много (даже при Вашем росте) теперь весите[452], по-моему, исключает возможность какого-либо легочного процесса или процесса в дыхательных путях. А без какой-либо легкой болезни после сорока лет человеку уже, по-видимому, обходиться не суждено.

Был у меня М. Шефтель, рассказывал о Вас – все были приятные сообщения. Я не все читал из того, что Вы печатали в последние два года. Те рассказы, которые я читал, один лучше другого.

Мы с Т<атьяной> М<арковной> во вторник уезжаем в Ниццу. Уезжаем на год – если ничего в мире не случится. Если же случится (проще говоря, война), то выбраться назад едва ли будет возможно, хотя мы все для этого сделаем. Тогда поминайте добром. Почему едем? Есть семейные обстоятельства – престарелая мать Т<атьяны> М<арковны>. Есть и более простая причина. Вы говорите о моих «успехах». Со всеми этими «успехами» моего заработка в Америке не хватает. Пришлось бы искать места, но в мои годы мне ни кафедры, ни другой работы, вероятно, не дадут – да и я не очень умею преподавать, да еще по-английски. Во Франции же жизнь втрое дешевле; чем здесь, и там моих американских и других литературных заработков вполне хватает – могу даже помогать. Причина уважительная.

Продал Скрибнеру две книги, в том числе том рассказов. Некоторые из них по-русски не напечатаны, так как не все годится для «Н<ового> Р<усского> Слова» – того, что не годится, я им и не посылал. Вы, наверное, знаете, что ушел из «Нового журнала». Ушел из-за какого-то оглушительного по комическому бессмыслию письма М. Цетлиной к Бунину. Достаточно Вам сказать, что в этом письме она в слезливо-величественной форме писала, что желает своим уходом от Бунина» (то есть разрывом отношений) смягчить удар, нанесенный Буниным русскому делу!!! Удар заключался в том, что он вышел из парижского Союза писателей: из этого союза (в который я не входил) исключили писателей, взявших советские паспорта, – и он этому сочувствовал, – но не исключили одновременно б<ывших> друзей немцев, в том числе и сотрудников гитлеровского «Парижского вестника» – односторонняя терпимость или нетерпимость для него, как и для меня, неприемлемы. Впрочем, Вы все это, верно, знаете, да и скучно об этом писать. Вы спросите, причем же тут «Новый журнал». Хотя Карпович по существу относится к письму Цетлиной так же, как я и как, кажется, почти все, Бунин не пожелал остаться с ней в одном деле. В нормальное время было бы несколько естественней, ввиду конфликта, уйти Цетлиной, а не Бунину. Однако она делает по журналу всю черную техническую работу, заменить ее некем, так как платить технической секретарше журнал, по своей бедности, не может. Поэтому ни Бунин, ни я не предлагали Михаилу Михайловичу выбрать между ней и нами. Мы просто ушли, и я убедил Ивана Алексеевича не сообщать об этом в «Н<овом> Р<усском> Слове», чтобы не вредить журналу. Мы с ним были (в Грассе) его инициаторами (он в 1940 году тоже собирался переехать в Америку), я был с покойным Цетлиным его основателем и редактором и отдал этому делу несколько лет жизни (не говоря о деньгах). Со всем тем я по разным причинам не огорчаюсь. Желаю журналу добра совершенно искренне.

Вы мне два года тому назад писали, что парижская эмиграция напоминает Вам сливочную пасху, которой в понедельник пытаются ножом придать прежний воскресный горделивый вид. Как Вы были правы! Я много раз вспоминал эти Ваши слова. Многое мог бы Вам об этом написать, да не хочется. Не раз и цитировал эти Ваши слова в разговорах и письмах.

Далее Алданов в изящно-иносказательной форме делает комплимент прозе Набокова:

Кстати, по поводу (или не совсем по поводу) этого. Недавно был я здесь у одного старого русского доктора. Он мне сказал, что из моих книг ему больше всего нравится «Камера обскура»[453]. Я тут Вас не назвал: приятно кивал головой – да, эта вещь очень мне удалась,

После этого он сразу же переходит к теме о Бунине, давая таким образом понять своему адресату, что не считает чем-то серьезным его размолвку со старым писателем. В этот год Алданов вместе с А. Седых вел очередную кампанию (и весьма успешную, судя по его письмам Бунину от 17 и 21 декабря [ГРИН. С. 128]) по сбору денежных средств для их общего друга:

Если Вас интересует Бунин (я ведь знаю, что в душе у Вас есть и любовь к нему), то огорчу Вас: его здоровье очень, очень плохо. А денег не осталось от премии ничего. Я здесь для него собирал деньги, собрал без малого 600 долларов. Давали все, от правого Сергеевского до Джуиш лэбор коммити <Еврейского рабочего комитета> – они Бунина, очевидно, большевиком не считают.

Добавлю, что в своей ближайшей семье Цетлина могла бы без труда найти не таких, как Иван Алексеевич, а настоящих феллоу трэвеллеров[454] – но с ними она отношений не рвет, о нет. В конце концов мне-то все равно и меня ничем не удивишь. Но старика эта история, к некоторому моему удивлению, взволновала. Бунин с Цетлиной знаком лет сорок. Читаете ли Вы «Н<овое> Р<усское> Слово» и следите ли за вариантом понедельничной сливочной пасхи, сказавшимся в так называемой истории с «власовцами»?

Очень ли будет нескромно, если я Вас спрошу, что Вы теперь пишете? Я философскую книгу, помнится, писал Вам о ней (пишу прямо по-французски), и еще рассказы. К сожалению, они все длинные: по 10–14 тысяч слов каждый, и для американских изданий не годятся. А то мои дела были бы лучше. В Англии «Истоки» выбраны в качестве «книги месяца» Бук cocaйeти, но после двух налогов мне останется очень мало, да и этого из Англии не выцарапаешь. Ниццей я доволен, хотя этот странный город cocтоит из «новых богачей» и коммунистов. Я почти никого там не знаю, «Айнзамкайтур»[455] порою старым людям полезен. Через год, если будем живы, вернусь – опять чтобы получить «риэнтри пермит»[456]!

Впрочем, кто знает, что будет во Франции через год.

Знаю, что Вы очень не любите переписки. Все же очень прошу: иногда пишите. Не забывайте – увидимся ли мы еще в этой жизни или нет [ЧЕРНЫШЕВ А. (V)].

Последующие два с половиной года Алдановы «мирно жили во Франции», периодически позволяя себе съездить на отдых в Италию или Англию – погостить у Веры Хаскелл, Татьяна Марковна любила проводить время с сестрой. О своей поездке в Италию Алданов рассказывает Бунину в письме от 21 октября 1949 года, которое интересно тем, что в нем описывается процесс «делания» алдановской документально-исторической беллетристики:

Я вернулся из Италии, где пробыл всего неделю… Очень приятно было опять увидеть Милан, Флоренцию, Сиену. Мы с <Татьяной> М<арковной> в 1938 году поехали в Италию «прощаться» с ней перед ожидавшейся войной. До того я был в Италии и в 1913 году. Как бы эта поездка не оказалась новым прощанием! В окрестностях Донго <…> я с трудом нашел <…> дом, в котором Муссолини провел свою последнюю ночь. (Дом, около стены которого он был убит, всем известен). В этой комнате я провел с хозяйкой, очень простой женщиной Бордоли, с полчаса, и ее рассказ, особенно жуткий на этом месте, у двери, через которую вошли убийцы, был бы для меня чрезвычайно полезен <…>, если б я уже не напечатал в свое время по-русски в «Н<овом> Р<усском> Слове», а потом в английской книге рассказов, тот свой рассказ «Номер 14», где всё это описано: в общем я описал обстановку довольно верно, но были и неточности <…>. Дом совершенно средневековый и просто страшный, даже независимо от того, что там тогда произошло [ГРИН. С. 128].

Крупнейшее в США издательство художественной литературы Charles Scribnerʼs Sons[457] продолжало печатать книги Алданова и после окончания Второй мировой войны. Вплоть до начала 1950-х гг. Алданов был очень популярным и востребованным современным русским писателем на англоязычном книжном рынке. Об этом свидетельствует, например, письмо Алданова Григорию Лунцу от 6 января 1948 года, в котором он сообщал:

я заключил со Скрибнером соглашение о трех книгах: 1) «Странные истории», 2) «Ключ-Бегство», 3) новый роман. Они и печататься будут в этом порядке, по книге в год. <…> Скрибнер <…> ни одной из этих книг <…> не видел, купил все заглазно. Художественный успех книги <скорее всего имеется в виду роман «Before the Deluge» (русское название «Истоки»), изданный Scribner’s Sons в 1947 г.>, к моему приятному изумлению, очень большой: я получаю каждый день по несколько pецензий и в громадном большинстве они чрезвычайно лестные. Были, впрочем, и ругательные, но мало и не грубые <…>. В общем, такой прессы я, кажется, нигде никогда не имел [М.АПИСЬМА-НИЦЦА].

Андрей Седых пишет, что:

Алданов вечно, буквально в каждом письме, хлопотавший перед Литературным фондом о помощи для своих нуждающихся друзей-писателей, сам за свою жизнь ни у кого не получил ни одного доллара, не заработанного им литературным трудом. Правда, книги его перевели на 20 с лишним языков, отрывок из романа или очерк за подписью Алданова был украшением для любого журнала, но платили издатели плохо, и заработков с трудом хватало на очень скромную жизнь. Поэтому-то главным образом и прожил он последние десять лет в Ницце. Там было тихо, меньше друзей и знакомых и, следовательно, больше времени для работы, но, что было особенно существенно, можно было прожить на скромные заработки…

В воспоминаниях Андрея Седых приводятся также интересные документальные подробности – в первую очередь выдержки из писем к нему Алданова, проливающие свет на бытовые стороны его послевоенной жизни:

В мои годы, писал он в 47-м году из Ниццы, нельзя быть совершенно здоровым во всех отношениях. Во всяком случае, работоспособность не понижается. Так как знакомых здесь чрезвычайно мало, то я работаю, как в Нью-Йорке или в Париже работать не мог. Это одна из многих причин, почему я еще не вернулся. Все же по Нью-Йорку и нью-йоркцам очень скучаю. По парижанам, кроме родных и еще десятка человек, скучаю меньше.

<…>

Да, я к январю надеюсь быть в Нью-Йорке, хотя мне там делать нечего… В сущности, мне нужно только раза два поговорить с издателем, выпить с ним по бокалу виски – и выхлопотать себе либо работу в С. Штатах (на что я надежды не имею), либо новую визу в Европу: здесь жизнь много дешевле, по крайней мере в Ницце, а работаю я тут много, так как никто не мешает. С другой стороны, если бы у меня было 4–5 тысяч долларов заработка, то я без колебания вернулся бы в Нью-Йорк совсем: причины объяснять не надо. К сожалению, за год пребывания в Европе заработал от продажи моих книг полторы тысячи долларов. На это в Америке не проживешь. Не проживешь даже в Ницце. Лучше всего во всех отношениях было бы «фэр ла наветт»[458] между Америкой и Францией, В глубине души я на это именно и надеюсь, так как без Франции и Европы мне все-таки трудно жить, а Америка, которую я люблю, это якорь спасения, да и, кроме того, почти единственный источник заработков». <…>

Я не возвращаюсь в С<оединенные> Штаты в ближайшее время именно потому, что не имею никакого дополнительного «джоба», который бы обеспечивал хотя бы часть моего бюджета. Если бы мне предложили такой, то я вернулся бы тотчас без всякого колебания, ибо по тысяче причин в Нью-Йорке лучше и бытовая обстановка, и особенно моральная. Но что же мне делать? Я и до последнего вздорожания жизни, при скудном укладе, проживал пятьсот долларов в месяц. Теперь и Вы, и другие нью-йоркцы, и особенно газеты сообщают, что цены в Америке бешено поднялись, что начинается кризис и т.д. А я и раньше не знал, как зарабатывать то, что проживал. «Бук оф зи Монс» бывает у писателя раз в жизни. Вместе с тем в Париже, помимо моральных условий, мне жить невозможно прежде всего потому, что квартиру достать нельзя или надо заплатить 300–400 тысяч франков отступного за две-три плохие комнаты! Право, не знаю, что мне делать. Я никогда в жизни в таком странном и неопределенном положении не был [СЕДЫХ (I). С. 3].

Итак, в конце 1940-х гг. Алдановы решили надолго бросить якорь в Ницце. Однако, как явствует из вышеприведенных высказываний Марка Александровича, зарабатывать деньги можно было только в США, где концентрировалась русская литературно-издательская жизнь и где переводные книги Алданова имели успех у англоязычного читателя. Поэтому в январе 1951 года Алдановы снова поселились на время в Нью-Йорке, о чем письмом от 28 января Алданов извещает своего американского друга В. Набокова – здесь и ниже [ЧЕРНЫШЕВ А. (V)]:

Мне давно – отчасти и по опыту – известно, что Вы очень не любите писать письма. Поэтому (верьте, именно поэтому) я Вам не писал из Франции, где мы с Татьяной Марковной прожили мирно два с половиной года. На днях оттуда вернулись, а надолго ли, это зависит от общего положения в мире и от моих денежных дел (не знаю, будет ли Скрибнер и дальше приобретать с авансами мои книги: последняя у него продавалась гораздо хуже всех моих других; он это объясняет тем, что рядовой американец теперь книг русских авторов не покупает, независимо от их взглядов. Если это так, то дело плохо, и придется искать какой-либо службы[459] <…>).

Попал я с корабля на бал и не на очень веселый бал. Дело идет о сборе денег в пользу Бунина. Вы, верно, знаете, что у него от Нобелевской премии 1933 года давно не осталось ни гроша. Живет он главным образом тем, что для него собирают его друзья. Так вот, опытными людьми признано здесь необходимым: для успеха производимого частным образом сбора необходимо устроить в Нью-Йорке вечер.

Далее Алданов в который раз просит Набокова выступить на вечере, который устраивает Лит. Фонд, образовавший особую комиссию. Он должен состояться во второй половине февраля – о дне Фонд мог бы с Вами сговориться. Если только есть какая-либо возможность, прошу Вас не отказываться. Бунину – 81 год, он очень тяжело болен, и едва ли Вы его когда-либо еще увидите. Вам же будет приятно сознание, что Вы ему эту большую услугу оказали.

В своем ответном, по обыкновению, украшенном поэтическими метафорами письме от 2 февраля 1951 года Набоков опять выказывает по отношению к человеку, которого в молодости, называл «учителем», высокомерное жестокосердие:

Дорогой Марк Александрович.

Как-то теплее на душе, когда знаешь, что Вы в Америке. Хорошо бы, если бы Вы могли и физически влиять на погоду. Тут у нас деревья стоят в отвратительных алмазах от замерзших дождевых капель. Дорогой друг, Вы меня ставите в очень затруднительное положение. Как Вы знаете, я не большой поклонник И<вана> А<лексеевича>. Очень ценю его стихи – но проза… или воспоминания в аллее… Откровенно Вам скажу, что его заметки о Блоке показались мне оскорбительной пошлятиной. Он вставил «ре» в свое имя. Вы мне говорите, что ему 80 лет, что он болен и беден. Вы гораздо добрее и снисходительнее меня – но войдите и в мое положение: как это мне говорить перед кучкой более или менее общих знакомых юбилейное, то есть сплошь золотое, слово о человеке, который по всему складу своему мне чужд, и о прозаике, которого ставлю ниже Тургенева?

Скажу еще, что в книге моей, выходящей 14 февраля[460] <…> я выразил мое откровенное мнение о его творчестве и т. д. Если, однако, Вы считаете, что несколько технических слов о его прелестных стихах достаточно юбилееобразны, то теоретически я был бы готов м’эгзекюте <фр., подчиниться >; фактически же… Зимою, в буран, по горам, 250 миль проехать на автомобиле да 250 назад, чтобы поспеть на очередную лекцию в университете, трудновато, а железнодорожный билет стоит 25 долларов, которых у меня нет. Вместо того, чтобы спокойно заниматься своим делом, я принужден вот уже десятый год отваливать глыбы времени и здоровья университетам, которые платят мне меньше, чем получает околоточный или бранд-майор. Если же фонд решил бы финансировать мой приезд, то все равно не приеду, потому что эти деньги гораздо лучше переслать Бунину.

Когда Вам будет 80 лет, я из Африки приеду Вас чествовать.

Очень был рад Вашему письму, но грустно было узнать о Вашей глазной болезни. Думаю, что весной буду в Нью-Йорке, и очень будет радостно Вас повидать.

Мы оба шлем вам обоим привет.

Дружески Ваш

В. Набоков-Сирин.

Не желая, видимо, выказывать свое глубокое разочарование отказом Набокова от участия в бунинском вечере, Алданов в письме от 11 февраля 1951 года ограничивается лишь простым сожалением по сему поводу:

Дорогой Владимир Владимирович.

Ну что ж, очень жаль, что Вы не можете приехать. Я передал комиссии содержание заключительной части Вашего письма. Все были очень огорчены. Разумеется, комиссия оплатила бы Ваши расходы по поездке, но я сообщил и то, что Вы и в этом случае выступить не могли бы.

Сердечно Вас благодарю за добрые слова обо мне. Я чрезвычайно их ценю. Спасибо.

Здесь нельзя не отметить особо, что из всех адресатов, к коим обращался Алданов с просьбой помочь Бунину, – а вплоть до кончины писателя 8 ноября 1953 года он неустанно пекся о его материальном обеспечении, только Владимир Набоков-Сирин, потомственный русский аристократ из прославленной семьи гуманистов и благотворителей, позволил себе заявить бесчувственный «максимализм артистических притязаний». Своим отказом Набоков, несомненно, демонстрирует душевную черствость. Однако при этом нельзя не учитывать известную принципиальность писателя, его профессиональную щепетильность, в данном конкретном случае выражавшуюся в нежелании кривить душой, расточая неискренние похвалы собрату по ремеслу.

Что же касается набоковской градации русских прозаиков, то ее нельзя воспринимать без чувства юмора. К примеру, еще в 1947 году, выступая перед американской студенческой аудиторией, Набоков поставил такие отметки русским классикам: Толстому пятерку с плюсом, Пушкину и Чехову пятерку, Тургеневу пятерку с минусом, Гоголю четверку с минусом, Достоевскому тройку с минусом. А в лекции о Толстом, вошедшей в посмертно опубликованные «Лекции по русской литературе» (Lectures on Russian Literature), Набоков предлагает несколько иную шкалу русских прозаиков-классиков, писавших после Пушкина и Лермонтова: на первом месте Толстой, на втором – Гоголь, на третьем – Чехов, на четвертом – Тургенев. Уместно также вспомнить, что во время публичного чтения «Машеньки» в Берлине 13 января 1926 года Юлий Айхенвальд, немало сделавший для молодого Набокова, воскликнул, что появился «новый Тургенев», и настаивал на том, чтобы Набоков отправил рукопись романа Бунину для публикации в «Современных записках» (чего не произошло) [ШРАЙЕР].

18 июля 1951 г. Алданов перед возвращением во Францию отправляет Набокову письмо, прощается. Сообщает, что в Нью-Йорке создается русское книжное издательство и главой его будет известный в США знаток русской литературы Н.Р. Вреден. Алданов советует Набокову спешно обратиться к Вредену на предмет издания отдельной книгой его романа «Дар», давая при этом понять, что уже порекомендовал издательству принять этот проект:

Я с ним, разумеется, говорил о Вашем «Даре».

Ответное письмо Набокова из Вест-Йеллоустона, штат Монтана, датировано 15 августа того же года:

Дорогой Марк Александрович,

благодарю вас за дружеское сообщение: я написал Вредену и пошлю ему манускрипт, когда вернусь в Итаку. Жена и я находимся сейчас в Монтане, на западе от Елостонского парка (ели стонут!), а сын в ста милях от нас в Тетонах (так французский путешественник назвал тень изумительно острых гор) в Wyoming’е <Вайоминге>, где занимается альпинизмом. Все мое время уходит на бабочек: мы провели незабываемый месяц на огромной высоте в юго-западном Колорадо, где ловили бабочку, которую я сам когда-то описал, а самочки не знал, – а теперь у меня этих еще никем не виданных самочек двадцать штук. Ноги у меня еще футбольные, но груди прыгают, когда бегаю.

«Издательство им. Чехова» (Chekhov Publishing House of the East European Fund, Inc.), было создано как подразделение «Восточно-Европейского фонда», филиала «Фонда Форда», осуществлявшего исследовательские проекты на базе Колумбийского университета. Оно существовало с 1952 по 1956 гг. За это время в нём было опубликовано 178 книг 129 авторов. Директором издательства был Н.Р. Вреден, главным редактором – Вера Александрова-Шварц, Председателем Общественного совета – А.Л. Толстая.

Программу деятельности издательства составил летом 1951 г. <…> Марк Александрович Алданов. Именно он рекомендовал В. Александрову на пост «шеф-редактора», именно он и находил издательству авторов, завлекая писателей обещаниями беспрецедентных гонораров, помогал советами, писал предисловия и уговаривал некоторых, в частности И. А. Бунина, согласиться с условиями издательства. М. А. Алданов писал Н. Р. Вредену 4 июля 1951 г.:

«Теперь позвольте уточнить свои мысли о том, как могли делиться ваши 40 книг первого года… Я сказал бы, что из 40 книг следовало бы 12 – 15 отвести произведениям старых эмигрантов. Так называемое старшее их поколение состоит из Бунина, Зайцева, Ремизова, Тэффи и меня… За этими по возрасту следует Набоков, человек громадного таланта, хотя и не всеми любимого… Далее очень хорошие писатели – Газданов… Яновский… Думаю, что пять-шесть книг художественного содержания могли бы дать писатели Ди-Пи <…>. Затем необходима, по-моему, б<иблиоте>ка исторических мемуаров, томов с 10… половину должны дать Ди-Пи… об их собственной жизни – просто личных воспоминаний. Вторая же половина этой библиотеки должна, я думаю, включать в себя воспоминания старых… эмигрантов <…> …я предложил бы издать несколько книг погибших советских писателей».

Каждый год издательство боролось за гранты и предрекало своим авторам последний год работы. Финансирование издательства им.

Чехова осуществлял филиал Фонда Форда «Свободная Россия», позднее переименованный в «Восточно-Европейский фонд». Возглавляли последний Джордж Ф. Кеннон (1951–1952) и доктор Филипп Мосли (1952–1961). Благодаря грантам «Восточно-Европейского фонда» гонорары были по тем временам беспрецедентно большими – в среднем 1500–2000 долларов. Даже авансы составляли огромную сумму – по 500 долларов.

<…>

Издательство им. Чехова ставило своей целью печатать литературные, мемуарные и научные произведения, которые не могли быть опубликованы в СССР. Тиражи были беспрецеденты для Русского Зарубежья: для научных изданий в среднем – 5000 экз., для произведений художественной литературы – около 20 000 экз. Издательство установило и стандартный объем для книг – не более 416 страниц.

<…>

Первой книгой Издательства им. Чехова, вышедшей в 1952 г., была «Жизнь Арсеньева» И. А. Бунина, затем последовали роман М. Алданова «Живи как хочешь» и воспоминания Г. Иванова «Петербургские зимы».

<…>

Из-за систематической нехватки средств Издательство им. Чехова было вынуждено закрыться в 1956 году. Русские эмигранты пытались бороться за любимое издательство. <…> Но ничто не могло уже помочь, правящие круги США решили, что после ХХ съезда КПСС в СССР начнется быстрая либерализация и издательство в Нью-Йорке никому будет не нужно [БАЗАНОВ].

В письме Алданову от 30 апреля 1956 г. Набоков, в частности, сетует по поводу этого печального события:

Чеховы закрываются. Надежды, что их продлят, не осталось, и, кажется, нет уж и надежды, что найдутся другие меценаты. Это очень грустно.

Надеюсь, что вы получили мою книжечку рассказов, которую я Вам послал отсюда.

Моя Евгение-Онегинская книга[461] почти кончена. Остается только кое-что проверить и тому подобные пустяки. Послезавтра мы с женой уезжаем в Юту, сняли там домик. А сын собирается петь в летней опере и ждать призыва в армию.

Ужасно хотелось бы, чтобы Вы прочли мою «Лолиту» – нежную и яркую книгу, которая вышла по-английски в Париже, выйдет по-французски у Галлимара, но на которую здешние издатели только облизываются, а издать не смеют.

В своем ответном письме от 15 мая 1956 года Алданов благодарит друга за письмо и за присылку книги рассказов. Прочел ее с наслаждением, почти все давно читал и, разумеется, все, что читал, помнил хорошо. Бесполезно говорить Вам мое мнение: Вы давно его знаете превосходно – это шедевр. Теперь читает Татьяна Марковна и тоже с восторгом.

<…>

Я слышал о «Лолите» от англичан, да и Вы мне писали, что выпускаете эту книгу по-английски в Париже. Я спросил в здешнем книжном магазине – ее тут нет. Куплю, когда приеду в Париж. Очень хочу прочесть.

<…>

У нас ничего нового: ни делами, ни здоровьем, ни успехами похвастать не можем. После кончины Вредена я остался сразу без издателей, переводчика (хорошего) и агентов: прежде все делал он. Рад, что скоро выйдет «Онегин», но не совсем понимаю, что это такое? Перевод?

Опасения остаться без русского издателя Алданов высказывал в это время многим своим корреспондентам, в том числе Андрею Седых:

Если Чеховское издательство кончится, я впервые останусь без русского издателя. В отличие от Вашего Гази-Гирея, денег у меня меньше, чем в море кефали, – даже много меньше. Терять деньги на своих книгах я никак не могу… Эмиграция дает погибнуть своему, теперь единственному настоящему издательству. И мы стоим перед «культурной катастрофой», которая, конечно, по масштабу несколько поменьше других нынешних, настоящих катастроф, но все-таки чувствительна – особенно для пишущих людей, как мы с Вами. И я особенно интересуюсь тем, кто какой выход для себя находит. Предчувствие не обмануло Алданова. Чеховское издательство прекратило существование, так и не успев выпустить его последний роман «Самоубийство». И книгу эту, как памятник большому русскому писателю, уже после его смерти издал нью-йоркский Литературный фонд [СЕДЫХ (I). С. 8].

Многие друзья Алданова полагали, что если бы он внял в свое время просьбе Николая Вредена и стал главным редактором Чеховского издательства, то ему в сложившейся критической ситуации удалось бы его спасти. Подобное мнение высказывала в частности Екатерина Кускова. Она вполне справедливо считала, что авторитет Алданова у потенциальных инвесторов был бы несравнимо выше, чем у Веры Александровой-Шварц, ставшей руководителем издательства после смерти Вредена. Алданов, отказавшийся от предложения Вредена по сугубо личным причинам – он, как уже отмечалось, ненавидел редакторскую работу – считал мнение Кусковой «вздором», с чем, однако, не был согласен другой его друг – Георгий Адамович, писавший ему 22 мая 1956 года из Манчестера следующее:

Вопреки Вам я уверен, что если бы Вы были на месте Александровой, Чех<овское> изд<ательст>во еще не скончалось бы. Вы считаете, что это «вздор, не стоит и отвечать» (Кусковой). Нет, с Вами и при Вас все было бы иначе, да и вес у изд<ательст>ва был бы другой. Я пишу это не для того, чтобы сказать Вам что-либо «лестное», а потому, что это правда […НЕСКРЫВ-МНЕНИЯ. С. 43].

7 сентября 1956 года. Набоков пишет свое последнее письмо Алданову.

Дорогой Марк Александрович,

простите, что опять пишу Вам этим громоздким способом: целые дни сочиняю, рука устает, стараюсь все, что можно, диктовать. Простите также, что отвечаю с таким опозданием на Ваше дружеское письмо, – все из-за того же перенасыщения работой, писательской и энтомологической летом, а зимой еще с прибавлением академической. Очень был тронут Вашими милыми словами о «Весне в Фиальте»[462].

В прошлом феврале я взял полагавшийся мне отпуск. Полгода работал в Виденер, в Кембридже, потом мы с женой поехали в южную Юту на два месяца, а сын поступил в летний оперный театр на Мейнском курорте. В Юте (райские края!) кончил начатый сыном перевод лермонтовского «Героя» [463]. А вернувшись в Итаку, в августе, я, также при участии сына, этот перевод окончательно отделал. Он должен скоро выйти у Даблдея[464].

Теперь сын возвращается в Кембридж продолжать учиться петь и ждать призыва в армию, а я вернусь к Пушкину, с которым надеюсь покончить к Рождеству.

Не собираетесь ли Вы на зиму в Штаты? Не увидимся ли в Нью-Йорке? Нашли ли Вы за это время агента? Я про агентов ничего не знаю, но если Вы остаетесь в Европе, то Вам, может быть, следовало бы таковым обзавестись. Если хотите, я узнаю у моего издателя, какое агентство сейчас на хорошем счету. Шлем самый сердечный привет Татьяне Марковне и Вам.

Мой адрес все тот же: Голдвин Смит холл, Корнелль, Итака, № 4.

Читали ли дельную, но грубоватую книгу Глеба Струве?[465]

25 сентября 1956 г. – ровно за пять месяцев до своей кончины Марк Алданов в последний раз отвечает письмом другу-писателю:

Дорогой Владимир Владимирович.

Очень рад был Вашему письму: действительно давно не имел от Вас известий. Не знал, что Вам полагался полугодовой отпуск. Вижу, что использовали его как следует. Надеюсь, что и отдохнули. Значит, Вашему сыну удалось найти издателя для перевода «Героя нашего времени»! Это большой успех: вероятно, роман переводился и в далекие времена? Поздравляю его и желаю успеха у критики и публики.

Прочел Вашу «Лолиту». Тот же Ваш огромный, удивительный талант. В давнем письме ко мне Вы, помнится, назвали эту книгу «нежной». С этим мне согласиться было бы трудно – если Вы сказали это серьезно. Слышал о письме Грэма Грина, порадовался, но для тиража оно, верно, не имело значения, если книга в Англии и С. Штатах не продается[466]. Когда выйдет по-французски? Кто Ваш издатель для «Онегина»? Мой «Бред» приобрело американское издательство «Sloan». Я обошелся без <литературного> агента. Выйдет поздней весной 1957 г. Надеюсь, что за американским изданием последует французское. За исключением трех моих книг, вышедших по-французски в переводе Татьяны Марковны, французские издатели неизменно заказывали перевод своим переводчикам (хотя критика очень хвалила перевод Т<атьяны> М<арков>ны) – это бы ничего, но эти переводчики русского языка не знали и переводили с английского.

Я выше сказал об «Онегине», но Вы пишете «Я вернулся к Пушкину». Значит ли это, что дело идет не только об «Онегине»?

Имел ли Ваш сын успех как певец? Какой у него голос? Баритон?[467]

Здоровье «так себе». А Ваше и Веры Евсеевны? Шлем Вам обоим самый сердечный, дружеский привет. Очень кланяемся сыну.

Ваш М. Алданов.

Как часто у меня бывает при воздушной бумаге, этот листок порвался в машинке. Пожалуйста, извините.

От руки приписано: Книги Г. Струве я не видел.

В 1952–1953 гг. Алданов публиковал в «Новом журнале» свою последнюю документально-историческую работу «Повесть о смерти», которую заявляет как составную часть историографического цикла, охватывающего период русско-европейской истории от Великой французской революции до второй половины ХХ в. В кратком предисловии «От автора» Алданов писал:

Эта книга входит в серию моих исторических и современных романов, которую закончит роман «Освобождение». Новый читатель мог бы, если б хотел и имел терпение, ознакомиться с ней в следующем порядке: «Пуншевая водка» (1762 год); «Девятое термидора» (1792–1794); «Чертов мост» (1796–1799); «Заговор» (1800–1801); «Святая Елена, маленький остров» (1821); «Могила воина» (1824); «Десятая симфония» (1815–1854); «Повесть о смерти» (1847–1850); «Истоки» (1874–1981); «Ключ» (1916–1917); «Бегство» (1918); «Пещера» (1919–1920); «Начало конца» (1937); «Освобождение» (1948). Их многое связывает, – от общих действующих лиц (или предков и потомков) до некоторых вещей, переходящих от поколения к поколению [«Повесть о смерти» АЛДАНОВ-СОЧ (IV)].

Связывает эти книги и особого рода философия, которая, затрагивая онтологические основания исторической «реальности», преподносит их как категории нарратива [МОЖЕЙКО]. Алданов представляет читателю исторические события как феномены, возникшие не в результате закономерных исторических процессов, а в контексте самого авторского рассказа об этих событиях. В их интерпретации он позволяет себе проводить саморефлексивную деконструкцию истории, нарочито и иронически помещая в центр пространства прошлого фигуры малозначительные, а то и вовсе маргинальные. С точки зрения современной философии это делает Марка Алданова предтечей постмодернисткой беллетристики.

Погружаясь в своих писаниях и раздумьях в глубины исторических процессов, Алданов не упускал из виду актуальную реальность. А она в его глазах выглядела мрачнее мрачного. Международное положение в послевоенном мире оставалось до крайности напряженным. Уже в 1946 г. началась так называемая «Холодная война» между западными демократиями во главе с США и «социалистическим лагерем» – СССР и его союзниками. Это, длившееся добрых 45 лет противостояние различных мировых систем, постоянно грозило перерасти в Третью мировую войну. Алданов, хотя и причислял сам себя к стану «левых», относился к числу эмигрантов, несклонных, несмотря на триумфальную победу Советов над фашизмом, обольщаться на их счет. Он прямо заявлял:

В эволюцию же советской власти я никогда не верил, даже в 1945 году, и теперь не верю, – здесь и далее [МАКЛАКОВ. С. 81, 31, 54, 32, 80 и 86].

Хотя экстремально-агрессивное поведение руководимого Сталиным СССР не явилось для него, пессимиста и скептика, чем-то неожиданным, он также, как и многие эмигранты-«оборонцы», испытывал удручающее чувство разочарования. В начале 1950-х гг. к извечным фобиям Алданова – боязни кого-то обидеть, боязни получить негативные отзывы на свою книгу, боязни остаться без средств к существованию, прибавилась еще и боязнь возникновения ядерной войны.

Мысль о новой мировой войне, не «холодной», а именно shooting war[468] – одна из лейтмотивных, пронизывающих настроения Алданова послевоенной поры, ею заполнена его переписка этого времени. Вот только несколько примеров. Он был потрясен созданием и испытанием атомной бомбы, о чем, например, писал в письме к Я. Г. Фрумкину 10 августа 1945 г., т. е. на следующий день после того, как американцы сбросили атомную бомбу на Нагасаки: «События меня потрясли. Я совершенно растерян атомной бомбой. Никаких разъяснений дать не мог бы: это не моя область, и я совершенно не понимаю, как бомба изготовлена – все думаю и не понимаю. Но, конечно, это величайшее событие в мировой истории. Ближайшее его действие благотворно, но дальше… [Инт…К ВАМ. С. 11].

Об Алданове-мыслителе, вечно испытывающем страх перед возможностью начала новой Мировой войны, свидетельствуют и его письма, опубликованные А. Седых в книге «Далекие, близкие» А.Седых :

В С<оединенных> Штатах все, кажется, считают войну неизбежной. Я недавно считал «фифти- фифти», но с каждым днем опасность войны становится все более реальной. Одно дело считать войну почти неизбежной, и совершенно другое дело желать ее. Теперь положение может стать (может, конечно, и не стать) катастрофическим в любой день. Думаю, что тогда делать? Даже с визой в С<оединенные> Штаты уехать тогда будет невозможно: все пароходы и аэропланы будут реквизированы для американских граждан, а мы с Т<атьяной> М<арковной> апатриды. Тогда надо было бы уехать в Нью- Йорк окружным путем через Испанию, Египет, Палестину или Алжир. Но забавно и печально, что и туда мне транзитной визы не дадут; в Испанию, так как я либерал и антифранкист, в Египет, так как я европеец и еврей (они всех европейцев теперь люто ненавидят), в Алжир, так как я апатрид, а в Палестину, так как я никогда не был ни сионистом, ни общественным деятелем. В Палестину все же дали бы – я «сгущаю краски». Впрочем, все же надеюсь, что в 50– 51 году войны не будет [СЕДЫХ. C. 34–36].

В дружеской переписке с одним из самых авторитетных политических деятелей старой эмиграции Василием Маклаковым он категорически выступает против каких-либо – даже сугубо теоретических! – призывов к защитной войне с коммунистическим тоталитаризмом, вполне осознавая, что мир уже вступил в «ядерную» эпоху:

К войне – теперь! По-видимому, атомная бомба еще не вошла в сознание наших публицистов. Они к этому относятся приблизительно так, как в 1914 году относились к появлению у немцев 42-сантиметровой мортиры. Между тем в августе прошлого года началась новая эра в истории.

<…>

…беда ведь именно в том, что в случае войны между СССР и демократиями у нас не может быть никакой приемлемой позиции. В здравом уме мы не можем желать победы Сталину по тысяче причин, одна из которых заключалась бы просто в том, что такая победа означала бы гибель всех близких нам людей на европейском континенте, всех тех, кому не удастся бежать и кто немедленно не перекрасится (ведь весь континент будет захвачен в 3-4 недели). Мы не можем, с другой стороны, приходить в восторг от того, что атомными бомбами будут уничтожаться Петербург, Москва, Киев, все культурные сокровища России и миллионы людей, что затем, в случае победы Америки, Россия (или то, что от России останется) будет сведена к границам 17-го столетия. Поэтому, думаю, пока войны нет, мы должны всячески желать, чтобы ее и не было. А если она начнется, я не вижу ничего другого, кроме молчания, как ни плох этот «выход». <…>

Не дай Господи! Как физико-химик, я понимаю, что такое атомная бомба.

Вот еще одно из высказываний Алданова из его письма к B.A. Маклакову от 18 апреля 1951 года, отражающее его взгляды как русского государственника и либераза-«западника» на политическую ситуацию в мире последних лет сталинской эпохи:

…я, разумеется, понимаю, что если Кремль заставит воевать, то воевать придется (и тогда уже именно «до последних сил») всем свободным народам. Я, кстати, сегодня вернулся из Вашингтона, – нашлись какие-то возможности повидать в частном порядке так называемых осведомленных людей (американцев, разумеется) из тех, что стоят на нашей позиции. Был до того в Нью-Йорке тоже частный завтрак с американцами, менее «важными», чем Вашингтонские, но осведомленными. Были речи, – говорил и я. Впечатление у меня отчасти и отрадное. Эти люди, во-первых, не хотят войны, во-вторых, в случае войны и победы будут защищать единство России, – без «вплоть до отделения». Увы, знают они о России немного. Если я называю их «осведомленными», то не в этом, а в том, что творится в Вашингтоне. Не скрою от Вас, там преобладает (насколько я могу судить) мнение, что, как это ни ужасно, но война будет – и никак не по их желанию. Действительно, все действия Сталина можно понять, только если исходить из предположения, что он решился на войну. Иначе они совершенно бессмысленны. Никак, однако, не считаю исключенным предположение, что эти действия Москвы именно бессмысленны, т. е. что, быть может, там на войну и не решились (или еще не решились) и, тем не менее, делают все то, что логически должно привести к войне. Никак не разделяю мнения, высказанного в «Новом Журнале» Керенским, будто там уже тридцать лет с необычайной логикой и хитростью осуществляется злодейский, но гениальный план[469]. Никаких там гениальных людей нет.

Несколькими месяцами спустя в письме Маклакову от 23 августа 1951 года он следующим образом высказывается о Керенском-политике:

Я лично люблю Керенского, у него много достоинств и большой личный «шарм». <…> Бисмарк очень метко сказал, что бездарные политики всегда во всем полагаются на свое «чутье», на свою «интуицию». А.Ф. НЕ бездарный политик и очень одаренный человек. Тем не менее он в свое «чутье» верит безгранично, как верил и в 1917 году. Куда оно его еще приведет, я не знаю. В политике нужен холодный анализ и те свойства, которые были у Бисмарка и которых совершенно нет у Керенского.

В одну из минут старческого упадка сил восьмидесятитрехлетний Василий Маклаков пожаловался в письме к Алданову, что прожил жизнь впустую, его дело и книги скоро позабудут. В своем ответе от 27 марта 1950 года Алданов не только отыскивает убедительные слова утешения, но рассуждая о бессмертии как философской проблеме, высказывает мысли, которые вскоре лягут в основу его «Повести о смерти»:

Ваша жизнь, Вы пишете, прожита даром! Я готов убрать этот восклицательный знак, если считать, что всякая человеческая жизнь живется даром и что никто после себя ничего не оставляет. В таком взгляде, конечно, была бы немалая доля правды. Книги, или картины, или ученые труды человека живут много пятьдесят лет, музыка немного дольше. Приблизительно столько же хранится память о человеке, который памяти стоил, хотя бы ни одной строчки он не написал. Затем забывают по-настоящему – как что-то, а не как звук – и тех и других. Есть счастливые исключения, но ведь, скажем правду, они в громадном большинстве случаев «бессмертны» мертвым бессмертием. Никто ведь, правду говоря, не читает ни Данте, ни Аристофана, или читают их раз в жизни, в молодости, чтобы можно было больше к ним никогда не возвращаться (Екклезиаст и «Война и мир» не в счет). Помнят имя. И если чего-нибудь стоит такая формальная память, то Вам этот вид памяти обеспечен как знаменитейшему русскому оратору периода, который, верно, будут помнить долго. Историки, даже самые враждебные, должны будут в своих трудах к Вам возвращаться постоянно [МАКЛАКОВ. С. 61].

После войны при активном содействии американцев и их союзников на Западе возникает множество эмигрантских объединений, созданных как эмигрантами «первой», так и «второй» волны. Алданов не принимал личного участия в работе этих политических союзов, однако хорошо знал их ведущих деятелей из числа «старой гвардии», переписывался и встречался со многими из них и в Париже, и в Нью-Йорке, куда время от времени наезжал. Это делало его человеком хорошо осведомленным во внутренней кухне послевоенной эмигрантской политики, которая, судя по всему, не вызывала у него симпатии. В первую очередь это касалось не столько теоретических разногласий, как глубокого личного отчуждения от большинства представителей нового контингента русских эмигрантов – так называемых Ди-Пи (DP, англ. – «displaced person», т.е. «перемещенные лица»), поскольку среди них было немалое число «власовцев» и других бывших пособников нацистов. Вне зависимости от степени былой сопричастности к фашизму все эти новые антикоммунистические организации и союзы в своих идейных программах игнорировали Холокост, считая его лишь одним из многих трагических эпизодов Второй мировой войны. Ни о каком «раскаянии» и тем более «публичном отречении от своего прошлого» этих «добросовестно заблуждавшихся» борцов с большевистской заразой не могло быть и речи. Актуальность в лице Великого и Могучего Советского Союза диктовала иную ретроспективу видения недавнего прошлого – в связи с коммунистической угрозой всем ультраправым была дана индульгенция на всепрощение, а о «мелочах» по умолчанию предлагалось «забыть», обо всем этом идет речь в переписке Алданов – Маклаков, см., например, [МАКЛАКОВ. С. 9, 44 и 45].

Особый интерес представляет дискуссия этих двух правоведов по вопросу о юридической и политической оценке Нюрнбергского процесса, а также моральной и политической оценке деятельности некоторых коллаборационистов – французских и русских. Любопытно, что Маклаков, отсидевший при нацистах два с половиной месяца в тюрьме и постоянно живший в период оккупации под угрозой нового ареста в связи с его антифашистской деятельностью, считал Нюрнбергский процесс, со строго юридической точки зрения, нонсенсом: победители судили побежденных по специально подготовленным для этого случая законам. Алданов соглашался, что с юридической точки зрения процесс и в самом деле небезупречен, но это не отменяло того, что подсудимых следовало повесить. С чем, в конечном счете, был согласен и Маклаков. Однако в его аргументации по существу игнорировался фактор «геноцида» как особо омерзительного детища германского нацизма. Теория и практика геноцида принадлежат ХХ столетию, и хотя преступлением против человечества геноцид был объявлен в 1915 г. в совместном заявлении стран Антанты в связи с истреблением армянского населения в Османеской империи турками[470], как категория преступности он не подпадал под старые правовые нормы. На это ему прямо указал Алданов. Отвечая ему Маклаков, высказывает мнение, что

Суд, о котором мы говорим, кот<оторый> может «карать» наказаниями и даже смертью, может быть только за «преступления»; неважно «специальный» или «неспециальный», но должно быть «преступление»; т. е. действие, законом предусмотренное и карой обложенное. Может быть, кроме того «суд» общественного мнения, суд совести, суд истории, но слово «суд» употребляется в них «фигурально».

Настаивая на этом, я заступаюсь не только за суд как таковой, еще более заступаюсь за «человека» против «государства». Ваша фраза чревата опасностями. Если государство может карать за всякое недостойное и позорное действие – законом не предусмотренное, у человека нет никакой защиты против государства, нет прав против него. Так прежде «господа» трактовали «рабов»; или родители и педагоги «детей». <…> и совести потому абсолютна, что государство над ними не может иметь простого контроля. Совесть и мысль для него недосягаемы. Но всякое проявление этой свободы извне уже подпадает под «ограничения». И единственная защита человека против государства в том, что эти «ограничения» не произвольны, должны быть изложены в общих нормах для всех; что это создает для человека права, которые хотя бы в узких пределах государство уже не может нарушать. «Огражденность» прав и есть одно из главных проявлений «свободы». <…> Карать вне закона – большее зло, чем безнаказанность. Если государство пользуется авторитетом, то одно его моральное осуждение не безразлично для осужденного. Но карать, как бы справедлива ни была кара, значит подрывать авторитет государства <…>.

<…>

Я предпочитаю безнаказанность преступника преступлению самого государства как такового. Но за то я приветствовал бы установление того, что должно считаться преступным даже во время войны, против врага, обложил бы это карой и организовал бы заранее трибунал для суда над этими виновниками, но трибунал «нейтральный». Конечно, для этого сначала нужно было бы организовать международную власть, т. е. то, что пока не удается. Но я боюсь того, что Вы предлагаете, т. е. увеличение дискреционных прав государства. Ведь все это ведет к тому, что создано в советской России. Зло нашего момента в этом: в признании абсолютной власти «государства» над человеком.

Конечно, трудно создать международную организацию и международный суд над преступлениями во время войны. Но если сама международная организация не на словах, а на деле создается, то построить суд над преступниками будет много легче, сделав этот суд похожим на суд. Это будет необходимый корректив к допущению и урегулированию войны. Но пока этого нет, и в международной плоскости во время войны допускается все, по крайней мере надо эту анархию не переносить внутрь государства, не допускать суда над «противниками» под флагом суда.

<…>

Совсем другой вопрос – суд над преступными действиями, над зверствами и т. п., т. е. над тем, что судили в Нюрнберге. Я это приветствую; я не совсем точно называю это специальными преступлениями; это потому, что убийства на войне вообще не считаются «преступлением». Но если убийство в сражениях не преступление, то истязания, пытки и массовые истребления не воюющих, т. е. все, что делалось Гитлером, – остается преступным. Те, кто это делали сами, – исполнители, палачи – еще могут защищать себя тем, что они повиновались начальникам, но начальники, кот<орые> это приказывали, и этого оправдания не имеют. Для них не нужно было даже сочинять специальных законов; их нужно судить как простых убийц, как в Англии не было специальных кар за дуэли, и карали как за простое убийство. Преступление и ошибка Нюрнберга были не в том, что осудили за такие общие преступления, а в том, что кроме того судили за «подготовку войны», за агрессию, что вовсе не является общим преступлением. Для него нужны специальные законы, кот<оторых> тогда еще не было. Ну а затем надо, чтобы были судьи, т. е. чтобы судили посторонние и беспристрастные люди, а не обиженные теми, кого они судят. Ведь вся Германия была оккупирована; оккупационные власти могли создать суд для суда общих преступлений и судить гитлеровцев, применяя к ним общие нормы.

По всей видимости, Маклаков не знал тогда, что в Устав «Международного военного трибунала для суда и наказания главных военных преступников европейских стран оси», составленный правоведами антигитлеровской коалиции 8 августа 1945 года в Лондоне, вводилась «Статья 6», в которой означались новые для мирового правосудия преступления, в том числе «Преступления против человечества» (англ., «Crimes against humanity»), а именно:

убийства, истребление, порабощение, ссылка и другие жестокости, совершенные в отношении гражданского населения до или во время войны, или преследования по политическим, расовым или религиозным мотивам в целях осуществления или в связи с любым преступлением, подлежащим юрисдикции Трибунала, независимо от того, являлись ли эти действия нарушением внутреннего права страны, где они были совершены, или нет [СБОРНИК. С. 167].

Принимая во внимание все нюансы политического позиционирования Алданова, можно утверждать, что в тогдашнем эмигрантском политическом дискурсе он находился как-бы между двух огней: с левой, симпатизирующей СССР стороны, его называли «наймитом американского империализма», а с правой, особенно со стороны «солидаристов»[471], от которых писатель всячески дистанцировался, – «примиренцем», капитулирующим перед сталинской экспансией. Отказываясь в письме к одному из активистов «Русской мысли» от сотрудничества с газетой, где печатался его друг Борис Зайцев, и одним из руководителей которой был весьма им уважаемый Владимир Феофилович Зеелер, Алданов, следующим образом мотивировал свое решение:

Я <…> объяснил, что именно меня разделяет с «Русской Мыслью», что дело не в личной обиде на них <«солидаристов» – М.У.>, а в глубоком разногласии с ними. Их проповедь непримиримости или замаскированный призыв к войне, или простая поза и фраза, которая разлагает эмиграцию, дискредитирует ее в глазах иностранцев и создает Кремлю ореол защитников интересов России [МАКЛАКОВ. С. 81].

Высказывая в политическом дискурсе с Маклаковым весьма здравые и точные в смысле фактов реальной действительности суждения о советском строе, как например:

… я сказал бы, что тоталитаризм в неизмеримо большей степени «забыл о личности», чем демократии «забыли о государстве». По отношению к Франции с ее нелепой конституцией и порядками Вы, быть может, и правы. Но в Соединенных Штатах и в некоторых других демократических странах государство сильно и прочно. Во всяком случае оно нигде не забыто, даже во Франции, тогда как в СССР личность просто не существует [МАКЛАКОВ. С. 102],

– Алданов, однако же, до конца жизни оставался «февралистом-идеалистом», лелеющим надежду на скорый крах советского режима. Поэтому его отдельные высказывания насчет Советов не могут не вызвать у читателя, хорошо знающего, каким на деле был СССР, скептическую усмешку. Наивным в частности кажется сегодня его упование на возможность «просветления сознания» советских людей в результате робкой «оттепели», начавшейся после смерти Сталина:

Я, кстати, и теперь удивляюсь, как Маленков и особенно Берия решились вставить слова о «совершенно недопустимых способах»: ведь это прочла вся Россия! Прежде из застенков никто не возвращался. Теперь же по Москве гуляют пятнадцать врачей, и как они верно ни запуганы, какие бы подписки молчать они не давали, слух о том, каковы эти «совершенно недопустимые способы» просочится всюду и, в частности, в офицерство, которое, быть может, всего этого и не знало [МАКЛАКОВ. С. 130].

Содержание многолетней переписки Алданов – Маклаков отнюдь не исчерпывается только политическими вопросами. Алданов в своих письмах приводит много подробностей, интересных и с биографической точки зрения, и для характеристики различных сторон его мировоззрения, см. [МАКЛАКОВ. С. 63, 115, 118, 190, 202]:

Я к 1940 году скопил огромное число писем ко мне, в том числе письма чуть ли не от всех известных людей эмиграции, от многих знатных иностранцев, как Ром<ен> Роллан, Томас Манн и др., – и все было либо уничтожено, либо лежит где-нибудь с миллионами других бумаг в Германии. Немало собралось и с тех пор, – я органически не в состоянии уничтожить чье-либо письмо, хотя бы совершенно неинтересное.

<…>

Шлю Вам самый сердечный привет с острова Капри. Скоро возвращаюсь в Ниццу. Я в Италии был раз десять, но на Капри никогда не был. Место очаровательное, но жить здесь, как жили Горький, Бунин, Ленин, я никак не хотел бы.

<…>

…в литературных кругах почему-то в особенности любят пускать о «собратьях» ложные слухи <…>. Чего только, например, не рассказывал Алексей Толстой ― по своему обычаю, в полупьяном виде ― о Бунине, о Мих<аиле>Стаховиче, обо мне, обо всех! Причем сам этим хвастал: «Я о тебе сегодня пустил слушок!» и т. д.

<…>

Моя 82-летняя теща Зайцева действительно несчастна: по рассеянности неправильно зажгла у себя газовую ванну, произошел взрыв, и мелкие осколки попали ей в глаза (только в глаза!), порвали в обоих роговую оболочку, и она теперь почти ничего не видит. Это было уже три недели тому назад. Окулисты находят маленькое улучшение и подают надежду на возвращение зрения. В состоянии здоровья Татьяны Марковны и моем перемен нет. Но наша жизнь стала еще более невеселой. Искренно благодарю за внимание.

<…>

…у меня тоже места на полках больше нет, и книги лежат в ящиках, даже в кухонном буфете. У меня ведь собралось снова до 1600 книг. Говорю «снова» потому, что это по счету моя пятая библиотека! Первая, детская, была в нашем доме в Киеве, и ее судьба мне не известна. Вторая, самая лучшая, тысячи три томов, осталась в Петербурге в моей квартире на Кирочной и, очевидно, досталась в 1918 году, после моего отъезда или бегства за границу, большевикам. Третья в 1940 году захвачена была немцами и не найдена. Четвертая собралась в Нью-Йорке и оставлена (то, чего я оттуда не вывез) «на хранение» «на вечные времена» одному приятелю, человеку состоятельному и имеющему большую квартиру. Пятая – в Ницце, цела и, надеюсь, уже останется со мной весь остаток жизни, да и то поручиться нельзя[472].

Маклаков в своих письмах не раз останавливался на появляющихся в печати книгах Алданова, на что тот живо реагировал:

В «Прямом Действии» я никакого большого «полотна» и не ставил себе целью, это именно небольшой рассказ. Относительно «Повести о смерти» Вы, вероятно, правы, что не остается впечатления чего-то цельного [МАКЛАКОВ. С. 143].

Особенно подробно Маклаков анализировал алдановский роман «Истоки», вышедший отдельной книгой в Париже в 1950 г. в издательстве YMCA-Press[473]:

…я с большим увлечением перечитал залпом оба тома «Истоков». <…> Это очень, очень удачная книга.

<…>

Если Вы получили мое напечатанное письмо, то ведь это только остов того, что я хотел сказать о Вас, как писателе; не вообще, не химик, не философ, а изобразитель жизни и современной и даже Наполеоновской эпохи. Вы не только умеете описывать то, что «создаете», Вы умеете изображать как живых действительных людей, в «Современниках», в «Портретах», и тех, кого случайно касаетесь, как Гладстон, Маркс, Вагнер и др. Благодаря этому таланту Вы людям показываете в своих писаниях то, что они сами не знали и не замечали. Оттого Ваши сочинения как исторического романиста будут с интересом и пользой читаться всеми, кто прошлым России интересуется. Вы не только отличный живописец, кот<орый> хорошо пишет из головы или натуры; Вы умеете людей понимать, потому что умеете их изучать, не ленитесь это делать. И Вы рисуете их такими, какими понимаете, людей или события и происшествия, а не в угоду заданной или самому себе поставленной теме. Вы не скрываете недостатки и ошибки людей Вашего «лагеря» и не черните противников. Меня это поражало и радовало, когда я читал Ваши «Истоки», где Вы описываете два противоположных мира: Александра II, Дизраэли, Чернякова[474] и народовольцев. Вот как я Вас всегда понимал. Но не так легко передать и внушить это другим, тем, кто в этих Ваших свойствах видит Ваши недостатки: безразличие и равнодушие… Не смело ли с моей стороны было бы думать, что я потому Вас так ценю, что я немного сам таков, или стараюсь им быть, и правдивость, искренность и справедливость в человеке ценю больше всего, а в тех, кто людей может воспитывать, особенно [МАКЛАКОВ. С. 60 и 210].

Роман «Истоки» был очень тепло встречен в рядах русской эмиграции самых разных политических толков. Например, видный правый историк и литературный критик Борис Вышеславцев, во время войны сотрудничавший в нацистской прессе, писал

Что Калигула или Нерон были подлинными тиранами, в этом трудно сомневаться. Юлия Цезаря невозможно назвать «тираном» в силу его необычайной одаренности и относительного благородства, но совершенно чудовищным представляется признание «тираном» Александра II, лучшего русского Царя-Освободителя. Огромной заслугой Алданова является восстановление этой исторической трагедии в его романе «Истоки». Истоки подлинной русской свободы были тогда в руках Александра II, а в руках его убийц, вообразивших себя «освободителями», истоки подлинной русской, а может быть, и мировой тирании [ВЫШЕСЛАВЦЕВ. С. 103].

Исключение явилась, как указывалось выше, рецензия Георгия Иванова, который выступил[475] с резкой критикой этого знаменитого алдановского произведения. Высказывания Г. Иванова были тенденциозны и крайне субъективны. Критик явно ставил своей целью задеть Алданова за живое не в литературно-художественном, а в личном плане и, судя по реакции Алданова в письме к Маклакову от 9 августа 1950 года, вполне в этом преуспел:

Я прочел «Возрождение» и рецензию Иванова еще до получения Вашего письма, – получаю журнал <«Возрождение»> по абонементу. <…> Вы говорите, что были «ошеломлены» этой рецензией. Я могу только сказать, что мне она была так же неприятна, как непонятна. Непонятна и по ее существу, и в связи с Мельгуновым[476]. Мы с ним, несмотря на политические расхождения, тридцать лет в дружеских или во всяком случае в очень добрых отношениях; были членами одной партии <…>. Он печатает, однако (правда, с оговоркой) статью, в которой меня обвиняют в чем-то вроде русофобии, в желании опорочить все русское прошлое, в частности Александра II и его эпоху!! «Истоки» до русского издания вышли на нескольких иностранных языках, и я не раз в иностранной критике встречал обратный упрек: упрек в том, что я идеализировал Александра II и вообще все русское изобразил в гораздо более благоприятном свете, чем запад, чем Вагнера, Маркса, Третью республику. Упрекам в «русофобии» подвергались Бунин и, кажется, Ключевский, чтобы не восходить к Гоголю. Мне очень далеко и до Бунина, и до Ключевского, и тем более до Гоголя. Тем не менее упрек этот мною заслужен не больше или, скорее, еще меньше, чем ими: в «Истоках» вообще нет ни одного русского «отрицательного образа». Александра II я изобразил и с уважением, и с большой симпатией, и вовсе не как «доброго и пустого малого»! Цитаты придуманы по очень простому приему (Ивановым). У меня естественно высказываются отзывы об Александре II разными действующими лицами. Есть отзывы восторженные (госпожа Дюммлер), есть отзывы чрезвычайно положительные (Муравьев), есть отзывы отрицательные (революционеры). Казалось бы, что это естественно, – не может же революционер хвалить царя. Однако Иванов все отрицательное вообще приписывает мне. «Алданов говорит»! <…> Не стоит касаться того, что упрекает меня в неуважении к человеку, к прошлому России и т. д. человек, написавший чисто нигилистическую книжку о «распаде атома»[477], стихи «Хорошо, что нет царя, Хорошо, что нет России, Хорошо, что Бога нет», и, вдобавок, б<ывший> сотрудник «Советского Патриота», перекочевавший в «Возрождение». Конечно, его рецензия была исключительно продиктована желанием сделать мне неприятность (он ее, не скрывая, и сделал). Чем это желание объясняется, – не знаю: он от меня ничего кроме добра никогда не видел. Но он такой человек. Что мне в его похвалах? Если б он назвал мою книгу бездарной, я почти не огорчился бы. Но полное искажение смысла и духа моей книги, появляющееся в журнале Мельгунова, мне тяжело. Правда, Сергей Петрович сделал оговорку. Однако, во-первых, из нее неясно, к чему она относится. Во-вторых, он может быть когда-нибудь напишет об «Истоках», а может быть и не напишет, или очень нескоро. В оговорке и он делает мне комплимент: я будто бы лучший из нынешних русских беллетристов. Это тоже неверно: лучший современный русский писатель, конечно, Бунин, а я и на второе место не претендую и не имею права. Мельгунов мог бы никаких комплиментов мне не делать – и мог бы не помещать рецензии на несколько страничках, искажающей, извращающей книгу, над которой я работал пять лет – здесь и ниже [МАКЛАКОВ. С. 66, 189, 149, 144, 193, 188, 206].

Несмотря на мелкое подлиничанье Георгия Иванова, Алданов по-прежнему при условии анонимности продолжает оказывать помощь старому, вконец обнищавшему поэту, и его жене Ирине Одоевцевой. 20 апреля 1955 года он пишет В.А. Маклакову письмо с просьбой оказать содействие в определении немощных супругов на проживание в русский дом престарелых:

Мне очень совестно Вас утруждать, но дело идет не обо мне. Чтобы не излагать просьбы своими словами, просто пересылаю Вам конфиденциально письмо ко мне И.В. Одоевцевой, сегодня мною полученное, а также копию моего ответа ей. Я знаю, что это дело зависит не от Вас, но при Вашем огромном авторитете Вы везде пользуетесь очень большим влиянием. Не могли ли бы Вы позвонить Н.С. Долгополову (которому я сегодня пишу) и замолвить слово? Теперь открылся новый Русский дом в Ганьи,– я слышал, что Вы были на открытии. <…> Но я и адреса его не знаю, да и, разумеется, труднее отказать Вам, чем мне. Может быть, в одном из этих двух домов найдется комната для Иванова и Одоевцевой? Ее болезнь не заразительна, ухода не требует, все дело именно в климате. Им еще нет полагающихся 65 лет, но французские власти после освидетельствования признали, что по состоянию их здоровья они имеют право на прием в бесплатный дом отдыха и приняли их несколько месяцев тому назад во французский дом в Гиере. Одоевцева, быть может, отчасти все-таки права: их в эмиграции не любят. Однако нельзя ведь отрицать, что оба они талантливые писатели. Оба больны и несчастны. Этого достаточно, чтобы сделать усилие и найти для них комнату. Вы сделаете очень доброе дело, если поможете.

Пожалуйста, ответьте мне, если исполните мою просьбу, так, чтобы я мог переслать им Ваше письмо.

До последних своих дней Алданов ненавязчиво помогал держаться на плаву и овдовевшей Вере Николаевне Буниной. Вот, например, очень показательное в смысле иллюстрации отношения Алданова к Буниным его письмо от 12 ноября 1953, отправленное А.А. Титову на четвертый день после кончины Ивана Бунина:

Дорогой Александр Андреевич.

Получил сегодня Ваше письмо. <…> Я приехал сюда <в Ниццу из США – М.У.> больной, а после этого известия совершенно разболелся. Поэтому и не поехал в Париж на похороны.

Перед отъездом в Ниццу я оставил Буниным двадцать тысяч франков, – у них не было денег. Получив известие, перевел Вере Николаевне наудачу еще двадцать тысяч. Позавчера написал и в Нью- Йорк, просил через Вейнбаума Литературный Фонд тотчас, если можно по телеграфу, перевести в Париж Вере Николаевне возможно больше. Надеюсь, что они пришлют не менее пятисот долларов. Быть может на первые расходы хватит. Знаю, что и моя сестра дала Вере Николаевне десять тысяч франков, Михельсон, кажется, столько же, и другие давали. Но все это НИКАК не должно сокращать работу Вашего Комитета по сбору денег. Если Чеховское издательство не закроется (думаю, что не закроется), Вера Николаевна будет иметь возможность жить книгами Ивана Алексеевича и будет (я ее знаю) отдавать долги, или то, что они всегда считали долгами. Но если издательство прекратит работу, то тогда деньги ей будут нужны до зарезу, и работа Комитета окажется весьма полезной. Столкинд уехал вчера в Париж. Я его о деньгах на похороны не просил, но сказал ему, что пошлю свои деньги Вере Николаевне. На это он не ответил, однако я знаю, что он нередко так делает, – сам откликается (несколько лет назад я упомянул в разговоре с ним, что Бунин нуждается, он тоже ничего не сказал и послал 10 000). Все, что я пишу о деньгах, СОВЕРШЕННО КОНФИДЕНЦИАЛЬНО.

Неустанно пекся Алданов в 1950-е гг. и о других собратьям по перу, как близких ему, так и не очень симпатичных:

М.А. Алданов – B.A. Маклакову 18 января 1954 года

….наверное скоро Литературным Фондом будет принято постановление каждые два месяца отправлять небольшие суммы некоторым особенно заслуженным писателям и ученым. Еще неизвестно, о каких именно по размеру суммах может идти речь (думаю, либо 150, либо 300 долларов в год). <…> Я собираюсь ответить Вейнбауму и назову ему кандидатов, которым, по-моему, надо назначить эту постоянную субсидию. Не для огласки называю их Вам: Кускова, Бунина, Сабанеева. Они, я думаю, пройдут. Хочу добавить Ремизова, хотя он меня об этом не просил и мы никогда в переписке не состояли. В успехе просьбы о нем я не вполне уверен: он в свое время писал в Гитлеровской «Жерб»[478], потом в «Советском Патриоте». Конечно, сам ничего дурного не писал, но ему кое-кто в Нью-Йорке не прощает (сам Вейнбаум с этим не считается и хорошо делает). Кроме того, Абрам Самойлович просит включить Агафонова. Я непременно его включу, но относительно него тоже не уверен, по сходной причине. По немецкой линии он совершенно чист, но не по второй; а члены Литературного Фонда (не все, конечно) не всегда терпимы и говорят, что Фонд (и по уставу) создан для помощи писателям и ученым, пострадавшим от большевиков, как все мы, – а не тем, кто большевиков восхвалял. Я на это неизменно отвечал в Правлении, что в пору войны и голода в России мы посылали посылки в СССР по адресу университетов с просьбой разделить между профессорами; вполне возможно, что львиная доля этих съестных продуктов шла настоящим большевикам. Таким образом, по-моему, не помогать Агафонову или Ремизову (никак не большевикам) было бы и несправедливо, и противоречило бы собственной традиции Фонда. И когда проходило, и когда нет. Скажу это и теперь. Пишу же Вам обо всем этом потому, что, быть может, и у Вас, как у Альперина, есть какой-либо видный, старый, заслуженный писатель или ученый, которого Вы хотели бы включить в список. Тогда, пожалуйста, дайте знать тотчас, ибо список будет, наверное, скоро составлен раз навсегда.

Несмотря на хандру и плохое самочуствие, Алданов решился принять участие в работе Конгресса в защиту свободы культуры (Congress for Cultural Freedom), который состоялся в Милане в период с 12 по 17 сентября 1955 г. Темой конгресса было «Будущее свободы». Конгресс в защиту свободы культуры был основан в июне 1950 г. в Западном Берлине группой видных западноевропейских и американских интеллектуалов левых (но не коммунистических!) взглядов. Атмосфера на этом форуме Алданова явно не впечатлила:

Хором ругаем большевиков, становится скучно.

О повседневных буднях Алданова в последние годы жизни – когда работы не убавлялось, со здоровьем было неважно, а от круга друзей и хороших знакомых в Ницце никого практически не осталось, свидетельствуют и воспоминания современников и отдельные фрагменты из переписки.

М.А. Алданов – B.A. Маклакову

11 марта 1955.

Новостей у меня нет. Ницца ведь глухая провинция, я и русских газет здесь не читаю, так как продаются они только в одном месте и далеко от нас. Ограничиваюсь «Новым Русским Словом», которое получаю недели через три. Вижу иногда французов, – так, завтра увижу многих после лекции де Лакретелля[479], – я куда-то приглашен.

М.А. Алданов – B.A. Маклакову

5 сентября 1956.

Одиночество – хорошая вещь, однако, по-моему, лишь в известных пределах. Мне случается по 2–3 дня не видеть людей (кроме жены), и я не скучаю. Все же 2–3 раза в неделю встречаюсь с Сабанеевым, Адамовичем, ген. Масловским (это здешний библиотекарь, – очень правый и очень милый человек). А так как наши свиданья вчетвером всегда происходят на террасе, облюбованной нами года четыре тому назад кофейни Моцарта, и так как мы обычно выпиваем по стакану вина, то я этим свиданьям всегда очень рад. Между тем Вы гораздо общительнее меня (не говорю уже о том, что гораздо интереснее в обществе), – я и был огорчен, что Вы с месяц ни души не видели. Отчего бы Вам не завести таких дней у себя? Кроме одной бутылки вина и нескольких бокалов, для этого ровно ничего не требовалось бы.

16 февраля 1955 года Алданов писал некоему Ю.П. Семенцову, химику, своему однокурснику по Киевскому университету Св. Владимира:

У меня здесь в Ницце добрый знакомый <Евгений> Деслав, кинематографический деятель и украинский публицист <…>. Мы с ним нередко встречаемся днем в кофейне, и без десяти семь он неизменно уходит домой – слушать киевское радио на украинском языке. Так вот, он меня все «утешает»: «Хоть Вы, Марк Александрович, больше, верно, никогда не увидите Вашего Петербурга, но Киев увидите и очень скоро. Будет независимая Украинская республика, и, разумеется, мы Вас туда пустим, так как Вы родились в Киеве». – «Неужели пустите? Ведь я не украинский писатель». – «Пустим, и даже будем печатать переводы Ваших книг, и платить будем авторский гонорар» [ЧЕРНЫШЕВ А. (VII). С. 37].

Нельзя не отметить, что и в послевоенные годы Алданов упорно держался за свой статус физико-химика. В 1950 г. в том же издательстве научной литературы «Hermann & cie», где в 1936 г. увидела свет его первая книга [LANDAU MARС (I)], он выпускает свою вторую монографию «О возможности новых концепций в химии» [LANDAU MARС (II)]. Первая научная книга Алданова, как уже отмечалось, особого внимания зарубежных ученых к себе не привлекла. Вот что писал Алданов по сему поводу Амфитеатрову 14 ноября 1936:

Я почти полтора года работал над своим большим химическим трудом, который с месяц тому назад и вышел (первый том, но готов и второй) по-французски. Отзывов в специальной печати еще не было, но получил я несколько весьма лестных писем, в том числе одно от профессора Бессонова[480], которого Вы, верно, знаете. Не скрою, что отзывов об этой книге я боялся и боюсь, ибо она еретическая. [ПАР-ФИЛ- РУС-ЕВ. С. 603].

Такая же судьба постигла и вторую монографию: она, по большому счету, замечена и высоко оценена была лишь все тем же профессором Николаем Безсоновым, который

17 нояб. 1950, откликаясь на новую химическую книгу Алданова, писал ему:

«Ваша работа увлекает вдаль, катализирует мысль – это, мне кажется, ее главная, блестяще достигнутая цель» [ПАРФИЛ-РУС-ЕВ. С. 605].

Французские научное сообщество, в первую очередь физико-химики, особого интереса к труду Алданова не выказали. В этой связи, как нам представляется, комплиментарный отзыв Безсонова – это, по сути своей, дань глубокого уважения к личности автора, но ни как не строгая научная оценка его работы по существу.

Андрей Седых вспоминает:

7 ноября 1956 года М.А. Алданову исполнилось 70 лет. По-видимому, кое-какие слухи о предстоящем чествовании до него дошли, потому что он в панике написал письма друзьям в Париж и Нью-Йорк, умоляя отказаться от «публичного чествования» и от устройства вечеров. Но то, что газеты посвятили ему множество статей, было, по-видимому, Алданову приятно. Вдруг наглядно обнаружилось всеобщее признание его писательского таланта и его человеческих качеств[481]. Нечего греха таить, – к двум или трем представителям «пишущей братии» М.А. Алданов относился сдержанно и был убежден, что они его «не признают». И вдруг оказалось, что и эти люди Алданова полностью признали, статьи их носили в высшей степени хвалебный характер и Марк Александрович долго не мог прийти в себя от приятного удивления. С обычной своей вежливостью и добросовестностью он потом добрый месяц сидел и выстукивал на машинке благодарственные письма, благодарил каждого в отдельности, а статей и поздравительных писем получил он тогда великое множество.

<…>

…с годами в нашей компании литераторов многие начали переходить на режим, и тут было уже не до аперитивов: все, или почти все положенное было уже, выражаясь языком кавалеристов, давно выпито. Осталась только привычка ходить в кафе, – Марк Александрович всерьез уверял, что в кафе он ходит не меньше трех раз в день и всегда «пьет». Не знаю, мне казалось, что заказывал он больше кофе, но, случалось, выпивал рюмку или две вина и довольно быстро хмелел, но тоже как-то особенно «вежливо», без преувеличений, – пил он только для хорошего настроения и тогда становился более оживленным и более разговорчивым [СЕДЫХ (I). С.4, 7].

В июле 1956 года Алданов предпринял поездку в Лондон на 28-й Конгресс писателей, организованный Пен-клубом, а зимой состоялось последнее зарубежное турне Алданова – на международный писательский съезд в Милане. Владимир Вейдле, встретившийся с ним на этом форуме, оставил последний прижизненный портрет Марка Александровича:

Здоровым он мне не показался. Глаза были красные и слезились (он очень страдал от конъюктивита), лицо припухло. Он был со мною очень мил. Говорил – и как будто на этот раз совершенно искренно, безо всякой задней мысли – о том, что радуется успеху (в очень ограниченном кругу, конечно) моих двух французских книг. Я был тронут, но и жалко мне его стало. Почудился мне в его словах привет уходящего остающемуся [ВЕЙДЛЕ (I)].

Андрей Седых в завершении своих воспоминаний об Алданове пишет:

В январе 57-м года умер наш общий друг, старый народоволец, писатель и журналист Я.Л. Делевский. Когда-то мы постоянно встречались в читальном зале Национальной библиотеки и всегда смеялись: зимой и летом, даже в тропическую жару, Делевский приходил в библиотеку в калошах, с зонтиком… Марк Александрович мне написал:

«Кончина Я.Л. Делевского нас чрезвычайно огорчила. Я всегда его почитал и любил: редкий был человек. Да, нас, из “Последних Новостей”, остается все меньше и меньше. Кто следующий? Последним должны быть Вы. Вероятно, Вы и самый молодой из оставшихся?[482]»

<…> Следующий был Алданов. После этого я получил от него только одно письмо, посланное за месяц до смерти, 23 января 57-го года. Кончалось оно необычными для Марка Александровича словами: «Не забывайте». Алданова не забудут [СЕДЫХ (I). С. 8].

В одном из писем Набокову по поводу русскоязычного варианта его мемуарной книги «Другие берега» (от 7 марта 1955 года) Алданов, сетуя на общее падение читательского интереса, по своему обыкновению делает пессимистический прогноз, касательно гипотетического читателя будущей «свободной России»:

Принято говорить: «Желаю большого успеха книге». Я это, конечно, и говорю. Но какой может быть в настоящее время у русской книги успех? Ценителей в эмиграции мало, а читателей лишь немногим больше. Будет ли она допущена в Россию в ближайшее десятилетие? Надежды мало. Да и возродится ли читатель и в самой России? Все-таки тридцать семь лет там отравляют все, в том числе и вкус [ЧЕРНЫШЕВ А. (V)].

К счастью, этот прогноз Алданова оказался неверным. Ни читатель, ни литературный вкус не исчезли в новой России, и с конца 1980-х по начало 2000-х годов книги Алданова пользовались большим читателским спросом. Востребованы они и сегодня – на том уровне, который, в общем и целом, определяет интерес к русской прозе ХХ столетия.

Глава 4. «Надежда живет даже возле могил»: переписка М.А. Алданова с И.М. Троцким

Один сказал: «Нам этой жизни мало»,

Другой сказал: «Недостижима цель».

Георгий Адамович

Переписка Марка Алданова с Ильей Троцким интересна в первую очередь именно с биографической точки зрения, поскольку освящает очень важную для характеристики личности писателя сторону его литературных амбиций, которые он тщательно скрывал от большинства других своих корреспондентов.

Как отмечалось выше, Иван Бунин после того как он в 1933 г. стал лауреатом Нобелевской премии по литературе, считал своим долгом всячески способствовать выдвижению на это почетное звание кандидатуры Марка Алданова.

Начав кампанию номинирования Алданова, Бунин оказался один на один перед огромным объемом рутинной организаторской работы, к чему он от природы был не способен и, более того, питал отвращение. Как и раньше, он нуждался в помощнике – вездесущем, энергичном, на которого можно было бы вполне положиться. Таким человеком в той ситуации и был их общий с Алдановым хороший знакомый, «дорогой Илья Маркович» Троцкий, столь много сделавший для успешного завершения его собственной «нобелианы». В некрологе «И.М. Троцкий» Андрей Седых писал:

…мало кто знает, что уже после присуждения премии Бунину И.М. Троцкий старался использовать свои стокгольмские связи, чтобы выдвинуть на премию кандидатуру другого русского писателя, М.Л. Алданова.

В YIVO[483]-архиве И.М. Троцкого имеется почтовая открытка от 9 января 1939 года, полученная им от Бунина, который направил ее в Копенгаген на адрес 32, Amaliegade, откуда она, из-за отсутствия адресата, переправляется в Буэнос-Айрес на указанный им адрес (Bouhard House, Bouhard House 484, Buenos Aires, Argentina). Текст ее начинается со взыскующего обращения:

Дорогой Илья Маркович, где Вы? Пишу Вам и по Вашему парижскому адресу. Отзовитесь, – сообщите мне Ваши мысли, как обстоит наше дело – Вы знаете какое: насчет Стокгольма.

Далее Бунин испрашивает совета:

Надо ли мне повторить представление и в какой форме? М<ожет> б<ыть> надо обратиться в <Нобелевский – М.У.> Комитет? В прошлом году я послал некоторые материалы при письме (кратком) в Академию. М.б., надо обратиться в Комитет? Жду ответа, обнимаю вас, кланяюсь вашей милой жене.

Без сомнения, вопрос Бунина имеет отношение к выдвижению Марка Алданова на Нобелевскую премию. Что касается ответа на цитируемое почтовое отправление, то Бунин его, если и получил, то навряд ли сумел воспользоваться советами И.М. Троцкого: 1 сентября 1939 года началась Вторая мировая война, всем стало не до жиру, быть бы живу, а с 1941 г. по 1945 г. Нобелевские премии по литературе вообще не присуждались.

Любопытно, однако, что сам Алданов – человек, тонко чувствующий динамику исторических процессов, и к тому же по натуре пессимист, никогда не терял надежду получить в конце концов заветного Нобеля. В 1938 г. он с подачи Бунина вступает в борьбу за премию и проигрывает: сначала американке Перл Бак (1938 г.), а потом финну Франсу Силланпяя (1939 г.). В общем и целом, Алданов был 12 раз номинирован на звание лауреата Нобелевской премии!

В августе 1950 г. журналист и общественник русской эмиграции «первой волны» Илья Троцкий, уже четыре года как живущий в Нью-Йорке и являющийся Секретарем Литфонда, курирующим распределение материальной помощи бедствующим литераторам, деятелям искусства и ученым [УРАЛЬСКИЙ М. (I)], получает письмо от своего довоенного хорошего знакомого Марка Алданова, в котором тот просит его подключиться к компании помощи их общему другу Ивану Бунину, терпящим жестокую нужду в послевоенном Париже. Троцкий живо реагирует на просьбу Алданова, а в ответном письме, сообщая о результатах своей активности, информирует своего стародавнего приятеля:

Ближайшего шестого октября еду в Женеву <…> и не премину, конечно, навестить <Бунина – М.У.> в Париже. Пробуду в Париже несколько дней. Не собираетесь и Вы, дорогой Марк Александрович, в Париж? Рад был бы Вас повидать и потолковать. Есть, что Вам рассказать.

Через месяц, в благодарственном письме от 22 сентября 1950 года, Алданов затронул и больную для него «нобелевскую тему»:

Вы меня заинтриговали сообщением о встречах с членами Нобелевского комитета. Вам конфиденциально скажу, что Бунин давным-давно выставил мою кандидатуру (как Вы знаете, нобелевские лауреаты, как и все университетские профессора литературы любой страны, имеют право предлагать кандидатов). Но, разумеется, я ни малейших надежд на премию не возлагаю. Думаю, что ее во второй раз (т.е. после Бунина) никакому русскому писателю-эмигранту не дадут, а если и дадут, то не мне. Не напишите ли Вы мне, о чем вы говорили с членами комитета? Я никого в Стокгольме не знаю.

В письме от 29 сентября 1950 года И.М. Троцкий подробно рассказывает Алданову о своем недавнем посещении Стокгольма:

В Стокгольме я виделся с проф<ессором> Фре<д>риком Бё<ё>ком, с покойным историком литературы проф<ессором> Ламмом, а также с Антоном Карлгреном. Первые двое – члены Нобелевского комитета. Карлгрен – эксперт по славянской литературе и профессор славистики. Встречался и с другими лицами, близкими к Нобелевскому комитету и осведомленными с его кулисами. Все они знают, что И.А. Бунин выставил Вашу кандидатуру в лауреаты. Почти все знакомы с Вашими произведениями.

Единственное горе то, что Вы эмигрант. В кулисах Нобелевского комитета царит тенденция присуждать премию только национальным писателям, и, по преимуществу, вновь образовавшихся государств. Индия, Пакистан и Израиль стоят на очереди. Виднейший кандидат от Израиля – Мартин Бубер, мыслитель, писатель и профессор Иерусалимского университета. <…> Томас Манн прилагает все усилия, чтобы литературная премия в этом году досталась Bendete Сroce <Бенедетто Кроче> или Черчиллю. Шведы мечтают поднести премию своему поэту (забыл его фамилиию[484]), вышедшему из народа, из самых низов. Будь И.А. Бунин здоров – можно было бы кое-что в этом смысле предпринять. Со смертью Сержа де Шессена у нас никого в Стокгольме нет, кто мог бы, где нужно, словечко заговорить или нажать надлежащую кнопку. Лично я состою в переписке с двумя влиятельными членами Нобелевского комитета, но судя по их поведению, они, по-видимому, связаны с кем-то обещаниями. Вот, дорогой Марк Александрович, вкратце все, что могу сообщить по интересующему Вас вопросу. По секрету Вам скажу, что еще до войны И.А. меня всячески убеждал в необходимости завоевать для Вас Стокгольм. Он искренне стремился содействовать в заслуженном получении Вами Нобелевской премии. Но как преодолеть Ваше эмигрантское положение?

10 июля 1951 года И.М. Троцкий пишет Алданову в Ниццу:

Дорогой Марк Александрович! Согласно вашей рекомендации, правление Литфонда ассигновало г. Сабанееву 25$ и г. Постельникову 15$. Прилагаю чек на 40$ и дружески прошу означенные суммы передать Вашим протеже. Считаю нужным поставить Вас в известность, что, согласно решению, принятому правлением, впредь все лица, обращающиеся к Литфонду за помощью, должны свои просьбы излагать в индивидуальной форме. Для Вас, дорогой Марк Александрович, вероятно, не без интереса будет узнать, что на 22 октября назначено общее собрание членов Литфонда, на котором правление даст отчет о его деятельности и ближайших планах, равно как расскажет о причинах, повлекших уход из правления некоторых его членов. От имени правления и моего собственного благодарю Вас за приветы, переданные <от> А.Я. Столкинда.

P.S. Квитанцию прошу прислать в мой адрес».

В ответном письме от 16 октября 1951 года Алданов сообщает И.М.Троцкому:

<…> Ваш чек был на мое имя, и я его послал в Нью-Йорк на свой счет в банке (хотя посылать из Франции деньги чеками не разрешено). Сабанееву я заплатил здесь в Ницце из своих франков по курсу черной биржи, – просил его этот курс узнать и указать мне, что он и сделал. По тому же курсу послал Постельникову франки в Париж. Прилагаю их расписки. Сумма во франках не указана, так как это и Фонду было бы не очень удобно. Рад, что Правление успешно работает. Слышал, что скоро начнется большой сбор. Желаю успеха. Если нужно поместить обычное обращение в «Н<овом> р<усском> слове», конечно, это сделаю. Сделает, наверное, и Тэффи. А если Бунин хоть чуть-чуть поправится (сейчас ему худо), то, без сомнения, напишет и он. <…> Надеюсь, что у вас все благополучно. У нас тоже, более или менее. Примите и передайте супруге наши самые лучшие пожелания.

Ваш М. Алданов».

Во всех последующих письмах М.А. Алданова к И.М. Троцкому, хотя по форме они в большинстве своем являются прошениями о материальной помощи тем или иным бедствующим литераторам, красной нитью проходит «нобелевская тема». Вот один характерный пример. В почтовой открытке, датированной, по-видимому, 1953 г. Алданов пишет Троцкому:

Дорогой Илья Маркович. Сердечно Вас благодарю за Вашу любезность, – эти пятьдесят франков <…> переданы по назначению <…>. Очень мило с Вашей стороны. Как Вы живете? Когда будете в Париже? Шлю Вам самый сердечный привет и самые наилучшие пожелания. Ваш М. Ландау-Алданов.

P.S. Я, разумеется, давно послал д-ру Калгрену «Пещеру».

В письмах к И.М.Троцкому Алданов, как правило, отмечает конфиденциальность и даже «секретность» своих посланий, подчеркивая этим высокую степень интимности и доверия своему адресату.

Вот и письмо от 6 декабря 1953 года, лейтмотивом которого является тоскливое замечание: «У всех горе, трудная стала жизнь», – начинается с сугубо личной просьбы:

Пишу Вам по конфиденциальному делу, – пожалуйста, никому не показывайте этого моего письма. Я вчера получил письмо от Кадиша[485]. Его положение (материальное, да и моральное) просто отчаянное. Как Вы помните, Фонд обещал ему помочь. Когда мы с Вами у меня прощались, Вы уполномочили ему сказать, что в ноябре ему будет дана ссуда. Я его, разумеется, повидал в Париже (отдал ему Ваше пальто, он был страшно рад и благодарен Вам) и сказал ему о предстоящей ссуде. Теперь он мне пишет, что ничего не получил. В чем дело? Вы помните, я много говорил о нем на октябрьском заседании Правления <…> Была записка от него. <…> Не будете ли Вы любезны, напомнить Фонду?

Далее идет рассказ о финансовых проблемах Веры Николаевны Буниной, которая после смерти мужа:

живет преимущественно на помощь друзей и почитателей, правление <Литфонда> в принципе приняло решение послать <ей> не менее 500 <доларов>, но по частям, <просьба – М.У.> следить за тем, чтобы это не было забыто и чтобы деньги высылались каждый месяц».

После сакраментальной фразы:

Иван Алексеевич, знаменитейший из русских писателей, умер, не оставив ни гроша! Это memento mori <лат. – Помни о смерти>, – Алданов переходит к рассказу о своем положении:

У всех у нас дела не блестящие, не очень хороши они и у меня. Я подсчитал, что из моих 24 «рынков», т.е. стран, где переводились мои романы, теперь осталась половина: остальные оказались за железным занавесом…. Сначала Гитлер, потом большевики… Прежде была маленькая, крошечная, надежда на Нобелевскую премию, – Иван Алексеевич регулярно каждый год, в конце декабря выставлял мою кандидатуру на следующий год. Теперь и эта крошечная надежда отпала: я не вижу, какой профессор литературы или союз или лауреат меня выставил бы. Слышал, что другие о себе хлопочут, – что ж, пусть они и получают[486], хотя, думаю, у русского эмигрантского писателя вообще шансов до смешного мало. <…>. Однако дело никак не во мне, а в Кадише и в Буниной. Я за них очень на вас надеюсь, дорогой Илья Маркович. <…> Если вы сейчас вне Нью-Йорка, то, пожалуйста, от себя напишите о Кадише Марку Ефимовичу <Вейнбауму>, не пересылая, конечно, моего письма, в котором он мог бы усмотреть упрек.

И действительно, с 1947 по 1952 год Бунин регулярно обращался в Нобелевский комитет с предложением присудить Нобеля Алданова[487], но неизменно получал вежливый отказ. В материалах Нобелевского комитета имеются соответствующие заключения, в одном из которых (1948 г.), например, указывалось, что: «насколько можно судить, Алданов не обладает квалификацией, которая требуется для новой премии русскому писателю-эмигранту такого же уровня, как Иван Бунин» [МАРЧЕНКО. С. 574].

К счастью, ни Бунин, ни Алданов не знали о существовании этой мотивировки.

31 декабря 1953 года Алданов в обычном для него глубоко пессимистическом тоне пишет И. Троцкому очередное послание:

Мы с Татьяной Марковной <Алдановой > весьма огорчены, что Ваша супруга чувствует себя все нехорошо. Яков Григорьевич <Фрумкин> может Вам сообщить, что и у нас нехорошо. Хорошо, верно, никогда больше не будет.

Поблагодарив своего адресата, способствовавшего оказанию помощи М.П. Кадишу, за которого он ходатайствовал в предыдущем письме, Алданов переходит к новостям:

О Чеховском издательстве я уже знаю, что оно получило денег на два года. <…> говорят, американцы им поставили некоторые условия относительно выбора книг. Может быть, условия и не очень стеснительные, да возможно, что вообще условий не ставили.

И только затем, почти в конце письма, следует главная тема – та, что постоянно жжет душу:

Сердечно Вас благодарю за то, что пишите о Стокгольме. <…> Но надежд никаких не возлагал и не возлагаю <…> Верно, русскому эмигранту, кто бы он ни был, никогда больше не дадут[488].

Впрочем, тут же сразу возникает просьба, указующая на то, что луч надежды еще теплится в душе старого писателя-скептика и фаталиста:

Если что-либо мне о Стокгольме сообщите, буду очень признателен.

Потом, как бы принижая важность для него предыдущей темы, Алданов переходит к новостям из разряда «между прочим»:

Кускова и Маклаков сообщили мне, что в Париже в январе начнет выходить новая еженедельная газета «Русская Правда», под редакцией Кадомцева[489]. Деньги, по их сведениям, дал Ватикан! Что-то это уж очень неправдоподобно: зачем может быть Ватикану нужна русская газета? Еще раз за все спасибо. Крепко жму руку. Самый сердечный привет от нас обоих. Ваш М. Алданов».

В 1954 г. переписка М. Алданова И. Троцкого приобретает регулярный характер: начиная с весны этого года, они практически каждый месяц обмениваются письмами. 20 апреля 1954 года Алданов пишет:

Дорогой Илья Маркович. От души вас благодарю за Ваше письмо от 15-го, полученное мною сегодня (позавчера и вчера почты из-за пасхи не было). Я чрезвычайно тронут Вашим вниманием и заботой. <…> Все Ваши сведения были мне в высшей степени интересны, хотя надежды на получение премии у меня почти нет, и не было. Я знал, что С.М. Соловейчик выставил мою кандидатуру, но Ваше сообщение, что ее выставил и М.М. Карпович, меня изумило: мы никогда с ним об этом не сносились! Известно ли это Вам от Вашего Стокгольмского корреспондента или от кого-то другого? Если это верно, то я, во всяком случае, счел бы себя, разумеется, обязанным сердечно, благодарить Михаила Михайловича. Кстати, о Вашем корреспонденте, которого вы не назвали. Покойный Бунин говорил мне, что я должен бы непосредственно или через друзей послать в Стокгольм мои книги и рецензии о них. Я не был уверен, что он прав, но, видимо, это так. Вы тоже послали ему «Ульмскую ночь» (и за это сердечно благодарю). Как Вы думаете, не послать ли ему мою лучшую, по-моему, вещь «Истоки» или «Начало конца?» Обе у меня есть только по-английски и на других иностранных языках, но не по-русски <…>. Если Вы что-либо из этого одобряете, то, пожалуйста, скажите, как сделать? Можно ль с несколькими рецензиями послать Вам для отправки ему? Вы мне оказываете громадную услугу, и Вы догадываетесь, как я ее ценю. Думаю, что у Зайцева шансов лишь немногим больше, чем у меня. Но, разумеется, это все лотерея.

Обращает на себя внимание, что, делая предложения-подсказки своему адресату, Алданов ссылается на авторитет Бунина, который, как было отмечено выше, не слишком-то хорошо разбирался во всех тонкостях представления соискателя премии. Подробнейшую и очень продуманно составленную справку о писателе Марке Алданове, приложенную ко второму письму Бунина 1938 г. в Нобелевский комитет, готовил явно сам номинант. Помимо нее к письму Бунина приложены проспекты двух издательств, русского и французского, с перечнем книг номинанта и выдержками из критических на них откликов. В рекламном буклете романа «Девятое термидора» во французском переводе краткое содержание книги сопровождается традиционными отзывами прессы, призванными подчеркнуть, что творчество М. А. Алданова своим строгим документализмом и приверженностью традициям Толстого и Стендаля вносит существенный вклад в европейскую литературу.

Обо всем этом И.М. Троцкий, конечно же, был осведомлен. В таком случае, Алданов, предпочитая играть роль человека неискушенного во всех тонкостях требований Нобелевского комитета, желает, по-видимому, польстить своему адресату, подчеркнуть его особенную осведомленность и уникальный опыт в этой сфере.

В этом отношении очень интересно следующее письмо от 6 мая 1954 года:

Дорогой Илья Маркович. Еще раз от всей души Вас за все благодарю. Мне очень совестно, что Марк Ефимович <Вейнбаум> обратился к Карповичу с <…> просьбой <о моей номинации>. Об этом я и понятия не имел. Разумеется, я сердечно поблагодарю Марка Ефимовича, а вот писать ли Карповичу, не знаю: быть может, Ваши соображения об этом вполне правильны. Практического значения представление Карповича в этом году иметь не может, так как это верно произошло недавно, а кандидатуры выставляются в январе. Но для будущего года это и важно, и особенно мне приятно. Впрочем, какое вообще тут практическое значение? Шансы мои ничтожны и по той самой причине, которую Вы указываете: нансеновец, эмигрант. И все-таки как же не попробовать? Знаю, что Ремизов выставлен, что Зайцев выставлен, хотя не знаю, кем именно[490]? Надо, значит, и мне «взять билет в лотерею», как бы ни были ничтожны шансы. И особенно Вам благодарен. Разумеется, не сообщайте мне имени Вашего корреспондента[491], Вы совершенно правы.

Далее Алданов опять возвращается к вопросу, какие его книги «по-английски, по-французски или по-немецки (швейцарское издание)», и какие рецензии он пошлет через И.М. Троцкого его стокгольмскому корреспонденту, выказывая при этом свойственную ему щепетильность в отношениях с посторонними людьми:

Мне чрезвычайно совестно так злоупотреблять Вашей исключительной любезностью и возлагать на Вас еще и пересылку книги рецензий в Стокгольм. Но очень Вас прошу разрешить мне, по крайней мере, хоть покрывать расходы по этой пересылке. Я тотчас прислал бы Вам деньги.

В письме от 21 мая 1954 года Алданов сообщает, что отправил Вам заказным <…> лично для Вас <подчеркнуто от руки>, на память, экземпляр «Бельведерского торса» <…>. В этом же конверте с книгой я вложил наудачу несколько американских рецензий о моих книгах: в выборе руководился известностью критика. Кроме того, вложил французское интервью со мной, появившееся не так давно в «Нувелль Литерер», это во Франции главный литературный журнал. Уж если вы так добры, то перешлите рецензии и особенно интервью в Стокгольм, кому найдете нужным. <…> немецких рецензий теперь не имею, так как после второй войны не абонировался в немецком бюро вырезок. После войны по-немецки, впрочем, пока вышла (в Швейцарии у Моргартена) лишь одна моя книга: те же «Истоки».

21 июля 1954 года Алданов горячо благодарит Троцкого, особо подчеркивая, что:

Забота Ваша о моих интересах, время, которое вы тратите ради меня, и старания поразительны. <…> Ваши слова даже впервые подали мне маленькую надежду. Думаю, что в этом году получит Хемингуэй[492]. Что ж, он имеет все права. По моему, Моруа имеет меньше шансов, так как французу премия была дана недавно, и Франции принадлежит рекорд по числу премий.

Далее Алданов сообщает о том, что

прочел в «Новом Русском Слове» отчет о Вашем празднике и сердечно порадовался большому успеху.

Речь здесь, несомненно, идет о чествовании И.М. Троцкого по случаю его 75-летнего юбилея (поздравительные телеграммы, письма и другие материалы, касающиеся данного события, хранятся в его YIVO-архиве). Затем следует и комплимент «по случаю»:

Но еще до прихода этого отчета мне об огромном успехе написало три человека. А двое из них добавили, что Ваша речь была самой блестящей.

Покончив с «торжественной частью», Алданов переходит к «серым будням» – оказанию материальной помощи русским эмигрантам, а в конце письма возвращается и к своему «кровному вопросу». Он благодарит И.М. Троцкого за благоприятный для него отзыв об «Ульмской ночи» и с наигранным удивлением спрашивает:

Неужели и Ваш корреспондент заинтересовался этой книгой? Если бы Вы нашли нужным послать ему еще что-нибудь мое, я тотчас достал бы и послал бы Вам. Лично я считаю лучшим из моих произведений «Истоки» («Before the Deluge»). Она имела небывалый успех в Англии, где была избрана «Бук Сосайети» – это британский «Бук оф зи Монс», но с тиражем в двадцать раз меньше, чем американский: было продано 17.000 экземпляров.

22 августа 1954 года:

Дорогой Илья Маркович. Должен каждое мое письмо к Вам теперь начинать с глубокой сердечной признательности. <…>

Ваше последнее письмо ко мне немного меня смутило. Как же я мог бы прислать Вам заметку с оценкой моих книг? Вы меня просите преодолеть скромность, но я уверен, что такую заметку о самом себе затруднился бы составить и очень нескромный человек. <…> <Мой послужной список – М.У. > я составил и прилагаю. Тут факты и объективизация, но и это нелегко писать человеку о самом себе. Как вы увидите, на стран<ице> № 3 – пробел: эта страница обрывается там, где «можно» поместить оценку моей деятельности, краткую «общую оценку» моих книг. Если вы считаете это необходимым, (вероятно, Вы правы), то, пожалуйста, произведите оценку сами (или поручите это другому), за что я Вам буду сердечно признателен».

Далее следует очень лестное со стороны знаменитого писателя и важное для характеристики личности И.М. Троцкого и его профессиональных качеств публициста заявление Алданова:

Если вы хотите знать мое мнение, то никто это не может сделать лучше, чем Вы, и тогда это останется секретом. <…> критика очень часто меня хвалила, слишком хвалила, критик Орвилл Прескотт писал, например, в «Нью-Йорк таймс», что меня обычно признают первым из ныне живущих писателей. Это было незаслуженно, но очень приятно. Если хотите, скажите несколько слов не об этом, конечно, мнении Прескотта, а вообще о мнении критики. Или же скажите от себя что хотите.

В конце письма Алданов сообщает, что его «ходатайства в Литфонде о Сабанееве, Петре Иванове и Бологовском удовлетворены» и просит похлопотать за других сильно нуждающихся русских парижан, характеризуя их как «люди почтенные и очень бедные».

11 сентября 1954 года:

Не сомневаюсь в том, что Хемингуэй (по моему, наиболее вероятный и достойный лауреат текущего года), Моруа, Бубер имеют больше шансов, чем я. А не сообщите ли, кто несколько других писателей, о которых Вы пишите. Кстати, именно сегодня здешняя газета «Нисс-матэн» печатает телеграмму из Стокгольма (по-видимому, телеграфного агентства) о том, что наиболее вероятный кандидат в этом году – исландский писатель Halldor Laxness (Халлдор Лакснесс)[493]. Других кандидатов телеграмма не называет. Признаюсь, я этого писателя совершенно не знаю, не слышал даже имени. Впрочем, покойный Иван Алексеевич говорил мне, что редко дают премию тому писателю, которого называют задолго до решения. Верные предсказания бывают, будто бы, только за несколько дней. Но общего правила тут нет. <…>. Т<атьяна> М<арковна> и я шлем Вам и Анне Родионовне <Троцкой> самый сердечный привет и самые лучшие пожелания. Ваш иск<ренне> Вам признательный М. Алданов.

23 октября 1954 года:

Дорогой Илья Маркович. Меня очень тронуло и взволновало Ваше письмо от 20-го: взволновало потому, что оно подает некоторую надежду (прежде у меня никакой надежды не было), а тронуло в виду Вашего необыкновенно милого ко мне отношения, Вашей заботы и труда в этом деле. От души Вас благодарю – это просто удивительно. Не скрою, я все-таки не разделяю Вашего относительного оптимизма, не говоря уже об оптимизме Вашего <стокгольмского – М.У.> корреспондента. Здешние газеты называют Хемингуэя как почти бесспорного кандидата, а о других кандидатах и не упоминали. Парижский «Ле Монд», тоже упоминая, как о первом кандидате, о Хемингуэе, назвал еще Шолохова[494] (как бы в виде противовеса эмигранту Бунину) и двух совершенно неизвестных мне писателей, – одного исландца и другого грека[495]. Были ли предположения в других газетах, я не знаю. Может быть, попадались Вам? Разумеется, я ни о чем вас не спрашиваю из того, что Вам пишет ваш корреспондент, столь мило ко мне относящийся. Но если он пишет Вам что-либо о русских кандидатах, как Шолохов или другие, то, быть может, Вы мне как-нибудь сообщите, – просто для того, чтобы знать, как нас расценивают. Если же это неудобно, то, конечно, не сообщайте и этого. Для меня лично важно и то, что обо мне в Стокгольме говорят: все становится более или менее известно издателям в разных странах (и особенно в скандинавских) – если кандидатуру такого- то писателя на премию обсуждают, то уже по этой причине шансы его у издателей и даже, быть может, предлагаемые ему условия при покупке его книги улучшаются, – особенно если его фамилия в связи с этим попадает в газеты (конечно, только мировые). Итак, надежды имею очень мало, но не скрою, немного волноваться буду в предстоящие дни, – это, впрочем, приятное волнение. До этого Вашего письма я такого волнения перед 10-ым ноября не испытывал.

В своем письме от 31 декабря 1954 года Алданов сообщает:

Дорогой Илья Маркович. <…> Для меня неудача не была шоком, так как я больших надежд, как Вам известно, не возлагал. К тому же и Бунин, и Хемингуэй и, кажется, все лауреаты были кандидатами много лет до того, как получили премию. Если и вы, и стокгольмские Ваши друзья-корреспонденты так любезно и мило решили продолжать усилия, то надежда остается. <…> Вы говорите, что подробно все расскажете мне при свидании. Я понимаю, что писать долго. А если в двух словах как-нибудь напишите мне, очень обрадуете. Кстати, Б.К. Зайцев мне недели полторы тому назад сказал, что узнал о своей кандидатуре из вашей статьи! По его словам, его никто не выставлял. Может быть, тут маленькая военная хитрость, хотя я его, конечно, не спрашивал; он сказал это по своей инициативе. Относительно себя я ему сказал, что меня выставил покойный Бунин, – это ведь так. Теперь другое. Я ровно ничего не знаю о положении дел в нашей Л΅[496]. Мендельсон и Делевский мне никогда не писали. От Давыдова[497] же я последнее письмо получил с год тому назад (видел А. В. летом в Ницце). Ничего не слышал ни о ссоре, ни об инциденте, о котором Вы упоминаете. В чем дело? Я очень огорчен. Не догадываюсь даже, на какой почве произошел разлад. На личной?

Далее Алданов по обыкновению просит за нуждающихся русских эмигрантов:

пожалуйста, дорогой Илья Маркович, поддержите мои ходатайства о ежемесячных субсидиях Бор<ису> Зайцеву и Леон<иду> Сабанееву, а так же об единовременной субсидии поэту Георгию Иванову (кстати, В<ера>Н<иколаевна> Бунина мне говорила, что и Иванов, и Ремизов тоже выставлены кандидатами на Нобел<евскую> премию – Вы ведь назвали только меня и Зайцева). Еще меня попросил похлопотать в Фонде артист Бологовский, наш старый и постоянный клиент. Если вы от себя попросите о нем, это будет хорошее дело, он очень нуждается».

В 1955 г. свое первое письмо Алданов написал И.М. Троцкому только 14 апреля. Оно начинается соболезнованиями по поводу чрезвычайно плохого состояния здоровья Анны Родионовны Троцкой:

От души желаем, чтобы хоть стало лучше. Понимаем, как из-за этого тяжела Ваша нынешняя жизнь. Я тоже не могу похвастаться здоровьем, да не хочется писать.

Затем, после дежурной благодарности за содействие, Алданов сообщает, что М.М. Карпович о нем в Стокгольм не написал, но он:

и не надеялся, что <тот> напишет. Но Самсон Моисеевич <Соловейчик> действительно написал. Хоть я мало надеюсь на премию, но я ему сердечно признателен и рад, что, по Вашим словам, мое имя и в этом году значится в списке кандидатов. А кто другие кандидаты? Есть ли соотечественники? Разумеется, пошлю Вам, когда Вы признаете это нужным, книги, которые могут Вам понадобиться. Кроме С.М. Соловейчика и покойного Бунина меня никто не выставлял. Рад, что в ложе кончились недоразумения. Надеюсь, никто не ушел? В Париже осенью предполагается устраиваемый американским Комитетом съезд русских эмигрантских писателей[498]. Я еще в декабре получил <…> длинную телеграмму с просьбой принять участие. Я это предложение отклонил, не указывая причин, Вы их угадываете. <…> Получил затем <…> вторую длиннейшую телеграмму – Комитет надеется меня переубедить <…>. Не могу я <…> понять, зачем это я так понадобился. Я опять отклонил, – разумеется, любезно и вежливо, как писали и они. <…> Было еще одно письмо из Парижа о том, что они намечали мою кандидатуру в председатели Съезда. Это было, впрочем, частное письмо, от русского. Как бы то ни было, я участвовать НЕ буду. Все это сообщаю Вам, разумеется, никак не для печати: мне было бы крайне неприятно, если об этом появилось хоть что-либо в газете. Кто теперь намечается в председатели, мне неизвестно. Вера Николаевна Бунина писала мне, что на устройство Съезда Американский комитет ассигновал 10 миллионов франков! Не понимаю, на что пойдут эти деньги, и чем будет заниматься Съезд. Желающих будет много. <…> О наших планах или о наших сомнениях Вам может рассказать наш общий друг Яков Григорьевич <Фрумкин>. Столкинд еще не знает, когда возвращается в Нью-Йорк.

Примите, кроме очень большой моей благодарности, сердечный дружеский привет от дома к дому.

13 мая 1955 года Алданов пишет И.М. Троцкому, что:

Мне предстоит в конце мая операция простаты. Она считается не опасной. Сделает ее здешний хирург Клерг. После нее в лучшем случае придется пролежать в клинике три-четыре недели. Надо будет отложить работу и корреспонденцию.

Далее Алданов благодарит Троцкого за его лестный отзыв о «Ключе»:

Этот роман – первый том трилогии, за ним следует второй том «Бегство» и третий «Пещера». С радостью послал бы их вам, но у меня их нет, да и в продаже можно достать разве по случайности у букиниста. Они были переведены. По-английски «Ключ» и «Бегство» вышли в одном томе под заглавием «Escape» <«Бегство»>. <…> Вам я не хочу посылать перевод <…>, но если это может быть полезным для Стокгольма, то, конечно, пришлю. Можно послать только обложку, – она с чрезвычайно лестными цитатами обо мне. Я слышал, что премия дается за написанное в данном году (по крайней мере, так это кажется с формальной стороны) В этом году у меня печатается в «Новом журнале» «Бред», – не надо ли послать его оттиски? Все сделаю, как Вы укажите. Неужели ни одного русского писателя в этом году не выставляли? Думаю, что никто из нас в этом году и не получит. А надежды и старания не возбраняются, и Вы знаете, как я благодарен вам и Соловейчику. Рад, что избран в Правление <Литературного > Фонда. <…> Шлем оба самый сердечный привет. Если можно, передайте его Анне Родионовне с самыми лучшими и горячими пожеланиями. Спасибо еще раз за все. Ваш М. Алданов».

24 июня 1955 года:

Я только вчера вернулся домой из клиники. Как будто в самом деле нахожусь на пути к полному выздоровлению. <…> Несмотря на свою болезнь, продолжаю получать просьбы похлопотать. Последняя – от нашего давнего клиента артиста Бологовского. Я ее получил уже после отъезда отсюда <из Парижа> Марка Ефимовича <Вейнбаума >. Поэтому разрешите передать ее через Вас. Заранее спасибо. <…> Постскриптум (секретно – только для Вас): Вы сообщаете, что скоро напишите мне о Стокгольме. Горячо благодарю. Чем раньше и подробнее напишите, тем больше буду Вам признателен, – как мне ни совестно Вас об этом просить.

13 июля 1955 года:

Я поправляюсь, но медленно, – медленнее, чем обещали врачи. Все же грех жаловаться. Отравляет жизнь бессонница, которой я до операции не знал. Целый месяц каждую ночь принимал снотворные, да и они плохо помогали. Так как это грозило войти в привычку, то пять дней назад перестал их принимать и сплю – хорошо, если два-три часа в сутки. Говорят, что это очень часто бывает после операции. <…> Пожалуйста, сердечно от меня поблагодарите вашего корреспондента, которого я не знаю. Он меня тоже лично, вероятно, не знает, и тем выше я ценю его редкую любезность. <…> Теперь <…> еще три ходатайства. Все люди очень почтенные и нуждающиеся. Первым двум Фонд изредка помогал, а третьему только раз. Марк Ефимович <Вейнбаум> говорил мне в Ницце, что дела Фонда хороши, да я знаю это и из газет. Поэтому решаюсь очень просить за всех трех. Сообщаю их имена и адреса: Юлий Шейнер, автор двух хороших книг. <…> Сергей Постельников, композитор, пианист и профессор (без жалования) Парижской <Русской> Консерватории. <…> Генерал Евгений Масловский, известный военный писатель, автор многих печатных трудов, герой войны 1914 года. <…> Пожалуйста, Илья Маркович, поддержите все эти мои ходатайства.

Письмо Алданова 22 сентября 1955 года начинается с благодарности И.М. Троцкому за то, что он «продолжает думать о Стокгольме при столь грустных обстоятельствах», как все прогрессирующая болезнь его жены Анны Родионовны.

Неужели нет надежды на поправку? А тут Вы еще потеряли двух близких друзей. Разумеется это известие удар для меня. Что ж делать? Это не первый. Вы понимаете, какой бедой и личной и материальной была для меня скоропостижная кончина Н.Р. Вредена, который в Америке устраивал все мои книги. Все мои рукописи у него остались, я их теперь и не уверен, что найду. Все одно к одному… Сохраню память о неизвестном мне по имени Вашем скончавшемся друге[499], который относился к моим писаниям так благожелательно. Вы пишите: «Он… в отношении Вас все сделал согласно нами выработанному плану». Если так, то, быть может, дело еще не совсем безнадежно? Вдруг Вы и еще установите связь. Если же не удастся, то моя благодарность Вам останется не меньшей.

С рукописями, находившимися у Н.Р. Вредена, которые мнительный Алданов посчитал безвозвратно утраченными, судя по его письму Г. Адамовичу от 20 октября 1955 года, все обошлось как нельзя лучше:

Рукописи мои нашлись, я их еще не получил из Америки, но мне пишут, что, по-видимому, не хватает только страниц тридцати. Нашлась и рукопись английского перевода «Ульмской ночи», сделанного Вреденом […НЕ-СКРЫВ-МНЕНИЯ. С. 37].

Переписка М. Алданова с И. Троцким по каким-то причинам, возможно, из-за тяжелой болезни жены последнего, прервалась почти на полгода. Лишь 31 мая 1956 года Алданов посылает ему письмо:

Пишу Вам так, без всякого дела. Очень давно не имел от Вас или о Вас известий. Ваши статьи в Новом русском слове читаю часто, всегда с большим интересом. Если б их не было, и если б я не знал, что Вы ходите на доклады, то немного беспокоился бы о состоянии Вашего здоровья. Надеюсь у Вас все относительно благополучно? Как Анна Родионовна? При случае, пожалуйста, сообщите, окончательно ли у вас потеряна информационная связь со Стокгольмом. Мою кандидатуру и в этом году выставил во время проф. С.М. Соловейчик. Разумеется, я ни малейших шансов и не малейшей надежды не имею, но по инерции, между нами говоря, еще интересуюсь. Выставлены ли в этом году и другие эмигрантские и советские кандидаты? У нас все по прежнему: и здоровье, и настроение, и дела так себе.

Чеховское издательство кончено и ликвидируется. Эта большая потеря для всех нас. Татьяна Марковна и я шлем Вам и Вашим самый сердечный привет и лучшие дружеские пожелания.

Следующее – последнее письмо М.А. Алданова И.М. Троцкому 10 января 1957 года – за полтора месяца до скоропостижной кончины писателя:

Дорогой Илья Маркович. Почта, обычно работающая во Франции прекрасно, в дни праздников была перегружена, все письма очень запаздывали. С немалым опозданием пришло и Ваше от 1 января <…>. От души Вас благодарю за все внимание, за большую проделанную Вами работу. Жаль, что нельзя больше поблагодарить Вашего друга, так трогательно заботившегося о писателе, которого он лично не знал. <…> Удивит ли Вас, если я скажу Вам, что теперь, быть может, надеюсь скорее чуть больше прежнего? Прежде я почти и не надеялся. Однако если дело было в политических отношениях между державами, то ведь они меняются с международной обстановкой. Вдруг создастся такая обстановка, при которой то, что Вы сообщаете[500], может оказаться и плюсом вместо минуса! Я уверен, что С.М. Соловейчик опять выставит мою кандидатуру: ведь это формально необходимо делать каждый год. <…> И еще раз от души Вас благодарю, чрезвычайно ценю Вашу дружбу и внимание. Вы ничего не сообщаете об Анне Родионовне: значит, нет улучшения[501]? Татьяна Марковна и я шлем Вам от дома к дому самый сердечный привет, самые лучшие новогодние пожелания.

Ваш М. Алданов

9 марта 1957 года – через две недели после кончины писателя, Татьяна Марковна Алданова присылает И.М. Троцкому почтовую открытку, в которой, поблагодарив его за сочувственное письмо по случаю смерти мужа, пишет:

Еще недавно М.А. рассказывал мне про все Ваши хлопоты о Нобелевской премии! Мы оба тогда были очень тронуты. Простите, что мало пишу. Ваша Т. Алданова.

Избранные мировоззренческие высказывания и афоризмы Марка Алданова

Одной из характерных особенностей литературного почерка Алданова-беллетриста является афористичность. Он постоянно вводил в свои тексты образные, с живой иронической интонацией высказывания и изречения, выражающие суть его мировоззренческих идей. Приведенные ниже цитаты – всего лишь небольшая часть афористического материала, рассеянного на страницах алдановских книг. Тем не менее, эта выборка является, на наш взгляд, важным обобщающим завершением литературного портрета Марка Алданова – писателя, мыслителя и благородного человека.

Всякие мечтания на тему о том, что в другое время, в другой среде, в других условиях жизни такой-то человек был бы совсем, совсем другим, не далеко ушли от польской поговорки: «Если бы у тети были усы, так был бы дядя».

Прокаженный нищий Иов – оптимист; царь Соломон, утопавший в славе и богатстве, имевший семьсот жен и триста наложниц, – пессимист. Эти два типа людей не только не понимают, но глубоко презирают друг друга.

…принципы Молчалина в свое время нас так глубоко возмутили, что из оппозиции к ним мы теперь смеем вслух свое суждение иметь даже о вещах, которые нас нисколько не касаются.

…не много кротости и в самой теории непротивления злу насилием. Психология этой теории такова: один человек говорит другому: «Ты не можешь меня обидеть; что бы ты со мной ни сделал, я не только не унижусь до отплаты той же монетой, я вовсе не обращу внимания на твои поступки. Прошу тебя об одном: если можешь, оставь меня в покое. Мне не до тебя». Где тут кротость? Это даже не самое кроткое выражение ее отсутствия.

В сущности, это фикция: «противление злу», «противление злу насилием» – bonnet blanc, blanc bonnet <фр. – одно и то же>. Если не насилием, то чем же? Словом? Точно слово не есть могущественное орудие насилия.

Когда из двух людей, стоящих перед цветным предметом, один называет его розовым, а другой – синим, логика совершенно бессильна. В споре дальтонистов с людьми нормального зрения нет ни правых, ни виноватых; можно только определить, какие глаза у большинства.

«Загадка Толстого»

Чудеса храбрости, чудеса стойкости, зверства, самоотвержения, жестокости, безумия – это и есть война… Такова и жизнь, только в ней все мельче. Война – ускоренная, удесятеренная жизнь....

Демократия спасёт мир, она же его потом и погубит.

Не бой интересен, интересен человек в бою…

Долголетняя власть создает престиж любому болвану – и это единственное основание престижа многих исторических деятелей…

Вера больше нуждается во власти, чем власть в вере.

Когда диктатура начинает проявлять либерализм, дни ее сочтены: умеренные террористы обыкновенно бывают недолговечны.

Планы, мысли, стремления людей, стоящих у власти, вызывают разные, большей частью враждебные чувства. Но самое существование этих мыслей, планов, целей обычно не вызывает сомнения.

Люди всегда гордятся счастьем – и только им.

Под гильотину можно угодить и хваля революцию, и ругая ее, и совсем о ней не говоря. А в общем, революция, вероятно, отправит на эшафот больше революционеров, чем реакционеров.

Кто создал великую Россию? Народ? Да, конечно, хоть народ в России, как и везде, глуп совершенно. Но без царей он не создал бы ничего. Как странно! Исключите Петра, и вы увидите, что цари наши не блистали ни умом, ни талантами, ни добродетелью. Добродетелью не блистал, впрочем, и Петр… А что было бы с Россией без этих маленьких людей? Правда, у нас сохранилось бы в Новгороде вече. Зато в Киеве хозяйничали бы поляки, в Риге – шведы, на юге – турки и татары, в Сибири – китайцы или дикари…

Действие короля нельзя было называть вероломством. Король был король.

«Чертов мост»

Особенность глупых людей именно в том и заключается, что они суют логику туда, где ей решительно нечего делать

В эти счастливые и мучительные годы ясно лишь очень немногое. Вполне ясно то, что жизнь текущего дня не есть настоящая жизнь: она так, она временна, она скоро пройдет. Настоящая, новая, совсем не такая, как теперь, не будничная, а необыкновенная и прекрасная или хотя несчастная, но трагическая жизнь – вся впереди. Неизвестно только, придет ли она сама собой или нужно что-то делать для ее приближения; и если нужно, то что же именно? Эта вера в какую-то новую, другую жизнь, заполняющая всю душу очень молодых людей и со всем их мирящая, держится, понемногу уменьшаясь, довольно долго. У большинства она исчезает к концу третьего десятка. Но есть счастливые люди, доживающие с такой верой до старости и сходящие с ней в могилу…

Нет суда истории. Есть суд историков, и он меняется каждое десятилетие; да и в течение одного десятилетия всякий историк отрицает то, что говорят другие – правду знают одни современники, и только они одни могут судить. Поверьте для истории необходимо лишь иметь один успех, хоть и не очень долгий, проявить силу, да нагромоздить вокруг себя возможно больше трагических штучек, все равно каких. Чем больше политический (особенно революционный) деятель прольет крови, тем больше чернил слез прольют в его оправдание умиленные дураки потомства. Почти все памятники воздвигнуты там, где стояли исторические эшафоты, или там, где жили исторические палачи…

Люди чувствуют время от времени потребность скинуть с себя совершенно все цепи так называемой культуры. Очень может быть, что эта потребность вполне законна и для чего-то эта потребность вполне законна и для чего-то необходима природе. В душе человека дремлют страсти: зависть, жестокость, тщеславие, жажда разрушения, да просто жажда зла во всех его формах. Закон, власть, государство только для того и нужны, чтобы сдерживать зверя железом… Если человек на пятьдесят лет вернется к своему естественному состоянию, то мир превратится в окровавленную пустыню. К счастью или к несчастью люди возвращаются к естественному состоянию не на столь продолжительное время. Им скоро это надоедает. Не потребность стать дикарем неискоренима в человеке, и ей Господь Бог дает выход в форме войны, либо гораздо реже – в форме революции. По природе война и революция совершенно тождественны, только первая привычнее людям и вызывает меньше удивления. Осуждать террор во время революции не менее глупо, чем осуждать убийство во время войны. Бескровная революция такая же смешная нелепость, как бескровная война…

Всякая служба, кроме службы государству неизбежно связана с унижением.

«Девятое термидора»

Надо быть Байроном, чтобы позволять себе эксцентричность.

«Святая Елена, маленький остров»

Темная вещь – наследственность!

Добрая половина преступлений на нашей грешной земле происходит от «альтруизма».

«Большая Лубянка»

Художникам и философам революции обыкновенно нравятся издали (в пространстве или особенно во времени). Одни восхищаются ею авансом, до момента ее наступления, – таких довольно много. Другие восхищаются ею ретроспективно…

«Огонь и дым»

…громадное большинство людей иногда отдается непреодолимой потребности в хвастовстве и (что) характер человека сказывается в том, как часто и в какой форме он это делает.

Проклятое ремесло! Разговариваешь с людьми и подсматриваешь: нет ли у них чего-либо такого, что пригодилось бы для «творчества». И так поступают, верно, все писатели, даже великие… Это как подслушивать у дверей или читать чужие письма!..

Репутация «умницы» распространяется в мире так же легко, как репутация «дурака», – ошибок случается в обоих случаях приблизительно одинаково.

Судьба, с которой можно бороться, это уже не судьба!

Создалась мощная машина для проституирования искусства, и почти все мы сознательно или бессознательно участвуем в работе этой машины…

Древний мудрец сказал: «Ты ищешь счастья? Живи как хочешь»…

«Живи как хочешь»

Старый излюбленный деспотами прием: ничего не изменив в существе ненавистного обществу учреждения, изменить его название.

Как все народные бедствия, экзамены кончились.

Хуже всего, когда легкомыслие и невежество соединяются с самоуверенностью.

Он был всегда влюблен и поэтому почти всегда благожелателен к людям.

«Истоки»

Если бессмысленна каждая отдельная жизнь, то не разумнее и жизнь человечества в целом. Сумма нулей равна нулю.

«Повесть о смерти»

О красоте говорят уроды, о любви к людям злодеи, об освобождении человечества деспоты, об охране искусства люди, ничего в искусстве не понимающие.

В коммунистическом мире появится новая порода людей. Они, как рыбы на дне морей, приспособятся к невыносимому давлению…

Чем больше будем знать, тем понятнее будет все глупцам, тем не понятнее умным и тем тяжелее.

«Обо мне все можно сказать, но, слава Богу, глупой меня еще никто не считал» <…> – «Удивительно, что это всегда говорят неумные люди»…

«Пещера»

Крушение общественных учений сводится к тому, что история неизменно оказывается глупее самого глупого из них…

…в рабстве и в невежестве не поумнеешь.

«Начало конца»

Библиография

A

[АБЫЗОВ] Абызов Ю. 20 лет русской печати в независимой Латвии, цитируется по: URL: http://www.russkije.lv/ru/pub /read/rusin-latvia-edition2/ abizov-rus-latvii-2.html

[АБЫЗОВ и др.] Абызов Ю., Равдин Б., Флейшман Л. Русская печать в Риге: Из истории газеты «Сегодня» 1930-х годов. Кн. I–III // Stanford: 1997.

[АГУРСКИЙ] Агурский М. Великий еретик (Горький как религиозный мыслитель) // Вопросы философии. 1991. № 8. С. 54–74 (I); Идеология национал-большевизма. М.: Алгоритм, 2003, цитируется по: URL: http://propagandahistory.ru/books/Mikhail-Agurskiy_Ideologiya-natsional-bolshevizma/(II).

[АДАМОВИЧ] Адамович Г. Мои встречи с Алдановым // Новый журнал. 1960. №. С. 107–115, цитируется по: URL: http://az.lib.ru/a/ aldanow_m_a/text_0170.shtml (I); Мережковский / Д.С. Мережковский: Pro et contra. СПб.: Из-во РХГУ, 2001. С. 291–401 (II); Одиночество и свобода: Литературно-критические статьи. СПб.: Logos, 1993 (III); Предисловие к роману Марка Алданова «Самоубийство», цитируется по: URL: https://www.e-reading.club/chapter.php/1365/0/Aldanov_-_ Samoubiiistvo.html (IV); Возвращение // Встреча. 1945. № 1. С. 2–3 (V); Оправдание черновиков // Новый журнал. 1971. № 103. С. 88–89 (VI); Литературные беседы // Звено. 1927 (1 июля). № 1. С. 3 (VII).

[АЙХЕНВАЛЬД] Айхенвальд Ю. Литературные заметки // Руль. 1925. № 1521. 2 декабря. С. 2–3.

[АкКРЫЛОВ] Академик Алексей Николаевич Крылов. Мои воспоминания. М.: Из-во «Политехника», 2014.

[АЛДАНОВ] Алданов М.А. Русские евреи в 70–80-х годах / Книга о русском еврействе: От 1860-х годов до революции 1917 г. Нью-Йорк: Союз русских евреев, 1960. С. 49–53 (I); Вековой заряд духовности: Две неопубликованные статьи о русской литературе. Публ. А. Чернышева // Октябрь. 1996. № 12. С. 175–186 (II); Письмо В.А. Маклакову от 4 августа 1954 г. BAR–Bachmttev Archive of Russian and East European Culture at Columbia University // Mark Aldanov Papers. Letters. Box 6 (III); Проблемы исторического прогноза // Современные проблемы: Сб. статей. Париж: Я. Поволоцкий, 1922. С. 192–213 (IV); Новые письма Наполеона // Современные записки. 1935. № 58. С. 445– 452 (V); Из записной тетради (отрывки), цитируется по: URL: https:// royallib.com/read/aldanov_mark/iz_zapisnoy_ tetradi_otrivki.html#0 (VI); Черный бриллиант (О Достоевском) / Наше наследие. М.: Изд. журн. «Наше наследие», 1990. С. 158–160 (VII); Ульмская ночь (философия случая), цитируется по: URL: http://www.rulit.me/books/ulmskaya-noch-filosofiya-sluchaya-read-63209-1.html#section_1 (VIII); Н.В. Чайковский, цитируется по: URL: http://oldcancer.narod.ru/Aldanov/06/ Chaikowsky. htm (IХ); Армагеддон / В кн. Самоубийство: Роман. Армагеддон. Исторические портреты и очерки. Сост. Т. Прокопов. М.: ТЕРРА. 1995 (Х); Картины Октябрьского переворота, цитируется по: URL: https:// profilib.net/chtenie/57998/mark-aldanov-kartiny-oktyabrskogo-perevorota. php (ХI); Из воспоминаний секретаря одной организации, цитируется по: URL: https://royallib.com/book/aldanov_mark/iz_ vospominaniy_ sekretarya_odnoy_delegatsii.html (ХII); Из записной книжки 1918 года, цитируется по: URL: https://www.litmir.me/br/?b=272164&p=1 (ХIII); Огонь и дым. Париж: Франко-русская печать, 1922 (ХIV); Литературная анкета //Числа. № 6. 1932. С. 282 (ХV); Бред: URL: https://www.litmir. me/br/?b=272164&p=1 (ХVI); Армагеддон. М.: Интелвак, 2006 (ХVII); Ночь в терминале: URL: https://www.rulit.me/books/noch-v-terminale-read-417091-1.html#section_2. (ХVIII); Алданов Марк. Письма из Ниццы: Письма Г. М. Лунцу. 1948–1949 // Новый Журнал. 2012. № 267, цитируется по: URL: https://archive.li/7Hav5#selection-561.0-597.28 (ХIХ); Анкета о Прусте // Числа. 1930. Кн. 1. С. 272 (ХХ); Предисловие // Бунин И.А. О Чехове. Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1955. С. 7 (ХХI).

[АЛДАНОВ-СОЧ] Алданов М. Собр. соч. в 6-ти тт. М.: Правда, 1991(I); Сочинения в 6-ти книгах. М.: Новости, 1994 (II); Собр. соч. в 8-ми тт. М.: Терра-Кн. клуб, 2007 (III); Все книги автора: URL: https:// royallib.com/author/aldanov_mark.html (IV).

[АЛДАНОВЪ М.А.] Алдановъ М.А. Толстой и Ролланъ. Т. I. Петроградъ: Типо-лит. «Енергія», 1915.

[АНДРЕЕВА И.Г.] Андреева И.Г. А.Н. Толстой и его корреспонденты // Наше наследие. 2014. № 109, цитируется по: URL: http://www. nasledie-rus.ru/print/phprint.php

[АНДРЕЕВ-ПУТ] Андреев П. Иллюстрированный путеводитель по юго-западной железной дороге. К.: ЮЗЖД, 1897. С. 116

[АННЕНКОВ Ю.] Анненков Юрий. Алексей Толстой / В кн.: Дневник моих встреч. Цикл трагедий. Т. 2. М.: Худож. лит., 1991.

[АРОНСОН] Аронсон Г. Парижский вестник. Прогитлеровский орган на русском языке (Опыт характеристики) //Новый журнал. 1948. № 18. С. 330–341.

Б

[БАЗАНОВ] Базанов П.Н. Издательство имени Чехова // Новый журнал. 2014. № 276, цитируется по: URL: http://magazines.russ.ru/ nj/2014/276/21b.html

[БАЛЬМОНТ] Бальмонт Константин. Элементарные слова о символической поэзии / Стозвучные песни: Сочинения (избранные стихи и проза). Ярославль: Верх.-Волж. кн. изд-во, 1990, цитируется по: URL: http://az.lib.ru/b/balxmont_k_d/text_0340.shtml

[БАЛЬЗАК] Бальзак Оноре де Письмо о Киеве, цитируется по: URL: http://vivovoco.astronet.ru/VV/PAPERS/ECCE/BALZAC.HTM

[БАХРАХ] Бахрах А.В. Вспоминая Алданова // Грани. 1982. № 124. С. 155–182, цитируется по: URL: https://libking.ru/books/nonf-/ nonf-biography/414217-aleksandr-bahrah-vspominaya-aldanova.html (I); По памяти по записям. М.А. Алданов // Новый журнал. 1977. № 126. С. 146–170 (II); Бунин в халате. По памяти, по записям. М.: Вагриус, 2006 (III).

[БЕРБЕРОВА] Берберова Н. Люди и ложи. Русские масоны XXстолетия.М.:Калейдоскоп,Прогресс-Традиция,1997(I);Курсивмой: Автобиография/Вступ ст. Е. В. Витковского; Коммент. В.П. Кочеткова, Г.И. Мосешвили. М.: Согласие, 1999, цитируется по: URL: http://www. rulit.me/books/kursiv-moj-read-73013-1.html#section_1(II); Немного не в фокусе: стихи, 1921–1983, цитируется по: URL: https://www.rulit.me/ books/nemnogo-ne-v-fokuse-stihi-1921-1983-read-476872-1.html (III).

[БЕРДЯЕВ] Бердяев Николай. Самопознание, цитируется по: URL: https://profilib.net/chtenie/ 58742/nikolay-berdyaev-samopoznanie.php#t1 (I); Русская идея. СПб.: Азбука-классика, 2008 (II); Новое христианство (Д.С. Мережковский) /В кн.: H. A. Бердяев о русской философии: В 2 т. Свердловск: 1991. Ч. 2 (III).

[БЕРЕЗОВАЯ] Березовая Л.Г. Культурная миссия пореволюционной эмиграции как наследие Серебряного века //Новый Исторический вестник. 2001. №3(5). 3.1.

[БЕРНСТАЙН] Бернстайн Сэмюэл. Огюст Бланки и I Интернационал // Французский ежегодник 1953. М.: Наука, 1964. С. 120–133.

[БИБЛ-МА] Библиография печатных произведений Марка Алданова: URL: http://oldcancer.narod.ru/ Aldanov/ bibl.htm

[БИОГР-СЛ-Ун] Биографический словарь профессоров и преподавателей Императорского университета Св. Владимира (1834–1884) / составлен и издан под ред. В.С. Иконникова. Киев: В типогр. Имп. унта Св. Владимира, 1884.

[БИСК] Биск А. Одесская «Литературка» (Одесское Литературно-Артистическое Общество) / Публ. и комм. Е.Л. Яворской // Дом князя Гагарина: Сборник статей и публикаций. Вып. I. Одесса: Одесский государственный литературный музей, 1997 (I); Южное сияние. 2012. 01. 12. № 5, цитируется по: URL: http://litbook.ru/article/2573/ (II); Русский Париж 1906–1908 гг. В кн. Воспоминания о Серебряном веке / Сост. В. Крейд. М.: Республика, 1993 (III).

[БОЙД] Бойд Б. Владимир Набоков. Американские годы (I) и Русские годы (II). М.: Симпозиум, 2004 и 2010, цитируется по: URL: http://nabokov-lit.ru/nabokov/bio/bojd-amerikanskie-gody/index.htm и http://nabokov-lit.ru/nabokov/bio/bojd-nabokov-russkie-gody/index.htm.

[БОЛОТОВА] Болотова Т.И. Функции философского текста в романах М. Алданова (Платон, Декарт) // Автореферат канд. дис. Саратов: СГУ им. Н.Г. Чернышевского, 2007: URL: http://library.cie.ru/file.php/fc2 271144dac71d6cbbda7ee20efa3fe.pdf?load=true

[БОНГАРД-ЛЕВИН] Бонгард-Левин Г. М. Четыре письма И.А. Бунина М.И. Ростовцеву / В сб. очерков «Скифский роман» под общ. ред. Г. М. Бонгард-Левина. М.: РОССПЭН, 1997. С. 300 (I); Дело Ивана Шмелева, цитируется по: URL: http://kurskonb.ru/our-booke/ shmelev/dok/4-2.html (II).

[БОТМЕР] Ботмер Карл фон. Карл Ботмер: С графом Мирбахом в Москве. М.: Книговек, 2010.

[БРОДСКИЙ И.] Бродский И. Катастрофы в воздухе / Собр. соч. в 7 тт. Т. 5. СПб.: Пушкинский фонд, 2000. С. 188–215.

[БРЭ] Большая российская энциклопедия: в 35 тт. / Под ред. Ю.С. Осипова. М.: Большая российская энциклопедия, 2004–2017.

[БУДНИЦКИЙ] Будницкий О.В. Российские евреи между красными и белыми (1917–1920). M.: РОССПЭН, 2005 (I); 1945 год и русская эмиграция: Из переписки М.А. Алданова, В.А. Маклакова и их друзей//Ab imperio. 2011. № 3. С. 243–311 (II); В чужом пиру похмелье (Евреи и русская революция) // Вестник Еврейского университета (М.). 1996. № 3 (13). С. 21–39 (III); «Дело» Нины Берберовой // Новое литературное обозрение. 1999. № 39. С. 141–173 (IV); В.А. Маклаков и М.А. Алданов: политика и литература / В кн. [МАКЛАКОВ] (V); Спор о России: В.А. Маклаков–В.В. Шульгин. Переписка 1919–1939 гг. М.: РОССПЭН. 2012 (VI).

[БУДН.-ПОЛЯН] Будницкий О., Полян А. Русско-еврейский Берлин: 1920–1941. М.: Новое литературное обозрение, 2013.

[БУЛГАКОВ] Булгаков Михаил. Киев-город // Юность. 1987. № 12. С. 21–22.

[БУНИН-ПИС] Бунин И.А. Письма 1905–1919 годов. Под общей ред. О.Н. Михайлова. М.: ИМЛИ, 2003.

[БУНИН-ТТ] И.А. Бунин. Третий Толстой / В кн.: И.А. Бунин. Гегель, фрак, метель. СПб: 2003. С. 478–479.

В

[ВАКСБЕРГ-ГЕРРА] Ваксберг Аркадий, Герра Ренэ. Семь дней в марте: Беседы об эмиграции. СПб.: Русская Культура, 2010.

[ВАНТ-ГОФФ ] Вант-Гофф Я.Г. Химическое равновесие в системах газов и разведенных растворов / Рус. пер.: А.Н. Щукарева. М.:, 1902 (I); Очерки по химической динамике / Пер. с фр. под ред. и со вступ. ст. Н. Н. Семенова и биогр. очерком М. А. Блоха. Л.: ОНТИ НКТПГ, 1936 (Van`t Hoff J. H. Etudes de dynamique chimique. Amsterdam: F. Muller und Co, 1884) (II).

[ВАРЛАМОВ А.] Варламов А.Н. Алексей Толстой. Красный шут. М.: Молодая гвардия, 2006.

[ВАРШАВСКИЙ] Варшавский В.С. М. Алданов. «Земли, люди». Изд-во «Слово». Берлин 1932 // Числа. 1933. Кн. 7–8. С. 282 (I); М. Алданов. «Ключ». Изд. Кн-ва «Слово» и журнала «Современные записки». Берлин 1930 // Числа. 1930. Кн. 1. С. 231(II); М. Алданов. Портреты. Изд-во «Слово». Берлин 1930 // Числа. 1931. Кн. 5. С. 229 (III).

[ВЕЙДЛЕ] Вейдле В. О тех, кого уже нет // Новый журнал. 1993. № 193. С. 341–342 (I); М. А. Алданов. Бегство // Современные записки, 1932. № XLVIII. C. 473 (II).

[В-Ж-Б.] Вера жена Бориса: Дневники Веры Алексеевны Зайцевой. 1937–1964 / Авт.-сост. О.А. Ростова. Под ред. В.Л. Телицына. М.: Дом-музей Марины Цветаевой, 2016.

[ВЕРЕСАЕВ] Вересаев Викентий. Гоголь в жизни. В 2 ч. Часть 1. М.: Юрайт, 2018.

[ВЕСКЕВ] Весь Киев: адресная и справочная книга. К.: Типография 1-й Киевской артели Печатного дела, 1899–1915: URL:http:// irbis-nbuv.gov.ua/cgi-bin/ua/elib.exe?I21DBN=UKRLIB&P21DBN=UKRLIB&S21STN=1&S21fullwebr&C21COM=S&S21CNR=20&S21 P01=0&S21P02=0&S21P03=ID=&S21STR=UKR0005592

[ВИНОКУР] Винокур Н. «Всю нежность не тебе ли я несу…». Альбом Марии Самойловны Цетлиной // Наше наследие. 2004. № 72. С. 142–190 (I); Новое о Буниных// Семь искусств. 2015. № 1, цитируется по: URL: https://litbook.ru/article/7574/ (II).

[ВОРТМАН] Вортман Р. «Официальная народность» и национальный миф российской монархии XIX века // РОССИЯ / RUSSIA. Вып. 3 (11): Культурные практики в идеологической перспективе. М.: ОГИ, 1999.

[ВЫШЕСЛАВЦЕВ] Вышеславцев Б.П. Вечное в русской философии. М. – Берлин:Директ-Медиа, 2017. С. 97.

Г

[ГАЗДАНОВ] Газданов Гайдо <О М. А. Алданове> / В кн.: Возвращение Гайдо Газданова. Сост. М.А.Васильева. М.: Русский путь, 2000, цитируется по: URL: https://www.rp-net.ru/book/articles/materialy/ gazdanov/serkov2.php

[ГАУХМАН] Гаухман Юлия. Из архива Софьи Юльевны Прегель // В сб.: Евреи в культуре Русского Зарубежья: Статьи, публикации, мемуары и эссе. Т. 4. Иерусалим. 1995. С. 278–291.

[ГдеОбрРосс] «Где обрывается Россия…» Художественно-документальное повествование о событиях в Одессе в 1918–1920 гг. Одесса: Оптимум, 2002.

[ГИНГЕР] Гингер А.С. Стихотворительное одержанье: Стихи, проза, статьи, письма. В 2-х тт. Том 2. М.: Водолей, 2013.

[ГИППИУС] Гиппиус З.Н. Дмитрий Мережковский, цитируется по: URL: https://www.litmir.me/br/?b=98863&p=1

[ГИППИУС-ДН] Гиппиус З.Н. Собрание сочинений. Т. 8. Дневники: 1893–1919. М.: Русская книга, 2003.

[ГЛАДЫШЕВА] Гладышева С. Н. Портреты современников в очерках М. А. Алданова // Вестник ВГУ. Серия: Филология. Журналистика. 2014. № 2. С. 115–118.

[ГОЛУБЕВА] Голубева Л.Г. Яблоновский Александр Александрович [15.11.1870–03.07.1934], цитируется по: URL:http:// www.az-libr.ru/index.htm?Persons&000/Src/0010/e2f1ede.

[ГОРЬКИЙ] Горький Максим. Полное собрание сочинений: В 30 т. М.:ГИХЛ, 1949–1956, цитируется по: URL:https://royallib.com/ read/gorkiy_maksim/tom_24_stati_rechi_privetstviya_1907_1928.html#0; Последние. Примечания: URL: http://gorkiy-lit.ru/ gorkiy/pesy/poslednie/ poslednie-primechaniya.htm (I); О «Карамазовщине» : URL: http://gorkiy-lit.ru/gorkiy/articles/article-349.htm (II); Полное собрание сочинений. Письма в 24 томах. Тт. 11, 12, 14, 16. М.: Наука, 2004–2013 (III). Лев Толстой. Очерк. Примечания, цитируется по: URL: http://gorkiy-lit.ru/ gorkiy/vospominaniya/lev-tolstoj.htm (IV).

[ГРИН] Грин Мелица. Письма М.А. Алданова к И.А. и В.Н. Буниным // Новый журнал. 1965. № 80 и 81. С. 258–287 (I) и 110–147 (II), соотв.; Письма Б. К. Зайцева И.А. и В.Н. Буниным // Новый журнал. 1980. № 140 (III).

[ГРОССМАН Л.] Гроссман Л. П. Бальзак в переводе Достоевского / Оноре де Бальзак. Евгения Гранде. Пер. с фр. Ф.М. Достоевского. М.:Бертельсманн Медиа Москау, 2012.

[ГУЛЬ Р.] Роман Гуль. Я унес Россию. Апология русской эмиграции. В 3 томах / Предисловие и развернутый указатель имен О. Коростелева. М.: Б. С. Г.-ПРЕСС, 2001. Том 3. Часть 2, цитируется по: URL: http://www.dk1868.ru/history/gul2_2.htm

Д

[ДЕНИКИН] Деникин А. И. Французы в Одессе: Из белых мемуаров / Под ред. П. Е. Щеголева. Л.: Издательство «Красная газета», 1928. С. 18–19.

[ДИЕНЕШ] Диенеш Л. Письма Газданова в Бахметьевском архиве Колумбийского университет / В кн.: Возвращение Гайдо Газданова. Сост. М.А.Васильева. М.: Русский путь, 2000, цитируется по: URL: https://www.rp-net.ru/book/articles/materialy/gazdanov/deniesh.php#К Алданову

[ДОБУЖИНСКИЙ] Добужинский М.В. Воспоминания. М.:Наука, 1987.

[ДОЛИН] Александр. Пророк в своем отечестве: Профетические, мессианские, эсхатологические мотивы в русской поэзии и общественной мысли). М.: Наследие, 2002.

[ДОЛИНИН] Долинин А. Доклады В. Набокова в Берлинском литературном кружке // Звезда. 1999. №4. С.9 (I);Истинная жизнь писателя Сирина. СПб., 2004. С.194 (II).

[Д. АМИНАДО] Дон Аминадо. Поезд на третьем пути, цитируется по: URL: https://profilib.net/chtenie/121441/don-aminado-poezd-na-tretem-puti.php

[ДРОНОВА] Дронова Т.И. Роман М. А. Алданова «Истоки»: художественно-философский анализ исторических предпосылок XX века // Известия Саратовского университета. Новая серия. Серия Филология.

Журналистика. 2011. С. 85–89: URL: https://cyberleninka.ru/article/n/roman-m-a-aldanova-istoki-hudozhestvenno-filosofskiy-analiz-istoricheskih-predposylok-xx-veka

[ДУБОВИКОВ] Дубовиков А. Н. Выход Бунина из Парижского Союза писателей / В кн.: Литературное наследство. Иван Бунин. Т. 84. Кн. 2. М.: Наука/ИМЛИ им. А.М. Горького, 1973. С. 398–407.

[ДЫМОВ] Дымов Осип. Алексей Толстой и Леонид Андреев / В кн.: Дымов Осип. Вспомнилось, захотелось рассказать… Из мемуарного и эпистолярного наследия / Общая ред., вступ. статья и комментарии В. Хазана. Т. 2. Jerusalem: Hebrew University, 2011. С. 382–395.

Е

[ЕврЭнц] Еврейская энциклопедия в 16 тт. СПб.: Тип. Акц. Общ. Брокгауз-Ефрон, 1906–1913: URL: https://www.runivers.ru/lib/ book7069/

[ЕРОФЕЕВ] Ерофеев Н. Д. Народные социалисты в первой русской революции. М.:МГУ, 1979.

[ЭП-45-й-ДР-ВР] Эпизод сорокапятилетней дружбы-вражды: Письма Г.В. Адамовича к И.В. Одоевцевой и Г.В. Иванову (1955–1958) / В кн.: «Если чудо вообще возможно за границей…»: Эпоха 1950-x гг. в переписке русских литераторов-эмигрантов / Сост., предисл. и примеч. О.А. Коростелева. М.: Библиотека-фонд «Русское зарубежье»: Русский путь, 2008. С. 449–552, цитируется по: URL: https://profilib. net/kniga/153802/georgiy-adamovich-epizod-sorokapyatiletney-druzhby-vrazhdy-pisma-g-v-adamovicha-i-v.php

[ЕСЛИ_ЧУДО] «Если чудо вообще возможно за границей…»: Эпоха 1950-х гг. в переписке русских литераторов-эмигрантов / Сост., предисл. и примеч. О. А. Коростелева. М.: Библиотека-фонд «Русское Зарубежье»; Русский путь, 2008.

Ж

[ЖАЛЬ…БаВеч] Жаль, что так рано кончились наши бабьи вечера. (Из переписки В. Н. Буниной и Т. М. Ландау) / Публикация Ек. Рогачевской // И. А. Бунин: Новые материалы. Вып. I. М.: Русский путь, 2004, цитиуется по: URL: http://az.lib.ru/b/bunin_i_a/text_1959_iz_ perepiski_very_buninoy_i_t_landau. shtml

[ЖИЛЬЦОВА] Жильцова Е. А. Русская классическая литература в восприятии И. А. Бунина и М. А. Алданова / Автореф. канд. дис. Великий Новгород: НГУ им. Ярослава мудрого, 2013.

З

ЗАЙЦЕВ] Зайцев Борис. Алданов / В кн.: Мои современники. London: Overseas Publications Interchange Ltd, 1988. С. 126–128 (I); Дни. М.-Париж: YMCA-Press-Русский путь, 1995. С. 402–403 (II); М.О. Цетлин // Новый журнал. Нью-Йорк, 1946. № 14. С. 45–47 (III).

[ЗВЕЕРС (III)] Звеерс А. Переписка И.А. Бунина с М.А. Алдановым // Новый журнал. 1983. № 150. С. 159–191 (I); № 152. С. 153–191 (II); № 153. С. 134–172 (III); № 154. С. 97–108 (IV); № 155. С. 131–146 (V); № 156. С. 141–163 (VI); Письма И. Бунина к Б. Зайцеву. 1979. № 137 (V). С. 163–178.

[ЗЕНЗИНОВ] В. Зензинов В. Памяти И.И. Фондаминского-Бунакова // Новый журнал. 1948. № 18. С. 299.

[ЗИЛЬБЕРМАН] Зильберман Ю. Очерк деятельности Киевского музыкального училища. 1868–1924. К.: 2012: URL: https://issuu.com/ horowitzpianocompetition/docs/kniga_uchilishe_rus.

[ЗЛОЧЕВСКАЯ] Злочевская А.В.Драматургия русского зарубежья первой волны в контексте литературного процесса XX века // Русская литература (СПб.). 2004. № 3. С. 93–94.

[ЗОЛОТОНОСОВ] Золотоносов М. Н. Братья Мережковские. Книга первая. Отщepenis Серебряного века. Роман для специалистов. М.: Ладомир, 2003

И

[И.А.Б] И.А. Бунин: Новые материалы. Вып. I. М.: Русский путь, 2004.

[И.А.Б. Pro et Contra] И.А. Бунин: Pro et Contra М.: Русский путь, 2001.

[ИВАНОВ А.В. и др.] Иванов А. В., Попков Ю. В., Тюгашев Е. А., Шишин М. Ю. Евразийство: Ключевые идеи, ценности, политические приоритеты. Барнаул: Изд-во АГАУ, 2007.

[ИВАНОВ А.Е.] Иванов А.Е. Еврейское студенчество в Российской империи начала XX века. Каким оно было? Опыт социокультурного портретирования. М.: Новый Хронограф, 2007.

[ИВАНОВ Г.] Иванов Георгий. Избранные письма разных лет. Примеч. 140: URL: http://coollib.com/b/4631/read.

[Инт…К ВАМ] «…Интерес к Вам есть…» (Неосуществленные проекты поездки М. А. Алданова в Израиль и его издания на иврите) / Публикация А. А. Чернышева, В. Хазана. Вступит. заметка и комментарии В. Хазана // Архив еврейской истории /// Гл. ред. О. В. Будницкий. Т. 6. М.: РОССПЭН, 2011.

К

[КАЛЬНИЦКИЙ] Кальницкий М. Еврейские адреса Киева. Киев: Дух і літера, 2012; Прогулка по Киеву. 2-е изд. Киев: Балтия-Друк, 2009.

[КАНТОР М.] Кантор М. Л. О М.А. Алданове // Звено. Париж, 1927. № 5. С. 3.

[КАРПОВ] Карпов Н. А. Марк Александрович Алданов // Литература русского зарубежья (1920–1940): учебник. СПб.: 2013. С. 321–343.

[КАЦИС] Кацис Л. Кровавый навет и русская мысль: историко-теологическое исследование дела Бейлиса. Иерусалим-Москва: Гешарим/ Мосты культуры, 2006.

[КИЗЕВЕТТЕР] Кизеветтер А. А. Алданов. Чортов мост (рецензия) // Современные записки. 1926. Кн. 28. С. 477–479.

[КОРОСТЕЛЕВ] Коростелев О. А. От Адамовича до Цветаевой/В сб. Литература, критика, печать Русского зарубежья. СПб.: Издательство им. Н. И. Новикова; Издательский дом «Галина скрип-сит», 2013. С. 437–468 (I); Избранные публикации(II), цитируется по:URL: http://www.bfrz.ru/data/sotrudniki_nayk_center/o_korostelev _publ _ 1.pdf.

[КРАПИВИН] Крапивин Анатолий. По ком плачут осенние скрипки // Кентавр. Исторический бестселлер. 2004. № 4, цитируется по: URL: http://sengiley.narod.ru/VIPStavropol/surguchev/skripki.htm.

[КРАСОВСКАЯ] Красовская Анастасия. Киев–столица проституции…! Конца XIX–начала XX веков: URL: http://www.chaskor.ru/article/ kiev_-_stolitsa_prostitutsii_kontsa_xix_-_nachala_xx_vekov_38192.

[КРЕЙД (I)] Крейд Вадим. Георгий Иванов. М.:Молодая гвардия, 2007, цитируется по: URL: https://profilib.net/chtenie/71808/vadim-kreyd-georgiy-ivanov.php (I); «Новый журнал». (Нью-Йорк, основан в 1942 г.) / В энциклопедич. слов. Антибольшевистская Россия, цитируется по: URL: http://www.antibr.ru/ dictionary/ae_novzhur_k.html (II).

[КУДРЯКОВ] Кудряков В.В. Союз возрождения России, цитируется по: URL: https://bigenc.ru/domestic_history/text/4245640

[КУЗНЕЦОВА Г.Н.] Кузнецова Г.Г. Грасский дневник. Рассказы. Оливковый сад. М.: Московский рабочий, 1995.

[КУЗНЕЦОВА Е.В.] Кузнецова Елена Владимировна. Философская публицистика современной России: генезис и потенциал познания // Автореф. канд. дис. СПб.: СПбГУ, 2016: URL: http://www.dslib.net/ zhurnalistika/filosofskaja-publicistika-sovremennoj-rossii-genezis-i-potencial-poznanija.html.

[КУЛТЫШЕВА] Култышева Е.Г. Публицистика Л. Н. Толстого 1890–1910-го годов: Темы, проблемы, стиль. Ростов-на-Дону, 2001.

Л

[ЛАВРОВ В.] Лавров В. Холодная осень: Иван Бунин в эмиграции (1920–1953). М.: Молодая гвардия, С. 329–350.

[ЛАГАШИНА] Лагашина О. Марк Алданов и Лев Толстой. К проблеме рецепции. Таллин: Из-во Таллинского унив., 2010, цитируется по: URL: http://docplayer.ru/62005540-Tallinna-ulikool-humanitaarteaduste-dissertatsioonid-tallinnckiy-universitet-dicceptacii-po-gumanitarnym-naukam.html (I); Марк Алданов: Биография эмигранта // Toronto Slavic Quarterly. 2007. № 22, цитируется по URL: http://sites.utoronto.ca/tsq/22/aldanov22.shtml (II); «Недонаполеон»: Марк Алданов о Л. Троцком // Toronto Slavic Quarterly. 2010. № 34. С. 208–229 (III).

[ЛАНДАУ М.А.] Ландау М.А. Законы распределения вещества между двумя растворителями // Университетские известия (Киев). 1912.

[ЛЕЕНСОН] Леенсон И.А. Ван-Гофф: первый «нобелевский» химик // Химия и жизнь-XXI век. 2009. № 1. С. 20–25.

[ЛЕНИН В.И.] Ленин В.И. Полн. собр. соч. в 55 тт. (5-е издание). М.:Издательство политической литературы, 1967–1981.

[ЛЕСКОВ] Лесков Николай. Печерские антики /Собрание сочинений в двенадцати томах. Том 10. М.:Правда, 1989.

[ЛБ-А.М.Г.] Личная библиотека А.М. Горького в Москве. Описание в 2-х кн. Кн. 2. М.:Наука, 1981. С. 117–219.

[ЛИ НИК.] Ли Николас. Марк Александрович Алданов: жизнь и творчество // Russian Literature and History. Jerusalem. 1989, цитируется по: URL:http://silver-age.info/mark-aleksandrovich-aldanov-zhizn-i-tvorchestvo/0/

[ЛИТНАС] Литературное наследство. Иван Бунин. Т. 84. Кн. 1 и 2. М.: Наука/ИМЛИ им. А.М. Горького, 1973.

[ЛИПАТОВ А.Т.] Липатов А.Т. Взбудораженная магия слова и чувства: Текстообразующие и изобразительно-выразительные средства художественной прозы Ильи Сургучёва Ставрополь: Графа, 2011.

[ЛИФАРЬ] Лифарь Серж. Киев мой город // Киевские ведомости. 1994, 16 июня. С. 10.

[ЛУЩИК] Лущик С.З. Наталья Крандиевская в Одессе (Хроника) //Дом князя Гагарина, вып. ІІ, Одесса, 2001. Cс. 148–160.

[ЛЬВОВ А.] Львов Аркадий. Неудавшаяся миссия: как Симонов возвращал в Россию Ивана Бунина, цитируется по: URL: http://www. svoboda.org/content/transcript/24200394. html

М

[МАКА-ХРИСТ] Макаров В. Г. , В. С. Христофоров. Пассажиры «философского парохода» (судьбы интеллигенции, репрессированной летом–осенью 1922 г. // Вопросы философии. № 7 (600). 2003. С. 113– 137 (со списком биографических справок о всех лицах, высланных за границу в 1922–1923 гг.).

[МАКЛАКОВ] Маклаков В.А. «Права человека и империи»: В.А. Маклаков–М.А. Алданов. Переписка 1929–1957 гг. / Сост., вступ. статья и примеч. О. В. Будницкого. М.: Политическая энциклопедия, 2015, цитируется по: URL:https://nemaloknig.com/read-323719/?page=202#booktxt

[МАКРУШИНА] Макрушина И.В. Романы Марка Алданова: философия истории и поэтика // Автореферат канд. дис. Уфа: БГУ, 2001: URL: http://cheloveknauka.com/romany-m-aldanova (I); Своеобразие художественной историографии Марка Алданова: URL:https:// cyberleninka.ru/article/v/svoeobrazie-hudozhestvennoy-istoriosofii-marka-aldanova; О «философии случая» Марка Алданова / Современные научные исследования и инновации, 2014. № 7: URL:http://web.snauka.ru/ issues/2014/07/36903 (II).

[МАЛАХОВ] Малахов В. П., Степаненко Б. А. Одесса, 1900–1920: Люди… События… Факты… Одесса: Optimum, 2004.

[М.А.-ПИСЬМА-НИЦЦА] Марк Алданов. Письма из Ниццы: Письма Г. М. Лунцу. 1948–1949 //Новый журнал. 2012. № 267, цитируется по: URL: https://archive.li/7Hav5#selection-561.0-597.28

[МАРТЫНОВ А.] Мартынов А.«Моя философская книга». Марк Алданов и его «Ульмская ночь» // Новый журнал. 2008. № 253, цитируется по: URL:http://magazines.russ.ru/nj/2008/253/ma21.html

[МАРЧЕНКО Т.] Марченко Т.В. Русские писатели и Нобелевская премия (1901–1955). Köln; München: Bohlau Verlag, 2007.

[МАСЛИН] Маслин Μ. Α. Достоевский Федор Михайлович / Новая философская энциклопедия. М.: Мысль, 2010, цитируется по: URL: https://iphlib.ru/greenstone3/library /collection/newphilenc/document/ HAS Hd07a4a2f2f09e43a74c0d0

[МАТВЕЕВА] Матвеева Ольга Владимировна. Историческая проза Марка Алданова: Философия истории, типология характеров, жанровые формы //Автореферат канд. дис. М.: МГУ им. М.В. Ломоносова, 1999: URL: http://www.dissercat.com/content/istoricheskaya-proza-marka-aldanova-filosofiya-istorii-tipologiya-kharakterov-zhanrovye-form#ixzz5F6LgggGL

[МАТВЕЕВА (ВАКАР)] Матвеева (Вакар) Е.П. Воспоминания о жизни моей семьи Вакар с начала XX века (1901г.). С. 7, цитируется по: URL: www.famhist.ru/famhist/biblioteka/vakar-matveeva_liza.pdf

[МЕЛЬНИКОВ] Мельников Николай Георгиевич. Портрет без сходства. Владимир Набоков в письмах и дневниках современников, цитируется по: https://document.wikireading.ru/54780

[МЕТЕЛИЩЕНКОВ] Метелищенков А. А. Концепция русской истории и формы ее воплощения в тетралогии М. А. Алданова «Мыслитель». М.: МПГУ, 2000: URL: http://www.dslib.net/russkaja-literatura/koncepcija-russkoj-istorii-i-formy-ee-voplowenija-v-tetralogii-m-a-aldanova.html

[МЕРЕЖКОВСКИЙ Д.] Мережковский Д. Л. Толстой и Достоевский. М.: Наука, 2000, цитируется по: URL: http://tolstoy-lit.ru/tolstoy/ bio/merezhkovskij-tolstoj-i-dostoevskij/index.htm

[МИЛЬРУД М.] Михаил Мильруд, цитируется по: URL: www. russkije.lv/ru/lib/read/mikhail-milrud-editor-of-segodnya.html

[МИТЮРЕВ ] Митюрев Сергей. «Будет, будет великое упрощение!..» (Марк Алданов и Достоевский) // Блоковский сборник. XIII. Тарту: Tartu Ülikooli Kirjastus, 1996. С.185–196.

[МЛЕЧКО] Млечко А.В. Марк Алданов // Литература русского зарубежья (1920–1990): учеб. пособие. М., 2006. С. 232–245; Символика «хаоса Истории» в романах Марка Алданова и «русский текст» «Современных записок» («Мыслитель», «Ключ. Бегство. Пещера», «Начало конца») // Вестник ВолГУ. 2003–2004. Серия 8. Вып. 3. 2. С. 74–86.

[МНУХИН] Мнухин Н. К истории газеты «Русская мысль»: URL: http://lib.rin.ru/doc/i/ 73217p. html.

[МОЖЕЙКО] Можейко М.А. Синергетика; Нарратив / В кн.: Новый философский словарь. Минск: Интерпресссервис; Книжный Дом, 2001. С. 902–913; С. 656–658.

[МОРАМАРКО] Морамарко М. Масонство в прошлом и настоящем / Пер. с итальянского В.П. Гайдука. М.: Прогресс, 1990.

[МОШЕНСКИЙ] Мошенский С. З. Финансовые центры Украины и рынок ценных бумаг индустриальной эпохи. London: Xlibris, 2014.

Н

[НАБОКОВ] Набоков В.В. Рецензия на: Алданов M.A. Пещера. Т. II. Берлин: «Петрополис», 1936, // Современные записки. 1936. Кн. 61. С. 470–472, цитируется по: URL: http://nabokov-lit.ru/nabokov/ kritika-nabokova/aldanov-peschera-tom-ii.htm; URL:http://bagazhznaniy. ru/history/naselenie-kieva.

[НАТАН] Натан Меир. Євреї в Києві. 1859–1914. К.: Дух і Літера: 2016.

[НАУМОВ] Наумов Н.В. Великая Октябрьская социалистическая революция во французской буржуазной историографии. М.: Мысль, 1975.

[НЕВЗОРОВ] Невзоров А. Русские биржи. Вып. 1. Отчёт о командировке во внутренние губернии России на летние месяцы 1896 года. Юрьев: Тип. К. Маттисена, 1897.

[…НЕ-СКРЫВ-МНЕНИЯ] «…Не скрывайте от меня вашего настоящего мнения»: Переписка Г.В. Адамовича с М.А. Алдановым (1944–1957) /Предисловие, подготовка текста и комментарии О.А. Коростелева // Ежегодник ДРЗ им. А. Солженицына. М.: 2011. С. 297–304, цитируется по: URL: https://www.litmir.me/br/?b=562576

[НИКОЛАЕВСКИЙ] Николаевский Б.И. Русские масоны и революция/Сост. Ю. Фельштинский. М.: Терра, 1990.

[НОВИКОВ] Новиков Вл. Е.Ю. Скарлыгина. Русская литература ХХ века: на родине и в эмиграции //Вопросы литературы. 2013. № 3, цитируется по: http://magazines.russ.ru/voplit/2013/3/26n.html

[НУАР] Нуар Ж. Бал прессы (Фотография в рифмах) // «Aidas» (Иллюстрированное приложение к газете «Эхо»). 1924. № 10(30). 2 марта. С. 6.

О

[ОДОЕВЦЕВА] Одоевцева Ирина. На берегах Сены. М.: Азбука-классика, 2008, цитируется по: URL:https://www.rulit.me/books/na-beregah-seny-read-23904-19.html

[ОРЛОВА] Орлова Ю.А. Историософская повесть М.А. Алданова: проблематика, образная система, мотивные ряды //Диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук. Владивосток: ДВФУ, 2015.

[ОСОРГИН] Мих. Ос. <Осоргин М.> М.А. Алданов. Заговор (рецензия) // Современные записки. 1927. № 33. С. 523–525.

П

[ПАР-ФИЛ-РУС-ЕВ] «Парижский философ из русских евреев»: Письма М. Алданова к А. Амфитеатрову / Публ. Э. Гарэтто и А. Добкина // Минувшее: Ист. альманах. Вып. 22. М.; СПб.: 1997. С. 539–631.

[ПАРТИС] Партис Зинаида. Марк Алданов // Слово\Word 2007. № 54, цитируется по:URL: http://magazines.russ.ru/slovo/2007/54/ pa11.html

[ПАРХОМОВСКИЙ] Пархомовский М.А. К истории «Нового журнала». По письмам М. А. Алданова к М.С. и М.О. Цетлиным (Из архива С.Ю. Прегель в Иллинойском университете, Урбана-Шампейн, США); Конфликт М.С. Цетлиной с И.А. Буниным и М.А. Алдановым / В сб.: Евреи в культуре Русского Зарубежья: Статьи, публикации, мемуары и эссе. Т. 4. Иерусалим. 1995. С. 292–309; 310–325 (I); Действительно ли русским был «Русский Берлин»?, цитируется по: URL: Parhomovsky 1.php (II).

[ПАУСТОВСКИЙ] Паустовский К. Повесть о жизни. Кн. 1–3. М.: АСТ, 2007, цитируется по: URL: https://www.e-reading.club/chapter. php/96341/14/Paustovskiii_-_Povest%27_o_zhizni._Knigi_1-3.html

[ПАХМУС] Пахмусс Темира. Из Архива Мережковских: Письма З.Н. Гиппиус к И.А. Бунину//Cahiers du monde russe et soviétique. 1982. V. 22 (I). Pp. 417–470.

[ПЕРЕПИСКА-2-х-ИВАНОВ] Иван Ильин; Иван Шмелев. Переписка двух Иванов (1927–1934); (1935–1946) и (1947–1950) / В кн.: Ильин И.А. Собр. соч. М.: Русская книга, 2000 (I), (II) и (III) соответственно.

[ПЕРЕПИСКА И.С. Шмелева…] Переписка И.С. Шмелева и Томаса Манна. Бубликация Ю.А. Кутыриной // Альманах «Мосты». Мюнхен. № 9. 1962. С. 317–324.

[ПЕСТЕРЕВ] Пестерев С.К. Персонажи малой прозы М. Алданова: по материалам Бахметьевского архива // Вестник Томского государственного университета. 2015. № 396. С. 21–26: URL: file:///C:/ Users/Mak%20Uralski/OneDrive/МАРК%20АЛДАНОВ/Characters%20 of%20M.%20Aldanov’s%20short%20stories_%20investigating%20the%20 Bakhmeteff%20Archive%20materials.pdf. или : urfu1758(3).pdf

[ПЕШЕХОНОВ] Пешехонов А.В. Отличия от существующих социалистических партий // ГАРФ. Ф. 4653. Д. 62. Л. 2об.; Пешехонова А.Ф. Былое // РО ГРБ. Ф. 225. 1911.10. Cс.115–141.

[ПОЛОНСКИЙ В. В.] Опыт историософской прозы в русской литературе начала XX века // В. Я. Брюсов и русский модернизм: Сб. статей / Редактор-сост. О. А. Лекманов. М.: ИМЛИ РАН, 2004. С. 132–145.

[ПОНОМАРЕВ Е.] Пономарев Е. Лев Толстой в литературном сознании русской эмиграции 1920–1930-х годов // Русская литература. 2000. № 3. С. 202–211.

Р

[РАБИНОВИЧ А.] Рабинович А. Революция 1917 года в Петрограде: Большевики приходят к власти. М.: Весь мир, 2003.

[РАЕВ] Раев М. Россия за рубежом: История культуры русской эмиграции: 1919–1939. М.: Прогресс-Акаде-мия, 1994.

[РАЛ/LRA] Архив русской эмиграции Университета г. Лидс (Великобритания).

[РЕМИЗОВ В.Б.] Ремизов В.Б. Максим Горький, цитируется по: URL:http://tsput.ru/res/ other/Tolstoy/Literature/gorkiy.htm

[РИБАКОВ] Рибаков М. О. З історії київських драматичних театрів, або адреси київської мельпомени // Невідомі та маловідомі сторінки історії Києва. К.: Кий, 1997.

[РОЗЕН] Розен В.Р. Император Василий Болгаробойца. Извлечения из летописи Яхъи Антиохийского. Часть 4. СПб.: Издание Академии Наук, 1883, цитируется по URL: http://www.vostlit.info/Texts/ rus/Yahya/text1.phtml

[РОНЕН О.] Ронен Омри. Берберова (1901–2001) в кн. [БЕРБЕРОВА (III). С. 26 и 27].

[РОЗвФ-БИОСЛ] Российское зарубежье во Франции (1919– 2000). Биографический словарь в 3-трех тт. / Под общей редакцией Л. Мнухина, М. Авриль, В. Лосской. М.: Дом-музей Марины Цветаевой; Наука, 2008.

[РУССКИЕ ЛАТВИИ] Русские Латвии. Покровское кладбище. Слава и забвение. Максим Ипполитович Ганфман, цитируется по: URL: pokrovskoe-cemetry/ lica-15.html

[РУССКИЙ БЕРЛИН] Русский Берлин 1921–1923: По материалам архива Б.Н. Николаевского в Гуверовском институте / Сост., вступ. ст. и коммент. Л.Флейшмана, Р. Хьюза, О. Раевской-Хьюз. М.: Русский путь– YMCA-Press, 2003.

[РУССКИЙ ПАРИЖ] Русский Париж / Сост., предисл. и коммент. Т.П. Буслаковой, Указатели Е.Г. Домогацкой. М.: Из-во МГУ, 1998.

C

[САБАНЕЕВ] Сабанеев Л. Об Алданове (К двухлетию со дня кончины) // Новое русское слово. 1959. 1 марта. С. 5–7.

[САВЧ-БУТОН] Савченко В. А., Бутоннэ П. Французское военное присутствие в Одесском районе (декабрь 1918–апрель 1919): к вопросу о причинах неудач «южнорусской» экспедиции // Юго-Запад. Одессика: Историко-краеведческий научный альманах. Одесса: Печатный дом, 2012. Т. 13. С. 120–185.

[СБОРНИК] Сборник действующих договоров, соглашений и конвенций, заключенных СССР с иностранными государствами. Вып. XI. М.: 1955. С. 165–172.

[СВЯТОПОЛК-МИРСКИЙ] Святополк-Мирский Д.П. История русской литературы с древнейших времен по 1925 год. Новосибирск: Свиньин и сыновья, 2014.

[СЕДЫХ] Седых А. Далекие близкие. Н.-Й.: Новое русское слово, 1962 (I); Памяти И.М. Троцкого // Новое русское слово. 1969. 07.02. (№ 20423). С.1, 3, 4 (II).

[СЕРКОВ] Серков А.И. Масонские доклады Газданова // Новое литературное обозрение. 1999. № 39. С.174–185 (I); История русского масонства. 1845–1945. СПб.: Из-во им. Н.И. Новикова, 1997 (II); Русское масонство.1731–2000 гг. Энциклопедический словарь. М.: РОСПЕН, 2001 (III); Российские евреи-масоны в США / В сб. РЕВА. Кн. 9. Торонто-СПб.: Гиперион, 2014. С. 44–61 (IV); М. А. Осоргин и его масонское наследие. М.: ИД Ганга, 2018 (V).

[СИМОНОВ К.] Симонов Константин. Глазами человека моего поколения» Размышления о И.В. Сталине М.: Изд-во Агентства печати Новости, 1988, цитируется по: URL: https://www.e-reading. club/bookreader.php/90738/Simonov_-_Glazami_cheloveka_moego_ pokoleniya__Razmyshleniya_o_I._V._Staline.html

[СИРИН] Сирин В. М. А. Алданов. Пещера. Том II. Изд. Петрополис. Берлин. 1936 // Современные записки. 1936. № LXI. С. 470.

[СКОРОХОДОВ] Скороходов Г. Биография Вертинского: URL: http://acma.ru/Links/dirid/64/aid/66/

[СЛОНИМ] Слоним М. Романы Алданова//Воля России (Прага). 1925. № 6. С. 160 (I); 1926. № 16. С. 163 (II).

[СОБОЛЕВ] Соболев Г. Л. Тайный союзник. Русская революция и Германия. 1914–1918. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2009.

[СОВР-ЗАП] «Современные записки» (Париж, 1920–1940). Из архива редакции. Под редакцией О. Коростелева и М. Шрубы. М.: Новое литературное обозрение, 2011.

[СОЛОВЬЕВ В.С.] Соловьев Влaдимир Ceргeeвич. «Три разговора» / В кн.: Собр. соч., второе издание, в 10-ти тт., Т. 10. СПб.: Книгоиздательское Товарищество «Просвещение», 1911–1914. С. 149–150.

[СОЛОНЕВИЧ] Солоневич И.Л. Россия, революция и еврейство / Белая Империя; Статьи 1936–1940 гг. М.: Москва, 1997, цитируется по: URL: http://rus-sky.com/gosudarstvo/heald/slnevch2.htm

[СПАС-СВЕД] «Спасибо, что готовы поделиться сведениями». Из переписки М. А. Алданова и Б. И. Николаевского/ Публ. О. Будницкого // Документы русской истории. 1997. № 2 (27). С. 56–76. Синергетическая философия истории / Под редакцией В.П. Бранского и С.Д. Пожарского. СПб.: Северный колледж, 2009.

[СПИСОК ЕврКИЕВА] Список евреев Киева купцов 1 гильдии. 1899. № 95. С. 12: URL: https://upload.wikimedia.org/wikipedia/com-mons/5/5d/1899_ год._Список_евреев_Киева_ купцов_1_гильдии.pdf

[СТАРОСЕЛЬСКАЯ ] Старосельская Наталья. «Волнующая связь времен». Отсвет Достоевского на двух романах Марка Алданова // Литературное обозрение. 1992. №7–9. С. 29–34.

[СТРАШОК] Страшок Н. М. Очерки-портреты М. Алданова как отражение особенностей историософской концепции писателя // Лiтература в контекстi культурi. 2013. №22. Т.1.: URL: http://mirlit.dp.ua/ index.php/LC/article/view/11/10.

[СТАВРОВ] Ставров П. Эдя Багрицкий и другие (Одесса 1917– 1918) / Публ. и коммент. В. Амурского // Дерибасовская – Ришельевская: Литературно-художественный, историко-краеведческий иллюстрированный альманах. Вып. 3 (14). Одесса: Друк, 2003.

[СТРУВЕ] Струве Г.П. Русский европеец: Материалы для биографии и характеристики князя П. Б. Козловского. Сан-Франциско:Из-во «Дело», 1950 (I); Русская литература в изгнании. Опыт исторического обзора зарубежной литературы. Париж-Москва: УМСА-Press; Русский путь, 1996 (II); Переписка // Мосты. 1968. № 13–14. С. 404 (III).

[СУКОВАТАЯ] Суковатая Виктория. Психоанализ риторики Другого в творчестве Ж.-П. Сартра: Холокост, Вторая мировая война и европейское общество в оккупации // Заметки по еврейской истории. № 1 (189). 2016: URL: http://www.berkovich-zametki.com/2016/Zametki/ Nomer1/ Sukovataja1.php

[СУРАЖСКИЙ] Суражский Н. (Брешко-Брешковский Николай). Четыре звена Марка Алданова (От нашего парижского корреспондента) // Для Вас. 1934. № 39, 22 сентября. С. 3–4.

[СХОД-ПАРАЛ] «Сходившиеся параллели» (Из переписки Дон-Аминадо с Марком Алдановым) / Публ., предисл. и коммент. И. Обуховой-Зелиньской // Евреи в культуре Русского зарубежья: Статьи, публикации, мемуары и эссе. Т. V. /// Сост. и изд. М. Пархомовский. Иерусалим:1996.

[СЫПЧЕНКО] Сыпченко Алла Викторовна. Трудовая народно-социалистическая партия: идеология, программа, организация, тактика: 1906 г. – середина 1920-х гг. //Автореферат докторской диссертации. Самара: 2002: URL: http://www.dissercat.com/content/ trudovaya-narodno-sotsialisticheskaya-partiya-ideologiya-programma-organizatsiya-takti-ka-190#ixzz5GnTpQ5la.

Т

[ТАГЕР] Тагер А.С. Царская Россия и дело Бейлиса. Исследования и материалы / Сост. Л. Кацис. М.; Иерусалим: Мосты культуры; Гешарим, 1995.

[ТАССИС] Тассис Жервез. Достоевский глазами Алданова / Достоевский и XX век. Под редакцией Т.А. Касаткиной. В 2-х тт. Т. 1. М.: ИМЛИ РАН, 2007. С. 382–405, цитируется по: URL: http://biblio. imli.ru/images/abook/russliteratura/Kollektiv_avtorov -_Dostoevskiy_i_ XX_vek_-_Tom.pdf

[ТОЛСТАЯ Е.] Толстая Елена. Начало распыления–Одесса // Toronto Slavic Quarterly. 2016. № 57:URL: http://sites.utoronto.ca/tsq/17/ tolstaya17.shtml

[ТОЛСТОЙ А.Н.] Толстой А.Н. Эмигранты, цитируется по: URL: https://www.e-reading.club/chapter.php/56691/1/Tolstoii_-_Emigranty.html (I); О Париже, цитируется по: URL: https://public.wikireading.ru/68445 (II); Парижские тени, цитируется по: URL: http://emsu.ru/lm/cc/tolstoi. HTM#22 (III); Открытое письмо Н.В. Чайковскому, цитируется по: URL: https://public.wikireading.ru/68441 (IV); [Из письма], цитируется по:URL: https://public.wikireading.ru/68442 (V); Зарубежные впечатления. Собрание соч. Т. 10, цитируется по: URL: https://public.wikireading. ru/68442 (VI).

[ТОЛСТОЙ И.] Толстой Иван. Третий Толстой и Второй Чайковский:URL: https://www.svoboda.org/ a/26864279.html (I); Марина Цветаева в архиве Свободы (19 июня 2014 года):URL: http://www.svoboda.org/content/transcript/ 24727510. html (II); Не ждавшая Годо: К столетию со дня рождения Нины Берберовой: URL: https://www.svoboda. org/a/24200439.html (III).

[ТОЛСТОЙ И.– БУДНИЦКИЙ О.] Толстой И., Будницкий О. Переписка мудрецов: Маклаков и Алданов:URL: https://www.svoboda. org/a/27923632.html

[ТОЛСТОЙ И.– ПАРАМОНОВ Б.] Толстой И., Парамонов Б. «Толстовские загадки»: Лев Николаевич:URL: https://www.svoboda. org/a/28528712.html

[ТРОЦКИЙ. И.] Троцкий И.М. Оскорбленная литература (По поводу Нобелевской премии // Сегодня. 1929. 17.11. (№ 319). С.3 (I); Получат ли Бунин и Мережковский Нобелевскую премию? (Письмо из Стокгольма) // Сегодня. 1930. 30.12. (№ 360). С. 2 (II); Среди нобелевских лауреатов (Письмо из Стокгольма) // Последние новости. 1930. 21.12. (№ 3560). С. 3 (III).

[ТРОЦКИЙ Л.] Троцкий Лев. Внеоктябрьская литература, цитируется / В кн.: Пунин Н.Н. Революция без литературы // Минувшее: Историч. альманах. Вып. 8. Paris: Atheneum, 1989. С. 337–338.

[ТРУБЕЦКОВА] Трубецкова Е.Г. В. Набоков и М. Алданов: диалог о случае в истории // Известия Саратовского университета. 200 7. Т. 7. Сер. Филология. Журналистика, вып. 2. С. 62–69.

[ТРУЩЕНКО] Трущенко Е.Ф. «Грядущая Россия» // Литературная энциклопедия русского зарубежья: 1918–1940 / Т.2. Периодика и литературные центры. М.: РОССПЭН, 2000. С. 108–110.

[ТУНИМАНОВ] Туниманов В.А. Ф. М. Достоевский в художественных произведениях и публицистике М. А. Алданова // Русская литература, 1996. № 3. С. 78–105.

[ТУРГЕНЕВ И.С.] Тургенев И.С. Полное собр. соч. и писем в 30-ти тт. М.: Наука, 1988.

[ТУРЫГИНА] Турыгина Н.В. Русская эмиграция во Франции в годы Второй мировой войны // Автореф. канд. дис. СПб.: СПбГУ, 2016.

[ТЭФФИ] Тэффи. Алексей Толстой, цитируется по:URL: http:// www.rulit.me/books/ izbrannoe-read-174233-102.html#section_90 (I); Переписка Н.А. Тэффи с Буниными1939–1948/Публикация Ричарда Дэвиса и Эдит Хейбер // Диаспора. Вып. 2. СПб. 2001. С. 548–556 (II).

У

[УМЕР Л.А. Л…] Умер Л.А. Ландау // Сегодня».1929. № 259 (18 октября). С. 4: URL: https://makonis.lnb.lv/index.php/s/4H2Pg3nAHy-s6eLW.

[УРАЛЬСКИЙ М.] Уральский Марк. «Неизвестный Троцкий»: Илья Троцкий, Бунин и эмиграция первой волны. Иерусалим; Москва: Гешарим; Мосты культуры, 2017 (I); Бунин и евреи: По переписке, дневникам и воспоминаниям современников (II); Горький и евреи: по переписке, дневникам и воспоминаниям современников. СПб.: Алетейя, 2018 (III); Память сердца: буниниана Ильи Троцкого // Вопросы литературы. 2014. № 6. С. 325–344 (IV); «Милая и дорогая Марья Самойловна»: Письма Веры Буниной к Марии Цетлиной 1940– 1946 // Знамя. 2017. № 4. С. 162–192 (V).

[УРИЦКАЯ] Урицкая Р.Л. Они любили свою страну… Судьба русской эмиграции во Франции с 1933 по 1948 г. СПб.:Дмитрий Буланин, 2010.

[УСПЕНСКИЙ Б.] Успенский Б. Русская интеллигенция как специфический феномен русской культуры / Русская интеллигенция и западный интеллектуализм: История и типология. М.: О.Г.И., 1999.

[УСТ-БУН] Устами Буниных /Дневники Ивана Алексеевича и Веры Николаевны и другие архивные материалы, под редакцией Милицы Грин. В 3-х тт. Мюнхен: Possev-Verlag, 1980–1982.

Ф

[ФРАНС. А] Франс Анатоль. Пятая годовщина русской революции / Собр. соч. Т. 8. М.: ГИХЛ, 1960. С. 756.

[ФОКИН] Фокин С. Экзистенциализм – это коллаборационизм? (Несколько штрихов к портрету Жана-Поля Сартра в оккупации) // Новое литературное обозрение. 2002. № 55, цитируется по: URL: http:// magazines.russ.ru/nlo/2002/55/fokin.html

Х

[ХАЗАН] Хазан В. «От книги глаз не подыму» / В кн.: Цетлин М.О. (Амари) Цельное чувство: Собрание стихотворений/Общ. ред., сост., подг. текста и комм. В. Хазана. М.: Водолей, 2011. С. 262–303 (I); Семь лет: история издания//Новый журнал. 2010. № 258. С. 179 (II).

[ХАРИНА] Харина Н.А. «Русский Берлин» (1921–1923 годы) / В кн.: Журналистика русского зарубежья XIX–XX веков. Под ред. Г.В. Жиркова. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2003. С. 196.

Ц

[ЦФАСМАН] Цфасман А.Б. «Русский Берлин» начала 1920-х годов: издательский бум // Вестник Челябинского государственного университета. 2008. № 34. С.102–107.

[ЦЕТЛИН] Цетлин М.О. М. А. Алданов. начало конца. изд. «русские записки». 1939 г. // современные записки. 1939. № LXIX. С. 387 (I); М. А. Алданов. Бельведерский торс. Изд-во «Русские Записки» // Современные записки. 1939. № LXVIII. С. 478 (II).

Ч

[ЧЕРНЫШЕВ А.] Чернышев А.А. Материк по имени «Марк Алданов» / Открывая новые горизонты. М.: Паблит, 2017. С. 202–357 (I); Алданов в Америке // Новый журнал. 2006. № 244, цитируется по URL: http://magazines.russ.ru/nj/2006/244/ch12.html (II); Об Алданове и Бунине: https://knigogid.ru/books/817283-etomu-cheloveku-ya-ver-yu-bolshe-vseh-na-zemle/toread/page-5 (III); Историко-литературная справка / В Алданов М. Сочинения в 6-ти книгах. М.: Новости, 1994; «Как редко теперь пишу по-русски…»: Из переписки В.В. Набокова и М.А. Алданова // Октябрь. 1995. № 1. С. 121–146, цитируется по URL: http://nabokov-lit.ru/nabokov/pisma/letter-1.htm (V); «Они служили своим идеям и служили им с честью…»: Из политической переписки М. Алданова // Октябрь. 1996. № 6. С. 115–140 (VI); Начало конца или пятая печать / В кн. Алданов М. Начало конца. М.: Эксмо, 2012. С. 7–38 (VII); Гуманист, не веривший в прогресс: вступительная статья // Алданов М. А. Собрание сочинений: в 6-ти т. М.: Правда, 1991. Т. 1. С. 3–32 (VIII); Этому человеку я верю больше всех на земле: Переписка Бунина и Алданова // Октябрь. 1996. № 3, цитируется по: URL: http:// flibusta.site/b/508951/read (IХ).

[ЧУБАРОВ] Чубаров И. От составителя / В кн.: Евреинов Н. Н. Тайные пружины искусства: Статьи по философии искусства, этике и культурологии: 1920–1950 гг. М.: Ecce homo; Логос-альтера, 2004. С. 13.

Ш

[ШЕСТОВ] Шестов Л. Власть идей (Д. Мережковский. Л. Толстой и Достоевский. Т. II) / В кн.: Шестов Л. Апофеоз беспочвенности. Опыт адогматического мышления. Л.: ЛГУ, 1991. С. 192, 209.

[ШИНДЛИН] Шиндлин Сергей. Габриэль Гершенкройн. Штрихи к портрету. Часть II //Новый журнал. 2016. № 285, цитируется по: URL: http://magazines.russ.ru/nj/2016/285/gabriel-gershenkrojn-shtrihi-k-portretu-pr.html

[ШЛЁГЕЛЬ] Шлёгель К. Берлин, Восточный вокзал. Русская эмиграция в Германии между двумя войнами (1918–1945). М.: Новое литературное обозрение, 2004.

[ШОЛОМ-АЛЕЙХЕМ] Шолом-Алейхем. Менахем-Медл (Повесть в письмах). М.: ФТМ, 2016, цитируется по: URL: https://www.litmir.me/ br/?b=50429&p=15#section_40

[ШРАЙЕР] Шрайер Максим. Бунин и Набоков. История соперничества. М.: Альпина Нон-фикшн, 2014, цитируется по: URL: http:// flibusta.site/b/379007/read.

[ШРУБА] ШрубаМ. «Меценат изумительный!»: Издательская деятельность М.Н. Павловского // Издательское дело российского зарубежья (XIX–XХ вв.): Сб. науч. тр. / Отв. ред. П.А. Трибунский. М.: Дом русского зарубежья, 2017. С. 97–135.

Э

[ЭЕЭ] Электронная еврейская энциклопедия: URL: http://eleven. co.il.

[ЭнцСлов-БрЕ] Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: в 86 т. (82 т. и 4 доп.). СПб.: 1890–1907.

[ЭПИЗОД] Эпизод сорокапятилетней дружбы-вражды: Письма Г.В. Адамовича И.В. Одоевцевой и Г.В. Иванову (1955–1958) / В кн.: «Если чудо вообще возможно за границей…»: Эпоха 1950-x гг. в переписке русских литераторов-эмигрантов / Сост., предисл. и примеч. О.А. Коростелева. М.: Библиотека-фонд «Русское зарубежье»: Русский путь, 2008, цитируется по: URL: https://profilib.net/chtenie/153802/ georgiy-adamovich-epizod-sorokapyatiletney-druzhby-vrazhdy-pisma-g-vadamovicha-i-v.php

[ЭРЕНБУРГ] Эренбург Илья. Люди, годы, жизнь. Книга II, цитируется по: URL: https://www.e-reading.club/chapter.php/70406/10/ Erenburg_-__Lyudi%2C_gody%2C_ zhizn%27__Kniga_ II.html (I); Книга III, цитируется по: URL: https://www.e-reading.club/ chapter. php/70407/1/Erenburg_-__Lyudi%2C_gody%2C_zhizn%27__Kniga_III. html (II).

[ЭТКИНД] Эткинд Е. Из переписки М.А. Алданова и Е.Д. Кусковой / В сб.: Евреи в куьтуре русского зарубежья. И.: 1992. С. 310–343, цитируется по: https://www.rulit.me/books/iz-perepiski-m-a-aldanova-i-e-d-kuskovoj-read-522878-1.html

Ю

[ЮРЧАК] Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение / Предисл. А. Беляева; пер. с англ. М.: Новое литературное обозрение, 2014: http://www.rulit.me/books/ eto-bylo-navsegda-poka-ne-konchilos-poslednee-sovetskoe-pokolenie-read-375203-3.html

Я

[ЯКОВЕНКО И.Г.] Яковенко И.Г. Россия и репрессия: репрессивная компонента отечественной культуры. М.: Новый хронограф,2011.

[ЯНОВСКИЙ В.] Яновский В.С. Поля Елисейские: Книга памяти/ Предисл. Н. Г. Мельников. Коммент. Н.Г. Мельников, О. А. Коростелев. М.: Астрель, 2012, цитируется по: URL: https://unotices.com/page-books. php?id=31974

В

[BAR-Ch] Chekver Coll, box 3, folder 3 in BAR.

[BAR-TEFFI] Nadezhda Aleksandrovna Teffi Papers, 1900–1953 in BAR.

[BINET] Binet a., Courtier MM. Ph. Et V. Henrie. Introduction à la psychologie expérimentale. Paris: Felix Alcan, 1894.

С

[CORNISH-BOWDEN a.o.] Cornish-Bowden A., Mazat J.P., Nicolas S. Victor Henri: 111 years of his equation // Bulletin of the Société de chimie biologique: Biochimie. 2014. Vol. 6. Part B. December. Pр. 161–166.

[CRISTESCO] Cristesco Henri et Danuta, Ossorguine Tatiana. Bibliographie des Euvres de Marc Aldanov. Paris: Institut d‘ études slaves, 1976.

D

[DEBRU] Debru Claude. Henri Victor: URL: https://www.encyclopedia.com/science/dictionaries-thesauruses-pictures-and-press-releases/henri-victor

[DEMARR] DeMarr M. J. Mark Aldanov // In a strange land: contributions to American literature by Russian and Russian Jewish Immigrants / M. J. DeMarr. Thesis submitted for the degree of Doctor of Philosophy. Urbana:Illinois. 1963. Pp. 222–265.

F

[FEDOULOVA] Fedoulova Rosa. Lettrs D’Ivan Bunin A. Mark Aldanov (Письма И. Бунина к М. Алданову): 1941–1947 и 1948–1953. Cahiers du monde russe et soviétique // 1981. Vol. 22. № 4. Рр. 471–488 (I) и 1982. Vol. 23. № 23-3-4. Рр. 469–500 (II).

[FRANК] Frank Siggy. A Scandal in Letters: Nina Berberova and the Nazi Occupation of France // The Russian Review. 2018. № 77 (October). Рр. 602–620.

G

[GOLDENWEISER ] Goldenweiser Alexis Papers. Box 1–114: URL: https://clio.columbia.edu/archives/4077546; 3. File Graf Vitte.

[GRIENER] Griener Pascal. Francis James Herbert Haskell (April 7, 1928-January 18, 2000) // Zeitschrift für Kunstgeschichte. 2001. Bd. 64. H. 2. Рp. 299–303.

[GUERSHOON] Guershoon Colin Andrew. Mark Aldanov: An Appreciation and a Memory // The Slavonic and East European Review. 1957 (Dec). Vol. 36. No. 86. Pр. 37–57: URL:https://www.jstor. org/stable/4204904?read-now=1&refreqid=excelsior%3Ab4d025b-3fab5a7a15ae1718d7a91fef7&seq=8#page_scan_tab_contents

[GRABOWSKI] Grabowski Y. S. The makers and making of history in the works of Mark Aldanov. Toronto, 1968.

J

[JEW-ENCYC] Jewish Encyclopedia. Vol. 1–12. N. Y. & L.: Funk & Wagnalls Co., 1901–1906:URL: http://www.jewishencyclopedia.com/.com

L

[LANDAU MARС] Landau Marс A. Actinochimie: les prolégomènes, les postulats. Paris: Hermann & cie, 1936 (I); Landau Aldanov Marс. De la possibilité de nouvelles conceptions en Chimie. Paris: Hermann & cie, 1950 (II).

[LANDAU-ALDANOV] Landau-Aldanov Mark. Lénine. Paris: Édit. J. Povolozky, 1919 (I); Deux Revolutions. La Révolution française et la Révolution russe. Paris: Imprimerie Union, 1921 (II).

[LIVAK] Livak Leonid. Russian Émigrés in the Intellectual and Literary Life of Interwar France: A Bibliographical Essay. Montreal: McGill-Queen’s Press–MQUP, 2010.

[LEE C.N.] Lee Nicolas C. The novels of Mark Aleksandrovič Aldanov. Mouton: Walter de Gruyter, 1969.

N

[NABOKOV-WILSON] The Nabokov-Wilson letters: Correspondence between Vladimir Nabokov and Edmund Wilson: 1940–1971. Ed. S. Karlinsky. N.Y: Harper & Row, 1980.

S

[SCHLÖGELu.a.СRL] Schlögel K., Kucher K., Suchy B., Thun G. u.a. Chronik russischen Lebens in Deutschland 1918–1941. Berlin:Akademie Verlag, 1999.

[SCHLÖGELu.a.RE] Schlögel K. u.a. Russische Emigration in Deutschland 1918 bis 1941: Leben im europäischen Bürgerkrieg. Berlin: Akademie-Verlag, 1995.

[SETSCHKAREFF] Setschkareff V. Die Philosophischen Aspekte von Mark Aldanovs Werk (Vorträge und Abhandlungen zur Slavistik). Münich: Peter Lang GmbH, 1996.

[SHLAPENTOKH] Shlapentokh Dmitry. Алданов в контексте Французской революции // Revue des Études Slaves Année. 1994. T. 66. F. 2. Рр. 359–379.

T

[TASSIS] Tassis Gervaise. L`eouvre Romanesque de Mark Aldanov: Révolution, histoire, hasard (Slavica Helvetica). Bern:Peter Lang,1999 (I); Mark Aldanov écrivain russe et européen», Lyon: Institut européen EstOuest, 2008:URL: http://institut-est-ouest.ens-lyon.fr/spip.php?article296 (II); Préface // Aldanov M. Suicide. Traduit du russe par Jean-Christophe Peuch. Genève: Éditions des Syrtes, 2017. C. 8 (III).

[TWAROG] Twarog L.M. Aldanov as an Historical Novelist // The Russian Review. 1949. Vol. 8, № 6. Pр. 234–244

W

[WITCZAK] Witczak Patryk. Иван Бунин в воспоминаниях Н. Берберовой, И. Одоевцевой и З. Шаховской// Polilog. Studia Neofilolоgiczne. 2011. № 3. Cс. 41–51.

Библиография по теме «Алдановедение»

Адамович Г. Мои встречи с Алдановым // Новый журнал. 1960. №. С. 107–115.

Бахрах А.В. Вспоминая Алданова // Грани. 1982. № 124. С. 155– 182; По памяти по записям. М.А. Алданов // Новый журнал. 1977. № 126. С. 146–170.

Безелянский Ю.Э. Марк Алданов: «Все решает случай» // Алеф. 2009. Январь. С. 9.

Бобко Е. И. Традиции Л. Н. Толстого в исторической романистике М. А. Алданова. Саратов, 2008; Исторические романы Марка Алданова: проблематика и особенности поэтики // Спецкурсы по истории русской литературы ХХ века / под ред. И. Ю. Иванюшиной. Саратов: Изд. центр СГСЭУ, 2007. С. 3–1.

Болотова Т.И. Функции философского текста в романах М. Алданова (Платон, Декарт). Саратов, 2007.

Вейдле В. М. Борьба с историей; Алданов Бегство // Современные записки. 1933. № 48. С. 473–477; № 52. С. 345 – 356.

Газданов Г. Алданов. Тетралогия «Мыслитель» // Русские записки. 1938. № 10. С. 195; <О М. А. Алданове> / В кн.: Возвращение Гайдо Газданова. Сост. М.А. Васильева. М.: Русский путь, 2000, цитируется по: URL: https://www.rp-net.ru/book/articles/materialy/ gazdanov/serkov2.php

Гладышева С. Н. Портреты современников в очерках М. А. Алданова // Вестник ВГУ. Серия: Филология. Журналистика. 2014. № 2

Горбачева Н. Н. XX век на шкале культуры (проза М. Алданова) // Судьба России: исторический опыт XX столетия: тез. III Всерос. конф. (Екатеринбург, 22–23 мая 1998 г.). Ч. 1. Екатеринбург, 1998.

Дронова Т. И. Историософский роман М. Алданова: «энергия жанра» // Русское зарубежье–духовный и культурный феномен: материалы Междунар. науч. конф.: в 2 ч. Ч. 1. М.: Новый гуманитарный ун-т Н. Нестеровой, 2003.

Зайцев Борис. Алданов / В кн.: Мои современники. London: Overseas Publications Interchange Ltd, 1988. С. 126–128. «…Интерес к Вам есть…» (Неосуществленные проекты поездки М. А. Алданова в Израиль и его издания на иврите) / Публикация А. А. Чернышева, В. Хазана. Вступит. заметка и комментарии В. Хазана // Архив еврейской истории /// Гл. ред. О. В. Будницкий. Т. 6. М.: РОССПЭН, 2011.

Кармацких Н. В. Поэтика тетралогии М. Алданова «Мыслитель»: мотивный аспект. Тюмень, 20

Карпович М.М. Алданов и история: комментарии // Новый журнал. 1956. № 47. С. 255–260.

Кизеветтер А. А. Алданов. Чортов мост (рецензия) // Современные записки. 1926. Кн. 28. С. 477–479.

Лагашина О. Марк Алданов и Лев Толстой. К проблеме рецепции. Таллин: Из-во Таллинского унив., 2010; Марк Алданов: Биография эмигранта // Toronto Slavic Quarterly. 2007. № 22; «Недонаполеон»: Марк Алданов о Л. Троцком // Toronto Slavic Quarterly. 2010. № 34. . 208–229.

Ларин С. Книги Алданова будут читать… // Новый мир. 1989. № 4. С. 252–256.

Ли Ч. Н. М. А. Алданов: жизнь и творчество // Русская литература в эмиграции: сб. ст. / под ред. Н. П. Полторацкого. Питтсбург: 1972; Марк Александрович Алданов: жизнь и творчество // Russian Literature and History. Jerusalem. 1989.

Лурье Я. С. Спор с Толстым: Алданов и Мережковский // После Льва Толстого: исторические воззрения Толстого и проблемы XX века. СПб., 1993. С. 105–111.

Макрушина И. В. Романы М. Алданова: философия истории и поэтика: Монография. Уфа: Гилем, 2004; Своеобразие художественной историографии Марка Алданова: https://cyberleninka.ru/ article/v/svoeobrazie-hudozhestvennoy-istoriosofii-marka-aldanova; О «философии случая» Марка Алданова / Современные научные исследования и инновации, 2014. № 7.

Мартынов А. «Моя философская книга». Марк Алданов и его «Ульмская ночь» // Новый журнал. 2008. № 253, цитируется по: http:// magazines.russ.ru/nj/2008/253/ma21.html

Матвеева Ольга Владимировна. Историческая проза Марка Алданова: Философия истории, типология характеров, жанровые формы //Автореферат канд. дис. М.: МГУ им. М.В. Ломоносова.

Метелищенков А. А. Концепция русской истории и формы ее воплощения в тетралогии М. А. Алданова «Мыслитель». М.: МПГУ, 2000.

Млечко А.В. Марк Алданов // Литература русского зарубежья (1920–1990): учеб. пособие. М., 2006. С. 232–245; Символика «хаоса Истории» в романах Марка Алданова и «русский текст» «Современных записок» («Мыслитель», «Ключ. Бегство. Пещера», «Начало конца») // Вестник ВолГУ. 2003–2004. Серия 8. Вып. 3. 2. С. 74–86.

«…Не скрывайте от меня вашего настоящего мнения»: Переписка Г.В. Адамовича с М.А. Алдановым (1944–1957) / Предисловие, подготовка текста и комментарии О.А. Коростелева // Ежегодник ДРЗ им. А. Солженицына. М.: 2011. С. 297–304.

Орлова Ю. А. Историософская повесть М. А. Алданова: проблематика, образная система, мотивные ряды. Владивосток, 2015.

«Парижский философ из русских евреев»: Письма М. Алданова к А. Амфитеатрову / Публ. Э. Гарэтто и А. Добкина // Минувшее: Ист. альманах. Вып. 22. М.; СПб.: 1997. С. 539–631.

Партис Зинаида. Марк Алданов // Слово\Word 2007. № 54.

Пархомовский М.А. К истории «Нового журнала». По письмам М. А. Алданова к М.С. и М.О. Цетлиным (Из архива С.Ю. Прегель в Иллинойском университете, Урбана-Шампейн, США); Конфликт М.С. Цетлиной с И.А. Буниным и М.А. Алдановым / В сб.: Евреи в культуре Русского Зарубежья: Статьи, публикации, мемуары и эссе. Т. 4. Иерусалим. 1995. С. 292–309; 310–325.

Пестерев С.К. Сюжет политического убийства и система персонажей в очерках Марка Алданова 1920–1940-х годов // Сюжетология и сюжетография. 2013. № 2. С. 48–53; Сфера частной жизни политических персонажей в очерках М. А. Алданова; Персонажи малой прозы М. Алданова: по материалам Бахметьевского архива; Очерк М. Алданова «Ванна Марата»: способы создания образов персонажей // Вестник Томского государственного университета. 2013. № 130. С. 26–28; 2015. № 396. С. 21–26; 2015. № 397. С. 44–47; Рассказ М. Алданова «Грета и Танк»: новеллистическая поэтика и художественная саморефлексия // Сибирский филологический журнал. 2015. № 3. С. 178–183.

Сабанеев Л. Об Алданове (К двухлетию со дня кончины) // Новое русское слово. 1959. 1 марта.

Сеславинский М.В. Алданов М.А. «Ключ» // Тамиздат: 100 избранных книг / (сост., вступ. ст. М.В. Сеславинского).

Слоним М. Романы Алданова//Воля России (Прага).1925. № 6. С. 160 (I); 1926. № 16.

Тассис Жервез. Достоевский глазами Алданова / Достоевский и XX век. Под редакцией Т.А. Касаткиной. В 2-хтомах. Т. 1. М.: ИМЛИ РАН, 2007. С. 382–405.

Тройникова Н. М. Поэтика очерков-портретов М. Алданова // Науковi записки ХНПУ iм Г. С. Сковороди. 2014. № 2 (78).

Трубецкова Е.Г. В. Набоков и М. Алданов: диалог о случае в истории // Известия Саратовского университета. 200 7. Т. 7. Сер. Филология. Журналистика, вып. 2. С. 62–69.

Шадурский В. В. Об изучении творчества Марка Алданова // Вестник Новгородского государственного университета. 2005. № 33.

Чанцев А. В. М. А. Алданов // Энциклопедия Кирилла и Мефодия. М., 2002.

Чернышев А. А. Гуманист, не веривший прогресс // Алданов М. А. Собр. соч.: в 6 т. Т. 1. М., 1991; Материк по имени «Марк Алданов» / Открывая новые горизонты. М.: Паблит, 2017. С. 202–357; Алданов в Америке // Новый журнал. 2006. № 244; Об Алданове и Бунине: htt-ps://knigogid.ru/books/817283-etomu-cheloveku-ya-veryu-bolshe-vseh-na-zemle/toread/page-5; «Как редко теперь пишу по-русски…»: Из переписки В.В. Набокова и М.А. Алданова // Октябрь. 1995. № 1. С. 121–146; «Они служили своим идеям и служили им с честью…»: Из политической переписки М. Алданова // Октябрь. 1996. № 6. С. 115–140; Начало конца или пятая печать / В кн. Алданов М. Начало конца. М.: Эксмо, 2012. С. 7–38.

DeMarr M. J. Mark Aldanov // In a strange land: contributions to American literature by Russian and Russian Jewish Immigrants / M. J. DeMarr. Thesis submitted for the degree of Doctor of Philosophy. Urbana:Illinois. 1963. Pp. 222–265.

Grabowski Y. S. The makers and making of history in the works of Mark Aldanov. Toronto, 1968.

Guershoon Colin Andrew. Mark Aldanov: An Appreciation and a Memory // The Slavonic and East European Review. 1957 (Dec). Vol. 36. No. 86. Pр. 37–57.

Lee Nicolas C. The novels of Mark Aleksandrovič Aldanov. Mouton: Walter de Gruyter, 1969.

Shlapentokh Dmitry. Алданов в контексте Французской революции // Revue des Études Slaves Année. 1994. T. 66. F. 2. Р. 359–379.

Setschkareff V. Die Philosophischen Aspekte von Mark Aldanovs Werk (Vorträge und Abhandlungen zur Slavistik). München: 1996.

Таssis Gervaise. L`eouvre Romanesque de Mark Aldanov: Révolution, histoire, hasard (Slavica Helvetica). Bern:Peter Lang, 1999; Mark Aldanov écrivain russe et européen», Lyon: Institut européen Est-Ouest, 2008; Cahiers du monde russe et sov. Paris, 1992. Vol. 33. № 2/3. Pр. 147–180.

Twarog L.M. Aldanov as an Historical Novelist // The Russian Review. 1949. Vol. 8, № 6. P. 234–244.

Указатель имен и сокращений

А

АБРАМОВИЧ (наст. РЕЙН) Рафаил Абрамович (1880–1963), политический деятель, меньшевик. С 1920 г. в эмиграции, жил в Берлине, Париже, а с 1940 г. в США.

АВКСЕНЬТЬЕВ Николай Дмитриевич (1878–1943), политический деятель, эсер, публицист, масон. Муж М.С. Цетлиной (в первом браке). В 1907–1917 гг. в эмиграции. После Февральской революции министр внутренних дел Временного правительства. С 1919 г. снова в эмиграции. Жил в Париже, в 1940 г. переехал в США. Председатель Литературного фонда в Нью-Йорке (1941–1942 гг.).

АГАФОНОВ Валериан Константинович (1863–1955), геолог, минералог, общественный деятель. Участник революционного движения, был близок к эсерам. С 1906 г. в эмиграции в Лондоне, затем в Париже. В 1917 г. вернулся в Россию. С 1921 г. снова в эмиграции в Париже.

АГРЕЛЛ (AGRELL) Сигурд (1881–1937), шведский рунолог и славист, переводчик произведений И.А. Бунина.

АДАМОВИЧ Георгий Викторович (1892–1972), поэт-акмеист, литературный критик и переводчик. С 1923 г. в эмиграции, жил сначала в Берлине, затем во Франции.

АЗЕФ Евно Фишелевич (1869–1918), один из руководителей партии эсеров, боевик и одновременно секретный сотрудник Департамента полиции. Был разоблачен в 1908 г., после чего бежал из России и жил под чужим именем в Берлине. Имя Азеф стало нарицательным для обозначения провокатора и доносчика.

АЙХЕНВАЛЬД Юлий Исаевич (1872–1928), литературный критик, пользовавшийся большой популярностью и влиянием. В 1922 г. был выслан из СССР на «философском пароходе» за границу. В эмиграции жил в Берлине.

АКСАКОВ Иван Сергеевич (1823–1886), русский публицист, поэт, общественный деятель, один из лидеров славянофильского движения.

АЛДАНОВ (ЛАНДАУ) Марк (Мордехай-Маркус) Александрович (Израелевич; 1886–1957), русский писатель. В эмиграции с 1918 г. Жил в Берлине (до 1924 г.), Париже (до 1941г.) и Нью-Йорке (до 1947 г.), умер в Ницце. Сын А.М. и С.И. Ландау, муж Т.М. Алдановой (Ландау), брат Я.А. Ландау и Л.А. Полонской (Ландау).

АЛДАНОВА-ЛАНДАУ (урожд. ЗАЙЦЕВА) Татьяна Марковна,1893–1968), переводчик. Жена М.А. Алданова. Переписывала рукописи мужа, перевела ряд его произведений на французский, в том числе роман «Чёртов мост» («Le Pont du diable», Париж, 1930). Член Комитетов по организации чествования памяти В.А. Маклакова (1958) и Л.Н. Толстого (1960). Передала в архив Колумбийского университета собрание писем известных деятелей к мужу.

АЛЕКСАНДР II (РОМАНОВ Александр Николаевич; 1818– 1881), император Всероссийский, царь Польский и великий князь Финляндский с 1855 г. Сын императора Николая I, отец Александра III, убит народовольцами.

АЛЕКСАНДР III (РОМАНОВ Александр Александрович; 1845– 1894), император Всероссийский, царь Польский и великий князь Финляндский с 1881 г. Сын императора Александра II, отец последнего российского монарха Николая II.

АЛЕКСАНДРОВА (урожд. МОРДВИНОВА) Вера Александровна (1895–1966), литературный критик, публицист, редактор. В 1922 г. эмигрировала в Берлин, в 1933 г. переехала в Париж, в 1940 г. вместе с редакцией «Социалистического вестника» – в Нью-Йорк. В 1952–1956 гг. главный редактор Издательства имени Чехова в Нью-Йорке.

АЛЬПЕРИН Абрам Самойлович (1881–1968), юрист, промышленник, банкир, общественный деятель, масон. Оказывал материальную поддержку Добровольческой армии. С 1920 г. жил в Париже. Во время Второй мировой войны руководил еврейским движением Сопротивления.

АЛЬТМАН Натан Исаевич (1889–1970), русский и советский живописец, художник-авангардист (кубист), скульптор и театральный художник, заслуженный художник РСФСР (1968). В 1928–1935 гг. работал в Париже.

АМАРИ – см. ЦЕТЛИН М.О.

АМФИТЕАТРОВ Александр Валентинович (1862–1938), прозаик, публицист, фельетонист, литературный и театральный критик, драматург. С 1921 в эмиграции, жил в основном в Италии.

АМЬЕЛЬ (AMIEL) Анри-Фредерик(1821–1881), швейцарский писатель, поэт, мыслитель-эссеист, писал на французском языке. Его «Дневник» (избранные страницы были напечатаны в двухтомном издании 1882–1884) стал образцом душевной аналитики, его внимательно читали многие европейские мыслители, в их числе Лев Толстой.

АНДРЕЕВ Леонид Николаевич (1871–1919), писатель. Отец В. Андреева.

АНДРЕЕВА Мария Федоровна (урожд. Юрковская, в первом браке Желябужская; 1868–1953), русская актриса, общественная и политическая деятельница, гражданская жена Максима Горького (с 1904 по 1921 год). Дружеские отношения между Андреевой и Горьким сохранялись до конца жизни писателя.

АНДРУЩЕНКО Елена Анатольевна (Род. 1966), историк литературы.

АНРИ (HENRI) Виктор Алексеевич (1872–1940), французский физиолог, оптик, химик и физикохимик русского происхождения.

АНТОНИЙ (в миру ВАДКОВСКИЙ Александр Васильевич, 1846– 1912), митрополит Ст.-Петербургский и Ладожский 1898–1912.

АРАГО (ARAGO) Доминик Франсуа Жан (1786–1853), французский физик, астроном и политический деятель.

АРОНСОН (ARONSON) Григорий Яковлевич (1887–1968), социал-демократ – член ЦК Бунда, а после 1917 г. и РСДРП, публицист и активный антибольшевик. Выслан из СССР в 1922 г., жил в Европе, а с 1940 г. – в США.

АТРАН (ATRAN) Франк (Frank Z., урожд. Эфроим Залман) Самуилович (1885–1952), предприниматель, филантроп. В эмиграции с 1925 г. Жил в Бельгии, Германии, Франции, с 1940 г. в США. Состоял в переписке с Алдановым.

АХМАТОВА (ГОРЕНКО) Анна Андреевна (1889–1966), поэт и литературный критик, в молодости акмеист.

Б

БАБЕЛЬ (наст. БОБЕЛЬ) Исаак Эммануилович (1894–1940), советский писатель и драматург. Расстрелян как «враг народа».

БАБЁФ (Babeuf) Гракх (наст. имя – Франсуа Ноэль Бабёф; 1760– 1797), французский революционный коммунист-утопист, руководитель движения «во имя равенства» во время Французской революции (период Директории). Казнен

БАГРИЦКИЙ (наст. ДЗЮБИН) Эдуард Георгиевич (1894–1935), советский писатель: поэт, переводчик и драматург.

БАК (BUCK) Перл (1892–1973), американская писательница и общественный деятель, лауреат Нобелевской премии 1938 г.

БАЛИЕВ Никита Фёдорович (наст. имя Мкртич Асвадурович Балян, 1877–1937) актёр и режиссёр, основатель и директор пародийного московского театра «Летучая мышь», французского Le Théâtre de la Chauve-Souris и бродвейского Chauve-Souris. В эмиграции с 1920 г.

БАЛЬЗАК (BALZAC) Оноре де (1799–1850), французский писатель.

БАЛЬМОНТ Константин Дмитриевич (1867–1942), поэт-символист. С 1920 в эмиграции, жил во Франции.

БАНГ (BANG) Герман (1857–1912), датский писатель.

БАР (ВАR) – Бахметевский архив русской и восточноевропейской истории и культуры (Bakhmeteff Archive of Russian and East European History and Culture) Колумбийского университета Нью-Йорка.

БАРБЮС (BARBUSSE ) Анри (1873–1935), французский писатель, журналист и общественный деятель в международном коммунистическом движении. Иностранный почётный член АН СССР (1933). Член Французской коммунистической партии с 1923 г.

БАХ (до крещения – Абрам Липманович Бак) Алексей Николаевич (1957–1946), советский биохимик и физиолог растений, академик Академии наук СССР, Герой Социалистического Труда, лауреат Сталинской премии первой степени, основоположник советской биохимии.

БАХМЕТЕВ Борис Александрович (1880–1951), русский и американский учёный в области гидродинамики, политический и общественный деятель. Посол Временного правительства в США в 1919– 1921 гг. Инициатор создания в США Российского гуманитарного фонда («Бахметевский гуманитарный фонд»), который он возглавлял в течение многих лет. Передал документы разнообразного характера, в том числе дипломатические и касающиеся истории русской эмиграции в БАР, который сейчас носит его имя.

БАХРАХ Александр Васильевич (1902–1985), литературный критик и мемуарист. Эмигрировал в 1920 г., с 1923 г. жил в Париже, в 1940–1944 гг. – под «бунинской кровлей» в Грассе, после войны – в Париже и Мюнхене.

БЕБЕЛЬ (BEBEL) Фердинанд Август (1840–1913), немецкий социал-демократ, выдающийся деятель германского и международного рабочего движения.

БЁЁК (BÖÖK) Фредрик Мартин (1883–1961), шведский историк литературы, профессор Лудского университета, в середине 1950-х был членом Нобелевского комитета по литературе.

БЕЗБОРОДКО Александр Андреевич (1747–1799), дипломат, с 1775 г. секретарь Екатерины II, затем канцлер, с 1783 г. руководил внешней политикой России.

БЕЗСОНОВ (БЕССОНОВ) Николай Алексеевич (1886–1951), ученый-физиолог, химик. Участник мировой войны, был ранен, попал в плен и отправлен на лечение в Норвегию. Получил место в норвежской лаборатории и продолжил работу в области физиологии растений. В 1920 г. переехал во Францию. Работал в Пастеровском институте, затем в специально для него устроенной лаборатории в Коломб (под Парижем) по химии витаминов. Разработал метод технического получения витамина С и организовал его производство. Создал реактив, названный его именем. Участвовал в исследованиях по агрономической химии, в издании журнала «Научное почвоведение». Один из разработчиков техники культуры растений в отсутствии солнечного света. Состоял профессором Страсбургского университета, с 1933 г. возглавлял лабораторию. В 1940-е гг. некоторое время работал в Египте в университете короля Фарука.

БЕЙЛИС Менахем Тевьевич (1862–1934), киевский мещанин еврей-хасид, обвинённый в ритуальном убийстве – кровавый навет, киевского мальчика Андрея Ющинского. В ходе громкого судебного процесса, известного как «дело Бейлиса», был полностью оправдан.

БЕКЛЕМИШЕВ Григорий Николаевич (1881–1935), русский пианист и музыкальный педагог. Окончил Московскую консерваторию, затем совершенствовался у Ф. Бузони в Берлине. C созданием Киевской консерватории в 1913 г. переехал в Киев и преподавал в ней.

БЕЛИНСКИЙ Виссарион Григорьевич (1811–1848), русский литературный критик и публицист-гегельянец.

БЕЛЫЙ (наст. БУГАЕВ Борис Николаевич), Андрей (1880–1934), писатель, поэт, критик, мемуарист, стиховед; один из ведущих деятелей русского символизма и модернизма. В 1921–1923 гг. жил в Германии.

БЕРБЕРОВА Нина Николаевна (1901–1993), прозаик, поэт, литературный критик, переводчик. В эмиграции с 1922 г., жила в Берлина, с 1925 г. в Париже, а в 1950 г. переехала в США (Нью-Йорк).

БЕРДЯЕВ Николай Александрович (1874–1948), религиозный философ представитель экзистенциализма. В эмиграции с 1922 г., жил во Франции.

БЕРЛИН (BERLIN) Исайя, сэр (1909–1997), английский философ, историк идей в Европе от Вико до Плеханова с особым вниманием к Просвещению, романтизму, социализму и национализму, переводчик русской литературы и философской мысли, один из основателей современной либеральной политической философии

БЕРЛИН Павел Абрамович (1877–1962), публицист и историк, экономист, общественный деятель. В 1922 г. эмигрировал, жил в Берлине. С 1928 г. во Франции. Сотрудничал в газете «Новое русское слово», журналах «Русские записки», «Новый журнал», «Социалистический вестник» и др. Писал статьи по вопросам экономики, политики, кооперации.

БЕРНШТЕЙН (BERNSTEIN) Эдуард (1850–1932), немецкий социал-демократ, идеолог ревизионизма в марксизме.

БИБИКОВ Дмитрий Гаврилович (1792–1870) видный российский государственный деятель эпохи Николая II, киевский генерал-губернатор (1837–1852), министр внутренних дел Российской империи (1852–1855), генерал от инфантерии (1843).

БИЛИБИН Иван Яковлевич (1876–1942), график, театральный художник. Участвовал в выставках «Мир искусства», Союза русских художников и др. В Гражданскую войну сотрудничал в Осведомительном агентстве при правительстве генерала А.И. Деникина. В 1920 г. эмигрировал, с 1925 г. жил в Париже. В 1936 г. вернулся в СССР. Был назначен профессором графической мастерской Института живописи, скульптуры и архитектуры Всероссийской академии художеств.

БИСК Александр Акимович (1883–1973), поэт, переводчик, филателист, отец французского поэта Алена Боске (BOSQUET; 1919–1998). Первый в России переводчик Рильке. С 1906 г. жил несколько лет в Париже. В 1920 эмигрировал в Болгарию, с 1940 г. жил во Франции, с 1942 г. в США. Трагически погиб во время пожара.

БИСМАРК (BISMARCK-SCHÖNHAUSEN) Отто Эдуард Леопольд, фон (1815–1898), князь, первый канцлер Второй германской империи, осуществивший план объединения Германии.

БИЦИЛЛИ Пётр Михайлович (1879–1953), русский историк, литературовед и философ, профессор Новороссийского и Софийского университетов. В эмиграции с 1920 г., с 1924 г. жил в Софии.

БЛАНКИ (BLANQUI) Луи Огюст (1805–1881), французский революционер-социалист, участник политических многочисленных антиправительственных заговоров и революций, провёл в общей сложности почти 37 лет в тюремных заключениях.

БЛУМЕНФЕЛЬД Феликс Михайлович (1863–1931), российский пианист, композитор и музыкальный педагог. В 1918 г. переехал в Киев и стал профессором Киевской консерватории (в 1920–1922 ректор), с 1922 г. был профессором Московской консерватории. У Блюменфельда учился В. Горовиц.

БЛОК Александр Александрович (1880–1921), русский поэт-символист, драматург и литературный критик, крупнейший представитель русской литературы «серебряного века».

БОБОРЫКИН Пётр Дмитриевич (1836–1921), русский писатель, драматург, журналист, публицист, критик и историк литературы, театральный деятель, мемуарист, переводчик.

БОГОМОЛОВ Александр Ефремович (1900–1969), дипломат, посол СССР во Франции в 1944–1950 гг.

БОДЛЕР (BAUDELAIRE) Шарль Пьер (1821–1867), французский поэт, критик, эссеист и переводчик; основоположник эстетики декаданса и символизма, повлиявший на развитие всей последовавшей европейской поэзии.

БРАДТМАН Эдуард-Фердинанд Петрович (1856–1926), архитектор, представитель «киевского модерна».

БРАМС Яков Иосифович (1898–1981), предприниматель, совладелец рижской газеты «Сегодня». В 1939 г. эмигрировал в США, где газетным делом больше не занимался.

БРАМСОН Леонтий (Леон) Моисеевич (1869–1941), юрист, журналист, общественный деятель. В эмиграции с 1920 г. Жил в Берлине и Париже. Один из создателей ОРТа за границей, его многолетний президент.

БРАНДЕС (BRANDES) Георг Моррис Кохен (1842–1927), датский литературовед, публицист, теоретик натурализма, в последние десятилетия ХIХ в., и в начале ХХ в., пользовавшийся большим авторитетом в Европе и России.

БРАУН Фёдор Александрович (1862–1942), российский филолог-германист, декан и профессор Петербургского университета (1905– 1920). В 1920 г. выехал в командировку в Германию и не вернулся в СССР.

БРЕДБЕРИ (BRADBURY) Рэй Дуглас (1920–2012), американский писатель-фантаст.

БРЕШКО-БРЕШКОВСКИЙ Николай Николаевич (1874–1943), русский писатель, художественный критик, сценарист и режиссёр. Литературный псевдоним. В эмиграции с 1920 г. Жил в Париже, сотрудничал в эмигрантской печати и во французских газетах. Во время войны находился в Берлине, сотрудничал с нацистской пропагандистской прессой. Погиб во время бомбардировки города. Сын Е.К. Брешко-Брешковской.

БРЕШКОВСКАЯ (БРЕШКО-БРЕШКОВСКАЯ, урожд. Вериго) Екатерина Константиновна (1844–1934), деятель русского революционного движения, одна из основателей и лидеров партии социалистов-революционеров (эсеров), а также её «Боевой организации». Известна как «бабушка русской революции». В эмиграции с 1918 г., жила в США, Франции и Чехословакии, где и похоронена.

БРОДСКИЙ Иосиф Александрович (1940–1996), русский и американский поэт, эссеист и переводчик. Лауреат Нобелевской премии по литературе 1987 г. Один из крупнейших русских поэтов XX века. В эмиграции с 1972 г.

БРУЦСКУС Борис Давидович (1874–1938), экономист, специалист по сельскому хозяйству. В 1922 г. выслан из Советской России, до 1933 г. жил в Берлине, затем в Париже, Иерусалиме.

БРЮСОВ Валерий Яковлевич русский поэт, прозаик, литературный критик и переводчик. Один из основоположников русского символизма.

БРЮСТЕР (BREWSTER) Дороти (1883–1979), американский филолог и историк литературы, профессор Колумбийского университета.

БУАЛЕВ (BOYLESVE; наст. ТАРДИВО) Рене (1867–1926), французский писатель и литературный критик, стилист, член Французской академии.

БУБЕР (BUBER) Мартин (1878–1965), еврейский и немецкий философ, один из крупнейших мыслителей ХХ в.

БУБНОВ Андрей Сергеевич (1884–1938), советский политический и военный деятель. Член ЦК партии в 1917–1918 и 1924– 1937 гг. Кандидат в члены ЦК в 1912–1917, 1919–1920 и 1922– 1924 гг. С сентября 1929 по октябрь 1937— народный комиссар просвещения РСФСР. Расстрелян как «враг народа».

БУДБЕРГ (урожд. ЗАКРЕВСКАЯ, в первом замужестве БЕНКЕНДОРФ) Мария Игнатьевна («Мура»), баронесса (1892–1974), дипломат, предположительно двойной агент ОГПУ и английской разведки. Автор киносценариев. Долгие годы находилась в близких отношениях с Горьким. Вначале была его секретарём, а затем фактической женой. Прожила в доме Горького с небольшими перерывами с 1920 по 1933 год (когда писатель жил в Италии до своего возвращения в СССР). Горький посвятил ей последнее своё крупное произведение – роман «Жизнь Клима Самгина». В 1933 г. эмигрировала в Англию. В 1936 г. приезжала на похороны Горького.

БУКОВЕЦКИЙ Евгений Иосифович (1866–1948), русский художник-портретист, меценат и собиратель. С 1891 г. практически постоянно жил в Одессе, преподавал в Одесском художественном училище.

БУЛГАКОВ Михаил Афанасьевич (1891–1940), русский советский прозаик и драматург.

БУЛГАКОВ Сергей Николаевич (1871–1944), русский философ, богослов, православный священник, экономист. Создатель учения о Софии Премудрости Божьей, осуждённого Московской Патриархией в 1935 г., но без обвинения его в ереси.

БУЛГАРИН Фаддей Венедиктович (1789–1859), русский романист, театральный критик и публицист, основоположник жанров авантюрного плутовского романа, фантастического романа в русской литературе.

БУНАКОВ-ФОНДАМИНСКИЙ – см. ФОНДАМИНСКИЙБУНАКОВ И.И.

БУНИН Иван Алексеевич (1870–1953), русский поэт и писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе (1933). С 1920 г. в эмиграции, жил во Франции.

БУНИНА-МУРОМЦЕВА Вера Николаевна (1881–1961), переводчица, мемуаристка, автор литературных статей, книг «Жизнь Бунина» и «Беседы с памятью». Жена И.А. Бунина.

БУРЦЕВ Владимир Львович (1862–1942), общественный деятель либерального направления, публицист и издатель, известный своими разоблачениями «провокаторов царской охранки». Непримиримый антибольшевик. После 1918 г. в эмиграции, жил в Париже, где издавал газету «Общее дело», печатал антифашистские статьи и боролся с антисемитизмом. Автор книги «Протоколы сионских мудрецов. Доказанный подлог» (1938 г., Париж).

БУХАРИН Николай Иванович (1888–1938), революционер-большевик, советский государственный и партийный деятель. Член Политбюро ЦК ВКП(б) (1924–1929). Репрессирован и расстрелян.

БЫХОВСКИЙ Григорий Борисович (1861–1936), российский хирург-онколог. Профессор, один из основателей Киевского института усовершенствования врачей.

БЬЁРНСОН (BJØRNSON) Бьёрн (1859–1942), театральный режиссер, первый директор норвежского Национального театра (1899 г.), сын выдающегося норвежского писателя, лауреата Нобелевской премии по литературе (1903 г.) Бьёрстьерна Бьёрнсона (1832–1910).

В

ВАГНЕР (WAGNER), Рихард (1813–1883), немецкий композитор, дирижёр и теоретик искусства и реакционный мыслитель-антисемит.

ВАКАР Николай Платонович (1894–1970), журналист, доктор филологии, переводчик, масон. В 1920 г. эмигрировал во Францию, жил в Париже, учился в Сорбонне. С 1924 постоянный сотрудник «Последних новостей», заведовал отделом информации, регулярно публиковал судебные отчеты. Перевел на русский язык более 50 романов французских и английских авторов. В 1940 г. перебрался в США.

ВАЛЕНТИНОВ Н. (наст. ВОЛЬСКИЙ Николай Александрович; 1879–1964), русский публицист, философ, экономист, деятель социал-демократического движения (меньшевик). В 1911–1913 гг. был фактическим редактором «Русского слова». В 1930 г., работая в парижском отделении советского торгпредства, перешел на положение эмигранта. Жил в Париже и вплоть до смерти публиковал статьи в эмигрантских журналах и газетах.

ВАЛЕРИ (VALÉRY), Поль (1871–1945), французский поэт-символист.

ВАН ВЕЙК (VAN WIJK) Николас (1880–1941), выдающийся голландский славист.

ВАНТ-ГОФФ (VAN ‘T HOFF ) Якоб Хендрик «Хенри» (1852– 1911), голландский химик, один из основателей стереохимии и химической кинетики, первый лауреат Нобелевской премии по химии (1901 г.).

ВАРШАВСКИЙ Сергей (Израиль) Иванович (1879–1945), российский журналист, сотрудник «Русского слова. В эмиграции с 1920 г., жил в Чехословакии. В 1945 г., после занятия Праги советскими войсками, депортирован в СССР и погиб в заключении. Отец Владимира Варшавского.

ВАРШАВСКИЙ Владимир Сергеевич (1906–1978), прозаик, публицист. С 1920 г. в эмиграции, жил в Чехословакии, во Франции и США. Сын Сергея Варшавского.

ВЕЙДЛЕ Владимир Васильевич (1895–1979), историк искусства и церкви, литературный критик, искусствовед, поэт. В 1924 г. через Финляндию эмигрировал во Францию, жил в Париже.

ВАСИЛЕВСКИЙ (лит. псевд. НЕ-БУКВА) Илья Маркович (1882– 1938), известный и авторитетный в профессиональных кругах российский журналист, фельетонист. Редактор и издатель газеты «Свободные мысли», «Киевское эхо», журнала «Журнал журналов». С 1920 по 1923 г.

в эмиграции, жил в Берлине. В 1929–1935 гг. главный редактор московского журнала «Изобретатель». В 1937 г. арестован и расстрелян.

ВЕЙНБАУМ (ВАЙНБАУМ) Марк Ефимович (1890–1973), журналист, юрист, редактор. В 1913 эмигрировал в США, жил в Нью-Йорке. С 1922 по 1973 гг. главный редактор газеты «Новое русское слово». Председатель Литературного фонда, член Американской академии политических и общественных наук.

ВЕРДЕРЕВСКИЙ Дмитрий Николаевич (1873–1947), контр-адмирал, редактор, масон. В 1917 г. командовал Балтийским флотом. Морской министр Временного правительства. В 1918 г. эмигрировал в Лондон. С 1925 г. жил в Париже.

ВЕРЕСАЕВ (наст. Смидович) Викентий Викентьевич (1867–1945), русский советский писатель, переводчик и литературовед. Лауреат последней Пушкинской премии (1919 г.) и Сталинской премии первой степени (1943 г.).

ВЕРТИНСКИЙ Александр Николаевич (1889–1957), русский и советский эстрадный артист, киноактёр, композитор, поэт и певец, кумир эстрады первой половины XX в. Лауреат Сталинской премии 1951 г. В эмиграции с 1920 г. Жил в Румынии, Польше, Франции, США и Китае. В 1943 г. вернулся в СССР.

ВЕРХАРН (VERHAEREN) Эмиль (1855–1916), бельгийский франкоязычный поэт и драматург, один из основателей символизма.

ВИЛЬГЕЛЬМ II (WILHELM II) (1859–1941), в 1888–1918 германский император (кайзер) и прусский король.

ВИЛЬСОН (WILSON) Томас Вудро (1856–1924), 28-й президент США (1913–1921). Известен также как историк и политолог. Лауреат Нобелевской премии мира 1919 г.

ВИЛЬСОН (Wilson) Эдмунд (1895–1972), американский писатель и литературный критик, один из самых влиятельных литературоведов США середины XX в. Состоял в дружеских отношениях с В.В. Набоковым.

ВИШНЯК Марк (Мордух) Вениаминович (1883–1976), публицист, редактор, политический деятель-эсер. В 1911–1912 гг. жил в Париже. Член исполкома Всероссийского совета крестьянских депутатов, секретарь Временного совета Российской республики (Предпарламента), член Союза возрождения России (1918 г.). В 1919 г. эмигрировал. Жил в Париже. Соредактор и секретарь редакции журнала «Современные записки» (1920–1936). В 1940 г. уехал в США. Печатался в журналах «Новый журнал», «Социалистический вестник», газетах «Новое русское слово», «Русская мысль». С 1946 г. консультант по российским проблемам в журнале «Time».

ВОГЮЭ (de VOGÜE) Эжн-Мельхир (или Мельхиор) де, граф, позднее маркиз (1848–1910), французский дипломат, писатель-путешественник, археолог, меценат и литературный критик, историк литературы, член Французской академии. Знаток и популяризатор русской литературы ХIХ в.

ВОЛКОНСКИЙ Сергей Михайлович, князь (1860–1937), российский театральный и общественный деятель и писатель. В 1899–1901 гг. директор Императорских театров. С 1921г. в эмиграции, жил в Германии, Италии, а с 1925 г. – в Париже. Сотрудник газеты «Последние новости». В 1937 г. переехал в США.

ВОЛОШИН Максимилиан Александрович (1877–1932), русский поэт, художник-акварелист и литературный критик.

ВОЛЬСКИЙ – см. ВАЛЕНТИНОВ Н.

ВОРОНОВ Георгий Александрович (Абрамович; 1873 – не ранее 7 октября 1943). Доктор медицины, физиолог, масонский деятель. Во Францию переехал в конце XIX в. Награжден орденом Почетного легиона и орденом «За заслуги». В сентябре 1943 г. был арестован гестапо в Ницце и депортирован Аушвиц, где и погиб.

ВОРОНЦОВ Семен Романович, граф (1744–1832), дипломат, в 1784–1806 гг. – посол в Лондоне.

ВОЛЬФСОН Марк Карлович (1883 – не ранее 22 июля 1942), адвокат, масонский деятель. Окончил юридический факультет Киевского университета. Член партии социалистов-революционеров, участвовал в ее деятельности. Участник мировой войны. В 1920 г. эмигрировал в Париж. В 1942 вместе с женой арестован немцами, депортирован в лагерь Дранси (под Парижем). Погиб в Аушвице.

ВРАНГЕЛЬ Петр Николаевич, барон (1878–1928), генерал-лейтенант. Участник Русско-японской и мировой войн. Георгиевский кавалер. В 1918–1919 гг. командующий Добровольческой армией.

В 1920 г. возглавил Вооруженные силы Юга России и Русскую армию. В ноябре 1920 г. организовал эвакуацию Русской армии из Крыма в Галлиполи и на о. Лемнос, в 1922 г. перебрался в Югославию. Работал горным инженером. Основал и возглавил в 1924 г. Русский общевоинский союз (РОВС). Награжден Знаком отличия Красного Креста за выдающуюся помощь Красному Кресту и беженцам (1924 г.). В 1927 г. переехал в Брюссель.

ВРЕДЕН Николай Романович (1901–1955), переводчик, издатель, редактор. С 1920 г. в эмиграции, жил в Нью-Йорке, в 1951–1955 гг. был директором «Издательства им. Чехова».

ВЫРУБОВА (урожд. ТАНЕЕВА) Анна Александровна (1884– 1964), ближайшая и преданнейшая подруга императрицы Александры Фёдоровны, мемуаристка. В эмиграции с 1920 г., приняв постриг, жила в Смоленском скиту Валаамского монастыря (Финляндия).

ВЫШЕСЛАВЦЕВ Борис Петрович (1877–1954), юрист, философ, богослов. В 1922 г. был выслан за границу, поселился в Берлине. С 1924 г. жил в Париже. Член Братства Св. Софии. Редактировал журнал «Путь» (вместе с Н.А. Бердяевым). В годы Второй мировой войны жил в Германии, сотрудничал в нацистских изданиях, затем перебрался во Францию. В 1946 г. переехал в Швейцарии, опасаясь предстать перед французским судом.

ВЫШИНСКИЙ Андрей Януарьевич (1883–1954), советский государственный деятель, юрист, дипломат. Прокурор СССР (1935–1939), министр иностранных дел СССР (1949–1953), постоянный представитель СССР при ООН (1953–1954). Выступал обвинителем на всех сталинских «открытых процессах» эпохи Большого террора. Долгие годы курировал культуру, науку, образование и репрессивные органы. Является одним из главных организаторов и активных участников сталинских репрессий.

ВЯЗЕМСКИЙ Пётр Андреевич, князь (1792–1840), русский поэт, литературный критик, историк, переводчик, публицист, мемуарист, государственный деятель.

Г

ГАБРИЛОВИЧ Леонид Евгеньевич (1878–1953), математик, физик, философ, публицист, масон. Литературный псевдоним Галич. После революции эмигрировал в Берлин. В 1921 г. поселился в Париже. В начале 1940-х гг. переехал в США. Работал в области прикладной математики и физики, в Нью-Йорке и Вашингтоне возглавлял лабораторию. Постоянный сотрудник «Нового русского слова».

ГАВРОНСКАЯ (в замуж. ФОНДАМИНСКАЯ) Амалия Осиповна (1882–1935), жена И.И. Фондаминского. Благотворитель, поддерживала нуждающихся, ухаживала за больными. В 1934 г. находилась в Швейцарии на лечении от туберкулеза. В 1937 г. в Париже ее друзьями был выпущен сборник «Памяти Амалии Осиповны Фондаминской» (авторы: З. Гиппиус, Д. Мережковский, В. Набоков, Ф. Степун, М. Цетлин, В. Зензинов и др.).

ГАВРОНСКИЙ Яков Осипович (1878–1948), врач и учёный-медик, химик-органик, эсер, публицист. После 1917 г. в эмиграции, жил в Лондоне. Брат А.О. Гавронской.

ГАЗДАНОВ Гайто (Георгий) Иванович) (1903–1971), русский писатель, масон. Участник Гражданской войны. В эмиграции с 1920 г., с 1923 г. жил в Париже, учился в Сорбонне. Во время Второй мировой войны участник Сопротивления. Укрывал с женой на своей квартире евреев. В 1953–1959, 1967–1971 гг. жил в Мюнхене. С 1953 г. работал на радио «Свобода» в Мюнхене, сначала литературным редактором, затем парижским корреспондентом (с 1959), главным редактором русской службы (с 1967 г.). Печатался в «Русской мысли», «Новом журнале», «Мостах». Член ложи Северная Звезда (с 1932 г.), в 1961– 1962 гг. ее досточтимый мастер.

ГАМБЕТТА (GAMBETTA) Леон Мишель (1838–1882), французский политический деятель, лидер республиканцев.

ГАНС (GANCE) Абель (наст. Эжен Александр Перетон; 1889– 1981), французский кинорежиссёр и актёр.

ГАНФМАН Максим Ипполитович (1872–1934), российский правовед и журналист. В эмиграции с 1918 г., жил в Риге, где был главным редактором газеты «Сегодня».

ГАПОН Георгий Аполлонович (1870–1906), русский православный священник, политический деятель и профсоюзный лидер. Выдающийся оратор и проповедник, противник насильственных методов борьбы с царизмом. В марте 1906 г. группой боевиков-эсеров.

ГАРДИ (HARDY) Томас (1840–1928), крупнейший английский писатель и поэт поздневикторианской эпохи.

ГАРРИМАН (HARRIMAN) Уильям Аверелл (1891–1986), американский промышленник, государственный деятель и дипломат. В 1941–1943 гг. – специальный представитель президента США в Великобритании и СССР. Отвечал за межсоюзническое взаимодействие по Ленд-лизу. В 1943–1946 гг. – посол США в СССР, в течение этого периода часто встречался со Сталиным.

ГАРЦИАНО (GARZIANO) Светлана (Род. 1979), французский филолог-славист, профессор Лионского университета им. Жана Мулена.

ГАУПТМАН (HAUPTMANN) Герхарт Иоганн Роберт (1862– 1946), немецкий писатель и драматург, лауреат Нобелевской премии по литературе за 1912 год.

ГЕЙЗЕНБЕРГ (HEISENBERG) Вернер Карл Гейзенберг (1901– 1986), немецкий физик-теоретик, один из создателей квантовой механики, лауреат Нобелевской премии по физике (1933), один из руководителей немецкого ядерного проекта.

ГЕОРГЕ (GEORGE) Стефан (1868–1933), немецкий поэт и переводчик.

ГЕРШЕНЗОН Михаил Осипович (1869–1925), русский историк литературы, философ, публицист и переводчик.

ГЕРШЕНКРОЙН Габриэль Осипович (1890–1943), литературовед. Окончил историко-филологический факультет С.-Петербургского университета. В 1914 г. приехал в Одессу. Участник художественной и литературной жизни города. Активный член Литературно-артистического клуба, выступал на его литературных вечерах. С 1920 в эмиграции. Жил в Париже. Участник литературных собраний «Зеленая лампа» (1928–1929), публичных собраний Религиозно-философской академии (1930-е). Погиб в немецком концлагере.

ГЕРШУН (ГЕРШУНИ) Борис Львович (1870–1954), присяжный поверенный, общественный деятель, масон. Эмигрировал в 1918 г. в Германию. Председатель Съезда русских юристов. В 1933 г. перебрался в Париж. Сотрудничал с Объединением русско-еврейской интеллигенции. Председатель Очага русских евреев-беженцев в Париже. Член правления Объединения русских адвокатов во Франции, с 1945 г. его председатель. После войны восстановил и вновь возглавил Очаг для евреев-беженцев.

ГЕРШУН-КОЛИН (GUERSHOON COLIN) Андрей Иванович (1892–1957), литератор, философ, участник Белого движения, в эмиграции жил в Англии, один из организаторов «Центра писателей-беженцев» при английском ПЕН-клубе.

ГЕРЦЕН Александр Иванович (1812–1870), русский публицист, писатель, философ, педагог, принадлежащий к числу наиболее видных критиков официальной идеологии и политики Российской империи в XIX в.

ГЕССЕ (HESSE) Герман (1877–1962), немецкий писатель, Лауреат Нобелевской премии по литературе 1949 г.

ГЕССЕН Иосиф (Осип) Саулович (с 1891 Владимирович) (1865–1943), русский публицист, юрист, редактор. Один из лидеров партии кадетов, член II Государственной думы. В 1919 г. эмигрировал в Гельсингфорс, в 1920 г. переехал в Берлин. Председатель берлинского Союза русских писателей и журналистов в начале 1920-х гг. Один из основателей издательства «Слово» и берлинской газеты «Руль». Издатель 22 томов «Архива русской революции». В 1936 г. обосновался в Париже, в 1942 г. переехал в США.

ГЁТЕ (GOETHE) Иоган Вольфганг фон (1749–1832), немецкий поэт мыслитель и естествоиспытатель.

ГИНЦБУРГ (GUNZBURG) Гораций Осипович, барон (1855– 1935), в 1870-е и 1880-е гг. один из богатейших людей Российской империи, действительный статский советник, филантроп, еврейский общественный деятель. Сын Евзеля Гинцбурга.

ГИНЦБУРГ (GUNZBURG) Евзель Гаврилович (1812–1878), еврейский откупщик, финансист, филантроп. Основатель предпринимательской династии Гинцбургов, отец Горация Гинцбурга.

ГИНЗБУРГ Лев Борисович (1868 – ок. 1926), киевский строительный подрядчик, миллионер. Владелец «Строительной фирмы Льва Гинзбурга».

ГИППИУС Зинаида Николаевна (1869–1945), поэт-символист, литературный критик и публицист. В 1906–1914 гг. и после эмиграции в 1920 г. жила главным образом в Париже вместе с мужем Дмитрием Мережковским.

ГИТЛЕР (HITLER) Адольф (1889–1945), немецкий политик, основоположник и центральная фигура немецкого нацизма, диктатор и вождь (фюрер) фашистской Германии в 1933–1945 гг. Военный преступник. Покончил с собой.

ГЛАДСТОН (GLADSTONE), Уильям Юарт (1874–1956), английский государственный деятель и писатель, с 1868 и по 1894 г. четыре раза занимал пост премьер-министра Великобритании

ГЛИЭР Рейнгольд Морицевич (1874–1956), русский и советский композитор, дирижёр, педагог, музыкально-общественный деятель. Народный артист СССР (1938). Лауреат трёх Сталинских премий первой степени (1946, 1948, 1950). Автор музыки гимна Ст.-Петербурга.

ГОНКУРЫ (de GONCOURT) братья – Эдмон (1822–1896) и Жюль (1830–1870), французские писатели.

ГОГОЛЬ Николай Васильевич (1809–1852), русский писатель-классик.

ГОЙЯ (GOYA Y LUCIENTES) Франсиско Хосе де (1746–1828), испанский художник и гравёр, один из первых и наиболее ярких мастеров изобразительного искусства эпохи романтизма.

ГОЛСУОРСИ (GALSWORTHY) Джон (1867–1933), английский романист, основатель ПЕН-клуба.

ГОЛЬДЕНВЕЙЗЕР Александр Соломонович (1855–1915), русский юрист, адвокат, публицист. Один из крупнейших русских цивилистов, бессменный председатель Киевской комиссии присяжных поверенных. Отец А.А. Гольденвейзера.

ГОЛЬДЕНВЕЙЗЕР Алексей Александрович (1890–1979), юрист, активный деятель русской эмиграции. В 1921–1937 гг. жил в Берлине, затем в США. Сын А.С. Гольденвейзера.

ГОНЧАРОВ Иван Александрович (1812–1891), русский писатель и литературный критик.

ГОРБУНОВ Иван Федорович (1831–1895), русский писатель, актер Петербургского Александринского театра, знамений исполнитель устных рассказов и историк театра.

ГОРОВИЦ Владимир Самойлович (1903–1989), выдающийся пианист-виртуоз ХХ столетия. В 1925 г. уехал на учебу в Германию и назад в СССР не вернулся. С 1940 г. жил в США.

ГОРЬКИЙ Максим (наст. ПЕШКОВ Алексей Максимович; 1868– 1936), писатель, представитель русского «ницшеанства», впоследствии большевик. Вернувшись в конце 1920-х г. в СССР, стал активно пропагандировать «советский строй». Придумал понятие «социалистический реализм». Инициатор создания Союза писателей СССР. После смерти канонизирован и объявлен «основоположником советской литературы».

ГОТОРН (HAWTHORNE) Натаниэль (1804–1864), знаменитый североамериканский писатель ХIХ в.

ГОЦ Абрам Рафаилович (1882–1940), политический деятель, эсер, многократно арестовывался большевиками, умер в ГУЛАГе.

ГОФМАН Михаил Александрович (1906–1971), литературный агент Алданова, Бунина и Газданова.

ГРАНОВСКИЙ Тимофей Николаевич (1813–1855), русский историк-медиевист, заложивший основы научной разработки западноевропейского Средневековья в России. Идеолог западничества.

ГРАФИНЯ ДЕ ЛАМОТТ (COMTESSE DE LA MOTTE), наст. Жанна де Люз де Сен-Реми де ВАЛУА; 1756–1791), французская авантюристка эпохи Людовика ХVI и Марии Антуаннеты.

ГРЕБЕНЩИКОВ Георгий Дмитриевич (1884–1964), русский писатель родом с Алтая. В эмиграции с 1920 г., жил сначала во Франции, затем с 1924 г. в США. Вел активную культурно-общественную деятельность. В конце 30-х переселился во Флориду, где занимался преподаванием русской литературы в Лейклендском колледже.

ГРЖЕБИН Зиновий Исаевич (1877–1929), русский художник-карикатурист и график, издатель. Был одним из основателей издательства «Шиповник», в 1919 г. – «Издательства З. И. Гржебина», фактическим руководителем которого был Максим Горький. В 1921 г. выехал в Берлин, создал филиал своего издательства и выпустил в свет часть рукописей, приобретённых у авторов в 1918–1920 гг. В 1923 г. «Издательство З.И. Гржебина» прекратило существование.

ГРИГОРЬЕВ («атаман Григорьев») Николай Александрович (1885–1919), русский офицер, затем полковник Украинской народной армии, добровольно перешедший на сторону правительства украинского советского правительства; с апреля 1919 – начдив 6-й Украинской советской дивизии Украинской советской армии, поднявший антибольшевистский мятеж. Поднял антибольшевистское восстание на Украине, сопровождавшееся еврейскими погромами и массовым убийством русского населения («москалей»). Восстание было подавлено частями Красной армии к июню 1919 г., а сам атаман убит махновцами.

ГРИН (ур. ГАРТЬЕ, в замуж. – ГРИНБЕРГ, в эмиграции – GREEN) Милица Эдуардовна (1912–1998), юрист, доктор философии, исследователь и хранитель наследия Ивана Бунина.

ГРОНСКИЙ Павел Павлович (1883–1937), юрист, публицист, общественно-политический деятель, масон. В 1920 г. эмигрировал во Францию. Один из создателей Русской академической группы в Париже (1920). Член Союза русских писателей и журналистов в Париже (с 1922 г.), входил в состав ревизионной комиссии. Деятель Республиканско-демократического объединения, его член с 1924 г.

ГРО(С)СМАН Леонид Петрович (1888–1965), русский советский литературовед, писатель, профессор.

ГУКАСОВ (ГУКАСЯНЦ) Абрам Осипович (1878–1969), российский нефтепромышленник, меценат, издатель и общественный деятель. В эмиграции с 1917 г., жил во Франции. Издатель газеты (1920–1940) и журнала (1949–1974) «Возрождение». Основатель «Армянского фонда Гукасянц».

ГУЛЬ Роман Борисович (1896–1986), писатель и публицист. В эмиграции с 1919 г., в 1920–1933 г. жил в Берлине, до 1950 г. – во Франции, затем в Нью-Йорке, где с 1966 г. был гл. редактором «Нового журнала».

ГУМИЛЕВ Николай Степанович (1886–1921), русский поэт-акмеист и литературный критик. Расстрелян большевиками по обвинению в организации контрреволюционного заговора.

ГУРВИЧ Георгий Давидович (Давыдович) (1894–1965), ученый-социолог, философ, педагог, масон. В 1920 г. эмигрировал. Жил в Берлине и Праге. Преподавал в Русском научном институте в Берлине. В 1925 переехал в Париж. С 1940 по 1945 гг. жил в США.

Возглавлял Французский институт социологии в Нью-Йорке. Вернулся во Францию. С 1948 профессор социологии в Сорбонне. Президент Института социологии (1953–1956). Один из основателей и президент Международной ассоциации социологов франкоязычных стран. Награжден орденом Почетного легиона.

ГУРКО (РОМЕЙКО-ГУРКО) Владимир Иосифович (1862–1927), русский государственный деятель, публицист консервативно-монархического толка.

ГУЧКОВ Александр Иванович (1862–1936), российский политический деятель, лидер партии «Союз 17 октября». Председатель III Государственной думы (1910–1911) член Государственного совета Российской империи (1907 и 1915–1917). Военный и морской министр Временного правительства России. С 1919 г. жил во Франции.

ГЮГО (HUGO) Виктор Мари (1802–1885), французский писатель (поэт, прозаик и драматург).

Д

ДАВЫДОВ Александр Васильевич (1881–1955), земский деятель, журналист, масон. Во время Гражданской войны издавал в Симферополе газеты «Таврический голос» и «Крымская мысль». В 1920 г. эмигрировал в Париж. Член комитета Лиги борьбы с антисемитизмом. Заведовал администрацией газеты «Возрождение». Член Совета Объединения русских масонских лож. После Второй мировой войны жил в США. Член ревизионной комиссии Литературного фонда. Публиковался в газете «Новое русское слово», в «Новом журнале».

ДАМАНСКАЯ (урожд. ВЕЙСМАН) Августа Филипповна (1877– 1959), русская писательница и журналистка. В 1920 г. эмигрировала и с 1923 г. обосновалась в Париже. Член Союза русских писателей и журналистов.

ДАН (наст. ГУРВИЧ) Федор Ильич (1871–1947), российский революционер-меньшевик. В 1922 г. выслан за границу как враг Советской власти. Принимал участие в создании Социалистического рабочего интернационала. В 1923–1940 гг. возглавлял Заграничную Делегацию РСДРП(м). Последние годы жизни провёл в США, где издавал журнал «Новый путь» – орган меньшевиков-эмигрантов.

ДАНИЛЕВСКИЙ Григорий Петрович (1829–1890), русский литератор, наиболее известный романами из истории России XVIIIXIX веков.

ДЕКАРТ (DESCARTES) Рене (1596–1610), французский философ, математик, механик и физиолог.

ДЕЛЕВСКИЙ (наст. ЮДЕЛЕВСКИЙ) Яков Лазаревич (1868– 1957), общественно-политический деятель, публицист, ученый-геолог. В 1900 г. эмигрировал во Францию. Член Союза русских писателей и журналистов (с 1920 гг.), Лиги борьбы с антисемитизмом. Почетный член Астрономического общества Франции. В 1941 г. уехал в США. Член Литературного фонда в Нью-Йорке.

ДЕНИКИН Антон Иванович (1872–1947), российский военачальник, политический и общественный деятель, писатель, мемуарист, публицист и военный документалист. Один из основных руководителей Белого движения в годы Гражданской войны, его лидер на Юге России (1918–1920). В эмиграции с 1920 г. Жил во Франции и США.

ДЕ СТАЛЬ-ГОЛЬШТЕЙН (DE STAËL-HOLSTEIN) Анна-Луиза Жермена, баронесса (1766–1817), известная под сокращенным именем мадам де Сталь – французская писательница, теоретик литературы, публицист, имевшая большое влияние на литературные вкусы Европы начала XIX века.

ДЗЕРЖИНСКИЙ Феликс Эдмундович (1877–1926), деятель большевистской партии, соратник Ленина и Сталина, организатор и глава органов безопасности (ВЧК/ОГПУ).

ДЗЮБИНСКИЙ Владимир Иванович (1860–1927), российский общественный и политический деятель, кадет, затем энес. Член Государственной Думы Российской Империи III и IV созывов. Член Всероссийского Учредительного собрания. При большевиках отошёл от большой политики.

ДИЗРАЭЛИ, 1-й ГРАФ БИКОНСФИЛД (DISRAELI, 1st EARL OF BEACONSFIELD) Бенджамин Дизраэ́ли (1804–1981), английский государственный деятель Консервативной партии Великобритании, 40-й и 42-й премьер-министр Великобритании в 1868 г., и с 1874 по 1880 г., член палаты лордов с 1876 г., писатель, один из представителей «социального романа».

ДИККЕНС (DICKENS) Чарльз Джон Хаффем (1812–1870), английский писатель, романист и очеркист. Самый популярный англоязычный писатель при жизни. Классик мировой литературы, один из крупнейших прозаиков XIX века.

ДИТЕРИХС ФОН-ДИТРИХШТЕЙН Владимир Давыдович (1889–1967), русский поэт, до Революции офицер, в эмиграции ученый-химик. Эмигрировал в 1920 г. С 1930 г. жил во Франции. Во время Второй мировой войны помогал движению Сопротивления.

ДОБРОЛЮБОВ Николай Александрович (1836–1861), русский литературный критик, поэт, публицист, революционный демократ.

ДОДЕ (DAUDET) Альфонс (1840–1897), французский романист и драматург, создатель литературного персонажа, знакового образа романтика и хвастуна Тартарена из Тараскона.

ДОМГЕР (ДОМГЕРР, ДОМХЕРР) Людвиг Леопольдович (1891– 1984), литературовед, масон. На Западе с 1942 г., с 1947 г. жил в Париже, с 1950 г. – в Нью-Йорке.

ДОН-АМИНАДО (ШПОЛЯНСКИЙ Аминодав Пейсахович, 1888– 1957), российский поэт-сатирик, мемуарист. В эмиграции с 1920 г., жил во Франции.

Д’ОР – см. ОЛ. Д’ОР.

ДОРОШЕВИЧ Влас Михайлович (1865–1922), журналист, публицист, критик, редактор газеты «Русское слово».

ДОСТОЕВСКИЙ Федор Михайлович (1821–1881), русский писатель и публицист.

ДРУЦКОЙ Алексей Александрович, князь (1898–1976), издатель, общественный деятель. После Революции эмигрировал, жил во Франции, в конце 1920-х гг. перебрался в Нью-Йорк. После Второй мировой войны основал и субсидировал Св.-Николаевский фонд. Был спонсором Литературного фонда.

ДУБНОВ Семен Маркович (Шимон Мейерович; 1860–1941), выдающийся еврейский историк, публицист и общественный деятель. В 1922 г. эмигрировал в Литву, а затем поселился в Берлине. В 1933 г. переехал в Ригу. В сентябрь 1941 г. был отправлен немецкими оккупационными властями в гетто и затем расстрелян.

ДУРНОВО Петр Николаевич (1842–1915), российский государственный деятель, министр внутренних дел в революционные 1905– 1906 гг., многолетний лидер правой группы Государственного совета (1906–1915).

ДЫБЕНКО Павел Ефимович (1889–1938), российский революционер, советский политический и военный деятель, 1-й народный комиссар по морским делам РСФСР, командарм 2-го ранга (1935). Расстрелян как «враг народа» в 1938 г. Муж А.М. Коллонтай.

ДЫМОВ (ПЕРЕЛЬМАН) Осип (Иосиф Исидорович; (1878–1959), русский и еврейский (идиш) писатель и драматург. С 1913 г. жил преимущественно в США, а так же Западной Европе.

ДЫМШИЦ-ТОЛСТАЯ Софья (Сара) Исааковна (1884–1963), российская художница-авангардистка, в 1907–1914 гг. морганистическая жена А.Н. Толстого.

ДЯГИЛЕВ Сергей Павлович (1872–1929), русский театральный деятель, антрепренер, коллекционер. С 1906 г. организатор русских художественных выставок и концертов в Париже («Русские сезоны»). В 1911 г. создал собственную балетную труппу «Русский балет Дягилева», которая существовала до 1929 г. После революции жил в Монако и в Париже.

Е

ЕВРЕИНОВ Николай Николаевич Евреинов (1879–1953), русский и французский режиссёр, драматург, теоретик и преобразователь театра. В эмиграции с 1925 г., жил во Франции.

ЕДВАБНИК Абрам Павлович (1886–1949), общественный деятель, коммерсант-миллионер, филантроп. После революции переселился в Ригу, затем долгие годы жил в Париже. В начале 1940-х гг. переехал в Нью-Йорк.

ЕЖОВ Николай Иванович (1895–1940), советский партийный и государственный деятель, Генеральный комиссар госбезопасности, Народный комиссар внутренних дел СССР (1936–1938 гг.). Стал главным организатором и исполнителем массовых репрессий 1937– 1938 гг. – т.н. «ежовщина». Расстрелян как «враг народа» в 1940 г.

ЕКАТЕРИНА II АЛЕКСЕЕВНА ВЕЛИКАЯ (урож. София Августа Фредерика АНГАЛЬТ-ЦЕРБСТСКАЯ, нем. Sophie Auguste Friederike von ANHALT-ZERBST-DORNBURG; 1729–1796) императрица Всероссийская с 1762 по 1796 г.

ЕЛПАТЬЕВСКИЙ Сергей Яковлевич (1854–1933), народоволец, писатель, врач, один из создателей ТНСП.

ЕРМИЛОВ Владимир Владимирович (1904–1965), советский литературовед и литературный критик. Проводил «линию партии» в литературе. Непременный участник всех «проработочных кампаний» 1920–1950-х гг.

ЕСЕНИН Сергей Александрович (1895–1925), русский поэт.

Ж

ЖДАНОВ Андрей Александрович (1896–1948), советский партийный и государственный деятель. Как член Политбюро и Секретариата ЦК отвечал за идеологию и внешнюю политику, с апреля 1946 г. осуществлял руководство Управлением пропаганды и агитации. Под лозунгом борьбы с космополитизмом и низкопоклонством перед Западе развязал кампанию травли многих советских деятелей культуры – «ждановщина».

ЖЕРБИ (наст. ГЕРБ) Алексей (наст. Людвиг) Григорьевич (1873–1966), русский журналист, социал-демократ. После революции эмигрировал. В 1932–1941 гг. жил в Ницце, затем уехал в США. С 1951 г. ежегодно приезжал во Францию, подолгу находился в Ницце. Сотрудничал в газетах «Новое русское слово» (Нью-Йорк) и «Русская мысль». Умер и похоронен в Западном Берлине. Близкий знакомый Алданова и Бунина.

ЖЕРЕБКОВ Юрий (Георгий) Сергеевич (1908 – не ранее 1980), артист балета, политический деятель. Эмигрировал в Югославию, затем жил в Германии. Во Франции с 1940 г., во время Второй мировой войны сотрудничал в Париже с оккупационными властями. Возглавил Комитет взаимопомощи русских эмигрантов во Франции. Начальник Управления делами русской эмиграции. Участвовал в работе Комитета освобождения народов России, был начальником отдела внешних сношений. В 1946 приговорен парижским судом к пяти годам «национального бесчестия» и в 1948 г. приговорен французским судом за пособничество оккупационным властям в депортации русских евреев к пожизненным принудительным работам. После амнистии жил в Испании.

ЖИД (GIDE) Андре Поль Гийом (1869–1951), французский писатель, прозаик, драматург и эссеист, оказавший значительное влияние не только на французскую литературу XX века, но и на умонастроения нескольких поколений французов. Лауреат Нобелевской премии по литературе (1947).

ЖИРМУНСКИЙ Виктор Максимович (1891–1971), российский и советский лингвист и литературовед, академик АН СССР.

ЖИРОВА (урожд. ЛИШИНА) Елена (Ляля) Николаевна (1903– 1960), близкий друг Буниных; подолгу жила с дочерью Олечкой у Буниных сначала на юге, а потом в Париже.

З

ЗАЙЦЕВ Борис Константинович (1881–1972), писатель, мемуарист, переводчик. В 1921 г. – председатель московского отделения Всероссийского союза писателей, в 1922 г. выехал в Берлин и стал невозвращенцем. С 1924 г. жил в Париже. Член правления (с 1924 г.), председатель (с 1945 г.) Союза русских писателей и журналистов в Париже. Сотрудничал с многими эмигрантскими изданиями.

ЗАЙЦЕВ Давид Ионович (1861–1936), банкир, сын Ионы Зайцева, дядя Марка Алданова.

ЗАЙЦЕВ Иона Мордкович (Маркович; 1828–1907), российский сахарозаводчик, знаменитый благотворитель, купец первой гильдии.

ЗАЙЦЕВ Марк (Маркус) Ионович (Иванович; 1863–1930), киевский сахарозаводчик, купец 1-й гильдии, благотворитель. Член правления Всероссийского общества сахарозаводчиков. Директор-распорядитель ряда Товариществ сахарных заводов. В эмиграции жил во Франции. Сын Ионы Зайцева, отец Татьяны Ландау-Алдановой.

ЗАЙЦЕВ (SAITZEW) Мануэль Моисеевич (1885–1951), швейцарский ученый-экономист, профессор Цюрихского университета, сын Моисея Зайцева.

ЗАЙЦЕВ Моисей Ионович (1860?–19??), промышленник, сын Ионы Зайцева, отец Мануэля Зайцева.

ЗАЙЦЕВА Анна Григорьевна (1871–1959), жена М.А. Зайцева, мать Т.М. Ландау-Алдановой.

ЗАЙЦЕВА (урожд. ОРЕШНИКОВА) Вера Алексеевна (1878– 1965), жена Б.К. Зайцева (во втором браке). В эмиграции с 1922 г., в Париже с 1924 г. Участвовала в общественной и литературной жизни русской колонии в Париже. Деятель Бийанкурского православного кружка. Член правления Московского землячества. В 1948 г. была удостоена за свою работу благодарности от Союза русских писателей и журналистов в Париже. Член Ассоциации Тургеневской библиотеки.

ЗАЙЦЕВА Вера Марковна – см. ХАСКЕЛЛ.

ЗАЙЦЕВА Татьяна Марковна – см. АЛДАНОВА.

ЗАЙЦЕВА (в замуж. ЛАНДАУ) Шифра (Софья) – см. ЛАНДАУ Шифра (Софья)

ЗАРУДНЫЙ Александр Сергеевич (1863–1934), адвокат и политический деятель народнической ориентации, видный деятель ТНСП, министр юстиции Временного правительства. При советской власти отошел от политической деятельности.

ЗАСЛАВСКИЙ Давид Иосифович (Осипович) (1880–1965), советский партийный публицист, литературный критик и историк литературы, начинавший свою карьеру как еврейский социал-демократ. После смерти Сталина он сохранил свое влияние в партийных кругах, был рупором советского внешнеполитического ведомства.

ЗЕЕЛЕР Владимира Феофиловича (1874–1954), адвокат, журналист, общественный деятель, министр внутренних дел в правительстве А.И. Деникина (1920 г.). В эмиграции с 1920 г., жил во Франции, активно участвовал в деятельности Союза русских писателей и журналистов.

ЗЕМГОР – Земско-городской комитет помощи русским гражданам за границей

ЗЕЛИНСКАЯ Софья Николаевна (1875–1942), киевская ителлектуалка, переводчик, в 1910-х гг. держательница литературно-художественного салона.

ЗЕЛИНСКИЙ Николай Дмитриевич (1861–1953), русский химик-органик, создатель научной школы, один из основоположников органического катализа и нефтехимии. Наиболее известен как создатель активированного угля, изобретатель первого эффективного противогаза (1915). Заслуженный деятель науки РСФСР (1926). Герой Социалистического Труда (1945). Лауреат трёх Сталинских премий (1942, 1946, 1948). Член-корреспондент (1924), академик АН СССР (1929).

ЗЕЛЮК Орест Григорьевич (1888–1950), издатель, журналист. В 1919 г. эмигрировал, в 1921 г. перебрался в Париж. Создал акционерное издательское дело «Общество художественной печати Вольтер». Один из основателей русского издательского дела во Франции. С 1921 г. владел типографией «Франко-русская печать», которая с 1923 г. печатала газету «Последние новости». Во время Второй мировой войны жил в Марселе, представлял швейцарские газеты, печатал нелегальные издания. Был арестован, затем освобожден. В 1946 г. в своем парижском издательстве «La Presse Française et Étrangère» выпустил книгу И.А. Бунина «Темные аллеи».

ЗЕНЗИНОВ Владимир Михайлович (1880–1953), общественно-политический деятель, публицист. Один из лидеров партии социалистов-революционеров, входил в ее Центральный комитет. Несколько раз арестовывался, отбывал ссылку. В 1919–1939 гг. жил в Париже, Берлине, Праге. В 1939 г. уехал в Нью-Йорк. Издавал журнал «За свободу», сотрудничал в «Новом журнале», «Социалистическом вестнике», «Возрождении», газете «Новое русское слово». Относился к числу хороших знакомых Алданова.

ЗЕНЬКОВСКИЙ Василий Васильевич (1881–1962), русский религиозный философ, богослов, культуролог и педагог. В эмиграции с 1920 г., жил в Югославии, Чехословакии, США. С 1927 г. жил и работал в Париже. Протопресвитер в юрисдикции Западноевропейского экзархата русских приходов Константинопольского патриархата. Основу взглядов Зеньковского составлял христианский мистицизм. Основной труд – «История русской философии». В 2-х тт. Париж, YMCA-PRESS, 1948 и 1950.

ЗИВ Вениамин (Беньямин) (1879–1947), российский экономист, автор ряда книг. После революции жил в Латвии, участвовал в сионистском движении, 1934 г. переселился в Палестину.

ЗИНГЕР (SINGER) Пауль (1844–1911), один из вождей Социал-демократической партии Германии в XIX веке (в 1890–1911 гг. – сопредседатель СДПГ, наряду с Августом Бебелем.

ЗИНОВЬЕВ (наст. РАДОМЫСЛЬСКИЙ) Григорий Евсеевич (1880–1936), советский политический и государственный деятель, ближайший соратник Ленина. В 1919, 1921–1926 гг. являлся членом Политбюро РКП (б), в 1919–1926 гг. председатель Исполкома Коммунистического Интернационала. Репрессирован и расстрелян.

ЗЛОБИН Владимир Ананьевич (1894–1967), поэт, критик. Секретарь З.Н. Гиппиус и Д.С. Мережковского. Вместе с ними в 1920 г. эмигрировал в Польшу, затем переехал во Францию. Член Союза русских писателей и журналистов в Париже. Автор сборника стихов «После ее смерти» (Париж, 1951).

ЗНОСКО-БОРОВСКИЙ Евгений Александрович (1884–1954), русский писатель, режиссер, критик, шахматист. Секретарь редакции журнала «Аполлон». В 1920 г. эмигрировал во Францию. Сотрудничал в эмигрантских газетах в качестве редактора шахматного отдела.

ЗОЛОТОНОСОВ Михаил Нафталиевич (Род. 1954), советский и российский журналист, литературный критик, художественный критик, литературовед, искусствовед, историк искусства.

ЗОЛЯ (ZOLA) Эмиль (1840–1902), французский писатель, публицист и политический деятель.

ЗОТОВ Рафаил Михайлович (1795–1871), русский романист, драматург и театральный критик, писатель, переводчик, мемуарист.

ЗОЩЕНКО Михаил Михайлович (1895–1958), русский советский писатель. В 1946–1953 гг. вместе с А. Ахматовой подвергался резкой партийной критике, травле и остракизму на государственном уровне.

ЗУДЕРМАН (SUDERMANN) Герман (1857–1928), немецкий беллетрист и драматург.

ЗУРОВ Леонид Федорович (1902–1971), русский писатель, археолог, искусствовед. В эмиграции жил в Эстонии, и Чехословакии, а с ноября 1929 года вместе с Буниными в Грассе и Париже. Наследник архива И.А. и В.Н. Буниных, хранящегося в настоящее время в РАЛ.

И

ИВАНОВ Георгий Владимирович (1894–1958), поэт-акмеист, прозаик, литературный критик, мемуарист. В 1922 г. был командирован в Берлин, в Россию не вернулся. В 1923 г. переехал в Париж. С 1955 жил в Доме престарелых в Йер, близ Ниццы.

ИВАНОВ Сергей Андреевич (1858–1927), врач, революционер-эсер, общественный деятель, масон. Сотрудник журнала «Современные записки». Член-основатель ложи Северная Звезда. Исполнял обязанности казначея в 1926. С 1910 г. жил в Париже.

ИВАНОВИЧ Ст. (наст.: ПОРТУГЕЙС Семен Осипович;1880– 1944), журналист, публицист. Сотрудник редакций петербургских газет «День» (1912–1917), «Луч» (1912–1913) и др. В годы Гражданской войны сотрудник ряда печатных органов на юге России. В 1920 г. эмигрировал. С 1925 г. жил в Париже. Член Союза русских писателей и журналистов в Париже. Печатался в журналах «Современные записки», «Числа», «Записки социал-демократа», «Русские записки» и др., газетах «Еврейская трибуна», «Последние новости» и др. В 1940 г. уехал в США (Нью-Йорк). Сотрудничал в «Новом журнале», «Новом русском слове».

ИВАНОВ-КОЗЕЛЬСКИЙ Митрофан Трофимович (1850–1898), знаменитый актёр на русской драматической сцене конца ХIХ в.

ИВАНОВ-РАЗУМНИК (нас. Иванов) Разумник Васильевич (1878–1946), литературный критик, социолог, писатель народнической ориентации. При советской власти неоднократно арестовывался и заключался в ГУЛАГ. Был вывезен немцами на Запад, где и остался после войны. Умер в Мюнхене.

ИВАСК Юрий (Георгий) Павлович (1907–1986), поэт, литературовед, критик. С 1920 г. жил в Эстонии, в 1944 г. со статусом перемещенного лица (ди-пи) перебрался в Германию, учился в гамбургском университете, а в 1949 переехал в США. В 1954 г. в Гарвардском университете защитил докторскую диссертацию. Преподавал русскую литературу в американских университетах. Сотрудничал в «Вестнике РСХД», журнале «Возрождение», «Новом журнале», газетах «Новое русское слово», «Русская мысль» и др.

ИЗАБЕ (ISABEY) Жан-Батист (1767–1855), знаменитый французский художник-портретист, представитель классицизма. Был придворным художником Наполеона I, которого часто сопровождал в походах, чтобы запечатлеть императора в различных сценах, в том числе и военных. Затем работал при дворе Бурбонов, написал портреты многих европейских монархов и влиятельных политиков своего времени.

ЙЕЙТС (YEATS) Уильям Балтер (1865–1939), ирландский англоязычный поэт и драматург, лауреат Нобелевской премии по литературе 1923 г.

ИЛЬИН Владимир Николаевич (1891–1974), русский философ, богослов, публицист, литературный и музыкальный критик. В 1919 г. эмигрировал из России. Жил в затем в Париже. В годы Второй мировой войны публиковался в русской коллаборационистской прессе (в частности, в берлинской газете «Новое слово»). Политические взгляды Ильина в этот период связаны с идеей национально-консервативной революции, деятельность Муссолини и Гитлера он рассматривал как противостояние большевистской революции.

ИЛЬИН Иван Александрович (1883–1954), русский философ, правовед, публицист, литературовед. В 1922 г. был выслан из России. Жил в Берлине. В 1923 г. один из организаторов Русского научного института при Берлинском университете, его профессор по 1934 г. В 1925– 1926 гг. входил в состав редакции газеты «Возрождение». Член берлинского Союза русских писателей и журналистов. Редактор-издатель журнала «Русский колокол» (1927–1930 гг.). В 1938 г. переехал в Швейцарию. Сотрудничал в газете «Русская мысль».

Императрица ЕВГЕНИЯ (урожд. Эухения ПАЛАФОКС – María Eugenia Ignacia Agustina PALAFOX de GUZMÁN PORTOCARRERO Y KIRKPATRICK, condesa de TEBA; 1826–1920), последняя императрица Франции (1852–1873), супруга Наполеона III. Славилась красотой; была законодательницей мод для всей Европы.

ИНБЕР (урожд. ШПЕНЦЕР) Вера Михайловна (1890–1972), русская поэтесса и прозаик, переводчица, журналистка. Лауреат Сталинской премии.

ИНБЕР Натан Осипович (1890–1942?), публицист, журналист. Первый муж поэта Веры Инбер. В 1910–1914 жил во Франции и Швейцарии. Вернулся в Одессу. Был сотрудником «Одесских новостей». Писал под псевдонимом Нат Инбер. Активный член «Литературно-артистического клуба», выступал на литературных вечерах. Инициатор создания поэтического кружка «Среда» (1917 г.). В 1919 г. эмигрировал в Константинополь. Перебрался в Париж. Работал в эмигрантской прессе. Погиб в немецком концлагере.

К

КАВЕЛИН Константин Дмитриевич (1818–1885), русский историк, юрист, публицист, философ, прозападнического направления.

КАДИШ Михаил Павлович (1886–1962), юрист, переводчик, журналист, фотограф, активный общественный деятель и масон. В 1921 г. эмигрировал в Германию. В 1935 г. переехал в Париж. Вице-председатель Объединения русских адвокатов во Франции.

КАДОМЦЕВ Борис Петрович (1887–1969), экономист, литератор, журналист. В эмиграции с 1920 г., жил во Франции. Генеральный секретарь Комитета Российского национального союза в Париже (с 1952 г.).

КАМЕНЕВ (РОЗЕНФЕЛЬ), Лев Борисович (1883–1936), революционер-большевик, советский государственный и партийный деятель. В 1919–1926 гг. член Политбюро ЦК РКП(б), с 1922 по 1927 гг. член Президиума ЦИК СССР. С 1923 по 1926 г. заместителем председателя СНК СССР и СТО СССР. Репрессирован и расстрелян.

КАМИНКА Август Исаакович (1965–1941?), юрист, общественный и политический деятель, издатель. Один из лидеров партии кадетов. В 1918 г. эмигрировал, с 1920 г. жил в Берлине, один из основателей кадетской газеты «Руль» (1920–1931). В середине 1930-х гг. жил Риге, где и погиб после ее оккупации немцами.

КАМПАНЕЛЛА (CAMPANELLA) Томмазо (1568–1639), итальянский философ, теолог и писатель, наиболее известный утопическим трактатом «Город Солнца», один из наиболее значительных мыслителей позднего Возрождения.

КАНТЕМИР Антиох Дмитриевич, князь (1708–1744), русский поэт-сатирик и дипломат, деятель раннего русского Просвещения.

КАНТОР Михаил Львович (1884–1970), юрист, поэт, литературный критик, редактор. После революции эмигрировал в Берлин, руководил издательством «Библиофил». В 1923 переселился в Париж. Участник собраний Союза молодых поэтов и писателей, литературного объединения «Зеленая лампа». В 1934 соредактор журнала «Встречи». Составитель совместно с Г. Адамовичем антологии «Якорь» (1936). Член Союза русских писателей и журналистов в Париже и правления Объединения русско-еврейской интеллигенции (1946).

КАННИГИСЕР Елизавета Иоакимовна (1897–1942), хорошая знакомая Алданова и Адамовича С 1924 г. жила в Париже. В 1942 была арестована немцами в Ницце и через пересылочный лагерь в Дранси депортирована в Освенцим.

КАПЛАН Фанни Ефимовна (урожд. Фейга Хаимовна Ройтблат; 1890–1918), участница российского революционного движения. Получила известность как исполнитель покушения на жизнь Ленина, в следствии которого она была осуждена и казнена, а её тело сожжено.

КАРАМЗИН Николай Михайлович (1766–1826), выдающийся русский писатель, историк и реформатор русского языка.

КАРЛ(Ь)ГРЕН (KАRLGREN) Антон (1882–1973), шведский славист, в 1921–1948 гг. состоял экспертом по славянским и в том числе русской литературе при Нобелевском комитете Шведской Королевской Академии наук.

КАРЛФЕЛЬДТ (KARLFELDT) Эрик Аксель (1864–1931), член Нобелевского комитета, шведский поэт, ставший лауреатом Нобелевской премии по литературе 1931 г. посмертно.

КАРПОВИЧ Михаил Михайлович (1888–1959), русско-американский историк, один из основателей американской русистики, редактор нью-йоркского «Нового журнала» (1946–1959). В эмиграции с 1917 г., жил в США.

КАРСАВИНА Тамара Платоновна (1885–1978), знаменитая русская балерина. С 1918 г. жила и работала в Великобритании.

КАСАТКИН Иван Михайлович (1880–1938), русский советский писатель, сотрудник ВЧК. Расстрелян как «враг народа» в годы «Большого террора».

КАТАЕВ Валентин Петрович (1897–1886), русский советский писатель, поэт и драматург, киносценарист, журналист, военный корреспондент. Герой Социалистического Труда (1974).

КАТКОВ Кирилл Михайлович (1905–1995), художник, иконописец, реставратор. С 1922 г. жил в Праге, с 1929 г. в Париже. В конце 1930-х уехал в Аргентину, расписывал католические храмы. Совместно с А.В. Щекотихиной-Потоцкой написал иконы для русской церкви в Уругвае. Издал исторические атласы России. В 1965 г. переехал в США, жил в Нью-Йорке. Занимался реставрацией картин, писал иконы, работал для аукциона Sotheby’s. Издал на собственные средства книгу П.Е. Ковалевского «Зарубежная Россия» (Париж, 1971).

КАУНИЦ (KAUNITZ) Венцель Антон Доминик, граф, затем князь (1711–1794), австрийский государственный деятель, ведавший внешними сношениями Священной Римской империи с 1753 по 1792 гг.

КАУТСКИЙ (KAUTSKY) Карл (1854–1938), австро-немецкий социал-демократ, экономист, историк и публицист. Теоретик классического марксизма, редактор четвёртого тома «Капитала» К. Маркса.

КАФКА Франц (KAFKA) Франц (1883–1924), австрийский и чешский немецкоязычный писатель еврейского происхождения, одна из ключевых фигур европейского модернизма XX века.

КЕДРОВ Михаил Александрович (1878–1945), вице-адмирал, общественный деятель. С октября 1920 г. командующий Черноморским флотом. Организовал успешную эвакуацию флота в Константинополь. С 1921 г. жил в Париже.

КЕЛЬБЕРИН Израиль (Ирул) Фавелевич (Павлович) (1869– 1942), юрист. Присяжный поверенный в Киеве. После 1917 г. эмигрировал в Германию. Товарищ председателя юридической комиссии Общества русских евреев в Германии (1921). Переехал во Францию.

22 июня 1941, был арестован и помещен в концлагерь Компьень. Погиб в Освенциме.

КЕРЕНСКИЙ Александр Фёдорович (1881–1970), политический деятель, затем министр-председатель Временного правительства. С 1917 в эмиграции, жил в Германии, Франции, Австралии и США.

КИЗЕВЕТТЕР Александр Александрович (1866–1933), историк, литературный критик, член партии кадетов. В 1922 г. выслан из Советской России, с 1923 г. жил в Праге.

КИПЕН (КИППЕН) Александр Абрамович (1870–1938), русский писатель и ученый-агроном. В своих рассказах, посвященных описанию бытовых подробностей жизни русских евреев, он мастерски передает колорит южной народной речи, в том числе и смешанной русско-еврейской, чем в какой-то мере предваряет особенности так называемой юго-западной (одесской) школы в русской литературе.

КИПЛИНГ (KIPLING ) Джозеф Редьярд (1865–1936), английский писатель, поэт и новеллист. Первый английский лауреат Нобелевской премии по литературе (1907 г.).

КЛЕМАНСО (CLEMENCEAU) Жорж Бенжамен (1841–1929), французский политический и государственный деятель, журналист, премьер-министр Франции (1906–1909 и 1917–1920 гг.). За жёсткий характер и непримиримость к политическим противникам получил прозвище «le Tigre» («Тигр»).

КОГАН Петр Семенович (1872–1932), историк литературы, литературный критик, переводчик. Профессор МГУ. Президент Государственной академии художественных наук, сотрудник Литературной энциклопедии.

КОДРЯНСКАЯ (урожд. фон ГЕРНГРОСС) Наталья Владимировна (1901–1983), детский писатель, литературовед, мемуарист. В эмиграции с начала 1920-х гг., с 1927 г. жила в Париж, в 1940 г. уехала в США. После войны подолгу жила во Франции. Публиковалась в «Новом журнале», в «Новом русском слове», «Русской мысли».

КОЗИНЦЕВ (КОЗИНЦОВ) Григорий Михайлович (Моисеевич; 1905–1973), советский режиссер театра и кино, Народный артист СССР.

КОЗЛОВСКИЙ Пётр Борисович, князь (1783–1840), русский писатель и дипломат,

КОЙРАНСКИЙ Александр Ааронович (Арнольдович; 1884– 1968), литератор, художник, театральный деятель и художественный критик. В эмиграции с 1919 г., жил во Франции, а с 1922 г. в США.

КОЛЛОНТАЙ (урожд.: ДОМОНТОВИЧ), Александра Михайловна (1872–1952), революционер, государственный деятель и дипломат. Чрезвычайный и полномочный посол СССР.

КОЛЧАК Александр Васильевич (1874–1920), русский военный и политический деятель, полярный исследователь, флотоводец (1915–1917), вошедший в историю как руководитель Белого движения во время Гражданской войны в России. Верховный правитель России и Верховный Главнокомандующий Русской армией (ноябрь 1918 – январь 1920 гг.). Расстрелян большевиками.

КОНДАКОВ Никодим Павлович (1844–1925), русский историк византиевист, специалист по иконографии, академик Петербургской АН И Академии художеств. В эмиграции с 1920 г., жил в Болгарии и Чехословакии.

КОНИГИССЕР Яков Исаакович (1873–1946), юрист, общественный деятель. После 1917 г. эмигрировал в Германию, затем переехал во Францию, жил в Париже. Член ревизионной комиссии Очага для русских евреев-беженцев в Париже (с 1945 г.). Член Объединения русских адвокатов во Франции.

КОНОВАЛОВ Александр Иванович (1875–1949), промышленник, государственный, политический, общественный деятель, благотворитель, пианист. Учился на физико-математическом факультете Московского университета, затем в Школе прядения и ткачества в Мюльгаузене (Германия). Председатель правления Товарищества мануфактур «Иван Коновалов с сыном». В 1905 один из организаторов Торгово-промышленной партии. В 1918 эмигрировал во Францию, до 1940 г. и после 1947 г. жил в Париже, в годы войны – в Нью-Йорке.

КОРВИН-ПИОТРОВСКИЙ Владимир Львович (1891–1966), офицер-артиллерист, поэт, драматург. В 1920 г. эмигрировал в Берлин, в 1933 гг. переселился в Париж. Как участник Сопротивления, был арестован, несколько месяцев провел в камере смертников. В 1953 г. переселился в США (Лос-Анджелес). Печатался в журналах «Новоселье», «Возрождение», «Новый журнал»; газетах «Русские новости», «Новое русское слово», «Русская мысль» и др.

КОРНИЛОВ Лавр Георгиевич (1870–1918), русский военачальник, генерал от инфантерии. Военный разведчик, военный атташе, путешественник-исследователь (1898–1904, 1907–1911). Герой русско-японской и Первой мировой войн. Верховный главнокомандующий Русской армии (июль-август 1917 г.). В годы Гражданской войны – один из руководителей Белого движения на Юге России, один из организаторов и главнокомандующих Добровольческой армии.

КОСОЙ Вассиан (инок, в миру – князь Василий Иванович ПАТРИКЕЕВ; ок. 1470– после 1531), русский духовный и политический деятель, публицист XVI в.

КОТОВСКИЙ Григорий Иванович (1881–1925), российский революционер, советский военный и политический деятель, убит при невыясненных обстоятельствах бывшим сослуживцем.

КРАНДИЕВСКАЯ-ТОЛСТАЯ (урожд. Крандиевская) Наталия Васильевна (1888–1963), поэтесса, переводчик, мемуарист. Жена А.Н. Толстого в 1915–1935 гг. Первый сборник стихов , доброжелательно принятый критиков, в т.ч. Брюсовым и Блоком, выпустила в свет в 1913 г. В 1919 г. вместе с мужем и детьми из Одессы уехала во Францию, жила в Париже. Приняла участие в собрании поэтов, на котором был организован «Цех поэтов» (1920). В 1921 г. переехала в Берлин. Член берлинского Союза русских писателей и журналистов. В 1923 г. вместе с мужем вернулась в СССР.

КРАНДИЕВСКИЙ-ВОЛЬКЕНШТЕЙН Фёдор Фёдорович (1908– 1985), советский физико-химик. Сын Крандиевской-Толстой, пасынок А.Н. Толстого.

КРАСНОВ Петр Николаевич (1869–1947), генерал, атаман Всевеликого Войска Донского, военный и политический деятель, писатель и публицист. Во время Второй мировой войны занимал пост начальника Главного управления казачьих войск Имперского министерства восточных оккупированных территорий. В мае 1945 г. выдан британским командованием советской военной администрации, этапирован в Москву, где по приговору Верховного Суда СССР был повешен в Лефортовской тюрьме в январе 1947 года.

КРОВОПУСКОВ Константин Романович (1881–1958), социолог, экономист, общественный деятель. Городской голова Одессы. Во время Первой мировой войны был уполномоченным Союза городов. В 1919 г. эвакуировался в Константинополь, с 1921 г. постоянно жил в Париже.

КРОЛЬ Моисей Аронович (1862–1942), юрист, этнограф, общественно-политический деятель, масон. В 1919 г. эмигрировал в Харбин. С 1925 г. жил в Париже. Активный деятель ОРТа. В 1941 поселился в Ницце.

КРЕМЕР Иза (Изабелла) Яковлевна (1887–1956), певица, артистка оперы и оперетты. В эмиграции с 1919 г., жила во Франции, а после начала Второй мировой войны в Аргентине.

КРЕЙД (нас. КРЕЙДЕНКОВ) Вадим Прокопьевич Крейд (1936) русский поэт и литературовед. В эмиграции с 1973 г. Живет в США. В 1995–2005 гг. – главный редактор «Нового Журнала» (Нью-Йорк).

КРУПСКАЯ (в замуж. УЛЬЯНОВА) Надежда Константиновна (1869–1939), российская революционерка, советский государственный, партийный, общественный и культурный деятель, организатор и главный идеолог советского образования и коммунистического воспитания молодежи. Супруга 1-го председателя Совета Народных Комиссаров СССР Владимира Ленина, доктор педагогических наук. Почётный член АН СССР (1931). Член Президиума Верховного Совета СССР. Член ЦК ВКП(б).

КРИШНА (санскр. ) – одна из форм Бога в индуизме, восьмая аватара Вишну, часто описывается как один из наиболее популярных индуистских богов. В монотеистической традиции кришнаизма почитается как верховная и изначальная форма Бога. Самые ранние свидетельства существования культа Кришны относятся к V–IV веку до н. э.

КРОЧЕ (CROCE) Бенедетто (1866–1952), итальянский философ, представитель неогегельянства.

КРЫЛОВ Алексей Николаевич (1863–1945), русский и советский математик, механик и кораблестроитель; академик Петербургской, Российской и Советской АН (с 1916 г.); профессор Морской академии; генерал флота (1916 г.), генерал для особых поручений при морском министре Российской империи (1911 г.). Почётный член иностранных научных и инженерных обществ. Основатель современной русской школы кораблестроения. Автор классических работ по теории колебания корабля на волнении, по строительной механике корабля, теории вибрации судов и их непотопляемости, по теории гироскопов и пр. Заслуженный деятель науки и техники РСФСР. Лауреат Сталинской премии (1941 г.), Герой Социалистического Труда (1943 г.).

КСЮНИН Алексей Иванович (1880 или 1882–1938), журналист, публицист, общественный деятель, монархической ориентации. Во время Первой мировой войны военный корреспондент газеты «Новое время». В эмиграции жил в Белграде. Покончил жизнь самоубийством.

КУЗМИН Михаил Алексеевич (1872–1936), русский литератор (поэт, прозаик, драматург, переводчик, критик) и композитор Серебряного века.

КУЗНЕЦОВА (в замуж. ПЕТРОВА) Галина Николаевна (1900– 1976), поэт, прозаик, переводчик. Эмигрировала в 1920 г., с 1924 г. жила в Париже, в 1927–1942 гг. (с перерывами) – в доме И.А. и В.Н. Буниных в Париже и Грассе. В 1942 г. уехала в Германию, в 1949 г. переселилась в США. Сотрудничала в газете «Новое русское слово». В Париже издала книги: «Утро» (1930), «Пролог» (1933), «Оливковый сад: Стихи 1923–1929» (1937), в Вашингтоне – «Грасский дневник» (1967).

КУЛЬМАН Николай Карлович (1871–1940), филолог, литературовед, общественный деятель. В эмиграции с 1919 г. Жил в Париже. Декан Русского отделения историко-филологического факультета Сорбонны (с 1922 г.). Преподавал во Франко-русском институте. Выпустил в Париже пособие «Как учить наших детей русскому языку?» (1932) и «Элементарно-практическую грамматику русского языка» (1930-е, несколько раз переиздавалась). Перевел на французский язык «Слово о полку Игореве».

КУПРИН Александр Иванович (1870–1938), русский писатель. С 1919 по 1937 г. находился в эмиграции.

КУРНО (COURNOT) Антуан Огюстен (1801–1877), французский экономист, философ и математик. Родоначальник математического направления в политической экономии. Главным вкладом Курно в экономическую науку является «Исследование математических принципов теории богатства» (1838).

КУСЕВИЦКИЙ (KOUSSEVITZKY) Сергей Александрович (1874– 1951), русский и американский музыкант-исполнитель (контрабас), дирижёр (в 1909–1920 гг. руководил российским, а в 1924–1949 Бостонским симфоническим оркестром) и композитор. В эмиграции с 1920 г.

КУСИКОВ Александр Борисович (1896–1977), русский поэт-имажинист, автор романсов. В 1922 г. был отправлен Луначарским в творческую командировку, из которой в СССР не вернулся. Умер в Париже.

КУСКОВА (КУСКОВА-ПРОКОПОВИЧ; урожд. ЕСИПОВА) Екатерина Дмитриевна (1869–1958), политическая и общественная деятельница, публицист. Член ЦК партии кадетов. В 1922 г. вместе с мужем выслана за границу. Жила в Берлине, Праге, а с 1939 г. – в Женеве. Жена С.Н. Прокоповича.

КУТЫРИНА Юлия Александровна (1891–1979), биолог, преподаватель, деятель культуры, сказительница. В 1918 г. приехала во Францию. С 1931 выступала в Париже и городах Франции на вечерах русских эмигрантских организаций, детских праздниках, Днях русской культуры. Читала былины, причитания, духовные стихи, аккомпанировала себе на гуслях. Работала на радио.

Л

ЛАГАШИНА Олеся Игоревна (Род. 1979), русский и эстонский филолог-алдановед, живет в Таллинне (Эстония).

ЛАГЕРКВИСТ (LAGERKVIST) Пер Фабиан (1891–1974), шведский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе 1951 г.

ЛАДЫЖНИКОВ Иван Павлович (1874–1945), издатель, участник революционного движения конца 1890-х–нач. 1900-х гг. В 1905 г. по поручению ЦК РСДРП и при содействии М. Горького организовал в Берлине «Издательство И. П. Ладыжникова». В СССР так же занимался книгоиздательским делом.

ЛАЖЕЧНИКОВ Иван Иванович (1792–1869), русский писатель, один из зачинателей русского исторического романа.

ЛАКАТОС (венг. LAKATOS, наст. имя и фамилия Аврум ЛИПШИЦ) Имре (1922–1974), английский философ венгерского происхождения, один из представителей постпозитивизма и критического рационализма.

ЛАКСНЕСС (LAXNESS) Халлдор Кильян (1902–1998), исландский писатель, католик, социалист. Был председателем Общества исландско-советской дружбы. Лауреат Нобелевской премии по литературе 1955 г.

ЛАММ (LAMM) Мартин (1980–1950), шведский историк литературы, профессор Стокгольмского университета.

ЛАНДАУ Григорий (Гавриэль) Адольфович (1877–1942), философ, общественный деятель, публицист. Член ЦК партии кадетов. С 1919 г. жил в Германии, в 1922–1931 гг. был зам. редактора газеты «Руль», с 1933 г. – в Латвии, где являлся сотрудником газеты «Сегодня». В 1940 г. арестован НКВД и осужден. Погиб в ГУЛАГе.

ЛАНДАУ (LANDAU) Александр (Израиль) Моисеевич (Israel ben Moses; ок. 1850 – до 1903), сахарозаводчик, муж С. И. Ландау, отец Марка Алданова, Л. А. Полонской и Я. А. Ландау

ЛАНДАУ (LANDAU) Иехезкель бен Иехуда, он же נוֹדָע בִּיהוּדָה, Нода б-Ихуда (Известный в Иудее»), по названию его главного сочинения (1713–1793), видный талмудист ХVIII в., духовный руководитель еврейских общин Богемии.

ЛАНДАУ Лев (Иосиф-Лейба) Израилевич (1884–1929), правовед, до Революции присяжный поверенный, участник белого движения. Унаследовал от отца Иванковский сахарный завод, был его директором-распорядителем. В эмиграции с 1921 г., жил в Варшаве. Сын С. И. и А. М. Ландау, брат Марка Алданова, Любови Полонской и Якова Ландау.

ЛАНДАУ Любовь – см. Полонская Любовь.

ЛАНДАУ Марк – см. АЛДАНОВ Марк.

ЛАНДАУ (урожд. ЗАЙЦЕВА) Софья (Шифра) Ионовна (1863?– 1940). Мать И.-Л. Ландау, М.А. Алданова, Я.А. Ландау и Л.А. Полонской. В эмиграции с 1919 г., жила в Париже.

ЛАНДАУ Татьяна – см. АЛДАНОВА (ЛАНДАУ) Татьяна.

ЛАНДАУ Яков Александрович (Израеливич; Jacque Landau; 1889– 1944), литератор. Сын С. И. и А. И. Ландау, брат И.-Л. Ландау, Марка Алданова и Любови Полонской. Из-за хронической болезни многие годы был прикован к постели. Похоронен на парижском кладбище Иври (фр. Cimetière Communal de la Chaussée-D’ivry).

ЛАНЦ Генрих Эрнестович (1886–1945), русский философ-неокантианец. С 1914 г. преподавал эстетику в московской Бетховенской музыкальной школе, а в 1919–1945 гг. в Стэнфордском университете, где в 1941 г. получил должность профессора философии.

ЛАХМАН (урож. РАБИНЕРСОН) Гизелла Сигизмундовна (1890– 1969), русская поэтесса, библиограф. В эмиграции с 1918 г. Жила в Германии, Швейцарии и с 1940 г. в США. Племянница Алданова, сестра Рауля Рабинерсона.

ЛАХОВСКИЙ Арнольд (Аарон) Борисович (Беркович; 1880– 1937), живописец, график, скульптор. В эмиграции с 1925 г., жил в Париже, в 1933 г. переехал в Нью-Йорк.

ЛЕВЕНСОН Андрей Яковлевич (1887–1933), филолог, историк балета, художественный и театральный критик. В эмиграции с 1920 г., жил в Париже. Переводил русских поэтов на французский язык. Издал 12 книг по истории и проблемам русской и западно-европейской литературы, театра и балета на французском языке.

ЛЕВИЦКИЙ Анатолий Сергеевич (1901–1942), этнограф, масон. В эмиграции с 1918 г. С 1931 г. сотрудник Музея человека, с 1939 г. – офицер французской армии, участвовал в Сопротивлении. Расстрелян нацистами.

ЛЕДНИЦКИЙ Вацлав Александрович (1891–1967), русско-польский ученый-филолог, историк литературы, масон. В 1918 переехал в Варшаву. В 1940 приехал в США, преподавал в Гарвардском университете и во Французской высшей школе в Нью-Йорке (1940– 1944). В 1944–1962 гг. преподавал на кафедре русской литературы в Калифорнийском университете в Беркли. Пушкинист, автор более 200 ученых трудов, в том числе «Александр Пушкин» (по-польски, 1926), «Пушкин и Польша» (по-французски), монографий о «Евгении Онегине» и «Медном всаднике». Сотрудничал в «Новом журнале».

ЛЕЙКИН Николай Александрович (1841–1906), русский писатель и журналист сатирического направления. Издавал юмористический еженедельник «Осколки» в Ст.-Петербурге.

ЛЕНИН (УЛЬЯНОВ) Владимир Ильич (1970–1924), русский философ-марксист. Один из идейных вдохновителей Революции и Гражданской войны. Основатель СССР. После смерти был объявлен Вождем мирового пролетариата, мифологизирован, канонизирован и мумифицирован.

ЛЕНСКИЙ (наст. ВОРОБЬЕВ) Дмитрий Тимофеевич (1805– 1860), водевилист, куплетист, актер Московского Малого театра. Многочисленные (около ста) пьесы Ленского – оригинальные и переводные, пользовались длительное время в России большим успехом.

ЛЕРМОНТОВ Михаил Юрьевич (1814–1841), русский поэт и прозаик. Убит на дуэли Н.С. Мартыновым.

ЛЕРИ (наст. КЛОПОТОВСКИЙ) Владимир Владимирович (1883– 1944), поэт-сатирик, журналист. Сотрудничал в газетах «Биржевые ведомости», «Одесский листок», «Южное слово» и др. Эмигрировал в 1920 в Берлин. Издавал и редактировал журнал «Театр и жизнь» (1921– 1923), печатался в газете «Руль». В 1922 в Берлине вышла его сатирическая поэма «Онегин наших дней». В 1925 приехал в Париж. В конце 1927 уехал в Ригу. Сотрудник газеты «Сегодня», автор статей, пародий, фельетонов в стихах.

ЛИ (LEE) Николас К.(Род. 1933), американский литературовед, специалист по творчеству М. Алданова.

ЛИБЕРМАН Семен Исаевич (1881–1946), предприниматель, революционер-меньшевик, участник революционного движения 1905 г. С 1926 г. жил в Париже, в 1940 г. уехал в США. Автор книги воспоминаний «Дела и люди: На советской стройке (Нью-Йорк, 1944).

ЛИБКНЕХТ (LIEBKNECHT) Карл (1881–1919), социал-демократ, деятель германского и международного рабочего и социалистического движения, один из основателей (1918 г.) компартии Германии. Убит во время восстания, целью которого было установление в Германии советской власти.

ЛИДИН (наст. ГОМБЕРГ) Владимир Германович (1894–1979), русский советский писатель, библиофил.

ЛИСИЦКИЙ Эль (ЛАЗАРЬ) Маркович (1890–1941), художник и архитектор, представитель Первого русского авангарда. В 1921–1925 гг. жил в Германии и Швейцарии.

ЛИСТ (LISZT), Франц (Ференц) фон (1811–1886), австро-венгерский и германский композитор, педагог, пианист-виртуоз. В 1842 и 1848 гг. гастролировал в России.

ЛИФАРЬ Сергей (Серж) Михайлович (1905–1986), танцовщик, балетмейстер, педагог, историк танца, коллекционер, благотворитель. Приехал в Париж в 1923 г. Ведущий танцовщик, хореограф, балетмейстер Парижской оперы, поставил более 200 балетных спектаклей.

ЛИФШИЦ Бенедикт Константинович (1887–1938), русский поэт, переводчик и исследователь футуризма. Расстрелян как «враг народа».

ЛЛОЙД ДЖОРДЖ (LLOYD GEORGE) Дэвид, 1-й граф Дуйвор, виконт Гвинед (1863–1945), британский политический деятель, последний премьер-министр Великобритании от Либеральной партии (1916– 1922).

ЛОЛО (LOLO – псевд., наст. – МУНШТЕЙН) Леонид Григорьевич (Леон Гершкович; 1866–1947), поэт-сатирик, драматург, журналист. В эмиграции с 1920 г., жил в Париже, а с 1926 г. – в Ницце.

ЛОМОВ (наст. ОППОКОВ) Георгий Ипполитович (1888–1938), революционер-большевик, государственный и политический деятель, кандидат в члены ЦК ВКП (б) в 1917–1930 гг. член Центрального исполнительного комитета всех созывов.

ЛОМОНОСОВ Михаил Васильевич (1711–1765), русский поэт, теоретик литературы и естествоиспытатель.

ЛОНДОН (London, наст. имя Джон Гриффит Чейни) Джек (1876– 1916), американский писатель.

ЛОПАТИН Герман Александрович (1845–1918), русский политический деятель, революционер, член Генерального совета I Интернационала, первый переводчик «Капитала» Карла Маркса на русский язык.

ЛОССКИЙ Николай Онуфриевич Лосский (1870–1965), русский мыслитель, представитель русской религиозной философии, один из основателей направления интуитивизма в философии. В эмиграции с 1922 г. Жил в Праге, США и, в последние годы жизни, в Париже.

ЛОТИ (LOTI) Пьер, наст. имя Луи Мари-Жюльен Вио (Viaud; 1850–1923) французский офицер флота и писатель, известный колониальными романами из жизни экзотических стран.

ЛСЗ – ложа «Северная звезда».

ЛСР – ложа «Свободная Россия».

ЛУНАЧАРСКИЙ Анатолий Васильевич (1875–1933), политический деятель, писатель, драматург, академик АН СССР. С 1917 г. нарком просвещения. В 1933 г. полпред в Испании.

ЛУНЦ Григорий Максимович (1887–1975), юрист, библиофил, коллекционер, меценат. Окончил юридический факультет Петроградского университета. Эмигрировал в 1919 г. во Францию, жил в Париже. Коллекционировал редкие книги. Владелец французской фирмы Office des Edition Francaises, поставлявшей европейские книги в библиотеки и музеи США. В 1942 г. приехал в США. Работал библиотекарем в университете в Лос-Анджелесе, позднее был книжным дилером в Нью-Йорке. Член корпорации «Нового журнала». Близкий друг М. Алданова, состоял с ним в переписке

ЛЫСЕНКО Николай Витальевич (укр. Мико́ла Віта́лійович Ли́сенко; 1842–1912), украинский композитор, пианист, дирижёр, педагог, собиратель песенного фольклора и общественный деятель.

ЛЬЮИС (LEWIS) Синклер (1885–1951), американский писатель, первый литератор США, удостоенный Нобелевской премии по литературе (1930 г.).

М

МАЗЕПА Иван Степанович (1639–1709), гетман Войска Запорожского. Военный и политический деятель. Длительное время был одним из ближайших сподвижников русского царя Петра I. В 1708 г. перешёл на сторону противника Российского государства в Северной войне – шведского короля Карла XII, после поражения которого в битве под Полтавой, (1709 г.) бежал в Османскую империю и умер в городе Бендеры.

МАКЕЕВ Николай Васильевич (1889–1973), журналист, художник. Муж Н.Н. Берберовой в 1934–1948 гг. Доктор философии и истории. Член партии социалистов-революционеров. Был избран в Учредительное собрание. В эмиграции в Лондоне. Читал лекции в Русском народном университете в Лондоне. Переехал в Париж. Учился живописи. Сотрудничал в газете «Дни», журнале «Современные записки». Участник салона Независимых (1933), выставки русских художников, организованной в Париже Союзом советских патриотов (1946). В 1942 г. работал в Лувре в качестве арт-дилера.

МАКЛАКОВ Василий Алексеевич (1869–1957), юрист, дипломат, общественно-политический деятель, публицист, масон. Как адвокат участвовал в крупнейших процессах своего времени, в том числе в защите по делу М. Бейлиса. С 1906 г. член ЦК партии кадетов. Депутат II, III, IV Государственных дум. В июле 1917 г. был назначен послом Временного правительства во Францию и до октября 1924 г. находился на положении посла, затем возглавил Офис по делам русских беженцев при французском Министерстве иностранных дел. Принимал участие в организации русского движения Сопротивления во Франции.

МАКО (MAKO) Сергей (Serge) Александрович (1885–1953), живописец. Окончил Художественную школу в Пензе. Учился в Петербурге у Г.К. Савицкого. С 1904 г. жил во Франции. Провел персональные выставки в Ницце (1934, 1935, 1948 гг.), в Париже в галереях Bonaparte (1937 г.) и Charpentier (1938 г.).

МАКОВСКИЙ Сергей Константинович (1877–1962), поэт, литературно-художественный критик, искусствовед, издатель, деятель культуры, масон. В эмиграции с 1920 г., жил в Праге, затем в Париже.

МАЛЕВИЧ Казимир Северинович (1979–1935), русский и советский художник-авангардист польского происхождения, педагог, теоретик искусства, философ. Основоположник супрематизма–одного из наиболее ранних проявлений абстрактного искусства новейшего времени.

МАЛКИЕЛЬ (Malkiel ) Яков Львович (1914–1998), американский этимолог и филолог, специалист по романским языкам, в частности, латинскому и испанскому. Основатель журнала «Romance Philology». Двоюродный брат Алданова со стороны матери. В эмиграции с 1918 г.

МАМАЧЕНКО Виктор Андреевич (1901–1982), поэт и журналист. В эмиграции с 1920 г. в Тунисе, с 1923 г. – в Париже.

МАНДЕЛЬШТАМ Осип Эмильевич (1891–1938), русский поэт, прозаик и литературный критик, в молодости – акмеист. В 1937 г. арестован, осужден и умер в ГУЛАГе.

МАНДЕЛЬШТАМ Юрий Владимирович (1908–1943), поэт, литературный критик, переводчик. В 1920 г. с семьей эмигрировал во Францию. Секретарь правления Союза молодых поэтов и писателей (с 1928 г). В марте 1942 года как еврей был арестован, отправлен в лагерь Компьень, а затем депортирован в Польшу, где и погиб.

МАНИКОВСКИЙ Алексей Алексеевич (1865–1920), генерал от артиллерии (1916 г.), специалист в области береговой артиллерии, автор ряда трудов по теории и практике её стрельбы. Временно управляющий военным министерством Временного правительства (1917), впоследствии Начальник Артиллерийского управления и Управления снабжения Рабоче-крестьянской красной армии (РККА). Во многом именно ему большевики были обязаны созданием своей артиллерии и организацией системы снабжения армии боеприпасами.

МАНН (MANN) Генрих (1871–1950), немецкий писатель и общественный деятель, старший брат Томаса Манна.

МАНН (MANN) Пауль Томас (1875–1955), немецкий писатель, эссеист, мастер эпического романа, лауреат Нобелевской премии по литературе за 1929 г., брат Генриха Манна.

МАНСВЕТОВ Владимир Федорович (1909–1974), поэт, литератор, с 1922 г. жил в Праге, с 1940 г. в США. Муж Марии Толстой-Мансветовой.

Мать МАРИЯ (урожд. ПИЛЕНКО Елизавета Юрьевна; в замуж. КУЗЬМИНА-КАРАВАЕВА, затем СКОБЦОВА; 1891–1945), монахиня, поэт, прозаик, публицист, общественно-религиозный деятель. В 1920 г. эмигрировала, с 1924 г. жила в Париже. Участник французского Сопротивления. Помогала евреям, укрывала их в своем общежитии. 9 февраля 1943 года была арестована, отправлена в концлагерь Равенсбрюк, погибла в газовой камере. 16 января 2004 года решением Священного Синода Константинопольского Патриархата была причислена к лику святых.

МАРГОЛИНА Ольга Борисовна (1899 или 1890–1942), последняя жена В.Ф. Ходасевича. В эмиграции жила сначала с семьей в Швейцарии, где завершила образование. Переехала во Францию, жила в Париже, затем в Булонь-Бийанкуре (под Парижем). Зарабатывала на жизнь вязанием шапочек. Ухаживала за больным мужем (1932–1939). Приняла православие (1939 г.). 16 июля 1942 года была арестована месте со своей сестрой Марианной, заключена в концентрационный лагерь Дранси. 14 сентября 1942 года депортирована в лагерь Аушвиц, где и погибла.

МАРГУЛИЕС Мануил (Эммануил) Сергеевич (1868/9–1939), доктор медицины, юрист, публицист, общественно-политический деятель, предприниматель, масон. Участник Ясского совещания представителей русских политических организаций (октябрь 1918 г.). В правительстве генерала Н.Н. Юденича, занимал пост министра торговли, промышленности, снабжения и здравоохранения. В 1919 г. эмигрировал в Лондон, затем переехал в Берлин. С 1920 г. жил в Париже. В 1924 г. один из создателей Республиканско-демократического объединения (РДО).

МАРИЯ ТЕРЕЗИЯ Вальбурга Амалия Кристина (MARIA THERESIA Walburga Amalia Christina; 1717–1780), эрцгерцогиня Австрии, королева Венгрии и Богемии. Царствование Марии Терезии – время Просвещения и активных реформ.

МАРИЯ ФЁДОРОВНА, при рождении Мария София Фредерика Дагмар (Dagmar; 1847–1928), российская императрица, супруга Александра III (с 28 октября 1866 года), мать императора Николая II, дочь короля Дании Кристиана IX. Покинула Россию в апреле 1919 года, жила и умерла в Дании.

МАРКОВ-Второй Николай Евгеньевич (1866–1945), землевладелец, инженер, общественно-политический деятель крайне правого толка. Получил известность как черносотенец и ярый антисемит. В 1920 эмигрировал в Германию, где в 1935 г. вступил в русскую секцию нацистской «Мировой службы».

МАРКС (MARX), Карл (1818–1883), немецкий мыслитель, социолог и экономист. Его работы стали основой коммунистического и социалистического движения и идеологии, получив название «марксизм».

МАРТОВ (наст. ЦЕДЕРБАУМ), Юлий Осипович Мартов (1873– 1923), российский политический деятель, участник революционного движения, один из основателей РСДРП, впоследствии меньшевик, публицист, основатель жур-нала «Социалистический вестник». В эмиграции с 1920 г.

МАРТЫНОВ Николай Соломонович (1815–1875), офицер, отставной майор, литератор, убивший на 27.07.1841 г. на дуэли М.Ю. Лермонтова.

МАРЧЕНКО Татьяна Вячеславовна (Род. 1962), российский филолог, специалист по литературе русской эмиграции.

МАРШАК (MARCHAK) Виктор Акимович (1908–1966), французский врач-хирург, масон, общественный деятель русской эмиграции. Принял активное участие в движении Сопротивления. Награжден Военным крестом с золотой звездой и медалью Сопротивления.

МАСАЛЬСКИЙ Константин Петрович (1802–1861), русский писатель, наиболее известный как автор исторических романов.

МАСЛОВСКИЙ Евгений Васильевич (1876–1971), генерал-майор российского Генштаба, воевал на Кавказском фронте, затем на командных постах в Добровольческой армии и Вооруженных Сил Юга России. С 1920 г. в эмиграции, жил в Болгарии, с 1927 г. – во Франции. В парижским издательством «Возрождение» была издана его книга «Мировая война на Кавказском фронте 1914–1917 гг.» (1933 г.).

МАТА ХАРИ (MATA HARI), наст. имя – ЗЕЛЛЕ (ZEELLE) Маргарета Гертруда (1876–1917), нидерландская исполнительница экзотических танцев и куртизанка. Во время Первой мировой войны занималась шпионской деятельностью в пользу Германии. Расстреляна по приговору французского суда за шпионаж в пользу противника в военное время

МАТУСЕВИЧ Иосиф Александрович (1879–1940), художник, писатель, публицист. В 1922 г. выслан из Советской России, жил в Берлине.

МАХОНИН Иван Иванович (1888–1973), инженер-конструктор, изобретатель. В годы Первой мировой войны основал собственное бюро изобретений. Занимался разработкой новых типов вооружения: реактивных снарядов, бронебойных пуль, авиационных торпед и т. п. С 1921 г. в эмиграции во Франции. При государственной поддержке основал в Сен-Море (под Парижем) завод по дистилляции бензина.

МЕЙЕРХОЛЬД (МАЙЕРГОЛЬД), Всеволод (нас. Имя – Карл Казимир Теодор) Эмильевич (1874–1940), актер, режиссер, педагог, один из реформаторов театра ХХ в. Репрессирован и расстрелян как «враг народа».

МЕЛЬГУНОВ Сергей Петрович(1879–1956), русский историк и политический деятель (вначале кадет, с 1907 г. – энес), участник антибольшевистской борьбы, после Октябрьского переворота был приговорен к смертной, заменённой 10 годами тюремного заключения, а в октябре 1922 г. выслан за рубеж. В эмиграции жил в Париже.

МЕЛЬНИКОВ Николай Михайлович (1882–1972), юрист, казачий деятель, писатель, масон. С 1922 г. жил во Франции.

МЕНДЕЛЬСОН Марк (Мейер) Самойлович (1894–1961), химик, изобретатель, масон. В 1924–1940 гг. жил в Париже. В 1940 г. уехал в США, с 1947 жил в Нью-Йорке. Работал в крупной химической фирме. Оказывал помощь русским эмигрантам (давал консультации, устраивал на работу). Часто приезжал в Париж.

МЕНДЕЛЬСОН (MENDELSSOHN ) Мозес (Моисей; 1729–1786), еврейско-немецкий мыслитель, знаток и переводчик библейских текстов, основоположник и духовный вождь движения Хаскала («еврейского просвещения»). Получил прозвище «немецкий Сократ». Идеи Мендельсона оказали огромное влияние на развитие идей немецкого просвещения и реформизма в иудаизме в XIX в.

МЕНЬШИКОВ Михаил Осипович (1859–1918), русский публицист, известный своими крайне правыми, антисемитскими взглядами. Расстрелян большевиками.

МЕРЕЖКОВСКИЙ Дмитрий Сергеевич (1866–1941), поэт, прозаик, религиозный философ, литературный критик, переводчик. Один из теоретиков русского символизма. В 1906–1914 гг. и после эмиграции в 1920 г. жил в Париже вместе с женой – Гиппиус З.Н., где вел активную литературную и общественную деятельность.

МЕРЕЖКОВСКИЙ Константин Сергеевич (1855–1921), русский ученый-ботаник, зоолог, оригинальный мыслитель крайне правого толка. Брат Д. С. Мережковского. Покончил с собою в Женеве.

МЕССИНГ Станислав Адамович (1890–1937), советский партийный и государственный деятель, один из руководителей органов государственной безопасности, старый соратник Ф. Дзержинского. С 1921 по 1931 гг. находился на руководящих постах в ЧК-ОГПУ. Член Центральной контрольной комиссии ВКП(б) (1930–1934). Расстрелян в годы «Большого террора»

МЕСТР (MAISTRE) Жозеф Мари де, граф (1753–1821), французский аристократ, католический философ, литератор, политик и дипломат на службе Сардинского королевства. Известен как один из наиболее влиятельных идеологов консерватизма в конце XVIII – начале XIX вв.

МЕТЕРЛИНК (MAETERLINCK) Морис (1862–1949), бельгийский драматург, поэт-символист (писал на французском языке). Нобелевская премия (1911 г.).

МЕТНЕР (MEDTNER, METNER, литературный псевдоним ВОЛЬФИНГ) Эмилий Карлович (1862–1936), философ, историк искусства, публицист. Являлся центральной фигурой в движении русских символистов начала ХХ в. С 1914 г. постоянно жил заграницей, главным образом в Швейцарии.

МИЛЮКОВ Павел Николаевич (1859–1943 гг.), русский историк, публицист, теоретик и лидер партии конституционных демократов (кадетов). С 1917 г. в эмиграции, жил в Париже, где издавал очень авторитетную в русских эмигрантских кругах газету «Последние новости».

МИЛЬРУД Михаил Семенович (1883–1942), журналист. С 1922 г. в эмиграции, жил в Риге, с 1924 г. член редколлегии и ответственный редактор, в 1934–1939 гг. главный редактор прибалтийской русскоязычной газеты «Сегодня». Был осужден советскими властями и сослан в ГУЛАГ, где и умер.

МИНАЕВ Дмитрий Дмитриевич (1835–1889), русский поэт-сатирик и переводчик, журналист, критик демократического направления.

МИНКУС Адольф Борисович (1870–1947), российский и советский архитектор.

МИНСКИЙ (наст. ВИЛЕНКИН) Николай Максимович (1856– 1937), русский поэт-символист, писатель, философ, публицист, переводчик. Вместе с Д.С. Мережковским, З.Н. Гиппиус и В.В. Розановым организовал в С.-Петербурге Религиозно-философские собрания. С 1914 г. жил в Париже и Берлине.

МИРАБО (MIRABEAU) Оноре Габриэль Рикетти, де (1749–1791), граф, один из самых знаменитых ораторов и политических деятелей Французской революции, масон.

МИРБАХ (MIRBACH-HARFF) Вильгельм (1871–1918), граф, германский дипломат, с апреля 1918 года посол Германской империи при правительстве РСФСР в Москве. Убит левыми эсерами с целью провоцирования возобновления войны с Германией.

МИРКИН-ГЕЦЕВИЧ (лит. псевд. МИРСКИЙ) Борис Сергеевич (1892–1955), ученый-правовед, историк, публицист, масон. В 1920 г. эмигрировал, жил в Париже. Читал лекции на юридическом факультете Парижского университета, во Франко-русском институте, в Парижском институте журнализма, в Институте высших международных знаний при Парижском университете. В 1940 г. переехал в США.

МИРСКИЙ – см. МИРКИН-ГЕЦЕВИЧ.

МИХАЙЛОВСКИЙ Николай Константинович (1842–1904), известный русский литературный критик, социолог и публицист народнического направления.

МОПАССАН (MAUPASSANT) Ги де (1850–1893), французский писатель-реалист.

МОЧУЛЬСКИЙ Константин Васильевич (1892–1948), филолог, писатель, историк литературы, литературный критик. В 1920 г. эмигрировал в Болгарию. Преподавал в Софийском университете. В 1922 г. переехал в Париж. Читал лекции в Русском народном университете (с 1922 г.) и Парижском университете (1924–1939). В марте 1945 г. участвовал в работе учредительного собрания Объединения русской эмиграции для сближения с Советской Россией. Последние годы жизни Мочульский страдал тяжелым заболеванием.

МУРАТОВ Павел Павлович (1881–1950), русский писатель, искусствовед, переводчик, публицист. В эмиграции с 1922 г., жил в Берлине, Риме, Париже, Лондоне. Автор знаменитой монографии «Образы Италии».

МУРОМЦЕВА-БУНИНА Вера Николаевна – см. БУНИНАМУРОМЦЕВА В.Н.

МУССОЛИНИ (MUSSOLINI) Бенито Амилькаро Андреа (1883– 1945), итальянский политический и государственный деятель, публицист, лидер Национальной фашистской партии (НФП), диктатор, вождь («дуче»), возглавлявший Италию в 1922–1943 гг. Казнен как государственный и военный преступник итальянскими партизанами.

МХТ – Московский художественный театр.

МЯКОТИН Венедикт Александрович (1867–1937), русский историк, писатель и политический деятель. Один из основателей Партии народных социалистов (энесы). В 1922 г. выслан большевиками из России. В эмиграции жил в Берлине, Праге и Софии.

Н

НАБОКОВ (лит. псевд. СИРИН), Владимир Владимирович (1899– 1977), русский и американский писатель, поэт, переводчик, литературовед и энтомолог. В эмиграции с 1919 г., жил в Берлине (до 1937), Франции (до 1940), США (до 1960) и Швейцарии (1960–1977). Сын В.Д. Набокова и отец Д.В. Набокова

НАБОКОВ (NABOKOV) Дмитрий Владимирович (1934– 2012), переводчик и оперный певец. Сын В.В. Набокова-Сирина и В.Е. Набоковой.

НАБОКОВ Владимир Дмитриевич (1869–1922), русский юрист, политический деятель, журналист, публицист, один из лидеров партии конституционных демократов (кадеты). Убит в Берлине во время покушения крайне правых эмигрантов-монархистов на П.Н. Милюкова. Отец В.В. Набокова-Сирина.

НАБОКОВА (урожд. СЛОНИМ) Вера Евсеевна (1902–1991), жена В. Набокова, редактор и переводчик его произведений.

НАЖИВИН Иван Федорович (1874–1940), бытописатель русской деревни, сподвижник Л. Н. Толстого, в эмиграции плодовитый исторический романист. В октябре 1919 г. он опубликовал в одесской газете «Южные новости» статью, в которой оправдывал погромы, за что подвергся остракизму со стороны местных литераторов. В эмиграции выказывал выражено антисемитские взгляды, считая евреев как народ в целом ответственными за произошедшую в России революцию и победу большевиков.

НЕКРАСОВ Николай Алексеевич (1821–1877), русский поэт, писатель и публицист.

НЕМАНОВ Лев Моисеевич (1871 или 1872–1952), юрист, общественный деятель, публицист, журналист. После 1917 г. в эмиграции. Жил в Германии и во Франции. Сотрудник газет «Последние новости» и «Сегодня» (Рига), печатался в «Современных записках», «Русских записках», в газетах «Neue Ziircher Zeitung», «Times», «Paris-Soir» и др. Участвовал в движении Сопротивления, за что был в 1947 г. награжден орденом Почетного легиона, медалью Сопротивления и Военным крестом «За исключительные военные заслуги».

НЕМИРОВИЧ-ДАНЧЕНКО Георгий Владимирович (1889–1939), журналист, масон, участник Белого и раннего нацистского движений. В эмиграции с 1920 г., жил в Германии, Франции и Эстонии. Выступал как публицист крайне правой ориентации, сотрудничал с германскими нацистами.

НЕСТЕРОВ Пётр Николаевич (1887–1914), русский военный летчик, штабс-капитан. Основоположник высшего пилотажа («петля Нестерова»). Погиб в воздушном бою, впервые в практике боевой авиации применив таран.

НЕЧАЕВ Сергей Геннадиевич (1847–1882), русский революционер. Один из первых представителей русского революционного активизма, лидер «Народной Расправы». Автор радикального «Катехизиса революционера». Осуждён за убийство студента Иванова, осуществленное им с целью упрочения своей единоличной власти в революционной группе. Умер в заключении. Названное по его имени революционное движение «нечаевщина» оказалось настолько радикальным в своей проповеди достижения цели любым способом, что вызвало отвращение от него многих революционных организаций и во многом дискредитировало репутацию анархизма.

НИКОЛАЙ I (РОМАНОВ Николай Павлович; 1796–1855), Император Всероссийский, Царь Польский и Великий Князь Финляндский с 1827 г.

НИКОЛАЙ II (РОМАНОВ, Николай Александрович; 1868–1918), последний Император Всероссийский, Царь Польский и Великий Князь Финляндский (1894–1917).

НИКОЛАЕВСКИЙ Борис Иванович (1887–1966), революционер-меньшевик, историк, архивист, публицист, прозаик, общественный и политический деятель. В 1919–1921 гг. возглавлял Московский историко-революционный архив. В 1922 г. был выслан из Советской России, жил в Берлине, где заведовал Русским социал-демократическим архивом. В 1933 г. переехал в Париж. Вывез из Германии архив социал-демократической партии. С 1935 г. сотрудник Международного института социальной истории в Амстердаме. В 1940 г. уехал в Нью-Йорк. Свой архив по истории русского освободительного движения и литературе передал Гуверовскому институту войны, революции и мира при Стэнфордском университете, оставаясь его хранителем. Состоял в дружеских отношениях и переписке с М. Алдановым.

НИЛ СОРСКИЙ (в миру Николай МА́ЙКОВ; 1433–1508), православный святой, преподобный, крупный деятель Русской церкви, основатель скитского жительства на Руси, автор «Предания», «Устава о скитской жизни», а также ряда посланий, известный своими нестяжательскими взглядами.

НИЛУС (НИЛУС-СЛОВЕЦКИЙ) Петр Александрович (1869– 1943), художник, художественный критик, писатель. Друг И. Бунина, муж Б.С. Нилус-Голубовской. В эмиграции с 1919 г., с 1922 г. жил в Париже.

НИЛУС-ГОЛУБОВСКАЯ (урожд. ЛИПОВСКАЯ) Берта Соломоновна (1884–1979), жена старинного друга И.А. Бунина, художника П.А. Нилуса (1869–1943).

НИЦШЕ (NITZSCHE) Фридрих Вильгельм (1844–1904), немецкий мыслитель и классический филолог.

НОБЕЛЬ (NOBEL) Альфред Бернхард (1833–1896), ученый-химик, изобретатель динамита, учредитель Международной Нобелевской премии.

НОВИКОВ Николай Иванович (1744–1818), просветитель, писатель и издатель.

НОЛЬДЕ Борис Эммануилович, барон (1876–1948), русский юрист, специалист в области международного права, историк.

НУАР Жак (наст. ОКСНЕР Яков Вигдорович; 1884–1941), русский поэт-сатирик и фельетонист, автор стихов для детей. Погиб в Кишинёвском гетто.

О

ОВСЯНИКО-КУЛИКОВСКИЙ Дмитрий Николаевич (1853– 1920), русский литературовед и лингвист и лингвист. Почётный член Петербургской и Российской академии наук (1917).

ОДИНЕЦ Дмитрий Михайлович (1882–1950), российский и украинский историк права, публицист, редактор, общественно-политический деятель, масон. В 1917 г. член Центрального комитета, главный руководитель Киевского отдела Трудовой народно-социалистической партии. Профессор Киевского университета. Член Генерального секретариата Украинской Рады, секретарь по делам великорусской нации при Петлюре (1917–1918). В эмиграции с 1920 г., с 1927 г. жил в Париже. Сотрудник газеты «Последние новости», журнала «Современные записки». С 1944 г. член Союза русских (советских) патриотов и редактор газеты «Русский патриот» («Советский патриот»). В 1947 вышел из Союза русских писателей и журналистов. Был арестован французскими властями за возобновление собраний Общества советских граждан, запрещенных правительством, и в 1948 г. депортирован в Восточную Германию, откуда репатриировался в СССР. Жил в Казани, преподавал в Казанском университете.

ОДОЕВЦЕВА (урожд. ГЕЙНИКЕ) Ирина Владимировна (наст.: Ираида Густавовна; 1895 – по другим сведениям 1901–1990), поэтесса, прозаик, критик, мемуарист. Жена Г.В. Иванова (во втором браке). Участник 3-го «Цеха поэтов» (Петроград), член Петроградского Союза поэтов. В 1922 г. эмигрировала в Ригу, затем переехала в Берлин, а с 1923 г. жила во Франции. Член Союза русских писателей и журналистов в Париже, входила в Комитет помощи русским писателям и ученым. В 1987 г. вернулась в Россию, жила в Ленинграде. С 1989 член Союза писателей СССР.

ОЛАР (AULARD) Франсуа Виктор Альфонс (1849–1928), французский историк, автор книги «Политическая история Французской революции» (рус. пер., 4 изд., 1938).

ОЛЬДЕНБУРГ Сергей Сергеевич (1888–1940), русский историк и публицист. В эмиграции с 1920 г., жил в Финляндии, Германии и Фран ции (Париж), членом Парижского Союза освобождения и Воссоздания Родины.

ОРЕЧКИН Борис Семенович (1888–1943), журналист. В эмиграции с 1920 г., вначале жил в Берлине, затем в Риге, с 1926 г. – член редколлегии «Сегодня». В 1943 г. расстрелян в Каунасском гетто.

ОРЛОВ-ДАВЫДОВ Алексей Анатольевич, граф (1871–1935), землевладелец, промышленник, благотворитель, масон.

ОРТ – Общество распространения ремесленного и земледельческого труда среди евреев – еврейская просветительская и благотворительная организация, действующая в разных странах, основана в 1880 в России. Штаб-квартира Всемирного союза ОРТ находится в Лондоне (WorldORT). Общество предоставляет техническую помощь и профессиональную подготовку в рамках международных программ экономического и социального развития.

ОСОКИН М. (1888?–до 1940), эсер, публицист, сотрудник берлинской газеты «Дни».

ОСОРГИН (наст. ИЛЬИН) Михаил Андреевич (1878–1942), русский писатель и общественный деятель, масон. В 1922 г. выслан из СССР, в эмиграции жил во Франции.

ОСОРГИНА (урожд. ГИНЦБЕРГ) Рахиль (Роза) Григорьевна (Ушеровна;1885–1957), журналист, юрист. Жена (вторая) М.А. Осоргина. Училась на юридическом факультете в Неаполе, затем в Риме. В 1914 г. вернулась в Россию. В 1922 г. была выслана с мужем в Германию. После 1923 г. жила в Париже. Занималась юридической практикой. Входила в Дамский комитет Союза русских писателей и журналистов в Париже, участвовала в подготовке вечеров, в 1929 г. была хозяйкой бала. Впоследствии уехала в Тель-Авив, где с 1949 г. держала юридическую контору.

ОСОРГИНА (урожд. БАКУНИНА) Татьяна Алексеевна (1904– 1995), французский историк масонства, профессор Парижского университета, третья жена М.А. Осоргина, наследница его масонского архива. В эмиграции с 1926г. Жила во Франции.

ОСМЁРКИН Александр Александрович (1892–1953), русский, советский художник и педагог.

ОСТРОУМОВА (НЕННСБЕРГ) Татьяна Иосифовна (1901–1969), поэтесса, переводчик, преподаватель. Печатала стихи в петроградских и севастопольских газетах. Эмигрировала в начале 1920-х, жила в Эстонии, затем во Франции. После Второй мировой войны переехала в США.

ОФРОСИМОВ (лит. псевд. Г. РОСИМОВ) (1894–1967), поэт, публицист критик. В эмиграции с 1919 г. Жил в Берлине, с 1933 г. – в Югославии, после войны – в Швейцарии.

ОЦУП Николай Авдеевич (1894–1958), русский поэт и прозаик. С 1922 г. в эмиграции, жил в Берлине и Париже.

П

ПАВАРОТТИ (PAVAROTTI) Лучано (1935–2007), итальянский оперный тенор, один из самых выдающихся оперных певцов второй половины XX в.

ПАВЕЛ I (Павел Петрович РОМАНОВ; 1754–1801), император Всероссийский с 6 (17) ноября 1796 г. Убит в результате дворцового заговора.

ПАВЛОВСКИЙ Михаил Наумович (1889–1963), политический деятель-эсер, предприниматель, издатель, филантроп. В эмиграции с 1923 г., жил в Китае, с 1949 г. в США затем в Париже, а с 1932 г. в Лозанне.

ПАЛЕН Петр Алексеевич, граф (1745–1826), военный губернатор Петербурга в 1798–1801 гг., один из организаторов дворцового переворота 1801.

ПАЛЬЧИНСКИЙ Пётр Иоакимович (1875–1929), российский и советский инженер, экономист и политический деятель, масон. В 1920-е гг. входил в состав Центрального совета экспертов и Научно-технического совета Главного экономического управления Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ). Расстрелян по обвинению в руководстве заговором и вредительстве на железнодорожном транспорте и в золото-платиновой промышленности.

ПАНИН Никита Иванович (1718–1783), государственный деятель и дипломат, участник дворцового переворота 1762 г., воспитатель Павла I, в 1763–1781 гг. – во главе внешнеполитического ведомства.

ПАНТЕЛЕЙМОНОВ Борис Григорьевич (1880–1950), инженер-химик, издатель и писатель-эмигрант. С 1930 г. в эмиграции. Жил в Париже: 1937–1939 гг. и с 1944 г. Был дружен с Г. Адамовичем, И. Буниным, А. Ремизовым (познакомился с ним в 1937 г.), Н. Тэффи, ценившими его талант и человеческие качества. В годы войны участвовал в резистанс.

ПАСКАЛЬ (PASCAL) Блез (1623–1662), французский математик, механик, физик, литератор и философ.

ПАСТЕРНАК Борис Леонидович (1890–1970), поэт и прозаик, представитель русского авангарда первой поло-вины XX в., лауреат Нобелевской премии (1969) по литературе, от которой советскими властями принужден был отказаться.

ПАУСТОВСКИЙ Константин Георгиевич (1892–1968), русский писатель, классик русской литературы. Дважды был номинирован на Нобелевскую премию по литературе.

ПЕРЕВЕРЗЕВ Павел Николаевич (1871–1944), государственный деятель, адвокат, прокурор, общественный деятель, масон. В эмиграции с 1920 г., с 1923 г. жил во Франции. С 1932 генеральный секретарь Федерации русских адвокатских организаций за границей. Вел просветительскую работу по разъяснению законодательства в общественных организациях эмиграции, выступал с лекциями.

ПЕРЦОВ (PERTZOFF) Петр А. (1908–1967), американский переводчик русской литературы на английский, переводил в частности М. Алданова и В. Набокова.

ПЕСТЕРЕВ Станислав Константинович (Род.1986), российский филолог-алдановед.

ПЕШЕХОНОВ Алексей Васильевич (1867–1933), русский экономист и политический деятель. Министр продовольствия во Временном правительстве (1917 г.). В 1922 г. был выслан за границу. Жил в Риге, Праге, Берлине.

ПИЛЬНЯК (наст. ВОГАУ) Борис Андреевич (1894–1938), русский советский писатель. Репрессирован и расстрелян по сфабрикованному обвинению в шпионаже в пользу Японии.

ПИЛЬСКИЙ Пётр Мосевич (Мосеевич) (1876–1941), русский публицист, после Революции обозреватель рижской газеты «Сегодня», заведующий её литературным отделом. ПИОНТКОВСКИЙ Сергей Андреевич (1891–1937), российский советский историк-большевик. Расстрелян как «враг народа» в годы «Большого террора».

ПИРАНДЕЛЛО (PIRANDELLO) Луиджи (1867–1936), итальянский писатель, драматург и режиссер. Лауреат Нобелевской премии по литературе 1934 г.

ПИСЕМСКИЙ Алексей Феофилактович (1821–1881), русский писатель и драматург.

ПЛЕХАНОВ Георгий Валентинович (1856–1918), теоретик и пропагандист марксизма, философ, видный деятель российского и международного социалистического движения, один из основателей РСДРП.

ПОБЕДОНОСЦЕВ Константин Петрович (1827–1907), русский государственный деятель консервативно-охранительского направления, учёный-правовед, историк Церкви. В 1880–1905 гг. занимал пост Обер-прокурора Святейшего Синода.

ПОВОЛОЦКИЙ (наст.: БЕНДЕРСКИЙ) Якоб (Яков) Евгеньевич (Ефимович) (1881–1945), издатель, меценат, общественный деятель, масон. В 1908 г. поселился во Франции и в 1910 г. открыл в Париже (с отделами в Москве и С.-Петербурге) издательство и книжный магазин, выпускал русские книги. В 1919 г. основал книготорговое «Общество Я. Поволоцкий и К.» (просуществовало до 1938 г.).

ПОГРЕБЕЦКИЙ Александр Ильич (1893–1953), экономист и предприниматель. В 1920–1948 гг. жил в Китае, затем в Эрец-Израэль.

ПОЛЕВОЙ Николай Алексеевич (1796–1846), русский писатель, драматург, литературный и театральный критик, журналист, историк и переводчик.

ПОЛНЕР Тихон Иванович (1864–1935), российский журналист, историк, издатель. В эмиграции с 1919 г.

ПОЛОНСКАЯ (урожд. ЛАНДАУ) Любовь Александровна (Израилевна; 1893–1963), писатель, поэт, переводчик, литературный критик. Дочь С.И. Ландау А.М. Ландау, сестра М.А. Алданова и Я.А. Ландау, жена Я.Б. Полонского, мать А.Я. Полонского. В эмиграции с 1919 г., жила в Париже и Ницце. До Второй мировой войны сотрудничала в русской периодической печати, в том числе в газетах «Последние новости», «Дни», в журнале «Иллюстрированная Россия». Член Союза русских писателей и журналистов в Париже.

ПОЛОНСКИЙ Александр Яковлевич (1925–1990), юрист, филолог-славист, коммерсант, коллекционер, масон; сын Л. А. и Я. Б. Полонских, племянник Марка Алданова и распорядитель его архива.

ПОЛОНСКИЙ Яков Борисович (1892–1951), доктор права, журналист, писатель, историк литературы, библиофил, общественный деятель. Во время Первой мировой войны был в действующей армии. Георгиевский кавалер. В эмиграции жил в Париже. Работал в Центре еврейской исторической документации. С 1920 г. один из руководителей газеты «Последние новости». В годы войны жил в Ницце, участвовал в подпольных антифашистских организациях. В 1946 г. был избран членом правления Объединения русско-еврейской интеллигенции. Являлся мужем Л.А. Полонской, отцом А. Я. Полонского и шурином Марка Алданова, с которым состоял в близких дружеских отношениях.

ПОЛЯКОВ Александр Абрамович (1879–1971), юрист, журналист, редактор. В 1920 г. эмигрировал, жил в Берлине, в 1922 переехал в Париж (по приглашению П.Н. Милюкова). В 1922–1940 гг. выполнял обязанности секретаря и заместителя главного редактора редакции газеты «Последние новости». В 1942 г. переехал в Нью-Йорк. До 1970 г. состоял сотрудником редакции «Нового русского слова».

ПОЛЯКОВ Самуил (Шмуэль) Соломонович (1837–1888), строитель железных дорог, банкир, филантроп. Основал целого ряда российских банков, культурно-просветительских и общественных заведений, в т.ч. и ОРТ.

ПОЛЯКОВ-ЛИТОВЦЕВ (наст. ПОЛЯКОВ) Соломон Львович (1875–1945), один из ведущих русских журналистов, поэт, драматург, прозаик, публицист, переводчик, мемуарист. Корреспондент газеты «Русское слово». После Октябрьского переворота остался на Западе. Жил в Германии, а после 1933 г. – в США.

ПОППЕР (POPPER) Карл Раймунд (1902–1994), австрийский и британский философ и социолог, один из самых влиятельных философов науки XX в. Наиболее известен своими трудами по философии науки, а также социальной и политической философии, в которых он критиковал классическое понятие научного метода, отстаивал принципы демократии и социального критицизма.

ПОСТЕЛЬНИКОВ Сергей Сергеевич (1915 – около 1968), пианист, педагог. Окончил Русскую консерваторию в Париже (РКвП). В 1937 г. был удостоен второй премии на конкурсе пианистов Парижской консерватории. В 1950-х преподавал РКвП.

ПРЕГЕЛЬ Борис Юльевич (1893–1976), инженер, ученый, банкир, меценат, музыкант. В 1920 г. эмигрировал во Францию. С начала 1920-х гг. до начала Второй мировой войны контролировал значительную часть добычи урана в бельгийском Конго и Канаде. Кавалер ордена Почетного легиона. В 1940 г. переехал в США, работал в области ядерной энергетики. Член Совета директоров нью-йоркского Литфонда и правления американских друзей ОРТа. Собрал коллекцию русской и европейской живописи, которая по его завещанию передана в музею в Тель-Авиве.

ПРЕГЕЛЬ (в третьем браке – РАВНИЦКАЯ, РОВНИЦКАЯ) София Юльевна (1897–1972), поэт, прозаик, критик, мемуарист, редактор, издатель, меценат. Училась в Петербургской консерватории. Эмигрировала в 1921 г. до 1932 г. жила в Берлине, затем в Париже. С 1934 г. член Объединения русских писателей и поэтов, входила в его правление. В 1942–1947 гг. жила в Нью-Йорке. Редактор-издатель журнала «Новоселье». В 1947 г. вернулась в Париж, куда перенесла издание журнала «Новоселье».

ПРЕСКОТ (PRESCOTT) Орвилл (1907–1996), американский журналист, литературный критик, сотрудничал в течение 24 лет с газетой «Нью-Йорк Таймс».

ПРИСТЛИ (PRIESTLEY) Джон Бойнтон (1894–1984), английский романист, автор эссе, драматург и театральный режиссёр.

ПРОКОПОВИЧ Сергей Николаевич (1871–1955), российский экономист, политический деятель. Министр торговли и промышленности, министр продовольствия Временного правительства (1917). Муж Е. Кусковой.

ПРУСТ (PROUST) Марсель (1871–1922), французский писатель, крупнейший представитель европейского модернизма ХХ в.

Р

РАБИНЕРСОН Рауль Сигизмундович (1892–1944), поэт и переводчик, автор книги «Из английских и французских поэтов» (Киев: Типография С. В. Кульженко, 1918). В эмиграции с 1918 г., жил во Франции. Погиб в нацистском концлагере. Брат Гизеллы Лахман, племянник Алданова.

РАБЛЕ (RABELAIS) Франсуа (предп. 1494–1553), французский писатель эпохи Возрождения, автор романа «Гаргантюа и Пантагрюэль».

РАССЕЛ (RUSSELL) Бертран Артур Уильям (1872–1970), британский математик, философ и общественный деятель. Лауреат Нобелевской премии по литературе 1950 г.

РАСПУТИН (НОВЫХ) Григорий Ефимович (1866–1916), крестьянин-странник, «человек Божий», родом из села Покровское Тобольской губернии. Приобрёл всемирную известность благодаря тому, что был другом семьи последнего российского императора Николая II, которому был представлен в 1905 г. Убит в результате заговора высших придворных кругов, недовольных его влиянием на царскую семью.

РАФАЛОВИЧ Сергей Львович (1875–1943), поэт, прозаик, литературный критик. В эмиграции с 1922 г., жил в Берлине, затем в Париже.

РАХМАНИНОВ Сергей Васильевич (1873–1943), русский композитор, выдающийся пианист-виртуоз.

РДО – Республиканско-демократическое объединение. Межпартийный блок левых кадетов, правых эсеров и энесов, созданный в Париже в 1924 г.

РЕГИНИН Василий Александрович (1883–1952), журналист, до революции редактировал в Петербурге дешевые развлекательные журналы «Аргус», «Хочу все знать», в советское время так же подвизался в редакторском деле.

РЕМИЗОВ Алексей Михайлович (1877–1957), писатель. В 1921– 1923гг. жил в Берлине, затем в Париже.

РЕНАН (RENAN) Жозеф Эрнест (1823–1892), французский философ и писатель, историк религии, семитолог. Член Французской академии.

РЕПИН Илья Ефимович (1844–1930), художник, крупнейший представитель русского реализма конца ХIX в..

РИМСКИЙ-КОРСАКОВ Николай Андреевич (1844–1908), русский композитор, педагог, дирижёр, общественный деятель, музыкальный критик; участник «Могучей кучки».

РОБЕСПЬЕР (Robespierre) Максимилиан (1758–1794), французский революционер, один из наиболее известных и влиятельных политических деятелей Французской революции.

РОГНЕДОВ Александр Павлович (?–1958), импресарио, театральный деятель, литератор. В эмиграции жил в Париже и Италии. Опубликовал несколько книг, в том числе об Испании (Мадрид), составитель книги произведений авторов разных стран об Испании.

РОГОВСКИЙ Евгений Францевич (1888–1950), адвокат, публицист, общественно-политический деятель, бизнесмен, масон. Занимал видные посты во Временном правительстве. В начале 1920-х гг. эмигрировал во Францию. Участвовал в движении Сопротивления на Юге Франции, спасал евреев в Ницце. С 1945 г. директор Русского дома в Жуан-ле-Пэн (деп. Приморские Альпы) «для небогатой русской интеллигенции».

РОДИЧЕВ Фёдор Измайлович (1854–1933), российский политический деятель. Член Государственной думы I, II, III и IV созывов (1906–1917), кадет, активный член «юелого» движения. В эмиграции с 1920 г.

РОЗАНОВ Василий Васильевич (1856–1919), русский писатель, публицист и религиозный мыслитель.

РОЗЕНБЕРГ (ROSENBERG) Альфред Эрнст (1893–1946), германский государственный и политический деятель, идеолог Национал-социалистической немецкой рабочей партии (НСДАП). Считается автором таких ключевых понятий нацистской идеологии, как «расовая теория», «окончательное решение еврейского вопроса», и борьба против «вырождения искусства». В качестве одного из главных военных преступников предстал перед судом Международного военного трибунала в Нюрнберге. Приговорён к смертной казни через повешение. 16 октября 1946 года приговор был приведён в исполнение.

РОЛЛАН (ROLLAND) Ромен (1866–1944), французский писатель и общественный деятель. Лауреат Нобелевской премии по литературе (1915 г.).

РОНЕН (RONEN) Омри (имя при рождении Имре Сёреньи, венг.

Szörényi Imre; 1937–2012), израильский и американский филолог-славист. Родился в Одессе и до 1953 г. жил в СССР, затем в Венгрии, откуда бежал в 1957 г. С этого же года перебрался на жительство в Израиль. С 1985 г. постоянно жил в США, где преподавал в Мичиганском университете.

РОСТОВЦЕВ Михаил Иванович (1870–1952), историк, филолог, археолог, искусствовед, общественный деятель. Академик Берлинской (с 1914 г.) и Российской академии наук (с 1917 г.). Член ЦК партии кадетов. В эмиграции с 1918 г. Жил в Париже, затем переехал в США, преподавал в Висконсинском и Уэльском университетах. Президент Американской исторической ассоциации (1935).

РСХД – Русское студенческое христианское движение.

РУБИНШТЕЙН братья: Антон Григорьевич (1829–1894), русский композитор, выдающийся пианист, дирижер, еврейского происхождения. Основоположник профессионального музыкального образования в России. Его усилиями была открыта в 1862 г. в Петербурге первая русская консерватория. Николай Григорьевич (1835–1881), русский пианист-виртуоз и дирижер, основатель Московской консерватории и первый ее директор.

РУДНЕВ Вадим Викторович (1884–1940), российский политический и общественный деятель, эсер. С 1919 г. в эмиграции. Один из редакторов берлинской газеты «Дни» и парижского журнала «Современные записки».

РУЗВЕЛЬТ (ROOSEVELT) Франклин Делано (1882–1945), 32-й президент США, одна из центральных фигур мировых событий первой половины XX века, возглавлял США во время мирового экономического кризиса и Второй мировой войны. Единственный американский президент, избиравшийся более чем на два срока.

РУМАНОВ Аркадий (Абрам-Исаак) Вениаминович (1878–1960), журналист, юрист, коллекционер и меценат. С 1918 г. в эмиграции, жил сначала в Лондоне, где был представителем Политического совещания при генерале Юдениче, членом Комитета освобождения России в Лондоне и Париже. Основатель и директор журнала «Cinema», сотрудник журнала «International Observer», «Иллюстрированной России» и др. изданий.

РЫКОВ Алексей Иванович (1881–1938), российский революционер, советский политический и государственный деятель, первый народный комиссар внутренних дел РСФСР, народный комиссар почт и телеграфа СССР, председатель СНК СССР и одновременно СНК РСФСР, председатель (1918–1921, 1923) и ВСНХ СССР (1923–1924), член Политбюро (1922–1930). В качестве одного из главных обвиняемых привлечён к открытому процессу (Третий Московский процесс) по делу «Правотроцкистского антисоветского блока». 13 марта 1938 года был приговорён к смертной казни и 15 марта расстрелян.

РЫСС Петр Яковлевич (1879 или 1870–1948), историк, публицист, политический и общественный деятель, масон. В конце 1919 г. эмигрировал, с 1920 г. жил в Париже. Секретарь редакции газеты «Последние новости» с 1921. Входил в состав Республиканского демократического объединения. С 1947 постоянный сотрудник «Русской мысли».

С

САБАНЕЕВ Леонид Леонидович (1881–1968), музыковед, композитор, музыкальный критик, ученый (математика, зоология), мемуарист, публицист. В 1926 г. эмигрировал, жил в Париже и Ницце. Состоял в дружеских отношениях с Алдановым.

САВИНКОВ (лит. псевдоним В. РОПШИН) Борис Викторович (1879–1925), российский революционер, публицист, прозаик, масон. Член ЦК партии социалистов-революционеров, глава ее боевой организации. В 1911 г. эмигрировал в Италию, затем жил во Франции. После Февральской революции вернулся в Россию. Управляющий Военным министерством при министре А.Ф. Керенском. С 1920 г. жил в Варшаве, Праге и Париже. Возглавлял Народный союз защиты Родины и Свободы. В 1924 г. при переходе российской границы был арестован, приговорен к высшей мере наказания (заменена на 10 лет лишения свободы) и в тюрьме убит чекистами.

САЛТЫКОВ (лит. псевд. Н. ЩЕДРИН) Михаил Евграфович (1826–1889), русский писатель-сатирик и государственный деятель либерально-демократического направления.

СВЕРДЛОВ Яков Михайлович (1885–1919), российский революционер, большевик, политический и государственный деятель. Председатель ВЦИК (формальный глава РСФСР) в ноябре 1917 – марте 1919 гг.

СВЕТ Гершом (Герман) Маркович (1893–1968), публицист, журналист, общественный деятель, оратор. С начала 1920-х в эмиграции в Берлине, с 1933 г. – во Франции, затем – в Иерусалиме, с 1948 г. – в США. Сотрудничал в газетах «Киевская мысль», «Дни», «Руль», «Сегодня», «Русская мысль», «Новое русское слово» и др.

СВИНЬИН Павел Петрович (1787–1839), русский писатель, издатель, журналист и редактор.

СВЯТОПОЛК-МИРСКИЙ Дмитрий Петрович, князь (1890–1939), русский поэт, литературный критик, переводчик, один из представителей «евразийского движения». В 1922–1931 гг. жил в Англии. В 1932 г., принял советское гражданство и вернулся в СССР. В 1937 г. арестован и погиб в ГУЛАГе.

СЕВЕРНЫЙ (наст. ЮЗЕФОВИЧ) Борис Самойлович (1888– 1937), революционер-меньшевик. После Февральской революции член Одесского Совета и его исполкома, один из организаторов Красной гвардии в Одессе. В конце 1917 г. возглавил службу разведки и контрразведки в городе. Расстрелян как «враг народа» в годы «Большого террора».

СЕВЕРЯНИН (наст. ЛОТАРЕВ) Игорь Васильевич (1887–1941), поэт-эгофутурист. С 1921 г., жил в Эстонии.

СЕДЫХ Андрей (наст. Яков Моисеевич ЦВИБАК; 1902–1994), русский литератор, деятель эмиграции, журналист, критик, один из признанных летописцев истории русского Рассеянья. В эмиграции с 1919 г. С 1921 г. сотрудничал в газете «Последние новости», парижский корреспондент газеты «Сегодня» (Рига). С 1931 г. член Синдиката иностранной прессы. Член парижского Союза русских писателей и журналистов. Работал секретарем издательства Я.Е. Поволоцкого. С 1923 г. входил в Республиканский демократический клуб в Париже. В 1933 г. в качестве секретаря И.А. Бунина, сопровождал его на церемонию вручения Нобелевской премии в Стокгольм. С 1942 г. жил в Нью-Йорке. С 1973 г. главный редактор газеты «Новое русское слово». В 1947 г. член правления Русского комитета «Объединения популярных евреев» («United Jewish Appeal»), Председатель организации Американо- Европейских друзей ОРТ. Выпустил серию книг о Париже: «Старый Париж» (1926), «Монмартр» (1927), «Париж ночью» с предисловием А.И. Куприна (Париж, 1928), а также книги воспоминаний о русской эмиграции: «Там, где была Россия» (Париж, 1930), «Звездочеты с Босфора» (Нью-Йорк, 1948), «Далекие, близкие» (Нью-Йорк, 1962) и др. Литературный архив передал в Йельский университет.

СЕМЕНОВ Юлий Федорович (1873–1947), ученый-физик, журналист, мемуарист, общественно-политический деятель (кадет), масон. В эмиграции с 1920 г., жил в Париже. Секретарь Парижского комитета Партии народной свободы (1920–1921 гг.). С 1923 г. член Славянского комитета в Париже, с 1924 генеральный секретарь Русского национального комитета. В 1927 сменил П.Б. Струве на посту главного редактора газеты «Возрождение», до 1940 был главным редактором газеты. В 1934 был исключен из Ордена Вольных каменщиков.

СЕРГИЕВСКИЙ Борис Васильевич (1888–1971), офицер русской армии, а затем и американской армии, С 1923 жил в США. Работал пилотом-испытателем в фирмах И.И. Сикорского. Вместе с А.Л. Толстой основатель Толстовского фонда (1939), в течение многих лет вице-председатель и член совета директоров Фонда. Во время Второй мировой войны воевал в армии США. В 1962 оказал материальную поддержку Особому комитету во Франции по изданию «Золотой книги эмиграции», с конца 1960-х финансировал журнал «Возрождение».

СЕФЕРЕС (SEPHRES; наст. СЕФЕРИАДИС) Георгос (1900–1971), греческий поэт, лауреат Нобелевской премии по литературе за 1963 г.

СИКОРСКИЙ (SIKORSKY) Игорь Иванович (1889–1972), русский и американский авиаконструктор, учёный, изобретатель, философ. Создатель первых в мире: четырёхмоторного самолёта « Русский витязь» (1913 г.), тяжёлого четырёхмоторного бомбардировщика и пассажирского самолета «Илья Муромец» (1914 г.), трансатлантического гидроплана, серийного вертолета одновинтовой схемы (США,1942 г.). В эмиграции с 1918 г., с 1919 г. жил в США.

СИЛЛАНПЯЯ (SILLANPÄÄ) Франс Эмиль (1888–1964), финский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе за 1939 г.

СИЛЬВАН (SYLWAN) Oтто (1864–1954), шведский историк литературы, профессор и в 1930-е гг. – ректор Гетеборгской Высшей школы. Автор фундаментального труда об истории шведской прессы.

СИМОНОВ Константин (наст. Кирилл) (1915–1979), советский писатель и общественный деятель. Герой Социалистического Труда (1974 г.). Лауреат Ленинской (1974 г.) и шести Сталинских премий (1942, 1943, 1946, 1947, 1949, 1950 гг.). Заместитель генерального секретаря СП СССР.

СИРИН – см. НАБОКОВ Владимир.

СКИТАЛЕЦ (наст. ПЕТРОВ) Степан Гаврилович; 1969–1941), писатель, поэт и прозаик, сподвижник Максима Горького. С 1921 по 1934 гг. находился в эмиграции.

СКОБЦОВА (КУЗМИНА-КАРАВАЕВА) – см. МАРИЯ.

СКРИБ (SCRIBE) Огюстен Эжен (1791–1861), французский драматург, специализировавшийся на комедиях и водевилях.

СЛОНИМ Марк Львович (1894–1976), литературовед, критик, публицист, переводчик, редактор. Литературный псевдоним Борис Аратов. Эмигрировал в 1919 г. Жил во Флоренции, Берлине, Праге, а после 1928 г. обосновался в Париже, где до 1932 г. редактировал орган заграничной делегации эсеров «Социалист-революционер». В 1941 г. переехал в США, преподавал русскую и европейскую литературу в университетах. В 1965–1971 жил в Женеве, директор европейских программ для американских студентов.

СМОЛЕНСКИЙ Владимир Алексеевич (1901–1961), поэт, прозаик, мемуарист. С 1922 г. обосновался в Париже.

СНК – Совет народных комиссаров

СОКОЛОВ-МИКИТОВ Иван Сергеевич (1892–1975), русский советский писатель и журналист, специальный корреспондент.

СОКОЛЬНИКОВ (наст. БРИЛЛИАНТ) Григорий Яковлевич (1888–1939), советский государственный и партийный деятель, один из организаторов Октябрьского переворота, командующий Туркестанским фронтом (1920 г.), в 1922–1926 гг. – наркомом финансов, с июня 1924 г. по декабрь 1925 г. – кандидат в члены Политбюро РКП(б). Репрессирован и погиб в ГУЛАГе.

СОЛЖЕНИЦЫН Александр Исаевич (1918–2008), писатель, общественный деятель, мыслитель, лауреат Нобелевской премии по литературе (1970). Провел 11 лет в ГУЛАГе. С 1972 по 1993 год жил в эмиграции в США.

СОЛОВЕЙЧИК Самсон Моисеевич (1884/1887–1974), юрист, публицист, общественный деятель. Член партии социалистов-революционеров. После 1917 г. эмигрировал, жил в Берлине, в 1925 г. с редакцией газеты «Дни» переехал в Париж, где открыл юридическую контору. Член правления Союза русских писателей и журналистов в Париже. Член Бюро парижского ОРТ. В 1940-х годах переехал в США, преподавал русскую литературу в Сити Колледже в Нью-Йорке, затем в университете штата Колорадо. Профессор кафедры международного права в университете Миссури в Канзас-Сити. Печатался в «Новом русском слове» и «Новом Журнале».

СОЛОВЬЕВ Владимир Сергеевич (1853–1900), русский религиозный философ, поэт, публицист.

СОЛОГУБ (ТЕТЕРНИКОВ) Федор Кузьмич (1863–1927), поэт, прозаик, литературный критик, крупнейший представитель русского символизма.

СОЛОНЕВИЧ Иван Лукьянович (1863–1927), публицист и мыслитель эмиграции право-монархистской ориентации, антисемит. Бежал из СССР в 1933 г., жил в Болгарии, Германии, а с 1948 г. в Аргентине. Во время нацизма отказался поддержать Гитлера.

СОРИН (SORIN) Савелий Абрамович (Савий, Завель Израилевич; 1878–1953), русский художник-портретист. В эмиграции с 1920 г. Жил во Франции, Англии и США.

СОРОКИН Питирим Александрович (1889–1968), русско-американский социолог и культуролог. В эмиграции с 1922 г., жил в США.

СПЕРАНСКИЙ Михаил Михайлович, граф (1772–1839), русский общественный и государственный деятель, реформатор-либерал, законотворец.

СТАВРОВ (наст. СТАВРОПУЛО) Перикл Ставрович (1895– 1955), поэт, прозаик, литературный критик, переводчик, редактор, общественный деятель. В 1918 г. в Одессе познакомился с Буниным и Алдановым. С 1920 г. в эмиграции в Греции, в 1926 г. обосновался в Париже. В 1939–1944 гг. председатель Объединения русских писателей и поэтов во Франции. С 1949 г. член редколлегии парижского изд-ва «Рифма».

СТАЛИН (ДЖУГАШВИЛИ) Иосиф Виссарионович (1879–1953), теоретик и практик коммунизма, Генеральный секретарь КПСС, фактический диктатор СССР с 1927 г., установивший в стране репрессивный тоталитарный режим.

СТАНЮКОВИЧ Константин Михайлович (1843–1903), русский писатель, известен произведениями на темы из жизни военно-морского флота.

СПАСОВИЧ Владимир Данилович (1829–1906), русский юрист-правовед, выдающийся адвокат, польский публицист, критик и историк польской литературы, общественный деятель.

СТАХОВИЧ Михаил Александрович (1861–1923), русский политический деятель, поэт. После окончания гражданской войны в эмиграции, жил во Франции.

СТАСОВ Владимир Васильевич (1824–1906), русский музыкальный и художественный критик, архивист, общественный деятель.

СТЕНДАЛЬ (STENDHAL; наст. Мари-Анри БЕЙЛЬ; 1783–1842), французский писатель, один из основоположников психологического романа.

СТЕПУН Федор Августович (1884–1965), русский философ, публицист. В 1922 г. выслан из Советской России, жил в Берлине, затем в Дрездене (с 1926 г.) и Мюнхене (с 1946 г.).

СТОЛКИНД Абрам Яковлевич (1882–1964), юрист, журналист, участник общественных организаций, благотворитель. Работал в отделе судебной хроники «Русского слова» в Москве. Эмигрировал в США, печатался в газете «Новое русское слово». На протяжении многих лет оказывал материальную помощь нуждающейся русской интеллигенции. После войны жил на юге Франции (Канны, Ницца). Почетный гражданин Ниццы. Завещал значительную сумму Литературному фонду в Нью-Йорке и Иерусалимскому университету для создания кафедры гражданского права.

СТРАВИНСКИЙ Игорь Федорович (1882–1971), русский композитор, дирижер и пианист. С 1913 г. жил во Франции и Швейцарии, в 1920–1939 гг. преимущественно в Париже. С 1939 г. – в США.

СТРИНДБЕРГ (STRINDBERG) Август Юхан (1849–1912), шведский писатель, драматург, основоположник современной шведской литературы и театра.

СТРУВЕ Петр Бернгардович (1870–1944), российский политический деятель (кадет), экономист, философ, историк, издатель, критик, публицист. В эмиграции с 1920 г., жил в Париже, Белграде и Софии.

СТРУВЕ Глеб Петрович (1898–1985), литературовед, поэт, переводчик, сын П.Б. Струве. В эмиграции с 1918 г., в 1924–1932 гг. жил в Париже, в 1932–1947 гг. в Англии, откуда затем переехал в США, где возглавлял кафедру русской литературы на факультете славистики в Калифорнийском университете (Беркли).

СТУПНИЦКИЙ Арсений (Арсен) Федорович (1893–1951), офицер, капитан французской армии, юрист, журналист, общественно-политический деятель. Участник мировой и Гражданской войн. В 1920 г. эмигрировал во Францию. С 1927 г. постоянный сотрудник «Последних новостей», ближайший сотрудник П.Н. Милюкова. В 1940 г. сотрудничал с «Русским радио» правительства Виши. В 1945 г. вошел в правление Объединения русской эмиграции для сближения с советской Россией. Редактор и издатель газеты «Советский патриот», в 1945– 1951 гг. редактор газеты «Русские новости».

СУВОРОВ Александр Васильевич Суворов (1730–1800), русский полководец, основоположник отечественной военной теории. Генералиссимус (1799), генерал-фельдмаршал (1794), генерал-фельдмаршал Священной Римской империи (1799), великий маршал войск пьемонтских, кавалер всех российских орденов своего времени, вручавшихся мужчинам, а также семи иностранных. С 1789 года носил почётное прозвание граф Суворов-Рымникский, а с 1799 года – князь Италийский граф Суворов-Рымникский.

СУРГУЧЕВ Илья Дмитриевич (1881–1956), писатель, драматург, очеркист, литературный критик, филолог (синолог), коллекционер, общественный деятель. В эмиграции с 1920 г., с 1921 г. жил в Праге, в 1924 г. переехал в Париж. С 1925 г. постоянный сотрудник «Возрождения», с 1930 г. вел отдел прозы и очерка. Член Союза русских писателей и журналистов в Париже. Во время оккупации Франции сотрудничал в профашистской газете «Новое слово» (Берлин), руководил секцией литераторов в газете «Парижский вестник». С 1955 г. был литературным советником журнала «Возрождение». Печатался так же в газете «Русское воскресенье».

СУХАНОВ (наст. ГИММЕР) Николай Николаевич (1882–1940), участник российского революционного движения, меньшевик, экономист и публицист. Расстрелян как «враг народа» и «немецкий шпион» в 1940 г. в Омске.

СУХОМЛИН Василий Васильевич (1885–1963), член ЦК партии эсеров, русский и французский писатель, переводчик, делегат Всероссийского учредительного собрания. С 1918 г. в эмиграции, жил в Риме, Праге, с 1927 г. в Париже. После войны примкнул к движению советских патриотов, в 1951 г. уехал в Чехословакию. А в 1954 г. репатриировался в СССР.

СУХОТИНА-ТОЛСТАЯ Татьяна Львовна (1864–1950), русская писательница, автор мемуаров. В эмиграции с 1925 г. Старшая дочь Л.Н. Толстого.

Т

ТАЛЕЙРАН (TALLEYRAND-PERIGORD) Шарль Морис де Талейран-Перигор (1754–1838), князь Беневентский, французский политик и дипломат, занимавший пост министра иностранных дел при трёх режимах, начиная с Директории и кончая правительством Луи-Филиппа. Известный мастер политической интриги. Епископ Отёнский (с 2 ноября 1788 по 13 апреля 1791 г.). Его имя стало едва ли не нарицательным для обозначения хитрости, ловкости и беспринципности.

ТАРЛЕ Евгений Викторович (1874–1955), российский и советский историк, академик АН СССР (1927 г.).

ТАССИС (TASSIS RANDEGGER) Жервезе (Род. 1963), швейцарский филолог-славист.

ТАРАТУТА Виктор Константинович (1881–1926), профессиональный революционер-большевик, журналист. С 1924 г. Председатель правления Внешторгбанка СССР.

ТАТАРИНОВ (ТАРР) Владимир Евгеньевич (1892–1960), журналист, художественный и литературный критик, прозаик, общественно-политический деятель (кадет), масон. В эмиграции с 1920 г. Член Берлинского Союза русских писателей и журналистов, секретарь и член редакции газеты «Руль». В 1933 г. поселился в Париже.

ТЕРЕНТЬЕВА Татьяна Георгиевна (190?–1986), заместитель главного редактора нью-йоркского «Издательства им. Чехова».

ТЕРЕЩЕНКО Михаил Иванович (1886–1956), крупный российский и французский предприниматель, владелец сахарорафинадных заводов, крупный землевладелец, банкир. В 1917 году – министр финансов, позднее – министр иностранных дел Временного правительства России. Видная фигура русской эмиграции, коллекционер произведений искусства, издатель.

ТЕЙТЕЛЬ Яков Львович (1850–1939), российский юрист, действительный статский советник и еврейский общественный деятель. В эмиграции с 1921 г., жил в Берлине, Париже и Ницце. Основал Комитет помощи русским евреям Германии, впоследствии переименованный в Комитет имени Я. Л. Тейтеля (или Тейтелевский комитет).

ТЕР-ПОГОСЯН (ПОГОССИАН, ПОГОСЬЯН) Михаил Матвеевич (1890–1967), адвокат, журналист, общественный деятель (эсер), масон. В 1919 г. эмигрировал в Берлин. С 1925 жил в Нейи (под Парижем). В годы оккупации Франции содействовал движению Сопротивления, укрывал в своей квартире евреев, беженцев; член Объединения «Православное дело».

ТИМАШЕВ Николай Сергеевич (1886–1970), русский социолог и правовед, публицист, общественный деятель. В эмиграции с 1921 г., жил в Париже, затем с 1936 г. в Нью-Йорке.

ТИМОФЕЕВ-РЕСОВСКИЙ Николай Владимирович (1900–1981), русский советский биолог и генетик. С 1825 по 1945 г. работал в Германии. С 1945 по 1951 г. находился в ГУЛАГе.

ТИТОВ Александр Андреевич (1878–1961), ученый-химик, профессор, предприниматель, политический и общественный деятель, церковный благотворитель. Один из основателей, член Оргкомитета Народно-социалистической (трудовой) партии, организатор ее московской группы, в 1917–1918 гг. член Центрального комитета. Член Главного комитета Всероссийского союза городов. В 1917 г. товарищ министра продовольствия и снабжения во Временном правительстве. Член Русского политического совещания (1919 г.), делегат на переговорах с союзниками в Париже и Лондоне. В 1920 г. в Москве был объявлен врагом народа, лишен права въезда в Россию. В эмиграции жил во Франции. Основатель и директор фармацевтического предприятия «Биотерапия» в Париже.

ТИХОНОВ (лит. псевд. СЕРЕБРОВ) Александр Николаевич (1880– 1957), русский писатель, сподвижник Горького. После Октябрьской революции 1917 г. заведовал издательствами «Всемирная литература», «Academia», редактировал различные журналы.

ТОЛСТАЯ Александра Львовна (1984–1979), младшая дочь и секретарь Л.Н. Толстого, автор воспоминаний об отце. Основательница и первый руководитель музея в Ясной Поляне и Толстовского фонда. С 1929 г. в эмиграции, жила в США.

ТОЛСТАЯ Александра Львовна (1884–1979), русский писатель, публицист, младшая дочь и секретарь Льва Толстого, автор воспоминаний об отце. Основательница и первая руководительница музея в Ясной Поляне и Толстовского фонда. В эмиграции с 1929 г., жила в США.

ТОЛСТАЯ (урожд. КРЕСТИНСКАЯ-БАРШЕВА) Людмила Ильинична (1906–1982), советская сценаристка, последняя супруга писателя А. Н. Толстого.

ТОЛСТАЯ (в замуж. МАНСВЕТОВА) Мария Андреевна (1908– 1993), поэтесса, внучка Л.Н. Толстого от сына Андрея Львовича (1877– 1916). С 1925 г. жила в Чехословакии, с 1938 г. в США.

ТОЛСТАЯ-ЕСЕНИНА Софья Андреевна (1900–1957), советский музейный деятель, внучка Льва Толстого от его сына Андрея (1877–1916), последняя жена и вдова Сергея Есенина, директор Государственного музея Л. Н. Толстого в Москве.

ТОЛСТОЙ Алексей Константинович, граф (1817–1875), русский прозаик, драматург и поэт; автор популярных исторических романов и пьес. Совместно с братьями Жемчужниковыми создал пародийный образ Козьмы Пруткова.

ТОЛСТОЙ Алексей Николаевич, граф (1882–1945), русский прозаик, драматург, поэт, публицист, общественный деятель. В 1919 г. эмигрировал на Принцевы острова, затем поселился в Париже. В конце 1920 г. вместе с И.А. Буниным, А.И. Куприным и др. участвовал в основании на паевых началах издательства «Русская земля». В 1923 г. вернулся в Россию. В 1936–1938 гг. возглавлял Союз писателей СССР. Являлся депутатом Верховного Совета СССР, четырежды лауреатом Сталинской премии. С 1932 неоднократно выезжал за рубеж.

ТОЛСТОЙ Лев Львович (1869–1945), русский писатель, публицист и драматург, издатель, скульптор. В эмиграции с 1918 г. Сын Л.Н. Толстого.

ТОЛСТОЙ Лев Николаевич (1828–1910), русский писатель, мыслитель и общественный деятель.

ТРЕТЬЯКОВ Сергей Николаевич (1882–1944), российский предприниматель, политический деятель. Во время Февральской революции 1917 г. был товарищем председателя исполкома Комитета общественных организаций Москвы, Председателем Экономического совета и Главного экономического комитета Временного правительства. Был арестован во время Октябрьской революции вместе с другими членами правительства в Зимнем дворце, находился в заключение в Петропавловской крепости, в конце февраля 1918 г. освобождён. В ноябре 1918 г. участвовал в Ясском совещании представителей «небольшевистской России» и Антанты. В 1920 г. эмигрировал во Францию. С 1929 г. тайно сотрудничал с ОГПУ (затем – НКВД). Арестован и расстрелян немцами как агент советской разведки.

ТРОЦКАЯ (урожд. ШВАРЦБЕРГ) Анна Родионовна (1883–1957), филолог, жена Ильи Троцкого.

ТРОЦКИЙ (TROTZKI или TROTZKY ) Илья (Ilya, Ilja или Elyohu, Eliahu) Маркович (טראָצקי, אליהו ; 1879–1969 или 1970), еврейский и русский журналист, писатель и общественный деятель, масон. До Февральской революции зарубежный корреспондент газеты «Русское слово», издатель русскоязычной берлинской газеты «Зарубежные отклики». С 1906 г. как журналист жил в Австрии, Германии и Дании. После 1917 г. – в эмиграции, жил в Германии (до 1933 г.), Дании и Франции (до 1935 г.), Аргентине (до 1946 г.), затем – в США. Секретарь нью-йоркского Литфонда. Постоянный сотрудник газеты «Новое русское слово». Видный деятель ОРТ.

ТРОЦКИЙ (БРОНШТЕЙН) Лев Давидович (1879–1940), российский политический деятель. Разработал теорию «перманентной» (непрерывной) революции. В 1917 председатель Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, один из руководителей Октябрьского вооруженного восстания. В 1918–1925 нарком по военным делам, председатель Реввоенсовета Республики; один из создателей Красной Армии, лично руководил ее действиями на многих фронтах Гражданской войны. Член ЦК в 1917–1927, член Политбюро ЦК в октябре 1917 и в 1919–1926. В 1927 исключен из партии, в 1929 выслан за границу. Инициатор создания 4-го Интернационала (1938). Убит в Мексике агентом НКВД.

ТРОУПЯНСКИЙ Фёдор (Файвель, Файвиш-Мойше) Абрамович (1874–1949), русский и советский архитектор. С 1930 г. руководил кафедрой архитектурного проектирования Одесского инженерно-строительного института. Профессор, автор большого числа научных работ.

ТРУБЕЦКОЙ Евгений Николаевич, князь (1963–1920), русский философ, правовед, публицист, общественный деятель. Отец С.Е. Трубецкого.

ТРУБЕЦКОЙ Сергей Евгеньевич, князь (1990–1949), русский философ и литератор. В эмиграции с 1922 г., жил в Германии и Франции. Сын Е.Н. Трубецкого.

ТУРГЕНЕВ Алекса́ндр Ива́нович (1784–1845), русский литератор, историк и государственный деятель.

ТУРГЕНЕВ Иван Сергеевич (1818–1883), писатель-реалист. Один из классиков русской литературы XIX в.

ТЫНЯНОВ Юрий Николаевич (Насонович; 1894–1943), русский советский прозаик, поэт, драматург, сценарист, переводчик, литературовед и критик, один из основателей «формального метода» в литературоведении, развивавшемся им в содружестве с учеными-филологами из научного кружка ОПОЯЗ.

ТЭФФИ (настоящее имя Надежда Александровна ЛОХВИЦКАЯ, по мужу БУЧИНСКАЯ; 1872–1952), знаменитая русская писательница и поэтесса сатирического направления, мемуарист, переводчик. C 1919 г. в эмиграции, жила в Париже.

ТЮТЧЕВ Федор Иванович (1803–1873), русский поэт, дипломат и мыслитель-славянофил.

У

УВАРОВ Сергей Семенович, граф (1786–1855), русский антиковед и государственный деятель, министр народного просвещения (1833– 1849), Президент (1818–1855) Императорской Академии наук, действительный член Императорской Российской академии (1831). Наиболее известен как разработчик идеологии официальной народности.

УСТРЯЛОВ Николай Васильевич (1890–1937), российский мыслитель и политический деятель, кадет, лидер движения «сменовеховцев». В начале 1920-х гг. выслан из СССР, жил в Китае (Харбин) и во Франции. В 1935 г. вернулся в СССР, предварительно переправив свой архив в США. В 1937 г. обвинён в «шпионаже, контрреволюционной деятельности и антисоветской агитации» и расстрелян.

УРИЦКИЙ Моисей Соломонович (1873–1918), российский революционный и политический деятель, известный прежде всего своей деятельностью на должности председателя Петроградской ЧК.

Ф

ФАДЕЕВ Александр Александрович (1901–1956), русский советский писатель и общественный деятель. В 1946–1954 гг. – генеральный секретарь и председатель правления Союза писателей СССР.

ФАРРЕР (FARRÈRE ) Клодт (наст. Фредерик Шарль Эдуар Баргон; 1876–1957), французский писатель.

ФЕДИН Константин Александрович (1892–1977), советский писатель, первый секретарь (1959–1971) и председатель правления (1971– 1977) СП СССР.

ФЕДОРОВ Александр Митрофанович (1868–1949), русский поэт и прозаик, переводчик, драматург. В эмиграции с 1920 г., жил в Болгарии.

ФЕДОТОВ Георгий Петрович (1886–1951), русский историк, философ, религиозный мыслитель, переводчик. В эмиграции с 1925 г. Профессор Богословского института в Париже (1926–1939 гг.). Член Братства Св. Софии. Был деятельным участником РСХД. Вместе с Ф. Степуном и И. Фондаминским издавал журнал «Новый Град» (1931– 1939 гг.). Участвовал в экуменическом движении. В 1941 г. эмигрировал в США, где в качестве профессора преподавал в богословской школе при Йельском университете, Св.-Владимирской Духовной академии в Нью-Йорке и Гарвардского университете.

ФЕЙХТВАНГЕР (FEUCHTWANGER) Лион (1884–1958), немецкий писатель еврейского происхождения. Один из наиболее читаемых в мире немецкоязычных авторов. Работал в жанре исторического романа. С 1933 г. в эмиграции, жил в США.

ФЕЛЬЗЕН Юрий (наст.: Николай Бернгардович ФРЕЙДЕНШТЕЙН; 1894–1943), русский прозаик, литературный критик, переводчик. В 1918 г. эмигрировал в Ригу, в 1921 г. переехал в Берлин, а с 1924 г. обосновался в Париже. С 1935 г. был председателем Объединение русских писателей и поэтов. В 1942 г как еврей был арестован нацистами, депортирован и погиб в концлагере.

ФИГНЕР, Вера Николаевна (1852–1942), российская революционерка, член Исполнительного комитета «Народной воли», позднее эсерка.

ФЛАКСЕРМАН Галина Константиновна (наст. Лия Абрамовна Флаксерман; 1852–1956), советский политический деятель, участница революционного движения. Жена Н.Н. Суханова.

ФЛОБЕР (FLAUBERT) Гюстав 1821–1880), французский прозаик-реалист, считающийся одним из крупнейших европейских писателей XIX века.

ФОЛКНЕР ( FAULKNER) Уильям Катнер (1897–1962), американский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе 1949 г.

ФОНДАМИНСКИЙ-БУНАКОВ (урожд. ФОНДАМИНСКИЙ) Илья Исидорович (1880–1942), публицист, общественно-политический деятель, редактор, издатель. Видный деятель партии эсеров. В 1917 г. комиссар Временного правительства на Черноморском флоте, член Учредительного собрания. В 1919 г. эмигрировал. Жил в Париже. Один из основателей и соредактор журнала «Современные записки» (1920–1940 гг.). Во время Второй мировой войны руководил отправкой евреев в США. От своей визы отказался. 22 июня 1941 года был арестован, содержался в лагере Компьень. 20 сентября 1941 года крещен в православие. В 1942 г. отправлен в Аушвиц, где и погиб в лагере. В 2004 г. решением Священного Синода Константинопольского Патриархата был причислен к лику святых.

ФОР (FAURE) Себастьян (1858–1942), французский анархист.

ФРАНК Семен Людвигович (1877–1950), русский философ, религиозный мыслитель и психолог. В 1922 г. выслан большевиками из России на «философском пароходе». Жил во Франции (до 1945 г.), а затем в Англии.

ФРЕЙД (FREUD) Зигмунд Шломо (1856–1939), австрийский психиатр, основатель теории психоанализа.

ФРЕЙДЕНШТЕЙН Николай Бернгардович – см. ФЕЛЬЗЕН Юрий.

ФРУМКИН Яков Григорьевич (1880–1971), юрист, историк, общественный деятель. В начале XX в. активно участвовал в еврейском национальном движении. После 1917 г. в эмиграции в Германии, позднее в США, где был председателем североамериканского ОРТ и «Союза русских евреев».

ФУШЕ (FOUCHЕ) Жозеф, герцог Отрантский (1759–1820), французский политический и государственный деятель. Был сначала ярым якобинцем, затем последовательно сторонником Директории, бонапартистом и горячим сторонником реставрации Бурбонов. При всех режимах занимал пост министра полиции.

Х

ХАКСЛИ (HUXLEY) Олдос Леонард (1894–1963), английский писатель, новеллист и философ. Автор известного романа-антиутопии «О дивный новый мир».

ХАНИН (CHANIN) Натан (1887–1965), публицист, лидер еврейского социалистического рабочего движения в России, а затем (с 1912 г.) в США. Член совета директоров многих американских еврейских организаций: Джойнт, ОРТ, Конгресса еврейской культуры и др.

ХАРИТОН Борис Осипович (1876–1942), российский издатель и журналист. Выслан из Советской России в 1922 г., с 1924 г. жил в Риге, был редактором еврейской русскоязычной газеты «Народная мысль» и газеты «Сегодня вечером» (вечерний выпуск «Сегодня»). В 1940 г. арестован советскими властями и осужден на 7 лет пребывания в исправительно-трудовом лагере, умер в ГУЛАГе. Является отцом Юлия Борисовича Харитона (1904–1996), выдающегося советского физика-ядерщика, трижды Героя Социалистического Труда.

ХАСКЕЛЛ (HASKELL) Арнольд (1903–1980), историк балета, муж В.М. Хаскелл и отец Франсиса Хаскелла.

ХАСКЕЛЛ (HASKELL, урожд. ЗАЙЦЕВА) Вера Марковна (1900?–1968), жена А. Хаскелла, сестра Т.М. Ландау-Алдановой, мать Ф. Хаскелла.

ХАСКЕЛЛ (HASKELL) Френсис Джеймс Герберт (1928–2000), историк искусства, сын В.М. Зайцевой и Арнольда Хаскелла.

ХЕЙФЕЦ Израиль Моисеевич (1867–1945), журналист, театральный критик. Главный редактор газеты «Одесские новости». Вице-председатель Одесского Литературно-артистического клуба. В 1921 г. приехал в Париж, работал в редакции газеты «Последние новости», писал под псевдонимом Старый театрал.

ХЕМИНГУЭЙ (HEMINGWAY), Эрнест Миллер (1898–1961), американский писатель, журналист, лауреат Нобелевской премии по литературе 1954 г.

ХИМЕНЕС (JIMENEZ) Рамон Хуан (1881–1957), испанский поэт, лауреат Нобелевской премии по литературе за 1956 г.

ХОДАСЕВИЧ Владислав Фелицианович (1886–1939) поэт, прозаик, литературовед. В эмиграции с 1922 г., жил в Германии, Италии и во Франции.

ХОЛОДНАЯ (урожд. ЛЕВЧЕНКО) Вера Васильевна (1893–1919), знаменитая российская киноактриса немого кино.

ХРУЩЕВ, Никита Сергеевич (1894–1971), советский партийный и государственный деятель, Первый секретарь ЦК КПСС (1953–1964 гг.). Председатель совета министров СССР (1958–1964 гг.).

Ц

ЦВИБАК, Яков Моисеевич – см. СЕДЫХ, Андрей.

ЦЕТЛИН (лит. псевдоним АМАРИ) Михаил Осипович (1882– 1945), поэт, прозаик, литературный критик, редактор, издатель, благотворитель. Муж (второй) М.С. Цетлиной. Как эсер участвовал в революции 1905–1907 гг. В 1907 эмигрировал, жил во Франции и Швейцариип, после Февральской революции вернулся в Россию, но в 1919 г. выехал во Францию. Жил в Париже. Работал в семейном чайном предприятии Высоцкого. Редактор отдела поэзии в журнале «Современные записки» (1920–1940 гг.). Сотрудничал в газете «Последние новости» со дня основания. Вместе с женой издавал и редактировал литературный журнал «Окно» (1923–1924 гг.), держал литературный салон. Поддерживал материально многих русских эмигрантов. В 1940 г. уехал в Лиссабон (Португалия), в 1942 г. перебрался в США, жил в Нью-Йорке. В 1942 г. вместе с М.А. Алдановым основал «Новый журнал», был его редактором. После его смерти М.С. Цетлина передала коллекцию книг мужа главной библиотеке государства Израиль – Еврейской национальной и университетской библиотеке в Иерусалиме. На основе его с женой коллекции картин в Рамат-Гане был создан Музей русского искусства имени Марии и Михаила Цетлиных.

ЦЕТЛИНА (урожд. ТУМАРКИНА), Мария Самойловна (1882– 1976), доктор философии, общественно-политический деятель, издатель, благотворитель. Жена Н.Д. Авксентьева (в первом браке), М.О. Цетлина (во втором браке). Окончила Бернский университет. Участник революции 1905 г., член партии социалистов-революционеров. В 1907 г. уехала во Францию. Вернулась в Россию в 1917 г. В 1919 г. эмигрировала во Францию. Вместе с мужем издавала литературный журнал «Окно» (1923–1924 гг.), держала литературный салон. Член Комитета помощи русским писателям и ученым во Франции. В 1940 уехала в Лиссабон (Португалия), в 1942 г. перебралась в США, жила в Нью-Йорке.

ЦВЕТАЕВА, Марина Ивановна (1892–1941), русская поэтесса, близкая к литературному авангарду. В эмиграции 1922 г. по 1939 г. После возвращения в СССР подвергалась остракизму со стороны советского официоза. Покончила жизнь самоубийством.

Ч

ЧААДАЕВ Петр Яковлевич (1794–1856), русский философ, публицист.

ЧАЙКОВСКИЙ Пётр Ильи (1840–1893), выдающийся русский композитор, педагог, дирижёр и музыкальный критик.

ЧАЙКОВСКИЙ Николай Васильевич (1850–1926), российский общественно-политический деятель, масон. С 1875 г. по жил за рубежом (США, Англия). В 1905 г. вернулся в Россию. В 1918 г. возглавлял Верховное управление Северной области. В 1919 г. выехал в Париж для участия в работе Политического совещания и Версальской мирной конференции. С 1920 г. в эмиграции. Жил в Лондоне и Париже. Председатель Заграничного комитета трудовой народно-социалистической партии. Член комитета Союза возрождения России (1920 г.).

ЧАПЫГИН Алексей Павлович (1870–1937), русский советский прозаик, драматург, сценарист, автор исторических романов.

ЧЕМБЕРЛЕН (Chamberlain) Хьюстон (Хаустон) Стюарт (1855– 1927), англо-немецкий писатель, социолог, философ, теоретик германофильства, расизма и антисемитизма.

ЧЕРВИНСКАЯ Лидия Давыдовна (1907–1988), поэт, прозаик, литературный критик. В 1920 г. эмигрировала с родителями в Константинополь, в 1922 г. приехала в Париж. В послевоенные годы некоторое время жила в Мюнхене, работала на радиостанции «Свобода».

ЧЕРНОВ Виктор Михайлович (1873–1952), политический деятель и мыслитель, один из основателей партии социалистов-революционеров и её идеолог. Первый и последний председатель Учредительного собрания.

ЧЕРНЫЙ Саша (наст. Гликберг Александр Михайлович; 1880–1932), поэт и прозаик, один из главных сотрудников журнала «Сатирикон». В эмиграции с 1918 г., с 1924 г. жил во Франции.

ЧЕРНЫШЕВ Андрей Александрович (1936–2019), российский историк литературы, культуролог, профессор МГУ им. М.В. Ломоносова. Является первым и по существу единственным системным публикатором и комментатором произведений Алданова в России.

ЧЕРТКОВ Владимир Григорьевич (1854–1936), лидер толстовства как общественного движения, близкий друг Л. Н. Толстого, редактор и издатель его произведений, общественный деятель.

ЧЕРЧИЛЬ (CHURCHILL) Уинстон Леонард Спенсер, сэр (1874– 1965), британский государственный и политический деятель, премьер-министр Великобритании в 1940 –1945 и 1951–1955 гг; военный, журналист, писатель, почётный член Британской академии (1952 г.), лауреат Нобелевской премии по литературе (1953 г.).

ЧЕХОВ Антон Павлович (1860–1904), русский писатель-классик, драматург, публицист.

ЧЕШИХИН (литер. псевд. Ч. ВЕТРИНСКИЙ) Василий Евграфович (1867–1923), историк русской литературы, переводчик, критик, публицист.

ЧИРИКОВ Евгений Николаевич (1864–1932), писатель. С 1920 г. в эмиграции, жил в Чехословакии.

ЧИЧЕРИН Борис Николаевич (1828–1904), правовед, один из основоположников конституционного права России, философ-гегельянец, историк, публицист и педагог.

Ш

ШАГАЛ Марк Захарович (1887–1985), русский и французский живописец, график, сценограф. С 1922 г. в эмиграции, первоначально жил в Берлине, в 1923 г., в переехал в Париж, а в 1941 г. – в США. Вернулся во Францию в 1947 г. Его именем названа аллея в 13-м районе Парижа (Allée Marc Chagal).

ШАЛЯПИН Федор Иванович (1873–1938), выдающийся оперный и камерный певец (бас), выступал во многих знаменитых театрах Европы и Америки. В эмиграции с 1922 г., жил в Париже.

ШАХОВСКАЯ (в замужестве МАЛЕВСКАЯ-МАЛЕВИЧ), Зинаида Алексеевна, княжна (1906–2001), поэт, прозаик, мемуарист, журналист, редактор. В эмиграции с 1920 г. в 1925–1926 гг. жила в Париже, затем обосновалась в Брюсселе. Вела репортажи с Нюрнбергского процесса. Главный редактор газеты «Русская мысль» (1968–1978 гг.).

ШЕБЕКО Николай Николаевич (1863–1953), русский дипломат, посол в Румынии и Австро-Венгрии. Участник гражданской войны. С 1920 г. в эмиграции, жил во Франции.

ШЕССЕН (CHESSIN de, наст. ШЕРЕШЕВСКИЙ) Серж (Сергей), Борисович (?), де (1880–1942), французский литератор и журналист русского происхождения. Работал пресс-атташе французского посольства в Швеции. Стокгольмский корреспондент французского агентства «Havas». Автор книг о русском коммунизме, а также нескольких романов. В 1933 г. был организатором торжественной встречи в Стокгольме Бунина, приехавшего на церемонию вручения ему Нобелевской премии.

ШЕСТОВ (наст. ШВАРЦМАН) Лев Исаакович (1866–1938), русский религиозный писатель, философ, критик. В эмиграции с 1920 г., жил в Париже.

ШЕТАРДИ (CHETARDIE) Жак-Иоахим (Жоакен) Тротти, маркиз де ла (1705–1759), французский дипломат и генерал, который в качестве французского посланника в России в 1739–1742 гг., способствовал приходу к власти Елизаветы Петровны (дворцовый переворот 1741 г.).

ШЕФТЕЛЬ Яков Михайлович (1882–1973), юрист, общественный деятель, масон. После 1917 г. эмигрировал, в 1921 жил в Лондоне, затем переехал в Париж. Служил адвокатом во французском суде. Держал собственную юридическую контор. После Второй мировой войны был избран вице-председателем Очага русских евреев-беженцев в Париже. Член ОРТ.

ШИЛЛЕР (SCHILLER) Иоганн Кристоф Фридрих, фон (1759– 1805), немецкий поэт, философ, теоретик искусства и драматург.

ШКЛОВСКИЙ Виктор Борисович (1893–1984), писатель, литературовед, киносценарист, представитель первого русского авангарда. Является одним из зачинателей «Общества изучения теории поэтического языка» (ОПОЯЗ), объединившего теоретиков формальной школы в литературоведении; ввёл термин «остранение». С апреля 1922 г. до июня 1923 г. жил в Берлине.

ШКЛОВСКИЙ Исаак Владимирович (Вульфович; 1864–1935), русский публицист, этнограф и беллетрист, писавший под псевдонимом Дионео. С 1919 г. в эмиграции, жил в Лондоне, принималк активное участие в политической жизни эмиграции.

ШЛЕЗИНГЕР Фанни Самойловна (?–1959), врач-массажист, общественный деятель. В конце 1930-х гг. участвовала в создании бунинского благотворительного кружка «Amaur», близкая приятельница В.Буниной и М. Цетлиной, хорошая знакомая Т. и М. Алдановых.

ШЛЁЦЕР Борис Федорович (Фердинандович), де (1884–1969), русский музыкальный и литературный критик, философ, журналист, переводчик. В 1920 г. эмигрировал, с 1921 г. жил в Париже.

ШМЕЛЕВ Иван Сергеевич (1873–1950), писатель. Окончил юридический факультет Московского университета. Член Товарищества «Знание» (с 1910 г.). В 1922 г. эмигрировал в Берлин, затем при поддержке Бунина, с которым состоял в дружеских отношениях до конца 1920-х, переехал в Париж. Участвовал в деятельности общественных и литературных организаций. Сотрудничал в журналах «Современные записки», «Русская мысль», «Иллюстрированная Россия» (член редакционной коллегии с 1936), газетах «Возрождение», «Последние новости», «Руль», «Сегодня», «Россия и славянство» и др. В годы Второй мировой войны публиковался в пронацистской газете «Парижский вестник» (1942–1944), был обвинен в коллаборационизме. После войны сотрудничал в газете «Русская мысль» (с 1947).

ШМИТ Николай Павлович (1883–1907), московский мебельный фабрикант, революционер-большевик. Скончался в тюрьме при невыясненных обстоятельствах.

ШОЙБНЕР-РИХТЕР (SCHEUBNER-RICHTER) Мак Эрвин фон (наст. имя Людвиг Максимилиан Эрвин Рихтер; 1884 —1923), немецкий дипломат и политический деятель, ранний соратник Гитлера. Погиб во время подавления полицией нацистского путча.

ШОЛОХОВ Михаил Александрович (1905–1984), русский советский писатель, и общественный деятель. Лауреат Нобелевской премии по литературе (1965 г.). Академик АН СССР (1939 г.), Дважды Герой Социалистического Труда (1967, 1980 гг.).

ШОЛОМ-АЛЕЙХЕМ (идиш םכילע םולש – ШОЛЕМ-АЛЕЙХЕМ, дословно мир вам; наст. имя Соломон Наумович (Шолом Нохумович) РАБИНОВИЧ; 1859–1916), выдающийся еврейский писатель и драматург, один из основоположников современной художественной литературы на идише. В 1905–1914 гг. жил в Германии, затем – в США.

ШОПЕНГАУЕР (SCHOPENHAUER) Артур (1788–1860), немецкий философ. Один из самых известных мыслителей иррационализма, мизантроп и пессимист.

ШПЕНГЛЕР (SPENGLER) Оствальд Арнольд Готтфрид (1880– Мюнхен), немецкий историософ, представитель философии жизни, публицист консервативного направления. Большую известность получил его философский трактат «Закат Европы».

ШОУ (SHAW) Джордж Бернард (1856–1950 года), британский (ирландский и английский) писатель и общественный деятель, лауреат Нобелевской премии в области литературы (1925 г.).

ШТЕРН Сергей Федорович (1886–1947), журналист, литератор, общественный деятель. В эмиграции во Франции (с 1919 г.), жил в Париже. В 1941 г. член негласного Комитета помощи заключенным лагеря Компьень. В 1945 г. товарищ председателя правления Общества «Быстрая помощь». ШУЛЬГИН Василий Витальевич (1878–1976), политический деятель право-монархической ориентации, писатель, публицист.

Щ

ЩЁГОЛЕВ Павел Елисеевич (1877–1931), историк литературы, археограф и библиограф, пушкинист.

Э

ЭКСТЕР (урожд. ГРИГОРОВИЧ) Александра Александровна (1882–1949), русская художница-авангардистка (кубофутуризм, супрематизм), график, художница театра и кино, дизайнер, одна из основоположниц стиля «ар-деко». С 1922 г. жила во Франции.

ЭЛЬКИН Борис Исаакович (1887–1972), адвокат, публицист, общественный и политический деятель. В 1919 г. эмигрировал в Берлин, в 1933 г. переехал во Францию, жил в Париже. В 1940 г. бежал в Англию, где обосновался до конца жизни. Состоял долгие годы в дружеской переписке с Алдановым.

ЭРЕНБУРГ Илья Григорьевич (1891–1967), поэт, прозаик, журналист, общественный деятель. В 1908–1917 гг. и с 1921 г. жил в Париже, затем был выслан французской полицией в Бельгию, оттуда переехал в Берлин. Член правления берлинского Дома искусств. В 1924 г. совершил краткую поездку по России. В том же году вновь обосновался в Париже. Работал парижским корреспондентом московской газеты «Известия» (1932–1940). Совершал поездки в СССР, Германию, Англию, Италию и др. страны Европы. С 1934 г. член Союза советских писателей. В 1940 г. эвакуировался из Парижа с советским посольством и поселился в Москве.

ЭТТИНГОН (ЭЙТИНГОН, EITINGON) Матвей («Motty») Исаакович (1885–1956), американский миллионер, владелец фабрик по обработке мехов, один из спонсоров «Нового журнала».

Ю

ЮДЕНИЧ Николай Николаевич (1862–1933), русский военный деятель. Один из самых успешных генералов Российской империи во время Первой мировой войны. Во время Гражданской войны возглавлял силы, действовавшие против советской власти на Северо-Западе. Последний российский кавалер Ордена Святого Георгия II класса.

ЮЖНЫЙ Яков Давидович (1883–1938), актер, конферансье, режиссер, директор театра «Синяя птица» в Берлине. С 1933 г. жил в Праге.

ЮМ (HUME) Дэвид (1711–1776), шотландский философ, представитель эмпиризма, психологического атомизма, номинализма и скептицизма.

ЮШКЕВИЧ Семен Соломонович (1888–1974), русский писатель, драматург. Представитель так называемой «русско-еврейской литературы».

Я

ЯБЛОНОВСКИЙ (наст. СНАДЗСКИЙ) Александр Александрович (1870–1934), журналист, литературный критик, общественный деятель, сотрудник ряда эмигрантских изданий, в т.ч. газет «Общее дело», «Возрождение» (Париж), «Сегодня» (Рига) и др. В эмиграции с 1920 г., жил во Францию.

ЯБЛОНОВСКИЙ (наст. ПОТРЕСОВ) Сергей Викторович (1870– 1953), писатель, журналист, литературный и театральный критик, преподаватель, общественный деятель. В эмиграции с 1920 г., жил во Францию. Член Союза русских писателей и журналистов в Париже, парижского комитета Партии народной свободы, комитета Лиги борьбы с антисемитизмом. С 1947 г. член бюро Издательского фонда «Русской Мысли».

ЯГОДА Генрих Григорьевич (1891–1938), советский государственный и политический деятель, Нарком внутренних дел СССР (1934–1936), Генеральный комиссар государственной безопасности. Один из главных сподручных Сталина в деле организации и проведения массовых репрессий в СССР. Расстрелян как «враг народа» в 1938 г.

ЯКОБСОН (JAKOBSON) Роман Осипович (1896–1982), российский, чешский и американский лингвист, педагог и литературовед, один из крупнейших лингвистов ХХ в. За границей с 1920 г., работал в Праге, 1937 г. получил чехословацкое гражданство. С 1939 г. жил и работал в Дании, Норвегии и Швеции, а с 1941 г. – в США.

ЯКОВЛЕВА Варвара Николаевна (1884/85–1941), деятель российского революционного движения, большевик. Возглавляла Петроградскую ЧК. По свидетельству современников, была «страшным человеком» и отличалась «нечеловеческой жестокостью». В 1937 г. была арестована, 1938 г. осуждена на 20 лет тюремного заключения. Расстреляна вместе с другими заключёнными центральной тюрьмы города Орла 11 сентября 1941 года.

ЯНОВСКИЙ Василий Семёнович (1906–1989), прозаик (писал так же на английском языке), литературный критик, публицист, мемуарист, представитель младшего «модернистского» поколения русской эмиграции первой волны. С 1922 г. жил в Варшаве, с 1926 г. в Париже, с 1942 г. и до конца жизни – в Нью-Йорке.

ЯПОНЧИК Мишка (наст. Имя – Мойше-Яков Вольфович ВИННИЦКИЙ; 1891–1919), знаменитый одесский бандит-налетчик. В годы Гражданской войны сотрудничал с большевиками. Был убит во время столкновения его «бойцов» с отрядом Красной армии.

ЯЩЕНКО Александр Семёнович (1877–1934), русский юрист, правовед, философ, библиограф. В эмиграции с 1919 г. В 1921 г. в Берлине начал издавать журнал «Русская книга», в 1922 г. преобразованный в журнал «Новая русская книга».

1

«There were two facets of existence which he respected and which were spared his irony – learning and beauty». (Пер. с англ. автора).

2

Письмо хранится в Бахметевском архиве Колумбийского университета (США).

3

Авторство этого определения принадлежит мадам де Сталь, которая использовала его для характеристики личности кн. П.Б. Козловского [СТРУВЕ (I)].

4

air de famille – фамильное сходство (фр.).

5

Перевод с французского высказывания Андре Жида: «Нерадостно жить в мире, в котором все жульничают».

6

Автор выражает глубокую благодарность доктору Жервез Тассис-Рандеггер (Женева) и доктору Эрнсту Зальцбергу (Торонто), взявшим на себя труд прочесть рукопись и макет книги и сделавшим ряд ценных замечаний, а также Ростиславу Толчинскому (Париж), любезно приславшему фотографию могилы супругов Алдановых в Ницце.

7

Калогатия – гр., Kaloskagathos (др.-греч. καλοκαγαθία – «прекрасный и хороший», «красивый и добрый») – термин античной этики, составленный из двух прилагательных: καλός (прекрасный) и ἀγαθός (добрый), что в приблизительном переводе означает «нравственная красота». Этот одновременно социально-политический, педагогический, этический и эстетический идеал человеческой личности повлиял на идеальное понятие гармонически развитой личности, существующее в культуре Нового времени.

8

Find a Grave: URL: https://www.findagrave.com/memorial/75714943/ mark-alexandrovich-aldanov.

9

См. в наст. книге раздел: БИБЛИОГАФИЯ ПО ТЕМЕ «АЛДАНОВЕДЕНИЕ».

10

См. письмо М.А. Алданова В. Н. Муромцевой-Буниной от 7 декабря 1953 года [ГРИН (II). С. 113].

11

Так он официально именовался в метрической книге, копия из которой имеется в его личном деле студента Киевского университета Св. Владимира, хранящегося ныне в Государственном архиве г. Киева: Фонд № 16, опись 464, ед. хранения 5866 (на 31 листе).

12

«Киев – колыбель святой веры наших предков и вместе с сим первый свидетель их гражданской самобытности», – сказано в высочайшем указе императора Николая Павловича об учреждении киевского университета Св. Владимира.

13

По количеству сахарных заводов (в 1891 г. их было 63) Киевская губерния занимала первое место в Российской империи.

14

На самом деле число евреев было больше, так как многие уклонялись от регистрации: URL: http://www.ejwiki.org/ wiki/Киев_ (еврейская_община).

15

Бабий Яр (укр. Бабин Яр) – урочище в северо-западной части Киева. Это место получило всемирную известность как место массовых расстрелов гражданского населения, главным образом евреев (150 тыс. человек), цыган, киевских караимов, а также советских военнопленных, осуществлённых немецкими оккупационными войсками и украинскими коллаборационистами в 1941 г., см. Бабий Яр: URL: http://www.eleven.co.il/jewish-people-history/ holocaust/10370/.

16

Это здание было построено по проектам одесских архитекторов А. Минкуса и Ф. Троупянского.

17

Киев: URL: http://eleven.co.il/diaspora/communities/12072/.

18

«История русской философии». В 2-х тт. Париж, YMCA-PRESS, 1948 и 1950.

19

Maison du Saumon – буквально: Дом лососи (фр.).

20

Алданов умалчивает о том, что ему посчастливилось родиться киевлянином еще и потому, что именно Дмитрий Бибиков в 1843 г. добился у царя разрешения на временное проживание в Киеве (в двух арендуемых евреями подворьях; существовали до 1857 г.) еврейских купцов и ремесленников, для оживления пришедшей к тому времени в упадок экономической жизни города. Начиная с 1860-х гг. и до Второй мировой войны еврейская община Киева непрерывно росла и процветала. В 1919 г. численность евреев составляла 114 524 человек (21% от всего населения), 1939 г. – 224 200 человек (26, 5 %), в 1959 г. – 153 466 человек (13,8%), в 1989 г. – 100 584 человек (3,9%), а в 2009 г. менее 15 00 человек (ок. 0,5 %). – см. ЭЕЭ: URL:http://eleven.co.il/diaspora/communities/12072/ и URL:http://bagazhznaniy.ru/history/naselenie-kieva.

21

Здесь речь идет о «зрелом» Алданове, человеке, находившемся уже на пороге своего пятидесятилетия.

22

Бальзак посещал Киев в 1847, 1848 и 1850 гг.

23

С августа по октябрь 1843 г. Бальзак проживал в Ст.-Петербурге. Посещение российской столицы знаменитым французским писателем вызвало новую волну интереса к его произведениям у просвещенной русской публики. В частности, 22-летний инженер-подпоручик Петербургской инженерной команды Федор Достоевский был так восхищён творчеством Бальзака, что решил безотлагательно перевести на русский язык его роман «Евгения Гранде». Первый русский перевод этого знаменитого произведения Бальзака, опубликованный в журнале «Пантеон» в январе 1844 года, одновременно является и первой печатной публикацией Достоевского. – см. [ГРОССМАН Л.].

24

Лев Израилевич Ландау до Революции работал присяжным поверенным в Киеве, участвовал в Белом движении, и после его поражения эмигрировал в Польшу, где выступал в печати как специалист по вопросам экономики. Он скончался в Варшаве в 1929 г. – см. базу данных «Участники Белого движения в России»: URL: http://swolkov.org/2_baza_beloe_dvizhenie/pdf/ Uchastniki_Belogo_dvizhenia_v_Rossii_11-L.pdf.

25

Осоргина поддерживала дружеские отношения с четой Алдановых-Ландау вплоть до кончины обоих супругов.

26

Частное сообщение Жервезе Тассис.

27

Такой способ «организации» брака был довольно распространен в те времена в привилегированных слоя еврейского сообщества

28

Подразумевалось нежелание Алданова акцентировать внимание на еврейских корнях его семьи.

29

Эта работа, впервые увидевшая свет в переводе на идиш в нью-йоркской социалистической газете «Форвертс» от 7 июня 1942 года, является единственным такого рода примером (sic!) публичного заявления Алдановым своего исконного иудейства.

30

См. URL: http://jewishencyclopedia.ru/?mode=article&id=12317& query=.

31

Точнее – прапрадед, см. ниже.

32

פֿאָרװערטס: URL: http://jpress.org.il/Olive/APA/NLI/?action=tab&tab=bro wse&pub=FRW#panel=document.

33

Landau / Jewish Encyclopedia: URL: http://www.jewishencyclopedia. com/articles/9608-landau#anchor7; https://www.deutsche-biographie.de/ sfz47652.html#ndbcontent.

34

URL: http://badatelna.eu/fond/1073/reprodukce/?zaznamId=3462&repro Id=11068.

35

URL: https://www.geni.com/people/R-Eleazar-Landau-A-B-D-Sternberg-and-then-Brondy/6000000004959355444.

36

URL: http://anno.onb.ac.at/cgi-content/anno?aid=ptb&datum=19131 020&seite=4&zoom=52&query= %22Landau%2 Bisrael%22~10&ref=anno-search; http://anno.onb.ac.at/cgi-content/anno?aid=cdb&datum=19131021&s eite=9&zoom=33& query=%22Landau%2Bisrael%22~10&ref=anno-search; http://anno.onb.ac.at/cgi-content/anno?aid=wrz&datum=19131020 &seite=3& zoom=33&query=%22Landau%2Bisrael%22~10&ref=anno-search.

37

ДАКО (Киев) ф. 1 оп. 45 д. 24.

38

ДАКО (Киев) ф. 1 оп. 57 д. 170.

39

Интересным историческим совпадением является случай со знаменитым немецко-швейцарским писателем Германом Гессе (Hesse; 1877– 1962), лауреатом Нобелевской премии по литературе 1946 г. Его отец, будучи эстляндским немцем из г. Пайде, имел российское подданство, которое автоматически получил и родившийся в Германии его сын. Швейцарское, а затем германское гражданство писатель вслед за отцом получил в четырехлетнем возрасте.

40

Купцам I гильдии разрешалась как оптовая, так и розничная торговля любым товаром без ограничения сумм. Они имели право занимать ответственные выборные должности в городском самоуправлении. Для евреев принадлежность к высшей купеческой гильдии давала право проживать вне черты оседлости.

41

См.: URL:https://kiev.segodnya.ua/kwheretogo/ulica-shelkovichnaya-v-kieve-goticheskiy-pryanichnyy-i-shokoladnyy-osobnyaki-potustoronniy-mir-i-dom-sovetskih-praviteley-567296.html.

42

См. URL: http://oldkiev.ho.ua/shelk/shelk.html и [ВЕСКЕВ].

43

Самым крупным производителем строительного кирпича в Киеве был купец 1-й гильдии Яков Бернер (1837–1914) – совладелец нескольких кирпичных заводов. Значительная часть киевских новостроек начала ХХ в. была из кирпича, произведенного на его предприятиях. Бернер был гласным Думы, жертвовал на строительство христианских церквей, а после смерти завещал городу 100 тысяч рублей на приют для бедных и хронически больных:URL: http://www.ejwiki.org/wiki/Киев_(еврейская_община)

44

В списке евреев купцов 1 гильдии он значится под № 97 как Меер Зайцев [8. С. 13].

45

Имеются в виду приверженцы хасидизма – (חֲסִידוּת, хасидут), широко распространенное религиозное движение, возникшее в восточноевропейском иудаизме во второй четверти 18 в. и существующее поныне, см. URL: http://jewishencyclopedia.ru/?mode=article&id= 14462&query=.

46

С 19 июля 1918 года РСР официально именовалась как Российская Социалистическая Федеративная Советская Республика (РСФСР), а с 30 декабря 1922 года как Союз Советских Социалистических республик (СССР). Российская империя просуществовала 196 лет (22.10/2.11 1721–25.10/7.11 1917), Советская – 74 года (25.10/7.11 1917–25.12 1991).

47

Софья (Шифра) Ландау вместе с младшими детьми – Любовью и Яковом, то же бежала из Советской России во Францию. Она закончила свои дни в Париже в 1940 г. – см. [РЗвФ-БИОСЛ].

48

Вавилонкий талмуд, трактат «Бава Батра. 9 а», см. URL: http:// jewishencyclopedia.ru/article/ 10646.

49

Хаскала́: URL: http://jewishencyclopedia.ru/?mode=article&id=11073& query=.

50

В 1863 г. Гораций участвовал в создании Общества по распространению просвещения среди евреев, в 1878 году стал его председателем.

51

Имеется в виду принц Пётр Георгиевич Ольденбургский (1812–1881), Его Императорское Высочество (1845), российский военный и государственный деятель, член российского Императорского Дома, внук Павла I.

52

Израиль Бродский основал в Киеве еврейскую больницу – ныне областную, финансировал строительство Киевского политехнического института, строительство Бактериологического института на Батыевой горе, а также крытого рынка на Бессарабке. Бродские возвели в Киеве две синагоги, приют, две Талмуд-Торы и другие объекты.

53

Wohlbehagen – нем. удовольствие.

54

Туранцы – народы, населяющие среднюю Азию.

55

«Могучая кучка» – творческое содружество русских композиторов, сложившееся в Санкт-Петербурге в конце 1850-х и начале 1860-х годов. В него вошли: Милий Алексеевич Балакирев (1837–1910), Модест Петрович Мусоргский (1839–1881), Александр Порфирьевич Бородин (1833–1887), Николай Андреевич Римский-Корсаков (1844–1908) и Цезарь Антонович Кюи (1835–1918). Идейным вдохновителем и основным консультантом кружка был художественный критик, литератор и архивист Владимир Васильевич Стасов (1824–1906).

56

В 1882 г. были утверждены «Временные правила», запрещавшие селиться евреям вне черты оседлости, вновь селиться в деревнях, приобретать недвижимость, арендовать землю вне местечек, торговать по воскресеньям и в христианские праздники. Вводились запреты на профессию. Почти полностью были вытеснены евреи с государственной службы, военный министр ограничил долю евреев-врачей и фельдшеров в армии пятью процентами, был закрыт доступ на работу на железнодорожном транспорте.

57

В 1882 г. были утверждены «Временные правила», запрещавшие селиться евреям вне черты оседлости, вновь селиться в деревнях, приобретать недвижимость, арендовать землю вне местечек, торговать по воскресеньям и в христианские праздники. Вводились запреты на профессию. Почти полностью были вытеснены евреи с государственной службы, военный министр ограничил долю евреев-врачей и фельдшеров в армии пятью процентами, был закрыт доступ на работу на железнодорожном транспорте.

58

Алданов Марк. Девятое термидора, цитируется по: URL: https:// www.litmir.me/br/?b= 1118&p=4.

59

В её основе лежали консервативные взгляды на просвещение, науку, литературу, сформулированные в эпоху правления императора Николая I. Как антитезис девизу Великой французской революции «Свобода, равенство, братство» (фр. Liberté, Égalité, Fraternité), предлагалась триада «Православие, Самодержавие, Народность». «Триада Уварова» – министра народного просвещения в правительстве Николая I, являлась идеологическим обоснованием царской политики начала 1830-х годов, а в дальнейшем служила своеобразным знаменем для консолидации политических сил, выступающих за самобытный путь исторического развития России [ВОРТМАН. С. 233–244].

60

В этой гимназии с 1915 г. несколько лет проучился так же всемирно известный советский кинорежиссер Григорий Козинцев.

61

К. Паустовский был одним из немногих советских писателей, о которых и Алданов, и Бунин отзывались уважительно.

62

Здесь, помимо К. Паустовского, учились такие знаменитости, как будущий советский Нарком просвещения А.В. Луначарский, историк древнего мира академик М. И. Ростовцев, писатель М.А. Булгаков, биолог и генетик Н.В. Тимофеев-Рессовский, авиаконструктор Игорь Сикорский, историк академик Е.В. Тарле, будущий министр иностранных дел Временного правительства М.И. Терещенко.

63

Личное дело студента юридического факультета Киевского университета Св. Владимира Иосифа-Лейбы Израилевича Ландау, хранится ныне в Государственном архиве г. Киева: Фонд № 16, опись 464, ед. хранения 5869 (на 20 листах).

64

Университет / Гео-Киев: URL: http://geo.ladimir.kiev.ua/pq/dic/g–K/a–UNIVERSITET.

65

Алданов Марк. Ллойд Джордж, цитируется по: URL:http://www.rulit. me/books/llojd-dzhordzh-read-417906-2.html.

66

ДАКО (Киев) Фонд. 16Б оп. 464, ед. хр. 5866.

67

Основанный в 1803 г. по высочайшему указу Александра I на средства и по предложению ученого-натуралиста и мецената Павла Демидова (1739–1821), лицей давал высшее юридическое образование, как и университеты. В начале ХХ в. его ежегодно заканчивали около 100 человек, пятая часть из них как кандидаты права. Лицеем издавались «Временник» (более 100 томов), «Юридическая библиография» и «Юридические записки». По юридической литературе (100 тысяч томов) библиотека лицея уступала только библиотеке Московского университета.

68

Кинетика химических реакций или химическая кинетика – раздел физической химии, изучающий закономерности протекания химических реакций во времени, зависимости этих закономерностей от внешних условий, а также механизмы химических превращений, см. Кинетика химическая: URL: http://www.xumuk.ru/encyklopedia/1977.html.

69

У Бунина не было такой книги, хотя он, действительно, посещал Палестину весной 1907 г. Скорее всего, имеется в виду бунинская книга «Весной, в Иудее» (Нью-Йорк, 1953), названная по одному из вошедших в нее рассказов.

70

Бахметевский архив (БАР – BAR): Alexis Goldenweiser Papers [GOLDENWEISER].

71

Алексей Гольденвейзер перебрался из Берлина в США в 1937.

72

А.А. Богомолец – академик, вице-президент АН СССР, президент АН УСССР, родился в семье «народников». За революционную деятельность его мать Софья Николаевна Богомолец была в 1881 г. осуждена на 10 лет каторги. В советском «ядерном пректе» Богомолец курировал работы по созданию газовых центрифуг для обогащения урана. Он скончался 17 июля 1946 года на cвоей даче под Киевом. Летом 1950 г. в Киеве состоялось выездное заседание АН СССР и АМН СССР. На нём учение Александра Богомольца о роли соединительной ткани в формировании иммунной системы человека было названо «антинаучным». Никакие аргументы научного характера не приводились. Ученому посмертно ставили в вину насаждение идеалистического мировоззрения и попытки бороться с учением И. П. Павлова. Работа созданных им Института экспериментальной биологии и патологии и Института физиологии была преостановлена и вознобновилась только после смерти Сталина. Антиретикулярная цитотоксическая «Сыворотка Богомольца» успешно применялась в годы войны для лечения инфекционных болезней и переломов у раненых, а также – огнестрельных ранений, поражений глаз, сепсиса и др. болезней.

73

Диастаза (альфа-амилаза) – фермент, вырабатываемый в поджелудочной железе и слюнных железах и помогающий переваривать поступающие с пищей углеводы.

74

Уравнение описывает зависимость скорости реакции, катализируемой ферментом, от концентрации субстрата.

75

Петроградский период жизни Алданова: 1914–1918 гг.

76

Лица, сотрудничавшие в Земгоре – Главного по снабжению армии комитета, созданного деятелями Всероссийского Земского союза и Союза городов в 1915 г. для организации производства и содействия снабжения действующей армии военным, тыловым и медицинским имуществом, снаряжением и продовольствием, носили особую форму сродни офицерской. Знаки различия там были другие, петлицы, кокарды. От любви многих из них везде светить этим «мундиром» их прозвали в народе «земгусары».

77

Имеются в виду Московские высшие женские курсы, на химическом факультете которых училась Бунина. После революции это учебное заведение было переименовано во 2-й Московский государственный университет, затем на основе химфака был создан Московский институт тонкой химической технологии им. Ломоносова.

78

В 1925 г. Виктор Анри открыл и объяснил явление предиссоциации – исчезновения тонкой структуры полос поглощения.

79

Александр Серебров (А.Н. Тихонов). Время и люди. Из книги воспоминаний // Новое русское слово. 1950. 13 марта – 1 апреля.

80

В этой 11-комнатной квартире помимо Горького и его семьи проживало еще множество людей из числа «друзей», «близких знакомых» и родственников.

81

«Торговый дом А.Н. Тихонова и Ко. Книгоиздательство “Парус”», созданное Горьким совместно с его друзьями-помощниками А.Н. Тихоновым и И.П. Ладыжниковым, существовало с 1915 по 1917 г. В эти же годы выходил в свет журнал «Летопись».

82

Имеется в виду горьковский очерк «Лев Толстой», который полностью впервые был опубликован в книге: Горький М. Воспоминания. М.: Книга, 1923.

83

См. характеристику Горького в дневнике Зинаиды Гиппиус (запись от 11 марта 1917 года): слаб и малосознателен. В лапах людей – «с задачами», для которых они хотят его «использовать». Как политическая фигура – он ничто [ГИППИУС-ДН. С. 242].

84

Дыбенко, однако, действительно был матросом и в этом качестве с 1911 г. находился на военной службе во флоте: окончил минную школу, произведён в унтер-офицеры. Служил в должности электрика на броненосце «Император Павел I» до конца октября 1915 г., участвовал в заграничном плавании с заходом в порты Франции, Англии, Норвегии. С началом Первой мировой войны участвовал в боевых походах эскадры в Балтийском море.

85

Эти старые революционеры, близкие знакомые Ленина были уничтожены Сталиным в годы «Большого террора».

86

В 1879 г. Иван Тургенев первым из европейских беллетристов был удостоен звания почётного доктора Оксфордского университета.

87

В сборнике принимали участие 37 авторов и среди них такие тогдашние знаменитости, как Л. Андреев, Арцыбашев, Бальмонт, Брюсов, Бунин, Гиппиус, Горький, Вяч. Иванов, Короленко, Мережковский, В. С. Соловьев, Ф. Соллогуб, Тэффи… – см. [УРАЛЬСКИЙ М. (III). С. 456–470].

88

Речь идет о статьях Ю.И. Айхенвальда «Безвременная смерть» в берлинской газете «Руль» и М.А. Алданова «Неправдоподобный сценарий» в парижской газете «Дни», опубликованных одновременно – 27 января 1924 года. Статья Айхенвальда начиналась словами: «Как бы ни относиться к Ленину и его памяти, все должны признать одно: сколькие бы не умерли, если бы он умер раньше!» Алданов так же высказывался нелицеприятно: «Вся жизнь Ленина – неправдоподобный сценарий <…>. Это был человек в политическом отношении совершенно бесчестный и бессовестный <…>. Судьба жестоко его покарала не только в области идеологии. Трагическое безумие Ленина даст тему не одному драматургу грядущих столетий. Он умер вовремя. Я надеюсь, что палачи и убийцы остановились бы у дверей сумасшедшего дома» [ГОРЬКИЙ (III). Т. 14. С. 669].

89

Здесь обсуждаются статьи для журнала «Беседа», выходившего в Берлине с 1923 по 1925 год и ставившего своей целью информировать Россию «о состоянии литературы и науки в Европе и Америке». Всего вышло семь номеров. Однако несмотря на все усилия Горького (который в знак протеста даже отказался печататься в советских изданиях), «Беседу» так и не пропустили в советскую Россию.

90

Вероятно, речь идет о третьем историческом романе Алданова «Чертов мост», посвященном истории Швейцарского похода Суворова 1799 г., когда русские войска, продемонстрировав высокое тактическое искусство и героизм, захватили стратегически важный «Чёртов мост» через реку Рёйс в Швейцарских Альпах. В журнальном варианте книга печаталась в «Современных записках» (Париж). 1924. Кн. XIX, XXI; 1925. Кн. XXIII, XXV; Отд. издание: Берлин: Слово, 1925. Роман является третьей частью тетралогии «Мыслитель», охватывающей события европейской и русской истории 1793–1821 гг. К моменту написания письма уже вышли в свет два романа из этой серии: «Святая Елена, маленький остров» (1921) и «Девятое термидора» (1921–1922) [ГОРЬКИЙ (III). Т. 15. С. 629–630].

91

Получившая широкое признание у читателей книга Тынянова о лицейском друге Пушкина, поэте-декабристе Вильгельме Карловиче Кюхельбекере (Тынянов Ю. Кюхля: Повесть о декабристе. Л.: Кубуч, 1925), была, как отмечалось выше, высоко оценена так же и Алдановым.

92

Имеется в виду исторический роман Чапыгина «Разин Степан» (1924–1927).

93

См. главу «Алданов и Анатоль Франс» («Aldanov et Anatole France») в [TASSIS (I). Р. 335–390].

94

Монография «Л. Толстой и Достоевский», часто именуемая литературно-критическим эссе, вначале публиковалась в журнале «Мир искусства» (1900–1902 гг.). Впоследствии неоднократно выходила отдельными изданиями и публиковалась в собраниях сочинений Д. С. Мережковского.

95

По сообщению Е.А. Андрущенко, Лев Толстой лично всегда отрицал, что читал книгу «Л. Толстой и Достоевский». Так, например, Г. Адамович приводит рассказ Л. Шестова о его поездке к Л. Толстому, который признался, что не знает о книге Мережковского (Баранова-Шестова Н. Жизнь Льва Шестова. Т. 1. Париж: La Presse Libre, 1983). Сам Толстой в письме к студенту А. Бархударову писал, что эту книгу не читал и читать не будет (Письмо о Мережковском / В кн.: Толстой и о Толстом. Новые материалы. Кн. 1. М.: Из-дание Толстовского музея, 1924).

96

Начало европейской славе Мережковского положила публикация в 1900 г. в переводе на французский его историософского романа «Юлиан Отступник».

97

В этом году издательством Д.И. Сытина было выпущено 24-х томное собрание сочинений Мережковского.

98

Стихотворение Д. Мережковского «Веселые думы» (1900 г.)

99

Основной причиной «помрачения разума» Мережковского и, как следствие, его перехода из либерально-социалистического в фашистский лагерь, являлась беспросветная нищета, в которую писатель и его жена впали с конца 1930-х гг. Фашистские диктаторы, в первую очередь Муссолини, были для Мережковского единственной «кормушкой». Но, отрабатывая свой хлеб, Мережковский никаких «гадостей» не писал, и Алданову это было хорошо известно.

100

Речь идет о пяти первых статьях Амфитеатрова о творчестве Алданова, вышедших под общим заголовком «О русском историческом романе» (За Свободу! 1925. № 231, 243, 249, 253 и 258). В заключительной статье этого цикла, в частности, говорилось: «В г. М. Алданове учительство Мережковского состязается с учительством Толстого. Молодому эклектику очень хотелось бы влить толстовскую живую жизнь в скульптурные формы и архитектурные схемы Мережковского» [ПАР-ФИЛ-РУС-ЕВ. С. 543].

101

Стихотворение Д. Мережковского «Главное» (1930).

102

Первая статья появилась в газете «Русское слово», 1913 г., номер 219, 22 сентября, с подзаголовком «Письмо в редакцию». Вторая статья была напечатана в той же газете, в номере 248 от 27 октября, с подзаголовком «Открытое письмо».

103

В примечании редакции к статье «О Карамазовщине» говорится: «В письме, сопровождающем настоящее письмо в редакцию, сам автор так определяет свою задачу: “Я глубоко убеждён, что проповедь со сцены болезненных идей Достоевского способна только ещё более расстроить и без того уже нездоровые нервы общества”.

104

Из пьесы Горького «Последние» (1908 г.), одобрительно воспринятой Лениным – см. [ГОРЬКИЙ (I)] и запрещенной к постановке в царской России.

105

«Жестокий талант» – критическая статья Николая Михайловского о творчестве Достоевского в журнале «Отечественные записки» (1882 г.), в которой впервые писателю был брошен упрек, что «страстным возвеличением страдания» он приучает общество к покорному восприятию жестокостей и насилия.

106

Дореволюционная литература о Льве Толстом огромна – только книг различных русских авторов за период 1880-е – 1917 гг. издано было более 20 наименований. Первыми книгами являются Скабичевский А. М. Граф Л.Н. Толстой как художник и мыслитель: критические очерки и заметки (1887 г.), Дистерло Р.А. Граф Л.Н. Толстой как художник и моралист (1887 г.), Цертелев Д.Н. Нравственная философия графа Л.Н. Толстого (1889 г.)

107

Такого рода точка зрения, например, упорно культивировалась в советском литературоведении.

108

Цитируется по [МЕРЕЖКОВСКИЙ Д. Примечания].

109

ego ipsissimums – (лат.) само «я», в смысле «моя самость».

110

Ормуз(д) и Ариман – божества зла и добра в религии древних персов, вечно борющиеся друг с другом.

111

jenseits des Gut und Böse – (нем.) по ту сторону добра и зла, здесь намек на одноименную книгу Фридриха Ницше.

112

Антуан Курно первый с успехом приложил математические методы к политической экономии. «Случай», теорию которого он разрабатывал в своих сочинениях, представляется ему своего рода положительным элементом в явлениях, возникающих от совместного существования многих независимых друг от друга рядов причин.

113

См. [«Ульмская ночь» АЛДАНОВ (VIII), Гл. III «Диалог о случае в истории»].

114

Поскольку последующие публикации Алданова о Толстом, включая сокращенный вариант «Толстой и Роллан» – книгу «Загадка Толстого» (1923 г.), во многом повторяют и варьируют высказанные в его первом литературно-критическом исследовании концепции, все они могут рассматриваться как разные редакции одного и того же текста [ЛАГАШИНА (I)].

115

Имеется, по видимому, в виду роллановский цикл «Героические жизни»: «Жизнь Бетховена» (1903 г.), «Жизнь Микеланджело» (1907 г.), «Жизнь Толстого» (1911 г.).

116

В очень подробной библиографии, включающей перечень большинства работ о Льве Толстом дореволюционного периода – см. [КУЛТЫШЕВА], отсутствуют упоминания о книге М. Алданова и рецензии на нее Ю. Айхенвальда в кадетской газете «Речь».

117

Марк Алданов являлся одним из основателей этой ложи и состоял ее членом с 1924 г.

118

Эсеры – представители самой крупной в начале ХХ в. по численности и авторитетной по влиянию в массах Партии социалистов-революционеров.

119

«Трудовики», официально «Трудовая группа» – российская политическая организация, существовавшая в 1906–1917 гг., которая стремилась бороться за интересы и отражать настроение всего трудового народа, объединяя главным образом три общественных класса, которые она причисляла к «трудящимся»: крестьянство, рабочий пролетариат и трудовую интеллигенцию.

120

21–23 июня 1917 года на I съезде партии, где энесы объединились с трудовиками, в состав объединённого ЦК вошли бывший председатель трудовиков В. И. Дзюбинский, А. В. Пешехонов, В. А. Мякотин (председатель), С. П. Мельгунов, Л.М. Брамсон, М. Ландау (Алданов)и др. На съезде была принята программа объединённой партии. Официальным органом энесов стала газета «Народное слово». В 1918 г. партия прекратила своё существование.

121

На совещании членов ЦК ТНСП, состоявшемся в Париже 26 мая 1920 года в образованный Заграничный комитет партии вместе с Л.М. Брамсоном, А.А. Титовым, Н.В. Чайковским и др. вошел также и М.А. Ландау-Алданов, который одновременно был избран и членом Исполнительного бюро. Заграничный комитет ТНСП провел 31 декабря 1922 года конференцию Трудовой народно-социалистической партии, которая была посвящена анализу международного положения России и определению задач энесовской эмиграции в новых условиях. Конференция призвала демократическую русскую эмиграцию стать передовым отрядом русской демократии [СЫПЧЕНКО].

122

Впервые статья была напечатана в сборнике: Николай Васильевич Чайковский. Религиозные и общественные искания: Статьи / Под общ. ред. А.А. Титова. Париж: 1929. С. 265–271.

123

Высказывание Оскара Уайльда.

124

Имеется в виду Лейбористская партия (англ. Labour Party – Партия труда), одна из двух ведущих политических партий Великобритании, основанная в 1900 г. Является социал-демократической партией (ранее определялась как «демократическая социалистическая»), деятельность которой изначально была тесно связана с британским профсоюзным движением.

125

révolutionnaires en jouissance – фр. революционеры по призванию.

126

fillius Terrae – фр. дитя природы.

127

Anne, ma soeur Anne, ne vois tu rien… (фр.) – Анна, моя сестра Анна, ты ничего не видишь… – цитата из сказки Шарля Перро «Синяя борода».

128

«Форвертс!» («Vorwärts!», «Вперед!») – газета, центральный орган германской Социал-демократической партии в 1876–1878, в 1891–1933 гг. и в настоящее время (с 1948 г.).

129

Cреди представителей «ленинской гвардии» было немало высокообразованных, инициативных и умных интеллектуалов, умевших, в отличие от их политических противников, разговаривать с массами и увлекать их за собой. Большевики, впервые в истории, успешно использовали массовую агитацию и пропаганду для достижения своих политических целей, – см. об этом «Пропаганда в годы Гражданской войны»: URL: https://www.svoboda. org/a/24204589.html.

130

Алданов М. А. Армагеддон. СПб.: тип. «Науч. дело», 1918.

131

«Летопись» – ежемесячный литературный и научно-политический журнал, основанный и фактически руководимый М. Горьким. Объединял писателей и публицистов, выступавших против 1-й мировой войны и национализма, в основном социал-демократической ориентации. Выходил с декабря 1915 г. В нем публиковались произведения Горького, А. А. Блока, В. Я. Брюсова, И. А. Бунина, С. А. Есенина, В. В. Маяковского, Р. Роллана, Г. Уэллса, А. Франса и др. Среди постоянных сотрудников были и известные большевики – Л. Б. Каменев, Ю. Ларин (М. А. Лурье), Н. Н. Суханов (Гиммер), А. Луначарский. За антимилитаристские выступления журнал подвергался цензурным преследованиям со стороны Временного правительства. В октябре 1917 г. редакция резко выступила против большевиков, после чего в декабре 1917 гг. журнал был ими закрыт.

132

Джагернатха (Джаганнатха; санскр. , «Владыка вселенной») – индуистское божество, почитается как одна из форм Вишну-Кришны, или как один из аспектов Шивы, Бхайрава. Ему поклоняются в джайнизме – как один из тиртханкаров человек, достигший просветления благодаря аскезе и ставший примером и учителем для всех тех, кто стремится к духовному наставничеству. Ему поклоняются в форме статуй из дерева, которые раз в год в ходе праздника Ратха-ятра вывозят на улицу в огромных разукрашенных колесницах, которые непрестанно тянут тысячи людей.

133

«Химик», например, как и автор, «занят работой <…> на государственную оборону. Делаем что можем» [АЛДАНОВ (Х). С. 7].

134

См.: URL: http://www.budyon.org/k-tsivilizovannomu-miru-manifest-93-h/. Некоторые учёные, в частности Альберт Эйнштейн, не поддавшиеся на националистическую истерию, отказались ставить свою подпись. Последующие события вынудили большинство подписантов из числа ученых с мировым именем пересмотреть своё изначальное отношение к манифесту и признать его опубликование ошибкой.

135

В 1887 г. Оствальд вместе с Я. Вант-Гоффом основал «Журнал физической химии».

136

См. Энергетизм: URL: https://iphlib.ru/greenstone3/library/collection/ newphilenc/document/ HASH0132a756af6b29f 947fd8532.

137

Habeas corpus (лат.) – название закона (по первым словам) о свободе личности, принятого английским парламентом в 1679 г.

138

Parvenue (фр.) – выскочка, пробившийся в аристократическую среду.

139

Самый крупный праздник Ратха-ятры ежегодно проводится в городе Пури, индийского штата Орисса, где находится древний храм Джаганнатхи (Джагернатхи), являющийся одним из важнейших мест паломничества в индуизме. Согласно легенде, поклонение Джаганнатхе в Пури ведётся уже несколько миллионов лет.

140

Некоторые паломники, прибывавшие на праздник, добровольно бросались под колёса многотонной колесницы, так как считалось, что такая смерть дарует освобождение и возвращает умершего в духовный мир. По этой причине искаженное имя Джагернатха, слово «джаггернаут» (англ. Juggernaut), вошло в английский язык в значение фатальной силы, лишающей людей жизни.

141

«les sales boches» (фр.) и «Gott, strafe England» (нем.) – «грязные боши» и «Бог покарай Англию».

142

Имеется в виду начало Первой мировой войны в 1914 г. – см. Алданов Марк. Из записной книжки 1918 года: URL: https://www.litmir.me/ br/?b=272164&p=1.

143

По этой причине, верно угаданной Алдановым, большевики использовали «репрессию» как основной стимулирующий фактор экономического прогресса. См. об этом в частности [ЯКОВЕНКО И.Г.].

144

Явный намек на то, что генерал Корнилов, если бы Керенский – политик, «гордящийся белоснежностью своей ризы», ему доверился, способен был предотвратить октябрьский переворот.

145

Генерал Дитятин, старый аракчеевский служака, дающий свои оценки любому политическому и общественному явлению – сатирический персонаж произведений знаменитого писателя и актера XIX в. Ивана Горбунова.

146

Имеется в виду «Материализм и эмпириокритицизм. Критические заметки об одной реакционной философии» – главная работа В. И. Ленина по философии, написанная во второй половине 1908 г.

147

См. «Письмо к членам партии большевиков» и «Письмо в Центральный Комитет РСДРП(б) от 18 и 19 октября 1917 года [ЛЕНИН В.И. Т. 34. С. 420– 423].

148

Medicamenta non sanant. …ferrum sanat. (лат.) – Лекарство не лечит. …лечит железо.

149

Имеется в виду выдвигавшиеся против евреев по ходу процесса Бейлиса («Дело Бейлиса») обвинения в принесении кровавых жертв («Кровавый навет»). – см. [КАЦИС].

150

Будницкий О.В. В чужом пиру похмелье (Евреи и русская революция), цитируется по: URL: http://ldn-knigi.lib.ru/JUDAICA/Evr3Stat.htm.

151

В первую очередь здесь подразумевается Лев Толстой.

152

На закате жизни в письме к писателю-эмигранту Г. Гребенщикову от 3 июня 1949 года Алданов заявлял: Я ненавижу практику большинства революций, но идеям 1917 года или 1789 года сочувствую и всегда сочувствовал [ЧЕРНЫШЕВ А. (VI). С.132].

153

«Бесы» – шестой по счету (1871–1872 гг.) и один из наиболее политизированных романов Федора Достоевского, был написан им под впечатлением от появления террористического и радикального движений в среде русских интеллигентов. Непосредственным прообразом сюжета романа стало вызвавшее большой резонанс в обществе убийство студента Ивана Иванова, совершённое в 1869 г. революционным кружком «Народная расправа» под руководством С. Г. Нечаева.

154

la cjmedia finita (фр.) – комедия окончена.

155

Основные протоганисты политического толка в книге «Бесы»: Верховенский, Шатов, Ставрогин и Кириллов.

156

Ignorabimus (лат.) – Мы этого никогда не узнаем.

157

В статье «Из записной книжки 1918 года» имеется такой вот афоризм Марка Алданова: «У революций есть своя историческая традиция. Она заключается в том, чтобы не считаться с историческими традициями».

158

В статье «Из записной книжки 1918 года» Алданов писал, вспоминая о зверском убийстве «как буржуев» и представителей «партии врагов народа» революционными матросами двух членов ЦК партии кадетов Ф.Ф. Кокошкина и А.И. Шингарева (7 января 1918 года) – выдающихся общественных деятелей с незапятнанной репутацией:

Я не забуду окровавленных тел Кокошкина и Шингарева в мрачной часовне больницы. Буду вечно помнить и мучительные их похороны, глухую враждебность многотысячной петербургской толпы…

159

Другими словами, в отличие от большевиков либеральные демократы в лице Временного правительства не решились пойти на сепаратный мир с немцами, чего требовали предельно уставшие от бессмысленной, с точки зрения большинства русского народа, войны массы.

160

mea culpa, mea maxima culpa (лат). – моя вина, моя большая вина.

161

Читателям, серьезно интересующимся данным вопросом, можно порекомендовать солидный в научном отношении труд известного американского историка и политолога Александра Рабиновича «Революция 1917 года в Петрограде: Большевики приходят к власти», в котором имеется также обширная библиография, см. [РАБИНОВИЧ А.]

162

В домах № 2 на петроградской Гороховой улице и московской Лубянке с 1918 г. находилась Всероссийская чрезвычайная комиссия Совета народных комиссаров по борьбе с контрреволюцией и саботажем (ВЧК).

163

Вандея – здесь намек на контрреволюционное восстание на западно-французской провинции Вандея в годы Французской революции.

164

Имеется в виду Уильям Аверелл Гарриман.

165

Французский корабль экспедиционного корпуса стран Антанты.

166

ОСВАГ – (Осведомительное Агентство), информационно (осведомительно)-пропагандистский орган Добровольческой армии, а в дальнейшем – Вооруженных сил Юга России во время Гражданской войны.

167

«Одесский листок» – популярная научно-политическая и литературно-общественная газета либерального направления, издавалась с 1880 по 1920 гг.

168

Яков Полонский – будущий зять Алданова, воевал и был награжден Георгиевским крестом.

169

«Одесская почта» – популярная ежедневная газета, издававшаяся в 1917–1918 гг. Абрамом Моисеевичем Финкелем (даты жизни не известны), добрым знакомым Бабеля, впоследствии эмигрантом, окончившим свои дни во Франции, см. Нюренберг А. Встречи с Бабелем:URL: http://bibliotekar.ru/ rus-Babel/14.htm

170

«Призыв» – печатный орган Клуба социалистов-оборонцев.

171

Этот эпизод носит чисто литературный характер, т.к. легендарный одесский бандит Мишка-Япончик к армии атамана Григорьева никакого отношения не имел.

172

Здесь речь идет о т.н. «Красном терроре», который как государственная система мер борьбы с контрреволюцией, был объявлен большевиками на Украине в начале июля 1919 года. В Одессе массовый террор проводился всё время пребывания большевиков у власти, но особенно террор усиливался в периоды, когда из-за угрозы существованию большевистской власти в Одессе, власть от местных советов передавалась ревкомам – а именно: с 4 июля по 23 августа в 1919 году, 8 февраля – 9 апреля и с 13 июня 1920 года по 17 февраля 1921 года.

173

Северный (Юзефович) Борис – руководитель Одесского ЧК, один из главных организаторов «Красного террора» в городе.

174

Здесь в смысле конституционная гарантия против произвольного ареста.

175

Гедда Габлер – главная героиня одноименной пьесы Генрика Ибсена, с большим успехом шедшей на русской театральной сцене начала ХХ в.

176

Мишка Япончик сформировал из одесских уголовников, боевиков-анархистов и мобилизованных студентов военный отряд, позднее преобразованный в 54-й советский революционный полк имени Ленина, подчинённый бригаде Котовского, который в июле 1919 г. был направлен против войск Петлюры. Перед отправкой в Одессе был устроен пышный банкет, на котором командиру полка Мишке Япончику были торжественно вручены серебряная сабля и красное знамя. Начать отправку удалось только на четвёртый день после банкета, причём в обоз полка были погружены бочонки с пивом, вино, хрусталь и икра. На фронте полк был разгромлен, а сам Япончик убит во время столкновения его «бойцов», желавших вернуться в Одессу, с отрядом Красной армии.

177

Знаменитая актриса умерла в Одессе от гриппа-«испанки» 16 февраля 1919 г.

178

une clarté latine – фр., с латинской ясностью.

179

В числе его основателей был знаменитый журналист В. М. Дорошевич, художники П. А. Нилус и Е. И. Буковецкий и др. Активное участие в жизни общества принимали Иван Бунин и Александр Куприн. В конце 1918 г. внутри «Литературки» выделилась группа «Среда», куда вошел узкий круг преимущественно профессиональных литераторов.

180

Стихотворения Анатолия Фиолетова (наст. Натан Шор, 1897–1918).

181

Имеются в виду Бабель, Багрицкий, Катаев, Киппен, Олеша, Паустовский и др. советские писатели, начинавшие свою литературную деятельность в Одессе.

182

См. также о них в «Где обрывается Россия…» Художественно-документальное повествование о событиях в Одессе в 1918–1920 гг.

183

еnfant terrible – несносный ребенок.

184

Эти критические высказывания Тургенева относятся к началу 1860-х гг., т.е. эпохе, когда Герцен, потрясенный поражением европейских революций и разочаровавшийся в западном образе жизни, развернулся в сторону славянофилов, видевших основу будущей цивилизации в русском крестьянском быту.

185

Произведения Алданова были дважды увенчаны престижными литературными премиями – в Великобритании и Соединенных Штатах, и переведены на двадцать четыре иностранных языка, чем сам писатель очень гордился. Писатель тринадцать раз был номинирован на Нобелевскую премию по литературе (в 1938, 1939, 1947, 1948, 1949, 1950, 1951, 1952, 1953, 1954, 1955, 1956 и 1957 г.). В СССР книги Алданова были запрещены и не издавались вплоть до 1987 г., а после войны их перестали печатать и в странах социалистического лагеря, где ранее они особенно пользовались популярностью.

186

«Бред» – единственная беллетристическая вещь Алданова, не содержащая лейтмотивов, связывающих ее с другими его произведениями.

187

Отрывки из этого романа публиковались в «Новом журнале» в 1954– 1955 и 1957 годах; в 1957 году вышел английский перевод под заглавием «Nightmare and Dawn», русское издание см. [АЛДАНОВ (ХVI)].

188

Его книги переведены на двадцать четыре языка. Очерки о нем находятся в пособиях по литературе на английском, французском, немецком и русском языках, включая и Британскую <…> литературную энциклопедию. Его рассказы появлялись в таких американских журналах, как «Decision», «The New Leader», «The American Mercury». Роман «Начало конца», под заглавием «The Fifth Seal», был выпущен американским обществом Book of the Month Club в 1943 году, а пять лет спустя British Book Society остановило свой выбор на романе «Истоки» (по-английски «Before the Deluge» [ЛИ НИК.]. Книги Алданова регулярно издавались и в довоенной Германии, – см.: URL:https:// www.zvab.com/buch-suchen/autor/aldanov/buch/_ jzb, но здесь они, в отличие от других европейских стран, не привлекали большого внимания читателей [SETSCHKAREV. S. 8].

189

Пароход был зафрахтован супругами Цетлиными, с которыми Алданов поддерживал дружеские отношения большую часть своей эмигрантской жизни. Вместе с Михаилом Цетлиным – поэтом Амари, он основал в 1942 г. нью-йоркский «Новый журнал».

190

Никита – двухлетний сын А.Н. Толстого

191

Здесь А. Седых, будучи сам человеком маленького роста, несколько преувеличивает: судя по фотографиям, Алданов был, скорее, чуть ниже среднего роста.

192

Ирина Одоевцева наделяет Алданова «красивыми, газельими глазами» [«На берегах Сены» ОДОЕВЦЕВА].

193

См. URL: http://eleven.co.il/judaism/commandments-and-precepts/10646/.

194

Алданов М. С.В. Рахманинов. URL: http://oldcancer.narod.ru/Aldanov/06/ Rachmaninov.htm.

195

В те годы А. Толстой учился в Петербургском технологическом институте.

196

Пушкин А.С. «Евгений Онегин».

197

Тема родословной Алексея Николаевича Толстого выходит за рамки нашей книги, отметим лишь, что его кровная принадлежность к старинному аристократическому роду Толстых и по сей день остается предметом научной дискуссии историков – см. [ВАРЛАМОВ А.], Оклянский Ю.М. Шумное захолустье. М.: Терра-Терра, 1997.

198

Имеется в виду родной брат А.Н. Толстого, проживавший в эмиграции в Ницце и не желавший иметь с ним ничего общего.

199

Лучшей книгой А.Н. Толстого является незаконченный им исторический роман «Петр I» (1934 г.).

200

Absent – фр. отсутствует.

201

Landau-Aldanow M.A. Lenin und der Bolschewismus. Aus dem Französischen von Viktor Bergmann. Berlin: Verlag Ullstein & Co., 1920.

202

В это же самое время Горький писал о Ленине:

Он не только человек, на волю которого история возложила страшную задачу разворотить до основания пестрый, неуклюжий и ленивый человеческий муравейник, именуемый Россией, его воля – неутомимый таран, удары которого мощно сотрясают монументально построенные капиталистические государства Запада и тысячелетиями слежавшиеся глыбы отвратительных рабских деспотий Востока. – см. Горький Максим. Владимир Ильич Ленин // Коммунистический Интернационал. 1920. № 12 (Июль), цитируется по:URL: https://leninism.su/books/4358-vladimir-ilich-lenin.html?showall=1&limitstart=

203

Landau-Aldanov М. Lenin. Traduzione di Attilio Rovinelli. Milano: Sonzogno, 1919; Lenin. Authorized translation from the French. New York: E.P. Dutton and Co., 1922.

204

Как раз в это самое время издательство «Аванти» изготовило и выпустило в продажу медаль, на которой рядом с изображением Ленина красовалась надпись: «Ех oriente lux» («С Востока свет»).

205

Имееется в виду А.И. Куприн.

206

Цитата из романа Алданова «Самоубийство».

207

Термидор или (контрреволюционный) термидорианский переворот – государственный переворот, произошедший 27 июля 1794 г. (9 термидора II года по республиканскому календарю) во Франции и ставший одним из ключевых событий Великой французской революции. Привёл к аресту и казни Максимилиана Робеспьера и его сторонников-якобинцев, положил конец эпохе революционного террора, а заодно – и революционных преобразований, открыл период Термидорианской реакции.

208

Алданов М. Клемансо, цитируется по: URL: https://royallib.com/read/ aldanov_mark/klemanso.html#0.

209

«Ам слав» (фр. âme slave) – буквально славянская (русская) душа.

210

Граф Жозеф де Местр – один из наиболее авторитетных философов и влиятельных идеологов консерватизма начала ХIХ в. С этих позиций он являлся жестким критиком Французской буржуазной революции. В России в ранге сардинского посланника философ пробыл 14 лет, опубликовав в СПб. основные свои работы. Его идеи оказали значительное влияние на представителей социально-политической мысли России – Чаадаева, Тютчева, Льва Толстого, Победоносцева и др.

211

Член-корреспондент Российской академии наук (c 1924 г.) по отделению исторических наук и филологии, профессор Альфонс Олар скончался в 1928 г. (sic!).

212

Алданов любил повторять изречение Олара: «Нет ничего более почетного для историка, чем сказать: я не знаю».

213

Олар в статье «Две революции» (1922 г.) признавал чисто внешнее сходство политической истории двух революций, но указывал, что «русская революция отличается от французской так же, как Россия от Франции» [НАУМОВ. С. 72].

214

Кафе «Прокоп» (Le Procope) – старейшее кафе Парижа. Находится в Латинском квартале, на улице Ансьен-Комеди (rue de l’Ancienne-Comédie), недалеко от бульвара Сен-Жермен. В эпоху Просвещения кафе стало дискуссионным центром для литераторов и философов, превратившись таким образом в первое литературное кафе.

215

Алданова в 1930-е гг. часто называли «русским Анатолем Франсом», литературный критик Марк Слоним в частносити утверждал, что:

На творениях Алданова лежит отпечаток некой близости А. Франсу. Та же скептическая философия, иронические замечания, изящество отточенного слога, соразмерность частей – попытка сочетать философский подход с эстетическим [СЛОНИМ].

216

«… на французском языке вышли некоторые работы Ленина. Мне приходилось слышать, что читают их мало. Философская книга Ленина <»Материализм и эмпириокритицизм»>, к сожалению, ни на какой язык не переведена». – Примеч. М. Алданова. Отметим, что эта книга Ленина, считающаяся рядом современных российских критиков марксизма-ленинизма не «философской», а сугубо внутрипартийной публицистической работой, получила очень выскую оценку таких выдающихся либеральных философов ХХ в., как Карл Раймунд Поппер и Имре Лакатос.

217

См. Надо неуклонно верить в победу. URL:http://izhvkpb.narod.ru/ barbus/barbus.html.

218

См.: URL:http://www.emigrantika.ru/bib/334-pom.

219

«Нольде был учёным, как говорится, – Божьей милостью. Он был первоклассным юристом, обладал острым аналитическим умом, огромными знаниями, живым интересом и «вкусом» к проблемам права. И писал он отличным, простым сжатым и точным, элегантным языком». – Вишняк М. Б. Э. Нольде // Новый журнал. 1948. № 19. С. 279.

220

«Незамеченное поколение» (Нью-Йорк, 1956) – название книги В. Варшавского о «детях», т.е. молодых литераторах русской эмиграции «первой волны», оказавшихся в изгнании в самом начале своего жизненного пути («двадцатилетние») и вынужденных пробиваться на эмигрантской литературной сцене, контролируемой их «отцами» – писателями старшего поколения.

221

Ди-пи – имеются в виду эмигранты «второй» послевоенной волны.

222

Известен резко негативный отзыв Марины Цветаевой о романе Алданова «Чертов мост», который, впрочем, она позволяет себе в частном письме сотруднику «Последних новостей» Н.П. Гронскому (1927 г.):

До чего мелко! Величие событий и малость – не героев, а автора. Червячок-гробокоп. Сплошная сплетня, ничего не остается.

Сплетник – резонер – вот в энциклопедическом словаре будущего – аттестация Алданова. Такие книги в конце концов разврат, чтение ради чтения. Поделом ему – орден 5-й степени от сербского Александра!» (Новый мир. 1969. № 4. С. 203).

223

Из письма Г. В. Адамовича – М.А. Алданову от 5 апреля 1946 года: Яновский – по-видимому, по письмам обижен недостаточным общим признанием. Это «строго конфиденциально», конечно. Яновский человек заносчивый и несчастный, Вы, впрочем, видите его сами. По-моему, у него есть дарование […НЕ-СКРЫВ-МНЕНИЯ. С. 10].

224

Слоним утверждал, что такой же метод присущ и А. Франсу, в частности так написан его роман «Боги жаждут» [ЛАГАШИНА (I). С. 40].

225

В 1926 г. Петр Краснов был номинирован на Нобелевскую премию по литературе [МАРЧЕНКО Т. С. 529–547].

226

Целиком роман был напечатан нью-йоркским Издательством имени Чехова в двух томах в 1952 г. Рецензия Адамовича, опубликованная в «Новом русском слове» (1952. 4 декабря. № 14831. С. 8), была, как все его рецензии на книги Алданова, очень вежливой.

227

Стихотворение Георгия Иванова.

228

Подобная культурологическая точка зрения популярна и в современной России.

229

Примечательно, что во всех высказываниях Алданова о европейцах неприязненная интонация проявляется лишь в случае, когда речь заходит о немцах.

230

Роман печатался в «Современных записках»: № 3 и 4 за 1921 г. и том же году вышел в свет отдельной книгой на французком языке – M. Aldanov «Sainte-Hélène, petite île» (перевод M. Hirchwald) в парижском издательстве Povolozky. На русском книга вышла в 1922 г. в берлинском издательстве «Нева».

231

По мнению Ж. Тассис, это утверждение Бахраха ошибочно, ни одна книга Алданова не была переведена на такое количество языков. Согласно Aldanоv M. Bibliographie. Paris: 1976, при жизни Алданова его книги издавались на английском, французском, немецком, литовском, латышском, польском, сербскко-хорватском, шведском, итальянском, чешском, норвежском, испанском, нидерландском, японском, словенском, бенгальском, болгарском языках.

232

Веймарская республика (нем. Weimarer Republik) – принятое в историографии наименование Германии в 1919–1933 гг., в которой после поражения в Первой мировой войне и революции 1919 г. решением Национального учредительного собрания в г. Веймар была создана федерально-республиканская система государственного управления, закрепленная принятой там же 31 июля 1919 года новой демократической конституцией.

233

«Сменовеховцы» – движение в эмиграции, названное по заглавию сборника статей «Смена вех», изданного в 1920 г. в Праге, выступали за примирение и сотрудничество с Советской Россией, мотивируя свою позицию тем, что большевистская власть якобы уже «переродилась» и действует в национальных интересах России. Значительная часть активных деятелей этого движения вернулась из эмиграции в СССР, где была физически уничтожена в эпоху «Большого террора». Наиболее известный представитель «сменовеховцев» – философ Н.В. Устрялов, считается основателем идеологии национал-большевизма, по сути своей мало чем отличающейся от итальянского фашизма.

234

Газета «Накануне», издававшаяся на советские деньги в 1922–1924 гг. была рупором большевистской пропаганды в эмигрантской среде, агитируя колеблющихся интеллектуалов за возвращение на Родину.

235

В № 1 и 2 журнала была опубликована «Декларация конструктивистов». Затем журнал был запрещен к распространению в СССР и прекратил свое существование. – см.: URL: http://www.artrz.ru/places/1804 808863/1804967053.html

236

Этот союз, образованный в августе 1921 г., выполнял не только организационные и представительские функции, но также брал на себя обязанность представительства – перед иностранными правительственными и общественными учреждениями, объединениями иностранной печати, отвечал за распространение за границей сведений о русской литературе. В правление Союза входили: И.В. Гессен, В.Д. Набоков, Б.С. Оречкин и др. Союз просуществовал до 1935. Первым председателем Союза был И.В. Гессен, затем А.А. Яблоновский.

237

А.А. Яблоновский: биографическая справка: URL: http://az.lib.ru/j/ jablonowskij_a_a/text_about_ yablonovsky.shtml.

238

Имеется в виду роман «Сестры» (1921–1922) – первый том трилогии «Хождение по мукам».

239

Имеется в виду И.М. Троцкий, о нем см. [УРАЛЬСКИЙ М. (I)].

240

Имеется в виду конферансье Яков Южный.

241

Софья ландау похоронена на Новом кладбище в парижском районе Булонь-Бийанкур (Boulogne-Billancourt).

242

Алданов М. Девятое термидора. Берлин: Слово, 1923. В журнальном варианте роман печатался с конца 1921 г. в «Современных записках».

243

Алданов М.А. Загадка Толстого. Берлин: Из-во И. П. Ладыжникова, 1923.

244

И.Ф.Наживин, в то время также писатель-эмигрант неоднократно выступал в печати с грубыми антисемитскими инсинуациями, касающимися роли евреев в Русской революции.

245

В то время Алексей Рыков был Председателем Совета Народных Комиссаров СССР и РСФСР, т.е. формально вторым человеком во властных структурах страны Советов.

246

Цитируется по URL: http://bunin-lit.ru/bunin/public/obraschenie-k-romenu-rollanu.htm.

247

В.Д. Набоков был убит 28 марта 1922 г.

248

Оказавшись на Западе Александ Кусиков столь активно выказывал свою верность революции, что в эмигрантских кругах заслужил кличку «чекист». В 1924 г. он переселяется в Париж, где создает просоветское «Общество друзей России», однако на родину, где его перестают печатать, предпочитает не возвращаться. С 1930-х гг. он прекращает литературную деятельность.

249

Наталья Кранлиевская как поэт считала себя ученицей Бунина, который, в свою очередь, отзывался о ней очень лестно:

Наташу Толстую я узнал еще в декабре 1903 года в Москве. Она пришла ко мне однажды в морозные сумерки, вся в инее – иней опушил всю ее беличью шапочку, беличий воротник шубки, ресницы, уголки губ – я просто поражен был ее юной прелестью, ее девичьей красотой и восхищен талантливостью ее стихов… [БУНИН-ТТ].

250

Выступая в октябре 1921 г.на II Всероссийском съезде политпросвета, Троцкий заявил:

Сменовеховцы, исходя из соображений патриотизма, пришли к выводам, что спасение России в советской власти, что никто не может охранить единство русского народа и его независимость от внешнего насилия в данных исторических условиях, кроме советской власти, и что нужно ей помочь… Они подошли не к коммунизму, а к советской власти через ворота патриотизма [АГУРСКИЙ (II). С. 31]. Однако впоследствии Сталин изменил свое отношение к национал-большевизму и лидеры сменовеховского движения, вернувшиеся в СССР, были уничтожены в годы «Большого террора».

251

Эту статью можно считать пророческой, как для Европы в целом – 30 января 1933 года к власти в Германии пришел Гитлер, и для Бунина – в этом году он стал лауреатом Нобелевской премии по литературе, и для самого Андрея Белого – этот год для него оказался последним, т.к. 8 января 1934 г. он скончался в Москве.

252

Частное сообщение Жервез Тассис.

253

Имеется в виду журналист-международник Соломон Львович Поляков-Литовцев.

254

Георг Брандес – один из крупнейших авторитетов литературной критики конца ХIХ – начала ХХ вв., являлся поклонником русской литературы и в частности высоко ценил творчество Ивана Бунина.

255

fair play (англ.) – честная (справедливая) игра.

256

Имеется в виду Парижский комитет помощи русским писателям и ученым (1919–1939), членами которого являлись Алданов и Бунин.

257

Русская академическая группа была основана 14 мая 1920 года в Париже группой русских ученых-эмигрантов с целью развивать русскую науку, поддерживать связи с учеными и учебными заведениями, организовывать взаимную материальную и моральную помощь, готовить молодых русских ученых, оказывать помощь поступающим в высшие учебные заведения.

258

Имеется в виду политическая статья И. Бунина «Голубь мира» (Слово.1922. № 6, 31 июля. С. 1), в которой он жестко критикует примиренческую позицию Гауптмана по отношению к большевикам.

259

См.: Переписка И. А. Бунина с Г. Брандесом (1922–1925) в [И.А.Б. С. 225].

260

По-видимому, имеется в виду 1923 г. год, т.к., судя по приведенным выше письмам, в 1922 г. они встречались друг с другом.

261

je m’en fichiste (фр.) – человек, которому все равно.

262

Из стихотворения Натальи Крандиевской-Толстой (1921 г.).

263

Имеется в виду Людмила Ильинична Толстая, жена писателя с 1935 г., бывшая на 23 года его моложе.

264

Современные записки. 1930. № 43. С. 493–494.

265

Леф – («Левый фронт искусств») – творческое литературно-художественное объединение, основанное бывшими футуристами и существовавшее в 1922–1929 гг. в Советской России.

266

Книгоиздательство «Ватага» принадлежало однопартийцам Алданова – энесам В.А. Мякотину и С.П. Мельгунову, а так же издателю Т.И. Полнеру.

267

Бунин был большой поклонник Тургенева, который тоже заявлял себя как лирический поэт и прозаик.

268

Тема «Русский Париж» исключительно обширна. Подробный перечень литературы см. на сайте «Эмигрантика. Периодика русского зарубежья»:URL:http://www.emigrantica.ru/, [РУССКИЙ ПАРИЖ], [РЗвФ-ИОСЛ], [РАЕВ], [КОРОСТЕЛЕВ].

269

В соответствии с волей покойного 27 сентября его тело было привезено в Петербург и захоронено на Волковском кладбище.

270

В 1957–1959 гг. он являлся помощником секретаря и экспертом ложи Юпитер в Париже.

271

После присоединения Латвии к СССР всех редакторов «Сегодня» – М. Мильруда, Г. Ландау и Б. Харитона, арестовали и отправили в ГУЛАГ, где они вскоре погибли. Избежали советских репрессий только П. Пильский, к тому времени разбитый параличом, и Б. Оречкин, который погиб позже, но уже от рук немцев, в рижском гетто.

272

Полный комплект журнала – Современные записки / Annales contemporaines. Ежемесячный общественно-политический и литературный журнал, издаваемый при ближайшем участии Н.Д. Авксентьева, И.И.Бунакова, М.В. Вишняка, А.И. Гуковского, В.В. Руднева – выложен на сайте «Эмигрантика»:URL: http://www.emigrantika.ru/news/7-sovremen.

273

«Новый журнал», в течение уже более 75 лет регулярно выпускает в свет свои номера, являясь сегодня старейшим русским зарубежным литературным журналом.

274

Газета «Дни» выходила в Париже с сентября 1925 г. по июнь 1928 г.

275

Здесь и далее выдержки из переписки Алданова с Буниными цитируются по [ГРИН].

276

Chaville – небольшой город недалеко от Парижа.

277

У Алдановых не было детей.

278

Речь идет о второй жене Михаила Осоргина Рахили Григорьевне – Розе или Рери, как величали ее в переписке друзья.

279

Как и все довоенные романы Алданова «Заговор» печатался сначала в «Современных записках». Отдельной книгой он вышел в берлинском издательстве «Слово» (1929 г.).

280

Луиджи Пиранделло – одна из крупнейших фигур в литературе и драматургии итальянского модернизма (первая треть XX в.). Мастер гротеска он представляет жизнь как трагикомический спектакль, где каждый герой носит маску, и ставит своей задачей заставить героя сбросить ее, показать свое истинное лицо.

281

Незадолго до самоубийства, 18 сентября 1925 года Сергей Есенин сочетался браком с Софьей Андреевной Толстой, ставшей его последней женой.

282

«Богомолье» – первое произведение автобиографического цикла, к которому принадлежит и «Лето Господне», было написано Шмелевым в 1931 г.

283

В первые годы после окончания войны Полонские, как и весь широкий круг парижских друзей Ивана Бунина, выказывали симпатию по отношению к СССР, как к стране, победишей германский нацизм.

284

А.М. Черный – поэт-сатирик Саша Черный.

285

В 1924 году Алданов служил историческим консультантом в постановочной группе фильма «Наполеон» французского кинорежиссера Абеля Ганса. Эта историческая киноэпопея – один из самых дорогостоящих и новаторских проектов эпохи немого кино, появилась на экранах в 1927 г., но не имела коммерческого успеха.

286

diable-penseur (фр.) – дьявол-мыслитель.

287

Характеристика, отметим, весьма спорная. Сталин, судя по мемуарной литературе, какими-то особыми проявлениями личной храбрости никогда не отличался. Как правило, он всегда действовал в роли кукловода за спиной других лиц – исполнителей его приказов.

288

âme slave – (фр.) славянская душа.

289

Алданов не раз в своей публицистике предсказывал насильственный конец жизни Льва Троцкого (sic!).

290

По утверждению Ботмера в 1918 г. Троцкий обявил германскому послу Мирбаху, что большевики уже мертвы, и заодно обвинил их в получении от Германии денег на организацию революции в России, см. [БОТМЕР].

291

Так называемый «Дневник Вырубовой» является не чем иным, как литературной мистификацией. Авторами этой социально заказанной работы как полагают современные исследователи были Алексей Толстой и историк П. Е. Щеголев. Текст скомпилирован с величайшим профессионализмом. По-видимому, «литературную» часть дела (в том числе стилизацию) выполнил А. Н. Толстой, а «фактографическую» – П. Е. Щеголев, который был редактором семитомного издания «Падение царского режима». «Дневник Вырубовой» печатался в 1927–1928 гг. на страницах журнала «Минувшие дни» – приложения к вечернему выпуску ленинградской «Красной газеты».

292

Алданов все же с толком использовал накопленный им по теме «Достоевский» материал: он сделал примечания к первому тому переписки Достоевского на французском языке, увидевшему свет в Париже в 1938 г. [ТАССИС (III) С. 400].

293

См., например, [ЖИЛЬЦОВА], [ЛИ НИК.], [МИТЮРЕВ], [СТАРОСЕЛЬСКАЯ ], [TASSIS], [ТАССИС], [ТУНИМАНОВ].

294

См. его высказывания о «Преступлении и наказании» в статьях «Черный бриллиант: О Достоевском» (1921), «Из записной тетради» (1930), «Об искусстве Бунина» (1933), «Введение в антологию “Сто лет русской художественной прозы”» (1943) и литературно-философском эссе «Ульмская ночь» (1953).

295

Трактат Алданова «Ульмская ночь» (1953) принято считать философским подстрочником к его художественным произведениям, ибо он подводит итог мировоззренческой эволюции Алданова и содержит наиболее стройное и полное обоснование его этических и историософских взглядов. В этой работе Алданова актуализируются также и важные для него толстовские идеи.

296

Здесь и ниже цитируется по [«Ульмская ночь» АЛДАНОВ (VIII)].

297

«Le Cloître» – «Монастырь», пьеса Эмиля Верхарна (1900).

298

Подобного рода характеристика творчества Льва Толстого являлась официальной точкой зрения также и советского литературоведения.

299

[«Начало конца» АЛДАНОВ-СОЧ (IV)].

300

Доктор Томас Штокман – главный герой пьесы норвежского драматурга Генрика Ибсена «Враг народа» (1882 г), игравшуюся с большим успехом во многих театрах Европы, включая МХТ.

301

à deux (фр.) – вдвоем.

302

Цесаревич Николай Александрович скончался 12 апреля 1865 года в Ницце от туберкулезного менингита в возрасте 22 лет.

303

Дворец Юсуповых на Мойке в Ст.-Петербурге – здание, знаменитое тем, что здесь 17/30 декабря 1916 года был убит Григорий Распутин.

304

С 1923 г. Бунины подолгу жили на Лазурном берегу в г. Грасс, неподалеку от Ниццы. Виллу «Бельведер» они снимали в 1925–1939 гг. Здесь вместе с Буниными проживали на правах «любимых учеников» писатели Леонид Зуров и Галина Кузнецова.

305

В 1931 г. эта повесть была выпущена журнальным издательством «Современные записки» отдельной книгой.

306

Пьеса «Линия Брунгильды» была в 1937 г. поставлена Николаем Евреиновым в парижском Русском драматическом театре.

307

Ответные письма Амфитеатрова Алданову до сих пор не найдены и, возможно, безвозвратно утеряны вместе с со всем алдановским архивом, захваченным немцами в парижской квартире писателя в 1940 г.

308

Мишле Жюль (1798–1874), французский историк романтического направления, автор «Истории Французской революции». Блос Вильгельм (1849–1927), немецкий публицист и историк, автор трудов о революции 1848–1849 в Германии.

309

Имеются в виду романы «Ключ», «Бегство» и «Пещера».

310

С 1990-х гг. прошлого века, начиная с работ Андрея Чернышева, который, как уже говорилось «открыл» Алданова современному российскому читателю, в отечественном литературоведении появился целый цикл научных исследований, посвященных творчеству Алданова – см. Библиогафия по теме «Алдановедение», детальное рассмотрение которых выходит за рамки настоящей книги.

311

Вырезка из статьи без названия, но с пометками Бунина находится в [РАЛ/LRA:MS.1066/8116].

312

По существу – на этом обстоятельстве делает особо многозначительный упор И. Троцкий – Томаса Манна выдвинула в кандидаты немецкая общественность: университетские профессора истории литературы и языкознания и литературные организации, при широкой поддержки германской печати.

313

Имеется в виду «Жизнь Арсеньева» (1930 г.).

314

Подобную позицию высказали Шведской академии в своем открытом письме протеста и 49 шведских писателей во главе с тогдашней мировой знаменитостью Августом Стриндбергом.

315

Только в начале 1930-х гг. стокгольмский издатель Нильс Гебер выпустил шесть книг Бунина в переводах на шведский Рут Ведин-Ротштейн и Сигурда Агрелля, а издательство «Saxon & Lindstrüms» издало книгу Бунина под названием «Зеркало и другие рассказы» («Spegeln och andra noveller, 1933) в переводе Давида Белина.

316

Бьёрстьерн Бьёрнсон (1832–1910), норвежский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе за 1903 г.

317

Ни Поль Валери, ни Стефан Георге Нобелевской премии не получили, ею был наражден Джон Голсуорси.

318

В 1909 г. И. А. Бунину было присвоено звания почетного академика императорской Академии наук по разряду изящной словесности.

319

Имеется в виду выдающийся финский писатель Франс Эмиль Силланпяя.

320

Имеется в виду Антон Карлгрен.

321

Bounine réfugie russé. Adresse… (фр.) – Бунин русский беженец. Адрес…

322

Хотя Карлгрен говорит о «трилогии», на самом деле, вместе с книгой «Св. Елена. Маленький остров», этот исторический цикл Алданова является тетралогией.

323

Decrеpiti (лат.) – здесь в смысле одряхлевшие личности.

324

Склонность Алданова к усреднению человеческих качеств выдающихся личностей отмечает и современный американский алдановед Никлас Ли [ЛИ НИК.].

325

Остраненность – литературный термин, введенный в научный оборот русским филологом Виктором Шкловским, стилистический прием описания вещей, вырывающий предмет из привычного контекста его узнавания и делающий привычное необычным, странным. В. Шкловский развивал свою концепцию на примере творчества Л. Толстого – кумира М. Алданова.

326

Т.е. прозападной, либерально-демократической.

327

Путевые очерки М. Алданова – «В Испании», «В Версале», «В Англии», «Голландские домики», публиковались в «Последник Новостях» с 22 мая по 28 ноября 1931 года

328

Имеются в виду Борис Константинович и Вера Алексеевна Зайцевы.

329

Арнольда Хаскелла (Haskell) – будущий знаменитый балетный критик, по всей видимости, был на несколько лет моложе своей жены.

330

Обе эти женщины после и после войны жили вместе с Алдановыми в Ницце и скончались там же в 1959 г. в очень преклонном возрасте [ЖАЛЬ… БаВеч].

331

Франция объявила войну Германии 3 сентября 1939 года.

332

В мае 1940 года Набоковы уезжают в США последним рейсом пассажирского лайнера «Champlain»<en>, зафрахтованного американским еврейским агентством ХИАС с целью спасения еврейских беженцев. В память о смелых выступлениях Набокова-старшего против кишинёвских погромов и дела Бейлиса семью его сына поместили в шикарную каюту первого класса [БОЙД. С. 7].

333

Осоргин, как и Бунин, не решился уехать в США и остался в оккупированной немцами Франции, где и скончался 27 ноября 1942 года.

334

С 1925 по 1940 г. Осоргин активно участвовал в деятельности нескольких русских лож, работающих под эгидой «Великого Востока Франции». Был одним из основателей и входил в состав лож «Северная звезда» и «Свободная Россия», где занимал ряд высших должностей. Его жена Татьяна Бакунина-Осоргина, посвятившая себя как ученый исследованию истории масонства, сумела сохранить архив М. Осоргина. Все сохранившиеся в нем доклады опубликованы в [СЕРКОВ (V)].

335

Во исполнение воли покойного, выраженной в завещании.

336

Сообщение Андрея Серкова, который указывает также, что инсталляция Алданова имела место в самом начале 1925 г. С конца 1925 по 1927 гг. Алданов являлся заместителем оратора; в 1931–1932 гг. юридический делегат ложи. Отсутствовал на ее заседаниях в 1936–1937 гг. Член ложи вплоть до своей кончины в 1957 г.

337

В 1940 г. ЛСР была переименована в ложу «Вехи», которая в период немецкой оккупации Франции не действовала, а 1955 г. ложа присоединилась к ложе «Северная Звезда».

338

В 1930-х гг. он печатался в нацистской газете «Фелькишер Беобахтер» (нем. «Völkischer Beobachter», «Народный обозреватель») и «Новом слове» – русской фашистской газете, курировавшейся ведомством Альфреда Розенберга

339

После гибели Шойблер-Рихтера во время пивного путча в Германии Георгий Немирович-Данченко опубликовал о нем прочувственную эпитафию под названием «Прекрасная смерть».

340

Биографические сведения об указанных масонах армянского происхождения см. в [РЗвФ-БИОСЛ].

341

Foyer Philosophique (фр.) – философский огонь.

342

Из числа всех братьев-масонов ЛСР в США после войны проживали Андрей Седых, Марк Алданов, Роман Гуль, Кирилл Катков, Илья Троцкий, Борис Миркин-Герцевич и Авенир Де Монфред.

343

М.А.Алданов уехал из Америки во Францию в 1947 г., но время от времени возвращался в Нью-Йорк.

344

Намек на наличие эротических эпизодов в рассказах Бунина, которые по тогдашним пуританским законам, существовавшим в США, были неприемлемы для публикации в открытой печати.

345

Вместе с Буниными на вилле «Жанетт» в Грассе в то время постоянно жили Галина Кузнецова, Маргарита Степун, Александр Бахрах и Леонид Зуров.

346

Речь идет о статье «Recollections of Maxim Gorki» («Воспоминания о Максиме Горьком («К пятилетию со дня его смерти») в The Decision. 1941. Nov. – Dec. Рр. 25–31).

347

Имеется в виду рассказ «Один день с премьер-министром» («A Day with the Prime Minister»), опубликованный в The American Mercury. 1941. July. Рр. 74–83.

348

Очерк был опубликован в летних номерах газеты «Последние новости» в 1927 г.

349

В нью-йоркском «Новом журнале» в бытность Алданова редактором гонорар составлял всего-навсего один доллар за страницу художественной прозы и семьдесят пять центов за страницу публицистики [ЧЕРНЫШЕВ А. (V)].

350

Как свидетельствует один из сотрудников журнала в письме к Алданову от 23 апреля 1949 года «баланс «Нового журнала» за первые 14 номеров, в издании которых Вы принимали участие» был подведен с убытком, составившем в сумме «1094,91 долл<аров>» [ПАРХОМОВСКИЙ (I). С. 320–321].

351

Помимо спонсорского финансирования в исходный капитал издания были вложены личные деньги М.С. Цетлиной и М.А. Алданова [ПАРХОМОВСКИЙ (I). С. 321].

352

Михаил Цетлин являлся бессменным редактором отдела поэзии в журнале «Современные записки» со дня его основания. Вместе с женой издавал и редактировал литературный журнал «Окно» (1923–1924).

353

«За свободу» – ежемесячный журнал эсеров, издававшийся в Нью-Йорке в 1941–1947 гг. под редакцией В.М.Зензинова.

354

«Освобождение» – двухнедельник, выходил в 1902–1905 гг. в Штутгарте и Париже под редакцией П.Б.Струве.

355

«Русские записки» издавались в Париже и Шанхае в 1937–1939 гг. при ближайшем участии Н.Д. Авксентьева, И.И. Бунакова, М.В. Вишняка и В.Д. Руднева.

356

По-видимому, речь идет о вставной новелле в романе «Пещера», написанной его главным героем Брауном.

357

Wilson (Вильсон Эмунд) – знаменитый американский литературный критик.

358

«Зима 1939–40 годов оказалась последней для моей русской прозы… Среди написанного в эти прощальные парижские месяцы был роман, который я не успел закончить до отъезда и к которому уже не возвращался. За вычетом двух глав и нескольких заметок эту незаконченную вещь я уничтожил. Первая глава, под названием «Ultima Thule», появилась в печати в 1942 году… Глава вторая, “Solus Rex”, вышла ранее…». – см. Набоков В. // Новый журнал. 1942. №1, цитируется по:URL: http://nabokov.gatchina3000. ru/solux_rex1.htm

359

«Юденкеннер» («Der Judenkenner», «Знаток евреев») – антисемитская газета, выходившя в Берлине в середине 1930-х гг.

360

Мария Толстая – Мария Андреевна Толстая (в замуж. Мансветова), поэтесса, внучка Л.Н. Толстого.

361

Имеются в виду опубликованные в первом номере «Нового журнала» очерк Алданова «Убийство Троцкого» и полемическая статья Полякова-Литовцева «Действительность и перспективы: Ответ Г.П. Федотову» по поводу находящейся в этом же номере его статьи «Новое на старую тему (к современной постановке еврейского вопроса).

362

Цитата из эпиграммы Александра Пушкина на Фаддея Булгарина.

363

«Леонардо» или «Воскресшие боги. Леонардо да Винчи» – историософский роман Дмитрия Мережковского (1900 г.). «Князь Серебряный» – исторический роман Алексея Константиновича Толстого (1863 г.).

364

Капитан Лукин – автор очерков на военно-морские темы, печатавшихся в 30-е гг. в газете «Последние новости».

365

Ледницкий Вацлав Александрович – русско-польский ученый, филолог-пушкинист, историк литературы, масон.

366

В поэме Блока «Возмездие» слово «жид» не встречается (на него повсеместно в сугубо юдофобской коннотации натыкаешься лишь в его дневниках и частной переписке), зато имеются такие вот строки:

Ведь жизнь уже не жгла – чадила,

И однозвучны стали в ней

Слова: «свобода» и «еврей»…

367

По-видимому, здесь Набоков ошибочно полагает, что в письме Алданова речь шла о «Командировке Тамарина» – отрывке из романа «Начало конца».

368

Правильное название «Авиатор», в цитате ошибка: «Иль отравил твой мозг несчастный…»

369

Алданов прибыл в США по «внеквотной» визе для интеллектуалов, которая разрешала эмигрантам заниматься тоько тем ремеслом, которым они занимались в стране их прежнего проживания, т.е. в его случае писательской и научной деятельностью.

370

«Революции – локомотив истории» – цитата из работы Карла Маркса «Классовая борьба во Франции с 1848 по 1850 г.»

371

Учрежденный в Нью-Йорке в 1918 г. Литературный фонд (Fund for the Relief of Russian Writers and Scientists in Exile / Фонд помощи русским писателям и ученым в изгнании) собирал пожертвование и распределял материальную помощь среди нуждающихся деятелей русской культуры в разных странах. В годы войны он отправлял посылки с одеждой, продовольствием и предметами первой необходимости в советские университеты для поддержки жизнедеятельности профессорско-преподавательского состава, в конце войны такого же рода посылки рассылались русским писателям, журналистам и деятелям культуры в освобожденную союзниками Францию. Алданов как человек безупречной репутации был одним из составителей списков нуждающихся в помощи (в конце 1940-х гг. его на этом посту сменил его близкий знакомый И.М. Троцкий, занимавший пост Генерального секретаря Литфонда).

372

Газета «Русские новости» с момента своего основания была «ярко политическая» и имела репутацию просоветского органа. По этой причине Бунин вначале не желал с ней сотрудничать: «я уже давно потерял всякую охоту к какой бы то ни было политике», см. его письмо к А. Ладинскому от 8 февраля 1945 г. [ЛИТНАС. Кн. 1. С. 688]. Однако в силу того, видимо, что в газете печатались А. В. Бахрах, JI. Ф. Зуров, Тэффи и др. его хорошие знакомые, согласился. До 1947 гг. в этой газете было напечатано шесть рассказов из цикла «Темные аллеи», стихотворение «Дни близ Неаполя…», некролог «Памяти П. А. Нилуса», полемическая заметка «Панорама» и др.

373

Благодаря активности А. Седых первый вариант сборника «Темные аллеи» увидел свет в нью-йоркском издательстве «Новая земля» в 1943 г.

374

Фи-фи (фр. FFI) – прозвище сотрудников спецслужбы (Les Forces françaises de l’intérieur – Внутренние французские силы), занимавшейся после войны в частности выявлением и арестом лиц, сотрудничавших с немецкими оккупантами (коллаборационистов).

375

Во время отсутствия Буниных в Париже их квартиру заняли сторонние люди, из числа русских эмигрантов, судя по упоминавшейся Буниным в переписке фамилии – семья Г.К. Графа, см. [РЗвФ-БИОСЛ].

376

Некоторые отечественные литературоведы полагают, что Сургучёв не прислуживал немцам, а все его творчество и человеческие деяния в годы оккупации Парижа были якобы направлены на создание оставшимся в Париже собратьям по перу элементарной возможности выжить в условиях оккупационного режима; многих он буквально спас от голодной смерти [ЛИПАТОВ А.Т.].

377

В письме Самсона Соловейчика к Марку Вишняку указывается, что в этой статье имелись прямые обвинения в адрес Берберовой, которые редакция исключила из текста [FRANK. P. 613].

378

Согласно свидетельству Ирины Одоевцевой, Мережковский «до его последнего дня оставался лютым врагом Гитлера, ненавидя и презирая его по-прежнему.., считал его гнусным, невежественным ничтожеством, полупомешанным к тому же» [ОДОЕВЦЕВА. С. 19].

379

Гиппиус скончалась в Париже 9 сентября 1945 года в возрасте 76 лет.

380

Б.И. Николаевский распространил письмо к нему П.А. Берлина от 20 мая 1945 г., в котором тот, в частности, рассуждал о воздействии на русских эмигрантов нацистской литературы:

В течение четырех лет изо дня в день читалась только эта литература и если сама по себе она не в состоянии была обратить в свою веру подавляющее большинство русских эмигрантов, то оглупляюще и опошляюще действовала. К чести русской демократической эмиграции лишь немногие единицы подверглись немецкой заразе [БУДНИЦКИЙ (IV). С. 170].

381

Согласно исследованиям современных историков: французы, британцы, американцы и канадцы, попавшие в гитлеровские концлагеря во время войны, почти все выжили. Однако отношение к советским воинам, называемым «русскими», было несравнимо более жестоким, из них выжили единицы [СУКОВАТАЯ].

382

Прогрессисты – представители праволиберальной Прогрессивной партии, созданной промышленниками и правоведами в союзе технократами-интеллектуалами в 1912 г. Программа партии заявляла курс на создание сильного правового государства с рыночной экономикой, проведению политических и социальных реформ, осуществлению активной внешней политики, соответствующей национальным интересам страны. После Февральской революции прогрессисты объявили себя сторонниками установления федеративной республики с президентской формой правления.

383

Маклаков В.А. Советская власть и эмиграция // Русские новости. 1945. 25 мая. С. 1, 4. Под первым еженедельником подразумевается «Советский патриот».

384

Из стихотворения А.К. Толстого:

Двух станов не боец, но только гость случайный,

За правду я бы рад поднять мой добрый меч,

Но спор с обоими – досель мой жребий тайный,

И к клятве ни один не мог меня привлечь;

385

BAR, Mark Aleksandrovich Aldanov Papers, box 11.

386

Эжен Пети (Petit) – французский дипломат и политический деятель, русофил, именуемый в русских кругах Евгением Юльевичем. Его жена Софья Григорьевна Пети, урожденная Балаховская, активно подвизалась на русской литературной сцене. На своей парижской квартире принимала русских и французских писателей, активно занималась благотворительностью.

387

Имеется в виду Объединение русской эмиграции для сближения с Советской Россией, основанное 24 марта 1945 г. членами условной «группы Маклакова». Председателем Объединения был избран A.C. Альперин, почетным председателем В.А. Маклаков.

388

Альперин прошел концлагеря Компьень (департамент Уаза) и Дранси (под Парижем). В лагере Компьень организовал помощь российским заключенным. Во время Второй мировой войны руководил еврейским движением Сопротивления на юге Франции.

389

Все письма из переписки Г. Адамович – М. Алданов здесь и ниже цитируются по […НЕ-СКРЫВ- МНЕНИЯ].

390

По предварительным подсчетам, русские эмигранты во Франции оставались обычными обывателями, руководствовавшимися эгоистическими мотивами сохранения жизни и обеспечения безопасности себе и близким. Процент <и> активных сопротивленцев, <…> и ярых коллаборационистов был минимальным. И та, и другая группа включала в себя не более 3 тысяч человек [ТУРЫГИНА С. 132].

391

BAR, Aleksandr Abramovich Poliakov Papers, box 2.

392

Обратный перевод с английского автора.

393

Отвечая на это «обвинение» со стороны Романа Гуля, Берберова писала:

Действительно, в моем стихотворении «Шекспиру» (1942 г.), где Гитлер конечно не назван по имени, есть параллель между ним и Макбетом, так же, как в этой моей книге есть параллель между Сталиным и персидским царем Камбизом. Это мое стихотворение в трех версиях ходило по рукам в 1942 – 44 гг. в Париже. И Гуль жалеет, что оно до сих пор не напечатано: он намекает, что я скрываю его, т. к. Гитлер в нем мною «воспет». И вот тут-то я и принуждена осторожно спустить Гуля в юдоль нашей земной действительности, с которой он, видимо, потерял контакт: стихи мои под названием «Шекспиру» были напечатаны в те времена, когда покойный М. М. Карпович и сам Гуль печатали меня в своем журнале. Эти стихи можно прочесть в Антологии, вышедшей в изд. им. Чехова, в Нью-Йорке, в 1953 г., под редакцией Ю. П. Иваска, на стр. 99. – [Ронен О.]. В кн. [БЕРБЕРОВА (III). С. 13] также напечатано это стихотворение.

394

Интересно отметить, что евреи для Н. Берберовой были «расой», отличной от русских и в своих интересах никак с ними не совместимой, а армяне – она по отцу была армянкой, нет. Такой образ мыслей является вполне типичным для «теоретических» антисемитов.

395

BAR: Nadezhda Aleksandrovna Teffi Papers, box 1. Sedykh to Teffi, December 13, 1950.

396

П.Я. Рысс, старый журналист, почему-то водивший со мной дружбу с 1925 года, приходит и говорит, что принужден был уехать от жены из Аньера (француженка, на которой он женился после смерти Марии Абрамовны): она грозила, что донесет на него, что он не регистрировался как еврей. Он ушел в чем был и поселился в районе Сен-Жермен, в комнате на шестом этаже. Боится, что без зимнего пальто ему зиму не пережить. Н.В. М<акеев> дает ему свое старое (очень теплое, но довольно поношенное) пальто, и он уходит. Говорит, что целыми днями решает крестословицы и учит испанский язык, чтобы убить время [БЕРБЕРОВА (II). С. 494]. …

Петр Рысс опасался своих французских соседей и три года не выходил за порог комнаты [ГИНГЕР. С. 364].

397

Первый игровой фильм французского режиссера Алена Рене (1959 г.).

398

Тургеневская библиотека (Русская общественная библиотека имени И.С. Тургенева) в Париже – существовала с 1875 r. Была основана в значительной степени на средства И.С. Тургенева. Являлась одним из главных центров культурной жизни русской эмиграции. В 1937 г. библиотека получила великолепное помещение в старинном особняке XVIII века – так называемом дворце Кольбера на улице Бюшри. В октябре 1940 г. немцы разграбили библиотеку: принадлежащие ей книги, а также картины, бюсты, портреты были помещены в 900 ящиков и вывезены в неизвестном направлении. Большая часть похищенных в 1940 г. библиотечных ценностей до сих пор не найдена.

399

Поэтесса Лидия Червинская печатала в русских пронацистских изданиях свои стихи. При этом, судя по смутным свидетельствам в мемуарах и письмах современников, она была связана с французским Сопротивлением, но в 1945 угодила в тюрьму по обвинению в предательстве и коллаборационизме: «Червинской поручили ответственное задание, посвятили в секрет, от которого зависела жизнь двух десятков детей. Тут вся ошибка не ее, а тех – вождей, руководителей! Поручать, в то время, Червинской ответственные, практические задания – явное безумие!» [ЯНОВСКИЙ В.].

400

Попытки Якова Полонского уехать из оккупированной Франции в США, или хотя бы отправить туда сына, потерпели неудачу: он не смог вовремя собрать необходимую сумму денег, чтобы оплатить все связанные с этим переездом расходы [FRANК. Р. 608].

401

Вера Николаевна Бунина пишет в своем дневнике 9 октября 1941 года: «Нет, немцы, кажется, победят. А может, это и неплохо будет?» [УСТ-БУН. Т. 3. С. 114].

402

Берберова ошибается: Эльзе Триоле Гонкуровская премия за 1944 г. была вручена в 1945 г., т.е. после освобождения Франции. Эта урожденная москвичка еврейского происхождения стала первой женщиной, удостоенной самой высокой литературной награды Франции.

403

Трагедия Сартра «Мухи» действительно ставилась в оккупированном Париже, благополучно пройдя немецкую цензуру, причем в театре, который некогда носил имя Сары Бернар, но в соответствии с антисемитскими установками «нового порядка» был перекрещен в «Театр де ла Сите». Стало быть, <….> сопротивлении Сартра <….> шло рука об руку с неким непротивлением фашистскому злу и даже сотрудничеством с ним [ФОКИН].

404

«плю резистан ке ле резистант» (фр.) – «большим сопротивленцем, чем участники Сопротивления», т.е. по смыслу «святее римского папы».

405

Из стихотворение Нины Берберовой «Я остаюсь» (1959).

406

Толстовский фонд основан в 1939 г. А.Л. Толстой (при участии С.В. Рахманинова, М.И. Ростовцева, Б.А. Бахметева и др.) с целью помощи русским эмигрантам.

407

par letemps qui court – в наше время (фр.)

408

Первый номер этого сборника открывался статьей Адамовича о возвращении к мирному времени:

Надо быть, как все. Но вдруг пронизывает мысль: как – после всего, что случилось? Пять лет тому назад я так же сидел, вот на таком же кожаном диване, и так же говорил с человеком, которого называл своим другом, о тех же стихах, том же Пушкине? А после этого его сожгли в печке? И я это знаю? [АДАМОВИЧ (V)].

409

Банко – персонаж пьесы Шекспира «Макбет», после того как был убит Макбетом, явился на пир в виде духа и занял место Макбета.

410

Тем не менее, судя по записи Веры Буниной в дневнике Борис Зайцев, возглавлявший Парижский Союз писателей и журналистов еще в начале 1948 г. отказывал Г. Иванову в праве считаться его членом до тех пор, пока он не оправдается от возводимых на него обвинений в дни оккупации [УСТБУН. Т. 3. С. 188].

411

«Шу» (кит., преданность и взаимность/великодушие) – здесь, по-видимому, имеется в виду одна их категорий этики конфуцианства, подразумевающая осуществление золотого правила нравственности.

412

Сохранился черновик письма Алданова Г.В. Иванову, датированный 30 октября 1946 года:

Многоуважаемый Георгий Владимирович. Я сейчас нездоров и встретиться с Вами до отъезда не могу. Уезжаю в Италию, затем на Ривьеру. Мы можем встретиться месяца через два, если Вы тогда будете в Париже. Поверьте, что и без тяжелых «объяснений» (по делам, которые меня не касаются) я искренне желаю Вам всего самого лучшего. Преданный Вам М. Алданов […НЕ-СКРЫВ-МНЕНИЯ. С. 49].

413

Коростелев О.А:

…по статьям Адамовича тех лет и общему умонастроению обоих суть этих разговоров легко восстановить. Георгий Иванов, как и Гиппиус с Мережковским, всегда был «за интервенцию» и остался стоять на этом даже после начала Второй мировой войны, что в глазах эмигрантской общественности автоматически превращало его в «коллаборациониста» и пособника нацистов» [ЭП-45-й-ДР-ВР. С. 2].

414

Мнительный Г. Иванов обвинил Якова Полонского в том, что он якобы чернил его в глазах Алданова. Полонский на самом деле этого не делал, поэтому Алданов, как и в случае с Берберовой, посчитал себя оскорбленным напраслиной, возведенной Ивановым на его близкого и любимого родственника.

415

Алданов при условии анонимности участвовал во всех компаниях по сбору денег для Г. Иванова.

416

Дневниковая запись Буниной от 25.ХI.1945:

Скончался Михаил Осипович Цетлин, рак крови. Редкий был человек деликатный, умный, тонкий и образованный [УСТБ. Т. 3. C. 180].

417

27 мая 1946 года В.Н. Бунина записала в своем дневнике:

Предлагают Яну полет в Москву, туда и обратно, на две недели, с обратной визой [УСТ-БУН. Т. 3.С. 181].

418

Когда Бунин недолгое время после получения Нобелевской премии был «при деньгах», он учредил в Париже благотворительный кружок помощи русским писателям «Amaur», в котором главную скрипку играли В.Н. Бунина и М.С. Цетлина.

419

Друг Бунина Борис Пантелеймонов, издавший в Париже книгу «Зеленый шум» (1947), будучи членом Союза советских патриотов, выступал нем и в Комитете «Франция-СССР» с докладами и лекциями о Сибири.

420

Бунин скончался 8 ноября 1953 года.

421

В Союзе русских писателей и журналистов состояло в то время 128 членов.

422

До мая 1947 г. французские коммунисты входили в состав правительства IV Республики, где активно лоббировали советские интересы.

423

«Русская мысль» официально была основана как орган русских секций французских конфедераций дружинников-христиан (первые два года название этого органа печаталось в выходных данных на титульном листе издания) [МНУХИН].

424

Газета «Русские новости», финансируемая Москвой, еще два десятилетие влачила свое существование как малоизвестное печатное издание, публикующее главным образом произведения «возвращенцев» и отдельных советских писателей.

425

Explication (фр.) – объяснение.

426

Имеются в виду дочери М.С. Цетлиной Александра Авксеньтьева-Прегель, Ангелина Цетлина-Доменик и второй муж Александры – ученый-физик, предприниматель, общественный деятель и благотворитель Борис Юльевич Прегель. Все они выказывали левые взгляды и просоветские симпатии.

427

Отбившись от обвинений в коллаборационизме, Нина Берберова начала сотрудничать в «Новом журнале» (с № 17). Бунин же, хотя обвинений в адрес Берберовой официально не поддерживал и даже за нее заступался, в личном плане, как и все его окружение, после войны относился к ней крайне неприязненно.

428

Иронический намек на то, что Цетлина якобы «содержала» Бунина до того, как он, по утверждению «Русской мысли», «переметнулся» на сторону Советов.

429

Сам Борис Зайцев писал в своих воспоминаниях: Вся моя эмигрантская жизнь прошла в добрых отношениях с Алдановым. Море его писем ко мне находится в архиве Колумбийского Университета (нью-Йорк). Да и я ему много писал писем… [В-Ж-Б. С. 170. Примеч. 1].

430

Это крылатое выражение, ставшее духовным символом русской эмиграции» принадлежит Нине Берберовой [НОВИКОВ], в стихотворении которой «Я отлетаю в поздний час…» (1927 г.) имеются такие строки:

Я говорю: я не в изгнанье,

Я не ищу земных путей,

Я не в изгнанье, я – в посланье,

Легко мне жить среди людей.

431

Напомним, что Бунин и его ближайшее окружение —Зуров, Бахрах, Варшавский, Адамович и др., сотрудничали в парижских просоветских газетах «Советский патриот» (1945–1948) и «Русские новости», пропагандировавших идею репатриации в СССР.

432

Литературная газета. 1954. 26 дек. № 159. С. 6.

433

Пила и Сысойка – задавленные нуждой мужики из повести Ф.М. Решетникова «Подлиповцы» (1864).

434

Сей прогноз оправдался по прошествии 35 лет.

435

Сообщение алдановеда Станислава Пестерева.

436

Индетерминизм – философское учение и методологическая позиция, которые отрицают либо объективность причинной связи (онтологический индетерминизм), либо познавательную ценность причинного объяснения в науке (методологический индетерминизм). Проблема индетерминизма стала особенно актуальной в связи с развитием квантовой физики. Было установлено, что принципы классического детерминизма не пригодны для характеристики процессов микромира. В связи с этим предпринимались попытки истолкования основных законов квантовой теории в духе индетерминизма [ОГУРЦОВ].

437

«(пишу фигурально, так как я – “мерзавец-атеист”)» – мировоззренческая самоаттестация Алданова в цитированном выше письме Бунину от 30 марта 1925 года.

438

Следует отметить, что именно Алданов в книге «Огонь и дым» (1922 г.) ввел термин «новое средневековье», который впоследствии стал важным концептом в историософии Бердяева.

439

Антуан Фукье-Тенвиль (1746–1795) был общественным обвинителем Революционного трибунала во время якобинского террора. На своем посту Фукье-Тенвиль добился вынесения множества смертных приговоров

440

См. канонизированную в СССР, как ключ к пониманию всего наследия Льва Толстого, статью В. Ленина «Лев Толстой как зеркало русской революции», написанную еще при жизни «Великого Льва» – в 1908 г.

441

Федотов Г. Новый Град. Нью-Йорк: Издательство имени Чехова, 1952.

442

Здесь и выше см. Культурный центр «Дом-музей Марины Цветаевой». Архив Русского Зарубежья, Фонд М. А. Алданова. Оп. 18. КП-848/23, 24, 25, 33.

443

В книге глава называется «Диалог о случае в истории».

444

О том, как должно переводить, Набоков размышлял на протяжении всей своей жизни, причем его взгляды на сей счет претерпевали с годами существенные изменения [КОПТЕВА].

445

Имеется в виду известный американский историк и переводчик Джоэль Кармайкл (1915–2006).

446

Ермилов В. Чехов. М.:Молодая гвардия, 1946

447

«Бук Соcайети» (англ., Thе Book Society) – «Общество книги», рейтинговое.

448

«Бук оф зи Монс» (англ., The Book of the Month Club) – «Книга месяца», рейтинговое общество любителей художественной литературы в США (1926–2014), определяющее «лучшую книгу» месяца.

449

Ерофеев Виктор / В подборке отзывов «О книге “Бунин и Набоков. История соперничества”», цитируется по: URL: https://document.wikireading. ru/70416

450

Сообщение М. Алданова в письме к А.А. Голденвейзеру от 1 августа 1940 года // Bachmeteff Archive (Columbia University). Strong Opinions. New York: McGraw-Hill, 1973.

451

Яков Фрумкин – о нем см. [УРАЛЬСКИЙ М. (I). С. 297–299], видный еврейский общественный деятель эмиграции, близкий к литературным кругам, с 1920-х гг. поддерживал дружеские отношения с Алдановым. Будучи влиятельным еврейским общественников (он возглавляя отделение ОРТа в США и нью-йоркский Союз русских евреев), Фрумкин оказывал действенную помощь Алданову в его усилиях по сбору средств для престарелого и больного Ивана Бунина.

452

Набоков в письме от 23 июля, сообщая о своих делах, жаловался на то, что располнел.

453

«Камера обскура» – роман В.В. Набокова-Сирина (1933 г.).

454

Oт fellow traveller – попутчик (англ.). Здесь имеет место намек на то, что все дети и зять М. Цетлиной были известны как люди активно настроенные просоветски, а младшая дочь Ангелина и ее муж и вовсе сотрудничала в коммунистической прессе Франции.

455

Здесь «часы одиночества» (от нем. Einsamkeits uhr).

456

«риэнтри пермит» – разрешение на повторный въезд (англ.).

457

Издательство Charles Scribnerʼs Sons (Сыновья Чарльз Скрибнер) печатало книги всех самых знаменитых американских писателей ХХ в.

458

«фэр ла наветт» (фр.) – «ездить туда и обратно».

459

Вот, для сравнения, дневниковая запись Веры Буниной двадцатилетней давности – от 3 фераля 1930 года:

Завтрак с Фондаминским. <…>пришел Алданов. <…> Боится будущего, безденежья. Опять говорил, что нужно будет поступать на службу [УСТБУН. Т. 2. С. 122].

460

Речь идет о книге воспоминаний «Убедительное доказательство» на английском языке (Conclusive Evidence – A Memoir. New York: Harper and Brothers, 1951), первом варианте книги «Другие берега».

461

Речь идет о набоковском переводе поэтического романа А.С. Пушкина «Евгений Онегин», над которым он работал с 1949 г. В окончательном виде этот перевод, снабженный комментарием объемом больше 1100 страниц, увидел свет лишь в 1964 г., в канун 165-й годовщины со дня рождения Пушкина. Набоковский «Комментарий» является самым обширным трудом такого рода, к знаменитому произведению «первого русского поэта» [КОПТЕВА].

462

«Весна в Фиальте и другие рассказы» – сборник рассказов В.В. Набокова (1955 г.). Сборник включает произведения, написанные до Второй мировой войны и опубликованные преимущественно в русской эмигрантской печати под псевдонимом В. Сирин.

463

Перевод «Героя нашего времени» на английский был выполнен совместно Владимиром и Дмитрием Набоковыми.

464

Lermontov M.A Hero of Our Time / Translated from Russian by Vladimir Nabokov in collaboration with Dmitri Nabokov. NY: Doubleday Anchor Books, 1958.

465

Имеется в виду Струве Г.П. Русская литература в изгнании. Опыт исторического обзора зарубежной литературы [СТРУВЕ].

466

Выйдя из печати осенью 1955 г., «Лолита» поначалу не привлекла к себе особого внимания. Однако когда пользовавшийся большим авторитетом писатель Грэм Грин (1904–1991), прочитав роман, рекомендовал его английским читателям как лучшую книгу 1955 г., вокруг неё разгорелся скандал – сначала в английской, затем в американской и французской прессе. Благодаря этому «Лолита» получила заслуженную известность и вскоре стала мировым бестселлером. Она обогатила своего создателя, превратив «незаметнейшего писателя с непроизносимым именем» (как шутливо аттестовал себя сам Набоков в интервью 1964 г.) во всемирно известного автора. «Лолита» считается одной из самых выдающихся книг XX века: роман был отмечен как № 4 в списке 100 лучших романов Новейшей библиотеки (Modern Library, 2007 г.), вошёл в список 100 лучших романов по версии журнала Time и францзской газеты Le Monde и дважды был экранизирован – в 1962 и 1997 гг.

467

У Дмитрия Владимировича Набокова был бас. Как оперный певец он дебютировал в 1961 г. в опере Пуччини «Богема». Другую партию (также дебютную) в том же спектакле исполнял будущий великий тенор Лучано Паваротти. Покинул оперную сцену в 1982 г.

468

shooting war – горячая война.

469

Речь идет о статье Керенский А.Ф. Как это случилось? // Новый журнал. 1950. Кн. 24. С. 228–238, посвященной внешнеполитической стратегии СССР.

470

France, Great Britain and Russia Joint Declaration: URL:http://www. armenian-genocide.org/Affirmation.160/current _category.7/affirmation_detail. html.

471

Солидаристы или народно-трудовой союз российских солидаристов (НТС) – политическая организация русской эмиграции правоконсервативного направления. В начале Второй мировой войны сотрудничала с нацистами, затем с власовцами. В 1943 г. на членов НТС обрушились немецкие репрессии. В результате многие из них были расстреляны или погибли в заключении. Им вменялась в вину антинемецкая пропаганда, связь с партизанами и неподконтрольность организации, действовавшей как «государство в государстве». В послевоенное время НТС действовала под полным контролем ЦРУ США. В изданиях НТС «Посев» и «Грани» публиковались многие диссиденты из СССР.

472

Судя по письму Татьяны Алдановой Вере Буниной после кончины Алданова его жене Татьяне Марковне с большим трудом удалось распродать его «ниццкую» библиотеку, см. [ЖАЛЬ…БаВеч].

473

Ранее этот исторический роман печатался в «Новом журнале», книги 4–13 за 1944–1946 г.

474

Вымышленный персонаж: либеральных умонастроений правовед-карьерист в романе «Истоки».

475

Иванов Г. В. «Истоки» Алданова // Возрождение. 1950. № 10. С. 15.

476

В это время Сергей Павлович Мельгунов являлся редактором гукасовского журнала «Возрождение».

477

«Распад атома» – прозаическое произведение Георгия Иванова, изданное в Париже 1938 г. Жанр автор определял как «поэма»; поэмой в прозе его склонен считать и В. Ходасевич.

478

«Жерб» (La Gerbe) – еженедельная коллаборационистская газета, выходившая в Париже с июля по август 1944 г. В газете печатались некоторые известные французские писатели.

479

Лакретель (Lacretelle) Жак де (1888–1985), французский писатель, член Французской академии.

480

Николай Без(с)сонов – крупный ученый-химик, являлся активным деятелем парижского«Общества русских химиков», которое за разработку и организацию им производства витамина С удостоило его своей золотой медали.

481

«Русская мысль» в частности опубликовала статью дружившего с Алдановым журналиста Алексея Жерби. Беседа на разные темы с М.А. Алдановым // Русская мысль. 1956. 6 октября. С. 5–6.

482

Алданов не ошибся – Андрей Седых (Яков Моисеевич Цвибак) скончался на 92-ом году жизни 8 января 1994 года, став таким образом «последним из могикан» русской литературной эмиграции «первой волны».

483

YIVO (идиш Yidisher Visnshaftlekher Institut) – аббревиатура, использующаяся для сокращенного названия Института еврейских исследований (англ. Institute for Jewish Research) в Нью-Йорке.

484

Имеется в виду шведский писатель Лагерквист лауреат Нобелевской премии по литературе 1951 г.

485

Кадиш Михаил Павлович – юрист, переводчик, журналист, активный общественный деятель «русского Парижа».

486

Намек на Б.Зайцева, который, по слухам, впоследствии не подтвердившимся, представлял свою кандидатуру в Нобелевс-кий комитет.

487

Иван Бунин в общей сложности номинировал Алданова девять раз.

488

Прогноз Алданова оказался ошибочным: в 1987 г. Нобелевскую премию по литературе получил эмигрант Иосиф Бродский.

489

Еженедельник «Русская правда» издававался в Париже с начала 1954 г.

490

Информация о номинировании А. Ремизова и Б.Зайцева, которой располагал Алданов, была из разряда «слухов».

491

Речь идет о личности некоего анонима – «шведского литературоведа, не знающего русского языка», на знакомство и переписку с которым постоянно ссылается И.М. Троцкий. Не исключено, что корреспондентом И.М. Троцкого был шведский историк литературы, профессор Oтто Сильван (Sylwan).

492

Алданов не ошибся в своем прогнозе, Хемингуэй действительно получил Нобелевскую премию по литературе в 1954 г.

493

Исландский писатель Халлдор Лакснесс стал лауреатом Нобелевской премии по литературе за 1955 г.

494

М.А. Шолохов получил Нобелевскую премию лишь в 1965 г., но до этого ее удостоился в 1958 г. Б. Л.Пастернак «за значительные достижения в современной лирической поэзии, а также за продолжение традиций великого русского эпического романа». Советское правительство, расценив решение Нобелевского комитета как враждебную СССР политическую акцию, вынудило Пастернака отказаться от премии.

495

По-видимому, имеется в виду Х. Лакснесс и, возможно, Георгос Сеферес – греческий поэт, получивший Нобелевскую премию лишь в 1963 г.

496

Л΅ – имеется, по всей видимости, в виду нью-йоркская ложа «Масонская группа России», членами которой являлись Алданов и И. Троцкий.

497

М.С. Мендельсон, Я.Л. Делевский и А.В. Давыдов – члены ложи «Масонская группа России».

498

Никаких сведений о таком съезде в 1955 г. не обнаружено.

499

Возможно, речь идет о профессоре О. Сильване (умер 15 января 1954 в г. Гётеборге).

500

Здесь, очевидно, Алданов говорит об информации, сообщенной ему Троцким, касательно обстоятельств присуждения Нобелевской премии по литературе в 1956 г. испанскому поэту Рамону Хименесу.

501

Анна Родионовна Троцкая скончалась через полгода после смерти Алданова – летом 1957 г.

Content

М. Л. Уральский
Марк Алданов: писатель, общественный деятель и джентльмен русской эмиграции

Марк Алданов Писатель, мыслитель и джентльмен русской эмиграции

Марк Алданов – исторический романист ХХ века

Марк Алданов – «русский европеец», историософ и идеолог российского европоцентризма

Часть I: Молодой Алданов – счастливые годы (1886–1917 гг.)

Глава 1. «Кiевъ-градъ» (1886–1910 гг.)

Глава 2. Химик, подававший надежды (1910–1917 гг.)

Глава 3. На литературной стезе: Горький и Мережковский; «Толстой и Роллан» (1910–1917 гг.)

Глава 4. Русская революция; «Армагеддон» (1917–1918 гг.)

Глава 5. Одесса: начало русского рассеяния (1919 г.)

Часть II: Исторический романист русской эмиграции

Глава 1. Начало начал: первый эмигрантский сезон в Париже (1919–1922 гг.). Алексей Толстой и Иван Бунин

Глава 2. «Русский Берлин» (1922–1924 гг.)

Глава 3. «Русский Париж» (1924–1936 гг.). Мастерство Алданова

Глава 4. Бунинская нобелиана (1933 г.)

Глава 5. В кулуарах нобелевского комитета: Антон Карлгрен против Марка Алданова (1938–1940 гг.)

Глава. 6. Падение Парижа (1936–1940 гг.) и новая эмиграция

Глава 7. Марк Алданов и масоны в русском Зарубежье

Глава 8. Покорение Америки. «Новый журнал» (1940–1946 гг.)

Часть III: На закате трудов и дней

Глава 1. Послевоенный «русский Париж»: в борьбе за «чистоту рядов» (1945–1948 гг.)

Глава 2. «Страсти по Ивану Бунину»: раскол парижского Союза русских писателей и журналистов и разрыв с М.С. Цетлиной (1946–1950 гг.)

Глава 3. Между Нью-Йорком и Парижем (1947–1957 гг.)

Глава 4. «Надежда живет даже возле могил»: переписка М.А. Алданова с И.М. Троцким

Избранные мировоззренческие высказывания и афоризмы Марка Алданова

Библиография

Библиография по теме «Алдановедение»

Указатель имен и сокращений

1