Музей как лицо эпохи

Создавая портрет эпох

Эта книга — итог проекта «Музей — как лицо эпохи», который осуществил научно-популярный журнал «ЗНАНИЕ — СИЛА». Осуществил не случайно. Журнал неоднократно писал о музеях. В разные годы выходили статьи о достойных представителях этих «хранилищ прошлого», о том, как они «стряхивают пыль веков» и осваивают новые формы работы, как стараются соответствовать времени, превращаясь в центры интеллектуального притяжения, где возможно объединение людей разного возраста и разных пристрастий. Казалось бы, все темы исчерпаны. Но нет.

Есть сельские или городские усадьбы, или даже отдельные дома, связанные с именами людей выдающихся — писателей, художников, композиторов, государственных деятелей. Дома эти давно превратились в музейные объекты и дают прекрасную возможность увидеть обстановку, в которой жили эти люди, давно ставшие историческими личностями, ознакомиться с их вещами, картинами, рукописями, партитурами, письмами, книгами, — словом, всем тем, что составляло смысл, содержание их жизни. И через них, через обстановку, вещи увидеть, понять этот смысл, почувствовать биение, нерв их ежедневного существования.

Но как бы это ни было само по себе важно и интересно, значение музейных объектов культуры гораздо шире. Когда-то здесь, в залах, гостиных, кабинетах, текла жизнь. Звучала речь, музыка, смех, здесь обсуждались самые важные на тот момент вопросы — семейные, политические, здесь увлеченно спорили о жизни, музыке, литературе…

Это можно «услышать». Узнать, какие книги читали, как обставляли и украшали свое жилище? Были консерваторы или либералы, скучные или веселые? И главное — чем занимались, чем прославились? Прошедшая жизнь здесь как бы остановлена, и мы можем ее разглядывать и изучать. Изучать не предвзято, без навязывания чужих точек зрения и идеологической пропаганды. Это огромное преимущество любых музеев. Музей так же, как документ, свободен от нынешних ярлыков и мифов.

Он говорит самим своим существованием и языком своего времени без искажений, ошибок и заблуждений исследователей.

Проект «Музей — как лицо эпохи», проект широкий, обширный.

Цель его — рассказать о значимых периодах российской истории, об исторических личностях с XVI по начало ХХ века. Прежде всего, сами здания — повод для разговора, и весьма обстоятельного, об архитектуре. Не менее интересно всё, что связано с повседневной жизнью людей — где и как служили, как проводили свободное время, какую музыку слушали, какие книги читали, что ели, в чем ходили? И, наконец, что тогда занимало людей? Что двигало ими? С помощью проекта хотелось показать Историю России через историю повседневной жизни многих людей.

Проект «Музей — как лицо эпохи» повествует о шести усадьбах (и пяти эпохах):

1. Палаты бояр Романовых, которые расположены на улице Варварка в Москве и являются филиалом Государственного исторического музея.

Это рассказ о жизни в Москве и в России XVI–XVII веков.

2. Хмелита — родовое гнездо Грибоедовых и центральный объект Государственного музея-заповедника «Хмелита». Усадьба находится в Смоленской области неподалеку от Вязьмы. Это, прежде всего, рассказ о второй половине XVIII века.

3. Городская усадьба на Старой Басманной в Москве, связанная с именем Василия Львовича Пушкина, поэта, дяди Александра Сергеевича Пушкина. Теперь это музей В. Л. Пушкина, филиал Государственного музея А. С. Пушкина. Рассказ о дворянском быте начала XIX века.

4. Городская купеческая усадьба в Замоскворечье, в Щетининском переулке — теперь там Музей В. А. Тропинина и московских художников его времени. Это тоже рассказ о первой половине XIX века, но о купеческом быте и о жизни самого Тропинина, дом которого находился неподалеку от нынешнего музея, на Полянке.

5. Дом в Клину, который снимал в последние годы жизни Петр Ильич Чайковский. Теперь это Государственный мемориальный музыкальный музей-заповедник П. И. Чайковского. Речь о второй половине XIX века.

6. Городская усадьба Льва Николаевича Толстого в Хамовниках. Ныне Музей-усадьба Л. Н. Толстого в Хамовниках, филиал Государственного музея Л. Н. Толстого. Речь о конце XIX — самом начале ХХ века.

В настоящем сборнике собраны не только статьи и интервью, напечатанные в рамках проекта, но и более ранние публикации, вышедшие в журнале «ЗНАНИЕ — СИЛА» в разное время, начиная с 60-х годов ХХ века. Все они рассказывают о том или ином периоде отечественной истории, о разных сторонах жизни в России, дополняя друг друга и создавая объемный портрет эпохи, которой они посвящены.

Важно отметить, что практически все статьи, представленные в сборнике, написаны профессиональными историками, искусствоведами и научными сотрудниками музеев. Это же относится и к содержащимся в сборнике интервью — их давали знатоки своего дела.

Тема патриотизма весьма популярна в последние годы. Наше общество ищет надежные точки опоры. Патриотизм есть любовь к отечеству.

Но можно ли по-настоящему любить то, что знаешь плохо? Проект «Музей — как лицо эпохи» поможет глубже узнать наше прошлое, ощутить дух ушедших эпох. И только так можно пробудить гордость за страну и любовь к Отечеству.

Очень яркое время

Галина Щуцкая[1]

Уникальный музей в Зарядье

В центре Москвы сохранилось более 50 каменных зданий — палаты XVI–XVII веков. Одно из таких зданий стоит на улице Варварке, недалеко от Кремля. В нем расположен музей «Палаты бояр Романовых» — филиал Исторического музея.

Палаты были построены в конце XV века, а в середине ХVI-го вошли в состав городского двора боярина Никиты Романовича Юрьева. На первом плане Москвы конца XVI — начала XVII века двор обозначен под № 15. В экспликации к плану, составленной в 1613 году, написано: «Двор Микиты Романовича, который был дедом ныне царствующего государя Михаила Федоровича».

Выкопировка из первого плана Москвы позволяет детально рассмотреть усад Романовых, его расположение и постройки.

Владение располагалось в нагорной части Зарядья, называемом в XVI веке Псковской горой. Усадьба «стояла на скате горы к Москве-реке в четвероугольнике» — то есть, имела форму неправильного четырехугольника. (Точнее, не усадьба, а двор, — слово «усадьба» тогда мало употреблялось). Высокая бревенчатая ограда окружала усад, состоящий из нескольких частей: боярский двор, церковный сад, огород, хозяйственные постройки.

Палаты, единственная постройка, сохранившаяся от усадьбы Романовых, построены по традиции древнерусского зодчества, «по хоромному типу» — буквой «Г», «глаголем». Если нужно было сделать пристройку к дому, ее выстраивали опять под прямым углом. Строили без плана, создавая из многообъемных и разновеликих зданий удивительные композиции. Своеобразной архитектурой, причудливостью построек высокопоставленной знати средневековая Москва поражала европейцев. Краковский дворянин Станислав Немоевский, удивляясь пышному великолепию столицы, отмечал, что «не менее придают величия городу и боярские усадьбы и дворы…»

Рядом с двором Никиты Романовича располагались дворы других бояр. Все они строились по типовому плану. В правом нижнем углу находился большой каменный дом — так называемые «палаты на верхних погребах». Палаты Никиты Романовича двумя этажами выходили на улицу Варварку. Небольшая их часть сохранилась до наших дней. В глубине двора, недалеко от западной стены, обращенной к Кремлю, стоит еще одно здание, которое называлось палатами «на нижних погребах». Как указано в документах, были здания и более древние. В центре усадьбы видно отдельно стоящее высокое сооружение типа башни. Возможно, это повалуша — общая летняя, холодная спальня, куда могла на ночь уйти вся семья.

В юго-восточной части владения показана домовая церковь Знамения Пресвятой Богородицы. При ней были два придела: во имя Благовещения Богоматери и во имя Никиты исповедника Мидикийского, который считался покровителем Никиты Романовича. Въезд во двор был с примыкающих переулков. На плане хорошо видны ворота со стороны Кремля. Это парадный въезд. Был еще вход в усадьбу с другой стороны — южной, для дворни.

Планировка двора позволяла хозяевам жить в городе так же, как в вотчине — ни в чем не нуждаясь. На территории двора было много хозяйственных построек, без которых не могла обойтись ни одна городская усадьба: сараи, амбары, конюшня, баня, кузница, поварня, сушило, ледник, а также людские избы, в которых жила дворня. В подвалах дома хранилась казна и хозяйственные припасы. В среднем этаже, подклете, была кухня, или «поварня». Второй этаж, «жилье» или «непокоевые палаты» — каменная часть дома. Здесь долго не находились, то есть, не спали, не отдыхали, а проводили какое-то время. Следующий этаж, деревянный, назывался «покоевые палаты». Там были спальни, комнаты для долгого присутствия.

История двора в Зарядье и дома, которые сегодня занимает наш музей, тесно переплетается с судьбой нескольких поколений его владельцев — Юрьевых-Романовых. Он сохранил историю заговора бояр Романовых против Бориса Годунова; историю жизни Федора Никитича Романова, он же Филарет, впоследствии Патриарх Московский и всея Руси. Он был одним из участников заговора, в котором участвовали все пятеро его братьев. Более того: во главе заговора стояла, предположительно, его жена Ксения Ивановна.

Никита Романович приходился шурином Ивану Грозному. Брат первой и любимой жены царя Ивана Грозного, Анастасии, пользовался доверием и уважением царя. Старший брат Никиты Романовича Даниил, служил дворецким у царя Ивана Грозного. После его смерти дворецким стал Никита. На протяжении многих десятилетий он был одним из самых влиятельных придворных. Никита имел чин боярина. Этот чин имели очень многие, если не все, предки Романовых. Он давался и за заслуги по службе, но прежде всего — по происхождению («по отечеству»). Боярин — это был служивый человек по отечеству. В XVII веке даже князь может получить чин боярина. Тогда говорили: «боярин князь такой-то».

Никита нес ответственную службу: участвовал во всех приемах с иностранцами, был старшим воеводой во время военных действий, наместником в разных городах — все это отражено в документах. Когда Иван Грозный поставил его на сторожевые посты на юге России, Никита сумел укрепить границу, облегчил положение служивых людей, увеличил оклад сторожевым казакам и распределил сроки ежегодной службы так, что она стала менее утомительной, отменил телесные наказания. Никита Романович был любим в народе, о нем сложили много песен, в которых он представляется добрым молодцем, справедливым, могучим, сокрушающим врагов.

К концу XVI века Никита Романович, у которого было много дочерей и сыновей, сумел их всех женить и выдать замуж так, что практически породнился со всеми знатными фамилиями. Но особенно он дружил с Борисом Черкасским, жившим в районе Никольской, прямо напротив усадьбы Михаила Никитича Романова. У них были очень тесные, родственные связи: Борис Черкасский был женат на сестре Никиты Романовича, Марфе. И потому, когда умирает царь Федор Иоаннович и в боярской думе начинает складываться партия против Бориса Годунова, в нее входят не только пятеро братьев Романовых, но и их ближайшие родственники, которые поддерживали их в борьбе за трон.

После смерти Никиты (1586) в усадьбе в Зарядье жили его сыновья Федор, Иван и Василий, а у Александра и Михаила были свои усадьбы. Федор Никитич, старший сын, тоже дослужился до чина боярина, служил при Иване Грозном, а затем при его сыне Федоре Иоанновиче. Он был в советниках настолько ближних, что, по одной из версий, Федор Иоаннович, умирая, назначил своим преемником именно Федора Никитича, хотя рядом с умирающим стоял и Борис Годунов, который практически уже правил Россией.

Федор Никитич после смерти отца тоже жил открытым домом. Об этом пишут иностранцы. В частности, голландец Исаак Масса пишет, что дом Федора Никитича всегда был полон гостей, которых он щедро принимал. Здесь мог бывать и Иван Грозный — отношения у них были самые близкие.

В 1596 году в усадьбе на Варварке у Федора Никитича и его жены Ксении Ивановны родился сын Михаил, который стал родоначальником новой царской династии — Романовых.

В 1600 году всех «Никитичей», так звали братьев Романовых, постигла страшная беда: их обвинили в заговоре, попытке отравить царя Бориса Годунова и притязаниях на престол. У Александра Никитича в подклете нашли «корешки», которыми якобы хотели отравить царя. По приказу Годунова несколько сот стрельцов было отправлено во двор Романовых на Варварке. Под стенами усадьбы произошло настоящее сражение, «так как боярская свита оказала отчаянное сопротивление… некоторых опальных убили, некоторых арестовали и забрали с собой». Всех братьев Никитичей, их детей и родственников арестовали и по боярскому приговору сослали в разные места.

Федора Никитича сослали в Антониево-Сийский монастырь под Архангельск и насильно постригли в монахи, он стал Филаретом. Монашеский сан отрезал ему путь к московскому трону. Это было нужно Годунову — он рубил род Романовых почти под корень. Жену Фёдора, Ксению Ивановну, тоже насильно постриженную под именем Марфа, сослали во владения Вяжецкого монастыря в Новгородский уезд. Их дети, четырехлетний Михаил и дочь Татьяна, вместе с тетками стали узниками Белозерской тюрьмы.

Двор на Варварке опустел, скорее всего, он был отписан на государя.

В 1605 году в Москву въезжает Лжедмитрий I. Он считает себя Рюриковичем, царевичем Дмитрием. Значит, Романовы — его родственники. И он возвращает из опалы тех, кто выжил: Филарета с семьей и его брата Ивана Никитича. Остальные братья погибли. Их останки по повелению Лжедмитрия тоже привозят сюда и хоронят в Ново-Спасском монастыре. Иван получает чин боярина, а Филарет — сан Митрополита Ростовского.

Однако приключения на этом не заканчиваются — появляется еще один Лжедмитрий. Филарет попадает в плен к Лжедмитрию II, а тот венчает его патриархом.

В 1610–1612 годах Миша Романов с матерью инокиней Марфой был в Москве и испытал на себе все ужасы польской оккупации, а потом и кремлевской осады. В октябре 1612 года войска второго ополчения под предводительством Д. Пожарского и К. Минина изгнали поляков из Москвы. В феврале 1613-го в Москве собрался Земский Собор, который избрал нового царя — Михаила Федоровича Романова.

Но до этого — еще одна история. Правительство Шуйского в 1610 году назначило Филарета в посольство к польскому королю Сигизмунду III просить на русский трон его сына царевича Владислава на определенных условиях. Но Сигизмунд III отказался выполнять условия и сам захотел сесть на московский трон. Отказавшись подписать подготовленный польской стороной окончательный вариант договора, Филарет был арестован поляками и оставался в плену долгих 9 лет. Освободить его из плена удалось только после долгих переговоров. К тому времени его сын уже был на престоле. Приехав в Россию, Филарет понял, что положение у него шаткое. Какой он патриарх? Ведь этот титул дал ему Лжедмитрий II! А сын хочет, чтобы он был законным патриархом.

22 июня 1619 года иерусалимский патриарх Феофан, специально приглашенный в Москву, ставит Филарета патриархом Московским и всея Руси.

И тогда принимается простое и остроумное решение. В 1619 году всех восточных, греческих патриархов собирают на Большой Всемирный Собор, который — уже законно — делает Филарета патриархом России.

Михаил вступил на престол в 1613 году, неполных семнадцати лет. Это был малограмотный юноша — он долго жил в ссылке, где было не до его воспитания. Такой человек управлять государством не мог. На первых порах фактически правила его мать, Ксения Ивановна, а с 1619 года — отец, патриарх Филарет. Михаил обожал своих родителей. В экспозиции музея представлены их письма — читая их, видишь, как трогательно все они друг к другу относились. Так вот, в 1622 году Михаил дарует своему отцу второй титул — «Великий Государь». С этого времени Филарета называли «Великий государь святейший патриарх». Вся духовная и светская власть была сосредоточена в его руках. Он фактически стал первым правителем из рода Романовых. Это — первое двоевластие в России.

Федор Никитич был личностью неординарной, но и неоднозначной. Он справился с разрухой и начал восстановление России. В Историческом музее на одном из сводов можно увидеть генеалогическое древо от Рюриковичей до императора Александра III. И на этом древе изображен патриарх Филарет. Значит, в середине XIX века, когда создавался Российский Императорский исторический музей, Филарета считали правителем. А мы сегодня сравниваем его с его западно-европейским современником — кардиналом Ришелье.

Став царем, Михаил поселился в Кремле — там был государев двор, а усадьбу на Варварке стали называть «старым государевым двором» или просто «старым двором» на «Варварском крестце», «у Варвары горы» или «на старом патриаршем дворе».

В 1631 году умерла инокиня Марфа Ивановна. В память о ней царь Михаил Федорович и патриарх Филарет основали на своем старом дворе мужской Знаменский монастырь, который старался сохранять постройки романовской усадьбы. Однако со временем многие здания ветшали и рушились.

К концу XVII века почти все строения старого государева двора «…от ветхости и огня развалились…», кроме палат, которые были восстановлены в 1674 году и стали использовать как казенные кельи.

Сегодня знакомство с Зарядьем и усадьбой предков Романовых начинается с уникальных находок, сделанных во время археологических раскопок во дворе музея в конце ХХ века. Белокаменной резной капители конца XV века, клада серебряных слитков конца XV века, муравленых изразцов XVI века, фрагментов керамической посуды, игрушек и других артефактов. Но самая большая находка — печь-поварня середины XVI века. Дворовая печь, сложенная из кирпича, служила для приготовления пищи в летнее время года. Подобные печи были характерным элементом усадебной застройки средневекового города. Воеводские наказы, во избежание пожаров, предписывали сооружать такие постройки вне дома, «чтобы в летнее время в огороде и на посаде и в слободах изб и мылен не топили и вверху с огнем не сидели и не ходили, есть бы варили и хлеб пекли в поварнях и на огородах в печах». В усадьбе Романовых таких печей было не менее трех. Для того, чтобы сохранить печь-поварню на том месте, где ее нашли, построили подземный музей — первый в Москве.

В музее «Палаты бояр Романовых» представлены памятники, рассказывающие о первых Романовых и о патриархальном боярском быте второй половины XVII века. Архитектура палат, его планировка, убранство и подлинные памятники позволили создать атмосферу этого времени.

Акцент на второй половине XVII века мы делаем потому, что именно тогда начинает проявляться западноевропейское влияние на русскую жизнь и начинают постепенно рушиться основы, казалось бы, незыблемо устоявшегося патриархального уклада бытия. «Это была эпоха последних дней для нашей домашней и общественной старины», — писал историк И. Е. Забелин. В то время закладывались основы будущих Петровских преобразований. Сложный был период для России: переход от Средневековья к Новому времени, в котором жила уже вся Европа. Изменения в русской жизни начались уже в правление царя Алексея Михайловича и его сына Федора Алексеевича, но шли очень медленно и трудно. Почти до начала XVIII века «старина» и «новизна» существовали вместе. Особенно это хорошо видно на примере повседневной домашней жизни, которую мы и отражаем в нашем музее. Например, в обстановке боярского дома стали появляться барочные кресла, стулья, шкафы, портреты, зеркала, люстры, гравюры, часы и… вилки. Все эти новшества были заимствованы из Западной Европы. Новые предметы стали постепенно входить в старый уклад жизни и разрушать его. Мужской и женский костюм еще долго оставался традиционным. Это наглядно представлено на рисунках иностранных путешественников: Мейерберга, Адама Олеария и других.

В наших интерьерах «новшества» соседствуют со старыми предметами: лавками, столами, сундуками, с традиционной посудой и шкафом-поставцом, который ставили на лавку.

В наших палатах — три этажа и подвалы, которые относятся к концу ХV–XVI веков. Подклет и второй этаж были перестроены в ХVII веке, а третий этаж — реконструкция архитектора Ф. Ф. Рихтера середины XIX века, но в соответствии с традициями древнерусского зодчества. Сейчас в белокаменном подвале палат представлена боярская казна, то есть богатство: денежный сундук, разнообразная посуда, одежда, ткани, меха и много оружия. На втором этаже — мужская половина дома. Здесь расположены: трапезная палата, в которой принимали гостей и пировали, кабинет боярина, библиотека и комната старших сыновей. На третьем — женская половина: комната боярыни и светлица. На верхний этаж ведут две узкие потайные лестницы, сохранившиеся еще с XVII века и восстановленные архитектором Ф. Ф. Рихтером в XIX веке.

Каждый, кто переступает порог нашего музея, попадает в «театр памяти». Он может не только увидеть застывшее прошлое, но и, проходя по помещениям, представить себя на месте людей, которые здесь жили, ощутить стремление к новому и нежелание отказываться от старого. XVII век — время перемен. Следующий период русской истории — Новое время — берет свое начало в допетровской Руси. Именно это и отражает музей «Палаты бояр Романовых».

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 6/2017

Елена Генерозова

Палаты бояр Романовых

В давние времена эта часть Москвы называлась Зарядной, потому что находилась «за рядами» лавок, которые примыкали к Кремлю. Отсюда и название, позже закрепившееся за этим городским урочищем — Зарядье. Центральная улица, на которой стоят палаты бояр Романовых, носила имя Варварка; после Октябрьской революции ее переименовали в честь Степана Разина, зачинщика восстания крестьян. Именно по этой улице Разина провезли в день казни, летом 1671 года. И только в 1993 году Варварке было возвращено историческое название.

В музейный комплекс сегодня входят не только старинные романовские палаты, но и собор с золочеными куполами, церкви, зубчатая крепостная стена — всего одиннадцать разнообразных по назначению и стилю построек XVI–XVIII веков. Это — огромный музей древнерусского зодчества под открытым небом.

Дом 10 по сегодняшней Варварке — это трехэтажное здание, увенчанное высокой четырехскатной кровлей, каждый из этажей которого по мере подъема в высоту уменьшается в размере. Это и есть музей «Палаты в Зарядье», они же — «Палаты бояр Романовых», филиал Государственного Исторического музея.

В свое время эти белокаменные палаты входили в состав обширного городского двора. Предположительно, они были построены в XV или XVI веке, — по крайней мере, их можно видеть на планах Москвы от 1597 года. А в 1613 году они отмечены на плане города уже с довольно большой примыкающей территорией и занимают видное место в топографии Москвы.

Но кем, собственно, были бояре Романовы?

В «Истории Дома Романовых», написанной бароном Кампенгаузеном, чиновником русской службы, в начале XIX века, можно прочитать: «Предки рода Романовых уже в XIII веке поселились в России и с тех пор отличались в ней своей служебной деятельностью как в военное, так и в мирное время, занимая военные и гражданские важнейшие должности и духовные высшие звания».

К сожалению, в своем первозданном виде палаты до нас не дошли из-за нескольких больших московских пожаров и грабежей. При восстановлении облик палат, как и других московских зданий, менялся. По преданию, именно в этих палатах 12 июля 1596 года родился Михаил Федорович, которому предстояло стать первым русским царем из династии Романовых. Сама усадьба с XVI века принадлежала деду Михаила — Никите Романовичу Захарьину-Юрьеву (ок. 1522–1586 или 1585) — младшему (третьему) сыну окольничего и воеводы Романа Юрьевича Захарьина-Кошкина (ум. 1543) и брату Анастасии Романовны Захарьиной (1530 или 1532–1560), первой жены царя Ивана IV Грозного.

Через несколько лет после рождения Михаила, Романовы, как наиболее вероятные претенденты на русский престол, подверглись опале. По наущению Бориса Годунова Бертенев, казначей семьи Романовых, пишет на них донос: «Якобы хранят они у себя в казне коренья волшебные, дабы извести (отравить) семью царскую». В 1599 году отца Михаила, Федора Никитича, заключили в тюрьму, а затем насильно постригли в монахи под именем Филарета. Вся семья Романовых была арестована стрельцами, а усадьба — разграблена и много лет пустовала. В 1605 году Лжедмитрий возвращает Романовых из ссылки, пытаясь доказать свое родство с ними. Но в свою усадьбу они уже не вернулись.

Михаил Федорович был избран на царствование Земским собором 3 марта 1613 года. Став царем, он поселился в Кремле. Некоторое время спустя Михаил Федорович передал боярскую усадьбу только что учрежденному Знаменскому монастырю. Монахи не единожды перестраивали здание под свои хозяйственные нужды. Происходило это вплоть до 1857 года, пока Александр II не выкупил палаты у монахов за 20 тысяч рублей — сумму, по тем временам немалую.

Пережив множество пожаров и разграблений, неоднократную смену хозяев, «старый государев двор» наконец обрел статус исторического памятника. Александр II приказал устроить в своей родовой вотчине «Дом бояр Романовых» — фактически, первый исторический мемориальный музей в Российской империи. Тогда же здание было тщательно обмерено, и была проведена его реставрация по историческим документам, которая закончилась в 1858 году.

Проект реставрации разработал и руководил ею придворный архитектор Ф. Ф. Рихтер. В ходе ее были достроены второй и третий, деревянный, этажи, перестелены полы, восстановлены крыльцо и крыша, на которую в виде флюгера водрузили геральдический знак дома Романовых — грифона. Герб с изображением грифона был расположен и на северном фасаде музея, над входной дверью со стороны Варварки. В советское время нишу заделали, грифон был снят, и дальнейшая судьба этого памятника неизвестна. Во время реставрационных работ 1984–1991 годов нишу раскрыли, ее предназначение выяснили в результате работы в архивах. Обнаружили ряд малоизвестных проектов Рихтера и фотографию 1913 года, на которой изображен император Николай II на фоне северного фасада палат — там над входом хорошо виден грифон. В 2008 году потомки Ф. Ф. Рихтера — семья Черновых-Рихтеров и Пол Эдвард Куликовский, потомок сестры Николая II, дали денег на реконструкцию на фасадах здания двух рельефов с изображением геральдических грифонов.

Во время реставрации 1850-х годов внутренняя отделка палат тоже подверглась существенной модернизации: стены были обиты дорогой парчой с царскими вензелями (фрагменты ее, чудом уцелевшие, можно увидеть в некоторых местах даже сейчас). Внутри появились серебряная и расписанная эмалями посуда, шитье, женские украшения. Сундуки, коробья, мебель, стены были украшены прекрасными росписями. Тогда же легенда — сочиненная, как говорят, в 1850-х годах придворными кругами — стала называть это здание местом рождения царя Михаила Федоровича.

После революции 1917 года в палатах открыли «Музей старого русского быта» (или «Музей боярского быта»), который с 1932 года стал филиалом Государственного Исторического музея. Позже палаты были частично перестроены. На территории музея обнаружили уникальное деревянное сооружение — три венца сруба, столбики, поддерживающие его основание, фрагменты русской печной кладки, а также некрополь XVI века. Самой интересной и важной находкой стал производственный комплекс конца XV–XVII веков с двумя одновременно работавшими печами — гончарная мастерская. Рядом с горнами были обнаружены глиняные игрушки, фрагменты посуды, изразцы — всего около пятисот предметов.

Сегодня «Палаты бояр Романовых» — единственный в России музей русского быта допетровской эпохи. Здание состоит из трех частей, разбитых на разные исторические отрезки: боярской кладовой XVI века, монашеских келий XVII века и музейной надстройки XIX века. Палаты сохранили классический тип русской избы, состоящей из «клети» (жилое помещение) и «подклета» (подсобное помещение). Построены они в виде буквы «Г», что характерно для большинства русских домов XVII века. С внешней стороны стены здания имеют декоративное убранство XVII века — наличники окон, карниз, полуколонны на углах. Внутри — небольшие комнаты, низкие, сводчатые потолки, толстые стены, двери и окна с характерными закруглениями верхней части. Два помещения подвала и четыре комнаты второго этажа здания оформлены в характерном для того времени стиле интерьеров боярского дома. Почти все представленные здесь экспонаты — подлинники.

О чем могут нам сказать эти факты?

Прежде всего: о том, как жили и чем дышали наши предки в XVI веке, нам, увы, известно не так уж много. Нет, конечно, в это время искусство в России цвело относительно пышным цветом — храмы, монастыри, светские дома богатых сановников были полны иконами, керамикой, образцами золотого шитья и работами по металлу. Начиная с конца XVI века, появляются серьезные основания говорить об «обмирщении», светской ноте в изобразительном искусстве — даже в строгих церковных канонах. Правда, до обычая украшать интерьеры произведениями светской живописи было еще очень далеко, и в палатах образцов этого искусства мы почти не встретим — за исключением портрета боярина Т. Стрешнева, выставленного на втором этаже, в трапезной.

Зато, к счастью, до наших дней дошло — и сохранилось в романовских палатах — множество нетронутых, аутентичных образцов русского декоративного искусства.

Одним из самых интересных и динамических художественных направлений была керамика, в частности — керамическая плитка. И в палатах бояр Романовых сохранились несколько таких изразцовых печей, которые вполне могут служить живой иллюстрацией не только художественных, но и исторических изменений.

Если говорить о школах керамической плитки в России, то сейчас принято считать, что, начиная с IX века, в русских городах преобладала так называемая греческая (точнее, византийская) школа керамики. Она характеризовалась наличием выступающего рельефа, орнаментальной избыточностью и яркостью красок. В декорировании белоглиняных изделий преобладали цветные эмали (поливы) зеленого, голубого, красного, желтого цветов, делая плитку яркой и радостной. До сих пор мы можем любоваться огромным количеством русских раннебарочных храмов, отделанных такой плиткой — в Москве, Пскове, Ростове, Суздале, Киеве, Ярославле и множестве других городов.

Ближе к XVIII веку изразцы переместились внутрь зданий. Однако, если во внешней отделке керамики становится все меньше, то во внутреннем убранстве она, веселая и функциональная, начинает играть большую роль. Прежде всего ею украшались как раз печи. Благодаря ее физическим свойствам — устойчивости к температурным перепадам, инертности к щелочам и кислотам, легкости в уходе — керамическая плитка была и остается идеальной для печки. Единственное нововведение, которое здесь потребовалось, это румпа — глиняный короб сзади глазурованной поверхности, который обеспечивал воздушную прослойку между самой печью и окружающим воздухом. Нововведение позволило сгладить температурные перепады (существенно отличающиеся в России и Византии) и позволило быстрее наращивать тепло в условиях суровых русских зим. И, если бы не вмешательство моды, а точнее — голландской моды, памятников русско-греческой традиции сейчас было бы гораздо больше.

Царь Петр, плененный прогрессивным Западом, ввел в обиход не только платье, гладковыбритые щеки, корабли и новые яства, но и пригласил голландских керамистов для создания плитки нового формата. Голландская плитка, как правило, монохромна или дихромна, цвета ее — синий кобальт, зеленый хром, коричневое железо, возможен и микс из этих цветов.

Что касается сюжетов, то они, по первоначальному умыслу, должны были повторять светские картинки своих делфтских предков, на которых мы и сегодня видим пейзажи с мельницами, разодетых кавалеров в треуголках, изящных барышень и карикатурные изображения древнегреческих богов. Однако все получилось гораздо веселее: искусственное столкновение двух различных культурных традиций породило странный гибрид, обладающий свойствами обоих родителей. Рисунки — причудливые русские девки и индейцы, «апонски ездоки», «бразильски бабы», зайцы, птицы и другие диковинные звери, включая китоврасов (кентавров), растения и орнаментальные композиции — полны юмора и светских развлечений, которые мы с удивлением встречаем, например, на печах в залах Церковного собрания суздальского Кремля.

Впрочем, в палатах бояр Романовых, конечно же, мы имеем дело с чуть более ранними образцами декорации. Зеленые поливы («муравленые», как принято было их называть), наложенные на рельеф с изображениями боев, героев и мифических зверей, — один из прекрасных примеров светского бытового устройства. Печь, топившаяся каждый день в течение многих лет, согревала не только своим теплом. Так и чувствуется, как вокруг этих печей, которые и сейчас можно рассматривать в течение долгого времени, собирались чада и домочадцы, и кто-то из старших начинал рассказывать о «делах давно минувших дней», о дальних странах, невиданных зверях и людях из дальних стран. В то время, когда книга была доступна лишь немногим (да и то в виде религиозной литературы), такие «наскальные», «накерамические» летописи были куда важнее печатного слова в создании общей картины мира.

Стоит обратить внимание на то, что у сегодняшних посетителей палат есть много возможностей погрузиться в повседневную жизнь допетровской Руси — сделать ее частью собственного чувственного опыта. В музее проводятся экскурсии, одна из которых специально посвящена московскому быту XVII века.

В основу этой экскурсии положены статьи «Домостроя», возникшего по меньшей мере столетием ранее — в XVI веке. Этот известный памятник русской литературы и мысли, полное название которого — «Книга, называемая «Домострой», содержащая в себе полезные сведения, поучения и наставления всякому христианину — мужу, и жене, и детям, и слугам, и служанкам» — это, напомним, — сборник правил, советов и наставлений, которые касаются всех мыслимых областей жизни человека и семьи, включая вопросы общественные, семейные, хозяйственные и религиозные.

Согласно мнению некоторых авторитетных исследователей (С. М. Соловьева, И. С. Некрасова, А. С. Орлова, Д. В. Колесова), «Домострой» сложился и того раньше — в XV веке, в Великом Новгороде, во времена Новгородской республики, как результат длительного коллективного труда на основе литературных источников, уже существовавших к моменту его написания. Соответственно, корни его уходят гораздо глубже. Ученые прослеживают связь «Домостроя» с более ранними и куда менее известными нынешнему массовому сознанию сборниками нравоучительных текстов — не только славянскими, среди которых «Измарагд», «Златоуст», «Златая цепь», но и западными: «Книга учения христианского» (Чехия), «Парижский хозяин» (Франция) и другими. По существу, «Домострой» систематизировал и оформил сложившиеся к тому времени представления о нормах поведения, о моральных ценностях, о правильных принципах организации жизни вообще.

Возникнув, «Домострой» почти сразу получил распространение среди новгородских бояр и купечества. Впрочем, допетровское время было медленным, и для XVII столетия домостроевские предписания продолжали оставаться вполне актуальными.

В середине XVI века «Домострой» был переписан протопопом Сильвестром — духовником и сподвижником Ивана Грозного — в качестве назидания молодому царю. Некоторые исследователи (Д. П. Голохвастов, А. В. Михайлов, А. И. Соболевский и другие) даже считают автором «Домостроя» именно Сильвестра.

Обновленная же его редакция была составлена иеромонахом московского Чудова монастыря, работавшим справщиком московской духовной типографии, а позже игуменом Карионом (Истоминым) в XVII веке. Этой редакцией, объединившей несколько существовавших на тот момент версий, скорее всего, и руководствовались люди того времени, в которое стараниями сотрудников музея на целых два с половиной часа отправляются экскурсанты.

Сегодня именно в палатах бояр Романовых можно увидеть, как выглядела жизнь по «Домострою»: здесь оживают сцены патриархального быта.

Экскурсия по трехэтажному зданию начинается в подвале XVI века, куда ведет крутая старинная лестница. Это — подвал, который действительно принадлежал боярину Никите Романовичу. Там расположены несколько печей, которые отапливали весь дом — печи на втором и третьем этажах нагревались горячим воздухом, поднимающимся по специальным каналам снизу. Там же, в подвале, можно увидеть сундуки — прототипы шкафов более позднего времени, в которых хранили ткани, одежду, обувь, утварь, посуду, деньги и драгоценности, оружие и доспехи, — боярин, если ему приходилось идти на войну, обязательно должен был прибыть к месту назначения при своем вооружении и на собственном коне.

На втором этаже — небольшие комнаты с тяжелыми сводчатыми потолками. Самая большая из них, с окнами, выходящими на Варварку, — трапезная, или «Столовая палата». В ней принимали гостей, проводили официальные встречи, обедали. Рассаживались гости — как и предписывал «Домострой» — согласно «местничеству»: чем ниже был социальный статус гостя, тем дальше от хозяина приличествовало ему садиться. Рядом со столом — принадлежности для мытья рук во время пиршества: небольшой столик с кумганом (умывальником) и чашей (лоханью). Вдоль стен и стола — множество традиционных лавок и деревянные, обитые прорезным железом ларцы с крышками, расписанными изнутри. Здесь же — пять кресел, которые были редкостью в русском доме XVII века. У стены находится поставец — шкаф-горка с уступами, на нем расставлена столовая посуда. Выставлены здесь и иноземные вещи, свидетельствующие о развитии торговых связей России того времени с Востоком и Западом. Среди них — шведское паникадило, полавочники турецкого бархата, немецкая гравюра, уже упомянутый портрет боярина Стрешнева, шкаф со слюдяными створками, фигурным фронтоном и нижними дверьми, украшенными росписью в виде крупных тюльпанов.

Смежная со столовой комната, окнами во двор — «кабинет» боярина. Окна ее обращены во двор. Ничего лишнего. Под иконой — рабочий стол с письменными принадлежностями. Возле стола — кресло, лавка, чуть поодаль еще одно кресло — высокое. Здесь же — сундук-теремок с книгами в кожаных переплетах, глобус голландской амстердамской работы 1642 года, портреты русского дипломата XVII века и думного дьяка И. Т. Грамотина и картина «Осада Смоленска польско-литовскими войсками в 1610 году». Две стены комнаты обиты сукном, две другие — золоченой фландрской кожей, которая в те времена слыла особенно изысканным украшением. Возле входной двери — печь из зеленых поливных изразцов с рельефными изображениями исторических сюжетов, сказок и бытовых сцен: «Александр Македонский», «Соловей-разбойник», «Борцы борются» и другие.

Из этой комнаты — отдельный вход в библиотеку, где в сундуках хранились дорогие по тем временам книги.

На том же этаже расположены и комнаты старших сыновей с учебными пособиями: астролябией, телескопом, географическими картами. Когда мальчикам исполнялось шесть лет, их забирали сюда с женской половины дома и начинали учить грамоте и военному делу.

В другую часть дома, состоящую из двух помещений, можно попасть через площадку лестницы. Первое от лестничной клетки помещение оформлено в виде сеней, которые в боярских домах служили и как «спальные чуланы», и как места для хранения вещей, необходимых в повседневной жизни. В сенях на лавках расставлены ларцы, шкатулки и коробья, где находятся кружева и ткани. В стенных нишах — кокошники (женские головные уборы) и барабан с коклюшками и сколками.

Из сеней — вход на женскую половину. Такое ее расположение — за сенями, в изолированной части дома, характерно для XVII века. Эту половину составляют комната боярыни и светлица, окна в которой расположены с трех сторон — чтобы было больше света для рукоделия. Интерьер ее составляют предметы, связанные с шитьем: пяльцы, в них — образцы орнаментального шитья, сундук-укладка с шитьем, на стене — шитая пелена с изображением Христа во гробе (Плащаница), стоит прялка и сидят два манекена, изображающие девиц за работой. Помимо этого, в светлице находятся зеркало со створками, «коробья» и ларец для тканей и драгоценностей, широкая лавка, крытая бархатом, на ней подголовок — ларец со скошенным верхом, который ночью ставили в изголовье постели. Здесь же — коробочки и ларчики для румян, белил и сурьмил, серьги, перстни, опахала, а также большое количество книг религиозного содержания.

Женщины в те времена на волю почти не выходили, и единственными доступными им занятиями оставались чтение церковных книг и рукоделие. Знаменитая фраза «А где боярыня твоя, в церкви, что ли?» совершенно справедлива для того времени — больше женщинам нигде бывать не приходилось. Более того, женщины из боярских семей почти не покидали своей половины дома и трудились над прялкой и пяльцами наравне со служанками. Если у молодой боярышни не было большого приданого, созданного ее собственными руками, и тем более, если, не дай Бог, она не умела прясть, шить и вышивать, — она считалась неумелой хозяйкой, и выйти замуж ей было очень трудно. Зато, выйдя замуж, боярыня становилась полноправной хозяйкой дома. Хотя в торговые или государственные дела своего мужа она посвящена не бывала, в домашнем хозяйстве ее голос часто был решающим.

Посетители музея не только видят здесь одежды людей позднего русского Средневековья и предметы их обихода, но и слышат русскую музыку того времени, их даже угощают «заморским напитком» с боярского стола.

Театрализованная программа «Россия, XVII век. Старина и новизна» отправляет посетителя в самый конец столетия, ставший для России мостом между Средневековьем и Новым временем. Она представляет основные события этого времени в России на фоне того, что происходило тогда в европейских странах. Главное внимание на сей раз уделяется новизне, преображавшей патриархальный быт. Звучит европейская музыка XVII века. По давней традиции этого музея, гостей и тут ждет угощение, чтобы можно было почувствовать ушедшую жизнь еще и на вкус.

А для юных посетителей в палатах бояр Романовых существует целая музейно-образовательная программа «Здравствуй, музей!». Она состоит из нескольких занятий. Прежде всего, это — обзорная экскурсия по палатам. Далее следует рассказ об археологии, раскопках в Зарядье, посещение подземного археологического музея («Мир древнего человека»). Затем — знакомство с повседневной жизнью русских царей и бояр («Как жили цари и бояре»); рассказ о мужском и женском боярском костюме («Одежда наших предков»); о том, чему и как учили в средневековой школе (дети здесь читают старинные тексты, решают задачи и пишут гусиными перьями). Занятие «Воинское искусство Руси (XVI–XVII в.)» знакомит с холодным и огнестрельным оружием того времени, с его значением в жизни средневекового человека. Театрализованное представление «Масленица», проходящее во дворе музея и его интерьерах, дает детям возможность участвовать в играх и забавах, которыми неизменно сопровождались традиционные проводы зимы и встреча весны.

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 02/2017

Сигурд Шмидт[2]

Таинственный XVI век

XVI век — век подъема общественно-политической мысли, отразившейся в публицистических сочинениях. Но мы чаще всего знаем их — если знаем — только в поздних копиях. До сих пор вообще не найдено ни одного автографа Ивана Грозного, а ведь современники писали, что он «в науке книжного поучения доволен и многоречив зело»!

Россия XVI века! Как часто мы невольно пытаемся подменить эти слова другими: «Россия Ивана Грозного». Фигура грозного царя, полвека занимавшего трон, как бы заслонила собой русское общество XVI века. Даже книги о России XVI века часто назывались просто «Иван Грозный», хотя были посвящены не биографии первого русского царя, а истории России в целом.

Насыщенная драматическими событиями жизнь Ивана интересовала многих историков. Карамзин писал в 1814 году о своей работе над «Историей государства Российского»: «Оканчиваю Василья Ивановича и мысленно смотрю на Грозного. Какой славный характер для исторической живописи! Жаль, если выдам историю без сего любопытного царствования! Тогда она будет как павлин без хвоста». Сам Иван — загадочная фигура. Государь, столь много сделавший для укрепления централизованного государства, для возвеличения России на международной арене, покровитель книгопечатания и сам писатель, он своими же руками разрушил содеянное, преследовал тех, таланту и уму которых обязан был государственными преобразованиями и победами над врагом.

Историк XVIII века Щербатов писал не без растерянности: «Иван IV столь в разных видах представляется, что часто не единым человеком является». А в произведениях искусства, посвященных Грозному, видно откровенное стремление показать нечто из ряда вон выходящее: царь — виновник гибели своей дочери (в опере Римского-Корсакова «Псковитянка» по драме Мея), царь у трупа убитого им сына (в картине Репина), царь, читающий отходную молитву у гроба жены и тут же разоблачающий государственную измену (в драме А. Н. Толстого). И в научных трудах, и в произведениях искусства как бы продолжается полемика Ивана Грозного и боярина Курбского, бежавшего от царского гнева в Польшу и присылавшего царю обличительные послания, а затем написавшего памфлет «История о великом князе Московском». Иван IV отвечал неистовыми «кусательными словесами» — посланием, в котором сформулированы были основные положения идеологии «самодержавства». Спор естествен, и упорство, даже ожесточенность его понятны — но не отодвинуло ли это от нас другие, более важные загадки, более значительные проблемы истории русского XVI века?! Советские ученые в последние десятилетия много сделали для выявления этих проблем.

Ведь XVI век — время необычного расширения государства. В XVI веке слово «Россия», «российский», появившееся еще в конце предшествовавшего столетия, завоевывает место в официальных документах, употребляется в царском титуле. Постепенно «русский», как уточнил академик М. Н. Тихомиров, становится определением народности, «российский» означает принадлежность государству. Было ли это государство уже на рубеже XV–XVI веков централизованным или централизация — длительный процесс, отнюдь не завершающийся объединением русских земель в конце XV века? Мы знаем, что «классовая борьба, борьба эксплуатируемой части народа против эксплуататорской лежит в основе политических преобразований и в конечном счете решает судьбу таких преобразований». Нам хорошо известны эти положения, сформулированные в ленинских трудах. Но они известны нам — людям XX века, обогащенным творческим опытом марксизма. В XVI же столетии историю сводили к истории государей и государства, в официальных летописях факты массовой борьбы затушевывались, замалчивались, самостоятельную роль действий народных масс попросту не признавали. Как же выявить, обобщить данные о народном недовольстве? Сколько было народных восстаний? Каков их размах и особенности? Каковы их последствия?

XVI столетие как бы порубежное. Это и Средневековье, но и преддверие нового периода. Реформы Избранной рады (кружок приближенных царя Ивана, фактически бывший одно время правительством) определили на много десятилетий вперед внутреннюю политику, а победы середины века над татарскими ханствами и успешное начало войны за Прибалтику — внешнюю политику великой державы.

Для XVI века несомненны подъем ремесла, выделение особо тонких и сложных ремесленных профессий, развитие местных рынков, рост городов, вовлечение в рыночные связи деревни. Но можно ли это считать признаком уже капиталистических отношений?

В XVI веке на Руси немало еретиков, которые жестоко преследуются. В XVI веке отдельные передовые мыслители обнаруживают знакомство с зарубежной гуманистической мыслью, высказывают суждения, отличные от официальных догм. Но можно ли говорить о развитии гуманизма как определенного идейного направления общественной мысли в России той поры? Созрели ли для его интенсивного развития социально-экономические условия? Ведь гуманизму сопутствует рост буржуазных отношений, а есть ли серьезные основания видеть их в России XVI века?

XVI век — век подъема общественно-политической мысли, отразившейся в публицистических сочинениях. Но мы чаще всего знаем их — если знаем — только в поздних копиях. До сих пор вообще не найдено ни одного автографа Ивана Грозного, а ведь современники писали, что он «в науке книжного поучения доволен и многоречив зело»! В XVII же веке не стеснялись поновлять текст при переписывании, вносить свое толкование, устранять непонятное и неприятное — недаром в академических изданиях эти сочинения публикуются с обильными, иногда взаимоисключающими друг друга по смыслу разночтениями! О сочинениях дворянского идеолога Пересветова до сих пор спорят: что это — проникновенный проект смелого политического мыслителя, сумевшего в 1549 году до деталей предвосхитить важнейшие реформы и внешнеполитические мероприятия царствования Грозного, или же позднейшая попытка оправдать и объяснить содеянное, прикрывшись именем малоизвестного челобитчика?

Историк Ключевский утверждал: «Торжество исторической критики — из того, что говорят люди известного времени, подслушать то, о чем они умалчивали». Но что делать, если они зачастую просто не говорят? Народ безмолвствует для историка в буквальном смысле слова — грамотой владели все-таки недостаточно, да и писать о каждодневном, обычном не было интереса, а выражать письменно недовольство существующим строем редко кто решался.

О феодальном хозяйстве мы узнаем в основном из монастырской документации — не уцелело ни одного архива светского феодала. О жизни крестьян судим преимущественно по документам о так называемых черносошных (то есть незакрепощенных) крестьянах, да еще из северных районов страны, а ведь большинство-то крестьян жили и центральных районах, и большинство это было в той или иной степени закрепощено! В результате мы слабо представляем жизнь трудящихся горожан (посадского населения) и крестьян, мало знаем о том, в чем на практике выражалась барщина (сколько дней в неделю крестьянин работал на земле феодала, кому принадлежали скот и орудия труда, которыми обрабатывалась земля феодала, чему равнялась собственно крестьянская запашка, сколько именно денег платил крестьянин феодалу). Широко цитируемые слова тогдашних публицистов: «ратаеве (крестьяне) же мучими сребра ради» — верное, но не конкретное свидетельство тяжести угнетения.

И мудрено ли, что до нас дошло так мало документов! Стоит вспомнить хотя бы, сколько раз горела Москва и в XVI и в XVII веках… Вот и приходится говорить о загадках, загадках «личных», связанных с судьбой видных людей того времени, и о загадках общественной жизни.

Тайны последних государей из рода Ивана Калиты

Много неясного, таинственного даже в биографии последних Рюриковичей на московском престоле.

Мы очень неясно представляем себе образ Василия III, как бы отодвинутого с большой исторической арены, затененного громкими деяниями его отца и сына — Ивана III и Ивана IV. А ведь наблюдательный иностранец, образованный гуманист — посол германского императора Герберштейн утверждал, что Василий достиг власти большей, чем кто-либо из современных ему государей. В годы его правления (1505–1533) в состав Российского государства окончательно вошли Рязанское великое княжество, Псковская земля. Это годы большого каменного строительства (именно тогда был завершен основной ансамбль Московского Кремля), годы подъема переводческой деятельности (приглашен был в Москву знаменитый мыслитель и ученый, знаток древних языков Максим Грек) и политической публицистики. Увы, времени правления Василия III не посвящено до сих пор ни одной серьезной монографии, и, быть может, мы просто по привычке рассматриваем это время, как сумеречный промежуток между двумя яркими царствованиями?! Каков он был, Василий III? Кого он более напоминал — своего мудрого, осмотрительного и жесткого отца, которого Маркс метко охарактеризовал как «великого макиавеллиста»? Или же темпераментного, увлекающегося, неистового и безудержного в гневе сына — первого русского царя Ивана Грозного?

Впрочем, был ли Иван Грозный законным наследником и сыном Василия? Рождение Ивана сопровождали странная молва, двусмысленные намеки, мрачные предсказания… Василий III, «заради бесчадия», во имя продолжения рода, через двадцать лет после свадьбы задумал развестись — в нарушение церковных правил — со своей женой Соломонией. Великая княгиня долго и энергично сопротивлялась намеренно мужа, обвиняя его самого в своем бесплодии. Но ее силой постригли в монахини и отослали в Покровский монастырь в Суздале. А великий князь вскоре, в январе 1526 года, женился на дочери литовского выходца, юной княжне Елене Глинской и даже, отступив от старинных обычаев, сбрил ради молодой жены бороду. Однако первый ребенок от этого брака, будущий царь Иван родился лишь 25 августа 1530 года. Второй сын, Юрий, до конца дней своих оставшийся полудегенератом, родился еще через два года. Четыре года продолжались частые «езды» великокняжеской четы по монастырям — можно полагать, что Василий III молился о чадородии. А в Москве тем временем поползли слухи, будто Соломония, постриженная под именем Софии, стала матерью. Срочно нарядили следствие; мать объявила о смерти младенца, которого и похоронили в монастыре. Но мальчика якобы спасли «верные люди» и, уже по другим преданиям, он стал знаменитым разбойником Кудеяром (клады которого еще недавно разыскивали близ Жигулей). Предание о рождении мальчика, казавшееся, как пишет историк Н. Н. Воронин, занятной выдумкой, нашло неожиданно археологическое подтверждение. В 1934 году в Покровском монастыре подле гробницы Соломонии обнаружили надгробие XVI века, под которым в небольшой деревянной колоде находился полуистлевший сверток тряпья — искусно сделанная кукла, одетая в шелковую рубашечку, и шитый жемчугом свивальник (вещи эти сейчас можно видеть в Суздальском музее). Недаром, видно, царь Иван затребовал через 40 лет материалы следственного дела о неплодии Соломонии из царского архива.

Ответом на позднюю женитьбу Василия III были предсказания, что сын от незаконного брака станет государем-мучителем. Писали об этом и позднее, в годы опричнины: «И родилась в законопреступлении и в сладострастии лютость». А когда после смерти Василии III Елена стала регентшей при трехлетнем сыне, поползли слухи уже о том, что мать Ивана IV давно была в интимной связи с боярином, князем Иваном Федоровичем Овчиной-Телепневым-Оболенским, теперь сделавшимся фактически ее соправителем. Этого боярина уморили тотчас же после кончины Елены в 1538 году (тоже — по некоторым известим — умершей не своей смертью, а от отравы). И случайно ли, что молодой Иван в январе 1547 года жестоко расправился с сыном этого боярина — велел посадить его на кол, а двоюродному брату его отсечь голову на льду Москвы-реки?! Не отделывался ли государь от людей, слишком много знавших об опасных подробностях придворной жизни?

Братоубийства, клятвопреступления, жестокие казни сопутствовали деятельности едва ли не большинства средневековых государей (вспомним хоти бы Англию XIV–XVI веков, если даже не по учебнику, то по знаменитым шекспировским драмам-хроникам времен Ричардов и Генрихов!). Макиавелли, ставивший превыше всего «государственный интерес», четко сформулировал в начале XVI века положение, что «государю необходимо пользоваться приемами и зверя и человека». Но масштабы кровавых дел первого русского царя поразили воображение и современников и потомков. Казни Грозного, «лютость» его, вошедшая в легенду, что это — обычное явление кануна абсолютизма, своеобразная историческая закономерность? Или же следствие болезненной подозрительности достигшего бесконтрольной власти царя-садиста? Смеем ли мы, оценивая деятельность Грозного, отказаться от прочно усвоенных нами моральных представлений, предать забвению мысль, так ясно выраженную Пушкиным: гении и злодейство несовместны?

Историк Р. Ю. Виппер писал: «Если бы Иван IV умер в 1566 году в момент своих величайших успехов на западном фронте, своего приготовления к окончательному завоеванию Ливонии, историческая память присвоила бы ему имя великого завоевателя, создателя крупнейшей в мире державы, подобного Александру Македонскому. Вина утраты покоренного им Прибалтийского края пала бы тогда на его преемников: ведь и Александра только преждевременная смерть избавила от прямой встречи с распадением созданной им империи. В случае такого раннего конца на 36-м году жизни Иван IV остался бы в исторической традиции окруженным славой замечательного реформатора, организатора военно-служилого класса, основателя административной централизации Московской державы. Его пороки, его казни были бы ему прощены так же, как потомство простило Александру Македонскому его развращенность и его злодеяния».

Жизнь Грозного-царя была трагедией, он и мучил других, и мучился сам, терзался от страха, одиночества, от угрызений совести, от сознания невозможности осуществить задуманное и непоправимости совершенных им ошибок…

Трагической была судьба и сыновей царя. Старший сын, Дмитрий, утонул в младенчестве, выпал из рук няньки во время переправы через реку. Родившийся вслед за ним Иван (характером, видимо, схожий с отцом) был убит Грозным в 1581 году, об этом напоминает знаменитая картина Репина. Убит случайно, царь забылся в гневе, или же намеренно? Современники по-разному объясняли это убийство. Одни полагали, что царевич желал встать во главе армии, оборонявшей Псков от войск польского короля Стефана Батория, и укорял царя в трусости. Царь же думал о мире и боялся доверять войско опасному наследнику. По словам других, Грозный требовал, чтобы царевич развелся с приглянувшейся свекру третьей женой.

Третий сын, Федор, неожиданно достигнув престола, старался отстраняться от государственных дел. Царь Федор «о мирских же ни о чем попечения не имея, токмо о душевном спасении». Но в годы, когда он был царем (1584–1598), издаются указы о закрепощении крестьян, объединяются в казачьих колониях на южных окраинах страны беглые, пытаясь противопоставить себя централизованному государству, лелея наивную мечту о мужицком царстве во главе с «хорошим царем», воздвигаются города-крепости в Поволжье и близ южных и западных границ, начинается хозяйственное освоение зауральских земель. А мы царя Федора Ивановича по-прежнему больше представляем по драме А. К. Толстого, чем по современным ему историческим источникам. Неспособен был царь Федор к правительственной деятельности, слаб разумом? Или же, напротив, был достаточно умен, чтобы испугаться власти? Чем объяснить, что этот богобоязненный царь не успел принять перед смертью, согласно обычаю, схиму и похоронен в царском облачении в отличие от своего отца, положенного в гроб в монашеском одеянии (так умирающий Иван Грозный надеялся искупить свои грехи)? Своею ли смертью умер Федор?

Наконец, младший сын — тоже Дмитрий (от последней, седьмой жены Ивана Марии Нагой) погиб в Угличе в 1591 году. Погиб в девятилетнем возрасте при странных обстоятельствах. То ли напоролся сам на нож во время игры либо приступа падучей, то ли был убит? Если убит, то кем и почему? По наущению ли Годунова, стремившегося достигнуть престола? Или, напротив, тех, кто хотел помешать Годунову в его намерениях, распространяя версию о правителе-убийце и расчищая себе путь к власти? Да и был ли убит именно Дмитрий или же и он спасся, подобно сыну Соломонии, и оказался затем игрушкой зарубежных и отечественных политических авантюристов? Все это занимает отнюдь не только мастеров художественной литературы, но и историков!

Было ли злом местничество?

Этот вопрос задавал еще Александр Сергеевич Пушкин.

Местничество! Слово прочно вошло в наш разговорный язык. Кто не знает, что местничать — значит противопоставить узкоэгоистические интересы общим, частные — государственным? Но в XVI–XVII веках местничество регулировало служебные отношения между членами служилых фамилий при дворе, на военной и административной службе, было чертой политической организации русского общества.

Само название это произошло от обычая считаться «местами» на службе и за столом, а «место» зависело от «отечества», «отеческой чести», слагавшейся из двух элементов — родословной (то есть происхождения) и служебной карьеры самого служилого человека и его предков и родственников. Служилому человеку надлежало «знать себе меру» и следить за тем, чтобы «чести» его не было «порухи», высчитывая, ниже кого ему служить «вместо», кто ему «в версту», то есть «ровня», и кому «в отечестве» с ним недоставало мест. Расчет этот производился по прежним записанным «случаям», и каждая местническая «находка» повышала всех родичей служилого человека, а каждая «потерька» понижала их всех на местнической лестнице. Недовольные назначением «били челом государю о местах», «искали отечество», просили дать им «оборонь». Именно об этом-то писал Пушкин в отрывке из сатирической поэмы «Родословная моего героя»:

Гордыней славился боярской;

За спор то с тем он, то с другим.

С большим бесчестьем выводим

Бывал из-за трапезы царской,

Но снова шел под царский гнев

И умер, Сицких пересев.

Мимо местничества историки пройти не могли, — слишком бросается это явление в глаза при знакомстве с историей России XVI–XVII столетий! — но судили о местничестве, как правило, лишь на основании немногих уцелевших фактов местнической документации или даже произвольно выбранных примеров. Распространилось представление о местничестве, закрепленное авторитетом Ключевского, как о «роковой наследственной расстановке» служилых людей, когда — должностное положение каждого было предопределено, не завоевывалось, не заслуживалось, а наследовалось? И на местничество XVI века, когда у власти стояла потомственная аристократия, переносили представления конца XVII века, когда многие знатные роды уже «без остатка миновалися». Местничество оценивали как сугубо отрицательное явление, всегда мешавшее централизации государства. Но тогда почему же с ним серьезно не боролись ни Иван III, ни Иван IV?

Да потому что для них местничество было не столько врагом, сколько орудием. Местничество помогало ослабить, разобщить аристократию: того, чего для ослабления боярства не сумели совершить «перебором людишек» и казнями времен опричнины, добивались с помощью местнической арифметики. Для местничества характерно было не родовое, а служебно-родовое старшинство — знатное происхождение обязательно должно было сочетаться с заслугами предков: фамилии, даже знатнейшие, представители которых долго не получали служебных назначений или «жили в опалах», оказывались «в закоснении». Измена, «мятеж», служебная «потерька» одного члена рода «мяли в отечестве» весь род и заставляли самих княжат сдерживать друг друга. Служба признавалась ценнее «породы». Действовали по пословице «Чей род любится, тот род и высится». А «любился»-то род государем!

Не вопреки местничеству, а благодаря ему поднялись такие люди, как Алексей Адашев и Борис Годунов. Вспомним, что «местники» — даже самые заслуженные и родовитые — униженно называли себя в челобитьях царю холопами: «В своих холопех государь волен как которого пожалует», «В том волен бог да государь; кого велика да мала учинит».

Не происходит ли в умах историков невольное смещение старины и новизны? Не привносят ли они понятия о чести и достоинстве, пришедшие к нам с «Веком просвещения» в представления современников опричнины?

Местничество было не только обороной аристократии от центральной власти, как полагал В. О. Ключевский, но в XVI веке в еще большей мере обороной самодержавной центральной власти от сильной тогда аристократии. Оно способствовало утверждению абсолютизма и стало не нужно абсолютизму утвердившемуся.

В XVII веке местничество устарело не только с точки зрения центральной власти. Местами стали тягаться даже рядовые служилые люди, даже дьяки, и для аристократии оно стало унизительным и тягостным. Не случайно одним из инициаторов отмены местничества выступил знатнейший боярин князь Василий Васильевич Голицын, так хорошо запомнившийся нам всем по роману А. Толстого «Петр Первый».

История местничества по существу ждет еще исследователя.

Против Ивашек и Матфеек

Еще в детстве мы узнаем, что в декабре 1564 года Иван Грозный внезапно покинул Москву, направившись «неведомо куда» вместе с семьей и большой свитой. А через месяц из Александровской слободы (в сотне верст к северу от Москвы) пришли две царские грамоты. Одна — митрополиту, другая — купцам и «всему православному христианству града Москвы». В первой из них «писаны измены боярские и воеводские и всяких приказных людей».

К царю в ответ отправилась делегация, а затем и множество народа, чтобы молить царя вернуться к власти.

Иван снизошел на просьбы с условием, что будет отныне править «яко же годно ему государю». (И тут поневоле вспомнишь одну из знаменитейших сцен знаменитой картины С. М. Эйзенштейна «Иван Грозный»: по снегу тянется к царской резиденции темная цепь москвичей, а в оконнице над ними — хищный профиль царя.)

Все эти сведения взяты из вполне официальных источников того времени. Но… так ли все это было?

Начнем с того, что возбужденная и напуганная отъездом царя толпа просто не могла проникнуть в Александровскую слободу: Иван заперся там, как в военном лагере, и стража далеко не сразу допустила к нему даже двух священнослужителей высшего сана.

И обращался царь со своим посланием тоже не ко всему «православному христианству». Как раз накануне введения опричнины был создан земский собор — он-то и был, видимо, адресатом послания.

Внезапный отъезд? Но царь перед тем две недели объезжал московские монастыри и церкви, отбирая ценности. Заранее были составлены списки людей, которых царь брал с собой.

Ну, а зачем понадобился Грозному сам этот отъезд? Очень долго его объясняли опасностью со стороны боярства. Только ли? 1564 год — год неурожая и пожаров, год тяжелейших военных неудач, год сговора против царя крымского хана с польским королем. Царский полководец князь Курбский бежит за рубеж. Бояре запротестовали (правда, робко) против начавшихся казней, и не ожидавший этого Грозный должен был временно смириться. В этом году Иван много думает о смерти и выделяет для своей могилы особый придел в Архангельском соборе. Роспись придела, как установил историк Е. С. Сизов, аллегорически передает биографию Грозного с напором на его «обиды» от бояр. И сразу же напрашиваются параллели между этой росписью и гневным ответным посланием Ивана князю Курбскому.

Словом, мысль об опричнине вызревала достаточно долго, хотя становится все яснее, что не только Грозный определял ход событий — он сам был напуган их социальным накалом. Была ли опричнина нужна? Служила ли она прогрессу? Чтобы это решить, нужно выяснить, против кого она была направлена.

Что за вопрос! Конечно, против мятежного боярства — феодальной аристократии — это ведь как будто ясно…

Но тогда почему в годы опричнины гибнут злейшие враги этой аристократии — дьяческая верхушка, фактически управлявшая всеми приказами? А ведь эти «худородные писари» никак не могли защищать боярство.

Знать сильно пострадала, но верхушка как раз уцелела; сохранились и самые знатные Рюриковичи — князья Шуйские и самые знатные Гедиминовичи (потомки литовского великого князя) — князья Мстиславские и Вольские.

Опричнина была противопоставлением боярству служилого дворянства? Но в опричниках оказалось много весьма знатных лиц, а под опалу попало огромное количество дворян.

Сильно пострадали от опричнины монастыри. Но вряд ли это было, так сказать, запланировано: в первые ее годы монастыри получили от опричнины прямую выгоду.

Сподвижники Ивана и сам он приложили немало усилий, чтобы приукрасить в летописях опричнину и показать, что она будто бы пользовалась широкой поддержкой. И многие загадки, связанные с нею, обязаны своим существованием прямой фальсификации. Другие — результат неполноты документов. Третьи — быть может, объясняются неумением людей XX века проникнуть в дух XVI столетия. Но кроме этих загадок, у нас есть и факты.

«…Ивашка опричные замучили, а скотину его присекли, а животы (имущество) пограбели, а дети его сбежали… В тое же деревни лук (единица обложения) пуст Матфика Пахомова, Матфика опришные убили, а скотину присекли, животы пограбели, а дети его сбежали безвестно… В тое же деревни…» и так далее. Это — из официально-бесстрастного перечня объектов, подлежащих налогообложению, — описи новгородских земель вскоре после разгрома их опричниками. На Кольском полуострове после опричника Басарги «запустели дворы и места дворовые пустые и варницы и всякие угодья».

В шестидесятых годах XVI века дорога от Ярославля до Вологды шла среди богатых селений; через двадцать лет придорожные селения были пусты.

Обезлюдели московский центр и северо-запад России. А уж Ивашки да Матфейки никак не могли быть замешаны в заговорах знати.

Сказал свое слово об опричниках и народ: в двадцатом уже веке опричниками называли царских карателей.

Если опричнина и способствовала централизации страны, то какой ценой!

И, видимо, по крайней мере на одну из связанных с опричниной загадок можно ответить четко: она принесла России прежде всего вред.

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 10/1969

Вадим Корецкий[3]

Таинственный XVII век

XVII век исполнен тайн. Разыщутся ли когда-нибудь «прелестные письма» И. И. Болотникова? До сих пор у историков нет ни одной его прокламации! Удастся ли восстановить следственное дело Степана Разина? Оно сгорело в московский пожар. Найдены три отрывка из него, девять личных вопросов Разину царя Алексея Михайловича, приговор. Это уже большой успех. Но до полного восстановления дела — далеко. Кто возглавлял «медный бунт», во время которого горожане добрались до царя? Были ли стрельцы во время знаменитой «Хованщины» лишь орудием в руках царевны Софьи и бояр? Могла ли Софья удержаться у власти, не уступить ее повзрослевшему Петру? Эти и другие вопросы ждут ответа.

«Самая прекрасная и глубокая эмоция, которую мы испытываем, — это ощущение тайны. В ней источник всякого подлинного знания. Кому эта эмоция чужда, кто утратил способность удивляться и замирать в священном трепете, того можно считать мертвецом».

А. Эйнштейн

XVII век — переломный в русской истории. В начале его Россию потрясли бурные события, которые иностранцы-современники называли «московском трагедией», а русские кратко и выразительно «смутой». В них причудливо переплелись борьба за власть, крестьянская война, иностранная интервенция и освободительная борьба в ней.

В середине века был принят общегосударственный крепостнический кодекс — Соборное уложение 1649 года, на два столетия обрекшее русских крестьян на ужасное существование. А в ответ на закрепостительную политику, произвол господ, феодальный гнет — беспрерывные восстания в городе и деревне, две грандиозные крестьянские войны, давшие современникам право называть век «бунташным».

В конце века — вслед за кровавым подавлением стрелецких восстаний — петровская реформа знаменует приступ к «европеизации» России, переход страны на капиталистический путь развития. На исторической сцене рядом с традиционными фигурами вотчинника и помещика, купца — представителя торгового капитала, ремесленника появляются купец-капиталист, мануфактурист и мастеровой.

XVII век исполнен тайн. Разыщутся ли когда-нибудь «прелестные письма» И. И. Болотникова? До сих пор у историков нет ни одной его прокламации! Удастся ли восстановить следственное дело Степана Разина? Оно сгорело в московский пожар. Найдены три отрывка из него, девять личных вопросов Разину царя Алексея Михайловича, приговор. Это уже большой успех. Но до полного восстановления дела — далеко. Кто возглавлял «медный бунт», во время которого горожане добрались до царя? Были ли стрельцы во время знаменитой «Хованщины» лишь орудием в руках царевны Софьи и бояр? Могла ли Софья удержаться у власти, не уступить ее повзрослевшему Петру? Эти и другие вопросы ждут ответа. Я остановлюсь подробнее на нескольких загадках первого, «смутного» десятилетия, тесно между собой связанных.

Загадочные указы

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!»

Русская пословица

…А легче ли народу?

Спроси его. Попробуй самозванец

Им посулить старинный Юрьев день.

Так и пойдет потеха.

А. С. Пушкин. «Борис Годунов»

Начало XVII столетия ознаменовалось на Руси страшным голодом, продолжавшимся три года и унесшим до трети населения страны. Голод дал непосредственный толчок крестьянской войне, которая готовилась предшествующим веком. Именно на рубеже XVI–XVII веков крепостное право в России было законодательно оформлено. Но об этих-то законах, заставивших крестьян и холопов взяться за оружие, мы имеем весьма приблизительное представление. Польские интервенты, хозяйничавшие в Кремле в 1610–1611 годах, а затем московский пожар 1626 года нанесли русским архивам непоправимый урон. В результате многие важные законы не сохранились. Только совсем недавно мне удалось обнаружить летописный текст, говорящий о «заклятье» Ивана Грозного, наложенном на крестьянские выходы в Юрьев день. Прежде мы могли судить об этом указе Грозного лишь по отдельным упоминаниям в новгородских актах.

Некоторые историки полагали даже, что никакого общегосударственного законодательного акта о запрещении крестьянского выхода просто не было и «выход крестьян» отмер сам собой в силу экономических и бытовых причин. Но в новгородском приказном делопроизводстве нашлись ссылки на соответствующий указ царя Федора. Значит, он был. Однако полный его текст не разыскан до сих пор.

Но загадочный указ может быть найден! Где? В материалах Поместного приказа, например. Они хранятся в Центральном государственном архиве древних актов в Москве и совсем недавно приведены в порядок. Теперь там можно искать указ. Может он найтись и в областных архивах; может оказаться и в архивах польских или шведских, куда в начале XVII века были вывезены многие русские документы.

Тексты указов Бориса Годунова о частичном разрешении перехода крестьян в 1601–1602 годы известны, но их суть долгое время ускользала от исследователей. Полагали, что Борис Годунов, пойдя на это в голодные годы, имел в виду интересы служилого дворянства. Но тогда возникал парадокс: раньше выход в дворянских интересах запрещали, позже в дворянских же интересах разрешали. Может быть, указы Годунова 1601–1602 годов были просто временной уступкой, вырванной крестьянами в антифеодальной борьбе.

Самозванец пришел из Польши под знаменем крестьянской воли. Вознесенный на московский престол волной крестьянской войны, он включил в свой Сводный Судебник статьи из Судебника 1550 года о крестьянском выходе в Юрьев день. И почти тут же был свергнут боярами и уничтожен.

Споры вокруг гибели царевича Дмитрия

…Хотя бы тот чернец и прямой князь Дмитрий был, и он не от законное семое жоны, и не надлежало ему и не можно доступать такого великого государства Московского.

Из грамоты Бориса Годунова в Литву.

Ох, помню! Привел меня Бог видеть злое дело,

Кровавый грех. Тогда я в дальний Углич На некое был послан послушанье…

А. С. Пушкин. «Борис Годунов».

Самозванец объявился во владениях могущественного польского князя Адама Вишневецкого. Свою карьеру он начал с роли одного из многочисленных слуг князя в 1603 году. Первые попытки выдать себя за царевича он, видимо, предпринял еще в 1602 году. По одной версии, он во внезапном порыве возмущения открылся князю в бане, где должен был ему прислуживать. По другой, более вероятной, — княжеский слуга, тяжко заболев, поведал свою тайну священнику, а тот доложил об услышанном князю.

Вся эта история стала возможной потому, что 15 мая 1591 года в Угличе при загадочных обстоятельствах погиб царевич Дмитрий, младший сын Ивана Грозного. Мать царевича, Мария Нагая, выбежав во двор, увидела его уже на земле, с перерезанным горлом. Схватив подвернувшееся под руку полено, она набросилась на царевичеву мамку Василису Волохову, крича, что царевича зарезали сын мамки и сын дьяка Михаила Битяговского, приставленного к Нагим Борисом Годуновым. На крик прибежали братья царицы. Ударил набатный колокол. Угличане восстали. Предполагаемые убийцы и связанные с ними местные богатеи были перебиты. Поплатился жизнью и дьяк Битяговский.

Вступившие затем в город московские стрельцы учинили суровую расправу. После этого в город явилась специальная следственная комиссия во главе с хитрым князем Василием Шуйским. Недавно Борис Годунов возвратил Василия из ссылки, и тот был готов на все, чтобы выслужиться. Комиссия признала, что царевич в припадке падучей болезни упал на нож. Однако в народе упорно ходили слухи, что царевича зарезали по приказанию Годунова. Позднее возникла увлекательная легенда о «подмене» и «спасении» царевича. Когда первый самозванец достиг Москвы, ее всенародно подтвердили князь Василий Иванович Шуйский, возглавлявший следственную комиссию в 1591 году, и мать царевича — Мария, в иночестве Марфа, нарочно вызванная из далекой ссылки в столицу.

Став царем после свержения самозванца, Шуйский тотчас выступил против легенды о подмене, но к прежней официальной версии, созданной при его непосредственном участии, не вернулся. Новая официальная версия по существу возрождала первоначальные убеждения матери Дмитрия и восставших угличан в том, что царевича зарезали агенты Годунова.

На маленькое тельце царевича было навалено столько трупов, следствие велось так тенденциозно, а главнейшие свидетели, не исключая матери, так кардинально меняли свои показания под влиянием политического момента и нажима со стороны властей, что гибель царевича по-разному оценивалась уже современниками. Дьяк Иван Тимофеев безоговорочно обвинял Бориса в злодеянии и даже сам брался доказать его вину. Ловкий и осмотрительный троицкий келарь Авраамий Палицын говорил о том, что инициатива в убийстве царевича принадлежала советникам, «ласкателям», окружавшим Бориса. Но в общем все публицисты «смутного времени» (кроме, пожалуй, такого откровенного сторонника Бориса, как патриарх Иов) признавали если не прямое, то косвенное участие Годунова в этом кровавом деле.

Мнения историков в XIX–XX веках разделились. По существу, ученые придерживались тех же самых трех версий, выдвинутых современниками Лжедмитрия (случайное самоубийство, убийство, чудесное спасение).

Решить эту загадку трудно, но можно, если принять во внимание все материалы: летописные, следственного дела, актовые и делопроизводственные, записки и письма иностранцев, проживавших тогда в России.

Вот некоторые новые аргументы против Бориса.

В «Новом летописце» говорится о том, что Годунов хотел сначала поручить убийство Никифору Чепчюгову и Владимиру Загряжскому. Те отказались и претерпели за это от всемогущего правителя притеснения — «многие беды и злые напасти содеяху им». Историк М. П. Погодин усомнился в реальности упомянутых лиц. С ним вступил в спор А. С. Пушкин, придерживавшийся версии летописца.

Реальность существования Н. Чепчюгова и В. Загряжского с тех пор подтверждена многочисленными документами. А совсем недавно исследователь А. Л. Станиславский установил, что Чепчюговы и Загряжские в конце 80-х годов XVI века были действительно «понижены родом» и выведены из ближайшего государева окружения. Значит, наказание со стороны Годунова вправду последовало. Выходит, было и «преступление» — отказ от участия в убийстве! Советские историки М. Н. Тихомиров, И. А. Голубцов, О. А. Яковлева и другие привлекли дополнительные факты о том, что следствие по делу об убийстве велось пристрастно и что Борис Годунов был заинтересован в устранении царевича и его беспокойной родни Нагих.

О. А. Яковлева установила, что важный свидетель угличских событий Первой Болин, дворовый царевича, даже не упомянут в следственном деле, хотя он сидел в Угличе в тюрьме в течение года, а затем был сослан в Пермь и насильственно пострижен. М. Н. Тихомиров обратил внимание на щедрое награждение Борисом Годуновым всех, кто расследовал этот «несчастный случай». Член угличской следственной комиссии окольничий Андрей Клешнин, правая рука Годунова, получил, например, в подарок от него целый небольшой город Печерники.

Все же часть историков по-прежнему считает, что Борис не виновен в гибели Дмитрия. И отпавшим окончательно можно считать только один вариант — спасение Дмитрия.

Таинственная личность

Ей, ей, ты будешь на коле.

Дневник Борши, польского сторонника Лжедмитрия.

Тень Грозного меня усыновила,

Димитрием из гроба нарекла.

Вокруг меня народы возмутила

И в жертву мне Бориса обрекла.

А. С. Пушкин. «Борис Годунов».

Личность первого самозванца, человека талантливого, мужественного, смело бросившего вызов судьбе, издавна привлекала к себе внимание не только историков, но и поэтов, драматургов, художников. Образ отважного претендента вдохновил Лопе де Вега, Фридриха Шиллера, А. С. Пушкина. Лопе де Вега следовал прокатолической тенденции. У него добивается московского престола истинный царевич. У Шиллера Дмитрий сначала видит в себе истинного царевича и только много позже узнает, что это не так. Пушкин разделял взгляды современных русских публицистов и летописцев. Те согласно считали самозванца Григорием Отрепьевым, беглым монахом Чудова монастыря, расходясь между собой лишь в некоторых деталях его биографии. Если про-годуновская правительственная версия о гибели царевича Дмитрия сразу же подверглась критике, то здесь, напротив, царило полное единодушие.

Сомнения возникли два столетия спустя — в XIX веке. Тогда было предложено несколько решений. В человеке, одиннадцать месяцев занимавшем русский престол, пытались видеть: поляка или литовца по происхождению, выкормыша иезуитов, чуть ли не внебрачного сына польского короля Стефана Батория; некоего неизвестного русского, подготовленного боярами, чтобы свалить Бориса Годунова; истинного Рюриковича, спасенного от убийц своими доброхотами. Наконец, было высказано мнение о существовании двух Григориев Отрепьевых, из которых один так и остался дьяконом, а другой стал царствовать на Москве.

Но новые версии не мешали старой находить новые подтверждения. В 1851 году священник Амвросий Добротворский, посланный начальством на поиски местных исторических достопримечательностей, обнаружил в Загоровском монастыре на Волыни Постническую книгу Василия Великого, напечатанную в Остроге в 1594 году, а на книге — надпись о том, что подарил ее 14 августа 1602 года киевский воевода князь К. К. Острожский «нам, Григорию, царевичу московскому, з братею с Варламом да Мисаилом». При этом слова «царевичу московскому» приписаны позднее. Значение этой надписи еще больше возросло после того, как советские историки И. А. Голубцов и Е. Н. Кушева, независимо друг от друга, пришли к выводу, что знаменитый Извет Варлаама, спутника Григория Отрепьева во время бегства за границу, представляет собой подлинную челобитную, поданную во время царствования Василия Шуйского, а не публицистическое произведение, вышедшее из правительственных сфер. В своем Извете Варлаам описывает не только встречу с Григорием Отрепьевым в Москве и бегство в Литву, но и совместные похождения за рубежом, в частности посещение имения князя К. К. Острожского. Известно, что за рубежом Григорий Отрепьев часто отклонялся от норм монашеского жития — пил вино, ел в постные дни мясо, водился с разгульными запорожскими казаками. Князь, исповедовавший православную веру, напоминал ему своим подарком о недопустимости такого поведения. Важной вехой в разгадывании тайны стали замечательные палеографические и филологические работы С. Пташицкого и И. Бодуэна де Куртене. Эти ученые исследовали собственноручное письмо самозванца к папе Клименту VIII, найденное в 1898 году в Ватиканском архиве католическим священником Пирлингом. По характеру ошибок и манере написания отдельных букв они заключили, что самозванец, переписавший по-польски письмо, заранее для него составленное, был русским человеком, получившим церковное образование, возможно, москвичом. Последнее утверждение требует еще дополнительных обоснований. И их, думается, можно найти, сравнивая почерк Лжедмитрия I с тем, как было принято писать в скриптории Чудова монастыря, где Григорий Отрепьев занимался перепиской книг. Споры о том, кем был Лжедмитрий I, продолжаются и в наши дни. Недавно М. Н. Тихомиров предложил видеть в нем выходца южного мелкого служилого дворянства. Выступая против отождествления самозванца с Григорием Отрепьевым, М. Н. Тихомиров не дал, однако, какого-либо другого определенного лица, биографию которого можно было бы восстановить, ограничившись общими соображениями о быстроте, с которой самозванец сделал свою карьеру, и о том, что он хорошо знал Северскую Украину (через которую, кстати сказать, проходил во время бегства в Литву и Григорий Отрепьев).

В 1966 году в Бостоне вышла книга американского историка Ф. Барбура, в которой он прослеживает историю восхождения и краха первого самозванца. Ф. Барбур восхищается тем, что претендент прекрасно владел польским языком и знал правила этикета. Он тоже против признания самозванца Григорием Отрепьевым, хотя серьезно обосновать свою точку зрения не смог. Зато Ф. Барбур сделал важную находку, которая свидетельствует как раз против самого американского историка. Это — наиболее ранний акварельный портрет самозванца, обнаруженный в Дармштадте (ФРГ). Этот портрет помогает нам не только представить себе, как выглядел самозванец, но и понять, кем он был в действительности.

На поясном портрете Дмитрий изображен анфас на фоне роскошной драпировки, занимающей левую часть картины. Он в польской одежде. Слегка видна его правая рука. Он несколько идеализирован по сравнению с известными его изображениями на гравюрах. Но две знаменитые бородавки сохранены. У него темные волосы, несколько удлиненное лицо. Поражают умные, проницательные глаза. Нижняя часть лица, согласно традиционным представлениям, свидетельствует о силе и решимости. Справа, на уровне головы, — надпись, которой Барбур, к сожалению, не придал значения: «Demetrius Iwanowice Magnus Dux moschoviae 1604. Aetatis swem 23», что означает: «Дмитрий Иванович Великий Князь Московии 1604. В возрасте своем 23». Прежде всего бросается в глаза, что в надписи латинские слова перемежаются с польскими. Причем отчество самозванца («Iwanowice») передано по-польски неправильно (надо «Iwanowicz»). С другой стороны, латинское слово «Moschoviae» вставкой буквы «h» — полонизировано. Следовательно, автор надписи не был в ладах ни с польской речью, ни с латынью. Автором надписи не мог быть художник. Ведь портрет и надпись имели политическую цель: пропагандировать личность и дело самозванца. Портрет в Германию привез великий маршал польского двора, человек достаточно образованный, чтобы правильно писать по-польски и латыни. И ученые иезуиты, блестящие стилисты, составлявшие для самозванца письмо к папе Клименту VIII, переписанное лично Лжедмитрием по-польски со многими ошибками, тоже не могли допустить таких промахов. Пташицкий и Бодуэн де Куртенэ уже в письме к папе обратили внимание на постоянные недоразумения самозванца с буквой «z» при написании польских слов. Характерно, что в надписи на портрете камнем преткновения оказалась та же злосчастная буква, превращенная в «е». Можно предположить, что автором надписи был сам Лжедмитрий, набросавший ее на листке бумаги, откуда она и была пунктуально переписана художником. В довершение всего оказывается, что Лжедмитрий I не знал точно времени рождения царевича. Согласно надписи, Лжедмитрию I в 1604 году исполнилось 23 года, тогда как царевич Дмитрий должен был достичь этого возраста лишь 19 октября 1605 года. Между тем давно установлено, что Григорий Отрепьев был старше царевича на год или два. Возраст, указанный в надписи на портрете, поразительно совпадает с возрастом Григория Отрепьева. Это новый серьезный довод в пользу того, что самозванец и Григорий Отрепьев были одним и тем же лицом.

Недавно мне удалось обнаружить послание самозванца патриарху Иову — единственный пока дошедший до нас плод его литературного творчества. Патриарх Иов был ярым и непреклонным обличителем самозванца. Он всенародно предал Лжедмитрия анафеме, по всей стране распространялись патриаршьи грамоты, называвшие самозванца Григорием Отрепьевым. В час своего торжества Лжедмитрий обратился к патриарху с посланием, где в виде «заслуг» Иова перечислялись как низкие стороны его характера — «златолюбие и сребролюбие», «властолюбие», лишь прикрытые постом и молитвой.

Называя патриарха «царского корени искоренителем» и «первым всея Руси изменником», самозванец потешался над проклятием, которому предал его Иов со всем «богоненавистным своим собором». В конце послания самозванец прямо угрожал расправиться с патриархом и всеми, кто его поддерживает. Лжедмитрий исполнил свою угрозу. Иова лишили патриаршества и отправили в Старицкий монастырь, где когда-то он начал свою духовную карьеру. Выспренний стиль послания, полного церковных славянизмов, изощренность в изобличении слабых сторон Иова указывают на церковную образованность автора и, более того, как будто даже на его личное знакомство с патриархом. А ведь черный дьякон Григорий Отрепьев, по летописным данным, был в прошлом приближен к Иову. Возможны и новые архивные находки о Лжедмитрии I. И когда-нибудь, может быть, историки решительно и безоговорочно назовут его подлинное имя.

Личность Лжедмитрия II еще более таинственна. В царских грамотах фигурирует как «стародубский», «тушинский» или «калужский» вор. Современники строили самые невероятные догадки. Его считали школьным учителем; поповым сыном (хорошо знал церковную службу); неким Богданком, письмоводителем Лжедмитрия I; сыном князя М. Курбского; выходцем из семьи стародубских детей боярских Веревкиных. Летописец, видимо, отчаявшись примирить столь различные версии, пишет о нем, как о «человеке незнаемом». Не пришли к какому-либо определенному мнению и историки.

Зато никаких споров не вызывает вопрос, кем был Лжедмитрий III. В нем летописец, а за ним и все, писавшие о «смуте», видят дьякона Матюшку, пришедшего в Ивангород, где его нарекли царем Дмитрием Ивановичем, «с Москвы из-за Яузы».

Многие мучающие историков загадки были бы, возможно, решены, если бы не одна потеря.

Пропавшая летопись

Вещи и дела, аще не написании бывают, тмою покрываются и гробу беспамятства предаются, написании же яко одушевлении…

Русская сентенция

Рукописи не горят.

М. Булгаков

В опричном 1568 году оборвалась официальная летопись. В 1630 году окончательно оформлен «Новый летописец». А вот летописей, которые велись между этими датами, у историков нет. Неужели летописцы прошли мимо этих трагических лет, исполненных борьбы буйных, непримиримых сил, остались равнодушны к бедствиям, обрушившимся на русскую землю, к народным страданиям, не воспели благородный патриотизм русских людей, освободивших с Мининым и Пожарским во главе Москву от интервентов? Неужели только плод фантазии — пушкинский Пимен?

Однако дело было не так. Историк В. Н. Татищев держал в руках летопись о «смуте» — «Историю Иосифа о разорении русском». Он называл ее в письме академику Шумахеру «сокровищем» и хотел непременно напечатать, чтобы сделать достоянием всех историков. Увы, драгоценная летопись после смерти историка сгорела в его имении. Однако ничто настоящее не исчезает бесследно. В сочинениях В. Н. Татищева сохранились ссылки на «Историю Иосифа», позволяющие получить представление о ее содержании.

О самом летописце мы знаем только, что он был келейником патриарха Иова. Но и это скупое свидетельство говорит о многом. Находясь в патриаршем окружении, пользуясь доверием Иова, живя в Москве в Чудове монастыре, в келье у патриарха, он получал огромную информацию, стекавшуюся сюда со всей страны. Многие важные события Иосиф мог наблюдать собственными глазами.

«История Иосифа» охватывает время с 1560 по 1613 год. Опричнина Ивана Грозного, судьба его сыновей, возвышение Бориса Годунова, его конфликт с боярами, появление, торжество и гибель самозванца, «разорение русское» от интервентов и героическая борьба с ними русского народа — все это нашло отражение в летописи Иосифа. А возможно, что она повествовала и о первых годах царствования Михаила Федоровича. Видимо, летописец был суров, а перо его живописало события ярко и беспристрастно. В. Н. Татищев пишет: «Монах Иосиф сказует, что он (Борис Годунов — В. К.) тому, которого погубить намеревался, наиболее ласкал и за великого приятеля почитал, а, погубя, со слезами лицемерно сожалел и тяжкою клятвою свою невинность утверждал: толико тайно людей погубил украдчи, что и до днесь никто не знает, где делось и как украдены».

Иосифа интересовали не только судьбы царей и борьба придворных группировок за власть, участие в ней патриарха, Годунова и других бояр, но и положение народных масс. От Иосифа мы узнали, что холопы подали челобитие Василию Шуйскому, чтобы не быть им рабами.

Как мне удалось установить, еще до Татищева летописью Иосифа воспользовался монах Желтоводского монастыря на Волге Тихон, когда составлял во второй половине XVII века так называемую Латухинскую степенную книгу. В. Н. Татищев, истинный сын своего века, убежденный рационалист, стремясь выделить политическое содержание летописи, пересказывал труд Иосифа своими словами. Тихон же, интересовавшийся теорией стихосложения и сам сочинявший вирши, натура поэтическая, привел с небольшими сокращениями подлинные куски из летописи, поражающие литературным даром автора, драматизмом и экспрессивностью в изображении событий, людских страстей и характеров. Н. М. Карамзин поместил эти куски в примечаниях к своей «Истории государства Российского». Один из них, повествующий о бегстве князя Курбского и о присылке им своего «верного раба» В. Шибанова с «досадительным письмом» к царю, пройдя через «Историю» Карамзина, вдохновил А. К. Толстого на создание баллады «Василий Шибанов», другие — использованы тем же А. К. Толстым в знаменитой драматической трилогии.

«История Иосифа» отражена и в «Новом летописце». Поэтому, когда А. С. Пушкин, знакомый с примечаниями Н. М. Карамзина и с «Летописью о многих мятежах», представляющей одну из редакций «Нового летописца», писал в 1830 году, что при создании «Бориса Годунова» «…в летописях старался угадать образ мыслей и язык тогдашних времян», он, не ведая того, указывал на свое следование прежде всего Иосифу. Именно Иосиф, стремившийся дойти до сути событий, предсказать их развитие и результаты, Иосиф, ясно понимавший неотвратимость исторического возмездия, более всего отвечает пушкинскому идеалу историка — «быть судиею, наблюдателем и пророком веков и народов». Именно он, в конечном счете, стал прототипом бессмертного образа Пимена. Возможно, мы бы вновь встретились с Пименом, если бы Пушкину удалось исполнить свой замысел и написать в продолжение «Бориса Годунова» — «Лжедмитрия» и «Василия Шуйского».

А встретимся ли мы еще с летописцем Иосифом? Как решить проблему пропавшей летописи? Лучший выход, конечно, — найти новый ее список. Но это зависит не только от ученых. Другой путь — путь научной ее реконструкции. С каждым шагом в решении этой проблемы будут решаться другие загадки того времени.

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 11/1969

Нина Молева[4]

Этот непонятный XVII век

XVII век для всей Европы — век преодоления национальной ограниченности, возникновения новых, прямых и тесных связей между народами, того, что мы сегодня зовем информативным обменом. И этот процесс заявляет о себе в сложном, многогранном процессе формирования русской культуры и русского человека.

В семнадцатом столетии видится средневековый мрак, лишь кое в чем прошитый слабыми лучами будущих перемен, будущих во всем — от науки до искусства, от уклада жизни до самосознания человека. Так сложилась русская история. Скажем иначе — так стало принято ее видеть. Историки прошлого века отнюдь не давали волю фантазии, у них были доказательства в пользу этой точки зрения, доказательства, казалось, неоспоримые. Перед ними лежали архивные документы.

Правда, это были, по сути своей, первые встречи ученых с русскими архивами, первые встречи со старинным русским документом. Еще оставалось неизвестно, как его надо читать, а главное — какие выводы и когда историк вправе из документа делать. Впрочем, само собой разумелось, что каждое слово говорит за себя, а названное в документе имя или дата остаются, не изменяются от того, как к ним подойдут.

А дальше вспомним ребенка, едва научившегося читать, едва перешедшего от букв к словам и получившего в руки слишком увлекательную книжку. Захваченный действием, полный ожидания невероятных событий, он готов угадывать, домысливать слова, буквы, фразы, самый смысл, опережая глаз, слишком медленно справляющийся с увиденным. Публиковались материалы — те, что особенно поразили воображение данного историка, подобранные так, что они, по существу, иллюстрировали его исторические представления. Тексты были слишком обширны, приходилось сокращать — за счет слов и обстоятельств, показавшихся исследователю несущественными. Так получалось часто, и в результате незаметно и неумышленно концепция стала восприниматься как документальная основа науки.

Вот один пример.

Содержание конкретного архивного документа было изложено в прошлом веке примерно так. В 1678 году живописец Оружейной палаты Иван Безмин писал «у государя на дому» портрет вступившего на престол царя Федора Алексеевича (старшего брата Петра). Искусствовед наших дней повторил за историком эти слова. Они звучали сенсационно; получалось, что речь шла об одном из первых в русском искусстве портрете с натуры!

Но вот тот же документ в оригинале. Касается он оплаты краскотера — «тер он краски у живописца у Ивана Безминова к писму ко государской персоне, которую писал он на дому ему великому государю в хоромы». Все просто — писал «персону» художник у себя дома, само собой разумеется, безо всякой натуры, по памяти, а писец приказа оговорил это обстоятельство потому, что полагалось живописцу ежедневно являться на работу в общие «светлицы». А если, кроме выбранной из многих и сокращенной записи, просмотреть подряд, без отбора, сотни соседних, то окажется, что художник писал не Федора Алексеевича, а другого, уже умершего царя.

Еще пример — все с тем же Безминым. Известен документ, согласно которому в 1686 году был художник отослан из Оружейной палаты «в разряд». Это понимали как сообщение о суровом наказании, лишении возможности заниматься живописью. Да, естественный человеческий вывод, но… В своем прошении о возвращении к работе в Оружейной палате Безмин пишет: «Послан я холоп ваш на вашу великих государей службу и будучи я холоп ваш на вашей великих государей бескорысной службе и терпел всякую нужду, из крепости многожды с ратными людьми по вестям ходил и в разборе ратных людей прибылых учинил и сверх писцовых и разборных книг сыскал приписных дворов с двести и с них ваш великих государей хлеб сбирал и на Дон по указу вашему великих государей я холоп ваш отпускал смерды». Значит, мы неверно представляли не только жизнь этого художника, но и само положение живописца на государственной службе в те годы. Безмин за свои редкие успехи в живописи получил дворянство, а как дворянин был направлен на «государскую службу» во время Крымских походов царевны Софьи. Из документов следует, что живописцам в XVII веке охотно доверяли самые ответственные государственные дела так, будто само их искусство, противостоявшее иконописи, принадлежавшей прошлому, обещало, что они не изменят делу реформ и перемен.

Журнал «Знание — сила» напечатал в последние годы немало статей, посвященных истории XVII века. И в каждой из них, по существу, звучало: «Этот удивительный XVII век — подумать только, что…» Удивление естественно. Но также естественно и новое восприятие прочитанных документов. Их сопоставление и сравнительный анализ дают многое. Через экономику и статистику, через культуру и быт, встающие из документов, не открывается ли нам через них дорога к проникновению и во внутренний мир человека тех лет?

А может, начинать с «либереи»?

Личная библиотека Ивана Грозного, о которой писали современники-иностранцы. Якобы большая. Якобы по различным отраслям знания. Якобы из печатных книг и рукописей. «Якобы», — потому что никаких свидетельств ее существования до сих пор не удалось найти.

«Либерею» видели в кремле Александровой слободы, где волей Грозного семнадцать лет находилась фактическая столица русского государства. И, конечно, есть достаточно оснований считать, что она погибла в страшную и необъяснимую зимнюю грозу 1582 года. Известно, что, уйдя обратно в Москву, вслед за телом им же самим убитого сына, Грозный больше не возвращался в слободу. Оставалась там богатейшая утварь, тем более могли остаться и книги. А спустя год после ухода Грозного над слободой, по свидетельству очевидцев, в сугробах и метели рождественских морозов разразилась гроза. Молния спалила большую часть дворца и попала точно в спальню царя, превратив в пепел лежавшие около постели в специальном сосуде списки осужденных ливонских пленников.

Сомневаться можно во многом. Почему были забыты во дворце списки осужденных? Почему за ними не прислали позже? Грозный ведь никогда не забывал о намеченных казнях… Но гроза действительно была, и дворец действительно пострадал. А вопрос о «либерее» — вопрос о том, какой же пищей духовной питались русские люди в канун XVII столетия, с чем приходили в новый век. Царь не мог служить типичным примером, но и не представлял исключения среди них. «Либерея» заключала в себе круг литературы, имевшей хождение, известной современникам.

В преддверии XVII века печатное дело находилось в центре жестокой борьбы. После Смутного времени оно становится насущной необходимостью. Московская печатня начинает работать 6 января 1615 года, как только удается вернуть из Нижнего Новгорода мастера Никиту Фофанова с его станом, «трудившегося» на ополчение, и собрать печатников — «разбежавшихся хитрых людей». Для печати отводится место в Кремле, а спустя пять лет «особый двор на Никольской улице.

Профессия печатников оказывается, как мы бы теперь сказали, самой перспективной в столице. Только между 1620 и 1638 годами их число в Москве возрастает в семь раз.

Правительство едва успевает отводить землю — лучшую в городе, наравне со знатным иностранцами — печатным мастерам. Типографские книги множатся в числе названий, тиражах, приходит множество технических новшеств… Но в середине века число печатников в Москве начинает сокращаться. И как! К 1660-м годам их в полтора раза меньше, чем в 1638 году, и такое положение сохраняется без малейших изменений до конца века. Процесс, зафиксированный городским переписями и остававшийся незамеченным историками.

Факты надвигались лавиной, разные и чем-то смыкавшиеся. Да, часть печатника исчезала из переписей. Но… в штате государева печатного двора таких изменений не происходило. А из этого следует, что существовали в Москве иные печатные станы — частные, и вот с ними-то и начало последовательную борьбу царское окружение со времен прихода к власти Алексея Михайловича.

Оно одерживало победы — и их результат отразили переписи. Борьбы этой не прекращают ни Федор Алексеевич, ни царевна Софья.

Существование «либереи» Грозного осталось недоказанным, но существовали — об этом свидетельствовали со всей определенностью самые прозаические документы, описи имущества — библиотеки самых обыкновенных москвичей. Конечно, по нашим представлениям, совсем маленькие — по пятнадцать-двадцать, от силы тридцать книг. Зато практически необходимые их владельцам. И вот в этих библиотеках изданий Печатного двора было слишком мало. Основное место занимала, как можно предположить, все еще рукописная книга. Но не прежняя церковная, которую вытесняла церковная же по преимуществу продукция Печатного двора. Новая.

Труды по медицине — прежде всего! — повести, книги по географии и травники, исторические хроники и труды таких известии историков, как Гваньини, М. Бельский или Стрыйковский, и словари, разные, рассчитанные на все виды читателей — от самоучек до профессиональных переводчиков. Тут и «Славяно-греко-латино-польский словарь» Епифания Славинецкого, и словарь Симеона Полоцкого, и «Лексикон языков польского и славянского скорого ради изобретения и уразумения», составитель которого специально оговаривал смысл своего труда — «в общую пользу обоих в единстве народов». Знание иностранных языков — оно становится обычным. Украинский полемист Лазарь Баранович так и пишет царю о своих книгах: «Из-дах же языком ляцким, вем бо, яко и вашего пресветлого величества сигклит того языка не гнушается, но чтут книги и истории ляцкие и сладость». Под «сигклитом» имелись в виду приближенные Алексея Михайловича стольник Богданов, князь Кропоткин и боярский сын Андрей Матвеев, которые и сами переводили с польского языка.

Простая арифметика — с конца XVI до начала XVIII века в России были переведены только с польского языка книги 75 наименований, и ни одна из них не печаталась на Печатном дворе. Зато отделы рукописей наших, сегодняшних библиотек и музеев хранят многие десятки экземпляров их «списков». Рукописная книга — та самая, которая каких-нибудь полвека назад была препятствием на пути культурного развития государства, — в своем новом превращении становится источником новых, не поддержанных правительством, тем более церковью знаний.

К знаниям приходят по-разному

300 лет назад каждый новый перевод научной книги мог означать рождение новой профессии, но даже это частность. Главное — переводы свидетельствовали об интересе к знаниям, о потребности в научном представлении о мире.

Книги «лекарского учения» включали в себя сведения о человеческом организме, его функциях, их нарушениях и борьбе с этими нарушениями. Обычное содержание обычного учебника. Но в условиях русского XVII века сам факт обращения к подобному учебнику говорил о формировании человека, в сознании которого мир незыблемых постулатов, единожды заданных, с детства и навсегда заученных, сменялся миром представлений, проверенных жизнью, практикой, наконец, сознательно поставленным экспериментом.

Врач на Руси — как тут не вспомнить образ Бомелия с его приворотными зельями, волхованием, отравами. Народная память сохранила подробности его жизни. Еще на родине, в Англии, был он обвинен в колдовстве, заключен в лондонскую тюрьму и купил свободу ценой согласия стать шпионом на Руси. Наверно, это и было его настоящим призванием.

Рекомендованный русскому посланнику, добирается Бомелий до Александровой слободы, где находился Грозный, и нет такого поручения царя, с которым бы он не справился. Вмешательство Бомелия всегда означало смерть с той разницей, что иногда — мгновенную, иногда — в долгих мучениях. Но наступил момент, когда услужливость врача чем-то «не показалась» Грозному. Пришло подозрение, за ним пытки. В чем-то Бомелий признался, в чем-то оговорил себя, как и других, и царским повелением был сожжен на костре.

Когда все это вспомнишь, то нельзя как будто удивляться, что в Москве 1620 года числится всего один лекарь Олферий Олферьев, само собой разумеется, тоже из иноземцев. Москвичи, полагали историки XIX века, явно обходились услугами «рудометов», пускавших кровь, и тех, кто пользовался травами, торгуя ими на дому или в торговых рядах.

Но для кого же, в каком случае предназначались переводы книг «лекарского учения»? Их не стали бы делать ради одного или даже нескольких человек. Они были ни к чему иностранцам. Круг нуждавшихся в них людей явно не ограничивался или просто вообще не был связан с царским двором. Для царя и царской семьи обязательно вызывались заграничные знаменитости, чаще — мнимые, редко — действительные.

В чем же дело? Елисея Бомелия не выдумали. Но в те же годы правления Грозного создается особый Аптекарский приказ. Специальное объединение колдунов и отравителей? Ничего подобного. В обязанности приказа входит ведать «аптечными огородами», где разводились лекарственные растения, и собственно аптеками, искать новые «лечебные произрастания», составлять травники, но, кроме того, заниматься «бережением» Москвы от моровых поветрий, эпидемий и приглашать из-за рубежа ученых врачей, помимо тех, которые состояли при самом царе. Иначе говоря, речь шла о приглашении вольнопрактикующих врачей. Прежде чем получить право на практику в Московском государстве, они должны были пройти при том же приказе профессиональное испытание. Неучей надлежало отсеивать, но, как гласил царский указ, «без жадного озлобления».

Неожиданное предостережение! Значит, очень важным представлялось не отпугивать приезжающих вообще, они были полезны и нужны независимо от всех травников и рудометов.

К концу 1630-х годов Москва, судя по документам, насчитывает множество ученых медиков (а что, если Олферий Олферьев оказался в 1620 году в единственном числе из-за неполноты переписи или ее плохой сохранности?). В 1660-х годах свой врач есть на каждой сколько-нибудь значительной улице Белого и Земляного городов, есть доктора и в Главной Аптеке. К концу века врачей становится еще больше, причем иностранцев среди них меньше половины.

Те же переписи отмечают, что по мере роста числа врачей падает и сходит на нет в Москве число рудометов. По мере расширения аптек все меньше становится травников. Обращаясь за помощью в недугах не к молитве и не к знахарю, чье врачевание сохраняло черты первобытной магии, но к ученому медику, человек признавал силу доступного и ему и им самим приобретаемого знания. Из мистической загадки он сам в собственном сознании становился частью природы. Отсюда такое характерное для всей Европы XVII столетия увлечение анатомией и физиологией.

Анатом появляется в штате каждого почитающего себя образованным монарха. Анатомические препараты отдельных человеческих органов становятся предметом жадного любопытства и собирательства. Именно из них составляются первые европейские публичные музеи в Дании и Голландии. И не было никаких пережитков мнимого варварства в том, что, оказавшись а 1666–1698 годах в Западной Европе, Петр I восхищается прославленным анатомическим музеем доктора Фредерика Рюиша в Амстердаме.

Рюиш был не только изумительно талантливым препаратором, он обладал исключительно ценимым современниками даром собирать эти препараты в художественные композиции. Познавательное, как того требовали представления XVII века, неразрывно переплеталось с занимательным, и пораженному сходством человеческих и природных форм воображению было легче увидеть в человеке органическую часть окружающего его мира.

И разве не о том же увлечении естественными науками, более того, привычке к ним, свидетельствовали открывшиеся в начале XVIII века хирургические школы при Московском и Петербургском госпиталях? Появившиеся почти одновременно военные школы испытывали постоянную нехватку учащихся — рассчитанная на 300 человек Пушкарская школа так и не собрала ни разу больше 120, — тогда как медицинские не знали отбоя от желающих заниматься.

Едва успевшая заявить о себе отрасль знания, русская медицина после Смутного времени уже отмечена тем духом поиска, активного познания, которым проникнут в европейской истории XVII век. И это прежде всего проявляется в фармацевтике.

Искать, чтобы найти

Корабельщики в «Сказке о царе Салтане», возродившейся на нашей почве как раз в XVII столетии, объездили весь свет в поисках диковинок. Путешественники, постоянно отправлявшиеся из Аптечного приказа, преследовали куда более прозаичную, далекую от сказочной цель — им нужны лекарственные растения. И в поисках их специальные экспедиции под защитой охотно выделяемых царем стрелецких отрядов добирались даже до границ Китая. И уж никак не прихотью, тем более царской, было стремление каждое из привезенных за тридевять земель «произрастаний» укоренить на московской земле. Делали ведь то же самое и в те же годы голландские купцы и моряки, проложившие путь в заморские колонии. Это был один из путей к «богачеству народному», как его будут представлять себе первые русские экономисты.

Мы не знаем, как и откуда появились в Москве и Подмосковье первые тутовые деревья. Но они выжили, принялись, в отдельных рощах насчитывали до 5000 корней взрослых шелковиц, и во второй половине века уже стоял вопрос о том, чтобы вызывать с юга все новых и более искусных мастеров шелкоткацкого дела для производства своих — не привозных шелковых тканей.

Вряд ли слишком просто давалось здесь, в северных краях, виноградарство. Тем не менее оно было повсеместным, знакомым множеству «хозяев». А один из выведенных на месте «виноградных дел мастером» астраханцем Саввой Леонтьевым сорт, Измайловский, обладал и вовсе редким качеством — мог сохраняться свежим целую зиму. Весь остальной виноград заготавливался впрок в патоке.

Хорошо шли бахчевые культуры — дыни, достигавшие в среднем 8 килограммов веса, арбузы. Это из Москвы в Чугуев отправляются царским указом 1660 года арбузные семена, чтобы начать «уряжать» на Дону бахчи.

Секреты удач? Они ни в чем не зависели от якобы изменившегося к нашим дням московского климата. Весной долго держались холода. Каждый летний месяц готовы были ударить заморозки. В конце сентября зачастую выпадал первый снег. Зимой жестокие морозы сменялись затяжными оттепелями, метели — дождями, и снег нередко ложился только в январе. Все зависело от умения применяться к меняющимся природным условиям, от искусства впервые зарождающейся на Руси, как и во всех остальных европейских странах, агрономии. Агрономия выступает как одна из наиболее действенных форм познания человеком природы и воздействия на нее. В том же, XVII столетии Голландия закладывает основы своего прославленного рационального земледелия, отвоевывая у моря необходимую землю.

Но есть и другая черта, роднящая опыты голландцев и русских — массовость. Фрукты и овощи, которые сегодня представляются нам южными, выращивались не в теплицах царских или боярских хозяйств, где тратой множества сил и средств можно было достичь любых результатов. Так будет в XVIII столетии. Особенность XVII века — то, что каждое принявшееся на московской земле плодовое дерево или растение было «доступно» каждому «хозяину». Дыню ничего не стоит найти на каждом московском торгу, а соленый или моченый арбуз — не редкость в любом московском доме.

Первые опыты по механике связаны именно с сельским хозяйством, они имели целью сократить число рабочих рук на самых тяжелых и трудоемких работах. А полем для многих опытов подобного рода оказывается Измайлово, царское хозяйство, никогда не испытывавшее недостатка в рабочей силе.

Это относится к поливу — его заменяют хитроумные, по выражению современников, ирригационные системы с механической подкачкой воды. Измайловские плотины представляли собой очень значительные по масштабам технические сооружения. Одна из них, например, имела 650 метров длины при ширине 24 метра. На молотьбе зерна в 1670-х годах используется приводимый в действие силой воды «молотильный образец» Моисея Терентьева. Другим вариантом такого же механизма был «образец как хлеб водой молотить» Андрея Крика. На так называемом Льняном дворе действует «колесная машина» для обработки льна конструкции работавшего в Москве английского инженера Густава Декентина. Она обрабатывала за сезон до 14000 пудов — 225 тонн сырья. Причем качество этого льна признавалось настолько высоким, что его целиком вывозили в Англию для прямого промена на лучшие сорта тонких английских сукон.

Неизбежен вопрос, что стало с такими успешными зачатками механизации в следующем столетии, не сохранившем, по сути дела, даже сколько-нибудь явственного воспоминания о них. Где причина этого непонятного забвения? Не связано ли оно с крепостным правом, которое окончательно утверждается в самых жестоких своих формах в петровские годы, лишая большинство русских земледельцев личной свободы, а вместе с нею и земли? Полная зависимость от помещика, работа на его полях, в его хозяйстве, по чужому, навязанному разумению и приказу неизбежно должна была стать на пути тех открытий и потенций развития, которыми отмечен XVII век.

Было это время Скобеева Фрола

Среди множества «списков» в библиотеках книги, которые можно отнести к художественной литературе как она понимается теперь, занимают меньше места, чем труды познавательного свойства. Но само их появление чрезвычайно важно. Недавно русский читатель располагал для такого рода чтения только житиями святых и немногочисленными и малораспространенными повествованиями летописцев.

Среди множества произведений современной литературы европейских стран ни одно не становится предметом перевода. Зато все симпатии читателей — на стороне памятников Средневековья, давно ставших историей для Запада. Пользуются успехом похождения Бовы-королевича, приключения угорского короля Атыллы; подвиги богатыря Уруслана, перипетии Салтана и Додона, несчастья прекрасной Мелюзины и царицы Милятрисы. А еще — бытовые нравоучительные истории в духе «Декамерона», скорее анекдоты, смешные, забавные и, безусловно, правдоподобные, «фацеции», как их называли на польский образец. Но ведь и с этой формой новеллы западноевропейская литература рассталась достаточно давно.

Чем объяснить такой выбор переводчиков, выражавших вкусы читателей?

Отсталость? Примитивность вкусов? Мне кажется, дело в другом. Ту средневековую литературу, которая появляется в «списках», создавало среднее сословие, горожане, впервые начавшие играть историческую роль. Но те же люди в XVII веке решительно заявляют о себе и в жизни Московского государства. Это их литература, и оттого «устаревшие» образы так легко переходят в народную сказку и песню, вплетаются в канву фольклора. Фацеции перепечатываются весь последующий век и переходят даже в Пушкинское время. Знаменитый «Письмовник» Курганова, выдержавший за конец XVIII — начало ХК века восемнадцать переизданий, знакомит с фацециями писателей и читателей пушкинских лет.

Отец-крестьянин захотел научить лентяя-сына школьной премудрости, но не поверил в мнимые успехи. «Отец вопроси: «Како вилы по латине, како навоз, како телега?» Сын отвеща: «Отец! Вилы по латине вилатус, гной — гноатус, воз — возатус». Отец аще и не ведал, но обаче уразумел, яко сын за школою учится, удари его вилами в лоб и вда ему вилы в руки, глаголя: «Отселя учися вместо школы. Возьми вилатус в рукатус и клади гноатус на возатус».

Менялись с течением времени обороты, выражения — оставался смысл. Человек освобождался от навязанных ему представлений о ценностях, начиная отвечать сам за себя, воспринимая жизнь через призму собственного опыта и познания.

XVII век для всей Европы — век преодоления национальной ограниченности, возникновения новых, прямых и тесных связей между народами, того, что мы сегодня зовем информативным обменом. И этот процесс заявляет о себе в сложном, многогранном процессе формирования русской культуры и русского человека.

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 2/1974

Владимир Кобрин[5]

Бояре

Русского средневекового боярина легко представит себе любой читатель: дородный, в неуклюжей парчовой шубе (даже если в комнате жарко натоплено или на дворе лето), в высокой меховой шапке, исступленно спорящий о месте за столом, вставляющий в свою речь то «дондеже», то «иже», то что-то вроде «должно-ть так, наде-жа-осударь»… Сколько таких бояр мы видели на теле-и киноэкранах и театральных подмостках! Куда хуже знает бояр специалист. Мы до сих пор не можем достоверно сказать даже, что означает этот…

Загадочный термин «бояре»

Существует не одна гипотеза о его происхождении. Искали славянские корни — то от «бой» (тогда выходит, что боярин — воин), то от «болий», то есть большой, ведь у южных славян слово звучит как «болярин». Предполагали корни тюркские и скандинавские. Ни одна из гипотез не доказана, но ни одна полностью и не опровергнута. А ведь известно: чем гипотез больше, тем меньше вероятности, что хоть одна из них справедлива. Ясно только, что слово это не общеславянское: встречается у южных и восточных славян, но его нет у западных.

На Руси бояр впервые упоминает договор князя Олега с Византией, заключенный около 911 года. Но потом о боярах не слышно примерно полтора-два века. В чем дело? Давно высказано предположение, что «бояре» — слово болгарское, а перевод византийско-русского договора на славянский язык делал болгарин и употребил привычное слово. Только в XII веке в статьях Пространной Русской правды мы встречаем отдельные косвенные упоминания бояр: в кодекс попали боярские холопы, боярские рядовичи (мелкие слуги-администраторы), боярские тиуны (управители).

Увы, не только происхождение термина «бояре», но и его смысл нельзя определить однозначно: ведь в разное время и на разных территориях так называли подчас весьма непохожие общественные группы. Богатые и знатные вельможи в средневековой Руси — бояре; в Молдавии в XVII веке — все феодалы, мелкие и крупные; в великом княжестве Литовском панцирными и путными боярами называли даже военных слуг, занимавших промежуточное положение между шляхтой и крестьянами.

Но… Вернемся к Руси

Прежде чем двинуться вглубь веков, обратимся к единому государству, к XV–XVI векам. И сразу убедимся, что бояре — и здесь термин многозначный. В узком смысле слова это высокопоставленный служилый человек, получивший чин боярина, заседающей в Боярской думе. Бояре были не только в Думе великого князя (а затем царя), были свои бояре и у удельных князей, у митрополита, у некоторых архиепископов. Разумеется, и общественный вес их был неодинаков. После ликвидации удельного княжества удельный боярин обычно уже не входил в общерусскую Думу, терял «боярство». В общерусской Думе кроме бояр заседали и окольничие (ранг пониже), а с середины — второй половины XVI века — «думные дворяне». К ним ко всем порой также применялось название «бояре». Как установил А. А. Зимин, когда в ту пору говорили, что решение приняли «все бояре», имели в виду и окольничих, и думных дворян.

Сколько же было этих «всех бояр»? В общем, не так уж много. В удельные времена княжеские думы состояли из трех-четырех человек. Невелика была сначала и Дума единого государства. Когда в 1505 году вступил на престол Василий III, ему от отца осталось пять бояр и пять окольничих. Правда, в начале шестидесятых годов XVI века Боярская дума на недолгий срок невероятно разрослась — до 40 бояр и 16–18 окольничих, но к концу царствования Ивана Грозного в ней всего два с половиной десятка человек — 12 бояр, 6 окольничих и 7 думных дворян. Впрочем, в XVII веке Дума постоянно росла. Например, в 1678 году в ней числилось 42 боярина, 27 окольничих и 19 думных дворян.

Кроме этого узкого значения слова, существовало и другое, пошире. Откроем Судебник 1497 года, первый свод законов единого Русского государства. В статье «О землях суд» читаем: «А взыщет боярин на боярине…». В аналогичной статье Судебника 1550 года — та же формулировка. В судебных делах, спорах с соседними землевладельцами, черносошные крестьяне часто жалуются, что сосед хочет «ту твою государеву землю обоярити». Итак, вырисовывается еще одно значение загадочного термина — всякий землевладелец-вотчинник. Причем отнюдь не только крупный. Мы знаем по источникам множество вотчин, размеры которых ничтожны: одна-две деревни, а в деревне по два-три, а то и по одному двору. Именно этот смысл слова «боярин» привел в конце концов к тому, что всякого и вотчинника, и помещика стали называть барином, то есть тем же боярином.

Так о каких же боярах идет речь в этой статье? О боярах в научном значении этого слова, о крупных землевладельцах, происходивших из тех родов, которые зачастую «бывали в боярах», занимали боярские должности — наместников в больших уездах и городах, воевод, послов и посланников и т. д.

Но сразу же мы наталкиваемся на одно существенное различие уже внутри самой Руси. Нам хорошо известны новгородские бояре. Особенно много мы узнали о них за последнее время благодаря трудам В. Л. Янина. Это наследственная замкнутая каста. Новгородским боярином нужно было родиться, им нельзя стать.

Характерна ли такая наследственность боярства для других русских земель? Обратим внимание на то, что новгородские бояре (вероятно, в какой-то степени еще и полоцкие) были независимы от княжеской власти, хотя и зависели (по крайней мере, новгородские) от веча. Встречается даже термин «земские бояре»: они упомянуты в Новгородской летописи под 1344 годом. В остальных же землях Руси бояре — всегда верхушка княжеской дружины, блистающее окружение князя, те, с кем князь «думает» о «строе земленем», то есть о делах страны. Не случайно в русском свадебном обряде жениха и невесту называют князем и княгиней, а гостей — боярами. «Бояре» и здесь выступают не сами по себе, а как окружение «князя». Особенности же новгородского боярства, вероятно, связаны со спецификой новгородского политического устройства — республиканского.

Бояре-дружинники не сразу стали землевладельцами. Первоначально этот верхний слой военных слуг князя жил за счет военной добычи и сбора дани.

Когда же… боярские села появились на Руси?

Большинство ученых относят зарождение боярской вотчины в Приднепровье и Новгородской земле к XI–XII векам. Та же часть Русской земли, где впоследствии сложилось единое Русское государство, территория Волго-Окского междуречья, в XI и даже в XII веке была еще далекой периферией страны. Но с середины XII века и здесь, в Северо-Восточной Руси — в Ростовской, Суздальской, Владимирской землях, начинают упоминаться в летописях боярские села.

Страшное Батыево нашествие в тридцатых годах XIII века было бедствием для всей страны, в том числе для феодалов. Бояре-дружинники гибли вместе с князьями в кровопролитных битвах, при осаде городов: ведь они были профессиональными воинами. По родословным московских боярских семей XV–XVI веков легко заметить: большинство из них уходит своими корнями не глубже рубежа XIII–XIV веков. Те же бояре, кто знают своих предков, живших до Батыева нашествия, — пришельцы из других земель Руси, чаще всего из Новгорода, куда не дошли войска Батыя.

Вероятно, вражеское нашествие искусственно прервало в тридцатых годах XIII века уже начавшийся процесс складывания боярских вотчин — первые феодалы были просто истреблены. Но во второй половине XIII века этот процесс начался заново, а к XIV веку можно уже отнести расцвет боярского землевладения на северо-востоке Руси.

Боярские вотчины были сначала невелики — своеобразные небольшие подсобные хозяйства для княжеских вассалов и слуг. Ведь в стране господствовало натуральное хозяйство, и потому не нужно было производить сельскохозяйственные продукты на рынок, зато необходимо иметь свое село, которое избавляло бы от закупок зерна и мяса, масла и молока. Покупать на стороне приходилось только заморские деликатесы и виноградные вина. И вотчина более крупная была первоначально просто не нужна.

Как бояре стали землевладельцами?

Как «ничья», «божья» земля, земля общинная превратилась в частную собственность отдельных лиц? На этот вопрос мы никогда не сможем ответить окончательно, точно. И на то есть объективная причина: мы узнаем из источников о земельной собственности тогда, когда она уже сложилась, когда земли, принадлежащие феодалам, продаются, покупаются, когда их завещают наследникам или дарят.

И все же кое-какие основания для предположений у нас есть. Мы знаем, как складывалась земельная собственность в Новгороде, где бояре получали свои земли как пожалование от веча или покупали их у общин. Мы знаем, как образовывались владения монастырей: их дарили князья. Есть упоминания в некоторых родословных о том, что князья жаловали земли и боярам. Вероятно, большинство вотчин Северо-Восточной Руси — результат княжеских раздач. Именно «сверху» возникало боярское землевладение.

И, быть может, поэтому-то русский боярин был куда теснее связан со своим государем, чем западноевропейский барон, и значительно меньше такого барона связан со своими земельными владениями. Этот факт отразился даже в характере фамилий знати: фамилии французских и немецких дворян произведены, как правило, от названий их замков (при помощи предлогов «де» и «фон»); большинство же фамилий русских нетитулованных бояр происходит от имен или прозвищ их предков.

Многое было уже как бы запрограммировано тем, что своим существованием боярские вотчины обязаны великокняжеской власти: сравнительно раннее возникновение единого государства, суровость, подчас большая деспотичность, чем в других странах Европы, великокняжеской, а затем и царской власти.

Боярские роды…

Их было не так уж много. В официальной родословной книге — «Государевом родословце», составленном в середине XVI века, немногим более сорока глав, каждая глава — род. Часть из них — великие князья литовские, московские удельные князья. Остальные — боярские роды, титулованные и нетитулованные. Кто же они?

Самый древний слой — старомосковское боярство. Так принято называть отпрысков семей, служивших еще с конца XIII–XIV веков московским великим князьям — основателю московской династии Даниилу Александровичу, его сыновьям Юрию и Ивану Калите, сыновьям Ивана Калиты, знаменитому внуку Калиты Дмитрию Донскому. Здесь потомки прибывшего на службу к князю Даниилу черниговского боярина Федора Бяконта — Плещеевы, Игнатьевы и другие, потомки новгородца Радши, в том числе Пушкины.

Кроме Пушкиных, потомками Радши были Мятлевы, Чеботовы, Челяднины. От «мужа честна» Андрея Кобылы, выезжего «из Прусс» (как полагают, с Прусской улицы Великого Новгорода) происходили Шереметевы, Колычевы, Захарьины с их ветвями — Яковля и Юрьевы, а от последних — Романовы. Это был кружок людей, все материальное благополучие и политическое влияние которых связано с успехами московских князей. Недаром сын Ивана Калиты, Симеон Гордый, писал в 1353 году в своем завещании, обращаясь к наследникам-братьям: «Слушали бы есте отца нашего владыки Олексея, тако же и старых бояр хто хотел отцю нашему добра и нам. А пишу вам се слово того деля, чтобы не перестала память родителии наших и наша, и свеча бы не угасла». Упомянутый здесь «владыка» Алексей — это митрополит всея Руси, родившийся уже в Москве сын боярина Федора Бяконта.

Известно витиеватое и несколько патетически приподнятое «Слово о житии и преставлении великого князя Дмитрия Ивановича, царя Русского». Автор его вкладывает в уста умирающему Дмитрию пространную похвалу боярам. Он советует наследникам: «Бояр же своих любите и честь им достойную воздавайте… без их думы ничтоже творите», а обращаясь к боярам добавляет: «Пред вами… родихся и возрастох, и с вами царствовах… С вами на многы страны мужествовах, вами в бранех страшен бых… Вы же не нарекостеся у мене бояре, но князи земли моей».

Переход новых территорий под высокую руку великого князя московского (а потом и всея Руси) всегда сулил этим боярам большие материальные выгоды. Например, когда Ивану Калите удалось захватить часть Ростовской земли, то «отъяся» от ростовских князей «власть и княжение, и имение, и честь и слава, и вся прочая, и потягну к Москве», а «насилование много» воевод Ивана Калиты привело к тому, что «не мало их от ростовець московичем имениа своя с нужею (то есть насильно. — В. К.) отдаваху».

Когда московский князь становился одновременно великим князем владимирским, старшим среди всех князей Русской земли, то под его власть тем самым попадали обширные богатые территории собственно Владимирского великого княжения — земли Переславля-Залесского, Костромы, Углича, Вологды, самого Владимира и многие другие. Со времен же Дмитрия Донского эти земли фактически сливаются со старой территорией Московского княжества. Наместниками здесь становились московские бояре. Наместник же в те времена был «кормленщиком»: он получал в свою пользу определенную долю налогов и судебных пошлин с управляемого уезда — «кормления». Чем уезд крупнее и богаче, тем и кормление доходнее.

В XIV веке титулованных бояр еще не было. Такое распространенное в XVI–XVII веках словосочетание, как «боярин князь» такой-то, было в XIV столетии — в первой половине XV века еще невозможным. Либо князь, либо боярин! Слово «князь» воспринималось не только как титул, но и как «должность». Лишившиеся своих уделов князья обычно автоматически лишались титула. С великой «честью» выехал в Московское княжество с Волыни князь Дмитрий Михайлович Боброк, будущий герой Куликовской битвы, вместе с сыновьями. Великий князь Дмитрий даже выдал за него замуж свою родную сестру, и тем не менее ни он, ни его потомки (Волынские и Воронцовы-Волынские) не сохранили титула.

Но в XV веке положение меняется. На московскую службу переходит все больше и больше потомков самостоятельных князей. Отпрыски литовской великокняжеской династии Гедиминовичей — князья Патрикеевы, Голицыны, Куракины, Хованские, Вельские, Мстиславские… Потомки ярославских князей — Пенковы, Кубенские, Курбские, Сицкие… суздальско-нижегородских — Шуйские, Горбатые… ростовских — Лобановы, Буйносовы, Темкины… оболенских — Репнины, Курлятевы, Серебряные, Долгоруковы… — становятся постепенно воеводами и боярами, но сохраняют княжеские титулы. Вслед за ними в московской Боярской думе оказываются и самостоятельные владетели княжеств на Верхней Оке, отпрыски черниговской княжеской династии Воротынские и Одоевские.

Вождь воинствующих церковников Иосиф Волоцкий льстиво назвал Василия III: «всея Русский земля государем государь». В этой формуле — точная фиксация существовавшего тогда положения: государю всея Руси служили многие «государи» рангом пониже, продолжавшие властвовать над своими подданными. Перешедшие на службу к великому князю владетели бывших независимых княжеств долго сохраняли в своих землях право суда по всем делам, право жизни и смерти над своими подданными, выдавали жалованные грамоты монастырям и держали собственных служилых людей — тоже феодалов. Лишь к середине XVI века эти особые княжеские права были постепенно ликвидированы.

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 2/1987

Владимир Кобрин

О ходячих истинах и реальности

Со школьных лет мы привыкли считать, что бояре были противниками централизации, боролись против нее, а мелкие феодалы, дворяне служили опорой великокняжеской, а затем и царской власти. Но…

Так ли все просто?

Представление о боярстве как постоянной аристократической оппозиции во многом возникло под влиянием знакомства с историей Западной Европы, где гордые и самоуправные бароны сопротивлялись королевской власти. Но сопоставление это грешит неточностью. Прежде всего, на Руси не было боярских замков. Высокие ограды боярских усадеб еще не делали их замками по функциям. Когда подходил неприятель — иноземный или из соседнего княжества, боярин никогда не принимался за укрепление и оборону своей собственной усадьбы. Летописи при описании военных действий обычно говорят о сожжении сел, то есть усадеб, и осаде городов. Русские бояре защищали не каждый свое село, а все вместе — княжеский (позднее — великокняжеский) град и все княжество. Недаром у каждого боярина был в городе «осадный двор». С западноевропейскими баронами сопоставимы скорее удельные князья, чем бояре.

В концепции, по которой реакционное боярство враждебно централизации, заключено внутреннее логическое противоречие. Как известно, высшим правительственным учреждением была Боярская дума, все указы и законы оформлены как «приговоры» или «уложения» царя или великого князя с боярами. Все историки согласны, что воплощенная в этих указах правительственная политика была направлена на централизацию страны; таким образом, если придерживаться традиционной концепции, — против боярства. Итак, боярство — своего рода коллектив самоубийц, настойчиво проводящий меры, направленные против себя? Разумеется, эти рассуждения недостаточно доказательны — ведь реальная жизнь слишком сложна и плохо подчиняется строгим логическим схемам. Да и читатель, знакомый с историей, вправе спросить: а как же быть с боярской идеологией, с убежденностью бояр в своем наследственном праве участвовать в управлении государством и тем самым ограничивать власть монарха? И на память сразу приходит князь Курбский, тот самый, что «от царского гнева бежал». «Идеолог боярской оппозиции», он будто бы требовал ограничить царскую власть. Впрочем, давно существует и иная оценка взглядов Курбского. Крупнейший советский историк С. Б. Веселовский писал, что «все притязания Курбского сводятся к тому, чтобы не быть битым без вины и без суда».

Что ж, приглядимся к писаниям беглого боярина. Первое, что бросается в глаза, — его аристократизм. Рассказывая о жертвах гнева царя Ивана, он классифицирует их по генеалогическому принципу. Он никогда не упустит заметить, что казненный — «славнаго» или «велика» рода, указать, кому он «единоплемянен». Но из этого вовсе не следует, что Курбский стремился ограничить власть царя советом знати. Князь восхваляет политику «Избранной рады» — правительственного кружка пятидесятых годов XVI века, во главе которого стоял незнатный дворянин Алексей Адашев, кружка, много сделавшего для укрепления централизации. Да, Курбский считал, что царь нуждается в советах «мужей разумных и совершенных… предобрых и храбрых… в военных и в земских вещах по всему искусных». Однако в этом перечислении достоинств нет знатности, и не случайно. Ведь в другом месте Курбский подчеркнул, что царь должен искать советов и «у всенародных (простонародных. — В. К.) человек», ибо «дар духа дается не по богатству внешнему и по силе царства, но по правости душевной».

Да, бояре с детства считали, что призваны участвовать в управлении страной и командовании войсками, но не как хозяева, а как верные слуги государя. И тщетно стали бы мы искать в их писаниях даже намек на борьбу против централизации. Все дело в том, что на самом деле бояре, крупные феодалы, были не меньше, а, пожалуй, даже больше, чем мелкие, экономически заинтересованы в единстве страны. Чтобы понять, на чем основан этот непривычный вывод…

Приглядимся к боярским вотчинам

Вот перед нами завещание Петра Михайловича Плещеева, составленное около 1510 года. Сам Петр Михайлович не дослужился до боярского чина, а был всего лишь окольничим. От отца — боярина Михаила Борисовича — ему удалось получить не так уж много: один из семерых сыновей, он, естественно, унаследовал небольшую часть отцовских вотчин. Но Петр Михайлович всю жизнь покупал новые вотчины, в том числе у родственников, — верно, был рачительным хозяином, да и на кормлениях сумел неплохо нажиться. Всего под конец жизни у этого феодала было шесть сел с сорока семью деревнями и одиннадцатью пустошами в четырех уездах: Московском, Переславль-Залесском, Верейском и Звенигородском. В шести уездах владели землями выходцы из того же рода Алексей Данилович Басманов и его сын Федор. Это правило, а не исключение. Для крупных русских феодалов не характерны обширные латифундии, расположенные «в одной меже», такие, чтобы можно было целый день ехать и в ответ на вопрос, чьи это земли, слышать, как в сказке, одно и то же: маркиза де Караба. Такие бояре, владевшие землями одновременно в нескольких уездах, — а границы уездов обычно совпадали со старыми границами княжеств, — естественно, были противниками удельного сепаратизма: он угрожал их землевладельческим интересам.

А не была ли иной позиция титулованной знати, отпрысков старых княжеских родов, утративших свою независимость и ставших сначала вассалами, а потом и подданными государя всея Руси? Конечно, у них сохранились и ностальгическая тоска по «доброму старому времени», и доля неприязни к «кровопивственному» роду московских князей (выражение одного из таких потомков удельных князей, Курбского). Но жизнь брала свое. Бывшие удельные владыки входили в Думу, становились воеводами в полках, наместниками в уездах, разбирали судебные дела. Эти поручения носили общерусский характер, требовали разъездов по стране. И князьям стали необходимы вотчины за пределами родового гнезда, чтобы на новом месте не зависеть от рынка, не пользоваться покупной провизией: в условиях натурального хозяйства иначе жить слишком разорительно. Да и полученные на службе, главным образом на кормлениях, средства создавали возможности для покупок.

Была еще одна побудительная причина для таких приобретений. Вот, например, род князей Оболенских. В середине XVI века в этой семье оказалось одновременно около сотни, а то и больше взрослых мужчин. В их же бывшем удельном княжестве насчитывалось всего около тридцати тысяч гектаров пахотной земли. Так что на долю каждого из князей пришлось бы не более трехсот гектаров пашни. Но это размер владений обычного служилого человека, с такой вотчины по-княжески не проживешь. Вот и приходилось искать новые вотчины в других уездах.

В результате у одних князей вотчины в родовом гнезде составляли лишь часть (не главную!) владений, а у других их вовсе не осталось. Поэтому даже для тех князей, чьи родовые владения сохранились, возврат к временам феодальной раздробленности был невыгоден: он означал бы потерю значительной части их вотчин и поместий.

Итак, бояре в XV–XVI веках…

Государевы служилые люди

Государевы служилые люди, хотя и высокого ранга. С молодых лет они участвуют в многочисленных войнах, которые вело Русское государство. Сабельный бой конных отрядов в средневековой битве, где не было ни отдаленных командных пунктов, ни дальнобойной артиллерии, уравнивал перед лицом опасности воеводу и его подчиненных. Пожалуй, для воеводы риск порой был даже большим: в решающие мгновения он должен был оказаться впереди — во главе, в буквальном смысле этого слова, — своего полка. «Пред (курсив мой. — В. К.) войском твоим хожах», — писал Курбский. Именно на воеводу старался направить свои удары неприятель: его убить и выгоднее для победы, и престижнее. В родословиях боярских родов при многих именах стоят пометы о гибели в той или иной битве.

Потому, верно, трудно было сыскать боярина без шрамов от боевых ран. Видимо, воинская доблесть входила важнейшим компонентом в систему ценностей бояр. До нас не дошло даже сообщений о том, что, мол, такой-то боярин струсил в сражении. Порой даже люди, запятнанные холопством перед царем, участием в казнях, корыстолюбием, на поле боя вели себя мужественно. Кровавый опричный палач Малюта Скуратов (несмотря на незнатное происхождение, он был думным дворянином, а потому как бы входил в число «всех бояр») погиб достойно: во время штурма ливонской крепости Пайды, врываясь на коне в пролом стены. Мало хорошего можно сказать об Алексее Даниловиче Басманове: летописец называл его в числе тех «злых людей», по чьему «совету» была создана опричнина. Но он был опытным и храбрым воином, организатором обороны Рязани от крымских войск. Увы, далеко не всегда военная доблесть и гражданское мужество совмещаются в одном лице…

Среди воевод было немало талантливых военачальников. Князь Михайло Иванович Воротынский создал первый в России устав пограничной службы, организовал охрану рубежей от набегов крымских ханов. В 1572 году во главе объединенного войска земских и опричников он разгромил войска крымского хана Девлет-Гирея и спас столицу и всю страну от страшного разорения (Иван Грозный по-своему отблагодарил полководца: через год тот был казнен).

Менее известен князь Юрий Иванович Шемякин-Пронский. При штурме Казани ему было чуть больше двадцати, но он возглавил семитысячный полк, первым ворвавшийся в город.

Современного читателя удивит молодость воеводы, но люди тогда взрослели раньше. В двадцать три года одержал прославившие его победы над интервентами князь Михайло Васильевич Скопин-Шуйский. Когда Пожарскому предложили возглавить ополчение, он был уже опытным воеводой, участником многих битв. А ему еще не исполнилось тридцати трех.

Бояре рано становились воеводами, отчасти потому, что знатное происхождение предназначало к высокому служебному положению. Этому способствовало.

Местничество

Долгое время его считали пережитком удельной старины. Лишь сравнительно недавно А. А. Зимин доказал, что возникло местничество только в едином государстве, на рубеже XV–XVI веков.

Традиционно местничество представляют себе как спор обуянных аристократической спесью людей из-за смешных деталей этикета — кому на каком месте сидеть.

Езерский Варлаам

Гордыней славился боярской:

За спор то с тем он, то с другим

С большим бесчестьем выводим

Бывал из-за трапезы царской.

Но снова шел под тяжкий гнев

И умер, Сицких пересев, —

писал Пушкин. О местнических спорах за столом рассказывает и Григорий Котошихин, бежавший в XVII веке в Швецию русский служилый человек. По его словам, если кто-то из бояр отказывается сесть на царском пиру ниже человека, которого считает себе ровней или ниже, царь приказывает его посадить насильно, а местник «посадити себя не даст, и того боярина бесчестит и лает», кричит: «хотя-де царь ему велит голову отсечь, а ему под тем не сидеть, и спустится под стол».

Для местнического счета не важны были и выдающиеся заслуги: даже спаситель страны от интервентов князь Дмитрий Михайлович Пожарский не раз проигрывал такие дела. От поражения в споре не спасало и родство с царем. Так, в 1614 году один из князей Лыковых заместничался с родным дядей только что избранного царя Михаила Федоровича, Иваном Никитичем Романовым. «Готов ехать к казни, а меньше Ивана Никитича мне не бывать», — заявлял Лыков, фактически подвергая сомнению знатность самого царя, ведь племянник по местническому счету «ниже» дяди, следовательно, и царь ниже, чем он, Борис Михайлович Лыков.

В том ли только дело, что Лыковы князья, а Романовы нет? Отнюдь. Тот же князь Пожарский проиграл местническое дело нетитулованному боярину Борису Михайловичу Салтыкову. При местничестве учитывалась не абстрактная знатность, древность рода, а служба предков. Если некогда служили двое вместе и один был подчинен другому, то и их дети, и племянники, и внуки должны будут находиться в таком же взаимоотношении.

Система эта постепенно усложнялась и запутывалась. В спорах служилые люди выстраивали сложнейшие цепочки местнических «случаев» — прецедентов. «…Князь Александра Кашин был меньше отца моего… а князю Костентину Курлетеву был дядя, а со князем Костентином Курлетевым ровен был князь Иван Лугвица Прозоровской, а брат меньшой князь Иванов князь Федор Прозоровской бывал с князем Иваном Троекуровым…» — это только начало одной из таких местнических цепочек.

Но и соперник отвечал другой, столь же длинной и сложной цепью «случаев». Потому и было опасно принять «невместное» назначение: создавался прецедент, наносился урон служебному положению не только своему, но и потомков и родственников. Вот почему так цепко держались бояре за место за царским столом. Потому-то бывший опричник Михайло Андреевич Безнин, проиграв местническое дело, «от той обвинки боярской хотел в монастырь постритца», а Петр Федорович Басманов в подобной ситуации, «патчи на стол», плакал целый час. Раз князь Александр Андреевич Репнин (из рода Оболенских) был назначен на службу ниже князя Ивана Васильевича Сицкого, своего близкого приятеля. И по дружбе не бил на него челом «в отечестве о счете». Тогда однородец Репнина князь Федор Ноготков-Оболенский стал жаловаться государю, что тем «князь Олександровым Репниным воровским нечелобитьем» всему их роду может «быть в отечестве поруха и укор от чужих родов».

Местничество порой считали только привилегией феодальной аристократии, обычаем, противоречащим интересам централизации. Непонятно, как же тогда терпел местничество Иван Грозный? И не просто терпел, а весьма охотно вмешивался в счеты. Более того, он их как бы поощрял, поскольку нередко спорили друг с другом о местах и опричники.

Да, конечно, местничество давало высшей аристократии некоторые гарантии против потери господствующего положения. Но ведь оно основывалось на прецедентах, и те роды, которые давно и верно служили московским великим князьям, укрепляли благодаря местничеству свои позиции. И хотя царь Иван мог прекратить любой местнический спор одним суровым окриком «Не дуруй!», он не раз пользовался местничеством, чтобы повысить служебное положение того рода, которому почему-либо симпатизировал, или понизить тот род, к которому относился похуже.

В XVI веке местничаться имели право только служилые люди из аристократической верхушки, но в XVII веке местничество постепенно распространялось все шире, охватив почти весь господствующий класс. Все меньше и меньше оставалось в местничестве положительного, все в большей степени оно затрудняло продвижение вверх по служебной лестнице способных и преданных монарху людей. По мере того, как складывался единый всероссийский господствующий класс, становилось все менее важным, принадлежит ли служилый человек к роду, давно подчинившемуся московским государям. Теперь местничество оказалось в противоречии и с централизацией, и с нарождавшейся абсолютной монархией. Но только в 1682 году по инициативе талантливого государственного деятеля князя Василия Васильевича Голицына (замечательный пример: он ведь сам стоял на одной из самых высоких ступеней местнической лестницы!) «богоненавистное, враждотворное, братоненавистное и любовь отгоняющее местничество» было отменено. Тогда же разрядные книги, в которые записывались все назначения на важнейшие должности, — из них извлекался материал для прецедентов во время споров — были торжественно сожжены. Так на сей раз разошлись пути исторического прогресса и интересы исторической науки — погиб ценнейший источник по истории России XV–XVII веков, и мы вынуждены теперь пользоваться в основном лишь частными списками с подлинных разрядных книг.

Высок ли был уровень образованности

Высок ли был уровень образованности русского аристократа XV–XVII веков? Немало было среди бояр людей, образованных для своего времени блестяще. Князь Андрей Михайлович Курбский — один из самых плодовитых и талантливых литераторов, знаток Библии и житий святых, трудов «отцов церкви» и истории… Уже зрелым человеком он в Великом княжестве Литовском взялся за латынь и преуспел настолько, что смог даже перевести на русский язык две речи Цицерона. Большим любителем книг, их собирателем был Дмитрий Михайлович Пожарский. Виднейший государственный деятель XVII века, одно время бывший главой внешнеполитического ведомства, Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин происходил из старинного, но захудавшего по службе и обедневшего рода. Ордин-Нащокин вырос в небольшом городе Опочке, но хорошо знал иностранные языки, математику, риторику.

Но все же большинству высшей аристократии хватало простого умения читать и писать. Да и эта элементарная грамотность не всегда отличала даже знатного боярина. Вот важный государственный документ — «Приговор» земского собора 1566 года. После духовных лиц его подписали двадцать семь служилых людей высокого ранга. А в конце читаем: «А Иван Шереметев Меньшой и Иван Чеботов рук к сей грамоте не приложили, что грамоте не умеют». Между тем оба они занимались важными государственными делами, водили полки в походы. В 1602 году Дмитрий Пожарский при выдаче жалованья расписался за шестерых неграмотных стольников из княжеских и других знатных родов.

Боярски обеды — голодному вреды

«Боярски обеды — голодному вреды: неколи было кушать, надо было церемоннее слушать», — эта пословица встретилась мне в одном из рукописных сборников. Да, торжественно, а следовательно, и неспешно проходил обед в боярском доме. Сначала к гостям выходит жена хозяина, гости и хозяйка кланяются друг другу. Потом же, пишет Котошихин, «господин дому бьет челом гостем… чтобы гости жену его изволили целовать, и наперед, по прошению гостей, целует свою жену господин, потом гости един по единому»; затем жена хозяина каждому гостю подносит чарку вина и «по том питии… пойдет в свои покои, к гостем же, к бояроням, тех гостей к женам». Только после этого начинается пышное пирование. Пьют «чашу государя царя и великого князя», потом — за здоровье хозяина и гостей. Тосты должны быть длинные и цветистые, вроде сегодняшних кавказских («неколи было кушать»). Еда разнообразная, подчас изысканная.

За столом прислуживает многочисленная дворня. Уже у бояр XVI века нередко десятки и сотни холопов-рабов. А в XVII веке их, видно, стало еще больше. «Да бояре ж, и думные, и ближние люди в домах своих держат людей, мужского полу и женского, человек по 100 и по 200 и по 400 и по 500 и по 1000, сколко кому мочно, смотря по своей чести и по животам», — пишет Котошихин. На столе — дорогая серебряная посуда, «суды серебряны». Правда, повседневно могли есть и из «судов оловянных», но и они недешевы — ведь большинство населения обходится глиняной посудой.

Облачен боярин в дорогие одежды из, как бы мы сказали сегодня, импортных тканей: фландрского сукна и венецианского («веницейского») бархата, из восточного «рытого» бархата и из атласа.

Зато меха свои. Не только беличья шуба, но даже кунья была недостаточно престижна для знатного боярина. Иван Грозный, презрительно говоря о бедности Шуйских, вероятно, вымышленной, подчеркивал, что у одного из них была всего одна шуба, к тому же «мухояр (полушерстяная ткань. — В. К.) зелен на куницах, да и те ветхи». И соболья шуба — не самая дорогая, дороже та, на которую шла наиболее нежная часть шкурки — пупки собольи. Встречались даже горностаевые шубы.

Дорогим было и боярское военное снаряжение — не только из-за боевых качеств, но из-за украшений. Вот отрывок из написанного в середине XVI века завещания князя Юрия Андреевича Пенинского-Оболенского: «шолом… черкасской да юмшан (часть оборонительного доспеха. — В. К.) шамахейской (из Шемахи — В. К.), а цена шелому и юмшану пятьдесят рублев». Вспомним, что за эту сумму тогда можно было купить неплохую деревню, а то и несколько. Есть в этом же завещании и «наручи, наколенки шамахейские», и «сабля турская, долы резаны, наложены золотом», и другая сабля, а «на обеих саблях резано мое имя».

Многое еще можно было бы сказать о боярах — и о степени их образованности, и об идеологии, и о хоромах… Увы, рамки журнальной статьи заставляют остановиться. Остается лишь написать.

Несколько слов в заключение

Боярство как общественная группа внутри класса феодалов просуществовало до рубежа XVII–XVIII веков. Что касается чина боярина, то он был ликвидирован просто: Петр I перестал его жаловать, и последние бояре вымерли. Сама же группа наследственной аристократии, принимающая прямое участие в управлении страной, не могла сохраниться при абсолютной монархии, где власть осуществлял разветвленный бюрократический аппарат, возглавляемый императором. Что чин боярина! Царь запросто жаловал теперь титулы, да не только привычный княжеский (а ведь раньше все князья были только «природные»), но и невиданные графские и баронские. И «счастья баловень безродный» Меншиков, ставший «полудержавным властелином» и князем, оказался не только выше, но, по новому счету, и знатнее многих Рюриковичей и Гедиминовичей. Аристократия родовая уступала место аристократии выслуженной.

У нас нова рожденьем знатность,

И чем новее, тем знатней, —

заметил Пушкин.

Исчезновение боярства — закономерный результат объективного хода исторического процесса.

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 3/1987

Игорь Андреев[6]

Триста лет спустя

Известно, что историческое исследование очень часто похоже на детектив, а детектив, прикоснувшись к запутанным сюжетам прошлого, превращается в историческое расследование. Вспомним хотя бы об Угличском деле, столь противоречивом и запутанном, что исследователи поневоле превращаются в этаких шерлоков холмсов из истории, рыскающих в архивах в поисках виновных в гибели царевича Дмитрия.

Наше «расследование» посвящено не столь громкой теме. Поэтому и последствия скромнее: там — таинственная смерть наследника престола, давшая повод к лихолетьям Смуты, здесь…ну, скажем, окончательно и бесповоротно проигранная война.

Вот сюжет нашей истории. В 1632 году вспыхнула война с Речью Посполитой за Смоленск, который отошел к польской короне по Деулинскому перемирию 1618 года. Русские войска под предводительством боярина Михаила Борисовича Шеина осадили город. Осада шла вяло и неудачно. К тому же летом 1633 года на помощь гарнизону поспешил только что избранный польским королем Владислав IV. Получилось что-то вроде слоеного пирога, где «начинкой» был Шеин. Положение царских полков настолько ухудшилось, что «большой воевода» вынужден был на свой страх и риск капитулировать. Преклонив перед Владиславом IV знамена и оставив победителям почти весь пушечный наряд, русские полки вернулись в Москву. Здесь Шеин и второй воевода, окольничий А. Измайлов, были обвинены в измене и казнены. Такова внешняя канва событий.

Но здесь начинается самое интересное. Так ли это было? Действительно ли была измена и подобное обвинение справедливо? Или же это — убийство? Сомнения проскальзывают тотчас после казни в противоречивых и странных слухах, в рассуждениях «последнего летописца» Татищева. Согласно этим слухам, виновниками смерти Шеина были некие «корыстные злодеи», и дело не так просто, как кажется поначалу. Словом, повод для «расследования» есть.

Тем более что за внешней, детективной стороной дела боярина Шеина вырисовывается нечто более важное — отголоски политической борьбы в России XVII века.

Михаил Борисович Шеин принадлежал к старомосковскому боярскому роду. В середине XVI века трое Шеиных сидели в Думе боярами. Затем для них наступает черная полоса, и один за другим они сходят с политической сцены. К концу столетия остается лишь один, тогда еще малолетний сын окольничего Бориса Васильевича Шеина, наш герой — Михаил Шеин. Происхождение позволяло ему если и не быть на первых ролях, то уж, конечно, не затеряться среди придворных и московских чинов. Однако нашего героя угораздило родиться в переломную эпоху, открывающую перед людьми куда менее знатными и родовитыми головокружительные возможности.

Выдвижение Михаила Шеина начинается с появлением в Московских пределах первого самозванца. В бою под Добрыничами 20 января 1605 года он сумел отличиться, и с известием о победе был направлен в Москву. Из Москвы, уже в чине окольничего, Шеин отправляется воеводой в Новгород-Северский. Город этот занимал важное положение, и подобное назначение свидетельствовало, что молодому окольничему доверяли и считали удачливым военачальником. Со временем с репутацией преданного и распорядительного воеводы Шеин двинется вверх по служебной лестнице.

Движение это будет необычайно скорым. В 1607 году, успев заручиться поддержкой Василия Шуйского, Шеин получает боярское звание. Затем следует назначение воеводой в Смоленск.

А Смоленск — один из крупнейших городов Московского государства. И значение его определялось не только размахом торговли и ремесла, а размах, надо сказать, был огромный. Первейшую роль играло его стратегическое положение. Смоленск в те времена — ключ-город к Москве. И не случайно такой умный и проницательный политик, как Борис Годунов, задумал в конце XVI века опоясать город каменной стеной. Строительство шло необычайно быстро, даже ночью. Кроме того, было запрещено возводить где-либо частные каменные постройки — совсем как при Петре I, который ради своего любимого «парадиза» на болотах — С.-Петербурга — прекратил каменное строительство во всем государстве! Вот на такой ответственный и нелегкий пост был назначен Шеин.

Для Шеина это стало ясно очень скоро. Осенью 1609 года польский король Сигизмунд III осадил Смоленск. Королевская армия не отличалась многочисленностью и не могла похвастаться сильной артиллерией. Впрочем, это обстоятельство не особенно беспокоило Сигизмунда. Он был уверен, что до серьезного столкновения дело не дойдет. «Стоит только обнажить саблю, чтобы кончить войну», — заверял король своих сторонников.

В этом заявлении было не одно только хвастовство — резкое падение силы и авторитета центральной власти пагубно отразилось на боеспособности русского войска. Общая усталость от смутного лихолетья и «расцаревщины» и социальная вражда расшатывали стойкость дворянского ополчения гораздо больше, чем сила интервентов. Но в отношении Смоленска польский король крупно просчитался: «все помереть, а литовскому королю и его панам… не поклонитьца». Такое решение приняли его жители. Со своим воеводой во главе смоличане отбивают все приступы неприятеля.

Однако положение осажденных с каждым днем становится все тяжелее. Сохранились письма дворянских жен, их основной мотив — «одва чють живы». И это пишут помещицы, имевшие осадные дворы и кое-какой припас в них! А что приходилось переносить «молодшим» посадским людям, пришлым крестьянам! То были все мизансцены огромной «народной драмы», по словам А. Пушкина, под названием Смута!

Изменилась не в пользу Смоленска и общая обстановка в стране. 24 июня под Клушиным войска Шуйского терпят сокрушительное поражение, и именно оно предопределяет дальнейшую судьбу незадачливого царя. Низведенный с престола и постриженный в монахи, он до конца выпьет горькую чашу позора — в 1611 году его провезут по улицам Варшавы, приветствовавшей триумф польского гетмана Жолкевского… Кстати, среди трофеев окажется и пленный к этому времени Шеин.

Сменившая Шуйского «семибоярщина» заключила в августе 1610 года договор с гетманом Жолкевским об избрании на русский престол сына Сигизмунда III, королевича Владислава. В итоге все становилось с ног на голову: сопротивление королю превращалось в государственное преступление, а бесконечные уступки и предательство — в политическую добродетель.

Но Смоленск по-прежнему оставался неодолимым препятствием на пути королевских войск. Даже прибывшая в конце мая из Риги осадная артиллерия не поколебала решимости его защитников. Правда, между сторонами возобновились переговоры, однако Шеин упорствовал и не собирался отдавать город королю. При этом на него сильно давило дворянство. Его смущали не только факт признания королевича Владислава русским царем, но и раздача Сигизмундом III въездных грамот на их поместья переметнувшимся изменникам.

Шеин остался глух к беспокойству помещиков, чем вызвал сначала недовольство, а потом — лютую ненависть к своей персоне. В дворянской среде его даже сравнивали с Иваном Болотниковым: «Воцарился де Михайла Борисович ныне в Смоленске так же, что Болотников в Туле, и Болотников де смерти на себя дождался ж, а Михайла де Борисович того не ведает, что над ним в Смоленске будет». Аналогия с Болотниковым, конечно, чисто поверхностная — помещикам просто невмоготу стало сидеть в осаде, «за мужика битца», и уж тем более запаздывать к королевской раздаче имений. Но вот угрозы в адрес воеводы были отнюдь не пустыми. В среде дворян зрел заговор: «Мы деи Шеина, зграбя, выдадим за стену, будет деи в Польше с Шуйским».

Чем можно объяснить «крепкостояние» Шеина?

Трудно ответить однозначно. Без всякого сомнения, большое значение имел патриотизм смоленского воеводы. Недаром в знаменитых письмах, которыми обменивались города в период создания первого ополчения, его сравнивали с патриархом Гермогеном, уморенным «гладом» за свое «крепкостояние» Сигизмунду III: «А тем и утешаются (русские люди — Авт.) Божьим милосердием, что дал Бог за православную веру крепкого стоятеля, святейшего Ермогена, патриарха Московского и всеа России, а в Смоленску архиепископа да премудрого боярина Михаила Борисовича».

Заметим, что Смута основательно перетрясла многие нравственные представления современников. Бесчисленные измены, «перелеты» от Шуйского к Лжедмитрию II и обратно, интриги и непостоянство возвысили до уровня высочайшей добродетели то, что раньше воспринималось как обычная норма поведения. И если вдуматься — то, что делал в эти годы Шеин, делали без особого шума многие воеводы XVI века. Мы это подчеркиваем не для того, чтобы умалить роль Шеина — просто иная эпоха принесла с собой иную шкалу ценностей.

Был в позиции «премудрого боярина» и свой политический расчет, ориентация на те круги, которые не верили в возможность «унии» с Речью Посполитой. «Уния» действительно была трудновыполнимой — слишком несовместимы были цели договаривающихся сторон. И прежде всего самого Сигизмунда III, который, который, вопреки августовским статьям, стремился отторгнуть Смоленск, а в будущем обосноваться на Московском престоле, уже «занятом» собственным сыном. «Седьмочисленные» бояре готовы были пойти и на это, предписав Шеину сдать город, но тот отказался, за что получил новую порцию обвинений: мол, «так затвердел», что не хочет видеть «государского добра».

Агрессивные планы Сигизмунда III стали особенно явными после появления под Смоленском «великого посольства» из Москвы, которое возглавлял боярин В. В. Голицын и ростовский митрополит Филарет. Переговоры зашли в тупик, закончились арестом и высылкой послов в Речь Посполитую. Шеин, несомненно, знал о переговорах и понимал, что для русских послов сопротивляющийся Смоленск был едва ли не единственный козырь в общении с королем. Это придавало ему стойкость. Впрочем, к этому времени Смоленск уже перестал играть незавидную роль разменной карты в политической игре. И дело здесь не просто в мужестве и упорстве жителей и их воеводы, а в последствии ими содеянного: осажденный город придал патриотам веру и одновременно накрепко приковал к себе королевскую армию, создавая условия для организации сил, которые затем вышвырнут интервентов вон из страны.

Но дни самого Смоленска были сочтены. Голод, болезни, штурмы подкосили силы защитников. Приступ 3 июня 1611 года ослабленный гарнизон не сумел отразить. Шеин отбивался до последнего, был схвачен, посажен в «железа» и пытан по 27 «допросным пунктам». Затем, как уже отмечалось, был триумф Сигизмунда III и восемь лет плена.

Освобождение состоялось летом 1619 года, спустя полгода после заключения перемирия с Польшей в местечке Деулино. Пленников встречали торжественно — со звоном, воеводой и духовенством на дорогах. Причина простая и одновременно уважительная: впереди пленных на колымаге ехал митрополит Филарет, тот самый, кто вел в составе «великого посольства» переговоры с Сигизмундом под стенами Смоленска. Но то было в 1611 году.

А с 1613 года он уже не «тот самый» ростовский митрополит. Он — отец великого государя, избранного на престол Михаила Романова. Шедший следом за митрополичьей колымагой Шеин оставшиеся неполных пятнадцать лет своей жизни так же послушно пройдет следом за государевым отцом. Он будет ангелом-хранителем боярина. Он же окажется и косвенным виновником его гибели. Поэтому «привлечь» к расследованию Филарета совершенно необходимо.

Сразу скажу, что жизнь Филарета (в миру Федора Никитича Романова) — настоящий авантюрный роман. И может быть, кто-нибудь его напишет. Я же ограничусь самыми общими замечаниями. В отличие от тех же Шеиных, Захарьины-Романовы пережили царствование Ивана IV вполне благополучно. Даже, напротив, возвысились, породнившись через царицу Анастасию с правящим домом. Когда умер бездетный Федор Иванович — «царский корень перевелся», — двоюродный брат усопшего царя, старший из пяти сыновей боярина Никиты Юрьева, Федор Никитич оказался в числе немногих искателей престола. Однако «братаничу» оказалось не по силам тягаться с шурином царя Федора, Борисом Годуновым. Оказавшись на вершине власти, Борис был склонен поддерживать мир с влиятельными Романовыми. Но Романовым трудно было примириться с венчанным «выскочкой». И потому, думаю, они были причастны к появлению самозванца, который, по меткому выражению В. О. Ключевского, «был только испечен в польской печке, а заквашен в Москве». Годунов не без умысла — в назидание остальным, — основательно разорил гнездо Романовых, разослав Никитичей и их многочисленных родственников и свойственников по монастырским тюрьмам и дальним городам, а самого старшего и самого опасного — Федора Никитича, насильно постриг, превратив из гордого боярина в смиренного старца Филарета.

Без сомнения, монашеский клобук перечеркнул честолюбивые замыслы Романова, мечтавшего о головном уборе иного фасона. Но и царь Борис, который думал, что покончил со своим противником, тоже просчитался: Филарет только затаился в Антониево-Сийском монастыре в ожидании своего часа. И этот час наступил.

Наступил на удивление скоро, в тот момент, когда самозванец переступил московский рубеж. По мере успехов самозванца росла и уверенность старца. Он то смеялся «неведомо чему», то вспоминал «про мирское житье, про птицы ловчие и про собак», то просто грозил своим тюремщикам: «…увидят они, каков он будет вперед».

Победа Лжедмитрия I была и победой Филарета. Он возвращается в Москву и возводится в сан Ростовского митрополита. Вступив на престол, Василий Шуйский отличает его. В Москве ходят слухи, что быть Филарету скоро патриархом всея Руси. Но то ли это была очередная уловка изолгавшегося Шуйского, то ли между царем и митрополитом в последний момент возникли какие-то трения, но только владычий посох в 1606 году уплыл из рук Филарета в руки казанского митрополита Гермогена. Филарет отбыл в свою епархию, где вскоре был пленен поляками, привезен под Москву и возведен в сан «тушинского» патриарха.

Федор Никитич был слишком опытным политиком, чтобы всерьез принимать шутовскую фигуру Лжедмитрия II. Вместе с другими русскими «тушинцами» он склоняется к кандидатуре королевича Владислава, который должен сменить Шуйского. В мае 1610 года, уже после распада «тушинского» лагеря, Филарету предоставляется возможность осуществить свой замысел: «воровского» патриарха отбивают царские войска и привозят в Москву, где последний тотчас подключается к заговору против царя. После падения Шуйского Филарет отправляется в составе «великого посольства» под Смоленск для переговоров с Сигизмундом III. Известно, что занявший Москву гетман Жолкевский повлиял на выбор послов, постаравшись удалить из столицы наиболее сильные и опасные для польской партии фигуры. Филарет и был такой фигурой, за что затем и поплатился пленом.

Появление в 1619 году в Москве властолюбивого Филарета, поставленного скоро в патриархи, привело к большим изменениям в ближайшем царском окружении. Наиболее одиозные, скомпрометировавшие себя общением с Сигизмундом III, лица отправились в ссылку. Это была не просто расправа — целый поворот в политической жизни, а с ним и озлобление.

Отзвуки подобных настроений дошли до нас. «Сей же убо Филарет… — читаем в хронографе архиепископа Пахомия, — возрасту и сану был средняго, божественного писания отчасти разумел, нравом опальчив и мнителен, и владителен таков был, яко и самому царю боятися его». В ядовитой характеристике немало правды: Филарет действительно не утруждал себя чтением Священного писания, в вопросах обрядности мог много перепутать и переврать; с царствующим же сыном Михаилом, избранным на Соборе, поступал круто, даже, как будто, иногда прикладывал отеческую руку и кричал: «Дурень, блага своего не понимаешь!» Что уж тут говорить о думных чинах, которых патриарх «зело томляше заточенми необратными, и инеми наказанми». Однако в характеристике Пахомия нет главного: «великий патриарх» явился ко двору со своей программой, с твердым убеждением, что многочисленные — от династических до территориальных — противоречия неминуемо приведут к столкновению с Речью Посполитой. Понимая это, начал деятельно готовиться к войне.

И в замыслах своих Филарет выступает смелым и энергичным политиком. В начале тридцатых годов, благодаря его усилиям, стали вырисовываться контуры антипольского союза в составе Московского государства, Швеции и даже… Турции.

Был ли в курсе дел Филарета Никитича смоленский герой? Несомненно. Он принимает участие в переговорах самого высокого ранга, документы которых тщательно скрывают даже от думных чинов: «А что с ним (шведским послом Б. Бароном, — Авт.) он (М. Б. Шеин, — Авт.) о государевых делах говорил и тому записка особая, и та записка у думного дьяка Федора Лихачева в ящике».

Впрочем, для заносчивого боярина дипломатическое поприще мало подходило. Патриарх приберегал его для ратных дел, тем более что за Шеиным было безупречное и громкое прошлое. Начавшаяся война с Речью Посполитой привела в 1632 году его на пост главнокомандующего.

Затеянная патриархом война далеко не у всех вызывала сочувствие. Оппозиционные настроения вызвали взрыв негодования у Шеина. Если верить смертному приговору, вынесенному два года спустя, то «на отпуске у руки» государя боярин разразился гневной тирадой в адрес затаившихся недругов: мол, его-то службы известны, тогда как многие, покуда он служил, «по-запечью сидели, а сыскать будто было неможно». Словом, Шеин «поносил всю свою братью. с большой укоризною и службую и отечеством никого сверстником не поставил». По признанию думных чинов, они тогда, «не хотя его государя тем раскручинивати… умолчали». Но молчание, конечно, было порождено страхом перед всесильным Филаретом, нежели благородным стремлением не расстраивать мягкосердесного царя Михаила.

В поход русское войско вышло только в конце августа 1632 года. Время крайне неудачное для начала боевых действий и уж тем более для осады городов — шло осеннее ненастье, а за ним рукой подать и до зимних холодов. Но в выборе времени не было вины главнокомандующего так же, как и в затянувшемся, похоже, походе войска к Смоленску.

Под началом Шеина было сильное войско, но сам воевода оказался не на высоте поставленной задачи, собственной головой доказав, что защищать крепости много легче, чем брать. По-видимому, свою роль сыграл и вспыльчивый характер боярина, который не советовался ни с иноземцами-полковниками, ни с товарищами-воеводами, пребывая в «гордости и упрямстве».

Осада Смоленска началась в декабре 1632 года, а весной, по изъеденным оттепелью дорогам, с превеликим трудом подтащили из Вязьмы «большой наряд» и стали по городу бить «в день и в ночь». Войска несколько раз приступали к стенам, неудачно. А 25 августа 1633 года на помощь осажденному Смоленску явился недавно избранный на польский престол Владислав IV, тот самый «королевич» Владислав, которому в 1611 году присягали русские люди. В итоге командующий русской армией, не сумевший толком распределить силы, сам оказался в осаде.

Но главным ударом для «большого воеводы» стала неожиданная смерть патриарха Филарета. Скончался он в ночь с 1 на 2 октября 1633 года, и подобно тому, как его появление в 1619 году при царском дворе привело к большим изменениям в политической жизни, так и уход резко изменил ситуацию при дворе: из ссылки возвращаются польские «доброхоты», которых Филарет отстранил от власти.

Лишившись высокого покровителя, Шеин, должно быть, теряется в догадках: в Москве ищут мира, и, значит, ему надо менять образ действий. Положение воеводы осложняется тем, что он почти лишен связи с Кремлем: поляки перехватывают «проходцев», выуживая тайные грамотки из пустых посохов и из-под стелек сапог. При этом они спешат испортить настроение боярина: «Нам подлинно известно о всех ваших планах», — похваляется в своем послании царскому воеводе князь Радзивилл в декабре 1633 года.

Заметим, что лишая Шеина всякой информации, сами-то поляки были хорошо осведомлены о происходящем в Москве. Прибегая к «детективной терминологии», можно сказать, что агентурная сеть была заброшена ими широко — в итоге и «улов» был богатый, благо охотников, мечтающих досадить Филарету и послужить Владиславу, хватало. Шеину мешают, выдают с головой Владиславу. Враги, враги тайные и затаившиеся — вот что страшно…

Имея отрывочные, а затем и вовсе не имея никаких сведений из столицы, Шеин мечется в поисках решения. Он собирает нечто вроде военного совета: полковники, не видя возможности сопротивляться, предлагают капитулировать, тем более что королевские условия почетны. Воеводы Прозоровский и Белосельский предлагают пойти в прорыв, а «большой наряд испортить». Шеин растерян: в полках «от польского короля утеснение и в хлебных запасех и в соли оскуденье», об этом знают в Москве и обещают помочь, но помощи нет. Не значит ли это, что надо самому искать мир? После долгих колебаний и отступлений Шеин соглашается на сдачу. В середине февраля русские войска покидают свои «таборы». Жалкие остатки — около 8 тысяч человек — все, что осталось от некогда огромного, преимущественно разбежавшегося войска, — отпущены на волю. Вместе со своим воинством бредет в Москву и «большой воевода». Судьба, связав его жизнь со Смоленском, повторила виток. Но только на этот раз он пожинает бесчестье. Ореол героя исчез бесследно. Князь Ф. Волконский, возглавивший оборону Белой (она сыграла в 1634 году примерно ту же роль, что и Смоленск в 1609–1611 гг.), мог с полным основанием кричать с деревянных стен осаждавшим полякам: «Я вам не Шеин!» (И действительно, Белую он не сдал, заставив королевскую армию бесполезно протоптаться у ничтожной крепостцы два месяца.)

В Можайске М. Б. Шеина с товарищами берут «за приставы» и везут в Москву, а следом за ним, и даже перегоняя, летит страшное обвинение в измене.

Заметим, что в XVII веке сама измена трактуется достаточно широко — от «прямой» измены и предательства до «нерадения государеву делу». В смертном приговоре Шеин обвинен и в том, и в другом.

Уже некоторые современники усомнятся в справедливости такого решения, а в следующем столетии Татищев их отвергнет. Отрицать предательство Шеина станут и С. М. Соловьев, В. О. Ключевский, А. Н. Зерцалов и другие историки, для которых казнь боярина — «боярская интрига». Но вот историк Д. И. Иловайский, бойкое перо которого сделает его автором монографий и гимназических учебников, возьмет на себя роль прокурора: даже если Шеин и не был предателем, то пострадал вполне заслуженно «за свой образ действия или, точнее, бездействия».

Но вряд ли поиск истины следует вести в одной плоскости: измена или интрига, предательство или коварство. В результате такой предвзятости вне внимания остаются многие любопытные факты. Какие же?

Специально созданный розыскной приказ вел следствие на основе расспросов ратных людей. Понятно, что они не питали симпатий к Шеину. Однако неудовольствие их отнюдь не сводилось к незадачливому воеводе. Оно оказалось много глубже. Выяснилось, что ратные люди «сетуют, что от них люди уходят к казакам… а казаки де в их поместьях и вотчинах, и детей позорят и поместья разоряют… А чают от тех воров тамошних городов служилые люди — большого дурна». Это были не пустые опасения: «воровские казаки» насчитывали в своих станицах несколько тысяч человек и пугали помещиков сильнее, чем Владислав с польско-литовскими отрядами. В памяти господствующего класса были свежи воспоминания Смуты с ее вольным казачеством, которое едва не разорило помещиков и вотчинников.

Так постепенно в Москве стали осознавать, что собравшиеся в столице ратные люди готовы предъявить свой счет не одному только Шеину, но и иным виновникам их бедствий. Адресат их был известен. «Послал де ратных людей под Смоленск патриарх да старцев сын» (то есть царь Михаил Федорович, — И. А.), — толковали между собой служилые люди. Словом, возникла ситуация, когда необходимо было успокоить армию и вывести из-под удара высокие имена. Рецепт для таких случаев известный, универсальный для всех времен и государств — свалить вину на явных неудачников, приписав им то, что было, и то, чего не было. Относительно Шеина и Измайлова это сделать было очень просто, потому что «во всех ратных людях сетование большое о том, что по ся лето Михаилу Шеину и Ортемию Измайлову и сыну его за их измену государева указу нет», — сообщали в розыскной приказ.

Реконструируя ситуацию, ясно понимаешь, что на деле все было сложнее. 17 апреля 1634 года боярская дума вынесла Михаилу Шеину смертный приговор, но шли дни — Шеин оставался в темнице. Почему?

В окружении царя не было единодушия и оставалось немало влиятельных лиц, причастных к курсу патриарха Филарета. Остается гадать, хотели ли они всерьез спасти Шеина или нет, поскольку в ход придворной борьбы вмешалась. улица. Любознательный секретарь Голштинского посольства Адам Олеарий писал по горячим следам событий: вернувшееся из-под Смоленска войско крепко жаловалось на измену «генерала Шеина», но когда «жалобы войска не уважили», тогда «вспыхнуло всеобщее восстание, для утешения которого» 28 апреля Шеина казнили.

Определение «всеобщее восстание», бесспорно, преувеличено. Источники позволяют говорить о волнениях в среде ратных людей, последовавших вслед за очередным московским пожаром. Пожар вспыхнул 25 апреля. Выгорело «половино Китая» и «кинуло за Белый город». Как это нередко случалось, пожар обострил ситуацию, вызвал волнения, для успокоения которых власти поспешили выдать Шеина.

Сама казнь Шеина — странная и на первый взгляд малообъяснимая. Олеарий пишет, что для того «чтобы Шеин, без вреда другим», согласился на казнь, ему обещали помилование: нужно лишь было для «удовлетворения народа» выйти к месту экзекуции. Шеин вышел, положил голову на плаху — тут и ударили топором. Татищев, опиравшийся на неизвестные нам источники, к этому добавляет, что боярин «имел некие письменные к своему оправданию доказательства, однако же поверя… корыстным злодеям» помалкивал до тех пор, пока не увидел топор. Здесь он опомнился, начал говорить, что может оправдаться, но было поздно.

Как не вспомнить сцену казни из романа «Сорок пять», а заодно и совет Генриху III, который дает королева-отравительница, его мать Екатерина Медичи, сменить палача, тайного сторонника Гизов, поспешившего удавкой оборвать жизнь опомнившегося заговорщика Сальседа!

Наша история знает подобный случай и в XVIII столетии: существует версия, что Мирович «организовывал» неудачный побег Ивана Антоновича по прямому наущению Екатерины II. Отсюда и то необычное самообладание, с каким поручик отправлялся на казнь, ожидаю помилования благодарной императрицы.

Впрочем, в обоих случаях это лишь предположения, правда, очень убедительные. С определенностью же можно сказать, что головой Шеина правительство откупалось от ратных людей, успокаивало их, пытаясь выйти из политического кризиса политическим убийством.

Мы предприняли это «расследование», чтобы отдать дань памяти одному из героев смутного времени, чье имя долгое время стояло в ряду с именами Пожарского, Кузьмы Минина, Скопина-Шуйского. Ведь неблагодарность в истории столь же пагубна, как и чрезмерное восхваление.

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 7/1993

Александр Савинов[7]

«Пересоленные реформы». 1646–1648 годы

Известный «Соляной бунт» 1648 года вызывает вопросы. Почему книжица о событиях в Москве вскоре издана в Голландии, а копия появилась в Англии? Не из сочувствия же к москвичам, отягощенным «невыносимыми податями и поборами». В голландском сочинении «избили до смерти великого канцлера Назара Ивановича с воплями: «Изменник, за соль!» Но к тому времени ненавистную «соляную пошлину» отменили! Почему стрельцы «пристали к народу»? С какой стати «с адской злобой напали на дворы бояр», несмотря на обещание юного царя «удовлетворить всех». Нет ясности в трудах «классиков». С. М. Соловьев ограничился описанием «московского бунта», сосредоточил внимание на восстаниях в городах. В. О. Ключевский употребил фразы о «восстании черных людей на сильных», о «засилье временщиков», — к ним народ относился «с самой задушевной ненавистью». И только…

…Все началось в марте 1646 года, когда был выпущен царский указ об отмене прямых податей, трудных для населения, и замене новой пошлиной на соль «для пополнения казны». «Стрелецкие и ямские платежи сложить, а возместить выпадающие доходы из соляной пошлины. Ввести повсеместно, кроме рыбных промыслов Астрахани, где снизить вполовину, так как соль расходуют на месте на икру и рыбу». «Пошлину собирать в приказ боярину Борису Ивановичу Морозову да дьяку Назарию Чистому, а в иных приказах новой пошлиной никому не ведать». Консолидация сборов, в отличие от старого порядка.

Как оценить появление «соляной пошлины»? Если переход к косвенным налогам — дело перспективное. Объяснили тогда преимущество пошлины: «Будет всем равна и лишнего платить не станут». К середине XVII века косвенные сборы в городах порою превышали прямые — здесь основа новой пошлины. В традиционном обществе бюджет наполняют косвенные налоги, в России в конце XIX века они дали в казну свыше 85 % сборов. В таком случае, в 1646 году определили перспективу государственных доходов.

Но «соляную пошлину» трудно назвать акцизным сбором. Сказано: «Собирать пошлину, где соль родится». Скорее, налог на добычу полезных ископаемых или природно-ресурсная рента. «Ресурсная рента», которую собирает государство, образуется при использовании любых природных ресурсов: леса, воды, земли, рыбы, минералов. Отмечена проблема: как выделить прибыль от занятий, «порожденных использованием ресурсов, не созданных человеком, но обладающих стоимостью»? Природные ресурсы не превращаются сами по себе в товар без приложения труда и капитала. Но трудно определить, какая доля произведенной стоимости порождена каждым указанным компонентом. В настоящее время в стоимости моторного топлива исходное сырье, нефть, дает где-то 7–10 %.

Промышленникам и оптовым продавцам в разъяснении к указу обещали послабления. «Возить соль в города и уезды без мыта (таможенного сбора) и без всякой пошлины, продавать везде, где кто захочет.» Но предупредили со знанием дела: «Продавать, применяясь к прежней цене, лишней много не накладывать, заговоров (картелей) в соляной продаже нигде, ни с кем не устраивать». Пожелания не помогли, цена «взлетела»: фунт соли, по Ключевскому, стоил дороже такого же развеса в конце ХIХ века. Причина — жадность купцов, которые привозили соль речным путем? Или взяли в пошлину такую долю соляной прибыли, что продавцы подняли цены, чтобы сохранить монопольный доход. Да отменили льготы — заметная потеря, которую старались восполнить.

В средневековой Флоренции к упаковкам сукна привешивали дощечку с указанием затрат и наценки для «справедливой цены». Трудно определить «справедливую цену» после появления «соляной пошлины», но могли быть «упрямые цены», как говорили в то время. Возможно, решили, что соль, как товар первой необходимости при обильном потреблении в городской семье, — в год от 30 до 80 килограммов, — обладает совершенно «неэластичным спросом». Но спрос быстро падал; к тому же, соль трудно хранить в амбарах. Вдобавок, соль использовали для постоянной заготовки рыбы и овощей, незаменимых в повседневной жизни. Но и производство «солений» замерло. Показано, что «через год пришлось вычислить, сколько потеряно на плохо просоленной рыбе, которая сгнила из-за дороговизны соли. Соли продавали значительно меньше, на складах от сырости превращалась в рассол». Сообщали в Москву из разных мест, что «приезда торговых людей с солью и иным товаром нет, и государевы таможенные пошлины не платят». В итоге вышло снижение торгового оборота и дохода казны при сокращении внутренних таможенных пошлин.

«Невиданную цену» соли в «простоте ума» объяснили злым умыслом. Отсюда — поиск виновных и желание расправиться с ними.

Если отнести «пошлину» к разновидности природно-сырьевой ренты, понятно «ментальное оснащение» реформаторов: жили в аграрно-сырьевом государстве, где изъятие ренты — главный источник дохода и власти. Среди распоряжений тех дней видно перераспределение ренты при отмене льгот. В Москве у Новоспасского монастыря «отписана земля», у архиепископа Суздальского отобрали земли… Не оставили в стороне знаменитый Троице-Сергиев монастырь. «Многие убытки монастырю сотворили, не боясь Бога!» Список «обиженных» велик: отобрали старинные «тарханы», освобождение от пошлин именитых купцов, видных монастырей и хозяйства патриарха. Впрочем, «государевы богомольцы» льготы отстояли. Новшества будоражили: в Сибири продавали запретный табак. Недавно за табак били кнутом, теперь разрешили — только плати.

Чтобы перераспределить ренту, по царскому указу «во всех городах и уездах рыбные ловли, угодья и сенные покосы» дали в срочный оброк «самое большее на пять лет». И новшество: «Монастырям угодий на оброк не давать!» «Кто выдумал?», — узнали, когда «бирючи кликали» в Пскове: «Кто пожелает оброчные земли взять или рыбные ловли, тех писать в книги, а книги посылать в Новгород дьяку Назарию Чистому».

Разбирая сплетение исторических фактов, замечаем, что «Соляной бунт» — определение условное, потому что мстили не «за соль». Решительные и волевые перемены в повседневной жизни привели к выступлению против непопулярных реформ. Историк дореволюционной школы П. Смирнов признал, что в 1648 году в Москве «чья-то рука направляла громил, громили не боярство, как сначала думали. Громили партию боярина Морозова и ее сторонников.»

В донесении шведского резидента в Москве сказано, что «все дела в последние годы правления царя Михаила Федоровича настолько запущены, что царь и его советники не видят выхода». Шведы получали новости из царских приказов и Боярской думы; резидентам ассигновали деньги, чтобы нашли в Москве «агентов и корреспондентов». Документы показывают, с какими усилиями сохранили династию Романовых. Царь Михаил Федорович скончался внезапно, царица Евдокия «день-деньской плакала» и вскоре умерла. И обнаружилось, что в памяти был Земский собор 1613 года с избранием царя. Нечто подобное могло произойти в 1645 году, потому что Михаил Федорович хотел породниться с датчанами посредством брака дочери Ирины с Вольдемаром, сыном короля Дании. Ему обещали богатство и почет, но требовали «перейти в истинную веру», православие. Вольдемар наотрез отказался и задержался не по своей воле в Москве. Влиятельные лица выдвигали «датскую особу» как удобного «выборного царя». Даже в Сибири приезжих спрашивали: «На Москве ли королевич»?

«Борис Морозов, дядька, воспитатель царя, утвердил его на престоле», — подводил итог династического кризиса П. Смирнов. (Вольдемара с почетом выпроводили).

Алексей Михайлович стал царем в возрасте 16-ти лет и 5-ти месяцев. По шведским данным, «…царь не входит в дела, они в ведении Морозова». В начале 1646 года боярин Борис Морозов устранил прежнее руководство и соединил все нити управления: финансовые приказы и военные, и приказ Аптекарский, что «оберегал здоровье царя». Собрал близких людей, доверил им приказы Сибирский, Казанский и Пушкарский.

Молодой царь искренне любил Морозова, жизнерадостного «дядьку», — тот знакомил с соколиной охотой, показывал европейские гравюры с видами городов и дальних стран, развлекал и баловал. Первые годы царствования Алексей проводил в дворцовых селах или ездил на богомолье, делами же ведала «боярская комиссия», составленная Морозовым, а Владимирский судный приказ, ведавший судом боярской знати, следил за придворными посредством «сыскных дел». Особая роль отведена была дьяку Назарию Чистому. Шведский резидент сообщил: «Молодой царь склонен к развлечениям и находится под сильным влиянием Морозова. С ним дьяк Назарий Чистый, недалекий и упрямый». Что верно: задуманное делал упрямо; «недалекий» — это зависть шведских «агентов». В январе 1647 года пожаловали Назария в думные дьяки: высшая награда для «неродовитого». Братья Чистые, видные ярославские купцы, «перешли в дьячество и служили»: Назарий свыше 15 лет в финансовом приказе Большой казны, служил в приказах и его брат. В правительстве Морозова «ярославские финансисты» наметили перемены, совпадающие с современными методами сокращения дефицита государственного бюджета: «секвестр» расходов и ликвидацию льгот.

Для экономии сократили выплаты стрельцам и пушкарям. Началось в Новгороде Великом и Пскове, где распоряжался думный дьяк. «Стрельцам жалованье убавлено, сотникам (младшим командирам) стрельцов быть у дела без жалованья». Пушкарей в городах оставили без денежного и хлебного довольствия, сказали для пропитания «идти в судебные приставы». Казенным мастерам «давать денежное жалованье, когда есть дело, но только поденно»!

Полились «слезные жалобы»: «У нас жалованье по половине отнято, а иным не дается ничего. Убавили жалованье неведомо за что, жены и дети помирают от голода.» Но в документах заметно отсутствие денежных резервов. Жалованье «служилым людям» было из местных доходов, но здесь пусто, в начале 1647 года из Пскова сообщили: «Из собранных денег на первую половину года стрельцам и служилым людям дать нечего…». Скудные областные бюджеты заставили понизить оклады чиновников — подьячих при воеводах. Итог — «крапивная лихорадка», повсюду взятки, и злой шепот: «Народ угнетают.». В «жалобах и стонах» видно лицемерие: в военной истории русское государство иногда называли «гарнизонным», поскольку в городах жили стрельцы и пушкари, но в XVII веке городское «воинство» превратилось в торгово-ремесленный цех, наделенный льготами. Жалованье и «хлебное довольствие» им — прибавка к доходу. Дьяк Назарий предписал: выбирайте! «Которые стрельцы и пушкари торг ведут от 50 рублей и выше, служить без денежного жалованья, меньше 50 рублей — без хлебного довольствия. И пошлины с промыслов платить сполна». Весной 1648 года в Новгороде Великом отняли льготы у стрельцов, пушкарей и «расторговавшихся» попов. Тогда шведские «агенты» донесли: «Народ хочет устранить Морозова, чтобы избавиться от нововведений». Бранили дьяка Назария, вспоминали царя: донесли, как стрелец Ивашка отказался пить «за государево здоровье». «Пьет за королевское здоровье!» Вольдемар не забыт!

Местная администрация в городах с нескрываемой злобой относилась к московским реформаторам и внушала, что причина бедствий в окружении царя: «Нам говорили: берите, что дают, не нравится, жалуйтесь в Москву!» Но скверный облик «властителей»: в Пскове воевода «безденежно из лавок брал товары, а его сыновья мужних жен и дочерей насильством позорили…» — исчезал при разговорах о «любви Морозова к немцам». «Нам сказывают воевода и дьяки, что идет государево большое жалованье немцам, а вы, природные, служите с травы, с воды да с кнута». Дошли вести, что Морозов принял иностранных офицеров.

Видно, как во время перемен появляется призрак заботливой власти и заклинание: «Как прежде хорошо!» В «челобитной» стрельцов сказано: «Служили, государь, твоему прадеду и жаловали всех царским полным жалованьем без убавки! А ныне по половине отнято, а иным не дается ничего.» Мыслили, что «царь поставлен Богом беспомочным помогать». Но реформаторы не думали о беспомощных.

В 1647 году шведскому резиденту сообщили «об оздоровлении финансов и накоплении казны». Как появилось благополучие? Задерживали жалованье, потом платили половину с тем, чтобы дали расписку в получении всех денег. Сократили дворцовую прислугу, чиновников-подьячих заставили сидеть в приказах с раннего утра до вечера и «дела делать не оплошно». Придумали для торговли «железные аршины клейменные», старые запретили, новые стоили дорого. «Обедали и ужинали с морозовской солью и платили пятикратную цену за новые аршины».

События напоминают о коренном недостатке русских реформаторов: перемены государственные редко открывали простор личной инициативе. В первой половине XVII века промыслы и торговля стянуты «монополиями» — правом заниматься ремеслами, взятыми «на откуп»: изготовлением солода, рогожи, мыла, сальных свечей, заготовкой сена и так далее. Откупы уничтожили конкуренцию и создали барьеры в торговле. Но «ярославские реформаторы» не тронули «мелкие откупы». Для сути дела обратимся к указу царя Алексея «О стеснении народной промышленности». «Всякими мелкими товарами» разрешил торговать «всем без откупа» с торговой пошлиной. Но это произошло, когда о реформах Морозова забыли.

Реформаторы предугадали облик грядущего «петровского времени», — насилие ради государственной пользы. Записано, как приехали в город 37 подвод с подьячими, стрельцами и палачами, «заплечными мастерами», чтобы искать беглых «государевых тяглых людей». Чтобы понять цель «набега», смотрим указ о «соляной пошлине»: отмечена убыль тех, кто платит подати. В городах вроде люди живут, но в «писцовых книгах» нет. «Обнаружился ужасающий рост пустоты, убыль крестьянских и городских дворов», — сказано в историческом очерке. Отсюда «выпадающие казенные доходы». Узнали, что происходит в Устюге Великом: «В записи в городском посаде пустота, а пустоты нет, и людей много». Заметили, что больше половины города и уезда царю не платит, в их числе «торговые крестьяне с тысячными доходами». Обязанные нести государевы повинности исчезали, как снег весной: шли в Москву, бежали в Сибирь, жили в «закладчиках» в монастырских и боярских селениях, «белых местах», где не было царских повинностей. Обитатели «белых мест» уходили от податей и жили «в покое»: личный интерес налицо, льготы для господ годятся. Но в 1646 году в городе Владимире «закладчиков взяли в тягло в посад», вернули всех, кто обосновался «на белых местах», отменили старинные «иммунитеты» патриарха, монастырей и боярства. И население городов, обложенное податями, увеличилось. «Владимирский» опыт ликвидации средневековых институтов хотели продолжить, что вызвало злобную ярость, объединившую бедноту и влиятельных лиц.

Кажется, что реформаторы 40-х годов «бесчестны до гениальности», как сказал о своих героях историк античности. Гуманист Адам Олеарий в описании России подхватил слухи, что несметно богатый Морозов брал подарки за откупы. Но дурную славу ему принесла царская свадьба: воспользовался историей отвергнутой «царской невесты» (упала в обморок во время смотра), чтобы женить юного царя на избранной им «девице». Вскоре Морозов, вдовец, венчался с сестрой новоявленной царицы, стал царским родственником. Репутация «ярославских финансистов» не сияла чистотой. Олеарий вспомнил поездку в Москву, взятки дьяку Назарию, и запечатлел клевету: «Канцлер Назарий Иванович взял торговлю солью в собственные руки и высоко поднял налог на нее!» И после отмены в конце 1647 года «соляной пошлины» «по указу царя» (думали, Морозова) по-прежнему «выколачивали» трудно взимаемые подати.

Следует спросить: для чего затеяли реформы? Для войны, для наступления на Крымское ханство собирали деньги, отменяли льготы, набирали новую армию, создавали оружейные мастерские. Но «задушевная ненависть» переполнила всех — от «гулящих» низов до боярских «верхов». Не помог поиск «колдовства» среди противников Морозова, — в их числе был «романовский родственник», двоюродный дядя царя. Непродуманная подготовка к войне приблизила московское восстание. И голландская брошюра неспроста: реформаторы успели «насолить» иностранным торговым корпорациям. Здесь открываются малоизвестные страницы русской истории…

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 02/2017

Елена Съянова[8]

Шпион Котосикни: формула и парадокс

24 ноября 1665 года шведский король Карл XI подписал специальный указ о «некоем русском по имени Грегори Котосикни». В приказе говорилось: «Поелику до сведения нашего дошло, что этот человек хорошо знает русское государство, служил в канцелярии великого князя и изъявил готовность делать нам разные полезные сообщения, мы решили всемилостивейше пожаловать этому русскому двести рикс-далеров серебром».

«Грегори Котосикни» — это русский чиновник Григорий Карпович Котошихин, а «двести риксдалеров серебром» — это хорошее по тем временам жалование.

За что?

Во всех энциклопедиях читаем примерно одно и то же:

Котошихин Григорий — русский писатель XVII века. Написал сочинение «О России в царствование Алексея Михайловича». Впервые было опубликовано в XIX веке. Высоко ценится у исследователей российской истории.

Так кем же он остался в истории России, этот Григорий сын Карпов Котошихин — шпионом, продающим «полезные сообщения» врагам своей родины и получавшим за это «риксдалеры», или знатоком русского государства, оставившим потомкам чрезвычайно информативное сочинение о людях и делах давно минувших дней? Судя по энциклопедиям, второе «амплуа» явно перевешивает.

Тем не менее, предательство-то все-таки было. История предательства и вся судьба этого «Котосикни» — своего рода формула, по которой легко рассчитываются судьбы многих будущих шпионов и перебежчиков.

Писец Посольского приказа Григорий Котошихин 13 лет просидел на одном месте, переписывая дипломатические бумаги, пока в 1658 году его не произвели, наконец, в подьячие. Было ему около тридцати лет от роду — кризис среднего возраста по тем временам.

Неожиданное повышение по службе дало надежды на карьерный рост, и надежды начали оправдываться: Котошихина послали на переговоры со шведами, он постепенно стал входить в разные тайные дела, знакомиться с дипломатическими нюансами. От новизны, от перспектив закружилась голова, и ляпнул бедолага ошибку в царской грамоте: вместо «великий государь» написал просто «великий», пропустив слово «государь». В XVII веке за такие провинности расплачивались собственной шкурой. «Подьячему Гришке Котошихину, который тое отписку писал, велели… за то учинить наказание — бить батоги».

Человечек, потершийся у верховной власти, приобщенный к государственным тайнам и порядочно возомнивший о себе, получил палками по хребту, при этом, однако, никаких служебных взысканий.

Век был, конечно, грубый, физические наказания — норма, но представьте себе картину: побитый Котошихин скачет во весь опор в Стокгольм, к самому шведскому королю, дабы вручить ему письмо от государя Алексея Михайловича. Мягко говоря, контрастные ощущения! Даже для грубого века.

Пока Григорий ездил с поручением к шведскому королю, «безвинному наказанию» подверглась и вся его семья: отца, служившего казначеем одного из московских монастырей, обвинили в растрате монастырских денег и отобрали за это дом и все имущество. Ревизию произвели уже задним числом: выяснилось, что в монастырской казне не хватает всего-то 15 копеек; однако ни дома, ни имущества семье не вернули.

Тут нужно сделать оговорку: эти сведения даны самим Котошихиным, и гораздо позже, уже после его бегства из России. Так что доверять им полностью нельзя. Возможно, отец его действительно почистил казну, и был за то справедливо наказан. Но так ли, иначе ли, а семья Котошихина с тех пор стала нуждаться.

Сам Котошихин продолжал усиленно трудиться. Однако карьерный рост замедлился, наступала рутина, да и прибавками к жалованью не сильно баловали: вместо 13 рублев стал получать 19.

В это время шведский посол Адольф Эберс вел в Москве переговоры об определении взаимных денежных претензий с московским государством. Послу очень было важно заранее выяснить, на какие самые крайние уступки готовы пойти русские. Посол и его люди собрали сведения о нескольких чиновниках Посольского приказа, которые владели этой информацией, и. остановились на Котошихине.

Летом 1663 года Григорию Котошихину было сделано предложение.

Факт измены Котошихина подтверждается наличием архивного документа — донесения шведского посла Адольфа Эберса от 22 июля 1663 года.

В нем имеется перевод сообщенных ему Котошихиным этих самых секретных сведений. Сообщенная Котошихиным информация позволила шведам выйти из переговоров со значительным материальным выигрышем.

Котошихин получил за измену 40 рублей. И продешевил!

Королевская казна Швеции выделила на это дело целый стольник серебряных рублей, но посол Эберт, видимо, счел Котошихина мелковатым для такой суммы и предложил ему сорок, а остальные взял себе.

Шла война с Польшей…

Весной 1664 года Котошихина послали в войска «для ведения канцелярских дел». Армией командовал князь Черкасский; в конце лета его сменил князь Долгорукий. И в этом же августе 1664 года Котошихин бежал в Польшу.

Сам Котошихин (опять-таки гораздо позже и в художественной форме) напишет объяснение своего поступка: новый воевода Долгорукий, заменивший Черкасского, будто бы потребовал от него, Котошихина, чтобы он донес на Черкасского, что тот злоумышлял против своих и действовал в пользу поляков. А он, Котошихин, не пожелал такого оговора, ложного доноса писать не стал, потому и бежал в Польшу, опасаясь гонений со стороны Долгорукого.

Поверим на слово? Не стоит. Лжет Котошихин: его сношения с Эбертом к тому времени уже выплыли наружу, и что там месть Долгорукова в сравнении с местью Кремля?!

В Польше Котошихин «прибежал» ко двору польского короля Яна Казимира. Добился там аудиенции у короля и прямо предложил представить пред королевские очи целый реестр «полезных советов», от коих даже «к способу в войне будет годность». Еще он выдал военно-технический секрет, новейшую военную «разработку» — усовершенствованную рогатину, облегченный вариант. При этом авторство «модернизации» приписал себе.

То ли эта мелкая ложь сыграла свою роль, то ли вообще весь облик перебежчика не пришелся королю по вкусу, но в результате в приеме на службу при польском дворе Котошихину было отказано.

Ему и самому в Польше не понравилось: все кругом надутые, чванливые. А главное — прижимистые уж очень. Нечем разгуляться русской душе!

Впрочем, было тогда шпиону не до гульбы: по его следам уже шли посланные царем стрельцы с приказом доставить поганца в Москву, где пощады ему не будет. И уже не батоги его ждали и даже не кнут, а кол или дыба.

Что было делать?! Снова он просит короля принять его на службу. Снова получает отказ. Потерся недолго при литовском канцлере Паце. Но жалованье в 100 рублей счел для себя недостойным. Вот если бы в Москве, на государевой службе столько платили, тогда — да, а в новом своем качестве — шпиона, ежечасно рискующего головой — мало!

Прежнего Котошихина больше не было во всех смыслах — на польской земле он стал зваться Иваном Александровичем Селицким. Начал обзаводиться друзьями того же порядка, что и сам. Воин Ордин-Нащок, сын известного дипломата, тоже бежавшего из Москвы в свое время, дал ему совет — помотать преследователей по Польше и Германии, а потом рвануть туда, где остается для него последняя надежда — в Швецию.

Через Пруссию Котошихин-Селицкий (но я буду по-прежнему называть его Котошихиным) пробрался в Любек, оттуда в Нарву. Все дальше, все безогляднее, все безнадежнее отдалялся Котошихин от родной русской земли…

Осенью 1665 года написал прошение о принятии себя «в шведскую службу». Наученный собственным горьким опытом, на глаза к самому королю уже не полез, а передал прошение через находившегося в Нарве ингерманландского губернатора Таубе.

Таубе Котошихина знал, помнил его дипломатические успехи в Стокгольме, когда тот еще служил при Посольском приказе. И послал прошение шведскому королю, приложив свой благожелательный отзыв.

Прошение Котошихина было рассмотрено в Совете и одобрено королем.

После чего и появился тот самый приказ Карла XI о принятии шпиона на службу, о доставлении его в Стокгольм и выдачи ему риксдалеров.

И что толку, что новгородский воевода Ромодановский требовал от Таубе немедля выдать беглеца Гришку Котошихина (послание Ромодановского датировано 11 декабря 1665 года)?! Что толку, что грозили из Московии дыбой да колом?! Не выдали. Укрыли. Снабдили всем необходимым и сопроводили под крыло к королю.

5 февраля 1666 года Котошихин прибыл в Стокгольм (по тогдашнему русскому произношению — Стекольн). А с 28-го марта он уже на службе с жалованьем в 150 талеров.

Канцлер Делагарди нашел ему дело: Котошихин начал составлять подробный «отчет» о жизни в Московии, о личности правителя и его домочадцев, о быте, нравах, обычаях и прочее. Это была ценная информация, позволявшая шведам строить и корректировать свои планы в отношениях с Россией.

В результате из-под пера Котошихина вышло то самое сочинение, которое теперь рассматривается в качестве исторического источника и за которое автор вошел в энциклопедии и словари как писатель. Жалованье ему вскоре удвоили. Он принял протестанство. Обустроился на съемной квартире у некоего Анастазиуса. Жить бы да жить. Вспоминать да пописывать.

Котошихин, кстати сказать, оказался писателем плодовитым. Для примера приведу небольшой отрывок из его сочинения: «О России в царствование Алексея Михайловича». Внимательный читатель безусловно оценит информативность такого фрагмента о царских Приказах:

Приказ Тайных Дел; а в нем сидит диак, да подьячих с 10 человек, и ведают они и делают дела всякие царские, тайные и явные; и в тот Приказ бояре и думные люди не входят и дел не ведают, кроме самого царя. А посылаются того Приказу подьячие с послами в государства, и на посолские съезды, и в войну с воеводами, для того что послы, в своих посолствах много чинят не к чести своему государю, в проезде и в розговорных речах, как о том писано выше сего в посолской статье, а воеводы в полкех много неправды чинят над ратными людми…

Да в том же Приказе ведомы гранатного дела мастеры, и всякое гранатное дело и заводы; а на строение того гранатного дела и на заводы денги, на покупку и на жалованье мастеровым людем, емлют из розных Приказов, откуды царь велит.

Посолской Приказ; а в нем сидит думной дьяк, да два дьяка, подьячих 14 человек.

А ведомы в том Приказе дела всех окрестных государств, и послов чюжеземских принимают и отпуск им бывает; такъже и Руских послов и посланников и гонцов посылают в которое государство прилучится, отпуск им бывает ис того ж Приказу; да для переводу и толмачества переводчиков Латинского, Свейского, Немецкого, Греческого, Полского, Татарского, и иных языков, с 50 человек, толмачей с 70 человек.

Приказ Болшие Казны; а ведает тот Приказ боярин тот же, что и Стрелецкой Приказ ведает, а с ним товарыщ думной дворянин, да два или три диака…

Да в том же Приказе ведом Денежной двор, а в нем сидит, для досмотру денежного дела, дворянин да диак. А делают денги серебряные мелкие. А в Московском государстве золота и серебра не родится, хотя в Крониках пишут, что Руская земля на золото и на серебро урожайная, однако сыскати не могут, а когда и сыщут, и то малое, и к такому делу Московские люди не промышлены; а иных государств люди те места, где родится золото и серебро, сыскали б, а не хотят к тому делу пристать, для того что много потеряют на завод денег, а как они свой разум окажут, и потом их ни во что промысл и завод поставят и от дела отлучат.

Да в том же Приказе ведомо железного дела завод, от Москвы 90 верст, под городом Тулою: и делают железо, и пушки, и ядра льют про царя. И те пушки и ядра посылаются по всем городом, а железо, которое остаетца от мушкетного и всякого царского дела, продают всяких чинов людем; и то железо в деле ставится жестоко, не таково мяхко, как Свейское; а для чего понадобитца царю Свейское железо, и то железо покупают у торговых людей.

А у промыслу того железного дела бывают иных государств люди; а работники того городу торговые люди и нанятые.

Пушкарской Приказ; а в том Приказе сидит боярин, да два дьяка. А ведомы в том Приказе пушечные дворы, Московские и городовые, и казна, и пушкари, и всякие пушечные запасы и зборы; а городы в том Приказе ведомы неболшие, и собирается денег в год с пол-3000 рублев. А берут денги, на строения и на заводы, и с Приказу Болшие Казны. И будет пушкарей, и затинщиков, и мастеровых всяких людей с 600 человек, на Москве, кроме городовых. А на строение пушечное медь привозят от Архангелского города и из Свейского государства, а иные пушки подряжаются делать Галанцы и Любченя и Амбурцы, и привозят к Архангелскому городу…

Или вот, например, только перечисление пунктов одной прелюбопытнейшей главы:

Иных государств о послах и о посланниках, и о гонцах и какова кому честь бывает:

Королевского величества Свейского послы как приедут на границу, и о их принимании, и о встрече, и о корму, и о подводах, и о отпуске ис порубежного города к Москве, и на Москве о приниманье и о встрече, и о приставех.

Которого дни царь велит им послом быти у себя на посолстве на приезде, и каким обычаем они у царя бывают, и посолство свое правят, и подносят дары.

Как к послом посылаетца столник с столом, с ествою и с питьем, и велят подчевать.

Которого дни царь велит им послом быти у себя и у бояр в ответе, и каким обычаем бывают.

Каковы бояре и думные люди чином и честию в ответех бывают с послами.

Как послы бывают в ыных ответех.

Как послы видают которого дни царя и бывают в ответех.

Как послы посолство свое исполнят во всем и бывает им отпуск, и каким обычаем у царя бывают на отпуске.

Как послом бывает с Москвы отпуск, и о провожании их с Москвы до рубежа.

Как послы бывают летом, или зимою, в чем их принимают и к царю ездят.

Как послы бывают у царя, в каком платье бывают бояре и как устроена полата.

Сколко послом, и посолским дворяном, и людем, бывает царского жалованья на отпуске, и чем даетца.

О посланникех, как их принимают, и о встрече и о корму, и как у царя бывают на приезде и на отпуске, ти бывает им отпуск, и что на отпуск даетца им царского жалованья.

О гонцех о приниманье, и как у царя бывают на приезде и на отпуске, и что дается им царского жалованья.

О вахте, сколко бывает у послов на дворе, для чести их посолской, стрелцов.

Как бывают Цесарские, Полские, Аглинские, Датцкие, Туретцкие и Персидцкие послы, и какова кому честь и приниманье бывает.

О Крымских, и Нагайских, и Калмытцких послех…

И так далее и так далее.

Сочинение получилось длинным, а жизнь Котошихина на чужбине до смешного короткой.

Причина смерти Котошихина очевидна и подтверждается следующим документом, составленным 12 сентября 1667 года:

«Поелику русский подьячий Иван Александрович Селецкий, называющий себя также Григорием Карповичем Котошихиным, сознался в том, что он 25 августа в пьяном виде заколол. своего хозяина Даниила Анастазиуса, вследствие чего последний спустя две недели умер, суд не может пощадить его и на основании Божеских и шведских законов присуждает его к смерти».

Однако обстоятельства самого преступления вызывают много вопросов.

С одной стороны, все понятно: «приударил» Котошихин, у которого в Московии навсегда осталась жена, за молоденькой хозяйкой. Хозяин, понятное дело, приревновал. Оба выпили, подрались, и в драке Котошихин ударил этого Анастазиуса ножом. Тот, промучившись две недели, умер. После чего, само собой разумеется, как и полагается по шведским законам — суд и смертный приговор.

Где-то в начале ноября (точная дата не установлена) 1667 года Котошихина повесили.

А вот с другой стороны. Время было на Московии уже не прежнее, расслабленное да благолепное. В царствование Алексея Михайловича начинается интенсивное усиление централизованной власти. Утверждается герб. А вместе с гербом и Приказ Тайных дел, подчинявшийся только царю и пристально надзиравший за ВСЕМИ государственными учреждениями. Разведка, контрразведка, шифровальная служба (по-тогдашнему — «тарабарская грамота»), охрана царя, его семьи, его сановников.

На эту службу брали самых способных, проверенных подьячих со всех других приказов. Они проходили специальное обучение (что-то вроде разведывательной школы, при Спасском монастыре). Им хорошо платили.

Была и целая служба по работе с перебежчиками. То есть, если человек, совершивший преступление, например, или сильно задолжавший, бежал в Литву или в Польшу, или еще куда-то и пожил там, то его всячески пытались «обработать» московские эмиссары, чтобы вернуть на родину. Дома от него требовали только «слив» разнообразной информации о странах, по которым он «побегал», за что московское государство обещало простить преступнику его преступление, должнику — долги, а крепостному — давало свободу. Если возвращенец был «пустой», а именно ничего толкового сообщить не мог, то и тогда его награждали. И ни разу никого не обманули!

Но не обманывал Кремль и невозвращенцев. Особенно таких, кто бежал не от преследований на родине, не от приговора или долгов, а предал сознательно. Кто сообщал информацию о Московии, гордившейся тогда своей «закрытостью» для мира, ее иностранным недругам. Им выносился на родине смертный приговор. А поскольку на то был царский указ, то он должен был быть приведен в исполнение. В любом месте. Любыми средствами.

Котошихин был первым, на чьем примере русское государство дало всем понять — век у шпиона из Московии отныне будет оч-чень коротким! Чтобы другим неповадно было!

А дальше, как говорится — дело техники. Подпоить, спровоцировать пьяную драку с поножовщиной…

И каков замысел — казнить изменника посредством правосудия той страны, в пользу которой он совершил свою измену!

Еще одно обстоятельство — в назидание потомкам: по чьему-то (?) указанию тело «шпиона Котосикни» не было захоронено. Оно подверглось анатомированию, затем его кости были нанизаны на медные проволоки, и вся «конструкция» выставлена на всеобщее обозрение в музее Университета в Упсале.

Таким образом, формула Котосикни получается следующей:

Комплекс недооцененности + алчность + беспринципность + случай = измена. Здесь все кажется ясным.

А с другой стороны. Разве дурное дело не породило нечто важное и очень ценное? Конечно, встав на путь измены, Котошихин продолжал изменять, срывая пелену секретности со своей бывшей родины, помогая тем самым ее врагам, но при этом разве не открыл он это государство для исследователей будущих времен?!

Государство Алексея Михайловича жестоко покарало «шпиона Котосикни».

А он увековечил это государство для потомков!

Разве не парадокс?!

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 1/2014

Галина Шуцкая

Очень яркое время

Что можно разглядеть из нашего далека в межвременное окно, которое распахивают перед своими посетителями древние палаты на Варварке? Об этом нашему корреспонденту Игорю Харичеву рассказывает заведующая музеем «Палаты бояр Романовых» Галина Константиновна Щуцкая.

— Галина Константиновна, какой была повседневная жизнь во времена первых Романовых?

— Образ жизни почти у всех русских людей в патриархальное допетровское время был одинаков. И цари, и бояре, и князья, о простом люде и говорить нечего, рано вставали и очень рано ложились — по световому дню. До середины XVII века время на Руси исчисляли по солнцу. Летом солнце встает в 4 часа — говорили, что это первый час дня, 5 часов — второй час дня и так далее. Этому есть подтверждение в источниках. В середине XVII века, при Михаиле Федоровиче и особенно при Алексее Михайловиче в домах русских людей появляются первые часы. У нас в музее в трапезной, на самой вершине поставца, стоят часы, сделанные в Германии в 1592 году (на них есть дата). Кстати, первым, кто увлекся собиранием разнообразных часов, был царь Михаил Федорович. А часы были и настольные, и в горках, и настенные, и зипунные, то есть карманные. У Михаила Федоровича даже была специальная комната в Кремле, где он держал часы.

В середине XVI века в России появились стрелецкие полки — первый прообраз регулярной русской армии. Стрельцы были вооружены мушкетами, правда, скорострельность их была небольшая. Каждый боярин, выступая со своим отрядом, должен был иметь свой знак — «прапор». В музее сделана научная реконструкция прапора последнего боярина из рода Романовых — Никиты Ивановича.

Согласно «Уложению о службе» 1556 года боярин должен был выходить на службу «конен, люден и оружен», то есть, быть на коне и вооружить свою челядь, причем за свои деньги. Боярин был служилым человеком и получал жалованье. (Кроме этого, он получал доход от своих вотчин и кормлений.) Размер жалованья мы знаем из документов XVII века: в середине века бояре получали от 300 до 500 рублей в год, не считая дохода от вотчин и кормлений. Это были большие деньги. Пуд пшеницы и пуд ржи стоили около рубля. Хороший жирный гусь — 12 копеек. При Алексее Михайловиче печатный букварь можно было купить за 1 копейку. Но привозные вещи — пряности, вино — стоили дорого. Например, бочка фряжского (итальянского) вина стоила 25–30 рублей, а то и больше. Священник получал 5–7 рублей годового жалованья. Стрельцы — 6 рублей в год. Кстати, это была одна из причин их восстания при Петре I — выступали не только за Софью, но и по причине малого жалованья и кормления. А бояре не бедствовали. К концу XVII века, до Петра, оклады у некоторых бояр доходили до 800 рублей годовых. Устраивая пиры, боярин мог позволить себе все. Пиры были на славу и длились по нескольку дней.

Бояре, князья в то время уподобляли свою жизнь царскому дому. Они старались строить и украшать свои дома так же, как кремлевский дворец. Иностранцы, в частности, поляк Станислав Немоевский, писали, что боярские усадьбы у русских поражают причудливостью построек не менее царского дворца, которому они подражают. Подражали и царскому распорядку дня. Царь вставал в 4, в полпятого, к этому времени должны были вставать и бояре. Умывались, завтракали тем, что было, и к 6 часам думные бояре должны были быть уже в Кремле, в приемных сенях. В шесть выходил царь, это был первый его выход. И все должны были стоять. Если кто-то из думских бояр отсутствовал без уважительной причины, его могло ждать наказание, поэтому старались не опаздывать. Затем все шли в церковь на утреннюю службу, а оттуда — на заседание боярской думы.

Дума заседала до 12 часов. Романовы все были думные бояре, поэтому у них распорядок был именно такой. По окончании заседания бояре могли разъезжаться — как правило, по домам на обед. Обедали обычно дома, в семье, когда собирались все за столом, но боярин мог обедать и отдельно: в доме были мужская и женская половина. После обеда все в московском государстве обязательно спали. И царь-батюшка, и бояре, и князья, и последний нищий — все отдыхали. Эта особенность русского быта особенно ярко проявилась в связи с Лжедмитрием I. Русские его вроде бы и приветствовали, и венчали на царство, и считали Рюриковичем, как он сам себя позиционировал. Но вот беда: мало того, что одет по-европейски, с бритым лицом, он еще и не спит после обеда, не чтит русских традиций, это вызвало страшное возмущение. Тут ему припомнили и бритое лицо, и что одевается не так, и служит не так, и католиков понавез. Против него поднялось восстание, его убили.

После дневного сна вставали часа в 4 и продолжали работу. Боярин мог заниматься хозяйственными делами, на то у него была своя комната. Он мог требовать документы, проверять, как ведется хозяйство, наставлять челядь.

Вечером собирались семьей. Очень любили — и в царских, и в боярских покоях — слушать странников, юродивых. Их призывали в верхние покои, и они рассказывали всякие были и небылицы, кто где был и что видел. Ужинали тем, что оставалось от обеда, но пища должна была быть очень легкой. А затем расходились, ложились рано, особенно зимой, когда в 4–5 уже темно.

— А как жили женщины и челядь?

— Дом традиционно делился на мужскую и женскую половины. Посторонние мужчины на женскую половину не ходили. Женщины, приезжавшие в гости к хозяйке дома, не ходили на мужскую. Пировали тоже отдельно, каждый со своими гостями на своей половине. По «Домострою» (кстати, эта книга, свод устоев, правил и традиций жизни, — написанная в конце XV века и переработанная в XVI-м — представлена у нас в экспозиции), глава дома — хозяин. Его называют «государем», жену его — «государыней»: «Домострой» считает семью маленьким государством. Хозяин был главным в доме, но должен был советоваться с женой, как и она — с мужем. Все хозяйство было на плечах хозяйки-государыни. В ее обязанности входило рождение и воспитание детей, ведение дома. Она должна была заниматься рукоделием — для этого наверху была светлица: рукодельная, мастерская, — следить за всей прислугой наравне с хозяином.

Хозяину «Домострой» предписывает: ни в коем случае, если кто-то из челяди провинился — не бить его, особенно — по глазам, по голове, по ушам, по сердцу, дабы не нанести увечье. А если и бить, то не прилюдно (это главное в воспитании). Хозяйка в таком случае тоже должна позвать слугу, указать на его вину и прочитать мораль. Если человек все понял — отпустить. Если не понял, а провинность большая — порка на конюшне. Но на первом месте — увещевание. «Домострой» всегда советует прежде постараться доказать, что человек поступил неправильно, а уж потом наказывать.

Это относится и к хозяйке дома. Мы, наверное, со школы помним, что «Домострой» велит мужу бить жену в случае ее провинности. Ничего подобного в «Домострое» нет! Он должен был подойти к ней, взять за обе ручки и, посмотрев в глаза, поувещевать ее. Если вина была невелика, этим всё и заканчивалось. Она соглашалась, что виновата, и муж должен был простить ее. Но если вина была более серьезная, «Домострой» говорит: поувещевал, а затем легонько отхлестай плеточкой. Но русские часто многое понимают по-своему, поэтому, конечно, мужья своих жен били.

Боярскую усадьбу обслуживала многочисленная дворня. Конюхи, повара… Думный дьяк Г К. Котошихин писал: «Да бояре же и думные и ближние люди в домах своих держат людей мужского пола и женского по 100 и по 200 и по 300. смотря по своей чести». Так что у бояр Романовых было не менее 100 слуг.

Интересно, что мы нашли человека, который был поваром на усадьбе Романовых! Его похоронили в XVII веке в Ново-Спасском монастыре, где усыпальница бояр Романовых. Нашла плиту с надписью, а там его имя: Никифор Власьев. Оно встречалось мне и в документах. Видно, хороший повар был.

— Что тогда ели и пили?

— В обыденной жизни излюбленное русское блюдо — щи. Любили пареную репу — картофеля у нас до конца XVII века не было. Готовили много рыбных блюд. Пекли пироги с разными начинками: рыбные, мясные, с капустой, с репой. Иностранцы писали: «У них какие-то странные печености, не очень похожие на наши», — на Руси пекли большие пироги, а у них — маленькие пирожки. При Иване Грозном появились оладьи. Было много мяса, в основном говядины и дичи — любимой еды знати. Телятину не ели. Причем на Западе любили мясо жареное, а у нас — печеное и вареное.

Богатые могли себе позволить и разные сладости. На пирах любили пастилу, засахаренные фрукты в патоке, варенье из разных фруктов и ягод. И разнообразное питие: квасы, меды ставленые, много разных сортов, их и варили, и ставили с добавками различных трав, ягод. Иностранцы всякий раз отмечают, что это питье очень вкусное и хмельное. Конечно, водка. Потом стали появляться заморские вина. Их привозили довольно много, и богатые покупали их в большом количестве. Но самое интересное: на богатых столах — в царском ли приеме, на боярском или княжеском столе — могли быть дыни и арбузы! Это всегда изумляло иностранцев, особенно, когда за окном они видели снега. У царя в Кремле и в Измайлове были теплицы. И чего там только не росло! Даже грецкие орехи.

Говорят, что русский народ — сплошь пьяницы и пропойцы. Это сильное преувеличение. Кабаки, конечно, были, выпить любили, но не больше, чем в Западной Европе. Кстати, в России было много дней постных, когда выпивки себе тоже не позволяли. И цари XVII века — Михаил Федорович, Алексей Михайлович, Федор Алексеевич — были очень набожны, соблюдали посты, и в такие дни они, как последний русский человек, сидели на воде, черном хлебе, квашеной капусте, соленых огурцах.

А после постов хотелось наверстать упущенное, и устраивались пиры. Праздников было много, чуть ли не каждый день был днем какого-то святого, и можно было пировать. Но главное — отмечались все большие православные праздники, а их тоже было немало. Поэтому пиры на Руси — занятие частое и любимое.

Заглянем на какой-нибудь из них. Например, в боярский дом. Там в красном углу, под иконами всегда стоит кресло. Оно для хозяина или царя, если он соизволит приехать. А далее рассаживались за столом не кто как хотел, а каждый должен был знать свое место. Еще с конца XI века на Руси было местничество, которое очень долго не могли изжить. От правой руки хозяина начинали рассаживаться по знатности и родовитости. Каждый знал, за кем он может сидеть.

«Домострой» говорит: если ты пришел на пир чуть раньше и еще не все сели, не спеши садиться за стол, а то займешь не свое место, и придется вставать, уступать его более знатному. Но люди не всегда мирились на пирах с тем, как они сели. Тогда начинали местничать — спорить за место за столом. Каждый доказывал, что его предки более древнего рода, чем у другого, и начинались споры, ругань, а та переходила в драку. И у царей, даже в Грановитой палате, бывали жуткие драки. Знатные, важные люди таскали друг друга за бороды, как пишет дьяк посольского приказа Котошихин. Доходило до того, что приходилось выносить этих бояр с пира. У Пушкина есть великолепные строки:

«…Езерский Варлаам

Гордыней славился боярской:

За спор то с тем он, то с другим

С большим бесчестьем выводим

Бывал из-за трапезы царской,

Но снова шел под страшный гнев,

И умер, Сицких пересев».

Была и еще причина для драк. В нашей экспозиции есть маленькие тарели. В то время на стол их ставилось немного: две, три — только для самых почетных и знатных гостей. Остальным ставилось большое блюдо с едой, а перемен блюд бывало у бояр, как на царском пиру — до ста. На двухтрех человек ставилось большое блюдо, и те, кто сидели ближе, могли есть из одной тарели. Вспомним поговорку: «быть не в своей тарелке». Она как раз об этом. Это значит попасть в неловкое положение: ты должен «сидеть в блюде» с этим, а полез в тарелку другого. Такие случаи бывали довольно часто и тоже служили причиной для драк и выяснения отношений. А если случалось, что, будучи ниже родом, ты оказывался с кем-то знатным в одной тарелке и тот не возражал, тогда люди кичились этим, рассказывали всем, как об удаче — им, дескать, оказали уважение. Как же! Я «сидел в одном блюде» с таким знатным человеком, и мы ели из одной тарелки!

Когда гости все-таки рассаживались за столом, начинали подавать еду. «Домострой» советует, как слуга должен нести еду на стол. «А блюда и напитки на стол нести оглядев, что б посуда, в которой несешь — была чиста, а еда безо всяких там пригаров. Напитки были в чистой посуде. А поставив на стол еду или напитки. не кашлять над ними, не сморкаться, но отойдя в сторону прокашлять и вычистить нос, потом все это ногой растереть, чтобы все это было вежливо и негрубо».

Как писал все тот же Г. К. Котошихин, «…а бывает всяких яств по 50 и по 100». Блюда часто менялись. Прежде всего на стол ставили судки для соли, перца, горчицы, уксуса и хрена. Пищу готовили без приправ — каждый гость сам «…в те яства прибавлял на столе…». Порядок подачи блюд сохранился с XVI века. Сначала подавались холодные закуски, затем печеное (жареная и отварная рыба, мясо) и только в конце — горячие похлебки. В продолжение всего обеда пили мед, вино, квас, в заключение на стол ставились всевозможные сладости.

Салфеток, ножей и вилок в обиходе еще не было. Позже вилку стали подавать только знатному гостю, но чаще — хозяину, а остальные ели по старинке — ложками и руками. В конце XVII века вилки редкостью уже не были, их стали производить в России, хотя они по-прежнему оставались предметом роскоши. В нашей экспозиции на поставце представлены вилка и нож немецкой работы конца XVII века.

Есть у нас и маленький сосуд в виде ладьи, отделанный эмалью. Это корчег — он немножко напоминает скопкари, из которых тоже пили. Но те — большие, а этот очень маленький. Такие сосуды возникают только в XVII веке: в это время появляются очень крепкие напитки с Запада, в частности, коньяк. Его надо было пить маленькими порциями, поэтому и появился маленький корчег. И еще один маленький сосуд был — достакан (достокан; это первоначальное название стакана). Были и другие сосуды, но большие, например, стопа; шарообразные братины. Из них пили вкруговую, братались, восхваляли хозяина дома. Отсюда и название.

Карион Истомин, известный просветитель и поэт XVII века, писал:

Кушай помалу, чего доведется,

Поядши испий, егда поднесется.

Брашны питьем юн не тяготися.

Словом, вежеством всем честен явися.

Не обращайся легкомысленно вскоре,

При честных людех не глаголи в споре

И не разгребай на блюде рукою,

Не обляжь на стол, не колышь ногою.

«Домострой» велит на пирах не засиживаться: «во многом питии рождается брань и драки». Провожая гостей, хозяин старался одаривать их гостинцем, который своим размером соответствовал чину гостя. Это была древняя традиция, да и гость старался приходить тоже с гостинцем. «Домострой» строго велел не упиваться. Тех же, кто все-таки не мог сам дойти до дома, разводили слуги.

— А как передвигались по городу? Дорог-то не было…

— Это не совсем так. Россия была одна из первых стран, где уже в конце XI — начале XII века в Кремле появилось первое мощение улиц досками. За пределами Кремля первое мощение ближайших при-кремлевских улиц — Ильинки, Варварки, улицы Великой, Мокринского переулка происходило, очевидно, в XVI–XVII веках, археологи нашли остатки мощения этого времени. Сначала клали бревна вдоль, потом накладывали поперек, закрепляли их, а иногда сверху укрепляли целые листы, чтобы выровнять. Но это не всегда спасало от бездорожья: развозило и это мощение. Картины Васнецова, Рябушкина, Маковского показывают, как выглядела Москва в XVI–XVII веке. Из-под бревенчатого мощения осенью и весной вылезает непролазная грязь. И люди, подхватывая длинные полы одежды, пытаются как-то перебраться через нее. А зимой была другая проблема: грязь замерзала, превращалась в лед, дороги не успевали убирать. Алексей Михайлович однажды посетовал, что не смог проехать в пасхальный день от Спасских ворот по Варварке до церкви Всех святых на Кулишках. Легче было иной раз добраться верхом на лошади, в санях или повозке.

Говоря о русском Средневековье, мы представляем его темным, серым — «темные века». Ничего подобного! Это было очень яркое время. Не только в архитектуре — украшали и красили дома, коньки крыш, золотили шпили, богато украшали дом внутри. И очень разнообразно и красочно одевались. Одежда была яркая. Черный цвет вообще на Руси не любили и не носили. И одежду из черной ткани не шили — даже траурная одежда, даже власяница Ивана Грозного была темно-коричневого цвета. Почему не любили черный цвет? Может быть, потому что слово «черный» казалось связанным с «чертом»? А на Западе — наоборот: вся одежда для вельмож шилась из черной ткани. Вспомните Испанию, раннюю Францию, Англию… А в России, когда видели на улице иностранцев в черной одежде, считали, что в него дьявол вселился!

Стоит еще помнить, что и XVI век, и первая половина XVII века резко отличаются от второй его половины. Западная Европа уже жила в Новом времени, а для России это был только переходный период от Средневековья. Раньше считалось, что окно в Европу прорубил Петр. Но это не так! Все потихоньку началось с Михаил Федоровича, но еще робко. Осознанно и активно вполне европейские реформы начинает проводить Алексей Михайлович. Много сделал для обновления России его сын — Федор Алексеевич, несправедливо забытый. Вступил на престол молодым, правил всего 7 лет, был болезненным, но чрезвычайно умным и образованным — знал греческий, латынь, сочинял музыку. Именно Федор Алексеевич незадолго до смерти (он умер в 1682 году), в 1681-м, издал указ, чтобы придворные больше не приходили в Кремль в длиннополой старомодной русской одежде. Одеваться надо было по польской моде — недлинная шуба и шляпа корабликом. В Историческом музее хранится портрет князя Репнина в полный рост, одетого по польской моде и по указу 1681 года.

О Федоре Алексеевиче надо сказать еще пару слов, особенно о планах, которые выдают в нем человека европейского уровня и размаха. В его планы входило создание школы для нищих по западноевропейскому образцу, греко-латинской академии — она открылась только через несколько лет после его смерти. Более того, за несколько месяцев до смерти, в 1682-м, Федор Алексеевич отменяет местничество как «братоненавистное и любовь отгоняющее» явление. На это до него никто не решался.

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 6/2017

Татьяна Соловьёва

«Друкарь книг, пред тым невиданных»

1 марта 1564 года в Москве повелением Иоанна Васильевича IV и благословением митрополита Макария вышла первая русская печатная книга «Апостол». Внешне она еще напоминала рукописи: под рукописное письмо был стилизован шрифт, красной краской выделены заглавные буквицы, а начало каждой главы украшали привычные глазу монастырских книгочеев орнаментальные заставки. Но с этим трудом первопечатников Ивана Фёдорова и Петра Мстиславца для славянской письменности началась новая эпоха.

В послесловии к «Апостолу», ставшему не только образцом первой русской книги, но и одним из основных источников по ее истории, указываются две причины, побудившие Ивана Грозного ввести книгопечатание в Москве: потребность в большом количестве церковных книг для вновь строящихся церквей и необходимость исправления многочисленных ошибок в старых рукописях. Первоначально была сделана попытка привлечь к организации книгопечатания иностранцев, но успехом она не увенчалась. Тогда в 1553 году повелением царя устройство первой русской типографии было поручено дьякону Николо-Гостунской церкви в Московском Кремле, опытному переплетчику, переписчику книг и резчику-художнику Ивану Фёдорову.

Где учились русские первопечатники

Существуют гипотезы, что типографскому ремеслу он учился то в Германии, то у неизвестных итальянцев. Подобные предположения ни на чем не основаны, напротив, факты свидетельствуют, что первые московские типографы самостоятельно осваивали основы полиграфической техники, от учителя к ученику передавая приемы и тонкости ремесла. Причем, ряд типографских приемов, подобных которым история книгопечатания не знала, они изобрели сами. А то, что книги в Москве начали печатать за десять лет до «Апостола» Фёдорова, сомнения у историков не вызывает. О наличии в 1550 — начале 1560-х годов в Москве некоей типографии (у исследователей она получила название Анонимной) свидетельствуют Узкошрифтное Четвероевангелие (1553–1554), Триодь Постная (1555–1556), Триодь Цветная (1556–1557), Среднешрифтное Четвероевангелие (1558–1559), Среднешрифтная Псалтырь (1559–1560), Широкошрифтное Четвероевангелие (1563–1564), Широкошрифтная Псалтырь (1564–1565). Выходных данных они не имеют, издания датированы по бумаге, вкладным и владельческим записям, орнаментике, расположению шрифта и тому подобное. Сохранилось и письмо Ивана Грозного в Новгород, написанное до того, как вышел «Апостол», в котором называются «мастера печатных дел» Маруша Нефедьев и Васюк Никифоров, по всей видимости, работавшие в Анонимной типографии.

Множество косвенных свидетельств источников, а также изучение первопечатной техники говорят о том, что их «коллегами» могли быть и Иван Фёдоров, и Петр Мстиславец, позже использовавшие те же приемы набора, верстки и печати, например, метод набора с «перекрещиванием» строк — техника набора и верстки «Апостола» 1564 года и Часовника 1565 года полностью совпадает с техникой шести (из семи) безвыходных изданий.

Изучить дело где-нибудь в другом месте Иван Фёдоров не мог — ни в одной типографии мира набор с «перекрещиванием» строк никогда ранее не применялся. Случайным совпадением это тоже вряд ли можно назвать. Как и использование Фёдоровым метода орнаментального слепого тиснения, и техники двухкрасочной печати.

Вывод может быть лишь один: Иван Фёдоров принимал участие в выпуске безвыходных изданий, вместе с другими мастерами осваивая в первой московской типографии полиграфическую технику.

Почему Фёдоров ушел из Москвы

Известно, что еще в прошлом столетии Ивана Фёдорова считали не более чем простым ремесленником — он сам отливал шрифты, был набор — щиком, справщиком (корректором), сам рисовал иллюстрации и гравировал. Исследования последних десятилетий свидетельствуют, что он учился в Краковском университете, был энциклопедически образованным человеком, общественным деятелем, талантливым художником и писателем, изобретателем, педагогом. Фёдоров в совершенстве владел несколькими языками — греческим, латинским, польским, отлично разбирался в тонкостях церковно-славянской грамматики. Созданная им «Азбука» была первым печатным учебником кирилловского шрифта, и, по сути, новой методикой первоначального обучения грамоте, обобщающей опыт и достижения учебной практики предшествующих веков. Не говоря уже о том, что послесловие «Повесть, откуда начася и како свершися друкарня ая» — великолепный образец мемуарной литературы.

Иван Фёдоров имел тесные связи с просвещенными людьми Европы. В частности, в Дрезденском архиве найдена переписка русского первопечатника с саксонским курфюрстом Августом. Во время работы во Львове он изобрел разборную пушку и занимался усовершенствованием ручных бомбард. В поисках заказчика Иван Фёдоров ездил из Львова в Краков и Вену, где встречался с императором Рудольфом II и демонстрировал ему свое изобретение. Когда по каким-то причинам Рудольф II от условий, выдвинутых Фёдоровым, отказался, тот написал письмо Августу: «…Итак, я владею искусством изготовления складных пушек… каждую без исключения такого рода пушку можно разобрать на отдельные, строго определенные части, а именно на пятьдесят, сто и даже, если потребуется, на двести частей…» Об изобретении в письме говорится неясно, можно лишь судить, что это была многоствольная мортира с взаимозаменяемыми частями.

К сожалению, биографические сведения о русском первопечатнике весьма отрывочны, точно не известно место его рождения, лишь приблизительно историки могут назвать и дату — около 1520 года. Она возникла из косвенно подтверждаемого древними источниками предположения, что во время организации типографии ему было приблизительно от 30 до 40 лет. Многие исследователи сходятся в том, что происходит он из новгородских мастеров рукописной книги и в Москву приехал с митрополитом Макарием, в окружении которого находился в конце 1530–1540-х годах. Известно, что Фёдоров был женат и имел детей, которых вывез из Москвы, когда перебирался в Литовское княжество.

Еще меньше мы знаем о Петре Тимофееве Мстиславце. Прозвище позволяет предположить, что он родился в белорусском городе Мстиславе, но в точности это не известно. Первое документальное известие о помощнике Фёдорова относится ко времени их совместной работы в Москве над «Апостолом» в 1564 году. В 1566 году Иван Фёдоров и Петр Мстиславец вместе оставили Москву, передав дело книгопечатания ученикам Никифору Тарасиеву и Андронику Тимофееву Невеже.

По одной версии, это было обусловлено гонением ортодоксальной верхушки церкви, по другой — они уехали по приглашению гетмана Григория Александровича Ходкевича, пригласившего московских типографов в свое имение в небольшом белорусском местечке Заблудове.

Шрифт, гравированные доски и другие нужные инструменты, как известно, печатники привезли из Москвы, типографский стан по указаниям Фёдорова изготовили местные плотники, и в июле 1568 года на западе Белоруссии открылась новая типография. За два года ее существования Фёдоровым и Мстиславцем были изданы «Учительное Евангелие» и «Псалтырь» с «Часословцем». В предисловии к последней книге, вышедшей в 1570 году, гетман Ходкевич обещал финансировать славянское книгоиздательство, но «Псалтырь» оказалась последней книгой заблудовской типографии, вскоре после выхода издания в свет 23 марта 1570 года она прекратила свою деятельность. По словам Ивана Фёдорова, основной причиной закрытия типографии была старость гетмана.

Друг и соратник первопечатника Петр Тимофеев Мстиславец перебрался в Вильну и здесь на средства богатых купцов Мамоничей основал новую типографию. А сам Фёдоров, собрав типографские инструменты, шрифты и нехитрые пожитки, отправился во Львов.

Львовские зимы

Путешествие осложнила эпидемия моровой язвы, свирепствовавшая до 1572 года, и во Львов Фёдоров прибыл в 1572 году, накануне зимы. Для основания новой типографии нужны были немалые средства, и он обратился за помощью к зажиточным горожанам. Но безрезультатно, те были заняты восстановлением своих домов после пожара 1571 года и тратить деньги на друкарскую затею не хотели. Не до типографии было и церкви — Львовская православная иерархия в ту пору жила конфликтом между Гедеоном Балабаном и Иваном Лопаткой-Осталовским, претендовавшими на епископское достоинство.

Поддержку печатник нашел лишь у ремесленников, не столь богатых, как церковь, но все же достаточно зажиточных, чтобы ссудить необходимую сумму. В документах тех лет сохранилось имя одного из них — Семен Седляр. В 1573 году он дал в долг Фёдорову 700 злотых, сумму по тем временам немалую. Однако типограф столкнулся с новой проблемой — суровыми цеховыми законами. Чтобы начать работу, нужен был столяр, который изготовил бы типографский стан, наборные кассы, ящики для хранения шрифта. Но взять на службу его было нельзя — это запрещалось цехом столяров. Пытаясь решить вопрос, печатник обратился в Городской совет, где 26 января 1573 года его жалоба была отклонена. Совет поддержал цеховых старшин, разрешив, однако, обратиться в цех и нанять там ремесленника для выполнения необходимых работ, но… с дозволения стоящего над ним мастера. В таком дозволении Фёдорову было отказано. Тогда совет обратился за консультацией к Краковским типографам Матвею Зибенайхеру и Миколе Пренжине.

Ответ на запрос пришел 31 января 1573 года. Зибенайхер и Пренжина сообщали, что «в городе Кракове книгопечатники не держат в своих домах подмастерий столярного мастерства». Если же кому из них понадобится столяр, они обращаются к цехмейстеру и за плату получают работника. Ответ удовлетворил Ивана Фёдорова, но цех по-прежнему отказался дать столяра.

О том, как, в конце концов, разрешилось дело, сведений нет. Но выход, похоже, был найден, так как 15 февраля 1574 года увидел свет знаменитый львовский «Апостол».

Новая, четвертая по счету, типография была основана Иваном Фёдоровым в родовом имении киевского воеводы князя Константина Константиновича Острожского. Здесь им были выпущены пять изданий. В числе их «Хронология» (1581) — первый печатный календарь-листовка на двух страницах, составленный приближенным князя Радзивилла белорусским поэтом Андреем Рымшей, и, главное, замечательный памятник мирового типографского искусства — «Острожская Библия» (1580–1581). К этому изданию восходит тот славянский библейский текст, который существует в современных изданиях. Этот гигантский труд занимал 1256 страниц. Фёдоров и его помощники использовали не только греческий, но и еврейский текст Ветхого Завета, а также чешский и польский переводы. Окончание этого гигантского труда совпало с охлаждением Константина Острожского к издательской деятельности, и первопечатнику снова пришлось искать средства для продолжения дела его жизни. Так было решено снова ехать во Львов.

Это город однажды уже встретил Фёдорова неприветливо. На сей раз львовская зима оказалась роковой. По дороге он заболел, и через три месяца, 6 декабря 1583 года, скончался в одном из предместий Львова, которое называется Подзамче. Умер в бедности, не имея средств, чтобы выкупить заложенное ростовщику типографское имущество и отпечатанные книги. Похоронили первопечатника на кладбище при храме святого Онуфрия, принадлежавшего Львовскому православному братству, поставив на могиле надгробный камень с надписью: «Друкарь книг, пред тым невиданных».

Всего в XVI веке на территории Московского государства было выпущено 19 изданий, средний тираж каждого из которых составлял 1000–1200 экземпляров.

В XVII веке типография была переведена в Кремль, в Дворцовую Набережную палату. С этого времени начинается новый этап в деятельности Печатного двора, игравшего главную роль в развитии политической и историко-культурной жизни страны.

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 11/2016

Нина Молева

Клавесины в теремах

Мостовые деньги

Семнадцатый век. Слишком близкий, чтобы им занялись археологи, слишком далекий, чтобы сохраниться без наслоений и перемен. Время перед Петром и после Ивана Грозного, от опричнины до «потешных», от монастырской непреклонности средневековых нравов до богохульных пиршеств Всешутейшего собора. Между — Борис Годунов (жертва клеветы? Незадачливый убийца?), Дмитрий Самозванец (чудом уцелевший сын Грозного? Безвестный Гришка Отрепьев?), красавица Марина Мнишек. Смутное время, так назвала его история, отчеркнутое выступлением ополчения Минина и Пожарского. И сразу за ними затишное благолепие дома Романовых, «смиренных духом», «тишайших», взорванное рванувшейся к престолу Софьей.

События, подвиги, характеры, страсти… Так случилось, что лучшие памятники созданы этому веку в позднейшем искусстве: пушкинский «Борис Годунов», «Минин и Пожарский» на Красной площади, музыкальные драмы Мусоргского. В них — приговор, талантливый и убежденный, и с приговором этим не спорят историки. Да, впереди — реформы, перестройка всего: от человеческого сознания до мебели и посуды. Это все впереди, а пока медленно проходит целое столетие. Не в бурном произрастании нового, наоборот — в западающих сумерках фанатизма, судорожной привязанности к прошлому, неверия в перемены. Какому же исследователю улыбнется цель — показать, как сгущается перед рассветом тьма? «Ваша специальность — семнадцатый век? — Что вы! Шестнадцатый (или восемнадцатый)!» И в торопливости ответа, и в обиженной интонации — устоявшаяся традиция историков искусства, музыки, театра, культуры.

И в самом деле, разве что-то важнее происходит в это время в искусстве; уже не иконопись — так, по большому счету, еще не живопись — лишь робкие попытки научиться ей. Уже не монументальная простота храмов XVI столетия, еще не барокко петровских лет. Так, пестрядь дробных, суматошных деталей, кирпичных орнаментов, майолики, слишком ярких росписей. Уже не гудки и гусли Древней Руси, еще не музыкальные инструменты наших дней, знакомые всей Европе.

К тому же это время заперто за десятью замками. Случайно, мимоходом в семнадцатый век не заглянешь. Глаз, испытанный на всем многообразии почерков позднейших столетий, бессилен перед щеголеватой скорописью XVII века. Написание многих букв, «титлы» — сокращения. Будто новый, совсем незнакомый язык. Нужны месяцы, даже годы, чтобы овладеть искусством бегло читать и переводить. Без этого какая работа, ведь для историка она всегда в архиве.

Предубеждения относительно XVII века были мне хорошо знакомы со студенческой скамьи, а повседневная работа не давала повода в них сомневаться. И уж тем более таким поводом не могла служить извлеченная из Центрального архива древних актов перепись «Мостовых денег» Москвы за 1718 год. Каждый москвич платил особые деньги за городские мостовые — бревенчатые, чаще досчатые островки, тонувшие в непролазной грязи широко разъезженных улиц. Кто жил в городе, чем занимался — все там есть: трудно себе представить более обстоятельный рассказ о Москве, сумей только его сложить.

Василий Иванов сын Репьев, профессия: органист

Мастер назывался Репьевым — Василий Иванов сын Репьев. Перепись говорила, что он был живописцем и занимался «преоспехтирным делом» — писал декорации для театра и для садов. О театре тех лет мы знаем мало, о садах и вовсе ничего. Известно только, что требовали сады «перспектив» — изображенных на холсте павильонов, аллей, замысловатых беседок, скульптур. Вот этим-то редким ремеслом владел художник, случайно встреченный мной в переписи «Мостовых денег».

Вероятно, мастерство Репьева ценилось, иначе откуда бы появиться у мастера двору «в Белом городе Покровской сотни на тяглой земле, идучи от Покровских ворот в город на левой стороне». Свои грядки с капустой, огурцами, луком, делянки ржи и овса, свой хлев со скотиной, своя банька, амбар, сарай, погреба, все вокруг дома, за глухим частоколом бревен — обычное хозяйство москвича. Благополучие художника было прочным, устоявшимся. Переписи рассказывали об этом год за годом. Но говорили они и о другой, совершенно поразительной вещи! Оказывается, Репьев к тому же играл на органе, и этим тоже зарабатывал себе на жизнь.

Орган? Да может ли это быть? Московская консерватория, филармония в Ленинграде, Зал Чайковского, — даже сейчас знаешь все инструменты наперечет, всегда в концертных залах, огромных, торжественных. А тогда, среди тягучего перезвона «сорока сороков» московских церквей, когда каменные палаты были редкостью, а стекла в окнах диковинкой, как можно себе представить орган? К тому же Репьев был не дворцовым органистом, а «вольным», игравшим у разных заказчиков. Ничего не скажешь, это было загадочней самого «преоспехтирного дела», которым я тогда занималась.

Но где искать ответа, простой справки наконец? Архив, тем более, архив XVII столетия, не знает указателей — ни тематических, ни предметных, ни именных. Вместе с тем, бюрократическая машина была на полном ходу уже с начала XVII века, захлестывая каждое дело сотнями запросов, справок, отписок. Искать орган было бессмысленно, отдельного и притом никакого не именитого человека, Репьева, — тем более. Правда, была у меня крохотная зацепка: в одной из переписей Репьев назывался «выходцем из Литовских земель». А раз так, должен был им интересоваться Посольский приказ — министерство иностранных дел Древней Руси. Со Смутного времени вел он строжайший учет — кто, когда, где, почему приезжал в Московию или уезжал из нее. Да, сведения о Репьеве встречались, больше того, их мозаика постепенно укладывалась в стройное целое.

Как должны были любить и ценить в Московии пение, чтобы искать певчих с хорошими голосами и за рубежом, и на своих отдаленных окраинах. Этой любви обязан Репьев своим приездом в Москву — его забрал в хор один из высоких церковников. У юных певчих в те годы была вполне сносная жизнь: сытная еда, жалованье, одежонка — когда теплый кафтан, когда телятинные сапоги, когда зимняя шапка, а то и рубаха с портами. Везло маленьким артистам! На Руси еще нет школ, но певчих учат грамоте и цыфири, пению и игре на музыкальных инструментах. Было бы желание учиться! Репьеву досталось изучать латынь, да где-то, кстати, узнал он и «преоспехтирное дело».

Так что найти себе применение, когда «спадал» голос, было нетрудно. Побывав с русским посольством в Курляндии, Репьев начал работать при царском дворе, писал по его собственным словам «перспективы и иные штуки». Но тут-то избыток таланта сыграл с ним злую шутку: на него обратил внимание любимец Алексея Михайловича всесильный Артамон Матвеев, в чьем доме воспитывалась мать Петра.

«Худородный» дворянин, Матвеев начинал в невысоких чинах. Служил он на Украине, потом воевал и из всех своих жизненных перипетий вышел убежденным «западником», а попав в милость к царю, смог и открыто заявить об этом. В московских домах стен не было видно из-за икон, у Матвеева висели картины. Боярыни прятали на дне сундуков укутанные в тряпки — «от сглазу» — зеркала, у Матвеева они украшали палаты. Москва привыкла к лавкам, на них и сидели, и спали, матвеевский дом был полон мягкой мебели. И стол у новоиспеченного боярина ломился, не как у других, от меда и пива, — от заморских вин, а гостей развлекала хорошо обученная труппа крепостных, были свои музыканты. Остались после Матвеева интереснейшие литературные опыты, остались исторические исследования (кто думал о них в XVII веке!). Вот не хватало только в те годы Матвееву хорошего органиста! И молчал украшавший дом большой орган. Репьев оказался находкой. Правда, он не захотел перейти к Матвееву.

Отказ удивил, но никак не остановил властного боярина. «Боярин Артамон Сергеевич Матвеев, — писал после художник, — взял меня поневоле, держал меня скована на Посольском дворе в железах многое время и морил голодною смертью. И будучи у него… многожды на комедиях на органах и на скрипках играл неволею по его воле».

Спору нет, была у Матвеева привычка исполнять каждую свою прихоть, только здесь, оказывается, заторопился он по другой причине. Посольский приказ готовил посольство в далекую Бухару. По особой просьбе бухарского хана везло оно ему орган, а к органу требовался органист. Матвеев опасался, что выбор царя падет на Репьева, а ему хотелось сохранить его для себя, вот и убрал он его с царских глаз — подальше да поскорее.

В Кремле, на откосе Москвы-реки

Итак, судьба Репьева получила объяснение. Но зато все остальное! Почему пришла бухарскому хану мысль просить об органе именно Москву? Выходит, слышал он об органах, слышал и о том, что есть они в Москве. Но откуда? И вот в бумагах Посольского приказа черным по белому написано, что распоряжением Алексея Михайловича орган для хана строился в Москве. Для этого органной мастерской в Москве пришлось быстренько разобраться с другими заказами, а заказы были разные: органы на 270 и на 500 труб, клавесины, большие — для старших царевен, поменьше, «потешные», — для царевича. И не для музыкантов вовсе — сами играли!

Вот и верь привычным представлениям. Спрятанные от посторонних глаз, полуграмотные, тупеющие от безделья и лузганья семечек царевны и боярышни играют на клавесинах. И одно не мешает другому. Грозная царевна Софья — за клавесином.

До чего же все просто! Просто и невероятно! Мастерская органов в нашем Кремле, на откосе Москвы-реки, рядом с мастерскими, где шились пудовые, тонувшие в мехах и дорогих тканях царские одежды, тачались цветные, с щегольски загнутыми носками сафьяновые сапоги, переписывались книги, ковалось оружие, писались иконы. Документы не оставляли места для сомнений: было, все было. И в жизни, той жизни, о которой мы даже не догадывались, одно не противоречило другому, а совмещалось с ним — клавесины и терема.

Бухарский хан знал, кого и о чем просить. Но, оказывается, он был вовсе не первым. В делах Посольского приказа несколькими годами раньше развертывается история первого (не первого ли вообще в истории Азии?) отправленного из России на восток органа. В тот первый раз орган отправляли в Персию. Почти два года потратило посольство, чтобы «вручить» орган и вернуться обратно.

…Уезжали и возвращались посольства, строились новые инструменты, только в жизни «взятого в рабство» Репьева ничего не менялось. Соглашения между ним и боярином так и не состоялось. Художник требовал полного освобождения, и, если все-таки его получил, причина тому была простая — смерть царя. Сменился царь — сменились те, кто толпился у трона. Безвестному музыканту повезло гораздо больше, чем всесильному Артамону Матвееву — он снова стал вольным. Матвеев, лишенный всех богатств, чинов и должностей, был сослан в Пустозерск. Над ним тяготеет обвинение в чернокнижии — колдовстве, связи с нечистой силой.

Из полученного жестокого урока Репьев твердо усвоил одно — надо оставить орган. Это занятие угрожает личной свободе. И в самом деле! Вскоре после освобождения Репьева в Посольский приказ поступает донос «капитана солдацкого строю», что сбежали жившие под его надзором музыканты. Резолюция следует немедленно: «По указу великого государя послать его, государя, погонные грамоты. велеть тех беглых музыкантов, поимав, сковав, привести к Москве с провожатыми с великим береженьем…» «Великое береженье» — и кандалы! Одно не исключало другого. А рядом, на густо пожелтевших, небрежно оторванных листках, спешные отписки воевод из Пскова, Путивля, Севска — что сделано, чтобы задержать беглецов. Без малого погоня за Самозванцем, как рисовалось Пушкину в «Борисе Годунове».

Но Репьев слишком поторопился. С органом что-то случилось. Хотя все шло будто само собой. Из-за смерти Алексея Михайловича прекращаются спектакли. «За ненадобностью» вывозятся из всех кремлевских палат органы. Еще многих органистов поощряют царские награды, но достаточно внимательнее вчитаться в документы: причины наград не связаны с органом. Органных дел мастера это искусные столяры, редкие резчики по дереву и выдающиеся конструкторы. Чего только им не приходилось делать!

И все-таки должна была существовать причина перемен! Документы степенно перечисляли факты, но факты не объясняли сами себя. Может быть, прихоть? Прихоть Алексея Михайловича? Не имевший корней в местной традиции орган исчез после того, как исчез его покровитель?

Московия сама ввезла первые органы на Восток, а откуда они появились у нас? Но как совместить с западной модой изданный именно Алексеем Михайловичем печально известный указ о запрещении в чем бы то ни было подражать иностранцам? Указ гласил, чтобы дворяне «иноземских и иных звычаев не перенимали, волосов у себя на голове не постригали, тако ж платья, кафтанов и шапок с иноземческих образцов не носили и людем своим потому ж носить не велели. А буде кто впредь начнет волосы подстригать, и платье носить и иноземского образца или платье объявится на людех их, и тем от великого государя быть в опале, из вышних чинов писаны будут в нижные чины». Почему для органа, явно чужеземного инструмента, — так думаем мы сейчас, — делал исключение царь? Просто любил? Любил и потому был уязвим только в этом «органном» пункте? Да нет, все оказалось сложнее.

У органа были на Руси корни, настоящие, ветвистые, цепкие, упорно уходившие все глубже к истокам столетия. Архивы сохранили чуть не одни приходно-расходные книги. А в них нет подробностей. Одно слово — бухгалтерия. И все же… Органисты — один, другой, десятый, двадцатый — ведь жалованье надо было платить каждый месяц. И отчитываться в выплаченных деньгах! Свои, местные, — их много и платят им скупо, приезжие из Голландии, Дании, Саксонии — их мало и плата им пощедрее, да и выдается без задержек. Иногда своим удавалось дождаться поощрения, как Лукьяну Патрикееву: он получил пару аршин лучшего сукна за то, что уж очень хорошо играл на царской свадьбе в 1626 году. Но это редкость! Обычно дело обходилось грошами и то по большим праздникам.

Традиция рушится

В науке есть извечный спор — между фактами и традицией. Казалось бы, какой тут конфликт: факты свидетельствуют — традиционной концепции остается уступить. И как же редко и трудно это происходит. Традиция держится стойко, черпая силы в памяти студенческих лет, институтских лекций, школьных уроков, энциклопедических справок. Традиция — это «каждый знает, что.» В моем случае «каждый знал, что» если появился на Руси орган, то из Немецкой слободы в Москве. Считалось, что жили иностранцы, отгороженные прочно от города специальными заставами стрельцов и суевериями, жили, ни в чем не изменяя привычному быту, укладу жизни, модам. А мода нет-нет да и начинала просачиваться к москвичам. Как раз отсюда, от слободских церквей — католических, лютеранских, протестантских — и вели историки музыки происхождение органа на Руси. Только так можно объяснить страсть к органам у Алексея Михайловича.

Все было просто и логично, но музыковеды прошли мимо фактов, которые хорошо знали историки. Первая Немецкая слобода дотла сгорела в Смутное время в 1611 году, и почти полвека ее покинутое чернеющее пепелище пугало прохожих и проезжих. Иностранцы расселились по всему городу, перемешались с москвичами, и когда в 1652 году вышел царский указ об отводе для них новых земель — Новонемецкой слободы, одни этим воспользовались, другие нет.

Конечно, слобода все равно появилась, стала многолюдной — народ из-за рубежа подъезжал беспрерывно. Росли дома, разбивались сады, мостились улицы, появлялись и церкви, только совсем иные, чем их принято теперь представлять: богослужения для всех вероисповедований шли в самых обыкновенных домах, без колоколов и без органов. Этому искренне изумляются все современники, приезжие с Запада. Но чему, собственно, удивляться: в таинственную и непознанную страну выбрались люди, больше надеявшиеся на себя, чем на бога. Благочестие было для них пустой, хоть и обязательной проформой.

Ну, хорошо, допустим, впечатления путешественников носили случайный характер, а городские переписи? Переписи Немецкой слободы с завидным упорством утверждают, что органистов среди ее жителей не было. Вот случайный документ. В 1671 году в слободе задерживаются бродячие музыканты, на допросе они показывают, что они люди (значит, крепостные) бояр Воротынского и Долгорукого и с разрешения своих господ ходят по домам и играют «в арганы и в цимбалы и в скрипки и тем кормятся». Для перевозки «арганов» им требовались подводы с лошадьми. Сомнений не могло быть: Немецкая слобода не имела ни собственных органистов, ни даже инструментов.

«Играти в органы»

И все-таки, думая об органе, представляешь себе только Западную Европу, а ведь это опять традиционное представление, и оно снова не уживается с фактами. Древний Рим — вот родина органа! В начале нашей эры он не имел ничего общего с христианской церковью. Напротив — впервые, скрывавшиеся еще в катакомбах адепты нашей эры ненавидели орган. Он воплощал в себе для них все богатство чувств и ощущений, жизнелюбия последних язычников. Прошло несколько веков, и интерес к органу возродился в Византии.

Усовершенствованный руками византийских мастеров, орган победителем возвращается в Западную Европу — Италию, Германию, Францию. Но до XIV столетия пальма первенства принадлежит Византии и только ей. Может быть, оттуда орган попадает на русские земли? И потому-то русская церковь не связывает его с католицизмом и вообще влиянием Европы? Правда, у нее свои счеты с инструментом. Но это уже совсем другие счеты:

Трубы, органы, кимвалы бряцаху,

Сердца зрителей в радости возбуждаху,

— писал в XVII веке один из первых русских драматургов Симеон Полоцкий. «Играти в органы» значило по-русски веселиться, радоваться, отдаваться не связанным церковной уздой чувствам.

И вот отсюда-то совсем нелегкая и непростая судьба органа на Руси. Конечно, многое, еще очень многое неизвестно и непонятно. Как впервые пришел в Россию орган в те далекие века и какой именно это был век, как он приживался на новых для него землях и, не ограничившись княжескими теремами, разошелся среди народа? Как все это было? Где и у кого учились первые органисты? Нелегко установить любой свершившийся факт — слишком скупа Древняя Русь на документы, слишком немногословны летописцы. Где уж тут узнавать отдельные обстоятельства.

Известно только, что наряду с многоголосными органами широкое распространение имели и так называемые портативы, уменьшенные их издания, инструмент, который музыкант мог поставить себе на колено или повесить через плечо.

И как много должно быть в стране органов, как велика привязанность к ним, если… в 1551 году церковный собор осуждает скоморохов-органистов. Слишком много их развелось, слишком часто звучит органная музыка — на всех свадьбах, празднествах, народных гуляньях. Но уже при Борисе Годунове открывается Потешная палата, и первое развлечение в ней — орган.

Умирает первый царь из Романовых. Его сын Алексей Михайлович очень молод, влияние перехватывают церковники, и орган тут же замолкает. Но первые победы на западных землях, укрепление царской власти — и снова расцвет органной музыки. И снова все повторяется, умирает Алексей Михайлович — снова слишком молод сменивший его на престоле сын, а церковники не дремлют. Потому-то и оказываются ненужными меры предосторожности, принятые Репьевым. Все новое правление никто не проявляет никакого интереса к органу. И давно никто не охотится за органистами. Вскипали волны церковной реакции — ему приходилось потесниться, отступить, опадали — он снова занимал свое привычное почетное место.

С приходом к власти малолетнего Петра возвращаются из опалы и орган и боярин Матвеев, с великими почестями доставленный в Москву. Но призрак прошлого недолго страшит Репьева. Наступающая развязка не уступает по своей стремительности хорошему кинорепортажу. 27 апреля 1682 года Петр провозглашен царем, 11 мая Матвеев убит стрельцами во время вспыхнувшего бунта, в Кремле, на глазах многотысячной толпы.

Органы дубовые весьма худы и негодны во множестве

А орган — орган возвращает свои былые права, начинает на нем играть и Репьев. Только что в жизни повторяется? Орган снова свободен, никто против него не выступает, но исподволь, вначале совсем незаметно, что-то в музыкальной жизни начинает меняться. Что именно и почему? Разве может на это прямо ответить архив? Тут становится в дворцовом штате больше исполнителей на духовых инструментах, там покупается больше труб, здесь ведомость говорит об оплате занятий на валторне и гобое. Но последний и окончательный удар наносит органу страшный московский пожар 1701 года.

Летописная запись звучит, как былинное сказание, «1701 года июня, в 19 числе, в 11 часу в последней четверти учинился пожар в Кремле города… И разошелся огонь по всему Кремлю, и выгорел царев двор весь без остатку, деревянные хоромы и в каменных все, нутры и в подклетах. И Ружейная полата с ружьем, и мастерские государевы полаты; и на Москве-реке струги и на воде плоты и Садовническая слобода без остатку погорели. И того дня было в пожар в Кремле невозможно проехать на коне, ни пешком пробежать от великого ветра и вихря; с площади подняв, да ударит о землю и несет далеко, оправиться не даст долго; и сырая земля горела на ладонь толщиною».

Выгорел Кремль, царские и боярские дворы — а было их там немало, — в пламени пожара погибли многие органы и мастерская, где их делали и чинили. Конечно, органы были хорошо известны и в других русских городах, но все же их центром оставалась Москва. Теперь же именно здесь надо было начинать все с начала, но этого как раз и не произошло. Кипучая суматошная жизнь петровского двора — все время в разъездах, все время на колесах — не допускала и мысли о перевозке громоздких, требовавших специальной заботы и обслуживания инструментов. Мастерскую не стали возобновлять, никто не заказывал новых, да и не берег старых органов. Погибли многие инструменты, принадлежавшие попавшим в опалу боярским семьям. Спрос на них постепенно сходит на нет. Потому и позднейшие переписи перестают упоминать, что был мой Василий Репьев когда-то органистом. Первый раз он отказался от органа сам, второй это сделала за него, и уже окончательно, жизнь. Подходил к концу век органов.

Сколько поколений научились грамоте по знаменитому «Букварю славено-русских письмен» 1694 года Кариона Истомина. Среди предметов на букву О, под колесами огромных очков фундаментальный, щедро разукрашенный шкаф — орган. Истомин нашел ему место в букваре. И это не случайно. Кому и когда приходило в голову учить ребенка сразу и азбуке и незнакомым ему вещам? Значит, дети в XVII столетии хорошо знали органы. А позже? Они исчезают из букварей.

И вот последний документ — документ XVIII века. «Опись казенного комедиантского убору», московская, составленная «1734-го году декабря 30 дня». Театральное имущество — потрепанное, новенькое, перегнившее, в полной и беспросветной неразберихе:

4 трубы медных пожарных — испорчены фигуры,

писанные на холсте, — погнили, одне арганы дубовые,

наклеены были орехом и при них свинцовые трубы —

весьма худы и негодны во множестве…

Последний документ, последнее воспоминание. Впрочем, так ли это? Орган остался жить (только как, в каких формах?) — в звучании народных песен, в зарождающихся симфонических и оперных произведениях, в первых оркестрах, во всей нашей музыкальной культуре. Но этим еще предстоит заниматься ученым, историкам, музыковедам. Орган — только подробность, только один штрих в действительной истории XVII столетия, которая начинает раскрываться перед нами.

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 3/1970

Нина Молева

Жил в городе художник

«Всем известно, что…»

Загадка складывалась из треугольника: книги — музеи — документы. Книги — специальная литература — утверждали, что живописи на Руси XVII века не было. Музеи подтверждали это отсутствием памятников. Зато с документами все было сложно. Начиная с середины столетия налоговые списки, городские переписи упоминали живописцев постоянно. Именно живописцев — не иконописцев. И те, и другие стояли рядом в ведомостях, но приказные не путали их, оплата всегда была разной.

Допустим, авторы большинства исследований, отрицавших существование живописи в XVII веке, просто не использовали многих архивных фондов. Это так. Но кем были тогдашние художники, чем они занимались, иначе говоря — соответствовало ли понятие живописи в те годы нашим представлениям? Как вообще вошла она в русских обиход? В сплошной ломке петровских реформ — куда ни шло, а вот так, неприметно, в потоке будней нетронутой новшествами Руси — можно ли это себе представить? Для ответа мне нужны были живые люди в живой среде. Но тут как раз и возникла настоящая трудность.

Историки занимаются историей, искусствоведы — конкретными памятниками искусства, эволюцией стилей. А где жизнь — весь ее уклад, традиции, быт, вся та «культура на каждый день», которые формируют человека (тем более художника!) нисколько не меньше, чем события из учебника истории? Как искать ее, эту «культуру на каждый день»?

И вот передо мной лежали «столбцы» — узкие исписанные колонки с делами Оружейной палаты. Имя, год смерти, перечисление (не описание!) работ, жалованье. И больше ничего. Нет, еще были анекдоты.

Где только не встретишь рассказа о том, как первый оказавшийся в Москве в 1643 году живописец Иван Детерс едва не поплатился жизнью за свое ремесло. Загорелся его дом в Немецкой слободе, тушившие пожар стрельцы решили бросить в огонь владельца за то, что среди его пожитков оказались скелет и череп. Трудно найти деталь колоритнее!

Но… Немецкой слободы — Лефортова, а именно ее имеют в виду рассказчики, в эти годы уже и еще не существовало: она не успела отстроиться после Смутного времени. Скелетами и черепами давно пользовались московские аптекари и врачи — мне приходилось встречаться с этим в описях имущества. К тому же Детерс был жалованным — состоящим на жаловании царским живописцем, и поднять на него руку все равно, что совершить государственное преступление. Как могли не подумать об этом знавшие порядки стрельцы? Вывод получался неутешительным. В анекдоте не было и крупицы правды.

Где же и как же тогда искать истоки живописного дела на Руси? Чему верить?

Смоленский шляхтич

Одутловатое, набухшее лицо. Недобрый взгляд темных широко посаженных глаз. Осевшая на бровях царская шапка. Штыком застывший скипетр в руке. Царь Алексей Михайлович… И хотя делались попытки назвать другого художника, документы утверждали: портрет написан Станиславом Лопуцким.

Это не заурядный портрет. Его трудно забыть — из-за необычного сочетания лица с крупными цветами занавеса за спиной царя, из-за звучных переливов зеленоватого золота, из-за характера, властного и какого же незначительного!

Лопуцкий появился в 1656 году на месте умершего Детерса. Русские войска только что взяли Смоленск: живописец был выходцем и шляхтичем из вновь присоединенного города. С «персоны» начиналась его московская жизнь и, видно, началась удачно. Недаром сразу по окончании портрета царским указом была дана ему в пользование казенная лошадь и корм для нее. Награда немалая, если подумать, что «брести», как говорилось, на работу приходилось регулярно, каждый день.

Хорошо сложилась «государская» служба, а Москва — как в московской обстановке складывалась жизнь живописца? Лопуцкий приехал из города, только что вошедшего в состав государства. Значит, по тогдашним понятиям, он иноземец. И если восстанавливать его жизнь, то не с этой ли особенности биографии? Может быть, отношение москвичей к иноземцам прежде всего определяло положение Лопуцкого?

Отношение к Лопуцкому, как сказали бы мы сейчас, на современном жаргоне, было нормальное. Ибо ставшим хрестоматийными разговорам о том, какой непроницаемой стеной отгораживались от всего иноземного коренные москвичи, противостоят факты. В основном законодательстве века — Соборном Уложении Алексея Михайловича, принятом в 1649 году, разрешался обмен поместий внутри Московского уезда «всяких чинов людем с московскими же всяких чинов людьми, и с городовыми. Дворяны и детьми Боярскими и с иноземцами, четверть на четверть, и жилое на жилое, и пустое на пустое.» «Бюро обмена» того столетия не допускало только приезда из других местностей. Что касается происхождения владельца, то оно вообще не имело значения.

Итак, сторониться иностранцев — не московская действительность тех лет.

Правда, в том же Уложении подтверждалось введенное еще первым Романовым запрещение русским жить на работе у некрещеных иноземцев, но на деле кто его соблюдал! Главным всегда оставалась работа, обучение, мастерство. Перед ними страх религиозных «соблазнов» легко отступал на задний план. Государственные учреждения оказывались в этих вопросах гораздо более свободомыслящими, чем отдельные люди. А отдельные люди часто сопротивлялись всему иноземному. Что было, к примеру, царю делать с малолетними «робятами», которых пугала самая мысль обучаться не иконописи — живописи. А их история неожиданно всплывала из архивных дел.

Были «робята» присланы по специальному царскому указы из Троице-Сергиева монастыря к Лопуцкому перенимать его мастерство. Но не прошло и месяца, как пришлось отправлять в монастырь новый указ: «Да в нынешнем же во 167 году писали естя к нам, Великому Государю, и прислали иконного дела учеников робят, для учения живописного письма; и те робята отданы были по нашему, Великого Государя, указу живописцу Станиславу Лопуцкому для изучения живописного письма; и они, не захотев учения принять от тово Станислава, збежали в Троицкий монастырь, и вы б потому ж тех робят прислали к нам, Великому Государю…» Монастырское начальство вынуждено было признаться, что подростки не только сбежали «от Станислава», но не пожелали вернуться и в монастырь: «А живописного дела ученики, приобретчи с Москвы, из монастыря разбежались безвестно». Оружейная палата ошиблась в выборе первых питомцев живописца. Но не хотели одни, хотели другие. И эти другие не только охотно учились, но и вообще жили со своим мастером в одной избе.

Протопоп Аввакум, Никита Пустосвят, раскольники, споры о вере, неистовый фанатизм православных церковников и рядом — признания иностранцев, на первый взгляд, невероятные, что в XVII веке Москва была самой веротерпимой в Европе страной. Современников трудно заподозрить в предвзятости: никто не заставлял их сохранять о ней подобные воспоминания.

А кого только не было среди хотя бы военных специалистов! Их, не щадя расходов, приглашали первые Романовы: англичане, голландцы, французы, итальянцы, датчане, немцы. В большинстве своем это участники недавно окончившейся в Европе Тридцатилетней войны. За их плечами стоял настоящий, боевой опыт. Ради этого вполне можно было не замечать религиозных и национальных различий. Чем нужнее специалист, тем большей свободой и возможностями он пользовался. Зато проповедникам рассчитывать не только на терпимость, даже на простое снисхождение не приходилось.

Слухи о широте взглядов московского царя привели сюда известного мистика, «духовидца» Кульмана из Бреславля. Он появился вместе со своим последователем купцом Нордманом и здесь нашел свой конец. Но какой! Оба были сожжены в срубе, пройдя через все изощреннейшие виды суда и пыток, за то, что «чинили в Москве многие ереси и свою братию иноземцев прельщали». Оказывается, царевне Софье, а эта казнь состоялась при ней, была одинаково важна чистота верований и своих, и чужих подданных — порядок прежде всего.

К какому разряду принадлежал мой Лопуцкий? Безусловно, он был «нужный» человек. Религиозные страсти его не касались.

Правда, появился он в Москве в не очень удачный момент. Профессия живописца становилась все нужнее, это правда, но и свою исключительность она начала терять. Уже совсем рядом были годы, когда в Оружейной палате появятся целые списки живописцев.

Не прослужил Лопуцкий и полугода, как решил жениться на русской «девице Марьице Григорьевой». По этому случаю обратиться к царю с челобитной имело полный смысл. По установившемуся порядку, свадьба — предлог для получения денег на обзаведение. Лопуцкий получил на нее полугодовой оклад. Обо всем этом подробно рассказали документы. Но мне хотелось ближе познакомиться с художником. Значит, надо было искать тот дом, который он, в конце концов, построил.

«В земляном городе близ Арбата»

Никаких иных указаний на дом Лопуцкого в документах не встречалось. Да их бесполезно было бы и искать: точно так же обозначались места жительства и других москвичей. Адресов в нашем смысле Москва не знала.

Улицы постоянно меняли свои названия (может, это стало традицией?), переулки легко появлялись и исчезали. Церковный приход — он только позже начал играть роль фиксированного территориального участка. Иное дело — участок «объезжего головы». Назначавшийся на один год из служилых дворян, голова получал под свое начало определенный район города. Здесь он следил за порядком, принимал меры против пожаров и грабителей, вел учет обывателей, разбирал мелкие тяжбы и даже вел предварительное дознание уголовных дел. Служба эта считалась почетной и ответственной. Во всяком случае имя одного из первых объезжих голов времен великого князя Василия III Берсеня Беклемишева сохранилось и в названии кремлевской башни, и в названии москворецкого берега.

Но Москва в разные годы бывала разной — мирная она не нуждалась в большом числе объезжих голов, зато «бунташная» срочно делилась на дополнительные участки. В Земляном городе их становилось одиннадцать вместо семи. Можно ли говорить тут о твердых топографических границах? В конце концов, неизменными ориентирами оставались только городские укрепления: Белый город — в границах нынешнего Бульварного кольца («А»), Земляной — в границах Садового («Б»). Дальнейшему уточнению могла служить ссылка на слободу или сотню. В Москве их было около ста пятидесяти.

Казалось, простая и конкретная цель поиска — один дом в городе. Но сколько же надо вокруг увидеть и узнать, чтобы добраться до него.

Слобода, сотня — хотя различия между этими понятиями и были, в общем они означали объединение людей по характеру повинностей. Слободы были дворцовые, связанные с обслуживанием дворца, казенные, наконец, «черные», где слобожане не пользовались никакими привилегиями и несли всю тяжесть государственных повинностей — тягла. Что только не входило в обязанности «черных» слобод! Они оплачивали содержание московских дорог — так называемые мостовые деньги, и главной городской пожарной команды из стрельцов, обеспечивали дежурство ярыжных — низших полицейских чинов и извозчиков для экстренных посылок, сторожей и даже целовальников — сборщиков налогов. Все это обходилось каждому владельцу двора в 88 копеек в год, не считая «мостовых». Такая слобода — своеобразный замкнутый мирок. Платежи и повинности распределялись между слобожанами сходом «лутчих людей» — наиболее состоятельных. Очередь на службы устанавливалась всем мирским сходом «по животам и по промыслам» — по числу людей и по профессиям.

Посадские люди любой ценой стремились избавиться от повинностей. Одни записывались на государственную службу — в стрельцы, пушкари, ямщики. Другие «сходили в Сибирь». Сибирь так влекла к себе вольнолюбов, что одно время существовал проект установить специальные заставы, чтобы задерживать переселенцев: города в XVII веке и так пополнялись слабо. Вслед за Сибирью манили к себе и Средняя Волга, и юг.

Свои особенности были и у Москвы. Военная опасность, неразрешенные вопросы западной и южной границ побуждали держать много профессиональных военных в самой столице. Конечно, все это не имело прямого отношения к двору живописца, но как было равнодушно пройти мимо поразительных цифр, извлеченных статистикой. В годы Лопуцкого Москва насчитывала в дворцовых и казенных слободах 3400 дворов, в монастырских и патриаршьих 1800, в «черных» — 3428, зато в военных (а были и такие) около 11000. Но ведь именно поэтому первой работой Лопуцкого вместе с «персоной» Алексея Михайловича становится армейское оборудование — полковые знамена, «прапорцы» — своеобразные вымпела, росписи станков под пищали — ружья.

Да, но все-таки, где же был дом Лопуцкого? Район Арбата — только в нем одном сумело разместиться около десятка слобод: самая многолюдная Устюжская черная, которая насчитывала до 340 дворов, Арбатская четверть сотни, дворцовые кормовые, расположившиеся между Арбатом и Никитской улицей, дворцовая Царицына — на Сивцевом Вражке. Каменная — казенных мастеров, ближе к Смоленскому рынку, еще одна казенная — Иконная, между Арбатом и Сивцевым Вражком. Лопуцкий мог жить в любой из них, и поиски ни к чему конкретному не привели бы, если бы не… пожар. Память о нем осталась в документах Дворцового приказа, и в «столбцах» Оружейной палаты.

Весной 1668 года художник должен был спешно закончить 60 войсковых знамен — сложнейшие композиции с человеческими фигурами, пейзажами, символическими атрибутами и надписями. Обычно иконописцы и живописцы Оружейной палаты работали в казенных помещениях, но «ради поспешения» мастеру разрешили взять работу домой. От топившейся всю ночь для просушки знамен печи начался пожар. В огне погиб весь двор — три избы и поварня. Лопуцкий снова получил 20 рублей. Начинать приходилось заново.

Обычное московское несчастье, но зато в документах появилось место, где находился двор, — на землях, примыкавших к Арбатской четверти сотни, а в челобитной о помощи «на пожарное разорение» — подробная его опись.

И вот эта опись передо мной. Что ж, был это двор ремесленника средней руки.

Но чтобы разобраться в подробностях быта, ведения хозяйства, мне не хватило плана местности. Попробовать поискать его? Ведь планы Москвы к тому времени уже существовали во многих вариантах. Самый ранний — составлен между 1600 и 1605 годами и подписан «Кремлеград», другой принадлежал сыну Бориса Годунова Федору. Был еще «Петров чертеж». Все они обладали одной особенностью. Их авторы основывались не на обмерах, а на зрительном впечатлении и глазомере. В результате план города превращался в своеобразный панорамный вид. Напрасно было бы в нем искать верных масштабов, зато можно было почерпнуть немало интереснейших, неожиданно подмеченных деталей архитектуры или устройства дворов.

Попытка пойти по этому пути дала мне свой, хоть и неожиданный результат.

Не удалось найти двора Лопуцкого, нашлось его имя — и где? — среди тех немногих в XVII веке мастеров, которые умели составлять «чертежи». Документы утверждали, что Лопуцкий единственный специально «послан был с Москвы на железные заводы, и на железных заводах был 6 недель и чертежи железных заводов написал» (именно написал — не снял!). Двумя годами позже он выполняет «чертеж всего света» — карту мира (не первую ли такую большую!), а потом «московской, и литовской, и черкасской земель».

А размеры двора? Тут могли помочь соседи. По ним-то, по их наделам — от двора к огороду, от огорода к пустоши, от пустоши к лавке — и удавалось определить сажени. Чего только не было у Лопуцкого по соседству, «в межах»: и кладбище (ведь хоронили там, где жили, — у своей же церкви), и дворцы, и даже общественная банька.

Спор с Аполлинарием Васнецовым

Кто не знает, как выглядела Москва триста лет назад? Достаточно вспомнить школьные учебники, виды старой Москвы Аполлинария Васнецова. Громады почерневших срубов, выдвинутые на улицу широченные крыльца, просторные — хоть на тройках разъезжай — дворы и на уличных ухабах разлив пестрой толпы. Здесь не было ничего от фантазии художника, разве белесовато-свинцовая пелена зимних московских дней. Так рисовался город историкам, Васнецова же отличала скрупулезная выверенность каждой детали: не картина — почти научное исследование.

И только совсем недавно пришли археологи. Раскопки были и раньше. Но как в сплошняком застроенной Москве всерьез заниматься раскопками? Урывками это удалось при строительстве метро, по-настоящему — один-единственный раз, когда для будущей гостиницы «Россия» целиком сносилось старое Зарядье. И вот тогда-то и начались сенсационные для историков открытия.

Да, Москва и впрямь тонула в ухабах. На 200000 населения (всего Россия имела около 12,5 миллиона человек) приходилось четыре с половиной километра бревенчатых и дощатых мостовых — мостов через грязь. Да еще предполагалось проложить 155 сажен по Арбату. Но зато огромных рубленых домов архитекторы не обнаружили. В Китай-городе, например, существовал стандарт 4×4 метра, в Зарядье и вовсе 4×3, и это при том, что в каждом доме — большая печь, занимавшая метра четыре. Далеким воспоминанием остались московские дома начала XVI столетия: тогда они, случалось, рубились и по 30 квадратных метров с почти такой же пристройкой для скота. Средневековый город теснился все больше и больше.

А архитектура? Васнецов будто варьирует все многообразие форм знаменитого (и единственного в своем роде!) дворца в Коломенском. Но в обычной московской практике все сводилось к простым срубам и пятистенкам. Внутри дом перегородками не делился, да и что делить на 12 метрах. Да, тесно, очень тесно, даже для тех условных 5 человек, которые по расчетам статистики, жили на одном дворе.

…Непредвиденный для меня самой спор с Васнецовым уводил как будто все дальше от Лопуцкого. Но в архивных поисках всегда так: основная дорога делится на боковые, убегают в сторону все новые заманчивые тропинки, и везде можно найти новое, неповторимое.

Строился Лопуцкий сразу же по приезде в Москву, строился и после пожара. Строили москвичи легко и быстро. В деревянных домах обходились вообще без фундамента. Копали яму до материкового песка, и в нее на 20–25 сантиметров заглубляли сруб. Вынутый песок шел на засыпку завалинок — бороться с холодом и сыростью приходилось постоянно.

На рисунках иностранных художников, приезжавших с разными посольствами, московские дома — это узкие высокие башенки с подслеповатыми прорезями мелких окон, совсем не похожие на обычную избу в наших представлениях. Боязнь холода и сырости заставляла высоко поднимать уровень пола. Сруб вытягивался в высоту, так что между землей и деревянным полом жилья образовывался лишенный окон «глухой» подклет. К тому же эта часть сруба имела важное значение для хозяйства: в ней хранился основной запас съестных припасов. В описании владения зажиточного ремесленника из Кадашевской слободы за Москвой-рекой так и указывалось: «На дворе хором — горница белая на глухом подклете, да горница черная на глухом же подклете, меж ними сени». Хозяйство Лопуцкого ни в чем ему не уступало: оно имело целых три избы да еще поварню.

Правда, переводя на язык наших понятий, это три обыкновенных комнаты с кухней. Просторно жил? Да нет, ведь живало с ним вместе по 8–10 учеников, нужно было место для срочной работы. Словом, опись поведала мне, что «живописное дело» процветало.

Лопуцкому и в голову не приходило жаловаться на тесноту. К тому же обычный московский дом не был лишен удобств: дощатый пол, жаркие печи, прозрачные слюдяные окна. В эти годы их в столице полно даже у простых посадских людей. А качеством слюды Москва славилась.

А спор с Васнецовым волей-неволей продолжался. Крыльца, самые нарядные, в самых богатых московских домах, никогда не выходили на улицу, как рисовал Васнецов, более того, крыльцо не было видно с улицы. Дома отступали в глубину двора. Впереди хозяйственные постройки, огород, колодец с обычным для Москвы журавлем, погреб — метровой глубины яма. Об удобствах думали мало. Иногда, если донимала сырость, копали дренажные канавы — по стенкам плетень, сверху жерди, — делали деревянный настил для прохода. Хозяева побогаче часом тратились и на специальную хитроумную мостовую. На земле крепились прямоугольной формы деревянные лаги, в квадраты плотно забивали сучья и землю. Главное же задачей было отгородиться от других, спрятаться от любопытных глаз. И вырастали вокруг каждого двора высокие плотные ограды, реже — плетни, чаще — частоколы.

Московские частоколы для археологов — своеобразный ориентир во времени. В домонгольский период тонкие — из кольев толщиной в 3–4 сантиметра, они с годами приобретают настоящую несокрушимость. Уже с конца XIV века все участки в Китай-городе окружены лесом еловых бревен в 20–25 сантиметров толщиной. Под стать им и ворота — глухие, со сложным железным подбором. Общих между дворами оград не было. Каждый огораживался сам по себе, а между частоколами оставлялись промежутки «вольной» земли в 2–2,5 метра шириной. Это был проход и сточная канава одновременно. Поставить частокол — большое событие и трата, хотя московский двор, вопреки представлениям Васнецова, совсем невелик.

Конечно, существовали дворы боярские, с вольно раскинувшимися службами, садом, даже собственной церковью. Но их было мало. Самый распространенный земельный надел под двором в Москве уже в XVI веке, не говоря уже о XVII, не больше 200 квадратных метров. Две сотки на дом, все хозяйство, да еще и сад! Правы были художники, на современных «чертежах» которых около простых московских домов не показано ни одного дерева. Немногим больше земли и у Лопуцкого.

Может быть, просто столичная теснота? Но в том-то и дело, что и в таких далеких от столицы городах, как Устюг Великий, в те же годы наделы под дворами были нисколько не больше. Жили, например, здесь на улице Здыхальне три брата иконника и имели под своим общим хозяйством пять соток, а на улице Клин их собрат по мастерству и вовсе ютился на 135 метрах. Просто такой была жизнь в средневековом городе, и она мало совпадала с представлениями Васнецова, да и с нашими, откровенно говоря, тоже.

Жалованный живописец

Двор Станислава Лопуцкого, вся обстановка его жизни — все это мало-помалу прояснилось. В искусстве живописца современники не видели никакого чуда. Живописец ценился как любой хороший ремесленник — ни больше, ни меньше. Числился Лопуцкий жалованным — значит, получал к окладу еще и «кормовые», выдававшиеся зерном и овсом. В XVII веке москвичи уже не сеяли на дворах хлеб, как бывало до монгольского нашествия, — от тех времен дошли до нас в московской земле двузубая соха и серп. Теперь они покупали зерно на торгах, мололи же его домашним способом, на ручных жерновах. Плата продовольствием полагалась и за хорошо выполненную работу. Принес Лопуцкий в Оружейную палату «чертеж всего света» — карту мира, и за это выдается ему пуд с четвертью муки ржаной, два ведра пива, ведро меду. Отличился художник в обучении учеников — «что он учеников учит с раденьем и мастерства своего от них не скрывает, и впредь тем ученикам то его учение будет прочно, дать государева жалованья… 10 четей муки ржаной, 3 чети круп овсяных, 5 ведр вина, 2 пуда соли». А были среди этих учеников и известный живописец Иван Безмин, и скульптор Дорофей Ермолин.

Жизнь художника упорно и неотделимо сплеталась с жизнью города и объяснялась ею. Получал он в награду зерно, домашнюю птицу, но никогда не давались ему овощи. Чем-чем, а ими москвич обеспечивал себя сам — каждый сажал тыкву, огурцы, капусту, многие сеяли лен и коноплю. Никогда не встречалось в «выдачах» и мясо. Коров, свиней, лошадей, овец, коз на тесных московских дворах держали множество. Не давал кормовой дворец простой рыбы — ее было много в городе как свежей, так и копченой. По Москве-реке повсюду стояли рыбокоптильни.

Все рисуется в XVII веке необычным. Творчество художника — только пуды зерна и аршины ткани. Материальные блага позволяют судить, ценился ли тот или иной художник современниками. Моего Лопуцкого ценили, не хотели терять. Его даже наградили редкой для тех лет наградой — парой нарядных кафтанов «для того, что он, Станислав, с польскими послы в Литву не поехал». Видно, уже чувствовал себя Лопуцкий настоящим москвичом.

Но при всем уважении, которого добился художник, он не успел нажить «палат каменных». В 1669 году наступает болезнь — тяжелая, затяжная, и Лопуцкий оказывается без средств к существованию, тем более, что он хотел лечиться у ученого лекаря и пользоваться лекарствами из аптеки. Это стоило больших средств. В его челобитной — отчаяние и почти примиренность: «Служу я, холоп твой, тебе, великому государю, с Смоленской службы верою и правдою, а ныне я, холоп твой, стал болен и умираю и лежу при смерти для того, что нечем лекарю за лекарство платить».

Художнику могло помочь полугодовое, уже заработанное жалованье, но его не торопились выдать. На свадьбу, на обзаведение — охотно, это пожалуйста — как-никак тогда перед мастером лежала целая жизнь. Сейчас это был изработавшийся и хворый человек. И вот уже та же Марьица Григорьева просит деньги на похороны мужа. В этом ей не отказали: Лопуцкий получил свои последние двадцать рублей.

А двор «в Земляном городе, близ Арбата» — он тоже скоро потерял связь с именем художника. Скорее всего, со смертью Марьицы Григорьевой он поступил в казну.

С последним документом закрылась для меня последняя страница жизни Лопуцкого и вместе с ней неожиданно прочитанная страница быта Москвы, истории ее культуры на каждый день. Новое поколение московских живописцев — это уже новая жизнь и новые привычки, быт новой Москвы, которая из деревянной начинала превращаться в каменную.

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 11/1970

Нина Молева

Повесть о жилье

Стены, затянутые красным сукном или кожей.

Потолки, украшенные слюдой в вырезной жести.

Столы дубовые и «под аспид». Шкафы, оклеенные ореховой фанерой. Стулья, обитые сукном или бархатом.

Зеркала на стенах, гравюры и карты…

Невозможно, кажется нам, чтобы так выглядело обычное жилье состоятельного москвича середины семнадцатого века. Ведь традиционное представление о том времени у нас совсем иное.

Нет, — отвечает в публикуемой ниже статье исследовательница, которой удалось обнаружить новые архивные документы, — традиционное представление нуждается в поправках.

«Кизибалашския земли армянския веры живописец»

Два документа почти совпадали по времени. Разница в полгода — она могла с одинаковым успехом свидетельствовать об их определенной внутренней связи, но и стать результатом простой случайности. Царское предписание 1666 года запретить каменное строительство в стране, чтобы в Москве собрать всех каменщиков (позже Петр I введет подобный запрет на целых семнадцать лет, чтобы отстроить Петербург), и царский указ 1667 года о принятии на службу «кизибалашския земли армянския веры живописца» Богдана Салтанова.

Если связь между царскими указами и была, могла ли она оказаться важной?

Многие архивные данные говорили о том, что Москва все гуще прорастала каменными постройками. Дело не в одном материале: кирпич утверждался вместе с менявшимся бытом. Какое же отношение к этому процессу имел художник, тем более салтановского склада?

Салтанов не принимал участия в строительных делах. Его иконы «живописного письма», портреты отличались искусностью, но особых восторгов не вызывали. Тем неожиданнее спустя несколько лет по приезде Салтанов удостаивается совершенно невероятного для художника отличия — его возводят в дворянское достоинство и вносят в «московский список» служилых дворян. Подобная награда из всех ремесленников доставалась, да и то крайне редко, одним строительных дел мастерам. Пожалуй, здесь и крылась на первый взгляд, единственная, но какая-то неуверенная тень связи между двумя указами.

Исключительность награды невольно заставляет обратить внимание и на не совсем обычные обстоятельства появления Салтанова в Москве. Безвестный живописец «кизибалашския земли» — прикаспийских степей (первый и единственный из тех краев!), он, едва успев приехать в русскую столицу, еще не назначенный в штат Оружейной палаты, забирается Алексеем Михайловичем в усиленно отстраивавшееся Преображенское. Место для жилья ему отводится как знатному иностранцу на новом Гостином дворе. А когда спустя год там случается пожар, Салтанову выдается «на пожарное разорение» 50 рублей — почти в три раза больше, чем получали при таких же обстоятельствах наиболее ценимые царские художники.

«Столбцы» — архивные документы Оружейной палаты, не скупились на загадки, но всякая попытка искать ключи к ним в личной жизни художника заранее обрекалась на неудачу. Семнадцатый век единственно ценной признавал службу, и только исключительный эпизод биографии мог оставить след в его документах. Впрочем, несколько подобных эпизодов у Салтанова было.

Начать с имени — оно оказалось у художника условным. Богданами охотно называли на Руси иностранцев вне зависимости от национальности, чтобы не иметь затруднений с произношением. Салтанов получает имя Богдана по приезде и сменяет его на Ивана, когда решает креститься «в православную веру», превращаясь в Ивана Богдановича. Отсюда историки долгое время предполагали существование двух Салтановых — однофамильцев или прямых родственников.

Кстати, обставлялось крещение очень пышно. «Новокрещену» шилось бесплатно дорогое платье, выдавались деньги и предоставлялись всяческие льготы. Перемена веры была выгодной сделкой. Но даже здесь награждение Салтанова отмечено особой щедростью — «для ево доброго мастерства». Только какого?

В списке заказов, выполненных Салтановым за первые годы московской жизни, произведений искусства, как мы привыкли их понимать, слишком мало. Гораздо больше «верховых (дворцовых) поделок», по выражению документов. Шкафы, доски для столов, ларцы, стулья, сундучки-подголовники со скошенными крышками, деревянные кресла, пюпитры — «налои» для книг, точеные кровати «новомодного убору», переносимые погребцы, рамы для картин, даже оконные стекла — все проходило через его руки.

Что же здесь ценилось современниками? Художники и прежде расписывали предметы домашнего обихода — один из наиболее низко оплачиваемых видов работ. Обычно этим занимались иконописцы последней — третьей статьи. Салтанов представлял явное исключение. Впрочем, из «столбцов» Оружейной палаты далеко не всегда понятно, в чем выражалось его искусство, даже — с какими предметами ему приходилось иметь дело.

Что это за «ящик» и как его Салтанов «взчернил», или стол, который «выаспидил», или еще один «ящик с дверцой», о котором в описи сказано, что в нем было «50 лиц по золоту и красками». А работа, ради которой художника оторвали от царских икон, — «написать объяринные обрасцы травчетые по обеих сторонах» и «сработать бархотные обрасцы». Как известно, объярь и бархат — это ткани. На «обрасцы» пошло четыре сорта красной краски, «клею на гривну, олифы да масла оллненого (льняного) на 5 алтын» — других подробностей не сохранилось. Или и вовсе таинственная «шкатуна» из палат царицы Натальи Кирилловны.

Шкатуна о двенадцати ящиках

И надо же, чтобы как раз «шкатуна» особенно удалась художнику: в награду за нее он получает деньги на верховую лошадь. Работали царские мастера в казенных палатах, частью в Китай-городе, частью в Кремле. Добираться туда приходилось каждый день, а благоустроенностью московские улицы не отличались. Верховая лошадь была лучшим средством сообщения.

«Шкатуна» — самого слова, понятия ни в каких справочниках по русскому искусству не встречалось. Под названием «шкатуны» не известен ни один музейный экспонат, но в современных Салтанову, да и в более ранних описях имущества москвичей — составлялись такие и в связи с наследованием, и в связи с тяжбами, и при конфискациях — это слово удалось отыскать. «Шкатуны» были разными — описи не скупились на подробности — всегда дорогими и, главное, их было много.

Замысловатая подставка — «подстолье» в сплошной, часто вызолоченной резьбе, и на нем род шкафа с множеством ящиков, частью скрытых за маленькими дверцами. Встречалось и точное подобие «шкатуны» Натальи Кирилловны. В описании современника она выглядела так: «Шкатуна немецкая на шти (шести) подножках витых; а в ней в средине створ двойной; а в ней за затворами в средине 5 стекол, да посторонь 7 ящиков выдвижных; да с лица во всей шкатуне 12 ящиков больших и малых выдвижных же; а по ящикам нарезаны с лица, по черепахе, травы оловом; на верху шкатуны гзымс, а у него внизу две личины человечьих с крыльями золочеными; а на верху и посторонь 3 шахматца золоченых; под шкатуною внизу, меж подножек, личина на две резьбы золочена».

Пусть язык описания непривычен, в точности ему нельзя отказать. Просто с течением времени для обозначения старых понятий стали применяться новые термины: гзымс — карниз, личина — изображение, затворы — дверцы. Если внести поправки, перед нами «кабинет» — самый модный и высоко ценившийся вид мебели в Европе XVII века. Кабинетами обставляли свои дворцы испанские короли, увлекался версальский двор. Их дарил в знак высшего своего благоволения великий герцог Тосканский из семьи Медичи. От них получат название комнаты, в которых они стояли, а во Франции и просто комнаты. Да, кабинет — целая глава в истории быта и прикладного искусства.

Сначала обыкновенный небольшой ларец с двумя створками, за которыми находились ящики, появившись еще в XVI веке, начинает быстро увеличиваться в размерах. В XVII веке для него уже требуется специальная подставка (без подстолья это и будет салтановский «ящик»), а конструкция приобретает все большую сложность. На фасаде кабинетов делаются колонки, карнизы, балюстрады, имитирующие архитектуру здания. Плоскости дверец и ящиков используются для выполнения картин из самых разнообразных материалов. И здесь каждая страна вырабатывает свой стиль, свои особенности.

Испанские мастера увлекаются прорезными накладками на цветном бархате. Они помещались на наружных стенках, а дверцы и ящики инкрустировались слоновой костью. Флорентийские мебельщики, которыми так гордился герцог Тосканский, делали кабинеты из черного дерева с набором из цветного камня. На ящиках оживали яркие объемные цветы, птицы, фрукты. Милан предпочитал сочетание черного дерева с одной слоновой костью. А на севере Европы, в имперском городе Аугсбурге, славившемся резчиками по дереву, была обязательной богатая резьба на подстольях. На фасадах делался набор из черепаховых пластинок и металла — серебра, меди или свинца — в сложнейшей для исполнения прорезной технике.

Московский подьячий не ошибался, называя описанную им «шкатуну» немецкой. Аугсбург производил и еще один вид кабинетов — с дверками, на которых писались пейзажи. Но «шкатуна», для которой писал ящики Салтанов, не повторяла буквально ни аугсбургского и никакого другого типа. У нее была своеобразная конструкция, и, сработанная местными мастерами, она украшалась одной живописью. Это был уже собственно московский кабинет. И его рождение означало, как много изменилось и не только в царском обиходе. Кабинет был рассчитан на то, чтобы держать в нем документы, особенно письма. Значит, переписка стала распространенной, писем писалось много, и были они одинаково нужны и привычны женщинам и мужчинам.

Когда мода повторяется

Есть история живописи. Есть история архитектуры. Есть и история мебели. Но в том пока еще очень скупом ее разделе, который посвящен России, XVII веку отводятся вообще считанные строчки. Недостаток сохранившихся образцов? Несомненно. Но верно и то, что здесь сказал свое слово XIX век, то представление о русской старине, которое появилось в восьмидесятых его годах.

Это выглядело возрождением национальных традиций, возвращением к забытым родным корням — тяжеловесные громады кирпичных зданий в безудержном узорочье «ширинок», «полотенец», замысловатых орнаментов и карнизов, выполненных из кирпича, как в здании московского Исторического музея.

Архитекторы действительно обращались к памятникам прошлого, действительно штудировали XVII век, но каждый найденный прием или мотив использовался в свободном сочетании с другими, вне той конструктивной логики и рационального смысла, которым руководствовались древние зодчие. В результате рождались дома-декорации, как вариации на очень поверхностно понятую тему, а вместе в ними и искаженное представление о стиле целой эпохи. И сейчас в перспективе московских набережных, у бассейна «Москва», бывший дом Перцова с его замысловатыми кровлями, неправильной формы окнами, майоликовыми вставками на кирпичных стенах многим кажется куда более древнерусским, чем отделенные от него рекой строгие по рисунку палаты дьяка Аверкия Кирилова.

А ведь палаты Кирилова — самое типичное московское жилье XVII столетия. Хоть предание связывает их с именем Малюты Скуратова, зловещего сподвижника Ивана Грозного, и — по наследственным связям — с семьей Годуновых, свой окончательный вид они приобрели в 1657 году. Тогдашний их хозяин лишь спустя двадцать лет достиг по-настоящему высокого положения — стал думным дьяком, а еще через пять погиб среди сторонников маленького Петра во время восстания стрельцов, выступивших против Нарышкиных.

Двухэтажный, почти квадратный в плане дом на высоком подклете, который тоже становится самостоятельным этажом. Подклет целиком поднимается над землей и получает дощатые, позже кирпичные полы. Могучие кирпичные стены — даже в одноэтажных домах XVI века их толщина достигала 1,2 метра, почему они и требовали на зыбком московском грунте особого фундамента, бутового, на свайном основании.

Дом размещался в глубине двора, рядом с домовой церковью и соединялся с ней кирпичной же галереей. На дворе Голицыных, например, такая галерея была шестиметровой высоты и имела 82 метра длины. Церковь становилась частью дома и почти обязательно семейной усыпальницей. В усадьбе Аверкия Кирилова она сохранила надгробия и самого «мученически скончавшегося» Аверкия, и его умершей через несколько месяцев «от злой тоски» жены, и неизвестного, о ком сегодня говорят только первые строчки надписи: «Всяк мимошедший сею стезею прочти сея и виждь, кто закрыт сею землею…»

Но замечу: палатам Кирилова явно не хватает пресловутого теремного колорита, без которого не представить внутреннего убранства жилья.

Кто не знает, что и богатые хоромы обставлялись наподобие избы, здесь взгляд ученых до конца совпадал с убеждением неспециалистов. Широкие лавки по стенам, разве что крытые красным или зеленым сукном, большой стол, божница в красном углу, повсюду резьба и как свидетельство настоящей роскоши расписанные «травами» стены. Предметы европейской мебели были редкостью, исключением и, во всяком случае, не стали обиходными вплоть до петровских лет.

Казалось бы, это косвенно подтверждалось и московскими изысканиями археологов. Они установили, что зимним временем жизнь в самых поместительных домах ограничивалась немногими помещениями. Если в доме хозяина среднего достатка было около десяти покоев, зимой его семья обходилась одним-двумя. Тут и спали, и занимались домашними делами, и коротали время. Где же было размещать сколько-нибудь сложную и громоздкую обстановку?

В «теории избы» все устраивало историков. И тем не менее.

Оказавшись в 1680-х годах в доме Василия Голицына, стоявшем на углу Тверской и Охотного ряда, польский посланник Невиль писал: «Я был поражен богатством этого дворца и думал, что нахожусь в чертогах какого-нибудь итальянского государя». И характерно — Невиль говорит не о роскоши вообще, он вспоминает именно итальянские образцы. В отчете дипломата, предполагавшем достаточную точность, подобная оценка вряд ли случайна.

Или на той же Тверской дом Матвея Гагарина. Его архитектура, которой будет восхищаться такой скупой на похвалы зодчий, как Василий Баженов, и внутренний вид побудят современников определить, что он устроен «на венецианский манер». Сравнение подтвердится перечислением заключенных в нем чудес — мебели из редких сортов дерева, мрамора, бронзы, зеркальных потолков, наборных полов и в довершение хрустальных чаш, где плавали живые рыбы. И многое из этого Гагарин перевез на новоселье из своих старых палат.

Такая обстановка в Москве? Да откуда она — привозная, как и принято было считать? Но не говоря о слишком высокой в таком случае цене, как бы удалось ее доставить в необходимом количестве?

Широкая деревянная рама на ножках, с бортами и колонками для балдахина по углам — так выглядела кровать, которой пользовались во всей Европе. Немецкие мастера делали ее из орехового дерева с богатой резьбой и вставками из зеркал или живописи на потолке балдахина. У Салтыкова (?) она имеет другой вид: «рундук (подставка) деревянной о 4-х приступах (ступеньках), прикрыт красками. А на рундуке кроватной испод резной, на 4-х деревянных пуклях (колоннах), а пукли во птичьих когтях; кругом кровати верхние и исподние подзоры резные, вызолочены; а меж подзоров писано золотом и расцвечено красками». При этом уже сложился и порядок, как «убирать» такую кровать.

В московской горнице на матрас — бумажник — и клавшееся под подушки «зголовье» надевались наволочки рудо-желтого, иначе оранжевого, цвета, а на подушки — пунцового. В самых богатых домах их обшивали серебряными и золотыми кружевами, а внутрь закладывали «духи трав немецких». Прикрывать постель любили покрывалом из черного с цветной вышивкой китайского атласа.

Кровать «московского убору» не шла ни в какое сравнение по своей ценности ни с коврами — на московском торге было немало и персидких, и «индейских», шитых золотом, серебром и шелками по красному и черному бархату, — ни даже с часами. Самые дорогие и замысловатые часы — «столовые боевые (настольные с боем) с минютами, во влагалище золоченом, верх серебряной вызолоченной, на часах пукля, на пукле мужик с знаком» — обходились в 70 рублей, попроще — «во влагалище, оклеенном усом китовым, на верху скобка медная» — вдвое дешевле. Зато кровать, сделанная Салтановым, оценивалась в сто рублей, постель на ней — в тридцать. Атласное покрывало можно было купить отдельно за три рубля.

Конечно, Салтанов «работал» кровати для дворцового обихода. Их имели еще министр царевны Софьи Голицын и будущий губернатор Сибири Гагарин, которого Петр, в конце концов, казнил за слишком лихое казнокрадство. Но по салтановским образцам начинали делаться вещи и проще, появляющиеся в торговых рядах. Кровать оказывается и в доме попа кремлевских соборов Петра Васильева, чье имя случайно сохранили документы. Ее имеет и жилец попа, «часовник», иначе часовых дел мастер, Яков Иванов Кудрин.

Что говорить, мастерство часовщика Кудрина было редким. Состоял он при курантах Сухаревской башни, вместе с ними перебрался в Шлиссельбург, а позже смотрел за часами в петербургских дворцах Петра и Меньшикова. И все же «крестьянский сын деревни Бокариц Архангельского уезду» Кудрин продолжал оставаться всего лишь ремесленником.

Казалось бы, что особенного в появлении того или другого обиходного предмета. Еще, куда ни шло, «шкатулка», ну, а самая обыкновенная кровать? Но разве дело только в том, насколько нарядной она в те годы выглядела? Главное — на нее не ляжешь одетым, сняв одно верхнее платье. А ведь как раз так и рисовался сон в русской горнице XVII века: лавка, на лавке войлок и подушка, сверху одеяло или и вовсе овчина.

Другая мебель — другие привычки. Кто бы попытался представить палаты без сундуков. Они единственные считались хранилищем «рухляди» — мягких вещей и нарядов. Но вот Москва, оказывается, хорошо знала и шкафы. Мало того. Шкафы, и среди них самые модные на Западе гамбургские — огромные, двустворчатые, с резным щитом над широким далеко вынесенным карнизом, просто вытеснили сундуки из парадных комнат. Была здесь и мода, была и прямая необходимость: в шкафах платье могло уже не лежать, а висеть. Иначе и нельзя было при менявшемся на «польский» лад крое одежды.

Составлявшие описи подьячие свободно разбирались в особенностях изготовления шкафов: «шкаф большой дубовый, оклеен орехом». Имелась в виду ореховая фанера, а ведь этот материал — новинка и для Европы. Фанера появилась во второй половине XVI века, когда аугсбургский столяр Георг Реннер изобрел пилу для срезания тонких листов.

Не редкость и шкафы, фанерованные черным деревом. По-видимому, Салтанову приходилось воспроизводить именно этот материал, «взчерняя» шкафы или «ящики с дверцами» — верхние части кабинетов. Чернил Салтанов наборы мебели для целых комнат — понятия гарнитуров еще не было ни в западных странах, ни на Руси — и почти всегда стулья.

Еще бытовали в богатых московских домах лавки. Встречались «опрометные» — с перекидной спинкой — скамьи. Зато где только не было стульев. Столярной, а нередко и токарной работы, с мягкими сиденьями, обивались они черной или золоченой кожей, простым, «косматым» или «персидским полосатым» бархатом, более дешевой тканью — цветным или волнистым триком. В домах победнее, у того же попа Петра Васильева, шла в ход «телятинная» кожа и сукно. Но главными украшениями обивки всегда оставались медные с крупными рельефными шляпками гвозди, которыми прибивалась кожа или ткань. Считали стулья полдюжинами, дюжинами, а в палатах, подобных голицынским, их бывало до сотни.

Позднейшая мода на XVII век и живое лицо того далекого времени — как же мало между ними оставалось общего!

Палаты жилые, палаты разные

Художник выписывал материалы для работы. Оружейная палата отсчитывала рабочие часы. Приказные составляли описи сделанного. И из безликой бухгалтерской мозаики, рассыпанной по бесконечным архивным «столбцам», — если хватит настойчивости в поисках, терпения в переписке, — встает картина яркая, неожиданная.

Палат было много, разных и в чем-то одинаковых — стиль времени всегда отчетливо выступает в перспективе прошедших лет, — но снова далеких от пресловутого теремного колорита.

Стены — о них думали прежде всего. В кремлевских теремах они почти целиком отдаются под росписи. В частных московских домах мода выглядит иначе. Их обивают красным сукном, золочеными кожами, даже шпалерами, затягивая часто тем же материалом потолки.

Когда палата больше по размеру, каждая стена решается по-своему: на одной — сукно, на другой — тронутая позолотой и серебрением роспись, на третьей — кожа. Появляются здесь в 1670-х годах и первые обои. Их, имитируя соответствующий сорт ткани, будет учить писать на грунтованных холстах Салтанов (не для того ли и нужны были «образцы объярей травчетых»?). Такие живописные обои натягивались на подрамники, а затем уже крепились на стенах — последняя новинка западноевропейской моды.

Но обивка служила главным образом фоном. На стенах щедро развешивались зеркала — да, да, зеркала, рамы были и простыми деревянными, и резными золочеными, в том числе круглыми, и черепаховыми с серебром — отзвук увлекавшего Западную Европу стиля знаменитого французского мебельщика Шарля Буля, и сложными фигурными, как, например, «по краям два человека высеребрены, а у них крыла и волосы вызолочены».

Зеркала перемежались с портретами, пока еще только царскими, гравюрами — «немецкими печатными листами» и картами — «землемерными чертежами» на полотне и в золоченых рамах. Из-за своей редкости гравюры и карты ценились наравне с живописью. Так же свободно и так же в рамах развешивались по стенам и «новомодные иконы». Были среди них живописные на полотне, были и совершенно особенные, выполненные в аппликативной технике, где одежда и фоны выклеивались из разных сортов тканей, а лица и руки прописывались художником. На их примере и вовсе трудно говорить о пристрастии к старине, хотя бы к дедовским семейным образам.

Потолки тоже составляли предмет большой заботы. Если их не обтягивали одинаково со стенами, то делали узорчатыми. «Подволока» могла быть «слюденая в вырезной жести да в рамах». Иногда слюда в тех же рамках заменялась все еще дорогим и редким чистым стеклом. Но в центральной парадной комнате на дощатый накат потолка натягивался грунтованный, расписанный художником холст. Одной из самых распространенных была композиция с Христом, по сторонам которого изображались вызолоченное солнце и посеребренный месяц со звездами, иначе «беги небесные с зодиями (знаками Зодиака) и планетами».

В живописную композицию старались включить и люстру, называвшуюся, на языке тех лет, паникадилом. Люстры часто были по голландскому образцу, медные или оловянные, реже — хрустальные с подвесками. Встречались и исключительные паникадила, как «в подволоке орел одноглавый резной, позолочен; из ног его на железе лосеная голова деревянная с рогами вызолочена; у ней шесть шанданов (подсвечников) железных, золоченых; а под головою и под шанданами яблоко немецкое писано».

Но и такого многообразия форм и красок в жилой комнате казалось мало. В окна местами вставлялись цветные стекла, «стеклы с личины» — витражи, а за нехваткой витражей их имитация — роспись на слюде. Ее Салтанов выполнял и для спальни маленького царевича Петра. А вот дальше шла мебель.

О чем может рассказать обстановка жилья? По всей вероятности, о нашем вкусе, интересах, потребностях, привычках, средствах — зачастую беспощадный рассказ о том, в чем человек не хотел бы признаваться даже перед самим собой. Но это в наши дни или, в крайнем случае, в конце прошлого века, в чеховские годы. А много раньше, когда привычные нам формы мебели были редкостью, когда они только зарождались и начинали проникать в быт?

Конечно, тоже о вкусах владельцев, об их приверженности к старине или наоборот — стремлении угнаться за новым, за модой. От моды трудно отказаться, а на Руси было тем труднее, что слишком наглядно связывалась она с изменениями в жизни людей, с новыми чертами и быта, и повседневных потребностей.

Сундук должен дать место шкафу — в XVII веке от него отказываются уже все страны Западной Европы, кроме Голландии. Скамьи, лавки не могли не уступить стулу. Но для этого на Руси еще должна была возникнуть соответствующая отрасль производства, появиться сырье, подготовленные мастера. А спрос — он слишком быстро растет в Москве и выходит далеко за пределы царского двора: достаточно заглянуть в дела торговых рядов.

Столовая палата. Обычная. Одна из многих. Стулья, «опрометные» скамьи — от них, оказывается, труднее всего отказаться, несколько столов — дубовых и «под аспид». Пара шкафов — под посуду и серебро. Непременные часы и не одни. Остальные подробности зависели уже от интересов и увлечений хозяев: «большая свертная обозрительная трубка», птичьи клетки в «ценинных (фаянсовых) станках», термометр — «три фигуры немецких ореховые; у них в срединах трубки стеклянные, а на них по мишени медной, на мишенях вырезаны слова немецкие, а под трубками в стеклянных чашках ртуть». Во многих зажиточных московских домах посередине столовой палаты находился рундук и на нем орган. Встречались также расписанные ширмы — свидетельство происходивших здесь концертов или представлений.

Обстановка «спальных чуланов», которыми пользовались в зимнее время, ограничивалась кроватью, столом, зеркалами. В спальных летних палатах к ним добавлялись кресла, шкафы, часы, ковры, музыкальные инструменты. И разве приходится удивляться, что тут же могли оказаться «накладные волосы» — тот самый парик, который все привыкли связывать лишь с петровскими годами, с реформами насильственными и неожиданными. «Списки» салтановских работ — художник будто входит во все дома, «делает» все покои, касается всех вещей. Сделанные в первый раз для царских покоев, они быстро оборачиваются тиражом, становятся модой, прочтенной для Москвы. Но такая задача для одного человека не представлялась возможной, и то, как она решалась в действительности, еще предстоит узнать.

О чем не сказали указы

Салтанов все годы московской жизни работал в Оружейной палате. А с его работами происходили изменения характерные и знаменательные.

При Алексее Михайловиче, в самые первые по приезде в Москву годы, у Салтанова особенно много «верховых поделок», и год за годом среди них становится все больше образцов западной мебели. Значит, отец Петра ею интересовался, не боялся вводить в обиход, устанавливать европейскую моду.

При малолетнем Федоре главное — портреты, «персоны», по-своему перекликавшиеся с иконописью. Здесь и отдельный портрет Алексея Михайловича «во успении», и изображение самого Федора, сделанное согласно иконописной традиции в точную меру его роста и опять-таки на сплошном золотом фоне.

При царевне Софье спешно строятся терема: каждая из сестер хотела почувствовать свою сопричастность к царскому дому, и Салтанов руководит стенными росписями, да, кстати, пишет и станковые картины. Одну из них царевна Софья непременно хотела видеть в своей приемной палате. А при Петре… Но тут-то и началось самое интересное.

У Салтанова были ученики. Собственно, полагалось им быть у каждого жалованного мастера, чтобы не растерять для государства его умения, сообщить этому умению новую жизнь. Обязательными были казенные ученики — на содержании Оружейной палаты, обычными — частные, которые набирались и содержались художником на собственные средства. Существовала специальная форма договора — «жилая запись», как мастер обязан учить и содержать ученика, сколько и как ученик должен у него прожить. Без подобных помощников заниматься в то время любым ремеслом не представлялось возможным.

Положение Салтанова представлялось иным. У него была первая на Руси живописная школа. Для этого Оружейная палата отстроила на салтановском дворе избы для жилья и обучения казенных учеников, выдавала на них дрова и свечи. И вот при Петре главным в работе Салтанова становится школа. Она остается под его началом до конца 1690-х годов, точнее — до начала строительства Петербурга, куда постепенно отзываются все специалисты. Петр и не думал эту школу закрывать. Значит, мастерство Салтанова вполне отвечало его представлениям о новом искусстве.

Но в то же время открывается то салтановское умение, о котором ничего не сказал первый царский указ: Салтанов причисляется к строительным делам. Это он проектирует одни из первых триумфальных ворот в Москве в 1696 году — по случаю взятия русскими войсками Азова. Это он с другим живописцем Оружейной палаты, Михайлой Чоглоковым, получает под наблюдение строительство крупнейшего московского сооружения на рубеже нового века — цейхгауза, или Арсенала, в Кремле.

Смерть, наступившая, по-видимому, в 1703 году, помешала Салтанову увидеть окончание Арсенала. Документы, так старательно перечислявшие работы мастера, обошли его кончину. К тому же Салтанов подготовил такое множество учеников, что его собственное исчезновение уже могло пройти почти незамеченным.

Ну, а поиск? — в нем можно было поставить точку. Связь двух указов существовала. Без таких, как Салтанов, не могла отстраиваться новая Москва, с ее бытом, далеко предварявшим и подготавливавшим почву для петровских преобразований.

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 1/1973

«Именьем, брат, не управляй оплошно…»

Игорь Харичев[9]

Судьба Хмелиты

Усадьба эта радует душу не только потому, что ее история связана с именем автора «Горя от ума» Александра Сергеевича Грибоедова. В нашей стране, где, к сожалению, нет традиции и привычки хранить вещественные следы истории, где столько заброшенных, разрушенных и уничтоженных усадеб, видеть одну из них в прекрасном состоянии — настоящий праздник, «именины сердца». Тем более что сравнительно недавно на месте этой усадьбы поднимались руины.

Ее зовут Хмелита, и расположена она в Смоленской области, неподалеку от славного городка Вязьма. Находится усадьба в центре одноименного села, известного с 1614 года и получившего свое название от речки Хмелитки, берега которой всякое лето зарастали непроходимыми зарослями хмеля.

В 1967-м в Хмелиту приехал совсем еще молодой тогда автомеханик одной из московских автобаз Виктор Евгеньевич Кулаков. Появился он там после, казалось бы, случайной встречи с Петром Дмитриевичем Барановским (1892–1984), известным архитектором и реставратором, ярым защитником памятников древнерусского зодчества, человеком неуемным, талантливым, ярким; он умел зажечь и увлечь своими идеями и мыслями окружающих. А незадолго до встречи Барановский посетил пепелище знаменитой усадьбы. Именно с ним сталкивает в Москве Кулакова Провидение: именно Кулакову, недавно вступившему во взрослую жизнь человеку, предлагает Барановский помочь в деле восстановления Хмелиты. И получает согласие. Возможно, так судьба подстраховывает себя: на всякий случай, чтобы человек не прошел мимо, посылает еще и живое слово. Ибо последующая встреча Кулакова с Хмелитой была судьбоносной. Он отчетливо почувствовал — его это место.

В общем, появившись в Хмелите, Кулаков загорелся сумасшедшим замыслом — восстановить усадьбу. Возродить ее такой, какой она была в конце века.

Род Грибоедовых владел Хмелитой со второй половины XVI века. В 1747 году хозяином поместья стал отставной капитан-поручик (чин командира роты, позднее переименованный в штабс-капитана) Федор Алексеевич Грибоедов, дед драматурга. Именно Федор Алексеевич в 1760–1770-х годах создал в Хмелите редкий образец обширной усадьбы эпохи барокко — дворцово-парковый ансамбль, включавший в себя каменный господский дом в два этажа с четырьмя отдельно стоящими двухэтажными флигелями, Казанскую церковь, хозяйственные постройки, конный завод с манежем, большую оранжерею, два парка — регулярный и пейзажный, — «хорошие цветники с каменными статуями» и «два копаных пруда с саженою рыбою». Главный дом усадьбы по своей роскоши мог поспорить с лучшими образцами частных дворцовых построек того времени. Усадебный ансамбль дополняла построенная Федором Грибоедовым в 1759–1767 годах на месте прежней, деревянной, каменная церковь Казанской иконы Божией матери с трехъярусной колокольней, трапезной и двумя приделами: Никольским и Иоанно-Предтеченским.

Согласно «Экономическим примечаниям Генерального межевания по Смоленской губернии» 1781 года, в Хмелите проживало множество дворовых людей: «кондитеры, водошники, которые делают для домашнего расхода разных сортов водку, кузнецы, слесари, столяры, кухмистеры, ткачи, которые работают немецкие скатерти, живописцы, золотари, лаковщики, переплетчики, седельники, сапожники, башмачники, портные мужские и женские, межники, ружейники, колесники, штукатурщики, каменщики, плотники, печники, пивовары, бердовщики, суконщики, свечники, оконщики, бочкари, кирпичники, кожевники, да женского разного мастерства золотошвеи манжетные и кружевные плетошницы. Всеми вышеописанными людьми производится работа для господского домашнего раскода».

Хмелита была больше, роскошнее и аристократичнее многих соседских усадеб. Бесспорно, она являла собой центр притяжения для избранного общества. И оно собиралось здесь, в просторном доме. Съезжались семьи Якушкиных, Шереметевых, Нахимовых, Лыкошиных, Озеровых, Уваровых, Радищевых, Станкевичей, Разумовских, Хомяковых, Татищевых… Славные, знаменитые фамилии, столь важные для нашей истории.

С конца XVIII века Хмелита принадлежала Алексею Федоровичу Грибоедову, дяде А. С. Грибоедова, статскому советнику, участнику суворовских походов, в которых он проявил большую личную храбрость.

На протяжении пятнадцати лет, до окончания университета, Александр Грибоедов проводил в Хмелите летние месяцы, самые насыщенные событиями. Усадьбу переполняли гости, устраивались балы, маскарады, концерты и любительские спектакли. Атмосфера усадьбы и чудной природы, с одной стороны, и роскошь общения, интеллектуальных бесед, остроумных разговоров, изысканных застолий — с другой, становились той почвой, которая взращивала одаренного юношу, формировала личность гениального поэта и блестящего государственного деятеля. Герои «Горя от ума» во многом родились из впечатлений, полученных тогда Грибоедовым. Кстати, именно в Хмелите А. С. Грибоедов познакомился со своим троюродным братом Иваном Дмитриевичем Якушкиным, студентом Московского университета, впоследствии ставшим одним из наиболее радикально настроенных декабристов. Многие резкие высказывания Якушкина Грибоедов вложил в уста Чацкого.

После Отечественной войны 1812 года главный дом усадьбы перестроили: пышный барочный декор был сбит, фасады получили новый вид в стиле классицизма, а верх увенчал круглый деревянный бельведер — надстройка, позволяющая обозревать окрестности.

В XIX столетии Хмелита сменила множество владельцев. В 1830 году усадьба перешла по наследству к двоюродной сестре Александра Грибоедова графине Елизавете Алексеевне Паскевич, супруге Ивана Федоровича Паскевича, светлейшего князя Варшавского, генерал-фельдмаршала, а вслед за тем — к ее сыну Ф. И. Варшавскому, не имевшему интереса к усадьбе. Уже в середине XIX века отмечается упадок Хмелиты: один из первых биографов Александра Грибоедова, М. И. Семевский, в 1855 году нашел усадьбу «запустелой и необитаемой». В 1869 году владельцем усадьбы стал купец 1-й гильдии Сипягин, а в 1894-м — видный российский судебный общественный и политический деятель, граф Петр Александрович Гейден, который не только отреставрировал старинный дворец, но и перевез туда собрание из 130 первоклассных картин своего тестя князя Дондукова-Корсакова, среди которых были живописные полотна Гвидо Рени, Рафаэля Менгса, Коро. Последней владелицей Хмелиты в 1907-м, после смерти отца, стала графиня Варвара Петровна Гейден, вышедшая к тому времени замуж за Владимира Александровича Волкова-Муромцева, предводителя дворянства Вяземского уезда.

В 1918–1919 годах в усадьбе действовал народный дом «с театром, чайной и библиотекой». В 1919 году он был закрыт, всю библиотеку и большую часть картин вывезли в Москву и Вязьму. Позже дворцово-парковый ансамбль подвергся планомерному уничтожению: «разобрали два флигеля, до неузнаваемости изуродовали Казанскую церковь, уничтожив трапезную и колокольню, снесли до основания два других храма, уничтожили часть построек хозяйственного назначения».

К приезду Кулакова прежнего великолепия Хмелиты не было и в помине. В 1954 году в господском доме и флигелях, где размещались тогда колхозная контора и склад, случился пожар. Они выгорели полностью, а что не сгорело, растащили на кирпичи. Так что в 1967-м году Кулаков увидел старые развалины, гибнущие под снегом и дождем. Два из четырех флигелей — северо-восточный и северо-западный — разрушены были полностью, как и конюшни. Разоренная приусадебная церковь Казанской иконы Божией матери представляла собой зрелище печальное, а колокольня и вовсе была взорвана отступающими немцами — они взрывали все, что могло послужить нашим корректировщикам артиллерийского огня. Давно уже не было и оранжереи — от нее остались только два торцевых здания в очень плохом состоянии.

Работы по восстановлению усадьбы начались в 1968 году. А чуть позже Кулаков поступает на заочное отделение Ленинградского государственного академического института живописи, скульптуры и архитектуры имени И. Е. Репина. Поступает потому, что прекрасно понимает: советов и помощи П. Д. Барановского, пусть и очень квалифицированной, недостаточно для того, чтобы осуществить такую сложную работу — воссоздать из небытия уникальную усадьбу века. Понимает, что ему совершенно необходимо получить специальное образование, набраться знаний, чтобы заниматься восстановлением и реставрацией профессионально. И чтобы иметь моральное право нести ответственность за усадьбу, Кулаков заканчивает институт, хотя это было ой как нелегко! Вот он — заветный диплом историка искусств.

Окончательно в Хмелиту Кулаков перебрался в сентябре 1988 года.

К этому времени были уже восстановлены юго-восточный флигель и галерея, соединяющая главный дом с флигелем. А реставрационные работы все годы с конца 60-х шли мучительно трудно и очень медленно. По сути, они не окончены и по сей день. Уже давно обрел прежний вид главный дом, уже давно залы и комнаты второго этажа стали похожи на те, что были тут двести лет назад. Но вот печи по углам в одной из комнат появились только сейчас. Почему? Кулаков многие годы неотступно искал по документам, письмам, воспоминаниям, какими они были, эти печи, как выглядели. И нашел. Упорство было вознаграждено. Построить их по рисункам и чертежам оказалось делом несложным для тех умельцев, которых опять-таки отыскал Кулаков.

Естественно, началу реставрации предшествовала долгая и кропотливая работа: сохранившиеся здания усадьбы подверглись комплексному обследованию, в частности, обмеру по рядам кирпичей. Было зафиксировано состояние зданий. Удалось обнаружить важные детали. Выяснилось, например, что стены дворца еще при строительстве были обиты изнутри бумагой, а на втором этаже нашли пробки, на которые крепились панели. Как, скажем, удалось узнать, что стены большого зала были выкрашены в зеленый цвет? Дело в том, что овальные окна «второго света» почему-то заложили кирпичом в 30-е годы XIX века. Когда Кулаков и его сотрудники открыли эти три окна, на боковой поверхности обнаружилась старая штукатурка, покрытая зеленой краской, нанесенной еще в пятидесятых годах XVIII века.

Много времени Кулаков провел в Центральном государственном архиве Октябрьской революции, высших органов государственной власти и органов государственного управления СССР (ныне — Государственный архив Российской Федерации). И был вознагражден. Удалось найти более сотни старых, еще дореволюционных фотографий, на которых были сняты и здания усадьбы, и интерьеры дворца. Негативы на стеклянных пластинах. Кулаков брал их с собой и делал отпечатки, пока не получил полный комплект фотографий. Без них проект реставрации был бы просто невозможен. Например, паркет в каждой из комнат второго этажа укладывался в соответствии с тем узором, какой можно было увидеть на старых снимках. К счастью, нашелся в Смоленской области мастер, умевший класть паркет на старинный манер.

Когда строили усадьбу, кирпич делали рядом с Хмелитой, в Барсуках. Крестьяне обжигали его в ямах. Умели. А для реставрационных работ большеразмерный кирпич привозили из Саратова — он более всего походил на давнюю крестьянскую продукцию. А еще Кулаков добивался, чтобы каменщики-реставраторы были самой высокой квалификации.

Сегодня уже восстановлена церковь, отстроена заново колокольня, каменщики кладут второй этаж одного из утраченных флигелей — северо-западного, а второй — уже в кирпиче, под крышей и ждет отделки. Завершена реставрация двух южных флигелей и каменной ограды. Трудно даже перечислить, сколько всего сделано. Сделано по неукротимой воле, собственно, одного человека — Виктора Кулакова! Как же много может совершить человек, целеустремленный и энергичный, воодушевленный идеей праведной и благородной! А в планах — восстановление конюшен, реставрация парка. «Хорошо бы не мешали, хорошо бы помогли, хорошо бы добыть денег и заплатить рабочим — ведь многие работают почти бесплатно», — вот заботы и мысли Кулакова.

Сегодня можно пройти по господскому дому. Он и в самом деле очень красив — двухэтажный, легкий, стройный. Чудный просторный зал с необычной импозантной печкой, изысканная красная столовая, кабинет хозяина. Но особенно, пожалуй, хороша лестница, ведущая в сад, полностью разрушенная и заново воссозданная по найденным документам. Дух давно ушедшей эпохи возвращается сюда.

Создание экспозиции — отдельная песня. Сколько сил пришлось положить на это Кулакову и его единомышленникам, сразу и не скажешь. Мебель и предметы, соответствующие времени, когда в усадьбе жил Алексей Федорович Грибоедов и его домочадцы, кропотливо подбирались долгие годы и стали неотъемлемой частью здания.

Казалось бы, можно остановиться: первый и единственный музей Александра Сергеевича Грибоедова создан, он уже существует. Усадьба в прекрасном состоянии. Осталось не так много — закончить работу с флигелями, поднять конюшни и привести в порядок парк. Но… дух созидания не покидает Кулакова.

Узнав, что неподалеку от усадьбы Грибоедовых располагалась усадьба Нахимовых, Кулаков проводит много времени в архивах и лично устанавливает, что именно там, а не на Псковщине, как считалось до того, родился великий русский флотоводец, адмирал Павел Степанович Нахимов. С этого момента Виктор Евгеньевич загорается новой идеей — возродить из небытия родовое гнездо Нахимовых! Из небытия, потому что, к сожалению, господский дом и приусадебная церковь полностью разрушены — не осталось даже руин, как в Хмелите. Для того чтобы появилась возможность восстановить еще одну славную усадьбу, Кулакову пришлось, преодолев ожесточенное сопротивление чиновников, добиться правительственного решения об образовании в Хмелите и на прилегающих территориях историко-культурного и природного заповедника! Колоссальное достижение! Теперь можно было начать все заново — только с новыми именами.

В качестве первого шага он создает в одном из двух оставшихся торцевых зданий утраченной оранжереи музей П. С. Нахимова. Тоже единственный в России, пусть небольшой, но зато с уникальными экспонатами. К чести руководства Российского флота, надо сказать, что без его помощи музей не появился бы. Сейчас Виктор Кулаков мечтает о следующем шаге — возрождении усадьбы. Проект уже готов. Осталось найти деньги. И неизвестно, что труднее в наше равнодушное время — создать проект или раздобыть деньги. Как только усадьба Нахимовых вновь станет реальностью, музей П. С. Нахимова переедет туда.

Поразительна неуемность этого человека! В другом торцевом здании оранжереи Кулаков устраивает небольшую гостиницу для посетителей музея — ведь люди порой приезжают издалека, и надо о них позаботиться. И опять мысли: «Не мешали бы, уж о помощи не прошу». Гостиницу пытались отнять, но, к счастью, не смогли — Кулаков за трудную жизнь свою приобрел бойцовские качества.

Территория Государственного музея-заповедника оказалась чрезвычайно богатой не только усадьбами, но и событиями. Неподалеку от Хмелиты, на Богородицком поле, происходил героический прорыв наших войск в октябре 1941 года под Вязьмой. Тогда в окружении оказалось пять наших армий — 16-я, 19-я, 20-я, 24-я и 32-я, а вместе с ними дивизии Московского ополчения. Всего, по уточненным подсчетам, более 1 миллиона человек! Не менее трети из них погибли, а 688 тысяч, по немецким данным, оказались в плену и тоже большей частью погибли, так как немцы были не готовы к такому количеству пленных, не имели для них продовольствия, не могли обеспечить минимальных условий для их существования. Наши солдаты умирали от голода, холода и болезней, и Богородицкое поле стало последним приютом погибших мучеников в этой чудовищной мясорубке ХХ века.

Кулаков, конечно же, включил Богородицкое поле в состав заповедника: работать здесь и не сделать ничего для увековечивания памяти погибших воинов было немыслимо. Недавно рядом с памятником героям появилась аллея со стелами, посвященными дивизиям, упорно сражавшимся до последнего патрона. Около памятника каждый октябрь, в очередную годовщину прорыва, хоронят останки воинов, найденные за лето поисковиками. В 2010 году было захоронено 109 останков.

Не остались без внимания и расположенные рядом с Богородицким полем развалины церкви, она уже восстановлена, осталось воссоздать колокольню. А рядом поднимается из руин флигель давно разрушенной усадьбы, в котором должен появиться музей, посвященный памяти погибших воинов в страшном сорок первом.

Вот и получается, что история Хмелиты — это одновременно и история Виктора Кулакова, история его жизни, без которой не было бы ни нынешней Хмелиты, ни заповедника. Возвращение памяти, возвращение прошлого, без чего невозможно будущее — достойная жизнь.

И сегодня Кулаков продолжает заниматься прежним делом. Но в нашей стране даже при кардинальных изменениях мало что меняется. Неизменным остается жесточайшее сопротивление чиновников, которое необходимо преодолевать всякому, кто проявляет инициативу и отстаивает свои идеалы. Во все времена это становилось именно теми условиями, в которых приходилось и приходится действовать подвижникам, живущим в России. Тем ценнее их достижения. Тем более благодарными должны быть мы людям, которые выполняли и продолжают выполнять свою миссию, несмотря ни на что.

Виктор Кулаков живет мыслями о будущем. Не случайно вместе с ним работают в Хмелите его сын и дочь.

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 6/2011

Елена Генерозова

Хмелита

Музей — в первую очередь хранилище. Собрание вещей и предметов. Усадьба — это так или иначе место для жизни. Но место, как правило, обширное — с жилыми и хозяйственными помещениями, флигели-гроты, амбары, летние театры, оранжереи, домики для птиц, церкви и парк — непременно парк, романтический английский или регулярный французский, по вкусу хозяев. Конечно так широко жили далеко не все, тем не менее, если мы говорим об усадьбе, то подразумеваем место для жизни праздной и увлекательной — и ту тонкую и кратковременную прослойку общества, которая вошла в историю под именем русского дворянства. С XVII по XX век усадеб построено тысячи, но лишь немногие дошли до нас в первозданном виде.

Хмелита — не исключение. В той, изначально спроектированной красоте ни дом, ни парковый ансамбль до нас не дошли, да и вряд ли могли дойти, учитывая обстоятельства. Дом, построенный в 1750-х годах отставным капитан-поручиком лейб-гвардии Преображенского полка Федором Алексеевичем Грибоедовым (дедом известного драматурга и поэта), испытал на себе немало. Стихийные бедствия, смена хозяев, войны до неузнаваемости изменяли облик этого уникального ансамбля. А в том, что Хмелита уникальна, нет никаких сомнений. И вот почему.

После петровских преобразований русское культурное пространство четко разделилось на две части — народную и аристократическую. И если в допетровское время посадские избы и боярские терема функционально отличались не сильно (разве что размерами, количеством печей, внутренним убранством), то после размежевания пропасть между господами и холопами вполне можно обозначить грибоедовской цитатой о дистанциях огромного размера.

И так получилось, что Россия Петра начала встраиваться в систему мировой культуры в момент господства в этой культуре барокко. Вообще барокко — один из немногих глобальных стилей, оказавший влияние практически на все территории Европы и значительную часть Азии. Естественно, распространение на такой огромной территории обусловило вариативность. Одно лишь русское барокко включает в себя барокко нарышкинское (оно же московское), голицинское, петровское, и, наконец, елизаветинское или растреллиевское барокко, к которому и относят сегодня стилистику нашей усадьбы.

Вообще кажется довольно странным, что именно этот тяжеловесный, перегруженный множеством деталей стиль (а барокко — это всегда избыток, всегда перебор) так замечательно начал чувствовать себя именно на русской почве. Более того, именно с барокко началось полномасштабное развитие архитектуры, живописи, скульптуры, то есть, произошла в некотором роде культурная революция. Усадьбы и замки, выстроенные по западной моде, и были, и остались символами роскоши, мощи, грандиозности.

Вполне можно предположить, что Федор Алексеевич, немало времени проведший среди аристократов императорского двора, захотел и на родной земле создать что-то подобное дворцам Петербурга. Елизаветинское барокко в этот раз занесло довольно далеко от родных земель, ибо большая часть построек в этом стиле располагается вблизи Москвы и Петербурга; Хмелита — единственная усадьба такого рода на Смоленщине.

К сожалению, имени автора архитектурного проекта Хмелиты история не сохранила. Но, по всей вероятности, это был кто-то из столичных, ибо контраст между главным домом усадьбы и всеми остальными строениями очень велик — видимо, проектированием и строительством всего остального занимались местные, доморощенные архитекторы, не имевшие ни набитой руки, ни аристократического блеска.

В облике дома мы можем найти все три основных признака барочной архитектуры: асимметрию, контрастность, крупные объемы. Каменный двухэтажный дом включал в себя множество комнат, зал с очень типичными для барокко «лежачими» овальными окнами, столовыми, гостиными, кабинетами, лакейскими, на втором этаже — так называемая «комната Грибоедова», где, согласно преданию, всегда останавливался будущий писатель.

Усадьбу много раз перепродавали из рук в руки, что вело за собой и бесчисленные перестроения. В 1832 году новый хозяин заштукатурил колонны, убрал фронтоны и «фирменнобарочные» ушастые наличники, разобрал ведущую в парк лестницу. Наверху достроили цилиндрический бельведер, с главного фасада пристроили классический портик. Примерно в таком виде усадьба вступила в XX век — сохранились фото 1920–1930 годов, на которых мы можем наблюдать сей странный гибрид. Она стала использоваться как школа, контора, склад. В 1954 году в главном здании, где сушилось лыко, случился пожар, продолжавшийся неделю. Развалины стали источником кирпичей для местных крестьян. Только в начале 1960-х годов в домах и парке началась реставрация, которая, собственно, продолжается до сих пор.

Прежде чем восстановить усадьбу, реставраторы провели большую исследовательскую работу в архивах, чтобы образ ее как можно более соответствовал тому, каким он был при Грибоедове. И все-таки, не все однозначно принимают нынешний обновленный облик Хмелиты. Есть мнение, что сейчас нам видна скорее фантазия на тему Хмелиты, но не она сама. Однако, несмотря на множество последовательно сменявших друг друга вариантов архитектурного облика, мы, по-видимому, обрели именно грибоедовский вариант усадьбы. Раскопки и тщательное изучение архивных документов позволили воссоздать облик дома и внутреннее убранство, барочную лестницу на два входа, крышу, покрытую благородной медью. Конечно, то, что было здесь изначально — аллеи, цветники, конный завод с манежем, библиотеку и картинную галерею (шедевры которой ныне украшают главные музеи обеих столиц) — невозможно вернуть полностью. Но все же, побывав здесь, нельзя не проникнуться тем особым духом русской провинции, который так хорошо нам известен по «Горю от ума». Будущих героев своей бессмертной комедии Грибоедов встретил именно здесь, в дядином доме: Фамусов — дядя поэта, Софья — его сестра, Скалозуб — генерал Панкевич, а Чацкий — это Иван Якушкин, будущий декабрист. В зеркале произведения отразилась жизнь. Но если мы можем утверждать, что этот музей — зеркало эпохи, то, учитывая его богатую историю, правильнее будет говорить о нескольких зеркалах разных эпох, в которых последовательно отразились все этапы существования Хмелиты — от процветания к упадку и обновлению, уже в новом замечательном статусе музея, открытого для всех.

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 1/2017

Алла Филиппова[10]

«Именьем, брат, не управляй оплошно…»

Люди, заботы и радости Хмелиты и окрестностей

Сохранившаяся переписка Алексея Фёдоровича Грибоедова (1769–1833), владельца смоленской Хмелиты и родного дядюшки писателя, свидетельствуют о том, что, как и для большинства смоленских и вообще российских дворян, заботы о ведении хозяйства в Хмелите и сычёвских имениях его второй жены Настасьи Семеновна было для него повседневным, отнимающим много времени трудом.

Из мемуарных свидетельств смолян явствует, что для всех без исключения хозяев смоленских усадеб деревенская жизнь была «приятною только при деле, и большом деле», которое всегда подразумевало управление имениями и хозяйством, строительство церквей и благоустройство усадебных парков.

Большинство владельцев усадеб при управлении делами имения вели себя по-старинному, считая год не с января, а с сентября, сообразно прихода по хозяйству. Помощниками по имению часто назначали, как свидетельствует дальняя родственница Грибоедовых, жительница Ельнинского уезда М. С. Николева, «людей смышлёных, мало-мальски образованных, которых тогда ценили»[11] и которые позже могли стать прототипами грибоедовского Молчалина. Этот человеческий тип мы можем представить себе по описанию Николевой, вспоминающей одного из таких управляющих: «Семинарист Осипов, красивый, ловкий, неглупый, был отличен начальством. Его, как знающего дело чиновника, послали по какому-то поручению в Петербург, где он стал вхож во многие знатные дома, влюбил в себя девицу из хорошего дома… женился на ней и, таким образом, приобрел сильную протекцию ее родных, при посредстве которых поступил на службу».

Как и во всей России, смоленские усадьбы почти полностью содержали своих хозяев. На Смоленщине важными приметами хорошего хозяина усадьбы считались добротные крестьянские дома, «сапоги на ногах своих мужиков» и собственная аптека. В Хмелите, вспоминает Николева, «все обиходные вещи, по возможности, производились домашними средствами, начиная с холста и ниток до башмаков. Сукно для прислуги ткали дома, шубы они имели из выделанных дома же овчин, свечи тоже своей выделки. Целый отдельный флигель был занят столярами и плотниками. Мебель у нас делали очень недурную, по рисункам из наклейного красного дерева, которое тогда было в большом употреблении и очень ценилось. Были и резчики, и каменщики, кузнецы и шорники, все выбранные их своих же крестьян, и если у которого-либо оказывалась способность к какому-либо мастерству, его отдавали совершенствоваться в московские магазины и мастерские.»

О грибоедовской усадьбе как о хозяйстве, способном полностью обслужить своих хозяев, говорил и старый крепостной слуга Грибоедовых Прокоп: «…мастерские были, и мебель и всё, что нужно там делали».

Количество дворовых, обслуживавших А. Ф. Грибоедова и его родственников, насчитывало около трехсот человек. Это красноречиво говорит о том. что Хмелита существенно отличалась от многих соседних усадеб северо-восточной части Смоленщины своим богатством, роскошью, аристократизмом, желанием и умением владельца «пожить на широкую руку, без расчета».

Слуга Прокоп вспоминал Алексея Федоровича так: «Он хозяин был хороший. Много наших он в Москву да в Питер отправлял учиться ремеслам, кто зодчим, кто мебельщиком, кого картины писать, да грамоте учил. Никто в округе так за своими не смотрел». «Это был дворец, — гордился старый слуга, — мы всей округой правили. Такого как раньше никогда не будет, тогда мы ходили как павы, никто с нами не равнялся, ни Нарышкины в Богородицком, ни Волконские в Сковородкине».

Впрочем, дяде поэта не в меньшей мере присущи были и капризы вельможи, и глухота к интересам и чувствам других, и частое раздражение всем на свете и брюзжание по любому поводу — как и опытность пожившего и много повидавшего человека. Мы знаем эти черты по образу Фамусова, для которого дядюшка Алексей Федорович послужил прототипом. Черты Алексея Федоровича — Фамусова были намечены уже в комедии «Студент», в образе Звёздова. Исследователь творчества Грибоедова Сергей Фомичёв не раз обращал внимание на то, что образы Звёздова и Фамусова восходят к одному и тому же прототипу — грибоедовскому дядюшке. В «Горе от ума» нашел отражение даже дядюшкин лексикон — например, выражение «я, брат.», часто звучавшее в поучениях Алексея Федоровича, которые племяннику приходилось выслушивать постоянно. А очерк «Характер моего дяди» полностью посвящен жизни и личности этого родственника поэта.

В беседе с Чацким Фамусов среди первейших обязанностей русского дворянина упоминает управление имением и службы:

Сказал бы я, во-первых, не блажи,

Именьем, брат, не управляй оплошно,

А главное, поди-тка послужи.

Скорее всего, Грибоедов не раз слышал подобное от собственного дядюшки и в Москве, и в Хмелите.

Мальчиков, будущих владельцев имений, с детских лет обязательно обучали основам управления имением, девочек — умению вести домашнее хозяйство в усадьбе. Девушки на выданье умели варить варенье «до 4-х и 5-ти пудов», ухаживать за цветами, разводить домашних птиц, «которых бывало до тысячи разного сорта», смотреть за пряжей холста в девичьих, заготавливать вместе с экономкой «разные пития». В обязанности молодых девиц, в том числе и сестер писателя, входило наблюдение «за работой горничных, которые, по обычаю времени, наполняли девичьи, вышивая по тюлю, кисее и плетя кружева по задаваемым урокам». Впрочем, у взрослых дворянок вышивание, бисерное шитьё, кружевные работы тоже были типичными занятиями.

Желания многих будущих родственников невест со стороны мужа совпадали с портретом Наташи из грибоедовской комедии «Своя семья, или Замужняя невеста»:

…неприхотлива

И угодительна, ловка и бережлива.

Смолянка М. С. Николева так вспоминала о своем первом выигрыше в лото: «Составили партию, человек 15-ть; позволили и мне участвовать. Тут я, выиграв, в первый раз сделалась обладательницей целого рубля, что привело меня в восторг. Я тотчас сшила приходно-расходную тетрадь и записала на приход мой первый рубль. Нам никогда не давали денег в руки: родители распоряжались нашими нуждами по своему усмотрению.

Практические и теоретические знания самого Александра Грибоедова в области ведения хозяйства не раз подтверждаются в его произведениях и в полной мере проявились в его грандиозном проекте об учреждении Российской Закавказской компании.

Разумеется, к привитию хозяйственных навыков воспитание юных дворян никак не сводилось. Между прочим, именно хорошее домашнее образование подготовило почву для дальнейшего успешного обучения самого Грибоедова. Причем занятия науками и иностранными языками не прекращались даже летом в усадьбе.

В Хмелите, в Казулине, в Погорелом молодые люди имели возможность брать уроки не только у собственных учителей (которыми часто бывали дворовые — представители крепостной интеллигенции), но и у специально приглашенных профессионалов. Например, знания по истории, живописи, архитектуры и вообще искусства можно было получить у архитектора М. М. Тархова, ученика Академии художеств. Он был вызван из Москвы в 1800 году для строительства новой Казулинской церкви, прожил в доме Лыкошиных около двадцати лет и «был строителем многих соседних храмов».

Обязательным для дворянских детей было обучение верховой езде. В Хмелите были свои конюшни, конный завод и манеж. Впоследствии навыки, полученные там, не раз пригодились Грибоедову в пору воинской и дипломатической службы.

Система воспитания была авторитарной, что вызывало протест не только у вольнолюбивого и язвительного Александра. Современник его В. И. Лыкошин, вспоминая собственную юность, тоже считал необходимость «зависеть от других» и беспрекословно подчиняться старшим большим «промахом в тогдашнем воспитании». Он писал, что «это отклоняло всякую возможность иметь собственное мнение», часто мешало свободно объясняться, «но хуже всего раздражало» в минуты, когда молодежь чувствовала свою правоту, но вынуждена была избегать «неприятных столкновений». «Хорошее воспитание, выдержка. светская любезность, — свидетельствовала и М. С. Николева, — ценились в обществе больше, чем душевные качества.» Именно это потом высмеивал в своей комедии Александр Грибоедов.

Броские приметы усадебной жизни, запомнившиеся юному Александру, он воссоздавал потом в ярких и точных образах своих произведений. Ещё в юности ему, наблюдательному и саркастичному, была противна любая зависимость, и «более всего ненавидел он рабство духа», которое замечал у многих представителей смоленского дворянства. Той же саркастичностью и неприятием рабства он позже наделил Чацкого в комедии «Горе от ума».

К концу XVIII — началу XIX века в атмосфере вольной усадебной жизни, когда «обеды, ужины и танцы…» были непременным атрибутом существования. «Несколько поколений дворян, — писал в своих воспоминаниях А. И. Барышников, — выросли в сознании необходимости украшать свою жизнь всем, чем можно. И даже кажущееся смешным обучение танцам и «хорошим манерам» в глубокой своей сущности было настоятельно необходимо для эпохи, где всё в жизни было признано достойным заботы и воспитания.» Дети дворян с малых лет росли в особом мире понятий и идей, в котором, как писал в свое время известный русский искусствовед, барон Н. Н. Врангель, «ребенок еще у мамушек и нянюшек привыкал к мысли о великой необходимости религиозно верить в красоту».

«Красивейшая Хмелита», «любимый родственный дом», привлекала к себе всю округу. В воскресные дни и праздники владельцы имений и их многочисленные гости всегда стремились собраться у соседа побогаче.

Алексей Федорович Грибоедов, знаменитый хлебосол, известный всей Москве своими балами и увеселительными затеями, перенес уклад своей зимней столичной жизни в летнюю смоленскую резиденцию.

Эпикурейские вкусы и беззаботное прожигание жизни молодого Александра Сергеевича были сформированы не только столичной и гусарской средой. Любимый племянник своего дядюшки наблюдал их в детстве и юности в Хмелите, когда Алексей Федорович поражал всю округу своими усадебными приемами и забавами. никогда не имея на это достаточных средств.

Балы в Смоленской губернии часто называли «редутами». Как и повсюду, они проходили при съезде родственников и знакомых со всей округи. Смоляне посещали друг друга в усадьбах за 40–80 верст.

На смоленском «редуте», как и в «Горе от ума», собирались «прелестницы с толпой вздыхателей послушных», наблюдались известные уловки «матерей, чтобы избавиться от зрелых дочерей», залы наполнялись «любезниками», «которых нынче тьма». Их психологические черты были подмечены Грибоедовым в ранние годы и улавливаются еще в ранних его пьесах.

«Многолюдство» (грибоедовское слово), злословие и сплетни по пустякам были приметами этих съездов. В рукописи исследователя истории смоленского дворянства А. М. Фокина мы находим меткие характеристики представителей смоленской знати. Так, «Храповицкие отличались своей жестокостью», «Аполлон Григорьевич Оловенников был глуп необыкновенно (это фамильная черта Оловенниковых, которых по-уличному звали Простаковыми)». «Екатерина Парфёновна Верховская фигурой и дородством — гренадер, голос имеет грубый и звонкий, одевается в затрапезу из холста…, подвязывается платочком, говорит по-мужицки.» Рассказ о том, как одну Толстую назвали графиней, и она очень обиделась, Фокин сопровождает пояснением: «Толстые (просто) гораздо сановитее графов Толстых».

Многие мемуары смоленских жителей содержат подробности обсуждения дамами новинок французских модных туалетов, продававшихся в лавках на Кузнецком мосту, и всевозможных хитростей в умении, как это назвал их знаменитый земляк, «…себя принарядить / Тафтицей, бархатцем и дымкой». Современники Грибоедова не раз описывают «дамские шинельки», «соломенные шляпки с ландышами», белые кисейные платья, «прически буклями» и «в виде небольших райских птичек», бриллианты, «бархат и соболи». О нарядах княжон Соколинских на одном из балов М. С. Николева вспоминает: «Бабушка их, Каховская, нарядила их на бал, покрыв пестрыми букетами крупных цветов в таком количестве, что они казались ходячими комнатами цветов».

Многие столичные родственницы и соседки привозили сюда своим подругам модные туалеты из Москвы и Петербурга. Менее состоятельные дворянки довольствовались платьями собственного пошива или одеждой своей богатой родни. Местная жительница Д. И. Уварова часто «сбывала соседкам поношенные наряды, привозимые ею во множестве из зимних её поездок в Петербург, и выменивала их на более существенные вещи: нитки, чулки, птицу и другие хозяйственные потребности».

Большой популярностью у смолян пользовались костюмированные балы: участники наряжались как в национальные русские костюмы, так и в костюмы народов других стран. Особый интерес вызывали экзотические наряды стран Востока — Китая и Индии.

В усадьбе Энгельгардтов Овиновщине, недалеко от Погорелого Барышниковых, давали маленькие детские балы, а Лыкошины иногда ставили театральные представления, в которых участвовали и дети. Многим обитателям смоленских имений был известен танцмейстер по фамилии Жуть, переучивший танцам детей половины губернии.

Балы сопровождались обязательными обедами «до двенадцати и более перемен», концертными выступлениями оркестра и хора крепостных, театральными представлениями и танцами. В выборе блюд к званым обедам помогали «большие кухонные книги» и повара, проходившие по обыкновению обучение кулинарному искусству в Московском Английском клубе (у богатых дворян) или ученики этих поваров (у дворян мелкопоместных).

«Грибки да кисельки, щи, кашки в ста горшках», о которых упоминается в первой редакции «Горя от ума», были обязательными блюдами в меню обедов смоленских помещиков.

После обеда переходили к развлечениям. Из настольных игр были популярны шахматы и «крепость» — род шашечной игры. Иногда и дети играли в карты. Оставшийся «в дурачках», по воспоминаниям Николевой, был вынужден носить на голове обернутую ложку с вареньем, да так, чтобы не разлить содержимое.

Одним из любимых детских занятий было рисование — красками, акварелью, черным итальянским карандашом. Сохранившийся альбом смоленского дворянина В. А. Вонлярлярского, именуемый «Картинами усадебного быта», содержит рисунки, на которых изображены многие типичные для усадебной жизни занятия: охота с борзыми, дворянское собрание, карточная игра, репетиция любительского спектакля, путешествие по соседним имениям.

В Отделе письменных источников Государственного исторического музея хранится записная книжка — скорее, альбомчик — Анны Хомяковой времен ее пребывания в смоленской усадьбе Липицы. В этом альбомчике она, будучи тогда маленькой девочкой, рисовала сценки из жизни своего окружения. На более чем сорока рисунках запечатлены дворяне окрестных усадеб — Xованские, Куракины, Обресковы, Нарышкины, Соковнины, Булгаковы, Лихачёвы…

Воспоминания о детских играх со сверстниками во время отдыха между занятиями или после их окончания — камешки, катание на качелях, веревочка, жмурки, прятки, упоминаемые в записях смолян, могли стать одним из источников для воспоминаний Чацкого о детстве:

Где время то? Где возраст тот невинный,

Когда, бывало, в вечер длинный

Мы с вами явимся, исчезнем тут и там,

Играем и шумим по стульям и столам.

А тут ваш батюшка с мадамой за пикетом;

Мы в темном уголке, и кажется, что в этом!

Вы помните? Вздрогнём, что скрипнет столик, дверь.

К любимым развлечениям дворянского общества принадлежали домашние театральные постановки в городских салонах и загородных усадьбах. Импровизированные представления, в которых участвовали как профессиональные актеры, так и владельцы и гости усадеб, часто упоминаются в мемуарах смолян.

К участию в концертах часто привлекали представителей молодого поколения владельцев имений. Они не только исполняли роли и играли на музыкальных инструментах, но бывали и дирижерами, и режиссерами. Традиция домашних спектаклей, надолго установившаяся в усадьбах смолян, объясняет, что любовь Грибоедова к театру, его сценическое дарование, талант декламатора воспитывались не только московской театральной средой, но и летними усадебными театральными затеями. Уже взрослым Александр Сергеевич не раз участвовал в любительских спектаклях. В 1824 году он писал Вяземскому: «А кабы теперь был в Москве, сыграл бы в деревне у вас роль старухи-маркизши, Вольтеровой любовницы».

«Домашняя музыка и домашние театры были делом моды, тогда всякий зажиточный помещик имел непременно оркестр и даже театр свой», — вспоминал А. И. Барышников. О домашних усадебных оркестрах он писал: «Каковы были эти домашние оркестры, разумеется само по себе, но и под эту дурную музыку танцевала тогдашняя молодежь так же весело…, ибо и сама тогдашняя молодежь была моложе и веселее, нежели теперешняя, так рано стареющая и скучающая.»

После войны с наполеоновской Францией крепостные оркестры в Смоленской губернии почти исчезнут. А пока каждый владелец усадьбы стремился завести из крепостных свой хор или хотя бы квартет скрипачей. Многие из смоленских помещиков, в частности, дворяне Глинки, серьезно увлекались музыкой, а большинство стремилось дать детям хорошее музыкальное образование. Учителями музыки у дворянских детей часто становились талантливые крепостные музыканты. таким был, например, дворовый человек из села Мархоткино, который постоянно следил за музыкальными упражнениями Марии Николевой. В своих воспоминаниях Николева перечисляет «почти все в то время принятые танцы в провинции»: русская пляска, казачок, горлинка, гросфатер, матрадур, котильон, экосез, круглый польский и вальс. В пору грибоедовского детства на Смоленщине только начинали входить в моду французские кадрили и мазурка.

Известно, что в Хмелите был собственный крепостной театр, оркестр и хор цыган. Крепостной оркестр был у Лыкошиных, у дальних грибоедовских родственников Николевых в усадьбе Покровское Ельнинского уезда. На домашних театрах того времени нередко ставились остро-сатирические пьесы, для которых был закрыт путь на профессиональную сцену — и которые очень соответствовали нраву Александра Грибоедова, известного современникам своим остроумием. В Хмелите не только Александр «изводил сестер» своими насмешками и экстравагантными выходками, но и остальная хмелитская компания придумывала «разные шутки над приезжающими соседками и живущими в доме иностранцами», — вместе с воспитателями Лыкошиных там «собиралась порядочная колония разноплеменных субъектов». Возможно, во время домашних хмелитских спектаклей разыгрывались и отрывки известной пародии Грибоедова «Дмитрий Дрянской».

Достоверно известно, что еще во время царствования Софьи Алексеевны, которая была «первою и могучею покровительницей театра» в России, на ее придворном театре дебютировал первый владелец Хмелиты Семен Грибоедов. В новом переводе комедии Мольера под названием «Врач поневоле» он исполнил роль «Луки, прислужника Герона».

Мемуаристы свидетельствуют о том, что в усадьбах были широко распростране — ны камерные жанры искусства: пение, литературные, музыкальные и танцевальные вечера в узком кругу. На хмелитских музыкальных вечерах особенным успехом пользовались дочь хозяина усадьбы Элиза, игравшая на арфе, и ее кузина, родная сестра будущего драматурга Мария Грибоедова. Талантливая арфистка, ученица знаменитого Джона Филда, много лет жившего в России ирландского композитора, она была известна «всей Москве своим музыкальным талантом».

Типичным занятием в барских имениях была и усадебная поэзия. В структуре ее, как писал исследователь словесности этого времени В. А. Кошелев, «преобладали по преимуществу «домашние» жанры: послания к друзьям… обращения к условной возлюбленной, медитативные элегии о бренности бытия и скоротечности жизни, дидактические наставления детям и внукам и т. д. Особое место занимали описания природы, что диктовалось особенностями поэтической эпохи предромантизма, когда в моде стали поиски аналогов творчеству в растительном мире. Такого рода поэзия в начале XIX века была распространенным явлением и модным «домашним» занятием — и редко удостаивалась печати».

Еще одним повсеместным времяпрепровождением в дворянской среде была охота. Об охотничьих приключениях владельца села Липецы, С. А. Хомякова, а еще раньше — о его отце, заядлом охотнике, в смоленском крае ходили легенды. Серьезно увлекался охотой и граф Н. П. Панин из сычёвской усадьбы Дугино, где он жил постоянно. Любимым занятием Панина была охота на волков и медведей, для которой он часто приезжал в свое небольшое имение Покров, находившееся недалеко от глухих лесов Бельского уезда — особенно известных мест обитания этих животных. Псовая охота была одним из любимых увлечений в семье Барышниковых.

О том, имел ли пристрастие к охоте дядюшка Грибоедова, свидетельств не сохранилось, хотя обилие птиц и животных в окрестностях грибоедовской усадьбы давало хорошую возможность для устройства в имении этого традиционного барского развлечения. Зато дядюшка Алексей Федорович, знакомый со многими высокообразованными людьми своего времени, старался создать в Хмелите библиотеку, которая удовлетворяла бы самому изысканному интеллектуальному вкусу. Она часто пополнялась новинками художественной литературы, учебниками, справочниками, трудами ученых в разных областях науки и периодическими изданиями. Трудно представить себе хмелитскую библиотеку без «Вестника Европы», основанного Н. М. Карамзиным и издававшегося в Москве в 1802–1830 годах, — лучшего журнала своего времени. Еще одним заметным журналом был тогда «Русский вестник» смолянина С. Н. Глинки. В передовых кругах общества это издание (имевшее патриотическую и монархическую ориентацию) большим успехом не пользовалось, но в провинции было очень популярно, и провинциальные читатели были главными его подписчиками.

Обработка текста О. Гертман

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 8/2017

Михаил Белявский[12]

Таинственный XVIII век

Кажется, откуда бы взяться каким-то тайнам! Но тайны и загадки встречаются в XVIII веке буквально на каждом шагу. Порой даже кажется, что дойди до нас меньше документов — и число загадок сразу бы уменьшилось.

Восемнадцатое столетие началось необычно. Шел век за веками, счет годам велся «от сотворения мира», давно перевалив за 7 тысяч. Новый год начинался 1 сентября, и считался этот день самым обычным. А тут, 20 декабря 1699 года, царский указ: «впредь лета счислять в приказах и во всяких делах и крепостях писать с нынешнего генваря с 1 числа от рождества Христова 1700 года». Да «в знак того доброго начинания» предписывалось по всем большим улицам Москвы и перед воротами домов знати «учинить некоторые украшения от древ и ветвей сосновых, еловых и можжевеловых», и «даже людям скудным каждому хотя по деревцу, или ветве на вороты, или над храминою своей поставить», и «на Красной площади огненные потехи учинить и стрельбу чинить», и боярам, окольничим и думным и знатным дворянам и купцам «каждому на своем дворе из небольших пушечек… учинить троежды стрельбу и выпустить несколько ракетов».

За необычным началом последовало и необычное развитие. Старая Московская Русь вышла в Прибалтику и, прорубив там окно в Европу, превратилась в могучую Российскую империю. На далеком Урале выросли огромные металлургические заводы — самые крупные в мире, и промышленность передовых стран Европы, Англии и Франции, работала на русском металле. Новый облик постепенно принимали русские города. На смену поместной дворянской коннице и стрелецкому войску пришла регулярная армия. Преобразилась духовная жизнь страны. Пришел конец неограниченной диктатуре церкви в области культуры и просвещения. Да и сама церковь утратила роль самостоятельной экономической и политической силы.

Крепостнические отношения превращаются в тормоз для развития страны. В России нарождаются капиталистические отношения. Однако разлагающееся крепостничество не только продолжает господствовать, но и распространяется на огромные новые территории. Крепостное право приобретает самые грубые, самые дикие формы. Помещики получают неограниченную власть над личностью и имуществом крестьян. Они продают их в розницу, сдают в рекруты, отправляют на каторгу, истязают, заставляют работать на барщине даже и по 6 дней в неделю. А любая жалоба крестьян на своего помещика рассматривается как важное государственное преступление и сопровождается самым суровым наказанием. Крепостничество разлагается, а права и привилегии помещиков увеличиваются. В стране активно формируются капиталистические отношения, но молодая буржуазия еще не превращается в класс. Она остается средневековым сословием купцов и ремесленников и требует не уничтожения крепостного права, а права владеть крепостными. Вот и получается, что с критикой крепостных порядков выступают не идеологи нарождающейся буржуазии, а передовые дворяне и доведенные до отчаяния крепостные крестьяне.

Все изменения в экономике, культуре оказываются поставленными на службу крепостникам, и вторая половина века входит в историю как «золотой век дворянства». Но именно в этот «золотой век» разразилась самая мощная в истории России крестьянская война, именно в этот «золотой век» на всю страну прогремел гневный протест Радищева против самодержавия и крепостничества.

В нашем распоряжении самых разнообразных источников в десятки и сотни раз больше, чем по любому из предшествующих веков. Выходят газеты и журналы. До нас дошли дневники, воспоминания, переписка людей XVIII века. Каждый год выходят из печати сначала десятки, а затем и сотни книг. Один Н. И. Новиков, возглавив в 1779–1789 годах типографию Московского университета, напечатал в ней за десять лет более тысячи книг. Да и со всякого рода документами в XVIII веке дело обстоит иначе. В сотнях экземпляров печатаются указы и манифесты. Десятки и сотни тысяч всякого рода бумаг всевозможных учреждений заботливо сохраняются. И стоят на палках архивов тысячи, десятки и сотни тысяч огромных фолиантов, каждый из которых впору лишь поднять. Подумать только: лишь в Центральном архиве древних актов в фондах Сената и его департаментов почти 400 тысяч (!) дел, да фонд каждой из коллегий — несколько десятков тысяч дел. И это в одном архиве. А Военно-исторический архив, архивы Министерства иностранных дел, Академии наук. Литературы и искусства, а рукописные собрания Ленинской библиотеки, Исторического музея, Пушкинского дома, ленинградской «Салтыковки», а архивы республик и областей?

Кажется, откуда бы взяться каким-то тайнам! Но тайны и загадки встречаются в XVIII веке буквально на каждом шагу. Порой даже кажется, что дойди до нас меньше документов — и число загадок сразу бы уменьшилось.

Вот несколько из них.

«Отдайте всё…»

Подходит к концу царствование Петра I. Умер приговоренный Сенатом к смертной казни его сын — царевич Алексей, ставший знаменем всех консервативных сил. Издается указ о том, что царь сам назначает себе преемника. Кажется, все в порядке. Но два года спустя умер маленький сын Петра и Екатерины, а 27 января 1725 года в своей маленькой низенькой спальне в Петербурге умирал и сам Петр. Днем он потребовал бумагу и перо, начал было писать, но перо выпало из его рук, и на бумаге осталось лишь два слова: «отдайте все…». Язык ему уже не повиновался, а ночью наступила смерть.

Отдайте все… Кому, в чьи руки собирался передать все им созданное Петр I? На первый взгляд может показаться, что эту загадку решить и не так уж трудно. Ведь круг лиц, к которым могла перейти императорская корона, состоял всего из нескольких человек. Но попытайтесь сами дописать недописанную фразу, и вы окажетесь в заколдованном кругу.

Чье имя мог написать Петр? Сына Алексея — будущего Петра II? Но ведь было совершенно ясно, что это означает конец преобразованиям. Рядом с десятилетним императором оказалась бы его бабка — первая жена Петра, Евдокия Лопухина, и все, кто стоял за спиной царевича Алексея. Нет, не могло быть в предсмертной записке имени Петра II.

Так, может быть, там стояло имя жены, Екатерины, которую Петр в 1724 году с великим торжеством короновал в Москве императорской короной? Но он-то лучше других знал, что эта малограмотная женщина не обладает никакими данными для того, чтобы продолжить его дело. К тому же не прошло и трех месяцев со дня, когда царь послал ей банку с заспиртованной головой казненного ее фаворита — камергера Монса. Сообщение об измене Екатерины резко ухудшило ход болезни Петра. Нет, и Екатерине не мог Петр «отдать все»…

Остаются дочери Петра. Но старшая, Анна, незадолго до этого была выдана за голштинского герцога и торжественно за себя и за своих потомков письменно отказалась от всяких прав на русский престол.

Вторая дочь Петра — Елизавета. Очень красива, мастерица танцевать, наряжаться, тратить деньги, заниматься амурными делами. Наверное, она была бы очень хороша в Париже в роли королевы — ее сватали Людовику XV. Но на русском престоле в роли продолжательницы дела Петра эта необразованная, ленивая, меньше всего думавшая о государственных делах девица, летевшая с бала на церковную службу, а оттуда торопившаяся на маскарад, была явно не к месту.

И уж конечно, не могла прийти в голову Петру мысль «отдать все» кому-либо из тех, кого Пушкин назвал птенцами гнезда Петрова.

Круг возможных кандидатов исчерпан, а тайна последнего слова в предсмертной записке Петра так и осталась тайной. История как будто специально сделала все для того, чтобы показать, что колебания Петра были не случайны, что перо недаром выпало из его рук. После смерти Петра у власти побывали все возможные из перечисленных кандидатов: Екатерина I, Петр II, Елизавета и даже «счастья баловень безродный, полудержавный властелин» Меншиков. Правда, положение некоронованного императора при Екатерине и Петре II привело его в конце концов в далекий Березов, где он и окончил свои дни в построенной им самим избушке. Не успела поцарствовать лишь Анна Петровна, умершая вскоре после отца, зато на троне оказался, хотя и ненадолго, ее сын — незадачливый Петр III, свергнутый вскоре Екатериной II. И все они, эти «ничтожные наследники» показали, что «отдать все» было некому…

Что с ними стало? Почему же они молчали?

А вот и еще одна загадка. 30 июля 1767 года в Грановитой палате Московского Кремля торжественно были открыты заседания созванной Екатериной II Комиссии для сочинения Нового Уложения. Новым это уложение, то есть свод основных законов, называлось в отличие от действовавшего тогда Уложения 1649 года. Многое изменилось в стране за 118 лет, а Уложение 1649 года продолжало действовать. Вот и собрались в Грановитую палату для выработки новых законов депутаты от дворян, городов, казаков, да небольшая группа депутатов от государственных крестьян. Помещичьим, дворцовым, бывшим монастырским крестьянам права присылки депутатов, конечно, не было предоставлено. Законы составлялись новые, а порядки-то они должны были сохранить старые. Хотя Екатерина II и писала в своем «Наказе» Уложенной комиссии: «Боже сохрани, чтобы после окончания сего законодательства был какой народ больше справедлив, и следовательно, больше процветают на земли. Намерение законов наших было бы не исполнено. Несчастье, до которого я дожить не желаю», но и ее «Наказ», и все ее законодательство, и ее деятельность были направлены на сохранение и укрепление самодержавия и крепостничества. Казалось бы, специально подобранный состав депутатов, отсутствие депутатов от закрепощенного большинства народа обеспечивали успех замыслам Екатерины II. Но так только казалось. Екатерине пришлось под предлогом начавшейся войны с Турцией распустить Комиссию, которая так и не составила нового Уложения.

А произошло вот что. Прежде, чем перейти к составлению проекта нового закона, депутаты предварительно должны были ознакомиться с существующими законами по каждому вопросу. В мае 1768 года, когда уже шел десятый месяц работы Комиссии, читались законы о наказании беглых крестьян и их укрывателей. Дворянские депутаты требовали, чтобы эти наказания были значительно усилены, чтобы государство установило целую систему мер для розыска беглых крестьян.

Но тут-то и выступила маленькая группа депутатов народных низов. Сначала угличский канцелярист Сухопрудский заявил: прежде чем принимать такие законы, нужно выяснить, почему крестьяне бросают землю, семью, имущество и бегут. Казанский однодворец Кипенский уже прямо утверждал, что крестьяне бегут не от чего иного, как от непосильных работ и поборов, от притеснений и истязаний помещиков. А раз так, то нужно что-то делать, чтобы этих притеснений и истязаний не было. Мысль Кипенского продолжил артиллерийский офицер Коробьин. Чтобы прекратить побеги, заявил он, есть единственное средство: положить конец помещичьему произволу. А для этого нужно законодательно определить объем работ и платежей крестьян, закрепить за ними землю, с тем, чтобы помещик не мог ее отбирать. Коробьина поддержали нижегородский пахотный солдат Жеребцов и архангельский крестьянин Чупров, офицер Козельский, хоперский казак Алейников. А белгородский однодворец Маслов предложил вообще отобрать у помещиков всех крестьян, отдать крестьянам их землю. Крестьяне будут платить государству подати, а уж государство из этих сборов может отдавать дворянам, сколько хочет.

Совсем нетрудно отгадать причины, по которым Екатерина поспешила прервать работу Комиссии, с тем чтобы ее так никогда и не собирать снова. Все это так, но где же здесь тайна? Где загадка? Тайна есть, и не одна.

Вскоре после выступления Коробьин сложил с себя депутатские полномочия. Странно? Но все это повторяется с депутатом Татищевым. А до этого и Белкин, депутат каргопольских крестьян, наказ которых подвергается резким обвинениям со стороны дворянских депутатов, тоже слагает с себя депутатские полномочия.

Ну, а в ряде случаев Екатерина пошла и на более решительный шаг. Депутаты уральских приписных — Ермаков, казаков — Денисов и украинских крестьян — Мороз и Моренец были лишены звания депутатов и преданы суду за «переписку с избирателями возмутительного свойства», за то, что они сеяли среди выбравших их крестьян «соблазн и непослушание». Но особенно опасным казалось, что крестьянские требования выставляли, отстаивали и аргументировали дворяне Коробьин и Татищев. Ведь в данном случае не обвинишь выступающих в том, что они говорят так по своему невежеству или из-за лени и нежелания работать на помещика. Поэтому-то ярость депутатов-крепостников и обрушилась в первую очередь и с особой силой именно на Коробьина. Думается, в этом разгадка тайны, почему именно он и Татищев и вынуждены были «сложить свои полномочия».

Но едва мы как-то разобрались в одной из тайн, как встают другие. А какова судьба всех этих депутатов? Как получилось, что ни одного имени депутатов, выступавших с самой резкой критикой крепостного права, с речами, полными ненависти к помещичьему произволу, мы не встречаем в документах Пугачевского восстания? Все дела, связанные с депутатами, обязательно докладывалась самой Екатерине, а в ее бумагах нет никаких данных на этот счет. Правда, Коробьин, Козельский, Татищев были дворянами, а ведь не только передовые дворяне XVIII века, но и дворянские революционеры XIX века не понимали значения крестьянских восстаний, боялись их, видели в них лишь «бунт кровавый и бессмысленный». Ну, а депутаты-крестьяне? Ведь пугачевские указы и манифесты и провозглашали именно ту крестьянскую «землю и волю», о которой они пытались говорить с трибуны Уложенной Комиссии. Так почему же они остались в стороне от восстания? Может быть, потому, что восстание не распространялось на те районы, где жили эти депутаты, а может быть, действовали совсем другие причины — тайна остается тайной. И не только остается, но влечет за собой еще одну.

Алейников, Жеребцов, Маслов, Коробьин, Чупров, Татищев, выступавшие в Комиссии, очевидно, никакого участия в Крестьянской воине не принимали. Но ведь было 9 депутатов крестьян, казаков, нерусских народов Поволжья и Приуралья, которые активно участвовали в Пугачевском восстании. Среди этих девяти депутатов мы видим и знаменитого пугачевского полковника Максютова и Тимофея Падурова — одного из ближайших соратников Пугачева, составителя ряда его указов и манифестов, казненного вместе с Пугачевым на Болотной площади в Москве. Но депутаты Андреев (Бакай), Давыдов, Максютов, Юнаев, Тимченко, Венеровский, Ишлаков, Падуров за полтора года заседаний Комиссии ни разу не выступали и не поддержали ни одного антикрепостнического или антидворянского выступления. Итак, одни говорят, но не действуют, другие действуют, но не говорят.

Смешно было бы думать, что мы имеем дело с глубокой «конспирацией» будущих пугачевцев. Можно допустить, что часть из названных депутатов не выступала, так как не знала или плохо знала русский язык. Но это нисколько не поможет объяснить тайну молчания Венеровского, Тимченко, Горского и тем более яицкого казачьего сотника, будущего руководителя пугачевской военной коллегии Тимофея Падурова… А как важно было бы разгадать эту тайну! Она бы многое нам объяснила и в работе Комиссии, и в поведении крестьянских и казачьих депутатов, в идейной борьбе кануна Крестьянской войны и в самой Крестьянской войне. Но ключа к решению этой тайны пока еще не найдено.

Загадки Василия Баженова

Сын московского дьячка, в апреле 1755 года поступивший в гимназию открывавшегося университета, Василий Баженов был осенью того же года отправлен в Петербург, где из университетских гимназистов формировалось ядро будущей Академии художеств. В 1760 году его направляют для совершенствования во Францию и Италию. Здесь Баженова ждет настоящий триумф. Французская академия дает блестящий отзыв и отмечает его выдающиеся творческие достижения. Вспоминая об этом, Баженов писал, что в Академии «…все архитекторы сматривали мои дела с большой охотою, а мои товарищи, французы молодые, у меня крадывали мои прожекты и с жадностью их копировали». А Баженову в это время было всего 22 года. После Парижа — Италия и новый триумф. Ознакомившись с его работами, Римская академия избирает его своим профессором, Флорентийская и Болонская — членом академий.

Наконец летом 1765 года Баженов, увенчанный лаврами, возвращается в Академию художеств, и выставленные им здесь проекты вызывают всеобщее восхищение. И сразу же первая загадка — Баженов не получает ни звания профессора, ни работы в Академии, хотя диплома одной из академий Франции или Италии для достижения этого тогда было более чем достаточно.

И превращается Баженов в архитектора, выполняющего заказы отдельных аристократов, разбогатевших заводчиков, проектирует, строит, строит много. И сразу же вторая загадка: а что он строит, что из построенного им сохранилось? И мы почти ничего не можем ответить на этот вопрос. Не найдены баженовские проекты этих лет, нет указаний в литературе XVIII века на сооруженные им конкретные постройки, хотя известно, что для одного Демидова он выполнил работ на 10 тысяч рублей, весьма значительную для XVIII века сумму.

Эта загадка влечет за собой другую. Мы знаем, как год за годом, последовательно и изуверски травил Демидов Баженова, знаем, что он довел его до полного разорения, до нищеты, знаем, что он так ничего и не заплатил Баженову. Но в чем причина такой ненависти? Тайна.

Начало 1768 года ознаменовалось крутым поворотом в судьбе Баженова: он назначен главным архитектором «кремлевского строения», и семь лет уходят на разработку проектов, создание модели, подготовку строительства — самого грандиозного сооружения, когда-либо строившегося в России за всю ее историю. А в апреле — мае 1775 года следует приказ Екатерины — всякие работы по сооружению Кремлевского дворца прекратить, котлован засыпать, откосы заделать дерном.

Причина? О ней и сейчас спорят. Сама Екатерина утверждала, что приказала прекратить строительство, убедившись, что его продолжение угрожает падением кремлевским соборам и другим древним кремлевским сооружениям. Но и московские архитекторы и присланный Екатериной архитектор Ринальди единодушно подтвердили, что подобной угрозы не существует.

Думается, что разгадка этой тайны в другом. Строительство Кремлевского дворца было одним из ярких воплощений политики «просвещенного абсолютизма», которую Екатерина проводила в шестидесятых — начале семидесятых годов.

Мощная Пугачевская крестьянская война свидетельствовала о крахе этой политики. И Екатерина выступает теперь уже не в роли ученицы Вольтера, а в роли «казанской помещицы», как она себя сама демонстративно именует в грозном 1774 году, когда пугачевская армия осаждает Казань. Теперь Екатерина уже не скрывает, что все ее усилия, вся ее политика направлены на укрепление власти дворян. России, где все туже затягивалась узда крепостничества, баженовский дворец в Кремле с его огромным амфитеатром для народных собраний был совсем ни к чему. Поэтому годился любой предлог, чтобы прекратить строительство.

Но для Баженова это крах, гибель всего, что вынашивалось долгие годы, на что ушли силы, здоровье, гений, мечты. Проходит несколько месяцев, и Баженову поручается создание комплекса зданий в селе Черная Грязь, которое переименовывается в Царицыно и должно превратиться в загородную резиденцию императрицы. И снова десять лет творчества, поисков, напряженной работы, строительства. Наконец все основные работы закончены. Осталось построить лишь башню с часами, да несколько подсобных помещений. В июне 1785 года Екатерина осматривает царицынский ансамбль. Дает указания о некоторой переделке внутренних помещений главного дворца. Переделка так переделка, у каждого заказчика могут быть свои капризы. Баженов и его помощники составляют проекты переделок, составляют сметы. И вдруг 2 января 1786 года приказ Екатерины: дворец и Царицыне сломать до основания, а Баженова уволить без жалования и пенсии.

Сломать до основания! Такое распоряжение еще можно как-то понять, если оно сделано сгоряча. Но ведь здесь-то прошло полгода, и эти полгода речь шла только о внутренних переделках. Устная легенда связывает слом дворца с его мрачным, гнетущим видом. Но сохранившиеся баженовские постройки в Царицыне отличаются как раз изяществом, которое удивительно сочетается с массивностью и величественностью! Наконец, сама Екатерина в письмах Гримму говорит лишь о низких сводах и тесных лестницах и пишет, что она велела их переделать. И очень не вяжется распоряжение о сломе с характером расчетливой и дальновидной немки Екатерины II. Ну, если уж что не нравилось самой императрице, то она обычно жаловала кому-то из настоящих или отставных фаворитов. Думается, ключ к этой тайне дает находка М. А. Ильина в фондах Академии художеств. Анализируя эскизы Баженова, Ильин пришел к выводу, что Баженов вместо одного большого дворца построил одинаковые парные павильоны: один для Екатерины, другой для Павла. Поначалу в этом ничего особо «крамольного» не было. Но к 1786 году отношения Екатерины с сыном резко обострились и она, всерьез подумывает лишить его права на престол. К этому же времени выясняется, что ряд придворных замышляет переворот в пользу Павла, и, наконец, выясняется, что Баженов находится в тесных отношениях с Павлом и ведет с ним какие-то переговоры от имени московских масонов. Теперь баженовские парные павильоны в Царицыне воспринимались Екатериной совсем иначе. В них она увидела определенный политический смысл, вызов, оскорбление. Думается, именно это и явилось главной причиной слома дворца «до основания» и увольнения Баженова.

Вот и получается, что здания, ансамбли, о которых мы твердо знаем, что их проектировал или строил Баженов, остались непостроенными либо были разрушены. А принадлежность Баженову других зданий, которые традиция или стилевые особенности связывают с Баженовым, мы не можем подтвердить документально, а если и можем, то не знаем, что в данном здании соответствует проекту Баженова и что подверглось изменению при строительстве и в последующее время. Так обстоит с усадьбами в Михалкове и Красном, в Петровском-Алабине и Троицком-Кайнарджи, церквями в Быкове и Знаменке, с Инженерным замком в Ленинграде и даже со знаменитым домом Пашкова в Москве. Что ни здание, то тайна.

Тайна и то, почему передовой по убеждениям, выдвигавший в качестве своих помощников крепостных и вольноотпущенных крестьян, демократ Баженов связывает свои надежды с Павлом, живым воплощением крайнего произвола, крепостничества, солдафонства, политической реакции.

Таинственно и последнее звено в жизни Баженова. В своем завещании, написанном незадолго до смерти, а умер он 2 августа 1799 года, Баженов писал: «…и весьма желаю быть положенным в Глазове». Что это за Глазово, почему в Глазове? Опять тайна. И хоронят Баженова на Смоленском кладбище в Петербурге, а потом разрешают зимой перевезти в Глазово. Какое? Куда? В нижегородской вотчине, пожалованной Баженову Павлом, не было никакого Глазова. Упоминается в документах какое-то Глазово около Павловска, где в последние годы царствования Екатерины находилась резиденция будущего Павла I. Может быть, там и нашли упокоение останки Баженова. Может быть. Но место могилы самого выдающегося русского зодчего и сейчас остается тайной, которую мы едва ли когда-нибудь разгадаем.

Исчезнувшие манускрипты

А вот еще одна цепочка тайн. 4 апреля 1765 года умер Ломоносов. Еще гроб с телом Ломоносова стоял в его доме на Мойке, а его кабинет с книгами, рукописями, перепиской был опечатан фаворитом Екатерины II графом Григорием Орловым. В тот ли день, когда поразившее современников «огромное стечение народа» провожало Ломоносова в его последний путь, на кладбище Александро-Невской Лавры, или назавтра, но Григорий Орлов забрал во дворец и библиотеку и рукописи Ломоносова. Одни авторы объясняли это тем, что Орлов очень ценил Ломоносова и увлекался физическими опытами. Другие пишут, что он купил рукописи у вдовы. Но согласитесь, что опечатание кабинета сейчас же после смерти Ломоносова — весьма странная форма проявления любви, что же касается покупки или уговоров, то эта версия уж очень надуманна. Всесильный фаворит императрицы «уговаривает» что-то ему уступить или продать?! Да и сама вдова Ломоносова, отвечая Академии наук, которая пыталась получить от нее книги, взятые Ломоносовым из академической библиотеки, совершенно недвусмысленно писала, что эти книги забраны во дворец, вместе со всеми бумагами и книгами покойного, графом Г. Г. Орловым. Забраны, но зачем? Может быть, Григорий Орлов так и фигурировал бы в роли бескорыстного почитателя ученого, если бы до нас не дошли частные письма И. Тауберта, руководителя академической канцелярии, весьма близкого к двору Екатерины человека. Сообщив об опечатании кабинета Ломоносова, он объяснил и причину этого: «Без сомнения, в нем должны находиться бумаги, которые не желают выпустить в чужие руки».

Краешек тайны начинает приоткрываться. Но, что же это за бумаги, которые «не желают выпустить в чужие руки», почему боятся, что они попадут в «чужие руки»? Ответ на этот вопрос упирается в новую тайну. Бумаги Ломоносова и его библиотека во дворце бесследно исчезли. Их нет ни в архиве, ни в библиотеке, и все их поиски, длящиеся более двух веков, безрезультатны. Уничтожены? Утрачены по небрежности? Как получилось, что один из близких к Екатерине людей ссылается на Ломоносова при характеристике событий XIII века, когда «Древняя российская история» Ломоносова заканчивается 1054 годом? Как получилось, Что Академией была опубликована лишь первая часть этой книги, а вторая, содержащая аргументацию, тексты и анализ исторических документов, не появилась в печати?

Наконец, ясно, что не работы по физике или химии боялись выпустить в чужие руки, но тогда что же?

Несколько клочков бумаги случайно избежали конфискации, были подобраны и сохранены малолетней дочкой Ломоносова Еленой, а затем, десятилетия спустя, переданы ее потомками Академии наук. На этом клочке Ломоносов записал темы восьми основных и шести дополнительных статей, которые он считал особенно важными, статей по жгучим социально-экономическим вопросам жизни и развития страны. Одна из этих статей до нас дошла, и судьба ее говорит о многом. Понимая, что без поддержки опубликовать ему эту работу не удастся, Ломоносов решил действовать через фаворита императрицы Елизаветы И. И. Шувалова. 1 ноября 1761 года он преподнес Шувалову рукопись «О сохранении и размножении российского народа». Но фаворит не только не помог ее публикации, но и никому никогда не говорил о ней. Она была обнаружена только при разборке шуваловских бумаг много лет спустя после его смерти. Лишь в 1819 году она была впервые опубликовала с большими цензурными купюрами. Но и цензурные купюры не помогли: цензор, давший разрешение на печатание работы Ломоносова, был уволен со службы и получил строгий выговор. Министр духовных дел и народного просвещения князь Голицын заявил, что эта работа содержит «мысли предосудительные, несправедливые, противные православной церкви и оскорбляющие честь нашего духовенства», а поэтому она не должна была печататься. Министр внутренних дел распорядился, чтобы «распространение письма Ломоносова в публике было запрещено». Лишь после крестьянской реформы статья смогла увидеть свет целиком, и то на страницах специального научного журнала, а в собрание сочинений Ломоносова она вошла лишь после революции.

Но Шувалову попала лишь одна работа из четырнадцати перечисленных на упоминавшемся листке. Зная содержание первой, мы видим, что у Екатерины и ее окружения были все основания опасаться, что бумаги Ломоносова попадут в чужие руки. А если мы вчитаемся во второй чудом сохранившийся листочек, на котором Ломоносов всего за месяц до смерти набросал план своей так и не состоявшейся беседы с Екатериной II… Сколько в этих строках горечи, гнева, возмущения: «Да все! И места нет. Нет нигде места и в чужих краях… Многое принял молча, многое снес, во многом уступил. За то терплю, что стараюсь защитить труды Петра Великого, чтобы выучились россияне, чтобы показали свое достоинство… Я не тужу о смерти: пожил, потерпел и знаю, что обо мне дети отечества пожалеют». И великолепная, грозная последняя строка на листке, строка, показывающая, что и умирающий великий помор был полон мужества и достоинства: «Ежели не пресечете, великая буря восстанет!».

Тайну исчезновения рукописей Ломоносова мы можем если и не раскрыть полностью, то во многом приоткрыть. И верится, что, дойди они до нас, совсем иным выглядел бы этот великий сын народа, которого время и судьба заставили писать торжественные и пышные оды ничтожествам, сидевшим на русском троне. Недаром Ломоносов еще в 1759 году с горечью писал Шувалову: «Мои манускрипты могут ныне больше служить, нежели я сам, не имея от моих недоброжелателей покоя». Вот эти-то бесценные ломоносовские манускрипты и погубили Екатерина II и ее приближенные…

Мы знаем великого Ломоносова — ученого и поэта. Ломоносова — великого публициста у нас украли.

А кстати, в листке с темами статей есть еще одна тайна: под номером 8 значится тема «О сохранении военного искусства и храбрости во время долговременного мира», а к ней добавлена дополнительная тема — «Олимпические игры»!..

Олимпийские игры? Но позвольте, ведь они прекратили свое существование в конце IV века нашей эры и возродились вновь лишь через 133 года после смерти Ломоносова. Как-то даже не укладывается в голове — неграмотная, забитая крепостная Россия XVIII века и вдруг — Олимпийские игры. Да еще в качестве важнейших проблем, решения которых требуют общенациональные интересы, рядом с вопросами «о исправлении земледелия», «о просвещении народа», «о лучших пользах купечества», «о исправлении и размножении ремесленных дел»… Как видим, проблема Олимпийских игр рассматривалась Ломоносовым в ряду важнейших задач общегосударственного значения, задач, решения которых нельзя откладывать и тем более забывать. Ну, а как Ломоносов мыслил себе решение этой проблемы, что он в нее вкладывал, в каких формах предлагал осуществить — еще одна тайна. Что привело его к этой проблеме, ведь Олимпийские игры в XVIII веке были давно забыты, — еще тайна. И лишь цель — «сохранение храбрости», воспитание мужества, стойкости, закалки — это уже не тайна. Вспоминать бы об этом нашим олимпийцам и участникам международных соревнований почаще. А как соблазнительно было бы протянуть прямую ниточку от Ломоносова к современному спорту, да рвется ниточка об одну из тайн XVIII века.

Нет, все-таки странный он, этот XVIII век, странный и таинственный!..

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 12/1969

Александр Каменский

Время медленной новизны

В наших «усадебных» материалах этого года мы не раз говорили о повседневной, бытовой жизни тех времен, окна в которые открывал нам каждый из музеев-усадеб. Теперь настало время задуматься о том, как вообще жили люди в России во время, когда стали возникать усадьбы как особая форма жизни. Кого же и расспрашивать об этом, как не одного из ведущих отечественных специалистов по истории нашей страны конца XVII — первой четверти XIX века и, в частности, — городской жизни XVIII столетия? С нашим корреспондентом Игорем Харичевым о жизни в эпоху зарождения усадебной культуры говорит доктор исторических наук, руководитель школы исторических наук факультета гуманитарных наук НИУ-ВШЭ Александр Каменский.

— Александр Борисович, расскажите, пожалуйста, какова была повседневная жизнь разных групп населения России в XVIII веке?

— Прежде всего, говоря о повседневной жизни, надо понять: о чем, собственно, речь? «Быт» — это, прежде всего, то, что связано с домашней жизнью внутри дома. А «повседневность» — понятие более широкое, включающее в себя практики, характерные для образа жизни соответствующего времени или региона. «Повседневные практики» — это то, что люди делают не обязательно каждый день, но с известной регулярностью.

На протяжении XVIII века, начиная с петровского времени и до конца столетия в жизни людей происходили резкие изменения. С другой стороны, многие повседневные практики сохранялись — в силу того, что быт — устройство жилища, предметы, окружавшие людей, — менялся довольно медленно. Понятно и то, что сильно различались повседневные практики и разных социальных слоев, и людей, с одной стороны, в Москве и Петербурге, с другой — в небольших городах. А таких было большинство: даже до середины XIX века абсолютное большинство городов в России не насчитывало и 10 000 жителей.

Еще важный фактор — среда. Вот Петр I по западноевропейским образцам построил Петербург, а в нем — Летний сад. И возникает абсолютно новая для русских людей практика — гулять, любоваться природой. Представление о том, что природой можно любоваться, вообще приходит только в XVIII веке. Но в других русских городах, включая даже Москву, в это время не было никаких парков, садов, скверов, бульваров… Первый бульвар в Москве, Тверской, появился только в начале XIX века. Поэтому и соответствующих практик у горожан не было. Значит, они проводили время как-то иначе.

Основными точками, где люди встречались, были, конечно, питейные заведения. Кабаки в этом смысле играли совершенно особую роль, и надо заметить, это не исключительно российская особенность, так бывало повсюду. Питейные заведения были местом, где люди собирались, обсуждали новости, выясняли отношения, ссорились. Это — одна из основных практик. Правда, кабаки в основном посещали мужчины. Женщины туда не ходили — по крайней мере, сведений об этом у нас нет. Зато они часто ходили в гости — может быть, благодаря тому, что меньше мужчин были заняты деятельностью, связанной с зарабатыванием денег. По крайней мере, в гости они ходили чаще мужчин, причем, судя по документам, не только по каким-то поводам вроде дней рождения (кстати, в XVIII веке отмечали, скорее, именины) церковных праздников и так далее. И в домах очень часто собирались совершенно разные люди.

Состав такой компании зачастую разрушает наши традиционные представления о сословных перегородках. Вот в одном городском доме, принадлежавшем обычному горожанину, собираются такие же горожане, как и он: здесь могут быть местные чиновники, военные, в том числе офицеры. То есть, компания оказывается довольно смешанной.

Женщины при этом ходят в гости как с мужьями, так и в одиночку. Понятно, что и не у всех женщин есть мужья, много вдов. Одна из характерных для XVIII века категорий женского населения — солдатки, и они тоже могут быть очень разные. Как мы знаем, Петр I создал армию и гвардию. И в этой гвардии в солдатских чинах служили дворяне. Значит, солдатками могли быть и дворянки. А могли быть и жены выходцев из городских слоев населения, даже из крестьян. Но все они вместе образуют совершенно особую категорию.

По петровскому законодательству, когда крепостных крестьян брали в армию, их жены получали свободу — то есть, и сами они становились свободными, и жены. И вот эти бывшие крестьянки часто уходят в город, потому что крестьянская община и помещики не хотят их кормить. Приходят в город, ищут там работу, как правило, не находят ее — и, значит, пополняют криминальную среду. Это характерно, в первую очередь, для больших городов — для Москвы и Петербурга. Собственно, к этому времени историки вообще относят появление того, что можно назвать организованной преступностью. И солдатки играют в этом важную роль: они зачастую выступают связующими звеньями между отдельными воровскими шайками, сбывают краденое, содержат притоны и прочее.

Провинциальный русский город в то время — в основном деревянный. И самое страшное, что там может произойти — пожар. Власти предпринимают всевозможные усилия по предупреждению пожаров. А дома при этом обставлены скудно. Мебель, привычная нам: шкафы, стулья, столы… — появляется на протяжении XVIII века постепенно. Как-то мне довелось знакомиться с документами, в которых чиновник магистрата небольшого города в связи с одним конфликтным делом среди прочего упоминает, что к нему пришли в гости 2–3 горожанина и разглядывали шкаф, который у него стоял. То есть, сам шкаф как предмет был необычен. Это — уже середина века, 1760-е.

Понятно, что в каждом доме готовится еда; в каждом доме есть печь, которая используется прежде всего для приготовления пищи. Но вот противопожарные меры предусматривают, что летом топить печи нельзя: опасность пожара возрастает. Значит, пищу готовят в основном во дворе.

Ночью ходит городская стража. Примерно до 1780-х годов это, в большинстве городов, кроме столиц — выборные люди из среды горожан, которые устанавливают так называемые рогаточные караулы: ставят рогатки, напоминающие формой противотанковые ежи, но сделанные из кольев. Одна из их функций — следить за тем, чтобы ночью никто не топил печи. Ходят по городу, смотрят, не идет ли где-то дым. Это летом, конечно, — зимой, во-первых, нельзя не топить, а во-вторых, считалось, что опасность пожара меньше.

Если пожар возник — надо тушить. В магистрате должны храниться орудия для тушения пожаров: колья, ведра. Документы свидетельствуют, что власть постоянно пытается контролировать городские власти: есть ли у них весь запас необходимых инструментов? А его, как правило, нет, потому что нет денег, покупать не на что. Поэтому, когда происходит пожар, все, что может сгореть, как правило, сгорает.

Есть еще одна обычная практика того времени. Мы часто встречаем в документах упоминание о том, что какие-то важные бумаги во время пожара были утрачены. И если возникает конфликт, судное дело, один утверждает, что у него были необходимые документы, но утрачены при пожаре. А другой говорит: ничего подобного, и вообще никакого пожара не было.

Стоит сказать об одной характерной черте, которая, по-моему, имеет прямое отношение к повседневности. Людям XVIII века свойственна очень долгая память. Читая документы, удивляешься: они помнят, что было 20–30 лет назад! Вот возникает, опять же, какое-то конфликтное дело, предположим, между родственниками. И один из участников говорит: 25 лет назад, когда умер такой-то родственник, я из этого дома забрал такую-то икону, а другую не забрал, ее забрала такая-то родственница — и до сих пор держит эту икону у себя. Или, к примеру, мне попалось такое удивительное дело: человек пожаловался в магистрат, что сосед обозвал его отца кнутобойцем. (Кнутобоец — это человек, который был бит кнутом, подвергся физическому наказанию, то есть, он уже как бы исключен из общества и с ним вообще нельзя иметь дело.) Человек жалуется: моего отца оклеветали. Соседа начинают расспрашивать, и он говорит: «Не помню точно, в каком году, но помню, что это было, когда воеводой у нас в городе был такой-то: тогда его отца судили и били кнутом. И палачом был такой-то, — называет имя, — а присутствовали при этом…» — и дальше называет примерно десяток имен. Я стал выяснять, а когда же был в городе названный воевода? Оказалось, что за 30 лет до описываемых событий. А человек называет не только воеводу, но и еще почти десяток свидетелей.

Почему он запомнил это событие? Вряд ли оно было чрезвычайным: практика телесных наказаний была вполне обычной. Почему же тогда? Может быть, он кого-то расспрашивал. Значит те, кого он расспрашивал, — помнили.

С другой стороны, это связано еще и с тем, что темп жизни тогда был куда медленнее. Часов у людей не было. И в деревне, и в городе ориентировались по солнцу. Теперь в городах начинают появляться механические часы. Причем интересно, что их часто устанавливают на церковную колокольню.

И это означает, что должен появиться человек, который за этими часами следит. Как правило, это кто-то из местных. Жалованье ему платят горожане вскладчину. Точно так же они платят лекарю, если он есть. Но практика того времени такова, что лекарь есть не в каждом городе. Он может появиться в провинциальном центре, и горожане из других городов тоже должны скидываться на жалованье лекарю. Нередко они жалуются: вот, мы платим, а лекаря этого мы в глаза не видели никогда, и толку от него никакого.

Это выводит нас на тему медицины. До последней четверти XVIII века, до губернской реформы 1775 года, которая обязывает, по крайней мере, в каждом губернском и провинциальном городе иметь больницу, никакой организованной регулярной медицинской помощи люди, как правило, не получают. Лечатся народными средствами, у знахарей… Отсюда — довольно высокая смертность. Умирают, в среднем, гораздо раньше, чем в наше время.

На протяжении XVIII века постепенно возникают представления о гигиене и необходимых санитарных нормах. Правительство, опять же, пытается это регулировать, вводить какие-то нормы, следить за их соблюдением. Ну, прежде всего, мусор обычно выкидывали просто за ворота. В документах мы постоянно видим возмущенные возгласы городовых чиновников: у такого-то двора целые груды очистков от лука, чеснока. Требуют, чтобы их убирали. Далее, санитарные нормы распространяются на продажу припасов, на убой скота. Скотобойни начинают выводить за черту города, потому что понимают, что это может быть связано с инфекциями. Стараются за этим следить. Если вдруг где-то обнаружили мертвую корову — это чрезвычайное происшествие, начинают выяснять, чья это корова (в маленьком городе, где несколько тысяч жителей, сделать это нетрудно), почему она пала, не заразная ли она, не грозит ли это эпидемией. Совсем страшно, если нашли труп коровы с содранной шкурой. Это значит, что корова пала, может быть, потому, что она больная. Заразная. А хозяин содрал с нее шкуру, чтобы продать. То есть, он может таким образом распространить заразу. Это уже криминальное дело, которое будет расследоваться, и человек может попасть под суд.

Но, конечно, в целом санитарные нормы тогда были далеки от современных представлений. Основной транспорт — лошадь. Улицы в большинстве городов немощеные. В документах часто встречается упоминание о том, что, особенно весной и осенью, невозможно проехать ни по одной улице: сплошные лужи, ямы… Помимо всего этого, улицы покрыты навозом: по ним проезжают на лошадях, гоняют скот на пастбище, которое, как правило, за чертой города. Можно себе представить себе, какой запах стоит в городе, особенно летом.

Дома освещаются свечами. Свечи недешевы, поэтому света мало, особенно зимой. И опять же, запах в доме, воздух в нем совершено иной, чем то, к чему мы сегодня привыкли. И здесь можно перекинуть мостик к высшим слоям общества.

Представим себе придворный бал. Мы, конечно, сразу воображаем нечто роскошное, необыкновенно красивое и так далее. Но если бы кто-то из нас оказался там, то, наверное, почувствовал себя не лучшим образом. 150–200 человек собралось в зале, который освещается свечами (иногда — плошками, в которых горит масло). В зале очень жарко. Люди танцуют, значит, все они сильно потеют. Легко себе представить, какой там стоит дух. Добавим, что канализации еще нет. Соответственно, в городском доме обычно есть приспособление, которое называется нужник. Находится он, как правило, во дворе. Это характерно не только для городского дома, но и для небольшой, небогатой дворянской усадьбы. В богатых, аристократических домах уже пользуются ночными горшками. Когда, скажем, во дворце происходит какое-то празднество, там есть отдельная специальная комната для горшков. Причем мужчины и женщины ходят в одну и ту же комнату. И это считается абсолютно нормальным.

— А что тогда читали? Книги, газеты, журналы?

— Как мы знаем, первая русская газета, «Санкт-Петербургские ведомости», была основана Петром I и оставалась единственной до конца XVIII века. Русские журналы появляются еще в первой половине века. Первый, «Примечания к Санкт-Петербургским ведомостям», был основан в 1728 году. Он издавался Академией наук в Петербурге до начала 1740-х, сначала по-немецки, потом по-русски. Круг читателей был очень небольшой, тираж, соответственно, тоже. Позже было очень трудно достать полный комплект этого журнала. Затем, в 1755 году, опять же Академия наук начинает издавать журнал «Ежемесячные сочинения». Он выходил в течение 10 лет. Это был уже совсем иной журнал, потому что наряду с научными сочинениями там печатались и литературные произведения, в том числе переводы. В частности, там были опубликованы первые переводы Вольтера, стихи Ломоносова. То есть, это был журнал смешанного типа.

Потом — перерыв, а в конце 1760-х — начале 1770-х появляется сразу несколько журналов. Способствовала этому сама Екатерина, которая стала издателем и автором одного из них, «Всякой всячины» (анонимно, конечно). Журналы того времени, как правило, существуют недолго. Некоторые издаются в течение года, потом прекращаются, появляются новые. Но постепенно происходит становление журналистики. Николай Новиков начинает издавать первые детские журналы. Появляются первые модные журналы. То есть, репертуар журналов расширяется, но круг читателей по-прежнему очень ограничен.

— До провинциальных городов они доходили?

— Очень мало и редко. Во-первых, для обычного горожанина купить книгу или журнал было довольно дорого, во-вторых, они издавались небольшими тиражами.

— Небольшими — то есть какими?

— По 100–200 экземпляров. На журналы существовала подписка. Список подписчиков нам обычно известен — не всегда, но часто. Это примерно десятка три человек, как правило, представители знати. Они совершенно необязательно это читали, но подписывались, спонсируя издания.

1770–1780-е годы — время Державина. Фонвизина, Сумарокова. Чрезвычайно популярны были драматические произведения. Екатерина II писала пьесы в большом количестве, и они ставились в театрах. Романов, которые были бы написаны в это время, мы не знаем, но существуют поэзия, публицистика; появляются попытки философских, социальных трактатов. В это время Щербатов пишет свою «Историю российскую», еще ряд людей занимаются русской историей. Сама Екатерина пишет записки о русской истории.

— А публицистика, статьи о текущей политике, о военных действиях?

— Здесь была полная монополия государства — публиковалось исключительно то, что ему было нужно. Прежде всего, в «Санкт-Петербургских ведомостях», в официальной газете. Конечно, писались оды, панегирики, но описаний, скажем, военных действий — не было. Взрыв этой проблематики происходит только с войной 1812 года.

— То есть, о происходящем на рубежах страны, в социальной жизни люди могли узнать только из официальных государственных источников?

— Да. Поэтому огромное значение имели слухи и разговоры.

Один из основных жанров драматургии в это время — сатира. Пьесы Фонвизина, включая знаменитого «Недоросля» — тоже сатира. Известная полемика Екатерины II с Николаем Новиковым была как раз о том, какой должна быть сатира, против чего ее жало должно быть направлено: против пороков, как считала Екатерина II, или против определенных людей, как считал Новиков. Русская журналистика, возникшая в 1760-е — 1770-е годы по образцу английской журналистики начала века (тогда появляется журналы «Трутень», «Живописец»), — была в основном сатирической.

И лишь в XIX веке возникнет совершенно особое явление русской культуры — то, что мы называем толстыми журналами. Появится «Вестник Европы» — журнал, связанный с именем Николая Михайловича Карамзина, позже — «Отечественные записки». Думаю, что начиная с «Вестника Европы» можно говорить о начале нового этапа в русской журналистике.

В XVIII же веке появляется светская литература, драматургия, поэзия, живопись, скульптура, театр. Ломоносов спорит с Сумароковым о том, как надо писать стихи. Но при этом оба ориентировались на классические античные образцы. Основной жанр поэзии этого времени — ода.

С начала века становится все больше личных библиотек. По современным меркам они довольно скромны — могут насчитывать по нескольку сотен томов, но включают, как правило, много иностранной литературы на французском, на немецком. Это в основном философские, социальные, юридические произведения, мемуарная литература, которая была популярна, естественнонаучные труды, трактаты об управлении государством… К концу века репертуар библиотек расширяется: девушки начинают читать французские романы. Родители им покупают эту литературу, выписывают из-за границы. И библиотеки становятся крупнее.

На протяжении XVIII века дома знати постепенно наполняются произведениями искусства. Во второй половине века, при Екатерине это становится — ну не то чтобы модным, но престижным. Этикет предполагает, что в доме должны быть произведения живописи. Те, у кого есть средства, могли покупать картины, заказывать семейные портреты. Зачастую богатые помещики содержат крепостных художников. Но это — в богатых домах, где мебель, посуда выписывается из-за границы, где уже в ходу столовые приборы. Для горожан, особенно в провинциальных городах, все предметы быта представляют ценность. В духовных, то есть в завещаниях (это касается, в том числе, и совсем небогатых дворян), мы часто встречаем поразительные, с нашей точки зрения, вещи — человек говорит: такое-то блюдо отдать старшему сыну, другое блюдо — среднему сыну, еще одно блюдо — младшему сыну, такие-то тарелки отдать тому-то, и так далее. То есть, все эти вещи — ценность, и становятся объектом при распределении наследства.

— Нас особо интересует Хмелита, родовое поместье Грибоедовых. Это Вяземский район Смоленской области, примерно 270 км от Москвы. Как могла выглядеть жизнь в большой и далекой от Москвы усадьбе? Насколько она отличалась от московской? У Грибоедовых ведь и в Москве был большой дом, они туда приезжали, но большую часть теплого времени года проводили в Хмелите. Каков был быт, повседневные практики у тех, кто жил в своих поместьях?

— Повседневная жизнь в усадьбе зависела, во-первых, от благосостояния хозяина, от того, сколько у него было крестьян, дворовых. Во-вторых, усадьба как особое явление русской культуры появляется в основном во второй половине века, после «Манифеста о вольности дворянства». Тогда многие дворяне выходят в отставку и начинают обустраивать свои имения — в зависимости от того, как им позволяют средства.

Мы знаем подмосковные усадьбы самых богатых людей России того времени — Клементьевых, Шереметьевых; Кусково, Останкино, Архангельское. Дом был наполнен дворовыми; их, как правило, было больше, чем требовалось. С одной стороны, количество дворовых свидетельствовало о достатке дома, с другой, уже к концу века начинают обсуждать вопрос о том, что вот у дворян огромное количество этих дворовых, которые землю не пашут, ничего не производят, и что с ними делать — совершенно непонятно. А дворовые ведь еще и размножаются. У них появляются дети, их становится все больше. Ну, конечно, разную работу они выполняют. Дальше все зависит от помещика.

Есть помещики, которым ничего не надо: они просто живут себе в своем имении, получая с него доход, и следят за тем, чтобы крестьяне выполняли барщину, приносили продукты, оброк, и так далее. А есть помещики, которые начинают интересоваться агрокультурой, тем, чтобы получать больший урожай, пытаются применять новые методы. Есть и те, которые зарабатывают, в том числе, на продаже продуктов, производящихся в имении. И наконец, есть те, кто устраивают в своих имениях разного рода мастерские. Мы знаем и о крепостных театрах.

Жизнь нормального помещика — это жизнь менеджера, который должен управлять всем, что происходит в большом хозяйстве. Причем, как правило, у крупных помещиков было не одно имение, а иногда десятки в разных частях страны. Значит, они — в постоянной переписке с управляющими этих имений, следят за тем, что там делается. Проверяют счета, принимают продукты, деньги, которые им привозят эти управляющие, и так далее.

В крупных личных архивах дворян — огромное количество хозяйственных документов. До нас дошло много инструкций, которые помещики составляли для своих управляющих. Мы знаем инструкции, вышедшие из-под пера известных людей, как, например, историк Михаил Михайлович Щербатов, который тоже был крупным землевладельцем. Есть известная монография о помещике Текутьеве, который, конечно, был личностью куда менее значительной, чем Щербатов, и, может, вообще не остался бы в истории, если бы до нас не дошла его инструкция, свидетельствующая о том, что человек читал книги о хозяйстве.

В 1765 году создается Вольное экономическое общество и начинает издавать свои труды. Там публикуются, в том числе, статьи о том, как вести сельское хозяйство. Андрей Тимофеевич Болотов — известный русский писатель, мемуарист, философ, ученый, ботаник и лесовод — печатал там свои работы, и они были популярны.

В своих воспоминаниях Болотов описывает такой эпизод. Он приезжает в Москву, чтобы решить какие-то вопросы, связанные с имением. Ему говорят: в межевой канцелярии делами заправляет некто Князев, — если ему хорошо заплатить, он все твои дела решит. Болотов приходит в канцелярию и просит доложить Князеву о себе. Стоит, ждет — вдруг отворилась дверь, выбежал Князев, бросился к нему и говорит: «Батюшка, Андрей Тимофеевич, да вы ли тот ли самый, чьи статьи я читал?!» Когда Болотов подтвердил, что да, тот самый, — все его дела были улажены без всяких взяток. Князев был человек образованный, многим интересовался — и при этом взяточник, как, в общем, все чиновники XVIII века.

Устройство усадебной жизни мы знаем и по «Евгению Онегину», где Пушкин описывает жизнь семьи Лариных. Помните, как мать Татьяны сушила на зиму грибы? То есть, она сама занималась хозяйством. Имение было небольшое, даже чуть ниже среднего уровня — душ сто крестьянских, наверно. Часть дворовых выполняет домашнюю работу, готовят пищу, подают на стол, убирают дом и вокруг дома, и так далее. Или в конце «Капитанской дочки» о судьбе Гринева: есть такая-то деревенька, в ней 3 помещичьих дома, и вот в одном из них живет Гринев со своей Машей. Значит, можно представить, что у них 10–15 крепостных душ; может быть, небольшое поле рядом с деревней, где крестьяне работают; огородик, который надо возделывать… В небольших поместьях для семьи помещика не считалось зазорным часть работы делать самим — просто вынуждены были.

Иногда помещики были так бедны, что и землю сами пахали. Они просто, как дворяне, пользовались всеми дворянскими привилегиями. Было немало и беспоместных дворян. Петровская «Табель о рангах» позволяет выслужить дворянство чином, но это не значит, что, выслужив чин, ты получаешь и капитал, на который можешь приобрести имение. Гоголевский Чичиков, как мы помним, покупает мертвые души именно поэтому: у него нет денег, чтобы купить имение с живыми душами — и он скупает мертвые!

— Дед Александра Сергеевича Грибоедова, отставной бригадир, построил усадьбу в Хмелите в 1755 году и, поселившись там, стал предводителем дворянства. Что он должен был делать? Какие полномочия у него были?

— Вообще, должность предводителя дворянства появляется позже, когда Екатерина решает собрать Уложенную комиссию. В 1766 году издается манифест о созыве комиссии, для которой нужно провести выборы, в том числе от дворян. Вот тогда появляется должность уездного и губернского дворянских предводителей, которые организуют выборы дворянских депутатов и написание наказов этим депутатам. Затем эти должности продолжают существовать. Законную силу они приобретают только с появлением в 1785 году «Жалованной грамоты дворянству», которая узаконивает уездные и губернские дворянские собрания как форму самоорганизации.

С этим связано еще и то, что десятью годами ранее, в 1775-м, была осуществлена губернская реформа. По этой реформе, ряд должностей, связанных с управлением уездами, становился выборным — из местного дворянства. Организация выборов были одной из основных функций уездного предводителя. Дворянские собрания становятся органами сословного самоуправления, хотя, как свидетельствуют документы, дворяне, как правило, не очень активно участвовали в этих органах, что довольно парадоксально. Губернская реформа 1775 года одновременно создает и систему городских выборов для городского населения, и городские жители участвовали в выборах гораздо активнее. В городах появляются даже элементы предвыборной борьбы, предвыборной агитации.

Еще одна важная функция губернских дворянских собраний, по грамоте 1785 года, — составление родословных книг местного дворянства. Это прервалось лишь при Павле, ненадолго.

В первой четверти XIX века мы наблюдаем интересную картину: во многих регионах страны происходят конфликты между губернаторами, назначаемыми императором, и местными дворянскими собраниями. Большей частью на уровне губернии, но бывали конфликты и довольно серьезные, доходившие до императора. Александр I часто бывал вынужден вмешиваться. То есть, дворянское общество, возглавляемое предводителем, становится силой в регионе — прежде всего на губернском уровне.

С 1782 года в России создается регулярная полиция. Некоторые полицейские должности на местах тоже замещались выбранными дворянами из местных. Это был механизм интересный и своеобразный. Дворянство добивалось исполнения решений Уложенной комиссии 1767–1768 годов — того, чтобы ему передали властные полномочия на местах. И когда дворянство по «Манифесту о вольности» начинает оседать в провинции, в своих усадьбах, власть фактически придумывает такой механизм, чтобы должности замещались выборными дворянами — чиновников-то кадровых не хватает. С одной стороны, дворяне получают власть, с другой — власть получает людей, исполняющих необходимые функции, в том числе полицейские.

— Когда строили усадьбы, подобные Хмелите, на какие образцы при этом ориентировались? Откуда их брали?

— Это прежде всего зависело от знаний хозяина: бывал ли он за границей, что там видел… Вообще, ориентировались в основном на Петербург. Хмелита построена в 1755 году, при Елизавете Петровне. Тогда строится Зимний дворец, Екатерининский дворец в Царском Селе, барочные постройки Растрелли. Это время барокко. Конечно, ориентировались на эти образцы.

Вообще, изменения шли прежде всего из Европы. Пётр открыл окно, и через него все это хлынуло. Включая и образцы бытового поведения. Очень важное для XVIII века слово — «политес»: манера поведения, этикет. Появляется выражение «политичный человек». «Политичный» — значит воспитанный. Умеющий себя вести.

Обработка текста О. Гертман

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 8/2017

Феликс Разумовский[13]

«Различный вид гульбищ, садов и рощ…»

Физиономия здешних развалин еще не измучена литераторами и живописцами, которые или в нее не всмотрелись или ее не поняли. Они истинный клад для меня. Чтобы перенести эти развалины на полотно, недостаточно изучить самый факт — надобно передать и впечатление, производимое этим фактом, выразить совершенно особое чувство.

Жорж Санд

Немало замечательных дворцово-парковых и усадебных ансамблей было создано в России во второй половине XVIII века. В ту же пору практически все древнерусские города, кроме Москвы, были перепланированы на основе принципов классической регулярности. Но волею прихотливого и щедрого случая лишь в Богородицке — небольшом городке у восточных границ Тульских земель — высшие проявления русского искусства екатерининского времени слились в единое целое. Анфилада парадных комнат дворца, аллеи парка, зеркальная гладь его водных каскадов, великолепные пять улиц-лучей города, сходящиеся к берегу широкого пруда и ориентированные на парадный овальный зал дворца, образовали уникальную в своем единстве высокохудожественную среду. В ней — целая эпоха русской культуры, эпоха Просвещения. Едва ли мы найдем хотя бы еще один памятник, гармония которого была рождена из сплава столь противоположных начал: программной среды классицистского города и художественного мира русской национальной усадьбы.

В наших заметках мы станем говорить лишь о богородицкой усадьбе, попытаемся, используя образы и символы этого памятника, раскрыть смысл русского усадебного искусства второй половины XVIII века. И, может быть, тогда образы, формы и сам стиль этого искусства станут нам более понятны, а красота богородицкого парка по-новому отзовется в нас. В 1763 году Екатерина II приобрела у епифанского помещика Н. И. Ладыженского обширную Бобриковскую волость вместе с Богородицком — старинной пограничной крепостью (1663 года), к тому времени превратившейся в слободу. Богородицкий дворцово-парковый ансамбль стал первой усадьбой, выстроенной коронованной помещицей.

На бобриковских землях Екатерина задумала создать два усадебных комплекса: непосредственно в самом Богородицке и в селе Бобриково. В 1771 году она поручила двадцатишестилетнему академику архитектуры Ивану Старову, недавно вернувшемуся из-за границы, выполнить проекты усадеб. Для будущего создателя знаменитого Таврического дворца и собора Александро-Невской лавры это был первый крупный заказ. И многое из того, что будет в дальнейшем определять неповторимый почерк выдающегося зодчего, было открыто и разработано им при создании проектов Богородицкого и Бобриковского ансамблей[14].

Впрочем, сам Старов, вероятно, никогда не был в Богородицке: его проект основных зданий был прислан сюда из Петербурга и воплощался без его непосредственного участия. Основной творческий вклад в создание всего ансамбля внес небогатый дворянин, отставной капитан Андрей Болотов, получивший в Богородицке должность управляющего и приехавший в усадьбу в самый разгар строительства (1776)[15]. Планировка Богородицка, получившего статус города в 1777 году, блестящая идея включить уже выстроенный старовский ансамбль в композицию вновь создаваемого города, осуществление грандиозного замысла — во всем этом проявились многие дарования Болотова, его культура и творческая энергия. Помимо этих и многих других трудов, он занялся здесь устройством грандиозного пейзажного парка — одного из первых парков сентиментализма в России. Счастливому соединению двух талантов, Старова и Болотова, мы обязаны появлением жемчужины русского искусства — Богородицкого ансамбля. Первый, Иван Старов, получил прекрасное художественное образование в России, Франции, Италии; второй был самородком, «сам себя образовывал и делался человеком». И тем не менее творчество Болотова-паркостроителя оказалось под стать творчеству первого архитектора России. «Чудом здешнего края» признали богородицкий парк современники; люди, весьма искушенные в садовопарковом искусстве, сравнивали его с роскошными ансамблями Царского Села, Петергофа, Ораниенбаума. И парк выдерживал подобное сравнение.

* * *

При всем своеобразии Богородицкий ансамбль в историко-художественном и культурном отношении отнюдь не единственный. Было много похожих ансамблей (и даже в творчестве тех же Старова и Болотова), которые целиком вписывались в единый процесс становления и развития русского усадебного искусства второй половины XVIII века — явления исключительного по быстроте своего развития и широте распространения. Очень часто можно было увидеть дом над прудом в окружении зелени парка. И это вполне естественно — своеобразие в искусстве, как известно, вытекает из своеобразия образа жизни, а не является плодом предвзятого художнического поиска. Закон 18 февраля 1762 года, Указ о вольности дворянства, был тем событием, результатом которого и явилось это своеобразие жизни: отправиться ли в полк, в канцелярию, удалиться ли в усадьбу — теперь зависело от воли дворянина.

«Что такое мы? Откуда и от чего взялись? Где, в каких обстоятельствах и зачем живем и что с нами впредь будет?» — спрашивал создатель богородицкого парка. «Не всего ли надобнее, не всего ли полезнее для нас благополучие наше, — рассуждал он далее. — Всем нам то сродно, чтоб благополучия себе желать, и я не надеюсь, чтоб нашелся кто-нибудь на свете, который бы счастливым быть не хотел». Так размышлял просветитель, человек нового времени, европейской культуры, которая уже пустила в России глубокие корни. Должна будет пройти еще целая эпоха, прежде чем герой тургеневского романа Берсенев скажет: «…Каждый из нас желает для себя счастья… Но такое ли это слово «счастье», которое соединило, воспламенило бы нас обоих, заставило бы нас подать друг другу руки? Не эгоистическое ли, я хочу сказать, не разъединяющее ли это слово?»

В чем же искали счастье люди эпохи Просвещения? Обо всем этом в ту пору многие рассуждали и длинно писали. Сам Болотов основному своему «философическому» сочинению дал красноречивое название: «Путеводитель к истинному человеческому счастию, или Опыт нравоучительных и отчасти философических рассуждений о благополучии человеческой жизни и средствах к приобретению оного».

Идея меры пронизывает мировоззрение эпохи Просвещения: от «рационализма ума» и «истинной экзальтации сердца» до житейского благоразумия, позволяющего «не выходить за надлежащие пределы, ибо и всякая добрая вещь будет худою, естьми превзойдет свои границы», размышляет Андрей Болотов.

«Мера — равновесие — покой» — основная формула культуры второй половины ХVIII века и, очевидно, ключ к пониманию природы усадебного искусства, основанного на синтезе двух начал, двух самостоятельных художественных стилей — классицизма и сентиментализма. В Богородицке, одной из первых русских усадеб эпохи Просвещения, где раннеклассический архитектурный ансамбль был дополнен пейзажным парком, исполненным духа сентиментализма, художественная программа золотого века русского усадебного искусства была осуществлена последовательно и совершенно.

Аллея-проспект, длинная, прямая, обсаженная березами дорога, приводит к парадному двору богородицкой усадьбы. Он огорожен, а въезд в него оформлен высокой проездной башней петровского времени. Столь торжественная композиция въезда «разыграна» в ансамбле не случайно; в ней заключен особый знак, подсказывающий, что в этом доме рады гостю, что здесь жаждут общения. Идея общения положена и в основу структуры дома-дворца и композиции его интерьеров. Не случайно помещения парадного второго этажа дворца разнообразны не только по назначению, но и по форме, а когда-то и по отделке: овальный зал, прямоугольные прекрасных пропорций гостиные, парадная спальня с альковом, просторный кабинет. Они выстроены в единую анфиладу, в которой было не столько удобно жить, сколько принимать, показывать. Потребностью в движении и смене впечатлений эмоционально и художественно оправдано появление и высокого парадного крыльца, широкого, обращенного на парадный двор балкона и особенно — бельведера с прекрасными видами на парк, город и окрестности.

Созидание атмосферы дружеского общения — приблизительно так можно охарактеризовать суть художественной программы всякого усадебного ансамбля.

Не случайно в другом замечательном парке сентиментализма — Павловском — был построен павильон, получивший название «Храм Дружбы». А сколь многообразно воспета дружба в поэзии и литературе сентиментализма! И каждый автор сентиментального произведения, неизменно отличающегося интимной доверительностью сердечного излияния чувств, стремился прежде всего стать «другом и любимцем души» читателя (Н. Карамзин).

Беда была в том, что сентиментализм неизбежно подчинялся жесткой схеме приличий, выработанному стереотипу восприятия, шаблону жизненного поведения.

* * *

Со времен Петра I русское общество было буквально заражено театром. Не случайно театральную «помпезность» можно подметить во всех видах искусства XVIII века. Постепенно во второй половине этого столетия стихия театра распространилась и на значительную сферу жизни, сформировав игровую культуру русской усадьбы. В ее основе был некий общий, тщательно разработанный сценарий, устанавливающий характер ежедневного поведения, формы общения и программу разного рода развлечений и праздников.

Работая над богородицким парком, Болотов, в сущности, тоже создавал театральное представление. Он точно знал, как будет переживаться каждый момент действия. Сегодня даже трудно представить себе, сколь оно было разнообразно. Торжественные, величественные сцены уступали место романтическим, меланхолическим; были и особые вешние, летние, осенние и даже утренние, полуденные и вечерние.

Первая мелодия парка торжественна. Она связана с дворцом, близ которого парк был распланирован регулярно. Здесь гигантские земляные ступени-террасы, продолжая парадную лестницу дворца, продолжали и его тему величественной простоты и регулярной упорядоченности. Спустившись по ступеням с холма, посетитель парка попадал в пейзажную его часть — иной мир с иными мотивами, видами, пространством и настроением. И здесь буквально каждая часть и каждый уголок парка мысленно преобразовывался им, подсказывая сюжет и характер роли и рождая, в конечном счете, некое парковое действо. И посетитель, вовлеченный в него, начинал играть.

Уже первая сцена пейзажной части парка, как все здесь, многопланова, поэтична и неоднозначна. Она рассчитана на то, чтобы удивлять, пробуждая интерес к познанию, и одновременно наводить на размышления. Такое настроение охватывало человека, вошедшего под своды знаменитых болотовских пещер, вырубленных в слежавшихся цветных песчаниках богородицкого холма. Снаружи Болотов оформил их в виде античных руин, разбросав в художественном беспорядке глыбы песчаника — фрагменты классицистических колонн и карнизов. Эта картина ассоциировалась в сознании сентименталиста с понятием «рока», предопределяющего неумолимое свершение законов бытия и являющегося причиной потрясающих мир катаклизмов.

Посещение так называемого «Жилища Эхи» вызывало смех и бурю восторга. Оказывалось, что произнесенное шепотом слово на склоне небольшой лощинки несколько секунд повторялось внизу, в беседке, выстроенной Болотовым в виде старинной триумфальной арки. За эти акустические качества сооружение и получило название «Жилище Эхи», а сама лощинка — «Эхонической долины».

Ландшафт лощинки настраивал на «нежно-меланхолические» чувства, составлявшие высшую усладу сентиментального мироощущения. Эффект достигался также особыми архитектурными и декоративными средствами. С их помощью лощинке был придан вид дикого ущелья; на дне шумел искусственный ручей, кое-где имевший вид небольшого водопада, а отлогий склон лощинки был выложен дикими камнями с растущими среди них кустарниками и деревьями. Посетитель пробирался здесь по извилистым дорожкам, в приятной задумчивости переходил по мостикам ручей, уединялся на специально устроенных маленьких островках, снова взбирался по склону…

Незаметно ступив на ничем не примечательный бугорок из дерна, он мгновенно менял свое настроение: вода из потайного шлюза устремлялась к бугорку, обливала путника, превращая «улитку» (так называлась эта распространенная в то время затея) в сплошное озерцо. Испуг, сильное волнение мгновенно лишали «жертву» способности действовать рассудительно. Наблюдавшие эту сцену со стороны устроитель и гости, выбежав из своего укрытия, спешили на помощь. На бугорок перебрасывали мостик, и под шутливые возгласы и веселый смех «пленник» выбирался на безопасное место.

Дальше — новые впечатления. В укромном месте парка можно было встретить небольшой холмик, на котором стояла «черная пирамида с белыми на ней надписями, имеющая вид некоторого надгробия». И вот посетитель уже оборачивался романтиком, предающимся размышлениям о бренности земного бытия и несовершенствах мира.

Разнообразные мотивы и настроения переплетались в сентиментальном парке (мы отметили лишь некоторые из них), но не было и не могло быть, пожалуй, одного — мотива усталости от жизни. Этот мотив появится в следующей эпохе — эпохе романтизма. И она создаст свои парки, со своими образами и символами, хотя и очень немногочисленные; усадебное строительство в начале XIX века резко пошло на убыль. Но к тому времени, когда сентиментализм уступит место романтизму, старые усадебные парки разрастутся, а кое-где и вовсе зарастут. Недолговечная парковая архитектура разрушится. Романтики почти ничего не добавят к ним «от себя». Однако в парках установится иной «градус общения» и взаимодействия с натурой, и здесь уже не будет места шутке и веселью.

Богородицкий парк не избежал общей участи и в XIX веке приобрел вполне романтический вид. Легкость такого превращения вполне понятна и естественна. Она явилась благодаря той общей основе, общему стремлению «узнать премудрость, благость и красоту натуры. узнать, любить ее и быть счастливее», по словам Карамзина, что было свойственно и сентиментализму, и романтизму.

* * *

Поэтическое чувство природы стало великим открытием сентиментализма, тем главным духовным усилием, которое и впоследствии не изжило себя, не пропало даром. Замечательно и то, что создатель богородицкого парка, быть может, сделал это открытие одним из первых в России. Вот как он выразил это: «В самых тех (натуральных вещах. — Ф. Р.), в которых мы прежде никакой красоты не находили, приметим мы уже красоту, и красоту неописанную. Яхонтовый, например, свод неба, многоразличные великолепные и переменные виды, и мраморная пестрота облаков, а особливо при восхождении и захождении солнца… пестрота и многоразличность колеров на поверхности земной, разные зелени на древах и произрастаниях, вблизи и вдали находящихся, вид вод ближних и дальних, разнообразность в видах земель и каменьев, также вид, фигура и расположение каждого произрастания, равно как животных, обитаемых в воздухе и на земли, и другие тому подобные бесчисленные вещи могут составлять предметы, могущие в восхищение приводить наше зрение, как скоро приучим мы себя смотреть на них так, как бы то в первый раз от роду было.)

Поэтичность в высшей степени свойственна паркам сентиментализма, недаром сам Болотов определял стиль этих парков как «натуральный». В парках такого рода удивительно полно раскрывалась красота русской природы, каждого неповторимого уголка «натуры». И посетитель не только разыгрывал парковые сцены, следуя общему художественно-эмоциональному сюжету, но и всматривался в природу, отзывался на ее красоты тончайшими чувствами своего сердца.

Главным убеждением Болтова как теоретика паркового искусства было, что устроитель парка «не должен отважиться ни одного шага ступить, не посоветовавшись наперед с натурой». Пафос деятельности Болотова-паркостроителя не в переделывании природы, а в сотрудничестве с ней. Не случайно поэтому Болотов стал противником регулярных стриженых парков французского классицизма, считая их непригодными для усадьбы средней полосы России. Критически относился он и к нередкому в ту пору подражанию английским садам в стиле рококо, являясь горячим поборником создания парков своего, русского типа. «Не было нимало постыдно для нас то, — писал Болотов в 1786 году, вскоре после окончания работ над богородицким парком, — когда б были у нас сады ни английские, ни французские, а наши собственные и изобретенные самими нами, и когда бы мы называть их стали российскими».

Богородицкий парк стал первым таким «российским садом». Лишь оценив сначала глазом художника особенности и возможности естественного ландшафта, Болотов приступал к очередным работам. «При помощи нескольких драниц, — объяснял он, — соломенных веревок, воображения и перьев обкладывал и обводил я все места, которые должны засажены быть лесом; а затем смотрел и воображал себе уже выросшим на том месте лес, и судил — хорошо (ли) будет и в нужде, где что прибавить или переменить и так далее».

Это совсем новый род искусства, — так оценивали современники богородицкий парк. И это не было преувеличением. Творческий метод Болотова для того времени и в самом деле был новым, хотя и не являлся открытием. Болотов не задумывал воплотить в натуре некую отвлеченную картину — пейзаж в духе Клода Лоррена или Сальватора Розы, как поступали все западные паркостроители. Подобно творцу Античности и Средневековья, он прежде сам изучал ландшафт, натуру. Его парк рождался непосредственно в природе как живой отклик на эту реальность, а не отстраненное противопоставление ей.

«Все дело только в том и состоит, чтоб мало-помалу приучать себя на все смотреть иными, и так сказать, мысленными глазами, и о всех видимых и невидимых, вещественных в свете вещах отведывать чинить размышления и рассуждения…обращая оные так, чтобы они могли производить нам духовное увеселение». Эта мысль привела Болотова к открытию красоты русской природы, открытию, составляющему суть идеи российского сада.

* * *

Мало сказать, что в последней четверти восемнадцатого века сады и парки в России были широко популярны, — увлечение строительством усадебных парков в ту пору стало подлинной страстью. Парк был предметом особой гордости. Желание сделать лучше, чем у соседа, удивить гостей новой парковой затеей заставляло владельцев усадеб регулярно следить за литературой по садоводству, которой в то время было уже немало. Но едва ли не самым доступным источником садоводческих знаний являлось еженедельное приложение к газете «Московские ведомости» — журнал «Экономический магазин». Сегодня может показаться невероятным, что один человек — а им был именно Андрей Болотов — мог в течение девяти лет, с 1780 по 1789 год, быть одновременно и автором, и редактором еженедельного журнала! Регулярно появлялись статьи по истории садов, садоустройству и декоративному садоводству, содержащие множество практических и теоретических советов. Практическая их проверка осуществлялась именно в Богородицке, где он постоянно жил в период издания журнала. Отсюда идеи Болотова-паркостроителя расходились по всей России и сразу становились общим достоянием.

Пришло время рядом с именами Матвея Казакова, Василия Баженова, Ивана Старова, Федора Рокотова, Дмитрия Левицкого, словом, всех тех художников, которые своим творчеством способствовали расцвету русского искусства эпохи Просвещения, поставить и имя творца русского парка Андрея Болотова.

Как теоретик и практик садоводства он прекрасно знал, какое глубокое воздействие оказывает это искусство на человека. В своем сочинении «Детская Философия», которое он писал долго, любовно и тщательно, все нравоучительные беседы добродетельной и просвещенной госпожи Ц** со своими детьми Феоною и Клеоном происходят в парке. И каждый раз, прежде чем начать их диалог, автор обстоятельно и поэтично скажет: «Вот смотрите, какой тихий теплый и благорастворенный воздух! Какая тишина, какое от дерев благоуханье, как хорошо поют птицы…»

И современники прекрасно понимали его. Для них парк был уже необходимым условием достойного человеческого существования. «Созерцайте природу и наслаждайтесь ее красотами, — призывал Н. Карамзин, — познавайте свое сердце, свою душу; действуйте всеми силами, творческою рукою вам данными.»

Столь высокое назначение парка, установившееся в культуре XVIII века, было прямым следствием мировоззрения времени, общего тогдашнего убеждения, что основой всего в человеке являются чувства. Человек чувствует прежде, чем мыслит, утверждал «Женевский гражданин» Руссо, предлагая строить педагогику на воспитании чувств. И парк, естественно, являлся лучшей школой, подлинным поэтическим училищем нравов. Лишь там «искусства и науки, показывая нам красоты величественной натуры, возвышают душу; делают ее чувствительнее и нежнее, обогащают сердце наслаждениями и возбуждают в нем любовь к порядку, к гармонии, к добру, следственно, ненависть к беспорядку, разногласию и порокам, которые расстраивают прекрасную связь общежития.»

Сентиментализм взялся за благородную задачу: совершенствуя природу человека, обрести общественную гармонию. И одной из причин тому была идеализация, к которой он имел склонность. Сентименталист, постоянно пребывающий в мире, созданном его воображением, оказался неспособным к реальным усилиям. Столкновение с реальностью пугало, порождало разочарование.

* * *

Есть выражение «художник думает кистью». Болотов думал палитрой природы: деревьями, цветами, ландшафтом. В богородицком парке, любимом его детище, запечатлел он открывшуюся ему тайну гармонии и в нем же с пронзительной силой выразил свое время. А потому и в душе каждого, кто сегодня увидит этот памятник, войдет в мир прошлого, задумается, вспомнит, способен пробудить высокое, внушить гордость за человека.

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 12/1986

Елена Съянова

Иван Шувалов

Скромность — приятное качество: оно привлекает к человеку сердца его современников. Но оно же и чрезвычайно осложняет для потомков изучение личности того, кто при жизни деликатно отступал в тень и чьи деяния подписаны другими именами. Для историка же скромник — сущее мучение.

Иван Иванович Шувалов — сооснователь Московского университета, друг Ломоносова, создатель Академии художеств, покровитель и меценат… Правда, сразу приходится уточнять: то, что сооснователь, только сейчас толком признали (и памятник наконец поставили); то, что друг Ломоносова, боюсь, воспринимается как фигура речи, а нужно понимать буквально (при том еще, что у Михайлы Васильевича после гибели Рихмана больше, кроме Шувалова, не было друзей); ну, а всякие там художники, писатели, актеры. — кто им только не покровительствовал! Еще штрих к картине, прямо из современного учебника: «находясь в опале и путешествуя по Европе, граф Шувалов в Ферне посетил Вольтера». А потом вернулся после путешествия в Россию, и Екатерина Вторая тут же произвела его в обер-камергеры.

Кто пишет у нас учебники?!

Граф Шувалов действительно посетил в Ферне Вольтера… во время своего свадебного путешествия. Было графу чуть за двадцать и звали его Андрей Петрович. Тоже интересная личность, сын графа Петра Ивановича Шувалова, фактического министра внутренних дел при Елизавете Петровне, изобретателя знаменитого «единорога». А еще был граф Александр Иванович Шувалов, брат Петра, «великий инквизитор».

Ну, а тот, что из опалы сразу угодил в обер-камергеры, — вот это наш, Иван Иванович. Скромник. Не граф.

Почему я это подчеркиваю? Потому, что уважаю желание, точнее сказать, нежелание, категорический отказ самого Ивана Ивановича принять «сию честь великую» поочередно от двух императриц. Родственница Вольтера, жившая с ним в Ферне и принимавшая в качестве хозяйки Ивана Ивановича, который также посещал великого философа (немного позже своего молодого родственника), записала в дневнике объяснение, данное ей по этому поводу Шуваловым:

«В тени великого кузена моего графа Петра Ивановича, положившего здоровье и самое жизнь служению государыне моей. мои заслуги столь мизерны, что не должны мы равно вознаграждены быть титулованьем…»

Шувалов о себе говорил, что всегда получал удовольствие от всего, что он делал, и по его логике — за что же тут «титуловать»?!

По поводу опалы Ивана Ивановича тоже следует кое-что прояснить. И вся история с его отъездом за границу после воцарения Екатерины подтверждает пошлую поговорку о том, что «дыма без огня не бывает». Под «дымом» я подразумеваю так называемую «княжну Тараканову», якобы дочь Елизаветы Петровны не то — от Разумовского, не то — от Шувалова. История темная и, судя по тому, что все документальные источники исчерпаны, таковой и останется. Есть, правда, одно косвенное свидетельство врача Лестока о том, что Елизавета Петровна, в ранней молодости избавившись от ребенка, с тех пор не могла иметь детей. Так или иначе, но у самого Ивана Ивановича действительно была дочь по имени Елизавета, только не от императрицы, а от Марии Нарышкиной, сестры знаменитого придворного острослова Льва Нарышкина, друга детства Ивана Ивановича. Он был с нею помолвлен еще до того поворотного момента, когда императрица, что называется, «положила глаз» на красавца камер-пажа. Тогда Елизавета сразу произвела Шувалова в камер-юнкеры, а Нарышкину срочно выдала замуж. Однако Мария и Иван все же успели, как раньше говорили, «сладиться», и Маша родила дочь. Жестокосердная в любви, Елизавета ребенка у матери отняла и отдала отцу: Иван Иванович сам воспитывал свою Лизу. А Маша вскоре умерла от скоротечной чахотки. Будучи тогда еще очень молодым, Иван Иванович только с годами начал ощущать глубокую вину перед своей бывшей невестой (об этом остались свидетельства в его письмах, например, к сестре Прасковье Ивановне Голицыной и другу Ивану Чернышеву). Кстати, похоже, именно из-за этой своей вины Шувалов уже после возвращения из-за границы способствовал тому, чтобы сын Павла Петровича от Софьи Ушаковой — Семен Павлович Великий, — которого на этот раз другая императрица, Екатерина, не желала отдавать матери, был той все-таки отдан. Но тут уже своя история. Что же касается дочери Шувалова Елизаветы, то как раз она и послужила, возможно, главной причиной отъезда Шувалова из России. Как писала Екатерина Вторая подруге своей матери графине Бьелке, Шувалов стремился увезти подросшую девочку «прочь от наших смут» (письмо от 11 ноября 1763 года).

От «смут» увез, от опасностей защитил (вскоре выдал ее замуж за молодого английского лорда), но сам от сплетен не спасся.

Вообще сплетен о Иване Ивановиче ходило не так уж много: слишком это был открытый, как бы сейчас сказали, «публичный» человек. Разве что вот эта история с дочерью напустила дыму, да еще кое-что не ясно осталось в его происхождении.

Документально подтвержденных сведений, например о его отце, не сохранилось. Отцом двух братьев Петра и Александра Шуваловых был Иван Максимович Шувалов, петровский генерал. Кем приходился братьям Иван Иванович? Если двоюродным братом (как везде пишут), выходит, их отцы были родными братьями? И при этом оба Иваны?! Такого в русских семьях не могло быть. Значит, скорее всего их отцы просто состояли в каком-то родстве, о котором Петр и Александр вспомнили, когда понадобилось укрепить при дворе семейный, шуваловский клан. Зато о матушке Ивана Ивановича известно достаточно. Мелкопоместная дворянка Татьяна Семеновна Ратиславская, красавица, неглупая, разбиравшаяся в жизни настолько, чтобы растить двух своих детей — Ивана и Прасковью — в ласке и дать им хорошее домашнее образование, особенно, сыну, к четырнадцати годам знавшему три языка, не считая латыни. Для одинокой небогатой матери первой половины восемнадцатого века такое воспитание детей — отнюдь не правило, а скорее, исключение.

Однако, если дальнейшая судьба дочери Татьяне Семеновне была в общем-то понятна: красивая, в меру резвая, в меру серьезная девушка, взятая ко двору, скорее всего удачно выйдет замуж и матери не придется за нее краснеть, то по поводу сына мать долго терзалась сомнениями: уж очень отличался ее Ванечка от своих сверстников и по внешнему виду, и по интересам и вкусам своим. Другие камер-пажи уж вовсю с девицами «махались», а этот «разумник», да «сурьезник», как называла его крестная Салтыкова, — все с книжками. Ни потанцевать, ни поболтать, даже до верховой езды и то вышел не охотник. И ростом Иван Иванович до семнадцати лет был мал, и по всему виду — дитя дитем.

«Ну не дал бог Ванечке красоты, да ловкости, — рассуждали, глядя на него, мать и крестная, — а и без этого люди счастливо живут».

«… Помнишь ли, как мне, недорослю, твердила: радуйся, мол, каждому утру, улыбайся каждому встреченному, ступай, куда ноги несут… — писал много позже Шувалов своей крестной матери. — Еще — себя одного слушай: коли нравится человек, приветь его, не нравится — гони. Ничего не бойся. Всем доверяй, а верь лишь Господу. А еще говорила: ежели есть что на божьем свете бесценное, так это — время, тебе отмеренное. Ведь говорила?»

Вот так его учили, готовя к жизни тихой, неприметной.

Но к восемнадцати годам Иван Шувалов неожиданно для близких вырос и развился в двухметрового красавца в полном смысле этого слова, оставшись при этом все тем же скромником и «сурьезником», книги и размышления предпочитая балам, картам и верховой езде — обычным забавам елизаветинского двора.

Таким на свадьбе его сестры с князем Голицыным, которую шумно гуляли в селе Петровском, и увидела его Елизавета Петровна. Увидела и разглядела по-настоящему, по-женски. Встреча наедине, конечно, была не случайной: ее подстроил Петр Шувалов, как я уже говорила, озабоченный тем, чтобы при потерявшей интерес к Разумовскому Елизавете был кто-то из «своих». Это «свойство» он определял по родству и фамилии. Если бы только знал Петр Иванович, каким далеким, чуждым алчного «шуваловского клана» окажется новый фаворит!

Вот приведу объяснение, которое по этому поводу дал сам Иван Шувалов:

«…но граф Петр Иванович процент от дохода в казну имел, ежели тот доход шел; я же только раздавал, что имел. Вот и выходит, что один Петр Иванович казне выгоднее станет, нежели десять Иванов Ивановичей».

Любил ли двадцатилетний Иван Шувалов сорокалетнюю Елизавету Петровну? Или же то была лишь привязанность неокрепшего молодого сердца к жадной, цепкой, довлеющей зрелости?

Я убеждена, что любил. Сильный духом и характером, внутренне свободный интеллектуал с тонким вкусом и богатейшим воображением (причем личность постоянно развивающаяся), он страстно желал ее как женщину (а Елизавета до болезни была очень хороша и выглядела много моложе своих лет) и одновременно открывал все новые стороны и грани в этой щедро одаренной натуре, дочери гениального отца, на детях которого, прямо надо сказать, природа отнюдь не отдохнула.

Беда только, что Елизавета была ленива и прежде всего — к государственным делам. Но парадокс в том, что как раз это качество любимой женщины стимулировало яростную борьбу Ивана Ивановича с собственной природой, склонной к созерцательности, размышлениям, уединению, и со временем сделала из него государственного деятеля международного масштаба. К сожалению, несколько одностороннего, поскольку экономикой он фактически никогда не занимался. Зато поворот к дружбе с Францией — а именно эта внешняя политика всегда была выгодна России (в отличие от союза с Англией) — произошел под его нажимом. И «офранцуживание» русского двора, также явившееся его воли делом, может быть правильно оценено лишь в данном контексте, а отнюдь не как мода или прихоть. Шувалов не только прививал двору Елизаветы «французские» вкусы, он «заразил» интересом к французской культуре молодую великую княгиню Екатерину Алексеевну, с которой долгие годы был в скрыто, а затем и открыто дружеских отношениях. (Простое доказательство: только несколько самых близких друзей, таких как Лев Нарышкин, Александр Строганов, в письмах и в своем кругу обращались к государыне фамильярно уменьшительно — «Като», слово, с которого и Шувалов начинает свои к ней письма.)

Кстати, по поводу его собственной любви к Франции, его собственного знания, а главное — тонкого понимания этой прекрасной страны и французского характера (ох, какого непростого!) — откуда, спрашивается, они у него-то взялись? Каким чудом в его собственном скромном деревенском детстве, лишенном сильных ярких внешних впечатлений, могла зародиться эта страсть и сформироваться эта хватка, позже повернувшая гигантскую неповоротливую Россию лицом к Франции.

Мне кажется, ответ тут только один: Иван Шувалов, друг гениев своего века и покровитель самородков, сам был самородком; вот почему так естественно тяготение к нему столь разных людей, таких как Ломоносов, Вольтер, Дидро, Потемкин… И если Ломоносову он был все-таки очень нужен, и Вольтер мог иметь в отношениях со всемогущим фаворитом свой интерес, то позже морганатический муж Екатерины (теперь факт их венчания документально подтвержден), цыкавший порой и на саму матушку-государыню, Шувалову всегда смотрел в рот, и иные из начинаний Григория Александровича Потемкина были ему подсказаны Иваном Ивановичем потихоньку, наедине.

Вообще двадцать лет жизни Ивана Ивановича Шувалова после четырнадцатилетнего путешествия по Европе требуют отдельного рассказа. Я предпочитаю сделать это в форме романа, поскольку, «ныряя» в Лету, вижу весь гигантский массив частной жизни, целиком отданный любимым людям и любимой России, а потому двадцать последних лет его приватной жизни, я надеюсь, не станут в моем описании «приватизированной историей», а просто — историей жизни и страны. Хотя выражение «приватизированная история» можно понимать и в позитивном смысле, если помнить, что история как наука не бывает ничейной. И если «древо Жизни» зеленеет свободно, то саду Истории только эту свободу дай, так он тотчас зарастет мощными идеологическими сорняками. В том-то и парадокс.

В начале шестидесятых Шувалов уезжал из одной России, а вернулся в другую. Екатерина взращивала не только петровскую — экономическую и политическую Россию, но и шуваловскую — культурную. Семена проросли, ростки тянулись к свету: университет, обе академии — наук и художеств, газеты и журналы, театр, публицистика. — все развивалось. Но именно с возвращением Шувалова получило совершенно скрытый даже от добросовестных историков мощный импульс. А скрыт он был во многом из-за того, что наши историки долгое время не имели возможности заниматься «раскопками» в зарубежных архивах. Приведу примеры.

В первый же месяц после своего возвращения в Петербург Шувалов вместе со своим племянником Голицыным отправился в Петергоф, чтобы посмотреть на картины, сваленные в один из подвалов еще при Петре Федоровиче и провалявшиеся там 14 лет меж сгнивших седел и позеленелых подсвечников. Представьте себе, что должен был испытать Иван Иванович, извлекши на свет божий Рембрандта, Дюрера, Тинторетто! Он тут же повез драгоценные полотна контрофагеру (реставратору) Фанцельдту. Тот тоже огорчился. Не время, не стихии съели краски, сгубили красоту, а невежество да глупость людская: на лицах Христа и блудницы точно капусту рубили; «Притча о винограде», писанная на дереве, переломлена надвое. Я так живо вижу ту сцену: осенний, полузабытый (Екатерина его не любила) Петергоф, картины, выражение лиц мецената и реставратора!.. Откуда это впечатление? Занимаясь историей Великой французской революции, я обнаружила описание этого эпизода у племянника того самого реставратора Фанцельдта; молодой человек работал в девяностые годы с великим французским художником и якобинцем Давидом. Так вот именно Иван Иванович по возвращении своем практически сразу сделал финансовое «вливание» в реставрацию живописи, а позже икон, и с тех пор она начала набирать силу.

А как ждали Шувалова в Академии художеств! Тогдашний ее президент Бецкой, «человек немецкий», с успехом мог руководить любой комиссией или управлять департаментом, но в людях, служащих искусству, он плохо понимал. Бецкой (если Бецкой от Трубецкой) недолюбливал художников; они же платили ему ненавистью, каковую он едва ли, впрочем, замечал, ибо художники были столь безропотны, что Академия 1776 года больше напоминала «царство теней, нежели аполлонов Парнас». Это выражение принадлежало Антону Павловичу Лосенко, который писал Шувалову в Рим и Париж, жалуясь на состояние дел. Но Лосенко был не только ярким художником, это был боец. После его смерти ни Антропов, ни Левицкий, ни Рокотов, сами много и плодотворно работавшие, не могли помочь талантливой молодежи: Иванов, Дрождин, Акимов, Соколов, Гордеев вели жалкое существование полунищих, хотя работали не менее напряженно и даже приобретали уже известность за границей. В удручающем состоянии нашел Шувалов и скульптора Федота Шубина: его мастерская представляла собой полутемный склеп, в котором каменела глина, стыли и не слушались пальцы. Что им всем было нужно? Да того единственного, в чем извне только и нуждается подлинный творец, — денег. Денег и больше ничего! Мудрость Шувалова-мецената в том и проявилась: он давал деньги, хвалил (ну, по чести сказать, и в этом все же есть нужда у художника) и ни во что не вмешивался. Правда, все это хорошо в одном случае: если у творца душа еще не надорвалась. Потому и не всем удается помочь.

Так, не сумел Шувалов спасти, вытащить из пьянства друга молодости своей Александра Петровича Сумарокова. И снова узнала я эту историю не из наших, а из «французских» источников.

«…Я не граф, однако дворянин, я не камергер, однако офицер и служу без порока 27 лет. Кто думал, что это мне кто скажет когда-нибудь, потому только, что он больше моего чину по своему счастию имеет?!.. Я не мог заснуть всю ночь и плакал, как ребенок, не зная, что начать. А впрочем, граф Чернышев напрасно меня обругал вором и побить хвалился. Ежели это будет, я хочу быть не только из числа честных людей выключен, но из числа рода человеческого. А что стерпел я, тому причиной дворец и ваши покои».

Это выдержки из письма молодого Сумарокова молодому же фавориту Шувалову. Что за ним стоит — понятно. Но почему не отослал тогда же, в 1759 году, этой жалобы Александр Петрович (письмо передала Шувалову мать Сумарокова только после его смерти), почему не протестовал против унижения громко, шуму не сделал?! Этого не мог понять и молодой французский естествоиспытатель, и начинающий публицист Жан Поль Марат, которого Екатерина тогда приглашала в Петербург, в Академию наук. Шувалов познакомился с Маратом и Лавуазье (они были тогда друзьями) в Париже, в ложе «Великий Восток», а затем состоял с обоими в переписке. Я приведу отрывок из письма Шувалова Марату (четыре письма сохранились в архиве знаменитого часовщика Брегета), и, думаю, объяснений не потребуется.

«…а после вольных ветров Альбиона климат наш покажется вам и паче того суров; теплом же мы тут лишь от милостей матушки-государыни согреваемся, а иного не ведаем. Но шутки в сторону! Об Артемии Волынском я вам уж рассказывал… Ведь не за то Волынский прощения у герцога Бирона просил, что поэта Тредьяковского до полусмерти собственноручно исколошматил, а за то, что в покоях его, Бироновых, сие избиение учинил! (Помните у Сумарокова: «А что стерпел я, тому причиной дворец и ваши покои». — Автор.) Теперь вот Александра Сумарокова, драматурга российского и друга моего, душа открылась. И сколько ж таких обид, уничижений, слез ночных, беспомощных, может та душа вытерпеть, что на Парнасе средь первых пребывает, и что от той души после останется?!.» (перевод с французского и стилизация автора).

Письмо написано в 1777 году. Шувалов фактически отговорил Марата ехать в Россию, и тот принял другое предложение — стал личным врачом младшего брата короля графа де Артуа (будущего Карла Х). Своих же, отечественных «страстотерпцев» Иван Иванович как мог поддерживал и прикрывал от монаршего раздражения: Михаила Хераскова вернул из отставки снова куратором в Московский университет, добился у Екатерины прощения Княжнина. Майкова же, напротив, направлял больше на «труды пиитические»; всячески поощрял и следил за финансированием проектов гениального Василия Баженова (и все как-то тихо, незаметно); первым заметил молодого Радищева. Осталось свидетельство Баженова, что Шувалов еще за два года до опубликования оды «Вольность» прочел ему строчки:

О, дар небес благословенный,

Источник всех великих дел,

О, вольность, вольность, дар бесценный!

Позволь, чтоб раб тебя воспел!

Но в иных случаях, понимая, что ситуацию можно переломить только силой, Шувалов так и действовал: к опальному Новикову, например, не только ездил сам, но и возил великого князя Павла Петровича, и подсказал Новикову умный ход — совмещать издательскую деятельность с филантропической. Это привело в восторг Павла, который ядовито писал своему другу детства Нелединскому-Мелецкому по поводу нового новиковского журнала:

«…теперь ежели закрыть вздумает (матушка-государыня. — Автор), так совместно с больницею или училищем для сирот! Чтоб обществу наглядно было! А я следом за Иваном Ивановичем взнос сделаю».

Первый взнос на благотворительное заведение, конечно, сделал сам Шувалов: в данном случае это было важно, чтобы принять на себя гнев Екатерины. Потому только это и стало достоянием гласности. Большинство же взносов, стипендий, пожертвований и прочего делалось потихоньку, с максимальной деликатностью, совершенно не характерной для меценатов всех времен и народов. Шувалов вообще многое делал не так, как было принято, модно или выгодно. Кстати, и его собственные реакции на те или иные вещи и теперь кому-то могли бы показаться странными, а уж его современникам — тем более.

Снова только один пример. После смерти Елизаветы Петровны Шувалов долго предавался «меланхолии», отчасти, быть может, «замаливая» грех своего раздражения, которое он испытывал в последний год жизни императрицы (болевшей и изводившей всех), а когда решился уехать в путешествие по Европе (о некоторых мотивах этого решения я уже упоминала), то получил от Михайлы Васильевича Ломоносова такое вот отрезвляющее напутствие: Мышь некогда любя святыню,

Оставила прелестный мир,

Ушла в глубокую пустыню,

Засевшись вся в голландский сыр.

Согласитесь, тут есть, на что обидеться хотя бы тайком. А Шувалов эти строчки вспоминал с благодарностью и тоской по своему великому другу, сумев прочесть в подтексте любовь Ломоносова к своей вечно неустроенной бедной России и призыв вернуться.

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 3/2006 209

Елена Съянова

Читальная зала для лиц без разбора

Как-то раз, зимой 1778 года, Великий князь Павел Петрович присутствовал на обеде у обер-камергера двора Ивана Ивановича Шувалова. Подавали филейку по-султански, бомбы а ля Сарданапал, гуся в обуви, голубей по-станиславски, жаркое императрикс и так далее, и так далее… Великий князь отчаянно скучал; присутствующие за столом — Воронцов, Вяземский, Салтыков были ему неинтересны. Потёмкин вообще раздражал, как и иностранные дипломаты, надеявшиеся лицезреть проявления неприязни наследника к фавориту. Наследник же только и ждал того момента, когда, отведав десерта, старички возьмутся за табаки и можно будет вежливо откланяться.

Накануне Павел Петрович послал Шувалову тайком от матери письмецо с просьбой разрешить поработать ему с архивами в знаменитой шуваловской библиотеке, о которой уже столько был наслышан. На самом деле Павла интересовали письма: Вольтер, Дидро, Фридрих Великий. Шувалов не мог не понимать, что чтение этой переписки Павлом может не понравится Екатерине, но и отказать Великому князю тоже не мог, а посему «для равновесия» и усадил Павла за стол вместе с ненавистным Потёмкиным и старичками-ретроградами в присутствии послов.

С облегчением покидая обеденную залу, Павел совершенно пропустил мимо ушей просьбу провожавшего его Шувалова «ничему не удивляться» и, поблагодарив, чуть не бегом устремился к заветной цели. Он хорошо помнил, как в детстве не раз бывал в этой огромной, светлых тонов зале с особенным, уютным запахом, который так волновал его когда-то.

Но едва переступив порог шуваловской библиотеки, Великий князь в первый момент усомнился, туда ли он попал. И даже невольно попятился.

В конце XVIII века библиотеки во дворцах знати и в домах богатых людей были уже обычным делом.

Да и сама история библиотек, как социально-культурного явления российской действительности, ко времени правления Екатерины Второй насчитывала не менее восьми веков.

Еще в 1037 году князь Ярослав Мудрый основал первую библиотеку Киевской Руси. В Софийском соборе князь расположил самое полное по тем временам собрание письменных памятников — от Евангелия и Книги пророков до Жития святых, а также создал хранилище государственных документов. Вслед за Киевской библиотекой подобные книжные и рукописные собрания возникают при монастырях Новгорода, Владимира, Чернигова. В XV–XVII веках формируется Патриаршая библиотека, а также библиотеки Аптекарского приказа, Посольского и Пушкарского приказов, а в 1714 году по указу Петра Первого была основана библиотека Академии наук, которая открылась уже после его смерти, в 1725 году.

Конечно, всё это были учрежденческие или, как сейчас говорят, «ведомственные» библиотеки, однако уже при Екатерине Второй посещать их получили возможность и лица, официально к данным ведомствам отношения не имеющие.

И все же… Для такой гигантской страны, как Россия, круг приобщенных к свободному чтению людей оставался непростительно узок.

Во второй половине XVIII века даже представить себе такую картину, какую увидел Великий князь Павел Петрович, стоя в дверях библиотеки Ивана Ивановича Шувалова, было бы немыслимо!

Сама библиотека была великолепна. Просторная зала, светлая, в меру теплая, но с хорошей вентиляцией, устланная мягкими коврами, поглощающими звук шагов, обставленная множеством столов и столиков, стульев и кресел, где можно было расположиться по собственному вкусу или удобству. А главное — книги. Книги, от обилия которых голова могла пойти кругом.

Но странное дело — не разбегались глаза и не кружилась голова у входящего, скорее, напротив — внимание сосредотачивалось, а ноги точно сами вели к нужному шкафу. Вся библиотека была ненавязчиво поделена на несколько своеобразных открытых кабинетов, где можно было сразу погрузиться в выбранную заранее тему и даже уединиться. Каждое «частное пространство» имело свой стол, кресло, письменные приборы.

Вот в таких «кабинетах» внезапно и предстал глазам цесаревича самый разнообразный люд.

Знакомая ему дама, гувернантка приемной дочери Шувалова, подняв глаза на вошедшего, несколько секунд глядела на Павла, точно его не видя, потом быстро поднялась и присела. Павел кивнул и повернулся было направо: там сидел молодой человек, выше головы обложенный книгами и что-то быстро записывал. Он вскочил и низко по этикету поклонился. Это был начинающий поэт Костров, принятый в доме обер-камергера, и его присутствие, как и присутствие гувернантки (родом из семьи Салтыковых), если и не понравилось Павлу, искавшему уединения, то, во всяком случае, приличествовало случаю.

Зато слева сидело нечто совсем уж тут неуместное. Молодой мужичонка в голошейке (рубаха без воротника. — Прим. авт.) и зипуне, на ногах одни онучи. Этот даже глазом не повел на Великого князя и продолжал стремительно заполнять лист бумаги столбцами цифр…

«А., это, видимо, тот новый Ломоносов, — припомнил Павел Петрович. — Как бишь его… тот, гений доморощенный. Свешников! Да бог с ним!»

Но взгляд цесаревича уже выхватил из пространства залы и другие странные персонажи. Еще человек пять или шесть, разного роду и племени, преспокойно расположились за столами и в креслах: один, по виду явно не дворянского звания, сидел на приставленной к полкам лесенке; другой глядел в телескоп, третий, похожий на купчишку из мелочной лавочки, тыкал пальцем в «пуговки», стараясь разобраться в действии механизма.

Тут необходимо сказать, как организован был поиск книг в библиотеке Ивана Ивановича Шувалова. Внутри древесины каждого из шкафов был устроен механизм. Чтобы достать книгу с высокой полки, достаточно было нажать на кнопку («пуговку») с номером, который соответствовал номеру полки, и та сразу опускалась так, что достаточно было лишь протянуть руку за нужным томом. Взяв книгу, посетитель мог вернуть полку на место вторичным нажатием «пуговки».

Павел недоумевал. И хотя он знал, что дом мецената открыт для самых разных посетителей, но. библиотека! Эта святая святых домашнего мира, где можно найти отдохновение от мирской суеты, забыться в обществе величайших умов и талантов всех народов и веков! Библиотека, куда допущен может быть лишь избранный, куда нет ходу.

«А кому нет ходу в царство книг. а не тому ли, кому нет ходу и в царствие небесное?! — задался я вопросом, малодушно отъезжая в те поры от Ивана Ивановича». Так позже напишет Великий князь Павел Петрович своему другу детства Юрию Александровичу Нелединскому-Мелецкому, бывшему тогда в Швеции. — «И верно ли допускать в оное всех, без разбора лиц?».

Мать Павла, государыня Екатерина, такими вопросами не задавалась. Находясь под влиянием Шувалова, Строганова и других русских меценатов-просветителей, императрица собрала прекрасную библиотеку и подарила ее Эрмитажу, а незадолго до смерти подписала указ о создании первой российской Публичной библиотеки, знаменитой потом «Публички», известной каждому петербуржцу.

Для этой библиотеки Екатерина приказала архитектору Соколову спроектировать специальное здание на углу Сенной и Невского проспекта. Любопытно, что начало фондам этой библиотеки положили военные книжные и рукописные трофеи, бережно вывезенные в Россию Александром Суворовым.

Строительство здания завершилось в 1801 году. Но ее открытие задержали военные события, и лишь 2 января 1814 года первая в России государственная Публичная библиотека была торжественно открыта.

Кстати говоря, при Павле Петровиче строящейся библиотеке был передан большой телескоп знаменитого астронома Гершеля и задумано оборудование обсерватории.

Сейчас петербургская «Публичка» носит имя великого русского писателя М. Е. Салтыкова-Щедрина и является второй после «Ленинки» по количеству собранных в ней книг.

Кстати говоря, цесаревич Павел Петрович, в первый раз малодушно сбежавший от шокировавшей его великокняжеское достоинство публики, на следующий же день снова отправился в библиотеку Шувалова.

Из письма тому же Нелединскому-Мелецкому мы узнаем, что Иван Иванович предложил Великому князю отдельный кабинет, объяснив, что раз и навсегда «положил свободный доступ в читательную залу всем без разбора лиц», и отменит, конечно же, свое распоряжение, ежели Его высочество того пожелает. «Однако ж, — пишет Павел, — где бы еще мог я наблюдать столь близко сие непредугаданное разнообразие лиц…»

Из чего делаем заключение, что принцип «без разбора лиц» нарушен так и не был, однако наследник, посещая библиотеку Шувалова, называемую «читательной залой», больше занимался наблюдениями за присутствующими там читателями, чем читал сам.

Несколькими годами позже Шувалов предложил обществу еще одно нововведение. Один из библиотечных шкафов в его доме был отведен для книг, которые посетители могли уносить домой и пользоваться ими определенное время. Затем книги в большинстве своем возвращались на свои места, однако далеко не все, хотя и по разным обстоятельствам.

В сентябре 1787 года в доме купца Пегасова случился пожар. И о существовании самого купца, и о пожаре в его доме мы узнаем исключительно благодаря нескольким строчкам из письма пятнадцатилетнего тогда Павла Строганова своему наставнику, в котором он, как о небывалом факте, сообщает о том, как этот купец Пегасов, чьи сыновья приносили домой для чтения книги из библиотеки Шувалова, после пожара купил на базаре «два десятка волюмов» (томов) и вернул их в дом мецената взамен сгоревших.

Здесь уместно напомнить, что восемнадцатый век — это своего рода пограничный век, навсегда отделивший Средневековье от Нового времени. Уместно также напомнить, насколько ценны были книги в недавнем от века Просвещения времени! Характерен пример знаменитой «библиотеки Франциска Тригге» с «прикованными книгами».

Эта библиотека была основана в 1598 году в городе Грентэм (Линкольншир) и могла служить примером новаторства и демократического отношения к праву человека на знание, поскольку в ней был открыт доступ к книгам лицам, не имеющим отношения к духовенству или университетам. Простые граждане городка Грентэм имели возможность читать там книги. Однако… Все книги в этой библиотеке были прикованы цепями в полкам.

Был еще пример того, как в те времена пытались помочь алчущим знаний не войти в искушение кражи книг — библиотека города Дублин, основанная в 1701 году. Там читателя запирали в клетку.

Справедливости ради нужно сказать, что прообразом по-настоящему общедоступной библиотеки, то есть, библиотеки, проход в которую разрешался «без разбора лиц», пришел в Европу с Востока. Единственным ограничением в этом случае служила лишь религиозная принадлежность.

Речь идет о так называемых вакфных библиотеках.

Вакф — такая форма собственности, при которой собрание книг не являлось частной собственностью, а находилась в «вечном пользовании исламской общины». В этом случае именно самый широкий оборот книг среди читателей-мусульман являлся показателем успешности такой формы благотворительной деятельности. А небогатых или приезжих посетителей бесплатно обеспечивали бумагой и — даже временным жильем (!).

Жена султана Сулеймана Великолепного Хуррем, например, имела в созданном ею вакфе обширную библиотеку, составленную из книг по медицине, праву, математике, астрономии, магии, сборников поэзии, коллекций алхимических опытов. С помощью султана Хуррем обычно удавалось и отстоять свой библиотечный «фонд» от ревизий наиболее рьяных поборников чистоты ислама.

Именно в библиотеках вакфов мы наблюдаем и первые прецеденты выдачи книг читателям на дом. Например, арабский ученый Якут аль-Хамави пишет о подобной процедуре, как о весьма свободной, причем выдавалось порой до двух десятков книг «в одни руки».

Увы, многие исламские библиотеки погибли в религиозных войнах, сгорели в пожарах, были разграблены во время крестовых походов в XI–XIII веках.

К сожалению, и опыт общедоступности книг из библиотеки русского мецената Ивана Ивановича Шувалова начал распространяться не сразу. Когда в июне 1795 года задуманное Екатериной II строительство первой российской Публичной библиотеки «возымело свое начало», государыня, хотя и одобрила первый законодательный регламент, выражавшийся словами «НА ПОЛЬЗУ ОБЩУЮ», однако главным ее замыслом было другое.

Огромная библиотека должна была олицетворять мощь Российской империи и «общенародный», «материнский» характер правления русской императрицы. А отнюдь не общую доступность, способствующую распространению вольнолюбия и якобинства. Понимая это, Иван Иванович Шувалов завещал свою богатейшую библиотеку Академии наук и Московскому университету, что и было сделано после его смерти.

После убийства императора Павла друг его юности Александр Строганов, взявший на себя функции директора строящейся библиотеки, сделал всё возможное, чтобы будущая Публичная библиотека «сохранила свое бытие». Строганов много занимался планами и возведением книгохранилища, разбором и классификацией книг и поставил своей задачей открыть библиотеку в самое ближайшее время.

Именно благодаря Александру Сергеевичу Строганову «Публичка» пополнилась рукописями Эразма Роттердамского, Лейбница, Вольтера и Руссо, архив библиотеки получил рукописные издания древнейших французских монастырей, а также интереснейшие государственные документы из архива Бастилии.

Однако, пройдет еще 15 лет… Россия переживет смену правительств, тяжелую войну — «грозу двенадцатого года». Именно после этой войны, поднявшей самосознание всех сословий российского государства, государственная власть признает, наконец, право на получение знаний «без разбора лиц» за всеми своими гражданами.

Преемник Строганова на посту директора Императорской Публичной библиотеки А. Н. Оленин писал в августе 1814 года: «Истинная цель открытого книгохранилища состоит в том, чтоб всякий, кто бы он ни был, мог требовать для своего употребления всякого рода печатные книги, даже самые редкие. и пользоваться ими безмездно, не унося их токмо домой».

Тридцать два года Оленин станет занимать это пост, который принесет ему уважение и почет в среде русской интеллигенции и вполне заслуженную похвалу историка Ключевского, писавшего: «…трудно вспомнить в ходе русского просвещения крупное дело или крупного дельца, не припоминая и Оленина. Не быв крупным светилом, он как-то умел бросить свой луч на каждое современное ему светлое явление в этих областях нашей жизни».

Любопытно, что по настоянию Оленина в «Положение о публичной библиотеке» было добавлено правило об обязательной бесплатной доставке в библиотеку в двух экземплярах всего, что выходит в свет из-под печатного станка в России. Таким образом раз и навсегда была решена проблема регулярного получения российских книг и других изданий.

«Как дерево посредством корня получает первоначальную свою растительную силу, так точно возрастание сего книгохранилища основано и утверждается на законе, которого действием приносится в оное из всей отечественной земли по два образца новых произведений книгопечатного искусства» — написал Оленин в одном из своих отчетов. Это своего рода наказ будущим директорам «Публички», от которого никто из них никогда не отступал.

Еще в 1778 году Великий князь Павел Петрович, осознав, пусть и не сразу, феномен первой в нашей истории «Публички» мецената-просветителя Ивана Ивановича Шувалова, отправил в дар шуваловской библиотеке несколько десятков прекрасно иллюстрированных книг по истории крестовых походов, животному миру и географии. В приложенном к этому дару письме Павла было сказано, что сам он вырос на этих книгах и вот теперь, посылая часть из них, он надеется, что они послужат «к расширению знания и живой склонности к фантазированию» у тех отроков, которым Иван Иванович сочтет нужным их дать.

Таким образом, сам того не ведая, Павел Петрович подал идею создания своего рода прообраза детского «филиала» общедоступной библиотеки. Но лишь через сто лет, в 1878 году, Россия получит свою первую общедоступную детскую библиотеку, которую откроет в Москве известный библиофил А. Д. Торопов. Перед Первой мировой войной детских библиотек в России будет уже (всего!) двадцать.

«…а сколь дивно провел я эти часы, отнюдь не жалея об несбывшемся уединении моем, — писал цесаревич Павел своему другу Нелединскому-Мелецкому, — а как расцветают мыслию, как одушевляются человеческие лица у самых разных сословий за занятием оным. приобретая схожие, точно самою природою положенные черты.»

И дальше: «А помнишь ли, как цитировал нам в детстве Никита Иванович великого Петрарку. (Никита Иванович Панин, воспитатель Павла и дядя Нелединского-Мелецкого. — Прим. авт.): «Нельзя держать книги запертыми точно в тюрьме, они должны непременно переходить из библиотеки в память».

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 10/2015

Александр Самарин[16]

«Научен от церковников читать и писать»

Детское чтение в России XVIII столетия

Изучая историю чтения в прошлом, сразу сталкиваешься с тем обстоятельством, что на протяжении столетий общение с книгой было занятием элитарным. Сегодня всеобщая грамотность представляется нам как нечто само собой разумеющиеся, но, как отмечают ученые, уровень в 90 % грамотного населения был достигнут в странах Западной Европы лишь в 1890-х годах. В конце же XVIII столетия, по разным оценкам, число потенциальных читателей в Старом Свете оценивается в 15–25 % от общего числа населения. Уровень грамотности в России эпохи Просвещения, о которой пойдет речь в этой статье, составлял примерно 4 %.

Одной из главных проблем, стоящих перед историком чтения, является выбор источников, по которым можно изучать читающую публику. Здесь используются сведения о покупателях книг, списки подписчиков, записи на книгах и, конечно, источники личного происхождения — дневники и мемуары.

Воспоминания представляют собой специфический вид исторического источника, их авторы, как правило, фиксируют в них только наиболее значимые в их биографии события. В связи с этим, чаще всего тема книги и чтения подробно прослеживается в мемуарах лишь на страницах, посвященных описанию детских и юношеских лет. Именно в эти годы книга служит важнейшим инструментом познания окружающей действительности, способствуют формированию представлений о природе и человеческом обществе, помогает найти пути социализации индивида. Как правило, в подростковом возрасте многие из мемуаристов знакомилось с произведениями, оказывавшими серьезное влияние на формирование их личности, а потому ставшими важными вехами в их жизнеописаниях. Описывая же свою взрослую жизнь, большинство авторов воспоминаний не уделяет внимания подробному описанию своих читательских пристрастий. Это совершенно не означает, что они перестают интересоваться книгой. Просто в их жизни появляется огромное количество событий (например, военная или гражданская служба, участие в военных операциях, личные любовные переживания, собственное литературное или научное творчество, общение с выдающимися современниками и так далее), которые теперь занимают главное место в текстах воспоминаний.

В связи с этим, мемуары позволяют, в первую очередь, подробно охарактеризовать мир чтения детей и молодых, только вступивших в активную жизнь, людей. Традиция записывать свои воспоминания появляется в России довольно поздно. Первые известные мемуарные произведения возникают в конце XVII — начале XVIII века. Но уже для второй половины XVIII столетия мы имеем достаточный массив мемуарной литературы, позволяющий рассмотреть чтение детей и подростков в этот период. Правда, абсолютное большинство мемуарных сочинений, повествующих об этом времени, принадлежит представителям дворянства, а значит и изучать мы можем, главным образом, читательские пристрастия детей этого сословия.

Приобщение к чтению почти для всех мемуаристов XVIII века начиналось вполне традиционно для России. Как и во времена Древней Руси, первыми прочитанными книгами, по которым и производилось первоначальное обучение чтению, были азбуки и буквари, а затем учеба продолжалась по апробированным столетиями религиозным изданиям, Псалтыри и Часослову. В этом были равны дети из самых разных слоев общества. «На третьем году возраста начали уже меня учить читать по старинному букварю и катехизису, без всяких правил», — вспоминал о своем детстве родившийся в 1766 году в семье офицера инженерных войск будущий участник войны 1812 года генерал С. А. Тучков. А еще через несколько лет «один унтер-офицер, знающий хорошо читать и писать, но без грамматики и орфографии, учил меня читать по псалтыри, а писать с прописей его руки».

Первыми учителями чаще всего были родители, священники или дьячки местных церквей, а для детей из дворянских семей — и их дворовые служители, позднее состоятельные семьи приглашали специальных преподавателей-иностранцев. Один из мемуаристов, Ф. П. Печерин, вспоминал, что его обучали все члены семьи: «Грамоте учили меня дома мать, сестра старшая и малой Николашка, а писать — отец мой; потом чтению Псалтыря — бабка Марфа Васильевна». Великий русский поэт Г. Р. Державин, родившийся и проведший первые годы жизни в Яранске, писал, что «за неимением в тогдашнее время в том краю учителей, научен от церковников читать и писать». Иногда чтение церковных книг выступало в качестве наказания. Так, А. А. Башилов вспоминал о своем детстве в Киеве в начале 1780-х годов, где его отец служил вице-губернатором: «Много раз за леность и шалость был я привязываем к ломберному столу за ногу и должен был читать Библию».

Примерно также начиналось и обучение сына небогатого украинского дворянина И. Ф. Тимковского, отец которого служил полковым почтмейстером в Переяславе. Он пишет: «Первому чтению церковно-славянской грамоты заучили меня в Деньгах (название деревни. — А. С.) мать и, вроде моего дядьки, служивший в поручениях, из дедовских людей, Андрей Кулид». Затем в семье, переселившейся под Золотоношу в свое имение, появилась дальняя родственница, монахиня одного из киевских монастырей, которой «отвели большую комнату на житье и ученье, и нас четверых (автора мемуаров и его сестер. — А. С.) отдали ей в науку читанья». С ней дети «учили молитвенник с канонами». Затем отец мемуариста «призвал дьяка, осанистого пана Василя, с длинною косою, и меня отвели к нему в школу на Часослов». В воспоминаниях находим описание этого сельского учебного заведения. Около церкви стояли две избы. «Одна с перегородкою, жилая дьяку семейному, другая порожняя, светлая, собственно школа, о трех длинных столах. Столы составляли род классов, на Букварь, Часослов и Псалтырь; последние два с письмом. Школьники по тому были мальчики, подростки и взрослые… Там я учил Часослов». Еще позднее для обучения детей из Переяслава был приглашен семинарист. Отец И. Ф. Тимковского снял «двора за два, супротив церкви, у семейного казака о двух хатах», одну из них «под квартиру учителя и ученья». Автор записок, его брат Елисей и сын одного из окрестных помещиков «сходились туда утром и после обеда». «Пан Никита, или, как отец мой звал его, пан-философ… учил нас каждого порознь Часослову и Псалтыри, чтению гражданскому, Латинской грамоте и письму на бумаге», — добавляет И. Ф. Тимковский.

Чтение многих, особенно провинциальных дворян в детские годы ограничивалось церковной литературой. Сын небогатых украинских дворян Г. С. Винский зафиксировал в своих воспоминаниях, что он, научившись грамоте, читал «по вечерам для матери Четьи-минеи, а в церкви Апостолов и Перемии». Мать Г. Р. Державина также стремилась пристрастить сына «к чтению книг духовных, поощряя к тому награждением игрушек и конфектов».

Многие мемуаристы, особенно те, чье детство пришлось на 1740–1760-е годы, зафиксировали трудности, которые возникали у них с возможностями читать, особенно светскую литературу. Например, первый русский агроном А. Т. Болотов (1738–1833) с горечью писал о своих детских годах: «Жаль, что у нас в России было тогда еще так мало русских книг, что в домах нигде не было не только библиотек, но ни малейших собраний, а у французских учителей того меньше. Литература у нас тогда только что начиналась, следовательно не можно было мне, будучи ребенком, нигде получить книг для читания».

А. Т. Болотов не сумел получить систематического образования, а единственным учебным заведением, в котором ему пришлось учиться в 1749–1750 годах, был частный пансион, который содержал в Петербурге учитель кадетского корпуса Ферре. «Учение наше, — писал А. Т. Болотов, — состояло наиболее в переводах с русского на французский язык Езоповых басней и газет русских». Недостатки учебного процесса юный Андрей Болотов компенсировал «чрезвычайною охотою к читанию книг, полученною около сего времени». Первой книгой, вызвавшей необычайную жажду чтения, стал популярный в XVIII веке и в Европе, и в России роман французского писателя Фенелона «Похождения Телемака». А. Т. Болотов писал об этой книге: «Не могу довольно изобразить, сколь великую произвела она мне пользу! Учитель наш заставливал меня иногда читать ее у себя в спальне для науки, но я ее мало разумел по-французски, а по крайней мере узнал, что она такое, и достав не помню от кого-то русскую, не мог довольно ей начитаться. Сладкий пиитический слог пленил мое сердце и мысли и влил в меня вкус к сочинениям сего рода, и вперил любопытство к чтению и узнанию дальнейшего. Я получил чрез нее понятие о мифологии, о древних войнах и обыкновениях, о троянской войне, и мне она так полюбилась, что у меня старинные брони, латы, шлемы, щиты и прочее мечтались беспрерывно в голове, к чему много помогали и картинки, в книге находившиеся. Словом, книга сия служила первым камнем, положенным в фундамент всей моей будущей учености».

Значительные трудности с получением книг возникли у А. Т. Болотова после того, как он покинул Петербург и был вынужден перебраться в Выборг, где располагался полк, которым командовал его отец. Болотов вспоминал об этом периоде своей жизни: «Я узнал, что у родителя моего был целый ящик с книгами: я добрался до оного, как до некоего сокровища, но к несчастию не нашел я в них для себя годных кроме двух, а именно: Курасова сокращения истории («Введение в генеральную историю» Г. Кур аса было напечатано в 1747 году и выдержало еще три переиздания. — А. С.) и истории принца Евгения («Описание жития и дел принца Эвгения герцога Савойского» (СПб., 1740). — А. С.). Не могу однако довольно изобразить, сколь сии немногие книги принесли мне пользы и удовольствия. Первую я несколько раз прочитал и получил чрез нее первейшее понятие об истории, а вторую не мог довольно начитаться. Она мне очень полюбилась и я получил чрез нее понятие о нынешних войнах, об осадах крепостей и о многом, до новой истории относящемся. Пуще всего мне было приятно и полезно, что в книге сей находились планы баталиям и крепостям. Я скоро научился их разбирать и получил такую охоту к военному делу, что у меня одни только крепости, батареи, траншеи, ретрашементы и прочие укрепления на уме были. Не редко просиживал я по нескольку часов, читая сию для меня милую книгу и рассматривая чертежи и рисунки».

Нехватка печатных книг приводила к широкому распространению рукописной литературы, в том числе переводных романов. В 1752 году А. Т. Болотов некоторое время прожил в Петербурге у своего дяди Т. И. Арсеньева. Здесь он познакомился с офицером Лихаревым, который «находился под каким-то следствием, и потому хаживал обыкновенно все в тулупе». Заметив у подростка стремление к чтению, Лихарев принес ему для прочтения рукописную книгу. «Книга сия, — отмечал в своих мемуарах А. Т. Болотов, — была для меня очень любопытна, и как я сего рода книг никогда еще не читывал, то в немногие дни промолол я ее всю, а не удовольствуясь одним разом, прочел и в другой раз… Г. Лихарев удивился, услышав о том, что я ее в такое короткое время прочел уже два раза, и был охотою и вниманием моим так доволен, что подарил меня сею книгою. Я обрадовался тому до чрезвычайности и не знал, как возблагодарить ему за оную. Составляла она перевод одного французского и прямо можно сказать любовного романа под заглавием «Эпаменонд и Целериана» и произвела во мне то действие, что я получил понятие о любовной страсти, но со стороны весьма нежной и прямо романтической, что после послужило мне в немалую пользу».

Вскоре А. Т. Болотов вынужден был покинуть столицу и переселиться в свое имение, но по дороге туда он несколько месяцев гостил в поместье у мужа своей сестры под Псковом. Об этом периоде он вспоминал, что «наилучшее из всех и приятнейшее для меня упражнение доставила мне одна книга, которую нашел я у моего зятя. Было то описание Квинтом Курцием жизни Александра Македонского. Я не мог устать ее читаючи и прочел ее раза три на досуге между прочих дел и получил многие понятия чрез то о войнах древних греков и тогдашних временах».

В собственной же деревне Дворянинове, особенно осенью и зимой, как вспоминал А. Т. Болотов, «я со скуки бы пропал, если б не помогла мне склонность моя к наукам и охота к читанию книг». «Несчастие мое, — продолжал он, — только было, что книг для сего чтения взять было негде. В тогдашнее время таких книжных лавок, как ныне, в Москве не было, почему хотя б я хотел себе и купить, но было негде». А в деревенской глуши можно было обнаружить лишь издания религиозного содержания. У родного дяди мемуариста М. П. Болотова, являвшегося совладельцем деревни, имелась только «одна большая духовная книга, известная под названием «Камень Веры», которую тот хранил «как некое сокровище и не давал никому в руки». Однако сжалившись над племянником, он позволил ему ознакомиться с ней. «Я прочитал ее в короткое время с начала до конца, — вспоминал А. Т. Болотов, — и получил чрез нее столь многие понятия о догматах нашей веры, что я сделался почти полубогословом и мог удивлять наших деревенских попов своими рассказами и рассуждениями, почерпнутыми из сей книги». Один из местных священников отец Илларион, узнав об интересе подростка к духовной литературе, дал ему «для прочтения жития святых, описанные в «Четьи-минеях». А. Т. Болотов сохранил свои впечатления от знакомства с этой книгой: «Боже мой! Какая была для меня радость, когда получил я первую часть сей огромной книги. Как она была наиболее историческая, следовательно, для чтения веселее и приятнее, то я из рук ее почти не выпускал, покуда прочел всю оную, а таким же образом поступил и с прочими. Чтение сие было мне сколько увеселительно, столько ж и полезно. Оно посеяло в сердце моем первые семена любви и почтения к Богу и уважения к христианскому закону, и я, прочитав книгу сию, сделался гораздо набожнее против прежнего. А знания мои столько распространились, что вскоре начали обо мне везде говорить с великою похвалою, деревенские же попы почитали меня уже наиученейшим человеком».

Пятнадцатилетний Андрей Болотов, ощущая нехватку книг, самостоятельно пришел к выводу о необходимости увеличить свою библиотеку путем рукописного копирования понравившихся ему изданий. В переписке книг он находил особое удовольствие, а потому эта работа была для него «не только не трудна, но еще увеселительна». «Наилучшее мое писание, — вспоминал Болотов, — было в зимнее время по утрам, в которые вставал я очень рано и за несколько еще часов до света». Первой переписанной книгой стало издание русского перевода полюбившегося еще несколько лет назад романа французского писателя Фенелона «Приключения Телемака». Затем последовало списывание из «Четьих-Миней» «наилучших и любопытнейших житиев некоторых святых в особую и нарочно сделанную для того книгу». Скопировал юный Андрей Болотов и «несколько математических книг печатных и скорописных», найденных среди пожитков своего дяди.

В 16 лет А. Т. Болотов был вынужден оставить родную деревню и отправиться на военную службу, открывшую новую страницу его биографии. В последующие годы интерес к чтению и читательская активность его непрерывно возрастали, чему способствовали возможность приобретать книги и знакомства с любителями просвещения.

Совсем другую картину своего детского чтения рисует младший современник Болотова, поэт и государственный деятель И. И. Дмитриев (1760–1837). Сын провинциального дворянина, он родился в селе Богородском под Симбирском. И в восемь лет был отвезен в Казань, где три года обучался в частных пансионах, содержавшихся учителями-французами. Как и в случае с А. Т. Болотовым, первый интерес к чтению пришел к И. И. Дмитриеву в годы обучения в пансионах. Он вспоминал, что в это время «уже прочитал Тысячу Одну Ночь; Шутливые Повести Скаррона; Похождения Робинзона Круза; Жильблаза де Сантилана; Приключения Маркиза Г***». О последнем известном романе французского писателя А. Ф. Прево д’Экзиля, выпущенном в переводе И. П. Елагина и В. И. Лукина в Санкт-Петербурге в 1756–1765 годах, И. И. Дмитриев писал: «По этой книге я получил первое понятие о французской литературе: читая, помнится мне, в третьем томе, описание ученой вечеринки, на которую молодой Маркиз и наставник его приглашены были в Мадриде, в первый раз я услышал имена Мольера, Буало, Лопец де Вега, Расина и Кальдерона, критическое об них суждение, и захотел узнать и самые их сочинения».

В одиннадцать лет обучение И. И. Дмитриева в пансионах было закончено, и он вернулся в родительский дом в Симбирске. Дальнейшие его читательские пристрастия формировались под влиянием его просвещенных родителей. Мать будущего стихотворца, урожденная Бекетова, сама живо интересовалась отечественной поэзией и в молодости лично знала А. П. Сумарокова. И. И. Дмитриев писал о ней, что «не считая трагедий Гамлета, Хорева, Синава и Трувора, и Артистоны, полученных ею в подарок от самого автора, она знала наизусть многие из других его стихотворений». В память мальчика на всю жизнь врезались впечатления от ее пересказа оды А. П. Сумарокова, посвященной Петру Великому.

Отец И. И. Дмитриева также был любителем просвещения. В Симбирске, где семья жила в начале 1770-х годов, у них почти ежедневно собирались трое приятелей отца, «умных образованных и недавно покинувших столицу». Между карточной игрой и ужином они вели долгие беседы о театре и современной литературе, при этом «часто вспоминаемы были анекдоты о соперничестве Ломоносова с Сумароковым; о шутках последнего на счет Тредиаковского; судили об их талантах и утешались надеждою, которую подавал тогда молодой Д. И. Фонвизин, уже обративший на себя внимание комедией Бригадир и Словом по случаю выздоровления Наследника Екатерины».

Поэтому отец И. И. Дмитриева стремился сам уделять время воспитанию детей, в том числе приобщать их к чтению лучших произведений отечественной литературы. И. И. Дмитриеву врезался в память эпизод, который произошел «в деревне, уже по выходе моем из последнего пансиона», когда «в ожидании заутрени, отец мой, для прогнания сна, вынес из кабинета Собрание Сочинений Ломоносова, первого московского издания, и начал читать вслух известные строфы из Иова; потом Вечернее Размышление о Величестве Божием, в котором два стиха:

Открылась бездна, звезд полна;

Звездам числа нет, бездне дна…

произвели во мне новое, глубокое впечатление. Чтение заключено было Одою на взятие Хотина. Слушая первую строфу, я будто перешел в другой мир; почти каждый стих возбуждал во мне необыкновенное внимание». Суммируя свои впечатления от совместного семейного чтения поэтических произведений М. В. Ломоносова, И. И. Дмитриев писал: «Я будто расторг пелены детства, узнал новые чувства, новое наслаждение и прельстился славой поэта». Помимо книг, семейным чтением были и газеты. «Отец мой, — отмечал И. И. Дмитриев, — получая при газетах реляции (о военных действиях в ходе русско-турецкой войны 1768–1774 годов. — А. С.), всегда читывал их вслух посреди семейства. Никогда не забуду я того дня, когда слушали мы реляцию о сожжении при Чесме турецкого флота. У отца моего от восторга перерывался голос, а у меня навертывались на глазах слезы».

Другим способом привлечения детей к литературе был их свободный доступ к домашней библиотеке. «У отца моего в гостиной, — вспоминал И. И. Дмитриев, — всегда лежали на одном из ломберных столов переменные книги разных годов и различного содержания, начиная от Велисария, соч. Мармонтеля до указов Екатерины Второй и Петра Великого. Даже и Маргарит (поучительные слова) Иоанна Златоустого, Всемирная История Барония и Острожская Библия стали мне известны еще в моем отрочестве, по крайней мере по их названиям. Мне позволено было заглядывать в каждую книгу и читать, сколько хочу».

Книжное собрание родителей, по-видимому, доставляло маленькому И. И. Дмитриеву множество приятных минут, поскольку он посвятил ему несколько проникновенных строк уже в воспоминаниях о своих зрелых годах. В 1812 году И. И. Дмитриев, будучи министром юстиции Российской империи, испросил себе отпуск для того, чтобы повидаться со своим престарелым отцом, и отправился в родное село Богородское под Симбирском. Описывая свою встречу с родными, он среди прочего записал следующее: «Отец мой отвел для житья моего свой кабинет, куда я некогда вхаживал с трепетом для отчета в заданном мне уроке. С каким удовольствием взглянул я на старинный зеленый шкаф с книгами, бывший предметом моей зависти! Я увидел в нем давних моих знакомцев: первую книгу Собрания разных сочинений в стихах и прозе Ломоносова, московского второго издания 1757 года; Сочинения и переводы Владимира Лукина, Горациевы послания, перевод силлабическим размером Князя Кантемира; Грациана Балтазара придворного человека, в оригинале письма Вуатюра, Бальзака и Костара, даже домашние и школьные разговоры на трех языках, которые в детстве моем столько натруживали память мою, и бывали иногда виною вздохов и слез моих».

В 1773 году, опасаясь приближения войск Пугачева, семья И. И. Дмитриева ненадолго перебралась из Симбирска в Москву. Теперь возможности подростка знакомиться с литературными новинками значительно расширились. «Посещение книжных лавок, — вспоминал он, — было любимою моей прогулкою; большая часть их закрывала собою от Воскресенских ворот древнюю церковь Василия Блаженного». В это время И. И. Дмитриеву удалось познакомиться с сочинениями российских «писателей: Хераскова, Майкова, Муравьева, бывшего тогда еще гвардии Измайловского полка каптенармусом, но уже выдавшего Собрание басен, Похвальное слово Ломоносову и стихотворный перевод с оригинала Петрониевой поэмы: Гражданская брань».

Рассмотренные в статье примеры, безусловно, не исчерпывают всего многообразия мемуарных свидетельств, характеризующих детское чтение в XVIII столетии. В целом ситуация с чтением детей развивалась в тесной связи с общими условиями развития просвещения и книжного дела. В 1740–1760-х годах (как это было видно на примере А. Т. Болотова) существовал общий дефицит книжной продукции и было немного образованных людей среди дворян, что делало чтение детей нерегулярным и случайным. Но уже в 1760–1770-х годах (как это было в случае с И. И. Дмитриевым) даже в среде провинциального дворянства появляются библиотеки, родители сознательно направляют детское чтение. Вместе с тем, мемуары свидетельствуют о том, что значительную часть в чтении детей (особенно в младшем возрасте) составляла религиозная книга.

Огромную роль в развитии читательской активности подрастающего поколения играли учебные заведения (духовные семинарии, кадетские корпуса, Московский университет), сеть которых во второй половине XVIII века непрерывно расширялась. Чтение их воспитанников заслуживает отдельной статьи.

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 11/2016

Елена Съянова

Рачитель земли русской

А кому ж «копаться»?! Кто в России знания и средства на то имеет?! И кто живет тем, сколько того навоза в землю будет заложено и сколько она оттого добра родит?! — возмутился этот человек и задумал жить наперекор. Но это будет позднее. А в начале своего пути Андрей Тимофеевич Болотов ничем от других не отличался.

Когда Петр III подписал «Указ о вольности дворянской», у многих офицеров русской армии, уставших от бестолковой службы и дворцовых переворотов, возникла иллюзия, что можно будет пожить, наконец, спокойно и насладиться прелестями этой самой «вольности» ничегонеделания на лоне природы.

Возможно, и капитан Андрей Болотов, вполне успешный флигель-адъютант барона Корфа, подумал так же, подал в отставку и уехал к себе в имение. «Душа моя жаждала единственно только мирной, сельской, спокойной и уединенной жизни, в которой бы мог я заниматься науками», — писал Болотов о себе.

Шло лето 1762 года… Как и тысячи мелкопоместных дворян, прибывших в свои имения, Андрей Болотов, оглядевшись по сторонам, пришел поначалу в уныние. Все кругом убого, косо, криво, нищета такая, что вообще непонятно, чем только жизнь еще держится! Из 27 крестьянских дворов, принадлежавших Болотову, не было ни одного, где не царили бы голод и болезни. Можно себе представить, как этот двадцатипятилетний капитан, вглядываясь вечерами в заоконную темень, вспоминал блеск петербургского двора, театры и балы, флирт с красавицами, забавы и развлечения столицы. И как, должно быть, жалел, что дважды не откликнулся на приглашение Григория Орлова принять участие в «важном разговоре» (читай, заговоре), который возвел на престол новую императрицу Екатерину! Даже если и не откликнулся принципиально, не желая крови Петра III, все равно. тяжело было сменить Петербург на эту глушь. А еще тяжелее понять, что же ему здесь делать. Средства были уж больно малы, а по чести говоря, и не было никаких средств.

С чего начать, как выбираться — самому из бедности, а крестьянам — из убивающей их нищеты? Жениться. Обычный способ поправить финансовое положение для молодого дворянина. Но вокруг обитали такие же, как он сам, — мелкопоместные, с обветшавшими домами, тощей почвой, затянутыми тиной прудами и кучей дочерей на выданье. Самыми подходящими оказались помещики Каверины. И у них хозяйство шло не лучше, но за дочкой давали аж целых сто душ. Хоть какая-то перспектива развернуться. Правда, невесте было всего 12 лет, но это не смутило бравого капитана Болотова, он посватался, получил согласие, и через два года благополучно обвенчался,

А пока ждал, времени не терял. Присматривался, планировал, выписывал груды литературы по экономике, а также всевозможные трактаты и записки о земле, парках, плодовых садах (благо языками владел в совершенстве, особенно немецким и французским).

Через три года после своего приезда в деревню Болотов уже так вошел во вкус, что даже решился написать несколько обширных заметок в «Вольное экономическое общество». В основном это были жалобы и критика на неупорядоченность, нерачительность ведения помещиками земледелия в его родном уезде, но было и подробное описание самих земель, их свойств и перспектив.

«Вольное экономическое общество», инициированное императрицей Екатериной, издавало сборники Трудов «Вольного общества», и Болотов стал его постоянным автором. Был награжден золотой и серебряной медалями.

Писал он много, но еще больше читал. Однако семья росла, появлялись дети, и нужно было, как говорится, поворачиваться. Причем, самому. Потому что пригласить садовника или паркового архитектора было тогда делом обычным, а вот где взять «специалиста», чтобы правильно заложить тот же навоз в истощенную почву? Таким специалистом и пришлось сделаться. Вот тут и наслушался Болотов от соседей упреков, что, де, негоже ему, дворянину, в навозе копаться. А он пренебрег. И написал большую статью, где с подробностями изложил целую систему правильного использования органических удобрений.

Конечно, и до Болотова было в России немало рачительных хозяев, пытавшихся не насиловать землю, не выжимать из нее все соки, а обходиться с ней грамотно, по-божески. Но именно Болотов стал первым, кто пожелал и сумел ввести в систему уважительное отношение в кормилице-земле.

И начались нововведения. Хозяйство есть единый организм, наподобие человеческого: все части его взаимосвязаны, все работают друг на друга, и друг от друга зависимы: пашня, скотоводческая ферма, сад, пасека, мельница… Так считал Болотов. Так он строил собственное хозяйство. И делился опытом, писал статьи, «руководства», которые очень быстро расходились среди помещиков, поскольку Болотов предлагал наладить хозяйство, приносящее наибольший доход. Его статья «О разделении полей» стала первым в России руководством по введению севооборота. Именно при «семиполье» только и удавалось правильно организовать все сельскохозяйственные площади так, чтобы хватало и хлеба, и кормов скоту и удобрений полю.

Он во многом становился первым. До Болотова помещичьи усадьбы украшали огромные «солнечные» цветы, к осени терявшие свою декоративность из-за разрастающейся грубой сердцевины. А еще любители заморских новинок иногда сажали «бешеные яблочки» — небольшие кусты с созревающими на них красными плодами, имевшими дурную репутацию. Сколько же сил и упорства пришлось проявить Болотову, чтобы восстановить добрую репутацию безобидных и вкусных томатов, чтобы научить извлекать огромную пользу из подсолнечника!

А картошка! Сколько немецкой литературы об этой культуре перевел Болотов, сколько написал сам, пока начало развеиваться у хозяев предубеждение против такой необходимой при нашем нестабильном климате сельскохозяйственной культуры! Именно Андрея Болотова можно считать «отцом» нашего «второго хлеба», хотя завез картофель в Россию Петр I.

В приданое за женой Андрей Тимофеевич Болотов получил хороший лес. И почти сразу увидел, осознал серьезную проблему. Помните, у Чехова в пьесе «Дядя Ваня»: «русские леса трещат под топором!» — негодует доктор Астров. Это возмущение передовой русской интеллигенции, это ее понимание ценности русского леса пошло от Болотова, который писал, говорил, доказывал, что варварская вырубка лесов приносит выгоду только иностранцам, что быстро и необратимо оскудевает вся наша природа.

Он подал пример — разделил свои лесные угодья на три десятка делянок, вырубал и сажал одновременно, спланировав на 30 лет вперед (примерно столько растет дерево до «технической» готовности).

Многие полезные советы и нововведения Болотов суммировал в «Наказе, или наставлении управителю», который быстро разошелся и даже привлек внимание самой государыни императрицы. «Добрые люди», конечно, тотчас же нашептали Екатерине о том, десятилетней давности, «грехе» Андрея Болотова, отказавшегося примкнуть к «партии» братьев Орловых. И точно в ответ этим «доброжелателям» в 1774 году императрица призвала к себе Болотова, чтобы поручить ему управление своими огромными имениями с двадцатитысячным населением. Болотову предстояло не только налаживать работу по своей системе теперь уже с гигантским размахом, но и сделаться городским проектировщиком и парковым архитектором.

Императрица захотела поломать традицию парковой планировки по французскому или английскому образцу и иметь свой, русский парк. И Болотов снова сделался первым. Архитектор Иван Старов возвел в городе Богородицке (центре всех владений) прекрасный дворец, имевший полукруглую форму. От него пятью лучами разошлись широкие аллеи — это смотрелось необычно, перспектива захватывала воображение. Но Болотов и тут остался верен своему принципу — из всего извлекать пользу — и засадил парк не только декоративными деревьями и кустами, но и яблонями, сливами, грушами, абрикосами, черешней… Вместо английских гротов и живописных руин устроил полезные и не менее живописные «аптекарские огороды», а в пруды запустил не золотых рыбок, а аппетитных карпов. И, конечно же, поделился опытом, выпустив учебник русского садово-паркового искусства. Одновременно начал издание журнала «Сельский житель», который печатался в типографии Московского университета. Одним из читателей и активнейших корреспондентов «Сельского жителя» был, между прочим, знаменитый промышленник Демидов.

Любопытный факт из биографии Болотова: он, всю жизнь друживший с Николаем Новиковым, состоявший с ним в постоянной переписке, на предложение вступить в масонскую ложу ответил категорическим отказом. Можно только гадать об истинных причинах этого отказа. Может быть, боялся навлечь гнев императрицы, которая ему доверила свое обширное хозяйство?! Александр Блок, например, в свое время очень интересовавшийся личностью Болотова и написавший работу под названием «Болотов и Новиков», считал, что Болотов был чрезвычайно осторожным человеком, если не сказать трусливым. Но, может быть, иной власти, кроме как от государыни и от природы не желал признавать этот человек?!

Сам он дал следующее объяснение: «Прошу покорно меня от того уволить. Все, что вы ни говорите в похвалу вашему обществу, мне уже давным-давно известно, и вы не первые, а меня уже многие и многие старались преклонить ко вступлению в масонский орден и в другие секты и общества. Не вступать в них обязует нас. наш христианский закон, думаю, что нам и тех должностей и обязанностей довольно, какими он нас к исполнению обязует, и что нет никакой нужды обязывать себя какими-либо другими должностями, а нам дай Бог, чтоб и те только исполнить, которыми обязует нас христианская вера».

С 1780 года Болотов издавал еще один журнал под названием «Экономический магазин». Он стал своего рода энциклопедией сельского хозяйства, поскольку содержал статьи буквально по всем его отраслям: почвоведению, мелиорации, растениеводству, селекции, животноводству, механизации сельского труда и так далее и так далее. Таким образом, Болотова можно по праву назвать и первым российским сельским журналистом.

Уже в те годы Россия страдала из-за излишнего импорта сельскохозяйственной продукции, и Болотов доказывал необходимость налаживать производство своего отечественного продукта, который зачастую и вкуснее и полезнее завезенного, поскольку не успевает растерять лучшие качества при длительной транспортировке.

Об изучении и селекции отечественных сортов плодовых культур стоит сказать особо. Латинское слово роmum, по-русски «плод», дало название новой научной дисциплине под названием помология. Андрей Тимофеевич Болотов — основоположник этой науки в России, а его труд с длинным названием — «Изображения и описания различных пород яблок и груш, родящихся в Дворениновских, а отчасти и в других садах. Рисованы и описаны Андреем Болотовым в Дворенинове с 1797 по 1801 г.» — первым помологическим или сортоведческим трудом в России.

Написанию этой работы из 7 томов текста и 3 томов мастерски выполненных рисунков предшествовал титанический труд. Память Андрея Тимофеевича вмещала в себя тысячи и тысячи названий, свойств и качеств растений, с которыми он работал; его руки знали все виды агротехники, многие из которых он же и изобрел. Сколько же нужно было самому пересадить деревьев и кустов, чтобы понять, как именно делать это наилучшим способом, в какое время года, и даже суток! Сколько пришлось попотеть самому, пока он смог научить других, как, например, при необходимости в разгар лета пересадить завязавшее плоды дерево, чтобы оно их не сбросило, или цветущие кусты, чтобы те не потеряли свою привлекательность на новом месте!

Если ознакомиться с некоторыми работами Болотова, создается впечатление, что он как-то особенно любил и выделял яблони. Много ли сортов яблок известны обывателю, даже не чуждому садоводства? Десять, двадцать? Груш и того меньше. А Болотов описал 561 сорт яблони и 39 сортов груш. Когда он все успевал, как сил хватало? Да природа этому способствовала! Природа в прямом и переносном смысле. Здоровый от рождения человек, Болотов не приобрел с течением жизни вредных привычек: ни физических — не пил, не курил, ни духовных — зависти, злопыхательства, нетерпимости… А природа, чудная русская природа вокруг диктовала свои правила жизни, и он вставал с рассветом, много двигался, употреблял в пищу натуральные продукты, травы, мед; труд умственный перемежал с трудом физическим. Вроде, и ничего сложного, однако, чтобы так жить, нужно иметь мощный стимул, заманчивую цель, увы, все менее внятную для новых поколений — служение своему Отечеству.

Когда Екатерина Вторая, безусловно, ощущавшая приближение великих потрясений, писала о необходимости воспитания «новой породы людей», которые смогут освободиться от всего порочного, чем грешит современное общество, этот ее, своего рода, призыв воспитывать такую новую «породу» наиболее активно поддержал Болотов. Современники, а за ними историки иногда называли Болотова «нравственным писателем». Вот только некоторые из его работ: «Детская философия, или Нравоучительные разговоры между одною госпожою и ее детьми» — педагогический учебник по родительскому воспитанию детей. «Путеводитель к истинному человеческому счастию» — название говорит само за себя. Пьеса «Награжденная добродетель». «Деревенское зеркало, или Общенародная книга, сочиненная не только, чтобы ее читать, но чтобы по ней и исполнять» — тоже красноречивое название. Это было первое в России практическое пособие по организации труда в сельском хозяйстве.

Но особенно интересны, конечно, «Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков». Четыре тома в виде двухсот писем автора к читателям.

Сочинение это познавательно, интересно, легко читается. Наверное, каждому, кто строил новый дом или перестраивал старый, понятны будут чувства автора, когда он описывает свой старый дом, состоящий из «одной большой комнаты (угловой), маленькой рядом, с несколькими сенями, кладовыми и черной горничкой». А ниже хвастается тем, как обустроил новый:

«… несмотря на его новизну, были в нем все нужные в дворянских деревенских домах комнаты: были в нем лакейская, зала, гостиная, спальня, уборная, столовая и детская комната и особый покоец для моей тещи, а сверх того, выгадал я местечко для буфета, гардеробца и довольно просторной кладовой, а также двух сеней.»

Симпатично, с юмором и самоиронией описан и быт, каждодневные занятия обитателей усадьбы, праздничные дни, наезды гостей. Или описание охоты, настолько живое, что можно кино снимать. Многие свои сочинения Болотов не предназначал для печати. Во всяком случае, так утверждал его внук. Вероятно, Болотов действительно порой писал для «своих», писал откровенно, не ограничивая себя необходимостью постоянных нравоучений, скорее впадая в некое самооправдание, прикрываясь душеспасительными вздохами.

А прикрывать было что! И бесконечно жаль, что «Жизнь и приключения Андрея Болотова.», являясь бесценным источником информации о русской жизни XVIII века, одновременно — и свидетельство ее дикости и безбожного варварского отношения к человеку. К крепостному, конечно. Пустить в ход розги, как воды напиться! А можно и батоги, они действуют посильней на «подлого» человека, неумеху, не угодившего хозяину или вздумавшего бунтовать. А можно и бескровно помучить — например, не давать воды. А можно — тут Болотов, согласно своей новаторской природе, прямо-таки хвастается изобретением — «поркой порциями»: порка, «отдых», сидя на цепи, снова порка, снова «отдых»… Такие вот методы «нравственного воспитания»! И как это в нем уживалось — человеческое отношение к каждой травинке и такая зоологическая жестокость к «братьям во Христе»?! Но уживалось.

У императрицы Екатерины Второй был сын от Григория Орлова, по имени Алексей Бобринский. Дабы обеспечить его будущее, императрица даровала ему графский титул и подарила ту самую принадлежавшую ей Богородицкую область, в которой во благо отечеству трудился Андрей Тимофеевич Болотов. Именно так — во благо Отечеству, поскольку служение матушке Екатерине было равноценно служению матушке России.

Служить графу Бобринскому Болотов отказался и вышел в отставку. Она была принята, и он уехал в свое имение Дворяниново, думаю, с глубокой обидой в душе. Об этом говорит и тот факт, что с тех пор он перестал заниматься любимым делом, а все время посвящал писательскому труду. Оторвался от земли, от живого дела — работы на земле.

Как «нравственный» писатель, Болотов осуждал крепостное право, но лишь с экономической точки зрения, считая его «убыточным». Осуждал свободных от крепостной зависимости крестьян за лень, отсутствие организации труда: «Хлеба стоят у вас скирды целые тысячи, а живете вы так худо и так бедно, так беспорядочно. Одни только кабаки и карманы откупщиков наполняются вашими избытками, вашими деньгами. А Отечеству один только стыд вы собою причиняете».

Писались такие вещи скорее для себя, поскольку крестьяне журналов не читали. А помещики читали. И прожив долгую жизнь, Болотов успел увидеть результаты своего труда: стала улучшаться структура почв, поднимались молодые леса, клевера радовали глаз проезжего путника, росло число пасек, рыбных водоемов.

Прожил Болотов почти 95 лет. При нем сменилось восемь (!) российских самодержцев. И все его жаловали. Награждали. Оберегали от наговоров и интриг. Всегда принимали с почестями. Нужный был человек.

Рачитель русской земли.

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 8/2015

Елена Съянова

Женщина-президент

«Кажется, Россия есть страна, где отношения обоих полов поставлены совершенно навыворот: женщины тут стоят во главе правления, председательствуют в ученых учреждениях, заведывают государственной администрацией и высшею политикой. Здешней стране недостает одной только вещи, а этим татарским красоткам — одного лишь преимущества, именно: чтобы они командовали войсками», — так писал в своих «Мемуарах» известный обожатель прекрасных дам Казанова.

Тот факт, что дама должна быть непременно хороша собой, считался непреложным в тот век. Не блистать умом или особыми способностями, не иметь мало-мальски приличного образования, обладать скверным характером, и даже быть бедной… все не проблема, если природа одарила большими глазами, маленьким носиком, жемчужными зубками. А не одарила, ну.. тогда зачем вообще породила на свет?!

Судьбы двух дочерей графа Романа Илларионовича Воронцова (того, что за жадность был прозван современниками «Роман большой карман») — наглядный пример того, о чем позже скажет Герцен, скажет, правда, лишь об одной из сестер:

«Дашковою русская женская личность, разбуженная петровским разгромом, выходит из своего затворничества, заявляя свою способность, и требует участия в деле государственном, в науке, в преобразовании России — и смело становится рядом с Екатериной».

Кстати говоря, и сама великая императрица, имеющая в истории имидж красавицы, не только ею не была, а даже имела в лице сильно заметную диспропорцию, если не сказать, уродство — неестественно длинный подбородок, который лишь с возрастом был несколько скраден оплывающими щеками. Что же до сестер Воронцовых — Елизаветы и Екатерины, то обе были вызывающе, прямо-таки до неприличия некрасивы. Обе эти бедняжки не только природою были обделены привлекательностью, но не обучены ни грациозно двигаться, ни модно одеваться, ни подбирать украшения.

Они росли без матери, в доме дяди вице-канцлера Михаила Воронцова, которому было не до них. Учились танцам, которые младшая Екатерина на всю жизнь возненавидела, рисованию, верховой езде, языкам, причем Елизавета в результате этого обучения говорила на смеси из иностранных слов и русского сквернословия, приводя в ужас окружающих и — в недоумение иностранных дипломатов. А ведь будет время, когда именно ее, Елизавету Романовну Воронцову в своих письмах и донесениях послы будут характеризовать как вероятную будущую императрицу всея Руси. Не больше — не меньше. Напомню, что эта «толстушка, топотушка, хохотушка и ругательница» (так однажды отозвался о ней в одном из своих писем Иван Иванович Шувалов) очень понравилась наследнику Петру Федоровичу, который, став императором, объявил ее не только своей фавориткой, но выразил желание в недалеком будущем на ней жениться, отправив жену Екатерину Алексеевну в монастырь. Плохой вкус был у Петра III? А может быть, он в пику времени и нравам не по внешности выбирал себе подругу?!

Было, наверное, в этих плохо воспитанных дурнушках что-то живое, естественное, что-то настоящее.

Много лет спустя выданная императрицей Екатериной за пожилого человека и родившая от него единственную дочь Елизавета Романовна попросит вернувшегося из-за границы Шувалова пристроить дочку в штат фрейлин великой княгини, супруги наследника Павла Петровича. Шувалов поможет: Аннушка Полянская станет одной из любимых фрейлин Марии Федоровны. А Шувалов оставит такое вот любопытное замечание по поводу сестер Воронцовых:

Всегда то она меня раздражала… а чего злился. Была глупенькая, привязчивая девочка, без матери выросшая… И к Петру то привязалась она, как собачонка, глядела преданно, пила с ним вино, а когда увезли императора в Ропшу, рвалась за ним туда, согласная на опалу, на смерть. Понимала ли она тогда будущее.

Всегда мне казалось, что у Лизы вечно туман в голове, но в том может и было ее спасение. А у Катеньки головка всегда была ясная…

Вот это последнее замечание особенно интересно, поскольку речь идет о совсем еще юной девочке.

Дальше Иван Иванович вспоминает, как заболевшую корью Катеньку Воронцову однажды срочно увезли из дворца в деревню, опасаясь, не заразила бы маленького Павла Петровича, и как он, Шувалов, возил ей туда «возами» книги, «вороха газет» и снятые копии с дипломатической переписки ее дяди-канцлера. И Катенька все читала, читала, читала. Вольтер, Монтескье, Буало.

Екатерина Романовна Воронцова, в замужестве Дашкова, оставила любопытные записки о своей жизни, однако, как и «Запискам» императрицы Екатерины, им нельзя доверять, с точки зрения исторических фактов. К сожалению, и подлинник этих мемуаров до сих пор архивистами не обнаружен.

Тем не менее, другого источника, раскрывающего эту удивительную личность, нет. Разве что есть возможность сравнивать некоторые события из описания Екатерины Романовны с тем, как их воспринимали другие. Приведу пример: сама Екатерина Романовна, описывая свой брак с Михаилом Дашковым, пишет о «божьем промысле», о любви с первого взгляда, напускает всякого романтического тумана. А вот секретарь французского посольства де Рюльер рисует поразительную, даже сейчас шокирующую нас сцену. Якобы молодой князь Михаил Дашков, этакий штатный красавчик и известный ловелас, спьяну, должно быть, принялся чересчур вольно увиваться за племянницей вицеканцлера и болтать всякий амурный вздор, скорее всего, даже не воспринимая ее всерьез. Не знал, бедолага, с кем имеет дело! Смущенная девица решительно обратилась к своему дяде и прямо тут же, прилюдно заявила, что вот, де, любезный дядюшка, князь Дашков делает мне честь и просит у вас моей руки.

И куда было князю деваться?! Женился, как миленький. Было тогда Екатерине Романовне всего 15 лет.

В своих воспоминаниях Дашкова называет свою жизнь «печальной»:

…Перед Вами картина жизни беспокойной и бурной или, точнее говоря, печальной и обремененной затаенными от мира тревогами сердца, которых не могли победить ни гордость, ни мужество…

Но возможно, именно в первые годы замужества, рождения детей, простых женских хлопот и переживаний Екатерина Романовна была все же счастлива. Всего два года… или целых два года счастья — так ли это мало для человеческой судьбы?! И, может быть, из этих двух лет, как из живого источника, она и станет черпать внутреннюю силу на всю дальнейшую жизнь?!

Когда в 1761 году Дашковы возвратились в Петербург, императрица Елизавета уже тяжело болела. При дворе царили смута, раздражение, витали страхи. Надвигалась «буря в стакане» очередного дворцового переворота. Напомню, что вопрос тогда стоял так: Петр или Павел? Иными словами — не любивший Россию император или регентство? Но это мы теперь знаем, что Петр Федорович не любил и боялся страны, которой ему предстояло править, а тогда об этом знала лишь дворцовая элита, но даже не догадывалась огромная многоликая империя. Россия хотела Петра Третьего, надеялась на него, ожидала перемен. Пугачевское восстание, по сути, было зачато на одре смерти Елизаветы Петровны. Никем еще не видимое, не предполагаемое даже в масонской ложе «Великий восток», там, где первые сановники России, забыв о ритуалах, едва ли не врукопашную сходились в спорах о «регентстве», «бабьем царстве», о безнадежном третьем Петре и о том, как воспитать для великой России великого императора Павла…

Елизавета скончалась. А болтовня только усиливалась, разве что придворные временно перешли на шепот. Согласия не было. Часть сенаторов, Синод, военачальники склонялись к тому, чтобы поддержать реформы Петра, попутно прощая императору его маленькие слабости и закрывая глаза на безобидные выходки. Зато вся околотронная челядь, а с ней заодно и гвардейские сибариты, от «слабостей» государя всегда зависимые, горой стояли за возможное послабление — «бабье царство» — очередное женское правление.

Среди этой никчемной публики оказалась и Екатерина Романовна Дашкова, правда, такая еще молодая и неопытная. И совсем по другой причине.

Екатерина Романовна в прямом смысле слова влюбилась в гонимую, отвергнутую мужем, такую разумную, но мягкую и милую супругу грубияна Петра. Который, ко всему прочему, еще и совершенно подчинил своей воле ее слабую сестру. Господи! Сколько переживаний доставляла тогда Екатерине Романовне, замужней даме, эта Лиза, живущая во грехе, неразумная, глупая, но единственно родная на свете душа!

Природа, в свет тебя стараясь произвесть,

Дары свои на тя едину истощила,

Чтобы на верх тебя величия возвесть,

И, награждая всем, она нас наградила.

Такую надпись Дашкова сочиняет к портрету Екатерины. Не столько талантливо, сколько искренне. И Екатерина вроде бы отзывается на чувства Дашковой, восхищается ее поэтическим даром, ее сильным характером. И пишет ей следующее:

Только заклинаю продолжать любить меня, будьте уверены, что моя пламенная дружба никогда не изменит Вашему сочувствию.

Историк Иловайский по поводу этих слов Екатерины заметил: «Так пишут женщине, которой отличные способности и гордую, энергичную натуру хорошо понимают и которую хотят приковать к своим интересам».

Интересы понятны. Дашкова из Воронцовых — семьи, всегда подпиравшей русский престол. Однако можно ли доверять искренней и нерасчетливой девочке, какой была тогда Екатерина Романовна?! А вот это едва ли.

Кстати говоря, Екатерина свое подлинное отношение к Дашковой довольно цинично описала в письме к Понятовскому в августе 1762 года:

«Княгиня Дашкова напрасно пытается приписать всю честь победы себе. Она знала кое-кого из главарей, но была у них на подозрении из-за своего родства, да и ее девятнадцатилетний возраст не особенно располагал, к тому, чтобы доверять ей. И хотя она и заявляет, что все, что произошло со мной, прошло через ее руки, не следует забывать, что заговорщики были связаны со мной в течение 6 месяцев, и задолго до того, как она узнала их имена. Она действительно умна, но тщеславна безмерно. Она славится сварливым нравом, и все руководство нашим делом терпеть ее не может. От княгини Дашковой приходилось скрывать все каналы тайной связи и сообщать лишь минимальные сведения».

Императрице вторит все тот же де Рюльер, говоря о двояком расчете Екатерины — на военных, подстрекаемых братьями Орловыми, и на исконную русскую знать — в лице Дашковой и тех, кто был с ней в родстве, например, Панин.

Тем не менее, Екатерина все же отблагодарила подругу суммой в двадцать четыре тысячи рублей и орденом св. Екатерины. Однако уже на следующий день Екатерина Романовна начала стремительно прозревать: подруга — новая государыня, с которой накануне они столько шептались и обнимались, скакали на лошадях, театрально выхватывали шпаги и прочее, вдруг сделалась холодна, и совершенно другие люди теперь допускались к ней в любое время дня и ночи. А ее, Дашкову, откровенно посылали подальше от двора.

Это был тяжкий удар, жестокий урок судьбы, который мог бы навсегда искалечить менее сильную душу.

За первым ударом последовал второй: смерть страстно любимого мужа Михаила Ивановича Дашкова, отца двоих ее детей.

Подытоживая этот период жизни Дашковой, можно сказать, что ничего тогда не предвещало в ее судьбе чего-то особенного, уникального, что навсегда оставляет в истории те или иные имена. Что ее ждало в будущем? Ехать с детьми в деревню, заниматься хозяйством, экономить на всем, чтобы оплатить многочисленные долги покойного мужа. В лучшем случае снова выйти замуж… Но возможно, как раз эти годы, проведенные в глуши, среди спартанской обстановки и жесткой экономии, выработали в ее характере все те черты, которых не дало воспитание, но без которых она не стала бы тем, кем стала: ответственность, требовательность, инициативность, железную хватку — вот основа ее характера. В свои 25–27 лет она выглядела сорокалетней, избегала общества мужчин и сама все более приобретала некую мужеподобность, своего рода внутреннюю броню от соблазнов, присущих ее возрасту и полу.

Она выбрала себе цель и шла к ней твердой мужской походкой, а в то время ее целью было дать своим двум детям хорошее европейское образование. Дать именно то, чего не получила сама. И это истинная правда о Екатерине Романовне Дашковой — хорошего образования она не имела.

Дашкова с детьми дважды посещала Европу. Эти ее путешествия подробно описаны. Скажу только, что было множество встреч, впечатлений, и, как всегда в ее жизни, много труда — над собой, над образованием сына и дочери, над репутацией России и российской императрицы. В 1782 году, перед отъездом из Италии домой, порядком поистратившаяся, она на последние средства устроила роскошный прием в честь двадцатилетия восшествия на престол Екатерины Второй.

В том же году Екатерина Романовна с семьей вернулась в Петербург. Вернулась без денег, без иллюзий, без надежды на благосклонность императрицы. Но та «подругу» в беде не оставила: пожаловала ей две с половиной тысячи крепостных душ и роскошный особняк в Петербурге, имение, дом в Москве. И только взялась Екатерина Романовна за привычное уже дело — налаживание теперь уже большого хозяйства, как вдруг…

Вот как это «вдруг» описывает сама Дашкова: якобы на одном из балов Екатерина сказала: «Я имею сообщить вам, княгиня, нечто особенное». Затем, отведя княгиню в сторону, она объяснила, что назначает ее директором Академии наук и художеств. «От удивления я не могла выговорить ни слова…. а когда возвратилась домой, то села за письмо к императрице, в котором были и такие слова: «сам Господь Бог, создавая меня женщиной, этим самым избавил меня от должности директора Академии наук; считая себя невеждой, я никогда не мечтала попасть в ученую корпорацию.»

Конечно, никакого «вдруг», тем более такого масштаба, при императрице Екатерине быть не могло! Ситуация сложилась таким образом, что сама вывела на кандидатуру Екатерины Романовны Дашковой, как на наилучшую.

Академия прозябала. Средства разворовывались, академики разбегались, научная работа не соответствовала запросам времени и страны. Екатерина полушутя пожаловалась своему окружению, что уже и не знает, что ей делать — не Академия, а одни склоки. И вот тут-то (по воспоминаниям графа Чернышева) Иван Иванович Шувалов и высказал показавшуюся всем забавной (но не только) мысль, что-де таким «полком умников» только женщина командовать может, да и кто, как не рачительная хозяйка, наведет порядок своей маленькой, но твердой рукой. А пример тому — «сама хозяйка державы российской».

Екатерина, безусловно, понимала, что подобное назначение вызовет шок и в обществе, и в Европе, а главное — в самой Академии. Но взялся помогать умница Шувалов: разослал письма своим вельможным друзьям в Европе, уговорил великого Эйлера самому представить Академическому совету нового Президента. А еще он составил для Дашковой вступительную речь, в которой она должна была твердо заявить об отсутствии у себя каких-либо претензий руководить собственно наукой, «к коей питает слишком глубокое уважение».

Первый визит в Академию Дашкова совершила в сопровождении знаменитого математика Эйлера. Обращаясь с краткой речью к профессорам, она призналась в скудости своего научного образования, но заверила их в своем глубоком уважении к науке.

А еще Иван Иванович настоятельно советовал Дашковой каждые два-три года непременно представлять императрице подробные отчеты о проделанной работе и о финансово-хозяйственном состоянии Академии.

Уже в 1786 году Президент Дашкова представила Екатерине свой первый отчет о своей трехлетней деятельности. Екатерина была довольна. Прежде всего, потому что знала, что все в нем было правдой.

Было построено новое здание Академии. Хотя без жалоб не обошлось: Дашкова была требовательна, порой придирчива, и архитектор Кваренги посетовал как-то на ее скверный характер, тихо, в частном письме. Но мнение знаменитого архитектора наложилось на мнение самой Екатерины Второй, высказанное много лет назад, — о «сварливом нраве»… Думаю, сильно преувеличена репутация Дашковой как человека с дурным характером. (Более других способствовал клевете на Дашкову последний фаворит Зубов.) Зато другая характеристика императрицы — о «тщеславии» Екатерины Романовны — совершенно не проявилась на посту Президента Академии наук.

Дашкова работала, во все вникая, но сама отступая в тень. Так, как это всегда делал ее друг Иван Иванович Шувалов.

Снаряжение научных экспедиций, основание научных и художественных журналов, совершенно преобразивших общественную жизнь России, восстановление типографий, строительство библиотек, учреждение так называемого «переводческого департамента». Как и Ломоносов, она много занималась академической гимназией, увеличивая число учеников-стипендиатов, «выбивала», как бы сейчас сказали, заграничные стажировки для молодых ученых, художников. Сама много сочиняла, переводила, работала, как филолог и лингвист, и, между прочим, любопытный факт — 29 ноября 1783 года на заседании Академии именно она предложила ввести печатную букву «Ё».

В октябре 1783 года Дашкова предложила учредить еще одну — Российскую академию. В отличие от Академии наук, занимавшейся точными дисциплинами, задача Российской академии состояла в разработке гуманитарного цикла, прежде всего русского языка, выработке правил правописания, а также в составлении словарей. Инициатива была «наказана» выполнением, и с 1783 года Дашкова руководила уже двумя академиями.

При Дашковой российский ученый был поднят на достойную высоту. Труды высоко оплачивались, конечно, если имели научный интерес. Дашкова обязала академиков публиковать свои работы, прежде всего, в отечественных журналах и не отправлять их за границу «…пока Академия не извлекла из них славу для себя путем печати и пока государство не воспользовалось ими».

Случались, конечно, и досадные недоразумения в отношениях Дашковой с достойными и полезными людьми, к примеру, до сих пор непонятно, за что так ополчилась Екатерина Романовна на механика, изобретателя Кулибина?! Ведь до чего уживчивый был человек! К нему прекрасно относились братья Орловы, его уважал и ценил Эйлер, и сама Екатерина всегда поощряла и награждала. И чего взъелась на него?! Дошло даже до того, что она отказала ему в прибавке жалованья, когда у Кулибина родился седьмой ребенок, а Державину, выхлопотавшему-таки эту прибавку у императрицы, через голову Дашковой, учинила скандал, буквально взбесившись и наговорив ему (Державину), по ее же собственным словам, «премного грубостей, даже насчет императрицы…».

О семейной жизни Екатерины Романовны написано едва ли не больше, чем о ее деятельности на посту директора Академий. Скажу только, что в семье ее лада не было. С дочерью дошло до полного разрыва, сын женился, даже не спросив благословения у матери. Отчасти она и сама была в этом виновата: слишком привыкла опекать их, не заметила, как выросли, и опеку стали воспринимать, как ненавистный контроль. Да и отношения с императрицей, которой постоянно дул в уши ненавистник Дашковой Платон Зубов, были натянутыми, хотя внешне вполне лояльными. Императрица точно ждала повода…

Этим поводом в 1795 году стала разрешенная Дашковой публикация трагедии Княжнина «Вадим Новгородский», в которой Екатерина усмотрела республиканские идеи. Трагедию изъяли, а Дашковой было предложено «отдохнуть», то есть на два года отправиться в деревню.

Екатерина Романовна уехала. Больше обе Екатерины никогда не увиделись. Екатерина Вторая вскоре скончалась, а Екатерина «малая», как ее называли в молодости при дворе, засела за мемуары:

Из моего рассказа будет видно, как опасно плыть на одном корабле с великими мира сего, и как придворная атмосфера душит развитие самых энергичных натур.

Император Павел сразу, уже официально, отстранил Дашкову от всех ее должностей и собирался выслать в новгородское имение. Он никогда не прощал княгине ее участия в заговоре против его отца Петра Третьего. Но вмешалась супруга Мария Федоровна, упросила, смягчила гнев императора. Дашковой позволено было вернуться в Москву.

Александр Первый согласился на желание членов Российской Академии пригласить Дашкову снова занять пост директора. На этот раз Екатерина Романовна категорически отказалась.

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 02/2016

Елена Съянова

Николай Новиков

Мне давно хотелось рассказать читателям о судьбах наших соотечественников, которые волею своего таланта и исторических обстоятельств стали первыми в России в той или иной профессии или области человеческой деятельности: искусства, науки, политики…

«Первый русский» журналист, врач, архитектор, писатель, актер, адвокат, программист, разведчик, а также и «первый русский» масон, изобретатель, полиглот, меценат, атлантолог…

«Первый» — не только хронология. «Первый» — это тот из первооткрывателей нового дела или стези, кто создавал это дело из собственного личностного материала. Это тот, кто наиболее полно воплотил в себе и заложил на будущее все основные характеристики профессионализма и профессиональной судьбы.

Каждая такая судьба уникальна, полна драматизма, невероятных взлетов и сокрушительных провалов, немыслимого с точки зрения обывателя напряжения человеческих сил.

Иногда этот «первый» сам был гением; иногда прокладывал дорогу гению. Случалось, и наследовал гению, сам гением не будучи.

Порой случалось и так, что «первый» большую часть своей жизни работал за пределами России. Однако всю свою жизнь он работал, прежде всего, для России, на Россию и во имя России! В этом его подвиг и его бессмертие.

«Скажите мне, да были ли в России науки и художества, коими все просвещенные народы славятся? Были ли великие полководцы, министры, политики… во всех частях наук, художеств и просвещения были ли великие люди?!..»

Человек, с горечью бросивший этот упрек современниками, был Николай Иванович Новиков (1744–1818) — российский просветитель, писатель-полемист, сатирик и книгоиздатель. Его жизнь и труд, слитые воедино, заложили основы профессии, которая целиком зависит от чести и совести ее носителя — журналистики.

Журналистика многогранна, многообразна и многолика. Этимологически журналистом начал называть себя тот, кто издавал журнал. Формально к этой профессии можно отнести и императрицу Екатерину.

«Журналистка» Екатерина Вторая с 1769 года была единоличным владельцем и автором текстов первого в России сатирического журнала «Всякая всячина». Ее секретарь Козицкий числился официальным издателем, исполнял роль технического редактора, но «руки к текстам не прикладывал». Сутью замысла Екатерины было доказать, что власть имущие тоже люди, со своими присущими людям слабостями, которые грех именовать пороками, однако же не грех над ними посмеяться. Современники окрестили стиль екатерининского журнала «улыбательной сатирой». В сущности, императрица Екатерина тоже была отчасти «первой русской» — она заложила основы того, что у нас теперь называют «придворной журналистикой». В середине XVIII века (а времена это были переломные, масонские, предреволюционные) назревала уже нужда в такой журналистике, которой предстояло обслуживать власть не одними только одами и апелляциями к божественному промыслу, а и своего рода «приглашением к человечному снисхождению».

Действие Екатерины породило противодействие. На острие противоборствующих перьев и родилась эта профессия — журналистика.

Дата рождения российской журналистики — 1769 год. Новикову было 25 лет, когда императрица устами «Всякой всячины» бросила своего рода клич последовать ее примеру и тоже создавать журналы. И они дружно повыскакивали, как грибы после дождя: «И то и се» Михаила Чулкова, «Ни то, ни се» С. Башилова и В. Рубана, «Адская почта» Ф. Эмина, «Смесь» Л. Сичкарева, «Поденщина» В. Тузова, «Трутень» Николая Новикова.

Новиков был молод, однако уже успел «потереться» на государственной службе — поработать протоколистом в Комиссии по составлению «Нового Уложения» и в Коллегии иностранных дел. Он мог бы сделать отличную карьеру: Екатерина продвигала всех, кто участвовал в дворцовом перевороте, возведшем ее на престол (а Новиков служил тогда в преданном ей Измайловском полку). Но, пребывая в чиновничьей шкуре, Новиков ничего, кроме досады на свое бессилие, не испытал.

Он был так «запрограммирован», что мечтал «оказать хотя малейшую услугу отечеству». Хотел работать не на себя — на Россию. Он, впрочем, отнюдь не был в этом желании одинок! Петр Великий именно так «настроил» сознание молодого образованного русского человека. Все коллеги Новикова по журнальной деятельности тоже стремились служить России. Судьба и воля императрицы всем им дали равный шанс.

Михаил Дмитриевич Чулков, например, был замечательным историком, собирателем фольклора, сатириком. Он был ровесник Новикова но уже имел опыт лицедейства (играл на театре) и материальные трудности и, начав свой журнал, стал по-иному, нежели Новиков, «прокладывать» свою стезю. Он стал претендовать на объективность. Выслушать всех оппонентов, у всех найти, с чем согласиться, а с чем нет, а главное, направлять острие своей сатиры на сам порок, а не на его носителя. Чулков делал именно то, чего и ждала от своих «борзописцев» Екатерина: не лез в актуальную политику, мягко посмеивался над «Всякой всячиной» и резко осуждал язвительность настоящей критики, именуя ее площадною, недостойною бранью. Начав журналистскую деятельность таким манером, Чулков скоро оказался там, откуда сбежал Новиков — на государственной службе, а именно в чиновничьем кресле Коммерц-коллегии, а позже и в Сенате. Вот почему Михаила Дмитриевича Чулкова можно отнести к одному из первых русских фольклористов и просветителей, но никак не журналистов.

А Новиков… С первых же номеров «Трутня» он ринулся в такую «полемику» с екатерининской «Всякой всячиной», что порой читаешь, и хочется воскликнуть: «Ты что, парень, остерегись!»

«Госпожа «Всякая всячина» на нас прогневалась и наши нравоучительные рассуждения называет ругательствами. Но теперь вижу, что она меньше виновата, нежели я думал. Вся ее вина в том, что на русском языке изъясняться не умеет и русских писаний обстоятельно разуметь не может, и сия вина многим нашим писателям свойственна».

Или: «Не знаю, почему она мое письмо называет ругательным. Ругательство есть брань, гнусными словами выраженная, но в моем прежнем письме, которое заскребло по сердцу сей пожилой дамы, нет ни кнутов, ни виселиц… кои в издании ее находятся».

Или, совсем уж.

«Совет ее мне лечиться, не знаю, мне ли больше приличен или сей госпоже. Когда она забывается, то так мокротлива, что часто не туда плюет, куда надлежит, и для очищения ее мыслей и внутренности не бесполезно бы ей полечиться».

То есть, начинал молодой Николай Иванович Новиков вполне в духе современных политических теледискуссий! С той только разницей, что по ту сторону барьера стояла Сама.

А ведь надо признаться — Екатерина снова была первой (и не единственной ли?) из абсолютных монархов, кто не побоялся «подставиться» публично под сарказмы, как бы это помягче сказать, бог знает кого, уж во всяком случае, людей, еще не проверенных на лояльность. Как всякий первопроходец, она соглашалась на «издержки» одного-двух новиковых-эминых (Федор Александрович Эмин поддержал «Трутень» в его критике «улыбательной сатиры» «Всякой всячины») в десятке правильных чулковых. Однако, как женщина Екатерина кое-чего Новикову не простила, например, «пожилой дамы». Недаром же требовала снисхождения к личным слабостям!

«Трутень» государыня, конечно, долго терпеть не стала — «уж очень язвителен»! Новиков выпустил «Пустомелю», прошли всего два номера, и снова указание свыше — закрыть журнал.

Ах, как возмущало тогда молодого журналиста несправедливое отношение к его намерениям, открыто и честно изложенным на бумаге!

Но Новиков прошел этот этап, прежде всего, внутри себя и двинулся дальше, развивая профессию. Он стал искать форму, работать над ее неуязвимостью, при этом не отступая ни от одного из своих принципов.

Главной его целью было отстоять право журналиста — «сочинять сатиры на лица конкретных злонамеренных людей, а не токмо на само злонамеренье»! На реальных носителей пороков, а не только на сами пороки!

В этом вся «соль» и смертельный риск профессии. Порок на скамью подсудимых не посадишь, разве что фигурально, а порочного преступного начальника нужно сажать, по закону! И тут, что с позиции самой преступной «шишки», что с позиции властелина, вариант один — заткнуть писаку. Лучше самым надежным способом, чтобы уж навсегда.

Через много лет, уже после смерти Екатерины Второй, новый император Павел освободит Новикова из Шлиссельбургской крепости, однако писать и печататься запретит:

«Потому запрещаю, что знаю — ты не переменишься, — сказал Новикову Павел. — И не пороки и злодеяния нашей жизни будешь пером своим обличать, а носителей оных станешь колоть в самые больные места… Я тебя знаю… Не зло наизнанку вывернешь, как вшивый сюртук, а того, кто в нем был, нагишом, да на всевиденье! А где ж мне других-то взять?!»

Услышь в молодые года такое объяснение от монарха, Новиков, наверное, с горячностью принялся бы доказывать, что он-де сам послужил, знает, видел, как дорого обходятся народу не только пороки, а и простые человеческие «слабости» власть имущих, как важно не дать злонамеренному человеку укорениться на своем хлебном месте, развернуться. Но зрелый Новиков научил себя «смирять горячность», остужать голову прежде, чем браться за перо. Возможно, это побудило некоторых исследователей утверждать, что Новиков всего года через три после «Трутня» начал отходить от остросатирической публицистики. Не точней ли было бы сказать — от юношески примитивной остроты он стал отходить?! Он стал более остроумен, находчив, а значит, менее уязвим для сарказмов Екатерины, но по-прежнему беспощаден.

Журналист Новиков был несравнимо талантливей журналистки Екатерины. Вести с ним полемику дальше становилось слишком опасно для ее репутации. Императрица свою «Всякую всячину» в 1770 году прикрыла. Но и «Трутень» Новикову тоже пришлось похоронить, иронично распрощавшись с читателями.

Он был молод… И жила тогда в его уязвленном сердце обида — на непонимание, «несочувствование», хотя и прикрытая самоиронией:

«Перо падает из рук. Ярость объемлет мое сердце, я бешусь, бешенство не умаляет моей скорби, а паче оную умножает. С какою скорбию возможно сравнить печаль мою, не столько бесился подьячий, когда читал указ о лихоимстве, повелевающий ему со всеми взятками разлучиться. Нечаянно взглянул я на читателей, но что я вижу! Ах, жестокие! Вы не соболезнуете со мною? на лицах ваших изображается скука.».

А еще мучило сомнение: за кого приняла его государыня и публика — за желчного хулителя, а мысли его — за площадную брань? Именно это и давала ему понять Екатерина, да еще и обвинила, что-де авторитет русской самодержавной власти роняет перед Европой.

«Что подумают иностранные об нас, когда увидят, что есть у нас дураки, плуты!?» — снова иронизирует Новиков над тем упреком, что «доверенные люди» передали ему от государыни. Что подумают?

А вот что! В ответ Новиков быстро готовит замечательный фундаментальный труд — «Опыт исторического словаря о российских писателях» — от Нестора до своих современников. А через год — «Древнюю российскую вивлиофику» — многотомник о литературных памятниках допетровской Руси.

И отголоском жесткого упрека Екатерины об унижении власти российской в глазах иностранцев звучит эпиграф к новому журналу Новикова «Кошелек» (1774 год): «Отечеству моему сие сочинение усердно посвящается».

«Кошелек» — это своего рода и отповедь соотечественникам, «кои безо всякого исследования внутренних, обольщены бывают снаружи блестящими дарованиями иноземцев. и не только чужие земли предпочитают своему Отечеству, но еще и к стыду целой России гнушаются своими соотечественниками.».

Очень актуальное это сочинение — новиковский «Кошелек»! Сколько современной писанины можно было бы заменить несколькими строчками из Новикова:

«Таковые (иностранцы. — Авт.) не только не видят добродетелей, россиянам природных, но если бы где с оными ненароком повстречались, то без сомнения отвратили бы зрение свое, именуя оные грубостью и невежеством. Да сие и не удивительно, ибо мы уже давно бросили истинные драгоценные жемчуги, предками нашими любимые, яко недостойные и во Франции не употребляемые, а принялись жадно покупать ложные; но я смело скажу: если бы Франция столько имела жемчугов, сколько имела Россия, то никогда бы не стала выдумывать бусов. Нужда и бедность мать вымыслов. А ныне развращение во нравах учителей наших столь велико и столько они далеко умствованиями своими заходят, что во аде рай свой найти уповают…»

Конечно, Новиков надеялся быть услышанным. Но быстрого эффекта от своих сочинений, как в молодости, он уже не ждал, трезво оценивая соотношение сил «воспитателя» и «воспитуемых». Это осознание хоть как-то «утишало» его горечь, смиряло пыл; в эти годы он много экспериментировал с формой своих сочинений — письма, ведомости, объявления, рецепты, «отписки» крестьян помещикам, в которых (снова первым!) в литературной форме «преподнес» просвещенному читателю «красоты» кошмарного крестьянского быта.

Для России это было время пугачевского восстания. Новиков никогда революционером не был. Но свое восстание в душе имел. В 1777 году оно привело его в масонскую ложу.

Не думаю, что из Новикова вышел рьяный масон. Как и для вернувшегося в Россию друга и покровителя его Ивана Ивановича Шувалова, масонство Новикова не отвратило его от мира, от дела. «Вера без дел мертва есть» — это не только наставленье Новикова молодежи («О воспитании и наставлении детей»), но и его собственное кредо.

Конечно, отдавая дань масонским поискам, в новом журнале «Утренний свет» и других изданиях Новиков пишет и о добродетелях, и о нравственности и о «воспитании человечества в людях» и прочее, но как-то вяло. Морализирует, наставляет, призывает «совершенствовать добродетель, разум и волю», но без запала. Не «выстреливают» эти его писания. Возможно, это объясняется еще и тем, что многие из них анонимны и принадлежат вовсе не Новикову, а другим авторам. Потому что сам, реализовавшись как профессионал, Новиков помогал реализоваться коллегам, давал шанс пусть менее талантливым, но имеющим право на попытку.

Он и в этом стал в России первым.

А свое масонство Новиков сумел использовать очень продуктивно: к примеру, братья регулярно вносили внушительные суммы на книгоиздательское дело. Новиков создал Типографскую компанию, которая при его замечательных организаторских способностях выпускала к началу 1790-х годов больше трети (!) всех книг на русском языке. Деньги богатых братьев-розенкрейцеров шли на Учительскую семинарию для профессиональной подготовки учителей гимназий, на больницу, на аптеку, на Студенческое общество, на Переводческую семинарию.

И во всем этом Екатерина ощущала какое-то сопротивление себе, своим порядкам; от всего веяло на нее смутой в умах, недовольством, неповиновением.

Деятельность Новикова приобрела такой размах и так мощно воздействовала на российское просвещение и на все образованное общество в целом, что Екатерина, прежде лишь ядовито высказывавшаяся о масонах и их «странных книгах», зимой 1885 года впервые предприняла конкретные действия. Московскому прокурору А. Тейльсу было велено учинить обыск в типографиях Новикова на предмет изъятия этих самых «странных книг». Императрица вызвала к себе московского архиепископа Платона (бывшего, кстати, духовником наследника престола Павла) и пожелала, чтобы тот «освидетельствовал» все издания, а самого журналиста и книгоиздателя «испытал» в законе божьем.

Духовно свободный интеллектуал, друживший с самыми известными масонами своего времени, московский митрополит Платон (Левшин) «отписался» от этого поручения: («Молю всещедрого бога, чтобы… во всем мире были христиане таковые, как Новиков»).

Это было «первое предупреждение» Новикову от власти. Императрица давала понять, что второго не будет. Помимо острастки, она материально наказала журналиста изъятием литературы и запретом на издание книг. А когда в 1788 году истек срок аренды университетской типографии, государыня велела московскому главнокомандующему Еропкину больше типографии Новикову в аренду не отдавать.

Кто-то из сановников Екатерины как-то в шутку назвал Новикова «министром российского просвещения». Представляю себе, как поморщилась императрица!

От сопливого борзописца, тыкавшего ей в нос ее года (женщине-то!), обвинявшего в плохом знании русского (а она этим знанием гордилась), советовавшего «полечиться» от злобы и желчи (нагле-ец!), Новиков прошел путь до таких высот и в глазах ее же приближенных!

Екатерина понимала, что упустила время: в России Новиков был уже слишком известен. И она предприняла попытку отвратить от него как можно больше тех, кто был с ним дружен: Шувалова, Чернышева, Елагина, молодых Воронцовых и Куракиных. На Александра и Алексея Куракиных (близких друзей наследника Павла) она прикрикнула в том смысле, чтоб не смели ездить к этому «неудобоносимому» человеку! Но братья и Павел Петрович продолжали с Новиковым общаться, как донесли государыне, посредством писем.

Екатерина умела учиться на собственных ошибках. Когда в 1790 году вышло «Путешествие из Петербурга в Москву» Александра Радищева, императрица не колебалась ни минуты. Автора в Сибирь, книгу уничтожить.

«Путешествие…», безусловно, вещь сильная. Но не настолько уж она выделяется на общем фоне тогдашней дворянской критики ужасов крепостничества! В сознании общества уже была пробита эта колея сочувствия «русским рабам» — пробита Новиковым. «Копии с отписок» крестьянских и «Копии с помещичьего указа» по крестьянам давались сухим языком документа; цифры били читателя по нервам сильнее живых описаний.

И дело не столько в книге Радищева, сколько в самом авторе! Екатерина ясно увидела в начинающем журналисте то, что «проморгала» в молодом Новикове — талантливое перо и уязвленную несправедливостями душу. Нет, второго Новикова она бы уже не потерпела!

Да и первого больше терпеть не собиралась. Приняв решение «закрыть» Новикова в Шлиссельбург, она так торопила нового московского главнокомандующего Прозоровского, что тот даже повода для ареста толком не измыслил. Новикову вменили в вину хранение какой-то старооборядческой книги, напечатанной в неизвестной типографии. Любопытно, что доставляли Новикова в крепость тайком, окружными путями, как говорилось в приказе, «дабы оное скрыть от сотоварищей». И заперли там, как предполагала Екатерина, на 15 лет.

Через четыре года император Павел его освободил. Новиков раздал долги и уехал в подмосковное имение.

В начале царствования Александра его навестил Сперанский. Подробности разговора неизвестны. Сделаю предположение, что новый император не возражал против возвращения Новикова к издательской деятельности. Но Новиков из своего имения так ни разу и не выехал. Видимо, этот род занятий его больше не вдохновлял.

А возвращение в журналистику?

В этом воля царя не имела значения. Увы, выбитый из общественной жизни на четыре переломных для России года, Новиков-журналист уже не мог «восстановиться».

В заключение приведу слова, сказанные Новиковым Павлу Первому на его упрек, а где же ему, государю, взять непорочных-то начальников?

«Человека дурного не выправишь, то верно, но долгом своим всегда почитал я другим указать на отражение сего звериного лика, дабы другие, на смену идущие, себя в будущем таковыми не лицезрели. Человеком и во власти надобно НАУЧАТЬ быть».

Таким видел свой первый долг перед Россией первый ее журналист Николай Иванович Новиков.

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 7/2013

«Я счастья всякому желаю…»

Наталья Рожкова

«Я счастья всякому желаю…»

Небольшой деревянный особняк с девятью окнами по фасаду на Старой Басманной улице под номером 36 хорошо знаком москвичам, однако еще совсем недавно большинство из них спешило мимо, не останавливаясь, по своим суетным каждодневным делам. Теперь здесь расположен Дом-музей Василия Львовича Пушкина — известного литератора начала XIX века. Двери музея гостеприимно распахнуты для многочисленных гостей. На фасаде здания в 1962 году была вывешена мемориальная доска: «Александр Сергеевич Пушкин бывал в этом доме у своего дяди-поэта В. Л. Пушкина». После ее установки дом признали мемориальным и стали расселять коммунальные квартиры, находившиеся здесь.

Первоначально мне хотелось назвать статью «Мой дядя самых честных правил…», затем передумала: хотя дядюшка гения слыл весельчаком, вызывал улыбки своим простодушием и забавным щегольством, все же не стоит иронизировать в доме, где царит удивительная атмосфера доброты.

Основательно пострадавшая после пожара 1812 года Москва отстраивалась заново. В 1819 году жена титулярного советника П. В. Кетчер приобрела на Старой Басманной погоревший участок. Супруг ее, обрусевший швед Христофор Яковлевич Кетчер, владел заводом хирургических инструментов, а сын, Николай Христофорович Кетчер, известен как переводчик Шекспира. И. С. Тургенев посвятил ему эпиграмму:

Вот еще светило мира!

Кетчер, друг шипучих вин;

Перепёр он нам Шекспира

На язык родных осин.

В квартирной книге Басманной части 1822–1824 годов в графе чьи «имянно домы» выстроенные, которого месяца и числа указано, что дом Кетчера отстроен 1820 года, ноября 16 дня. Деревянное на каменном фундаменте здание возведено по одному из «образцовых фасадов», одноэтажное с типичной планировкой, имело вход со стороны двора и антресоли в задней половине. К дому прилегал участок с садом и надворными постройками.

В Центральном историческом архиве Москвы хранится неопубликованный документ о найме дома Кетчер Василием Львовичем Пушкиным от 28 августа 1824 года, в котором указано: «…я, нижеподписавшийся коллежский асессор — Василий Львов Пушкин, дал сие условие госпоже титулярной советнице Пелагее Васильевне Кетчеровой в том, что нанял я у нея… для жительства деревянный на каменном фундаменте дом со всеми принадлежностями, как-то: большой с антресолями корпус, Людской флигель с конюшнею, каретным сараем и погребом». В этом районе жили друзья и знакомые Василия Львовича, в частности, семьи Мусиных-Пушкиных и Бутурлиных. Рядом имелись торговые лавки, аптеки, бани и прочие необходимые заведения. Неподалеку отсюда разместилась и церковь Великомученика Никиты, прихожанином которой являлся Василий Львович.

Рассказывает доктор филологических наук Наталья Ивановна Михайлова, инициатор создания музея и автор научной концепции его постоянной экспозиции: «Александр Сергеевич Пушкин бывал здесь неоднократно, первый раз он посетил дядю 8 сентября 1826 года, после аудиенции в Кремле у императора Николая I, вернувшего его в Москву из ссылки. Этот дом хранила судьба, несмотря на войны, революции, другие пожары, не только 1812-го. В 1998 году было принято решение, что он станет филиалом Государственного музея А. С. Пушкина. При самой деятельной поддержке Правительства Москвы и Управы Басманного района начались реставрационные работы, и 6 июня 2013-го, в день рождения А. С. Пушкина, племянника поэта, музей открылся для посетителей. Когда здесь проводили архитектурное обследование, результаты ошеломили: сохранились старые филенчатые двери, одна из угловых печей в большой гостиной (вторую реконструировали по образцу), остатки паркета. Если применить терминологию архитекторов, у данного помещения «очень большая степень мемориальности». Правомерно утверждать, что многие предметы «помнят» Василия Львовича: люстра и светильники из Остафьева — имения Вяземских, Архангельского — подмосковного имения князя Николая Борисовича Юсупова, мебель из именья Ольгино и столовое серебро, принадлежавшее сестрице Елизавете Львовне, в замужестве Сонцовой (Солнцевой). Нам, музейным работникам, хотелось не только наполнить это пространство вещами, старинной мебелью, золоченой бронзой, скульптурой, но и воссоздать саму атмосферу литературного дома, где действительно все дышало поэзией. Василий Львович остался в памяти современников даровитым литератором, подлинным эрудитом, страстным библиофилом, театралом, путешественником. А главное — очень добрым человеком, который, как никто другой умел объединять, сближать людей. Доброта — это тоже талант, дар, которым родственник гения был наделен в избытке».

Да, строки дяди-поэта подкупают искренностью:

С спокойной совестью быть можно одному!

Молчу по суткам — и мечтаю,

Я счастья всякому желаю,

А зла, Бог видит, никому.

«Вещи навязывают нам манеру поведения, поскольку создают вокруг себя определенный культурный контекст», — отмечал Юрий Лотман. И у сотрудников музея даже разговорная интонация отличается от речи сегодняшнего дня — вдумчивая, неторопливая.

За стеклом витрины, расположенной в цокольном этаже, находятся предметы утвари XVIII–XIX столетий, обнаруженные в ходе строительства, где на полках стоят большие бутыли с вином, и тыква в корзинке настоящая, а не восковой муляж. Здесь действительно ВСЁ подлинное. Дверь из передней, где на диване красного дерева можно увидеть верхнюю одежду пришедших к Василию Львовичу гостей (на столике у зеркала — их визитные карточки), ведет в залу. Тут только что побывали князь Петр Андреевич Вяземский и барон Антон Антонович Дельвиг. Именно здесь после десятилетней разлуки заключили друг друга в объятия Александр Пушкин, к этому времени уже признанный первым поэтом России, и немного постаревший, страдающий подагрой, но все же сохранивший природную бодрость его милый дядюшка.

Зала украшена видами Первопрестольной, среди которых особую ценность представляет живописное полотно Ф. Я. Алексеева — первого в русской истории мастера городского пейзажа. Художник был сыном сторожа, однако благодаря таланту получил образование в Императорской академии художеств и право стажироваться в Венеции. Дядя и племянник всегда восхищались родным городом. Василий Львович хорошо знал московские достопримечательности, с гордостью показывал их иностранцам. В рукописном альбоме Е. И. Бибиковой представлен рисунок поэта К. Н. Батюшкова, запечатлевшего прогулку В. Л. Пушкина по Тверскому бульвару. Стены украшают портреты хозяина, его брата Сергея Львовича (отца А. С. Пушкина). К сожалению, не сохранились изображения родителей братьев Пушкиных, давших сыновьям блестящее домашнее образование, и сестер Василия и Сергея Львовичей.

Справа от входной двери в залу — небольшая комната, где хочется присесть на уютный маленький диванчик и остаться насовсем… Оказалось, это — камердинерская. Игнатий Хитров, камердинер Василия Львовича, тоже занимался стихосложением. Но всё же здесь главное — проза жизни: платяной шкаф, рукомойник.

В гостиной собирался цвет московской литературы: бывший министр юстиции, поэт И. И. Дмитриев, издатель «Московских ведомостей», поэт, князь П. И. Шаликов, ближайший друг Василия Львовича, поэт, князь П. А. Вяземский. Дом посещали классик польской литературы А. Мицкевич, поэт А. А. Дельвиг, автор остроумных эпиграмм, библиофил С. А. Соболевский. Александр Сергеевич читал в гостиной у дяди свое прозаическое сочинение, которое впоследствии было напечатано под названием «Путешествие в Арзрум». А хозяин, приверженец моды, поклонник прекрасных дам, остроумный собеседник, развлекал гостей рассказами о своих странствиях (в 1803–1804 годах он посетил Германию, Францию, Англию; в Париже был представлен Наполеону Бонапарту, тогда первому консулу). О заграничном путешествии Василия Львовича напоминает рукописный альбом Е. А. Демидовой с его автографами на французском языке, вид Парижа, портрет прекрасной мадам Рекамье, которая предложила ему место в своей театральной ложе, английские пейзажи. О победе России над Наполеоновской Францией заставляют вспомнить портрет Александра I (редкий лист, выполненный Фрагонаром и Дюбуа), медальоны Ф. П. Толстого, ноты музыки, сочиненной на патриотические стихи В. Л. Пушкина «К жителям Нижнего Новгорода». Василий Львович любил итальянскую музыку, восхищался пением Анджелики Каталани, портрет которой также представлен в зале.

Следующая комната — столовая. Среди украшающих ее живописных полотен — вид Италии, страны, куда всю жизнь мечтал попасть московский стихотворец. В буфете — серебряные чайные ложечки сестры В. Л. Пушкина Елизаветы Львовны, на накрытом столе — арзамасский гусь, символ веселого литературного общества «Арзамас», старостой которого был Василий Львович. Здесь собирались его друзья, московские арзамасцы, обедывал знаменитый племянник, звучали шутки, смех, пенились бокалы с шампанским.

Коридор из столовой ведет в комнату, посвященную поэме В. Л. Пушкина «Опасный сосед», появление которой в 1811 году стало настоящей литературной сенсацией. Александр Сергеевич восхищался произведением дяди, увековечил его героя Буянова на страницах романа «Евгений Онегин»:

Мой брат двоюродный, Буянов,

В пуху, в картузе с козырьком

(Как вам, конечно, он знаком)…

А дядюшка упомянул Татьяну в своей четырехстопной поэме «Капитан Храбров» (1829), где некая гостья сообщает капитану:

Я очень занимаюсь чтеньем,

И романтизм меня пленил:

Недавно Ларина Татьяна

Мне подарила Калибана.

При чем здесь персонаж шекспировской «Бури»? Вот как объясняет это Владимир Набоков: «Я подозреваю, что это отсылка к «драматической шутке в двух актах» Кюхельбекера «Шекспировы духи» (СПб., 1825), о которой идет речь в черновике письма Александра Пушкина к Кюхельбекеру (1–6 декабря 1825 г.: «Зато Калибан — прелесть»). Адресат, впрочем, так этого письма и не получил: он был арестован за участие в мятеже декабристов 14 декабря 1825 г.»

Памятуя о том, что В. Л. Пушкин был страстным театралом, играл в любительских спектаклях, сотрудники музея воссоздали сцену домашнего театра, представляющего поэму «Опасный сосед», связанную с литературной борьбой начала XIX века. Это был спор не только о словах, но и о патриотизме, о просвещении. К концу XVIII века, когда возможности классицизма были исчерпаны и на смену ему пришел сентиментализм, стала явственно ощущаться потребность обогащения языка новыми лексическими средствами и систематизации его прежнего словарного состава. Эту задачу и стремился выполнить крупнейший представитель русского сентиментализма Н. М. Карамзин. В результате его литературно-журнальной деятельности и художественного творчества русский язык обогатился большим количеством заимствованных слов. Сентиментализм отличает стремление к анализу тонких оттенков душевной жизни, лирических переживаний, для выражения которых в русском языке явно не хватало слов. Как правило, для этого представители культурных сословий пользовались французским языком. Стремясь изменить эту ситуацию, Карамзин вводил в свои стихи и прозу множество сочиненных им новых слов по образцу французских эквивалентов. Они стали широко входить не только в литературу, но и в живую речь образованных людей и в дальнейшем воспринимались как коренные русские: «стиль», «оттенок», «влияние», «моральный», «эстетический», «энтузиазм», «меланхолия», «трогательный», «интересный», «занимательный», «существенный», «утонченный», «промышленность» и многие другие.

Далеко не все современники Карамзина были согласны с тем направлением, по которому он предложил реформировать русский язык. Наиболее ярким его оппонентом стал писатель и филолог адмирал Л. С. Шишков, выразивший свою позицию в работе «Рассуждение о старом и новом слоге Российского языка», которая была опубликована в 1803 году. Между «шишковистами» и «карамзинистами» развернулась полемика. Сторонники Шишкова сосредоточились в созданном им литературном обществе под названием «Беседа любителей русского слова» (1810–1816). В «Беседу» входили разные по своим политическим и литературным пристрастиям люди, среди которых были как выдающиеся писатели и поэты (Г. Р. Державин, И. А. Крылов), так и добрейший человек, графоман граф Д. И. Хвостов. Сторонники Карамзина создали свое литературное объединение, которое назвали «Арзамас» (1815–1818). Состав «Арзамаса» был весьма разнороден: сюда входили писатели и поэты К. Н. Батюшков, В. А. Жуковский, молодой А. С. Пушкин, и, конечно же, его дядя, избранный старостой объединения.

Дальнейшее развитие русской литературы показало возможность найти наиболее удачное соединение всего того ценного, что было в позиции каждой из спорящих сторон. И здесь главная заслуга принадлежит А. С. Пушкину. Не случайно в романе «Евгений Онегин» он уделяет большое внимание вопросам языка и литературы, достаточно иронично отзываясь при этом о давно минувших ко времени создания романа спорах «шишковистов» и «карамзинистов».

О чем же сама поэма? В ней пародируется классический жанр описания путешествия, однако оно совершается из центра Москвы на окраину в дом терпимости, где происходит драка вместо ожидаемого грехопадения. Выбравшись из заведения с «нимфами радости постылой», герой-повествователь, претерпев множество несчастий, попадает домой только к полуночи, дав клятву никогда больше не участвовать в нескромных приключениях. Сюжет показывает эрудицию автора: в тексте содержится множество отсылок к русской и европейской литературе того времени. Одним из возможных литературных источников «Опасного соседа», по-видимому, была анонимная стихотворная сатира «Описание борделя», впервые опубликованная в 1620 году в Париже. Как и в поэме В. Пушкина, сводня предлагает протагонисту познакомиться с красоткой, якобы девственницей, увлекает его в притон, где он сталкивается с двумя гостями, также претендующими на юную особу. Аналогично, ссора перерастает в драку, а угроза встречи с полицией заставляет героя обратиться в бегство.

Помимо произведений «низкого жанра», в «Опасном соседе», несомненно, чувствуется влияние эталонного автора французского классицизма — Никола Буало-Депрео, труды которого использовались карамзинистами в борьбе за собственную модель русского литературного языка. Именно Буало ввел в литературную критику различение автора-повествователя и автора-человека.

В комнате можно увидеть портреты карамзинистов и шишковистов, издания их произведений, портреты первых издателей «Опасного соседа» — барона П. Л. Шиллинга и С. Д. Полторацкого. Декорация перенесена на сцену домашнего театра с гравюры У Хогарта из серии «Карьера распутника». Современники сравнивали поэму Василия Львовича с произведениями этого английского художника, непревзойденного мастера сатирического бытописания. В окнах — толпа зрителей, с любопытством созерцающих происходящее в «веселом доме»: мальчишки, извозчик, бабы, гусар. Вокруг разбросаны самовар, посуда, бутылки, перевернутый стул, книжки, которыми сражались участники виртуозно описанной автором драки. На полу, среди книг, валяется издание комедий А. А. Шаховского «Новый Стерн» — в ней автор задевал Карамзина и писателей его школы. Убежденный карамзинист, Василий Львович представил, что эта книга — чтиво для девиц легкого поведения. Над сценой парят портреты литературных противников с забавными арзамасскими прозвищами — старосты веселого литературного общества В. Л. Пушкина и («Вот я вас опять»), его племянника («Сверчок»), П. Вяземского («Асмодей»)…

В кабинете Василия Львовича в книжных шкафах разместились тома в кожаных переплетах, труды Общества любителей российской словесности, одним из учредителей которого он являлся, многочисленные издания дяди и племянника. Особую ценность представляет книга, привезенная Василием Львовичем из Парижа — «Театр господина де Лану», единственный прижизненный сборник стихотворений поэта-дяди 1822 года с дарственной надписью. Здесь, окруженные книгами и портретами, дядя и племянник беседовали о литературе.

В кабинете Василий Львович сочинял стихи, читал творения А. С. Пушкина, поэтической славой которого всегда гордился:

«Руслан», «Кавказский пленник» твой,

«Фонтан», «Цыганы» и «Евгений»

Прекрасных полны вдохновений.

Лестница в антресоли ведет в комнату, где Александр Сергеевич останавливался у дяди. Он приехал в Москву во время коронационных торжеств, запечатленных на гравюре и литографии. Но, как заметил современник, Москва короновала не только Николая I, но и Пушкина, поэтическая слава которого была в зените. Чтения привезенной из Михайловского трагедии «Борис Годунов» стали его литературным триумфом. В Москве Александр Сергеевич встретил Наталью Николаевну Гончарову, свою будущую жену. Предстоящая свадьба племянника радовала дядю, в стихах он желал ему счастья.

Следующая комната позволяет погрузиться в мир московского детства А. С. Пушкина. С Василием Львовичем связаны самые ранние годы Александра, поездка в Петербург, в Царскосельский Лицей, первые шаги на поэтическом поприще.

На вопросы посетителей отвечает кандидат филологических наук, хранитель экспозиции Юлия Аркадьевна Матвеева. А ее дочь, школьница Валя, ознакомила меня с процессом восстановления особняка на Басманной улице, запечатленным на сенсорном экране. Красноречивые снимки — повод еще раз оценить многотрудную работу реставраторов, отвоевавшую у времени уголок старой столицы. Дом, по мнению Вали, как и человек, не должен быть одиноким, иначе быстро разрушится. И дом Василия Львовича, к счастью, не одинок!

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 8/2017

Наталья Михайлова

Парнасский отец

В большинстве популярных биографий А. С. Пушкина, изданных в советский период, упоминалось о том, что маленького озорника Александра родители не очень любили, а его близким другом и первым литературным наставником стал дядя, известный литератор. Обычно этим какая-либо информация о Василии Львовиче Пушкине исчерпывалась. Впервые его словесный портрет набросал в книге «Москва в жизни и творчестве Пушкина», изданной в 1949 году, литературовед Н. С. Ашукин, автор сборников крылатых слов: «Сторонник Карамзина, ярый противник А. С. Шишкова, боровшегося против языковых и стилистических новшеств, он получил блестящее домашнее образование, прекрасно владел французским языком, знал английский, немецкий, итальянский, латынь. Добродушный, веселый и остроумный, постоянный участник «благородных спектаклей», Василий Львович славился в Москве гостеприимством и искусством декламации. Многие съезжались сюда только затем, чтобы послушать, как он читает басни».

Академик Российской Академии Образования, доктор филологических наук Н. И. Михайлова с детства полюбила поэта-дядю и его великого племянника. По ее инициативе и при непосредственном участии в Москве в 2013 году открыт дом-музей В. Л. Пушкина. Годом раньше Наталья Ивановна опубликовала в серии «ЖЗЛ» 400-страничную биографию Василия Львовича, где он предстает перед читателем живым и реальным. Предлагаем вниманию читателей основные положения этой книги.

Пассаж «Мой дядя самых честных правил…», открывающий «Евгения Онегина», ироничен и никоим образом не относится к «любезнейшему из всех дядей — поэтов здешнего мира»: его Александр Сергеевич искренне любил и величал своим «Парнасским отцом». К тому же с ним связаны детство, поездка в Лицей, возвращение в Первопрестольную из Михайловской ссылки — так что страницы биографии гения, на которых не раз появляется Василий Львович, вызывают вопрос: каков он был, дядюшка великого поэта, первый сочинитель, к которому Александр обращался? В начале XIX века стихотворец, участник литературных битв, определявших будущее русской литературы, автор поэмы «Опасный сосед», которую современники заучивали наизусть, цитировали в разговорах и письмах, бессменный староста общества «Арзамас», объединившего карамзинистов… А его человеческие качества?

Наш герой появился на свет в усадьбе на Божедомке 27 апреля 1766 года, имя получил по дню памяти священномученика Василия, епископа Амасийского и был крещен в Троицкой слободе. Уже в детстве сочинял стихи на французском языке (как впоследствии его племянник Александр). В 1791 году одновременно с братом Сергеем получил первый офицерский чин прапорщика. О военной службе Василия Львовича известно немного: сохранились приказы о присвоении ему звания подпоручика (1794), а 28 ноября 1796 года он вышел в отставку в звании гвардии поручика Измайловского полка. Кстати, именно В. Л. Пушкин позже отговорил своего племянника идти в гусары, предугадав в нем высокое назначение поэта.

Молодой Василий Пушкин приобрел успех в московских салонах благодаря открытости, остроумию и умению писать стихотворные импровизации. Карточной игре обаятельный повеса предпочитал светские беседы. На званых вечерах он читал длинные тирады из трагедий Расина и Вольтера — авторов, мало известных русскому читателю, и таким образом популяризировал их творчество. Повесть «Любовь первого возраста» сохранила для нас ценные свидетельства самого В. Л. Пушкина о его первых шагах в свете, о первых стихотворных опытах: «.пустившись в блистательные общества, я стал не так робок и начал приобретать ту светскость, которой только научаются, можно сказать, в обращении со знатными и придворными. Всегда любил я поэзию и всегда ею занимался».

Первая публикация молодого литератора состоялась в журнале «Санкт-Петербургский Меркурий» (стихотворение «К камину») и имела большой успех. Автор скрыл свое имя за подписью «…нъ» и явно демонстрировал интерес к внутреннему миру образованного дворянина, к жизни частного человека вообще, отказу от материальных ценностей и утверждению ценностей духовных. Соединение лирики с сатирой было, в известной степени, новаторским, с другой стороны, меланхолическая мечта об уединении у камина являлась, скорее, фантазией светского молодого человека. Гражданственные мотивы — честь, почитание законов и служение Отечеству — в стихотворении нисколько не мешают теплым чувствам к друзьям и чувствительности сердца:

Обедов не ищу, незнаем я, но волен;

О милый мой Камин, как я живу доволен.

Читаю ли я что, иль греюсь, иль пишу,

Свободой, тишиной, спокойствием дышу.

В течение 1795 года в журнале «Приятное и полезное препровождение времени» увидели свет семь стихотворений Василия Львовича, из них шесть — лирических, чему способствовало знакомство с семнадцатилетней красавицей Капитолиной Михайловной Вышеславцевой, которая была моложе его на 12 лет. В июле того же года поэт обвенчался с ней в церкви Святой Троицы, той самой, где некогда его крестили. В 1802 году жена подала на развод и обвинила Василия в связи с вольноотпущенной девкой Аграфёной Ивановой. Он этого не отрицал, однако, кроме указа Синода, ни в каких других документах, письмах, дневниках, мемуарах Иванова не упоминается. Возникает вопрос: а существовала ли Аграфёна вообще? В XIX веке церковный суд для расторжения брака должен был иметь веские причины — достаточно вспомнить роман Л. Н. Толстого «Война и мир»: Пьер смог расстаться с Элен лишь после того, как та перешла в католическую веру. Василий Львович, по всей вероятности, из благородных побуждений взял вину на себя, поскольку знал, что Капитолина полюбила другого. Развод состоялся в 1806-м, Капитолина в том же году вышла замуж. Церковный суд наказал Василия Львовича семилетним покаянием и пожизненным обетом безбрачия, а бывшая супруга обрела счастье во втором браке, и, видимо, не случайно назвала своего первенца Василием, сохранив с первым мужем дружеские отношения. Позже поэт заприметил в лавке купца Ворожейкина его сестру — быстроглазую девушку Анну, и связал с ней свою судьбу. У них родились дети — мальчик и девочка, и Василий Львович до конца дней переживал, что не может дать им своего имени и состояния.

Наш герой, хотя и не был красавцем — современник, язвительный Ф. Ф. Вигель, пишет, что он имел «кривой нос, лицо треугольником… а более всего редеющие волосы не с большим в тридцать лет его старообразили», но всегда отличался изысканностью и умел нравиться дамам. Обаяние ему придавали остроумие и поэтический дар. В литературной Москве В. Л. Пушкин снискал теплый прием в домах М. М. Хераскова и Н. М. Карамзина, который печатал его стихотворения в альманахе «Аониды» и в журнале «Вестник Европы». Важным этапом в становлении Василия Львовича как поэта стала сатира «Вечер» (1798), в которой находили предвосхищение типажей и коллизий комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума». Картина московского общества дана в остро негативном ключе, характерны имена персонажей: Стукодей, Змееяд, Скопидомов, Вралев, Буянов. Это — несносные говоруны, враги просвещения, искатели знатности и богатства; с сочувствием показаны лишь редкие исключения, которым «не нужно золота — давай Жан-Жака в руки». Прямого обличения еще нет, но уже намечены подступы к нему. Стихотворение имело резонанс и в Европе: в 1810-е годы К. Ф. фон дер Борг перевел «Вечер» на немецкий язык.

В стихотворном «Письме к И. И. Д.» (И. И. Дмитриеву, с которым дружил), Василий Пушкин с определенностью осветил свою литературную позицию.

В первую очередь он высмеял современных ему «плакс»-сентименталистов, но далее следует ряд литературных авторитетов, начиная с самого И. И. Дмитриева — «любезного певца», который «вслед шествуя Анакреону // От Граций получил венец»; «милого, нежного» Н. М. Карамзина, который «в храм вкуса проложил дорогу»; «отечества усердного, верного сына» М. М. Хераскова. Декларированы и собственные представления: «Не крючковата мысль творит прекрасным стих. // Но плавность, чистота, души и сердца чувство…». Благодаря шурину — Михаилу Михайловичу Вышеславцеву — на рубеже веков расширился жанровый репертуар Василия Львовича. В 1798–1801 годах Вышеславцев издал в двух книгах антологию духовной лирики русских поэтов «Приношение религии», включавшую сочинения М. В. Ломоносова, Г. Р. Державина, М. М. Хераскова, И. И. Дмитриева, Н. М. Карамзина, других авторов, а также самого М. М. Вышеславцева и В. Л. Пушкина. Ирмосы последнего свидетельствуют о его религиозных чувствах (ирмос — вступительный стих, являющийся смысловой связкой между библейской песнью и тропарями — Н. Р.).

29 октября 1799 года Василий Львович подал в Московское дворянское депутатское собрание прошение, с тем, чтобы герб рода Пушкиных был внесен в «Общий гербовник дворянских родов Российской империи». Многие дворяне поступали в это время так же — во исполнение указа императора Павла I, согласно которому Герольдия должна составить названный выше гербовник. В Департамент герольдии Правительствующего сената следовало представить (или непосредственно, или же через местные дворянские депутатские собрания) эскиз герба, его описание и кратко изложенную историю рода — документы должны были быть заверены предводителем дворянства и двумя свидетелями. В 1799 году семейство Пушкиных, к которому принадлежал Василий Львович, — это мать его Ольга Васильевна, урожденная Чичерина, брат Сергей Львович и сестры Анна Львовна и Елизавета Львовна (отец Лев Александрович в 1790 году умер). Василий Львович взял на себя достаточно обременительные хлопоты, потому что младший брат Сергей вскоре после рождения 26 мая 1799 года сына Александра уехал с семейством — женой Надеждой Осиповной, урожденной Ганнибал, дочерью Ольгой и новорожденным — в имение жены Михайловское Псковской губернии, а потом ненадолго в Петербург. И хотя Василий Львович был отнюдь не практичнее Сергея Львовича, но детей у него, к тому времени уже женатого, пока не было, жил он в Москве, уезжать вроде бы никуда не собирался, так что по всему выходило именно ему хлопотать о внесении в «Общий гербовник дворянских родов» герба рода Пушкиных.

Василий Львович любил путешествовать, в 1803–1804 годах побывал в Германии, Англии и Франции, общался с литераторами и актерами. В Париже он подружился со знаменитым трагиком Франсуа Тальма и, как ранее сам Наполеон Бонапарт, брал у него уроки декламации. В. Л. Пушкин был страстным библиофилом. Находясь в Париже, он смог приобрести книги, которые до Великой Французской революции принадлежали королевской и другим богатым библиотекам. Уже упоминавшийся Иван Иванович Дмитриев (сам прекрасный поэт, баснописец, а в прошлом — министр юстиции), говорил по поводу книжного собрания своего друга: «Европы целой собран ум». Оно было столь обширно, что ему завидовал даже владелец роскошной библиотеки граф Д. П. Бутурлин. К сожалению, драгоценная коллекция Василия Львовича (он сам так ее называл) сгорела в московском пожаре 1812 года. Он, конечно, сокрушался о потере любимой библиотеки, однако продолжал собирать книги. И как вспоминал один из современников, они стояли в три ряда на полках по тесноте его дома.

В 1810 году 43-летний Василий Львович вступил в петербургскую масонскую ложу «Соединенных друзей» и стал «почтенным братом Пушкиным». Атмосфера тайны, символика масонских знаков, торжественные ритуалы, похожие на театральные действа, — всё это будоражило воображение поэта и театрала. И еще — что греха таить — масонство было в моде. Кроме того (а, может быть, для Василия Львовича и прежде всего), вступив в ряды масонов, он роднился со всем миром — и русским, и зарубежным. Возникшее в XVIII веке в Англии, масонство к началу XIX столетия распространилось по многим странам. Масонами были Вольтер, Вальтер Скотт, Генрих Гейне, Гёте, Тадеуш Костюшко, Фридрих II, Симон Боливар, Паганини…

Ложу «Соединенных друзей» основал в 1802 году действительный камергер Александр Александрович Жеребцов, мать которого, О. А. Зубова, участвовала в заговоре против Павла I. В разное время членами ложи были великий князь Константин Павлович, министр полиции А. Д. Балашов, церемониймейстер двора его императорского величества граф И. А. Нарышкин, гусарский офицер и философ П. Я. Чаадаев, дипломат и драматург А. С. Грибоедов, офицер и будущий декабрист П. И. Пестель, художник А. О. Орловский. В 1810 году, одновременно с Василием Львовичем, в ложу «Соединенных друзей» вступил будущий шеф корпуса жандармов и начальник Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии Александр Христофорович Бенкендорф. Но эти должности он займет в царствование Николая I. А тогда, до наполеоновского нашествия, и он был полон либеральных устремлений, мечтал о всеобщем благе. Пережив в Париже бурный роман с актрисой Жорж, увлечение, которое толкало его на всяческие безумства, Бенкендорф нуждался в утешении и на какое-то время нашел его у братьев-масонов.

В масонских ложах состояло большинство будущих декабристов. Василий Львович узнал о восстании 14 декабря, находясь в Москве. Уже 16 декабря до Первопрестольной дошло известие о подавлении бунта. С 21 декабря в Москве начались аресты. Можно себе представить, как был он встревожен, поскольку являлся противником кардинальных общественных перемен. Но когда друзья, подшучивая над ним, говорили, что революция может приплыть из Испании в Кронштадт, он отвечал шуткой, не такой уж простодушной, как им казалось: «…ну, любезный мой, революцию не складывают в ящики, как апельсины!» Но вот и до своей, непривозной революции пришлось дожить. Подробности ужасали. В кругах, близких к Василию Львовичу, оценки произошедшего не были едиными.

Бедный Михаил Андреевич Милорадович! Товарищ Василия Львовича по Измайловскому полку, участник Отечественной войны 1812 года, петербургский военный генерал-губернатор, убитый 14 декабря 1825 года на Сенатской площади П. Г. Каховским. Вероятно, Василий Львович переживал и за Милорадовича, и за несчастных бунтовщиков. Неизвестны его отклики на трагические события; письма его, датированные 1825 годом, не сохранились. Между тем он водил знакомство с «декабристом без декабря» Петром Яковлевичем Чаадаевым, декабристами Иваном Дмитриевичем Якушкиным и Александром Александровичем Бестужевым, Иваном Матвеевичем Муравьевым-Апостолом, отцом декабристов Муравьевых-Апостолов — Сергея Ивановича и Матвея Ивановича. Никита Михайлович Муравьев, Михаил Федорович Орлов, Николай Иванович Тургенев были товарищами Василия Львовича по «Арзамасу». С Николаем Ивановичем, братом своего близкого друга А. И. Тургенева, Василий Львович не раз встречался, пророчил ему будущее государственного человека. Альманах «Полярная звезда», издаваемый К. Ф. Рылеевым и А. А. Бестужевым, опубликовал два стихотворения В. Л. Пушкина — «К ней», посвященное скончавшейся сестре Анне Львовне, и «Экспромт на прощание с друзьями А. И. и С. И. Тургеневыми»:

Прощайте, милые друзья!

Подагрик расстается с вами;

Но с вами сердцем буду я —

Пока еще храним богами.

Час близок, может быть, увы,

Меня не будет — будьте вы.

Можно предположить, что он, не участвовавший в политической жизни и уж тем более чуждый революционных идей, будучи человеком бесконечно добрым и отзывчивым, не мог не пожалеть бунтовщиков, остаться равнодушным к их трагической участи.

За доброту и великодушие гениальный племянник очень ценил своего дядю. «Вчера он у меня был и сидел долго, я его ласкою доволен», — писал Василий Львович 26 марта 1829 года П. А. Вяземскому. Ему, пожилому человеку, перед поездкой на Кавказ Александр Сергеевич жаловался на свое здоровье, говорил, что стареет. А как радовался дядюшка, узнав о его предстоящей женитьбе! «Александр женится, — сообщал он Вяземскому в день своего рождения 27 апреля 1830 года. — Он околдован, очарован и огончарован (очарован и огончарован — это шутка Льва Сергеевича, другого племянника, и эта шутка дяде была известна — Н. М.). Невеста его, сказывают, милая и прекрасная. Эта свадьба меня радует и должна утешить брата моего и невестку». А в день рождения Александра написал ему поздравление в стихах:

Когда рождался ты, хор в Олимпийском мире Средь небожителей пророчески воспел:

Младенца славный ждет удел —

Пленять сердца игрой на лире!

С большим вниманием относился Василий Львович к своим младшим коллегам по литературному цеху. В конце октября 1826 года к нему явился молодой поэт Дмитрий Веневитинов (Пушкины с Веневитиновыми были в родстве). Талантливый юноша собирался ехать в Петербург, и Василий Львович вручил ему рекомендательное письмо к поэту Н. И. Гнедичу, переводчику «Илиады» Гомера.

Александр Сергеевич весьма скорбел, когда его «Парнасский отец» скончался в возрасте 64 лет. Он писал своему другу П. А. Плетнёву 9 сентября 1830 года: «Бедный дядя Василий! Знаешь ли его последние слова? Приезжаю к нему, нахожу его в забытьи, очнувшись, он узнал меня, погоревал, потом, помолчав: «как скучны статьи Катенина!» И более ни слова. Каково? Вот что значит умереть честным воином, на щите, «le cri de guerre a la bouche».

Но когда перед нами открываются двери Дома-музея Василия Львовича Пушкина на Басманной, кажется, что гостеприимный хозяин выйдет навстречу, и скажет:

Я жив

И этот слух не лжив.

Материал подготовила Наталья Рожкова

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 8/2017

Светлана Долгова

«Род Пушкиных мятежный»

«Сергей Львович рылся… более часа в каких-то бумагах в своем кабинете и вдруг выскочил оттуда бледный как полотно: — Пропала! Оказалось, пропала родословная, целый свиток грамот, который передал ему на хранение, уезжая, Василий Львович… Наконец грамоты нашлись, свитки были в полной сохранности, Сергей Львович просто запамятовал, что запер их не в стол, а в особый шкапчик, где лежали редкие книжки. Он блаженствовал. Медленно развязав большой сверток, связанный веревочкой, он сломал красную большую печать и показал старые грамоты Александру». — Именно таким, по мнению Юрия Тынянова, было первое знакомство юного Александра Пушкина со своей родословной.

Сцена из романа мне вспомнилась не случайно. Ведь нечто подобное тому, что мог испытать отец поэта, пришлось испытать и мне, когда в огромном фолианте старинных канцелярских дел я увидела другой, неизвестный ранее список пушкинской родословной, а под ней — подлинный автограф дяди Пушкина, Василия Львовича. Это, конечно, редчайшая в наши дни находка.

Родословная появилась в год рождения поэта. В конце 1788 года семья уехала в Псковскую губернию, в сельцо Михайловское, поручив Василию Львовичу Пушкину получить в Московском архиве Коллегии иностранных дел родословную рода Пушкиных. С такой просьбой он и обратился к своему старому знакомому историографу А. Ф. Малиновскому, который великолепно ориентировался в основных источниках по генеалогии боярских и дворянских родов XVI–XVII веков. В начале документа имеется пояснительная запись Малиновского о том, что, предъявив поколенную роспись роду своему «лейб-гвардии Измайловскому полку порутчик Василий Львов сын Пушкин… просил о даче ему касательно выезда родоначальника его, о службе предков его и герба, фамилии его принадлежащего». Малиновский выписи засвидетельствовал и составил «родословие с поколенной росписью». Далее идут знакомые нам уже имена предков А. С. Пушкина, перечисления их ратных и государственных дел на службе Отечеству.

«… Василий Алексеевич Пушкин в 1533 году отправлен был от государя великого князя Василья Ивановича послом к казанскому царю Еналею. Тихомир Юрьев сын Пушкин в 1552 году убит был при взятии Казани и имя его внесено в синодик Большого Успенского собора для поминовения и для ежегодного провозглашения в неделю православия с другими воинами при сем за Отечество пострадавшими…»

Сам великий поэт своей родословной заинтересовался рано, изучал ее, знал хорошо и гордился ею. В неоконченной поэме «Езерский» (1832) А. С. Пушкин писал:

Могучих предков правнук бедный,

Люблю встречать их имена

В двух-трех строках Карамзина.

От этой слабости безвредной,

Как ни старался, — видит Бог, —

Отвыкнуть я никак не мог.

Одного из своих предков — Гаврилу Григорьевича Пушкина — поэт вывел в «Борисе Годунове» энергичным, решительным человеком, дерзким эмиссаром Самозванца, поднявшим московский люд на восстание, открывшим Лжедмитрию I ворота столицы. Этому человеку А. С. Пушкин уделял самое пристальное внимание и писал в письме к Н. Н. Раевскому-сыну: «Гаврила Пушкин — один из моих предков, я изобразил его таким, каким нашел в истории и в наших семейных бумагах. Он был очень талантлив — как воин, как придворный и в особенности как заговорщик. Это он и Плещеев своей неслыханной дерзостью обеспечили успех Самозванца. Затем я снова нашел его в Москве в числе семи начальников, защищавших ее в 1612 году, потом в 1616 году, заседающим в Думе рядом с Козьмой Мининым, потом воеводой в Нижнем, потом среди выборных людей, венчавших на царство Романова, потом послом.»

Каковы же были источники, которыми пользовался А. С. Пушкин, воссоздавая биографию своих предков? Эти материалы, на наш взгляд, ему мог предоставить архивист А. Ф. Малиновский. Пушкины и Малиновские издавна жили в одной Троицкой слободе на окраине Москвы. История этой местности уходит вглубь веков. Старая Троицкая слобода, лежавшая по обе стороны Самотечного пруда, и старинное село Напрудное упоминаются в древнейших грамотах русских князей. В 1623 году большая часть земель по обе стороны Неглинной перешла к Троице-Сергиеву монастырю. В приходе Троицкой церкви, в Богородском переулке, за усадьбой боярина Р. М. Стрешнева находилось обширное имение с большим барским домом и плодоносящим садом. В 1718 году оно перешло от одинокого родственника к лейб-гвардейцу Преображенского полка Александру Петровичу Пушкину, прадеду великого поэта. В середине XVIII века имение принадлежало его сыну Льву Александровичу, с именем которого была связана легенда в семье Пушкиных.

В незавершенной рукописи автобиографических записок А. С. Пушкин рассказал о своем деде: «Лев Александрович служил в артиллерии и в 1762 году, во время возмущения, остался верен Петру III. Он был посажен в крепость и выпушен через два года. С тех пор он уже в службу не вступал и жил в Москве и в своих деревнях. Дед мой был человек пылкий и жестокий. Первая жена его, урожденная Воейкова, умерла на соломе, заключенная им в домашнюю тюрьму за мнимую или настоящую ее связь с французом, бывшим учителем его сыновей, которого он весьма феодально повесил на черном дворе. Вторая жена его, урожденная Чичерина, довольно от него натерпелась…» Но… это была легенда.

Действительность была иной, и это удалось окончательно доказать исследователю-пушкинисту Р. В. Овчинникову. Он открыл документы, свидетельствующие, что в 1762 и 1763 годах Л. А. Пушкин находился вне Петербурга и, следовательно, не мог быть замешанным в происходившем там 28 июня 1762 года дворцовом перевороте, а также, что в те годы он был на свободе. Из определения Военной коллегии от 2 сентября 1763 года об отставке Пушкина видно, что в то время он находился в Москве, где и вступил во второй брак, взяв в жены двадцатишестилетнюю Ольгу Васильевну Чичерину.

Другому исследователю, С. К. Романюку, удалось обнаружить в делах Коронационной комиссии документы, освещающие участие Л. А. Пушкина в событиях, связанных с коронацией Екатерины II в Москве в сентябре 1762 года.

Надо сказать, что еще отец Пушкина оспаривал увлекательную легенду. Взяв под защиту доброе имя родителя, Сергей Львович характеризовал своего отца как безукоризненного семьянина и христианина, человека любимого и почитаемого всеми, кто знал его.

Что же касается версии о двухлетнем тюремном заключении в крепости, то она относилась к другому времени: в декабре 1755 года Л. А. Пушкин и его шурин А. М. Воейков были осуждены военным судом за истязание домашнего учителя венецианца Харлампия Меркади и около двух с половиной лет, с 19 декабря 1755 года по май 1758 года, содержались под строгим домашним арестом, имея право выходить из дома только в ближайшую церковь, да и то в сопровождении караульных солдат.

Ближайшей к усадьбе Пушкиных была церковь Троицы, а «духовного звания люди», с которыми чаще других общался в то время Лев Александрович, были Малиновские: Авксентий Филиппович и два его сына — Федор и Иван. Семьи были издавна знакомы и хорошо осведомлены обо всех происходящих в их домах событиях, радостных и печальных. Священники Малиновские крестили родившихся в Москве детей Л. А. Пушкина (к сожалению, метрические книги Троицкой церкви сохранились только с 1778 года), его дворовых; венчали, исповедовали, провожали в последний путь.

Священник Федор Малиновский, отец знаменитого историографа и первого директора Лицея Василия Федоровича, провожал деда А. С. Пушкина в последний путь и сделал в метрической книге запись об этом печальном событии: «Умре по христианской должности в покаянии октября 24 дня артиллерии подполковник Лев Александрович Пушкин, коему от рода было 67 лет и погребен 26 числа в Донском монастыре».

Таким образом, архивные документы рассказали нам о том, где жили почти столетие предки Пушкина.

Абрам Петрович Ганнибал, воспитанник Петра I, прадед Пушкина со стороны матери, принадлежал, по словам поэта, к числу замечательных людей XVIII столетия. Ему он посвящает неоконченный роман «Арап Петра Великого», над которым работает летом 1827 года.

Недавно в РГАДА обнаружены неизвестные ранее документы о Ганнибалах, которые, безусловно, заинтересовали в свое время и Александра Сергеевича. Самый ранний — запись, сделанная в Посольском приказе 1704 года о расспросе «сербиянина» Андрея Васильевича. Он прибыл в Москву с поручениями от русского торгового посла, агента Саввы Рагузинского, имея при себе проезжий лист посла в Турции Петра Толстого. А при расспросе Васильев показал, что «господин его Савва Рагузинский, взяв царского величества у посла Петра Толстого помянутый проезжий лист, отпустил его, Андрея, из Царьграда в нынешнем 1704 году в августе месяце сухим путем через Волошскую землю и послал с ним к Москве трех человек арапов малых робят; и приехав… о тех арапах он, Савва, ему, Андрею, приказал объявить Посольского приказу переводчику Николаю Спафарию, а кому де те арапы надлежат и про то ведает он, Николай… И тех арапов трех человек к Москве привез он, Андрей, во всякой целости, и стал с ними в Богоявленском монастыре, что за Ветошным рядом, а сколько де он, Андрей, на тех арапов в покупке лошадей, на чем они до Киева ехали и на харчи, и на иные употребления издержал денег — и тому принесет он роспись».

Один из маленьких арапов, по мнению ученых, и был предок А. С. Пушкина — Абрам Петрович Ганнибал, которого в документах того времени называли Аврамом.

Относительно недавно был опубликован документ, из которого мы впервые узнали, что у Абрама Петровича был брат, Алексей Петрович, что Алексея Петровича так же, как и Абрама, крестил Петр, что он был взят на службу гобоистом в тот же Преображенский полк, куда взяли пушкинского Арапа барабанщиком.

Крещение Аврама состоялось в 1705 году далеко от Москвы. Это отмечено на мраморной доске, установленной на церкви Параскевы в Вильне: «В сей церкви император Петр Великий в 1705 году слушал благодарственное молебствие за одержанную победу над войсками Карла XII, подарил ей знамя, отнятое в той победе у шведов; и крестил в ней африканца Ганнибала, деда знаменитого поэта нашего А. С. Пушкина». Известно, как сложилась его жизнь в дальнейшем. В формуляре Арапа говорится, что он находился при государе при Петре «неотлучно» — во всех походах и кампаниях, в которых участвовал сам Петр — он был и на Полтавском поле, при Пруте и на кораблях. В приходно-расходной книге царя отмечено: «1705 года, 18 февраля Абраму арапу к делу мундира и в приклад дано 15 рублей 15 алтын».

Во время своего второго путешествия в Европу Петр I, сопровождаемый Аврамом, теперь уже юношей, оставил его в Париже для обучения военным и фортификационным наукам. Это было в июне 1717 года. В Москву посланец царя 27 января 1723 года и привез ценнейшую коллекцию, опись которой сохранилась в фонде «Кабинет Петра I» (РГАДА). Документ так и называется «Роспись книгам и инструментам, которые приняты у Аврама, арапа». В росписи перечислены: «3 готовальни, инструмент, чем вытаскивают зубы, фут галанский. Книги: Новый завет, Разговоры на галанском и русском языках. О должности генеральской, Правы французские морские, 3 Азбуки русские, Эпофегмата, География, Атлас с картами». Отдельно обозначены «Фабулы Овидеовы», «Описания Версалия в лицах» и другие книги, а также инструменты — компасы, солнечные часы, циркули, «машина жестяная, что ставят у водных ключей»… Некоторые из сочинений были подарены ему, о чем есть специальные записи на полях росписи: «поднес дук Донтен», «поднес генерал-майор Рено», «поднес маршал Вилярс» и так далее. Библиотека Арапа насчитывала 400 томов, а если учесть страшную бедность Ганнибала во Франции (о чем свидетельствуют его письма), то прав был Пушкин, который считал эту библиотеку свидетельством высокого уровня культуры Арапа. В рукописном отделе Библиотеки Академии наук хранится двухтомный рукописный учебник геометрии и фортификации, написанный Абрамом Петровичем (он в то время еще подписывался «Абрам Петров») и преподнесенный им после смерти Петра I в 1726 году императрице Екатерине I, «яко во всех делах Петра Великого наследнице».

После смерти Екатерины I власть на короткое время перешла к А. Д. Меньшикову, который, обвинив арапа в заговоре, сослал его в Казань, а затем в Сибирь, правда, оставив на государственной службе. Тут и употребил Аврам впервые фамилию Ганнибал. По дороге он писал «светлейшему» письма, где напоминал ему, что обучался «инженерству» во Франции. Для строительных работ в Кронштадтской крепости (перестройка ее начата в 1729 году) и на Ладожском канале (открытом весной 1731 года) нужны были инженеры, и 2 ноября 1731 года даже был принят указ «Сенату и генерал-фельдцейхмейстеру графу фон Миниху о дозволении принимать в русскую службу иностранных офицеров, за недостатком таковых в России». В связи с этим приказом от сентября 1730 года Абрам Петров был вызволен из Сибири властительным Минихом.

17 января 1731 года уже в Петербурге он женился на Евдокии Андреевне Диопер, дочери капитана русской службы. В первый же год его семейной жизни разыгралась трагедия. Абрам Петрович обвинил жену в неверности. Задолго до официального развода, который состоялся в 1754 году, рискуя попасть под суд, Абрам Петрович женился вторично в 1736 году в Ревеле на дочери шведа, капитана в отставке, Христине Регине Шиоберг. Еще 5 июня 1735 года у них появился сын Иван. Стремясь скрыть свой незаконный брак, Абрам Петрович вышел в отставку, и на всякий случай запасся патентом, подтверждающим, что он не просто военный, но и инженер.

Многие материалы РГАДА рассказывают о памятных пушкинских местах, восстанавливаемых после Великой Отечественной войны. В делах Сената хранится одно из ранних свидетельств о селе Михайловском. 4 октября 1744 года князь Трубецкой доложил: «По резолюции правительствующего Сената 18 генваря 1742 года, по челобитью генерал-майор и ревельского обер-коменданта Аврама Ганнибала велено на пожалованные ему по всемилостивейшему Ея имп. Величества 12 того же генваря указу во Псковском уезду в пригороде Воронич Михайловской губы с крестьянами и со всеми… принадлежностями в вечное владение сочинить диплом.» Имеется в архиве и описание этого имения, где «дом господский деревянный со службами и при нем сад с плодовитыми деревьями».

В 1758 — начале 1759 года А. П. Ганнибал покупает под Петербургом мызу Суйда с деревнями. Эти земли, сразу после отвоевания их у шведов в Северной войне, были подарены Петром I Петру Апраксину, который в 1718 году построил здесь деревянную церковь Воскресения, и деревня Суйда стала называться селом Воскресенским, и лишь мыза сохранила древнее новгородское название Суйда — по названию протекающей речки.

Именно здесь, в этой старой церкви крестили будущую няню поэта. В этой же церкви 28 сентября 1796 года венчались родители Пушкина.

В архиве обнаружен и старинный план этих мест, составленный при специальном межевании Петербургской губернии; на плане хорошо видны постройки и парковый ансамбль.

Такие уникальные документы сохранились в архиве о предках знаменитого поэта.

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 4/1999

Андрей Левандовский[17]

«Дней Александровых прекрасное начало…»

Царствование Александра I в России — так до сих пор до конца и не понятое время. Я бы сказал, что это была первая серьезная и добросовестная попытка привести Россию в соответствие с теми идеями, которые здесь жили и развивались. А идеи были самые разнообразные, подчас несовместимые друг с другом. С одной стороны — крепостничество, рабство, жизнь человека ничего не стоила, его можно было забить до смерти, продать, подарить. А с другой — идеи европейского Просвещения, которые начал внедрять еще Петр, и ко времени Александра I можно было уверенно сказать, что идеи эти прижились, российская элита впитала их, живет ими, а ведь там во главу угла ставилась человеческая личность с ее неприкосновенностью и уникальностью.

Как совместить одно с другим? Разрыв между народом, массой крепостных и дворянской элитой был катастрофическим: они говорили на разных языках в буквальном смысле слова. Было два мира, два социума. И Александр сделал попытку привести в соответствие идеи Просвещения и реальную русскую жизнь. Потихоньку, но добросовестно, нащупывая какие-то ходы, не увлекаясь ни фразеологией, ни слишком смелыми действиями. Для меня, как для историка, поиски нового очевидны, и, по-моему, они были совершенно искренни.

Сказать это очень важно, потому что об Александре I всегда будут спорить. Причем не так, как, скажем, о Николае I или об Александре II, тут ясно: государственные деятели, самодержцы. А в Александре много загадок.

Лагарп — его учитель, и я затрудняюсь привести другой пример, где учитель так повлиял бы на ученика. Где то, что говорилось, было воспринято не за страх, а за совесть.

Есть очень любопытные страницы мемуаров Чарторыйского, написанные через пятьдесят лет после описываемых событий. Лагарп был уже отправлен из России, Александр остался без него — это самый конец правления Екатерины. Надо сказать, что Чарторыйский — человек очень холодный, сдержанный, и то, что он рассказывает, ему совсем не свойственно. А пишет он о тайном свидании, которое у него было с Александром, где Александр, еще совсем юный, исповедовался ему. Ничего особенно умного Александр не сказал, но это было невероятно искренне. «Я люблю свободу, — говорил Александр, — я желаю дать нашей стране положительные законы, я хочу освободить Польшу, установить ее независимость. Я сделаю все, чтобы наши народы были счастливы. Ну, и добившись этого, я, конечно, удалюсь под сень струй, с любимой женой…» Все это так по-юношески, даже по-детски. Но меня в этих строках всегда поражало ощущение искренности, искреннее желание сделать то, что сказано.

К чему практически приходит Александр I со своими сотрудниками в 1800-х годах? Тут нужна небольшая предыстория.

Убийство Павла и восшествие на престол Александра было воспринято на ура теми, от кого очень много зависело — высшими сановниками и придворными, столичным дворянством. Именно потому, что была надежда на возвращение екатерининского продворянского царствования. Каждый по-своему понимал обещание Александра «все будет, как при бабушке». Они были уверены, и Александр поддерживал их надежды. Манифест составлял Трощинский, старый екатерининский служивец, и потому там была знаменитая фраза: «Управлять буду по заветам великой бабки моей Екатерины». Но Александр в одном из частных писем пишет: «Со стариками я веду тонкую политику — пусть болтают, чего хотят, лишь бы только не мешали». Должности внешне важные, но декоративные — не более. Реально центр власти переходит к Негласному комитету. Его роль в это время (второй, третий год правления) трудно переоценить.

Чарторыйский потом писал: «Не все, о чем мы говорили, было проведено в жизнь, но все, что было проведено в жизнь, все это нами обговорено, подготовлено». Министерская реформа, попытки смягчить крепостное право и, по сути дела, начало системы народного просвещения. Народное просвещение — вот глубина этих реформ, правда, ее еще надо измерить. Жозеф де Местр, реакционер из реакционеров, пишет о поверхностности, например, идеи лицея. О том, что эти люди ничему не научатся, что России нужно глубокое просвещение с глубокими моральными устоями, а не просто воспитание блестящих вертопрахов. И это абсолютно справедливо. Но не надо воспринимать Александра как великого реформатора. Он им не был, но была добрая воля сделать то, что можно. И были результаты.

Самое значительное — это, конечно, реформа центральных органов управления. Очень разумная, по-моему. Собственно, до сих пор мы живем примерно так, как было определено Негласным комитетом. Министерства — органы управления, хорошо организованные, единоличная власть министра, единоличная же ответственность. И главное, впервые в истории России — вертикаль: министр внутренних дел с министерством, губернатор с губернским правлением, капитан-исправник и помещик, который реально наводит порядок у себя в поместье. То же самое — финансовая линия, судебная и так далее. Это очень разумный шаг на пути создания мощной централизованной системы. Контрольная функция Сената — тоже разумна. Но это бюрократический контроль, и, кстати, Александр сам ввел право Сената оспаривать его собственные указы и сам же погубил это право при первой возможности. А вот крепостное право задел лишь по самому краешку. «Указ о вольных хлебопашцах» — это максимум. Указ рекомендательный, то есть помещики могут освобождать крестьян, если захотят.

А дальше? Система просвещения. Идея была в том, чтобы дать просвещение всем, на нужном уровне. Тоже, по-моему, очень разумно. Подход сословный, потому что действительно крестьянских детей учить французскому бессмысленно. Год приходского училища для крестьянских детей — это письмо, арифметика, чтение, Закон Божий. Три года уездного училища для мещанских детей, детей низшего чиновничества. Дальше — гимназический курс, и из гимназии — в университет. Причем прелесть, правда больше на бумаге, состояла в том, что цепь была не замкнута. То есть массы крестьянских детей получают приличное начальное образование, но талант государство поддерживает. Можно, закончив первый класс приходского училища, прийти во второй класс уездного. Оттуда — в гимназию, а дальше — университет. Появился стимул. Вырваться из крестьянской среды таким образом было сложно, но все-таки возможно. Чуть ли не впервые в российской истории, учась, можно было повысить свой социальный статус.

В чем-то здесь есть продолжение екатерининской стратегии. И, несмотря на промахи и недостатки, по моему глубокому убеждению, именно при Александре была заложена мощная основа среднего и высшего образования в России. К концу правления Николая I русские гимназии и университеты вышли на европейский уровень, в чем-то даже поднявшись выше. Они были очень хороши. А вот начальное образование — почти никакое. Известны цифры: полтора процента грамотных в начале XIX века и четыре с небольшим — к 1861 году. Конечно, два процента за полвека — мизерная прибавка. И все-таки это — основа для будущего. А ведь еще был Сперанский, ключевая фигура эпохи Александра.

Но прежде скажем, что у Александра меняется отношение к дворянству. Потому что и судьба отца у него перед глазами, и понимание того, что без дворянства в России начала XIX века проблем не решишь. И он продолжает создание вольного и просвещенного слоя, тех самых, по Эйдельману, непоротых поколений. А потом появляются декабристы, и на вопросы следственной комиссии Трубецкой отвечает, что Совет Спасения был создан для тайной поддержки царя в его преобразовательных планах. То есть Александр после войны и заграничных походов должен был эту поддержку получить, это было естественно. А он вдруг резко меняется… Наступает реакция. Не сошлось.

Он сам это фиксирует. Думаю, это — поворотная точка не только в истории его личности, не только даже в истории царствования Александра, это — поворотная точка в истории России вообще. Власть меняет свое отношение к просвещению в целом, к реформам как таковым, даже самым осторожным.

Как это произошло? До сих пор, по-моему, толком непонятно. Есть собственные слова Александра о том, что он до Отечественной войны по своей воле не брал в руки Священное Писание. Чисто екатерининское воспитание, про Лагарпа и говорить не приходится. Тут, скорее, вольтерьянский подход — если бы Бога не было, надо было бы Его выдумать. Это необходимо для официального ритуала, для народа и так далее. А вот когда Наполеон вошел в Москву, вспоминал Александр, он любил об этом рассказывать: «Я взял в руки Священное Писание и с тех пор с ним не расстаюсь».

Есть опубликованное освидетельствование его тела после смерти. У него мозоли на коленях, роговые наросты. Последние десять лет жизни он провел, в значительной степени стоя на коленях. Это некий духовный перелом, его можно и нужно приводить в соответствие с эпохой. И все-таки здесь многое зависело от личности царя, который, у меня такое ощущение, просто надорвался. Он был слабым человеком при всех его благих намерениях и даже немалых практических действиях. С другой стороны, у него, наверное, было ощущение перелома. И понимание, что если вопреки всему Бог спас Россию, то это для того, чтобы дать какой-то урок. Об этом — и Венский конгресс, об этом — и союз государств, не просто союз, а Священный Союз. Сакральный.

А трагедия состоит в том, что как раз те же самые события дают ход замечательному поколению людей, которые этот урок воспринимают совершенно иначе. Россия спаслась, потому что это — великая страна с совершенно замечательным народом. Это единение сословий, которое, несомненно, было в 1812 году, произвело сильнейшее впечатление. А потом — заграничные походы. И сначала — взрыв патриотизма, потом — оскорбление этого патриотизма невольным сравнением Европы с Россией. И искренняя уверенность в том, что главный урок Отечественной войны — необходимость становиться другими, дать народу соответствующее положение.

А какое положение? Думают по-разному. И Александр тоже думает и о единении, и о том, что надо идти дальше. Куда только? К какому благоденствию, если использовать декабристские термины?

Если говорить об Александре, совершенно очевидно, что все внимание его обращено на возрождение христианского начала в людях вообще. Прежде всего в высших слоях, а затем — в совершенно разных сословиях. Он делал все для того, чтобы Библейское общество открывало филиалы где только можно. Речь шла о распространении Священного Писания. Перевод Священного Писания на русский язык начинается — с большими трудами, но начинается. Это опять-таки искренний шаг. А ведь его постоянно обвиняли в том, что он «фальшив, как пена морская», «властитель слабый и лукавый», «в лице и жизни Арлекин» — и это Пушкин! А на самом деле у Александра — сильнейшие душевные переживания. Он владеет собой, он действительно может «делать хорошую мину при плохой игре» и часто так и поступает. Но ощущение такое, что его главный урок действительно состоит в том, что надо возвращаться к Господу. В реформах толка не будет — будет сумасшедшая Европа. Надо меняться духовно.

Но обратим внимание: искания Александра, мягко говоря, не совсем православные. Они вообще не православные. Ближе всего они к современному евангелизму. Это личный контакт с Господом, с высшими силами на основе определенных упражнений, аскезы, то, что сейчас называется медитацией. Желание почувствовать эту благость самому. Церковь же настаивает на своей посреднической роли. Но он ищет свое — встречается с квакерами, в Россию приезжает известная госпожа Крюдер — с теми же исканиями. При Александре министром просвещения и духовных дел становится А. Н. Голицын, человек тех же убеждений, что и Александр, тоже человек ищущий. Кстати, в это время переводится мистическая литература в невероятных количествах — Беме, Сведенборг. Почти официальную поддержку получает хлыстовство. Это русское мистическое направление чем-то близко Александру. Оно даже проникает в высшие сферы.

Но что нужно иметь в виду? Этот круг людей, как к ним не относись, но искренне верующих, очень невелик. Хотя окружение не остается равнодушным. Появляются люди типа Магницкого, которые до того мазурку плясали, в карты играли, ухаживали за барышнями, а тут — черный сюртук, взгляды либо к небесам, либо долу, молитвенник обязательно. И карьера. Именно в это время появляется Аракчеев, который ни в каком мистицизме повинен не был, но на которого в большой степени Александр перекладывает реальное управление страной. Нужны порядок, дисциплина, еще раз порядок и дисциплина, а лучше Аракчеева для этого человека не найдешь.

И вот результат душевного перелома Александра — мистицизм плюс казенщина. Печальный результат.

А вот теперь — фигура Сперанского. Уместно вспомнить слова поэта «А счастье было так возможно!» Александр с помощью Сперанского хотел создать наряду с вертикалью, идущей сверху вниз, вертикаль, идущую снизу вверх. Отлаживая бюрократическую систему, приводя ее в порядок, создать систему самоуправления и попытаться на нее опереться. Потому что, когда все сконцентрировано в одних руках, есть огромный соблазн прийти в нужное время, в нужное место и сделать свое грязное дело — убийство отца не выходило из памяти.

А две вертикали можно расположить, как в архитектуре, чтобы получились контрфорсы. Тогда не только стена будет стоять, но и конструкция большой площади будет иметь опору. А в результате появятся и стабильность, и надежность, потому что постепенно начнется нарастание управлением страной снизу.

А дальше, что ж, все более-менее понятно. Александр всегда был поразительно осторожен. Осторожность у него просто в крови. Этим, кстати, он был похож на Екатерину. И конъюнктуру чувствовал просто кожей. И вот его план пошел гулять по рукам. Естественно, по его, Государя, инициативе. Сперанский потом в ссылке писал: «Я же всего-навсего излагал на бумаге Ваши убеждения». Реакция высших слоев хорошо известна. Это одна из основных проблем нашей жизни — время перемен пришло, а опереться не на кого. У царя хорошие идеи, Сперанский их приводит в блестящую форму. Царь дает добро. А кому все это нужно? Вот вопрос, на который ответить не так легко. Народу, может быть, это и было бы нужно, если бы народ об этом когда-нибудь узнал. Неграмотные крестьяне об этом не узнали никогда. Дворянству, бюрократии, гвардии это абсолютно не было нужно, им и так было хорошо. Это очень пригодилось бы среднему классу, если бы он в России был, но его не было тогда и нет по сей день.

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 7/2006

Виктор Безотосный[18]

Французское влияние в России

Начало царствования императора Александра I было связано с надеждами. Общество жаждало перемен, в воздухе носились идеи, имеющие отношение к реформам. И действительно, начались преобразования в системе высшего государственного управления. Одной из самых важных и первых реформ стало введение министерств — 8 сентября 1802 года, — отменявших систему коллегиального управления, укреплявших единоначалие и вводивших персональную ответственность высших чиновников. Затем последовали реформы в области просвещения и печати, Сената и ряд других. И хотя эти первые шаги, по существу, мало что меняли в жизни чиновничьей России, лишь внешне придавая европейский лоск громоздким административным учреждениям, они обнадеживали. Казалось, телега сдвинулась с места, и теперь пойдет по-другому. И на самом деле, продолжение последовало.

Второй этап реформирования пришелся на период 1808–1812 годов и был связан с именем человека выдающегося — Михаила Михайловича Сперанского. Он являлся сыном сельского священника, и тем не менее в этот период стал одной из главных и значимых фигур в гражданской сфере управления. В 1808 году Александр I приблизил его к себе и поручил подготовить реформу государственного управления. Уже в 1809 году Сперанский, помимо отдельных проектов, предоставил царю план преобразований, наиболее полно и точно выраженный в знаменитом «Введении к уложению государственных законов», в котором явственно прослеживалось влияние наполеоновского «Гражданского кодекса» (Code civile), хотя сам автор считал его плодом изучения всех, а не только французских, существовавших в мире конституций.

В основу государственного устройства предлагалось положить традиционный принцип разделения властей — законодательной, судебной и исполнительной — на всех уровнях: от комитета министров до волостного управления. Высшим органом судебной власти предполагался Сенат, исполнительной — Комитет министров и министерства, законодательной — Государственная Дума. Связующим звеном между императором и новыми государственными органами (Думой, Сенатом и Комитетом министров) должен был служить Государственный Совет, члены которого не избирались, а назначались императором. Совет задумывался как совещательный орган при монархе, через который ему представлялись решения всех трех новых учреждений. Планировалось даже в какой-то степени привлечь население на основе имущественного ценза посредством четырехстепенных выборов к участию в исполнительной, законодательной и судебной власти.

Самым радикальным являлся проект законодательной власти. Предполагалось разделить население на три сословные группы: дворянство, «среднее состояние» (купцы, мещане и государственные крестьяне) и «народ рабочий» (все остальные податные слои, включая крепостных крестьян). Выборные права должны были получить два первых сословия. Как владельцы недвижимой собственности они избирали бы волостную думу, делегаты от нее — окружную думу, затем таким же образом — губернскую думу, а в последнюю очередь — Государственную Думу, которую планировалось собирать раз в год. Таким образом, выстраивалась четкая система законодательного корпуса на всех уровнях, что означало бы прорыв России в сторону европейского права. И прежде всего — принятие таких реформ и функционирование независимых друг от друга трех ветвей власти в значительной степени ограничивало бы самодержавную власть.

Но… Это только показалась, что телега сдвинулась с места. Деятельность Сперанского сразу же нашла массу противников. Прежде всего они усматривали в ней угрозу революции. Его же самого обвинили в предательстве в пользу Наполеона. И что парадоксальнее всего — самым непримиримым критиком стал блестящий литератор и историк Николай Михайлович Карамзин, выступивший с «Запиской о древней и новой России». Он ярко и живописно обосновывал угрозу незыблемости самодержавия, а так как он был последовательным монархистом, то именно самодержавие считал для России наиболее подходящей и исторически сложившейся формой правления. Именно Карамзин в наиболее концентрированном виде выразил мнение консервативной оппозиции и призвал отказаться от нововведений. Понятно, что проект Сперанского не мог быть полностью осуществлен из-за раздававшейся со всех сторон критики.

В сущности, после обсуждения, проходившего в условиях почти секретных, из запланированных реформ удалось воплотить в жизнь лишь идею создания Государственного Совета (1 января 1810 года). Совет был создан как законосовещательный орган, то есть основные функции (рассмотрение и принятие законов) еще не созванной Думы были уже переданы Государственному Совету.

Следующим значимым нововведением, которое все-таки успел провести Сперанский, стала министерская реформа. 25 июня 1811 года был обнародован манифест «Общее учреждение министерств» — весьма объемный законодательный акт (401 параграф). Документ определял штаты, порядок назначения и увольнения, делопроизводства, получения чинов, четко прописывал ответственность и пределы власти министров, их взаимоотношения с различными государственными структурами.

Но к 1812 году положение Сперанского стало шатким. Как бы в противовес французскому влиянию стали раздаваться голоса, призывающие к борьбе с иноземными заимствованиями. Рупором этих мощных общественных настроений стал граф Ф. В. Ростопчин, считавший, что окружающие царя люди, по его словам, «набиты конституционным французским и польским духом», а реформы Сперанского «несообразны с настоящим делом». В результате дворцовых интриг весной 1812 года, когда всем стало ясно, что война с Францией неизбежна, Александр I сделал свой выбор — пожертвовал непопулярной фигурой в пользу дворянской оппозиции, в пользу консервативных сил. Сперанский был арестован и отправлен в ссылку.

И все-таки обстоятельства падения великого русского реформатора до сих пор остаются неясными. Конечно, обвинения в преклонении перед всем французским, обвинения в государственной измене и даже в заговоре в пользу Наполеона сыграли свою роль. Но причина была глубже, и таилась она в неготовности власти провести реформы и неготовности царского окружения принять их.

Реформы в гражданской сфере начала царствования Александра I первоначально почти не затронули армию. Объективный разбор состояния и развития русского военного искусства в наполеоновскую эпоху заставляет любого исследователя заняться сравнительным анализом российской и французской армий. Армия Наполеона в начале ХIX столетия для русских стала главным противником. Если до 1805 года французское влияние было минимальным (вряд ли можно говорить о влиянии французов-эмигрантов в рядах армии), то после поражения при Аустерлице, а затем при Фридланде, для многих военачальников стало очевидным отставание в военной сфере.

В русской истории можно найти много примеров, когда российские власти успешно заимствовали у своих противников очень многое и в результате выходили победителями из военных столкновений. Так, первый российский император Петр I в борьбе со Швецией в Северной войне на шведский манер одел, обучил и организовал свою еще молодую армию и в результате добился победы.

Обычно историки русской армии XIX столетия выделяют три господствующих направления, оказавших влияние в военной сфере в тот период: 1) развитие национальных традиций, связанных в первую очередь с полководческим искусством знаменитого А. В. Суворова и административной деятельностью Г. А. Потемкина; 2) прусские тенденции, навязанные императором Павлом I; 3) французское влияние, оказанное на тактику и военное строительство наполеоновскими войнами. До 1805 года в русской армии довлели прусские образцы, введенные императором Павлом I, почитателем Фридриха Великого. Поражения от французов 1805-го и 1807 годов заставили взяться за военные реформы и обратить пристальное внимание на тактику и военную организацию Наполеона. Уже в 1806 году была введена, хотя и чисто схематически, дивизионная система организации. Главное же, что все обучение и боевая подготовка войск постепенно стали строиться по французским канонам. Это очень точно подметил посол Наполеона в Санкт-Петербурге А. де Коленкур в своих докладах в Париж: «Музыка на французский лад, марши французские; ученье французское». Александр I начал реформы с того, чем традиционно всегда все мужские представители династии Романовых занимались с особой любовью — с униформы. Будущий герой 1812 года генерал Н. Н. Раевский писал из Петербурга в конце 1807 года: «Мы здесь все перефранцузили, не телом, а одеждой — что ни день, то что-нибудь новое». Действительно, наполеоновская униформа в то время диктовала военную моду в Европе, и переобмундирование русских войск лишь знаменовало новые подходы к военному делу.

Сам Александр I, мечтавший в юности о полководческой славе, очень быстро понял после Аустерлица и Фридланда, что пальма первенства в личном соперничестве на поле брани всегда будет за Наполеоном. Оставив за собой дипломатическое поприще, он искал профессионального военного, кто бы мог осуществить реформы в армии, чтобы она успешно могла противостоять наполеоновским войскам. Таким человеком стал М. Б. Барклай-де-Толли, с 1810 года занимавший пост военного министра.

Именно Барклаю за короткий срок удалось реорганизовать армию — была введена постоянная корпусная система: созданы восемь номерных (1-й — 8-й) пехотных корпусов (по две пехотные дивизии в каждом), которые вошли в 1-ю и 2-ю Западные армии.

В 1810 году были увеличены штаты полков армейской пехоты, которые получили 3-батальонный состав. Тогда же было осуществлено усовершенствование дивизионной системы. До 1810 года в состав дивизий входили части всех родов войск, а соотношение различных видов пехоты, кавалерии и артиллерии носило произвольный характер (2–4 кавалерийских, 4–5 гренадерских или мушкетерских полков, 1–2 егерских полка и артиллерийская бригада), что затрудняло управление войсками. К 1812 году удалось сформировать 25 пехотных дивизий примерно однотипного состава (в каждой, как правило, 4 пехотных и два егерских полка, а также артиллерийская бригада) и две гренадерские дивизии (в каждой по 6 гренадерских полков и артиллерийская бригада). Кавалерийские полки были сведены в дивизии, при этом были созданы две кирасирские дивизии. Позднее на основе этих дивизий в 1-й и 2-й Западных армиях образованы резервные кавалерийские корпуса в противовес аналогичным корпусам кавалерийского резерва у Наполеона.

По инициативе и под руководством Барклая была осуществлена реформа высшего и полевого управления российской армии. 27 января 1812 года император Александр I утвердил «Учреждение для управления Большой действующей армии», определившее состав и функции управления войсками и ставшее первым русским положением о полевом управлении войск.

Он утвердил также «Учреждение Военного министерства», установившее новую структуру и функции Военного министерства. В процессе преобразования системы управления войсками смогли провести реорганизацию штабной службы — Свиты Его Императорского Величества по квартирмейстерской части, выполнявшей тогда функцию Генерального штаба. Начальник этой службы князь П. М. Волконский сразу после Тильзитского мира в 1807 году был отправлен во Францию, где изучал организацию штабов наполеоновской армии и по возвращению в Россию реформировал деятельность штабов по образцу французских. Благодаря этому в 1812 году на высших штабных должностях оказались талантливые офицеры: А. П. Ермолов, К. Ф. Толь, И. И. Дибич и другие.

Большое внимание по опыту Франции уделялось подготовке резервов для полевых войск. На основе рекрутских депо были сформированы 10 пехотных, 4 кавалерийские дивизии и 7 запасных артиллерийских рот, а из запасных подразделений (батальонов и эскадронов) были созданы 1-й и 2-й резервные корпуса. В ходе кампании 1812 года значительная часть этих формирований поступила на пополнение действующих армий.

В 1811 году были утверждены новые уставные положения, учитывающие накопленный боевой опыт («Воинский устав о пехотной службе», «О егерском учении», «О строевой кавалерийской службе») и вводившие новые тактические формы. Многие идеи были прямо заимствованы из французских уставов, и новые наставления рождались прямо в войсках. Например, в 1810 году с французского на русский язык перевели «Наставление в день сражения императора Наполеона». Оно ходило в рукописном виде среди офицерского корпуса и уже по горячим следам в том же году молодой генерал-майор М. С. Воронцов издал «Наставления господам офицерам Нарвского пехотного полка», а в конце июня — начале июля 1812 года было составлено, отпечатано и разослано в полки «Наставление господам пехотным офицерам в день сражения», сыгравшее важную роль во время военных действий. Следует также указать на массовое увлечение молодых офицеров перед войной 1812 года военно-теоретическими проблемами, в частности, многие тогда активно изучали труды французского военного теоретика Г. Жомини, а офицером А. И. Хатовым был подготовлен в 1807–1810 годах учебник «Общий опыт тактики», обобщивший европейский, в первую очередь французский военный опыт.

Надо сказать, что к началу 1812 года военные реформы Барклая не были завершены, и тем не менее они сыграли большую роль в повышении боеспособности войск во время боевых действий в 1812–1814 годах.

Интересно на этот счет мнение современника, русского полковника И. Радожицкого, и сделавшего неожиданный вывод о Наполеоне: «Между тем полководцы, министры и законодатели перенимали у него систему войны, политики и даже форму правления. Он был враг всех наций Европы… но он был гений войны и политики; гению подражали, а врага ненавидели».

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 7/2011

Андрей Левандовский

Аракчеев. «Без лести предан»

Стартовая площадка у этого человека была предельно низкой — семья не нищая, но очень небогатая. В кадетский корпус его принимали полгода, и жили они тогда в Петербурге с отцом на гроши, занимали у кого только можно, просили даже у митрополита петербургского Гавриила — он им серебряный рубль дал на паперти, и они девять дней продержались.

И только через полгода, в тот день, когда уже собирались уезжать, не было ни копейки, Аракчеева все-таки зачислили.

Но сразу поражает цельность натуры. Он человек далеко не бесталанный. Однако талантливых людей, думаю, немало, а вот людей, обладающих такой невероятной силой усердия, таким терпением, таким умением преодолевать разнообразные препятствия на своем пути, какими обладал Аракчеев, по пальцам можно перечесть. Я не знаю ему равных. У него просто бульдожья хватка. Он производит впечатление баллистической ракеты, запущенной по заданной траектории. Он вообще производит очень сильное впечатление, как мало кто другой, даже при поверхностном знакомстве. От него идет волна удивительной энергетики — черная она, белая, хорошая, плохая, — об этом можно рассуждать и спорить, но что это человек очень сильный, с выдающимися, вполне определенными качествами — это несомненно.

Он честолюбив, но не герой, не идеалист, он решает вопросы по мере их поступления, не мечтает и не фантазирует. Гатчина — это прямо для него. Ему принадлежат слова, что в Гатчине служить тяжело — с этим согласны были все — но приятно. Потому что «твое усердие отмечается, неизбежно практически, и ты получаешь законное продвижение». Он в своем роде психолог, причем характерно — только по отношению к вышестоящим. Вниз он вообще не смотрит. Внизу для него не люди, а человеческий материал. Но, восходя, поднимаясь наверх, он внимательнейшим образом просматривает, изучает, тщательно анализирует всех тех, от кого зависит его восхождение. Будь то начальник корпуса Мелиссино, или императоры Павел Петрович и Александр I. И при этом являет удивительное понимание человека и потрясающее умение соответствовать именно этим людям, их склонностям и чертам характера. Вот Павел и Александр, ведь они совершенно разные, а он прекрасно уживался и с тем, и с другим.

Началось все с кадетского корпуса. Поначалу он был там парией. И понятно — здесь учились ребята из знатных семей, золотая молодежь. А он, некрасивый, корявый и бедный-бедный, долгое время не мог даже получить мундир и ходил в совершенно протертом, штопаном старье. Его все время шпыняли, над ним смеялись, издевались, дразнили. Он терпел. Что-то подобное было и с учеником офицерской школы Бонапартом — разные натуры, но что-то общее есть. А потом, очень скоро, он — первый ученик и надзиратель над теми самыми кадетами, трудными учениками. Он надзирал так энергично, что они пытались его убить — сбросили камень, когда он поднимался по винтовой лестнице. О нем нечего было бы рассказывать, не урони он в ту минуту платок. По его собственному воспоминанию, он сделал шаг назад, чтобы его поднять, и огромный камень упал прямо перед ним. Понятно, что он довел их до крайности, отыгрываясь, возможно, беря реванш. Но еще и потому действовал так, что, хорошо понимая задачу, всегда желал выполнить ее предельно четко, в короткие сроки и с блестящим результатом. Думать о других ему не приходило в голову, поэтому совершенно не щадил тех, за счет кого эта задача выполнялась. Интересная психологическая коллизия, встречающаяся довольно часто — люди, вышедшие из низов, почти никогда не испытывают сочувствия к своим собратьям, тем, кто так внизу и остался. Наоборот, именно к ним они более всего жестоки.

Я думаю, что это в какой-то степени месть. Месть за свою тяжелую жизнь в начале пути. Но и здесь у Аракчеева бывали исключения. Несмотря на всю свою жесткость, он впоследствии подчас быстро реагировал на просьбы, может быть, вспоминая, как полгода жил в нищете, ожидая ответа. Как правило, пытался помочь выходцам из бедных дворянских семей. Неоднозначный, не простой человек. А возможно, считал, что только жесткая, трудная служба нужна, чтобы чего-то добиться и проявить свои лучшие качества. «Меня держали в черном теле, и это сыграло свою положительную роль. И я должен держать в черном теле…» Такой вот естественный отбор. Но уж больно был жесток! Жесток и предельно груб.

И Гатчина сыграла в этом не последнюю роль. Дело в том, что Павел подбирал, как правило, офицеров из простых небогатых семей, не очень культурных, не очень ученых, но тех, которые хотели служить и изменить свое бытие благодаря службе. Из Гатчины не вышло героев, но вышли системные администраторы, очень дельные администраторы. Например, Обольянинов, генерал-прокурор, Капцевич, вице-губернатор Западной Сибири. Гатчина — школа жизни очень жесткая и суровая. Павел требовал абсолютной преданности, а с его точки зрения, преданность — это прежде всего исполнительность.

И все-таки Павел следил за офицерами, вникал в их жизнь и обстоятельства, и когда видел истинную преданность и исполнительность, относился, как отец родной. Помогал, повышал, решал проблемы. Не то — Аракчеев. Разные люди, но Аракчеев стал для Павла необходимым и незаменимым.

Надо сказать, что после того, как Павел взошел на престол, первые дни он производил впечатление человека совершенно не в себе. Он так долго ждал этого момента, так боялся, что он никогда не настанет, что, когда момент настал, Павел потерял голову. Он долгое время метался по Зимнему дворцу, не мог найти кабинет, который был ему отведен. Ему, излишне эмоциональному и впечатлительному был совершенно необходим человек, воплощающий систему и порядок. Именно таким человеком и являлся Аракчеев. Он не ждет случая — случай сам находит его. Он служит. И служит так отчетливо и выразительно, что его нельзя не отметить. Сначала Аракчеева назначают комендантом Петербурга, но Павел дважды его отставляет. Почему? Павел не терпел непорядка и не терпел обмана — вот две его характерные черты, две установки. Первая его реакция — вон отсюда, будь ты хоть Аракчеев. Но как мог проштрафиться Аракчеев? В одном случае он усмирял волнения, возникшие в одной из рот, и Павлу доложили о его жестокости, переходящей дозволенную грань, — он был нестерпимо жесток. Александр такие вещи прощал спокойно, Павел не прощал. Излишняя жестокость Павла раздражала.

А во втором случае — чисто семейное дело — Аракчеев прикрыл своего младшего брата. Брат был в карауле, когда там произошло совсем мизерное хищение со склада. Аракчеев пытался переложить вину на другого офицера. Павел был взбешен, узнав об этом. И сразу реакция — вон из Петербурга. С точки зрения бюрократической этики, дела настолько мелкие, что и говорить не о чем, но Павел — совершенно неординарный государственный деятель. При нем очень просто сделать карьеру при определенных качествах, но удержаться почти невозможно. Я думаю, что Пален потому и устроил убийство Павла, что боялся не удержаться.

Что делает Аракчеев в полуопале? Опалой его изгнание назвать было бы нельзя. Он у себя в Грузино, в своем поместье Новгородской губернии. Впоследствии императора Александра поместье Аракчеева совершенно поразило. Это была не русская деревня, и не немецкая, и не французская, это было что-то небывалое. Поселок с невероятно чистыми улицами, с образцовыми палисадами, с жилищами одинакового типа — все в полном порядке. Ни малейшей соринки. Но крестьяне ходили, озираясь, потому что — не дай Бог что — запарывали беспощадно. Строгие правила Аракчеев сочинял сам: малейшее отклонение от нормы — страшное наказание. Грузино он любил странною любовью и все свободное время отдавал его благоустройству.

Снова призывают на службу Аракчеева уже в 1801 году. Наши размышления о том, что успел бы Аракчеев, будь он рядом с Павлом, и обошлось бы, не случилось страшного убийства — они абстрактны. Хотя лично я думаю, что будь в это время Аракчеев, не было бы этого провокационного заговора и Павла не убили бы.

Итак, Павел убит, Аракчеев возвращается… Рассказывают, что, когда он впервые появился при дворе Александра, от него шарахались. Потому что на груди у Аракчеева висел медальон величиной с чайное блюдце с портретом Павла. Это было смело. Тут было искреннее чувство, безусловно, но и расчет. Александр смещает и отправляет в ссылку заговорщиков, убийц отца.

А тут человек с его портретом. И расчет очень верный. Александр это оценил — «Без лести предан, не только отцу, но и мне». Так он понял Аракчеева и не ошибся. Когда, уже в следующее царствование, отставленный совсем Аракчеев останется один, он станет поклоняться Александру I, сделает из него икону, культ. Он всю жизнь будет помнить свой приезд из Гатчины в Петербург сразу после смерти Екатерины. Он явился туда в изодранном кафтане и пропотевшей рубахе. Павел свел их с Александром — они давно знали друг друга по Гатчине — велел пожать руки и сказал: «Держитесь друг друга и служите мне верно». Александр после этого повел Аракчеева к себе и дал ему свою рубаху. В этой рубахе Аракчеева и похоронили.

Интересно, что Аракчеев в некотором смысле повторяет судьбу Павла. Он не любим. Не любим теми, кто создавал общественное мнение в начале, в первой четверти, в первой половине XIX века. Он не любим дворянами, писавшими мемуары, не любим дворянскими историографами, в частности Николаем Карловичем Шильдером. И все его портреты, оставленные современниками, во многом искаженные и преувеличенные. Но вот что действительно абсолютная правда, так это то, что он сотворил русскую артиллерию. После несчастной войны 1805–1807 годов Александр остался доволен только артиллерией. Она уже тогда была на высоком уровне. А в 1812 году не было сомнений, что наша артиллерия адекватна французской, то есть лучшей в мире. И то, что это в значительной степени — заслуга Аракчеева, никем не оспаривалось.

Но вот военные поселения нельзя было бы назвать его детищем. Он в принципе не разделял эту идею. Но ему велели их создавать, и он, как человек долга, принялся рьяно за непростое дело. За что его и ценили — он мог высказывать свое, отличное от других мнение, но подчинялся приказу беспрекословно и проводил его в жизнь. Обратим внимание: в военных поселениях при относительно тихой и стабильной жизни в России — постоянные восстания. И дело, может быть, даже не столько в жестких порядках, сколько в порочности той системы, которая была предложена. Непереносимы были нагрузки при всей выносливости солдат: необходимость самим себя кормить, ежедневная муштра, походы, и в это же время — самые разнообразные строительные работы. На плечи одного человека ложилась нагрузка крестьянина, рабочего и солдата. И при этом должен был быть безукоризненный порядок. Сама идея была порочна. Поселения ложились на плечи конкретного человека непосильным гнетом, что люди просто не выдерживали. В результате — постоянные и совершенно бессмысленные бунты, когда восставали из-за непереносимого, невозможного напряжения сил и рвали офицеров в клочья.

Существует уверенность даже у многих историков, что Павел бессмысленно жесток, Александр мягок, полная противоположность отцу. Но вот Натан Эйдельман, известный исторический писатель, историк, провел простой подсчет, из которого следует, что в отношении солдат и нижних чинов уровень наказания в начале царствования Александра точно такой же, как и при Павле, а в отношении офицеров он в 6 раз меньше.

И это характерно. Павел жесток со всеми. У него принципы. Но при нем прекратились безобразия с невероятным воровством, во многом, кстати, благодаря Аракчееву. Вообразите: полковники и генералы использовали солдат для хозяйственных работ у себя в поместьях! Нам сегодня очень легко это представить. Впоследствии это расценивалось как зверства царского режима. При Павле это исключалось по определению. И в этом Аракчеев адекватен Павлу. А стремление к порядку оборачивается жестокостью.

Думаю, Аракчеев — один из последних деятелей, связанных больше с прошедшим, с XVIII веком, чем с веком наступающим. И Павел, и Александр, на мой взгляд, очень похожи друг на друга — не вполне уверены в самих себе, они тяготятся комплексами, по-разному проявляемыми. И им обоим совершенно необходим был человек типа Аракчеева. Павел стремился к порядку, но сам был человеком хаотичным по своей страстной натуре, по гневливости, неуправляемости, и хорошо это знал. Аракчеев предельно хладнокровен и упорядочен. Александр знал, что он человек несильный — его это, по-моему, ужасно томило — знал, что ему трудно настоять на своем, добиться чего-то. Аракчеев за него решал вопросы. И еще характерная черта. Аракчеев неслучайно называл себя козлом отпущения при Александре, кстати, с большим удовольствием. Александр прямо говорил: граф берет на себя то плохое, что должны были приписать мне, избавляя меня от этого. И Аракчеев был рад — рад даже и унижением своим служить государю.

Александр не прост. Он умело создавал, лепил свой образ, который и был воспринят современниками — той же самой дворянской публицистикой и историографией. Образ нежного, мягкого, любвеобильного государя. Это «Наш ангел», который находится в объятиях демона Аракчеева, творящего зло. А Александр слишком хорош, слишком отстранен от всего грязного, слишком возвышен. Так и осталось — ангел Александр и злой демон Аракчеев. Хотя ведь это именно Александр сказал: «Военные поселения в России будут, даже если всю дорогу от Чудова до Петербурга придется стелить трупами».

Интересно, что дважды в жизни Аракчеева Провидение играет с ним в некую игру — оно уводит его со сцены истории в критический момент. Первый раз это случилось во время убийства Павла, Аракчеева нет в Петербурге, он в опале. И второй раз — во время событий декабря 1825 года. Опять его нет в столице, он в своем имении Грузино, совсем обезумевший от горя после убийства Анастасии Минкиной. Чтобы было понятно, что случилось и как могло не быть самого Аракчеева в это время в Петербурге, надо сказать, что он не просто любил эту женщину и был безраздельно к ней привязан — она для него создавала, воспроизводила тот особый, его мир, в котором только и мог он находиться и существовать. С ее кончиной этот мир рушился. А женщина была жестокой, неуравновешенной, вздорной, деспотичной, и крестьяне страдали от нее безмерно и решились на ее убийство от полного отчаянья и безысходности, прекрасно понимая, чем это грозит всей деревне.

И мир рухнул. Он устроил у себя в Грузино инквизиционный процесс, судя по всему, с пытками, и совершенно сошел с ума. Случилось это как раз незадолго до смерти Александра и пришлось на декабрьские события. Шервуд, человек, разоблачивший Южное общество, через Аракчеева делал доносы, но Аракчееву было не до этого, и он их задержал, не отправил вовремя. Понятно, что у Николая были к нему большие претензии — за своими личными горестями он забыл дела государства, Аракчеев ему сообщал о доносах Шервуда задним числом. Отставку Аракчеев, думаю, получил именно из-за того, что как раз в нужное время его не было там, где он должен был быть. Но это — стечение обстоятельств: из-за страшной трагедии выбыл из системы на какое-то время, — а не его отношение к событиям.

Поскольку у Аракчеева не было семьи и детей, Николай распорядился для сохранения фамилии имя Аракчеева и его состояние передать Кадетскому корпусу. Это было мудрое решение. Его имя присваивалось корпусу, который его взрастил, создал таким, каким он в конце концов и стал.

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 3/2011

Александр Янов[19]

Николай I

…Было бы даже неестественно, чтобы тридцатилетний режим глупости, развращенности и злоупотреблений мог привести к успехам и славе».

Ф. И. Тютчев

«Главный недостаток этого царствования в том, что все оно было ошибкой».

А. В. Никитенко

Откуда повторяемость?

Если трижды на протяжении четырех столетий возникали в истории России «черные дыры» (космические объекты, в которых исчезает свет), возникали в самые разные исторические эпохи, то как объяснить эту странную повторяемость? Нет слов, тираны нередко являлись в позднее Средневековье в истории любой европейской страны. Вспомните хоть Людовика XI во Франции (которого Монтескье считал родоначальником французского деспотизма) или Генриха VIII в Англии и Филиппа II в Испании. Однако в новое время, в XIX веке, ничего подобного в этих странах не повторилось. Не возникла в них своя «политическая религия», как называл официальную народность ее автор граф Сергей Уваров, не объявила она себя последней истиной, не явился свой прапорщик на троне, как отозвался однажды о Николае Пушкин, — ни в Англии, ни во Франции, ни даже в Пруссии или в Австрии. Нигде, кроме России. Почему?

Каким образом Россия оказалась исключением из правила, и притом единственным, — тут загадка.

Хочу попробовать в ней разобраться. Тем более что никто еще не рассматривал николаевскую попытку вернуть страну в допетровскую Московию как историческую загадку.

А именно это я и хочу сделать.

Отлучение от Европы

Можно, конечно, отнести это на счет живучести российского самодержавия, агония которого действительно затянулась в стране надолго, до самого конца ХХ века. Такое соображение, однако, было бы лишь отговоркой, поскольку игнорирует главный вопрос: а почему так надолго затянулся здесь режим неограниченной власти? Самодержавие существовало в России с 1560 года (как я думаю) и по меньшей мере двадцать самодержавных государей сменились на ее престоле за эти столетия. И трое — Иван IV, Николай I и Сталин — умудрились спровоцировать против России европейские коалиции.

Самодержцами — и очень жестокими — были и Петр I, и Екатерина II. Только по какой-то причине никогда не пытались они, в отличие от этих троих, «отрезаться от Европы», по старинному выражению Герцена, противопоставить ей Россию как альтернативную «цивилизацию», но посвятили свое правление прямо противоположному — утверждению России в качестве одной из великих европейских держав. Более того, Петру пришлось приложить массу усилий, чтобы прорвать глухую изоляцию страны, в которую попала она в результате Ливонской войны, затеянной Грозным (в 1570 году Россия оказалась впервые исключенной из европейского Конгресса в Штеттине).

И долго, век с четвертью, продолжалось это унизительное и опасное отлучение от Европы. «Теоретики международных отношений, даже утопические мыслители, конструировавшие мировой порядок, — заметил в этой связи один из лучших американских историков России Альфред Рибер, — не рассматривали Московию как часть Великой Христианской Республики, составлявшей тогда сообщество цивилизованных народов».

Все долгие десятилетия Московия, обязанная своим происхождением Грозному царю, оставалась в Европе, по сути, на правах Оттоманской империи — как чужеродное тело.

Великая революция потребовалась России, чтобы вернуться в Европу. Лишь читая отчаянные призывы Петра к французскому королю — «Европейская система изменилась. Исключите Швецию и поставьте меня на ее место», начинаешь понимать, что означало известное признание графа Никиты Панина, руководителя внешней политики при Екатерине. «Петр, — писал он, — выводя народ свой из невежества, ставил уже за великое и то, чтоб уравнять оный державам второго класса».

Екатерина и Николай

Продолжая дело Петра, Екатерина относилась к этому его завоеванию в высшей степени ревностно. Она не только вывела Россию в ранг европейских держав «первого класса», говоря языком графа Панина. И не только заявила в первом же пункте своего знаменитого Наказа Комиссии по Уложению, что «Россия есть держава европейская», но и сопроводила свое заявление таким удивительным комментарием: «Перемены, которые в России предпринял Петр Великий, тем удобнее успех получили, что нравы, бывшие в те времена, совсем не сходствовали с климатом страны и принесены были к нам смешением разных народов и завоеваниями чуждых областей. Петр Великий, вводя нравы и обычаи Европейские в Европейском народе, нашел тогда такие удобности, каких он и сам не ожидал».

Иначе говоря, весь московитский период отлучения от Европы был официально объявлен неестественным для России (не соответствующим ее климату и в этом смысле просто исторической аберрацией). Новая история страны начиналась, согласно Екатерине, с ее возвращения в Европу. Можно как угодно относиться к наивной попытке императрицы («обокравшей», как она сама признавалась, Монтескье) теоретически обосновать свое сомнительное историографическое новшество. Намерения ее, однако, сомнению не подлежат.

Нетрудно себе представить, как отнеслась бы императрица к стремлению своего внука Николая, оказавшегося полстолетия спустя на ее престоле, перечеркнуть все усилия Петра и ее собственные старания. Ведь то, что он и впрямь их перечеркнул, буквально бросается в глаза. Дело дошло до того, что ее собственные письма Дидро и Д’Аламберу были запрещены николаевской цензурой. Есть и более серьезный пример.

Европа была для нее скорее символом, нежели совокупностью реальных государств. Говоря научным языком, означала она для них «идеальный тип» государственности, способной к политической модернизации. Именно поэтому никак не могла допустить Екатерина, чтобы ее страну отождествили с Азией, где деспотизм обрекал общество, согласно общепринятой тогда «климатической» классификации Монтескье, на политическую смерть.

Не забудем также, что власть этой «климатической» теории была в ту пору абсолютной — даже над самыми просвещенными умами. Белинский не сомневался десятилетием позже, что «народ, не сознающий себя живым членом человечества, есть не нация, но… живой труп, подобно китайцам, японцам, персиянам и туркам». Мудрено ли, что для Екатерины деспотизм, свойственный этим «живым трупам», всегда был не только бранным словом, но и личным оскорблением?

А что же ее внук Николай? «Да, — признавался он, — деспотизм еще существует в России, ибо он составляет сущность моего правления, но он согласен с гением нации». А вот позиция его единомышленника и сотрудника, графа Уварова по поводу согласного с деспотизмом «гения нации», а также «гнуснейшего и посрамительнейшего в человечестве состояния»: «У политической религии, как и у веры в Бога, есть свои догматы. Для нас один них крепостное право. Оно установлено твердо и нерушимо. Отменить его невозможно, да и ни к чему».

Поворот, согласитесь, головокружительный. Внук Екатерины так же грубо и откровенно разрушал дело своей бабки в XIX веке, как Грозный царь, который тоже ведь был внуком европейского реформатора России Ивана III, разрушал дело своего деда в XVI. Это был тотальный переворот. Уваров и его император сознательно и даже с большим воодушевлением лепили антипетровский образ России.

Дело, однако, было не только во внезапной и драматической перемене официальной риторики. Еще важнее, что как прагматический политик, посвятивший жизнь приобщению России к «символической» Европе, Екатерина непременно увидела бы в николаевском перевороте угрозу европейской коалиции против «отечества драгого». И действительно ведь Крымская катастрофа была в нем заложена, подобно дубу в желуде.

По крайней мере по трем причинам.

Во-первых, противопоставление России Европе не могло долго оставаться лишь правительственной риторикой. Оно должно было тотчас обрести своего рода лобби из влиятельных националистических идеологов, оправдывавших и обосновывавших эту новую культурно-политическую ориентацию страны.

Во-вторых, это «особняческое» лобби, проповедовавшее превосходство России над Европой, должно было раньше или позже заставить самодержца поверить в его собственную риторическую фикцию. И это не могло не сказаться на его отношении к Европе. Соблазн бросить ей вызов оказался непреодолим. Дело и кончилось Крымской войной.

В-третьих, наконец, низведение страны, как в московитские времена, на уровень Оттоманской империи, то есть чужеродного Европе тела, не могло не вызвать в ней ответную реакцию. Короче, николаевский переворот был чреват возникновением в Европе массовой русофобии. Очень точно объяснил этот резкий перелом в отношении Европы к России П. Я. Чаадаев:

«Турки — отвратительные варвары. Пусть будет так. Но варварство турок не угрожает остальному миру, а это нельзя сказать о варварстве некоей другой страны. Притом же с варварством турок можно бороться у них, с другим варварством это невозможно. Вот в чем весь вопрос. Пока русское варварство не угрожало Европе, пока оно не провозглашало себя единственной настоящей цивилизацией, единственно истинной религией, его терпели; но с того дня, как оно противопоставило себя Европе в качестве политической и моральной силы, Европа должна была сообща против этого восстать».

Антипетровский переворот Николая сделал военное столкновение с Европой неминуемым. И уже по одной этой причине предстояло ему стать гигантским водоразделом, безнадежно расколовшим петербургский период русской истории на две не только разные, но и враждебные друг другу части — условно говоря, екатерининскую и николаевскую.

«Вызов Петра»

Одно, во всяком случае, не подлежит сомнению: нельзя объяснить николаевский переворот затянувшейся на два столетия агонией русского самодержавия. Напротив, очень похоже, что именно он и объясняет эту затянувшуюся агонию.

Если Иван Грозный создал режим неограниченной власти, раздавив в ходе первой самодержавной революции 1560-х набиравший в его время силу в России «абсолютизм европейского типа» (по определению С. О. Шмидта), то вторая самодержавная революция при Николае отрезала стране путь к назревшей уже к середине XIX века конституционной монархии.

Пока это лишь моя гипотеза. Но вот некоторые факты, ее поддерживающие. Американский историк так описывал английскому премьеру Питту проект, представленный в 1805 году последним из «екатерининских» самодержцев России: «Старой Европы больше нет, время создавать новую. Ничего, кроме искоренения последних остатков феодализма и введения во всех странах либеральных конституций, не сможет восстановить стабильность». Осторожный Питт, конечно, отверг этот проект. Но Александр Павлович остался верен своим идеям и десятилетие спустя, когда отказался вывести свои войска из оккупированного Парижа, пока Сенат Франции не примет новую конституцию, ограничивающую власть Бурбонов. Я не знаю, признают ли сегодняшние французские историки, что первой своей либеральной конституцией Франция обязана русскому царю. Мы о другом. О том, что представить себе, чтобы Николай, оказавшись на месте брата, настаивал на введении где бы то ни было конституции, — за пределами воображения.

Так откуда эта разница между европейцем Александром и московитским прапорщиком на престоле?

По словам одного уважаемого русского историка А. Е. Преснякова, «в годы Александра I могло казаться, что процесс европеизации России доходит до крайних своих пределов. Разработка проектов политического преобразования империи подготовляла переход русского государственного строя к европейским формам государственности; эпоха конгрессов вводила Россию органической частью в «европейский концерт» международных связей, а ее внешнюю политику — в рамки общеевропейской политической системы; конституционное Царство Польское становилось… образцом общего переустройства империи». Совершенно очевидно, что культурно-политическая ориентация страны при Александре, как она описана Пресняковым, ни при каких обстоятельствах не могла спровоцировать вооруженную конфронтацию с Европой. Николаевский переворот ее спровоцировал.

Один из беспощадных обличителей Александра I М. Н. Покровский вынужден был признать, что подготовленный в 1810 году по поручению императора конституционный проект Сперанского «вовсе не был академической работой», напротив, «Сперанский серьезно рассчитывал на осуществление своего проекта, Александр серьезно об этом думал, их противники не менее серьезно опасались введения в России конституции». Ни один историк, как бы ни относился он к Николаю, не смог бы себе представить, чтобы при нем в России могло происходить хоть что-то подобное.

И наконец, именно при Александре Россия ответила на «вызов Петра», как назвал отказ от московитского наследства Герцен, совершенно европейским поколением декабристов, поставившим во главу угла своих революционных проектов, именно конституционную монархию. А также золотым веком русской литературы, который Николаю, как он ни старался, так и не удалось, в отличие от декабристского восстания, подавить. Царствование последнего «екатерининского» самодержца породило небывалый расцвет русской культуры, а Николай создал в стране «нравственную пустыню».

Думаю, что, по крайней мере, в одном отношении «вызов Петра» и впрямь сработал. Спустя век с четвертью интеллектуальная элита России — «все, что было в ней талантливого, образованного, знатного, благородного и блестящего» — была готова довести его дело до логического конца: ориентированное на Европу самодержавие неизбежно должно было вырастить своих могильщиков.

Наверное, прав был один из самых замечательных эмигрантов Владимир Вейдле, заметив, что «дело Петра переросло его замыслы и переделанная им Россия зажила жизнью гораздо более богатой и сложной, чем та, которую он так свирепо ей навязывал… Он воспитывал мастеровых, а воспитал Державина и Пушкина». Прав, без сомнения, и сам Пушкин, что «новое поколение, воспитанное под влиянием европейским, час от часу привыкало к выгодам просвещения». Или, может быть, просто, как комментировал Н. Я. Эйдельман, «для декабристов и Пушкина требовалось два-три «непоротых» дворянских поколения».

Волей-неволей приходится заключить, что «вызов Петра» был с самого начала чреват возникновением декабризма. Уже потому, что, по выражению того же Вейдле, «окно он прорубил не куда-нибудь в Мекку или в Лхасу», но в Европу.

«Вызов Николая»

Прорубая свое окно, Петр круто развернул лишь культурно-политическую ориентацию режима, то есть сделал практически то же самое, что совершил Николай — только в обратном направлении. Ибо социальная структура России осталась и после Петра старой, по сути, московитской — большинство ее населения как было, так и осталось в рабстве. В результате страна оказалась разодранной надвое, обреченной жить сразу в двух временных измерениях. Ее образованное меньшинство включилось в европейскую жизнь, тогда как крестьянское большинство по-прежнему прозябало в Средневековье.

Первыми, кто понял смертельную опасность этого фундаментального раскола России, были декабристы, поставившие перед собой практическую задачу ее воссоединения. В этом, собственно, и состоит их действительная роль в истории русского самосознания. Нельзя было окончательно избавиться от московитского наследства, не уничтожив крестьянское рабство и самодержавие как его гаранта.

Был ли у декабристов шанс на успех, пусть даже временный? Подавляющее большинство историков уверено, что нет. Исключений, сколько я знаю, два. Первым был Герцен. «Что было бы, — спрашивал он в открытом письме Александру II, — если б заговорщики вывели солдат не утром 14, а в полночь и обложили бы Зимний дворец, где ничего не было готово? Что было бы, если б, не строясь в каре, они утром всеми силами напали бы на дворцовый караул, еще шаткий и не уверенный в себе?» Его заключение: «Им не удалось, вот все, что можно сказать, но успех не был безусловно невозможен».

Похожий сценарий предложил столетие спустя Н. Я. Эйдельман: «Не совсем ясными представляются суждения некоторых историков и литераторов о том, что декабристы были обречены на стопроцентный неуспех… Кто-то из декабристов (Якубович, например) мог бы, конечно, убить Николая; восставшие лейб-гренадеры без труда могли бы завладеть дворцом. Об этих возможностях, как вполне реальных, вспоминал позже сам царь. Тогда могла бы образоваться ситуация, при которой власть в Петербурге перешла бы к восставшим».

Еще интереснее, однако, рассуждение Эйдельмана о том, что могло бы произойти в этом случае: «Историки очень не любят разговоров на темы, что было бы, если бы.», чем, кстати, отличаются от социологов, исследователей общественного мнения, которых интересуют и несбывшиеся, но возможные варианты событий. В случае хотя бы временного захвата столицы 14 декабря были бы изданы важные декреты — о конституции, крестьянской свободе, — что, конечно, имело бы значительное влияние на историю. Этого не случилось, хотя, бывало, осуществлялись и куда менее вероятные события, например, сто дней Наполеона, которые могли быть пресечены случайной пулей сторонника Бурбонов».

Как бы то ни было, бесспорно, что численность откровенных противников самодержавия по сравнению с многомиллионным народом была тогда ничтожной (из 579 обвиненных в связи с мятежом 14 декабря в Сибирь пошел 121 человек, еще пятеро — на виселицу). Стоит, однако, сравнить ее с числом тех, кто отважился 4 июля 1776 года в Филадельфии подписать Декларацию независимости Соединенных Штатов, чтоб убедиться, что важно вовсе не это. Ведь и откровенных сторонников независимости тоже было 56 — капля в море по сравнению с их собственным многомиллионным народом. И в случае неуспеха их тоже ожидала виселица. Они рискнули своей вполне благополучной жизнью потому, что, как и декабристы в России, сознавали себя интеллектуальной элитой страны, мозговым центром нации, ответственным за ее судьбу.

И между прочим, их ситуация тоже была отчаянной. Достаточно сказать, что больше трети американцев, так называемые «тори», оставались верны законному монарху в Лондоне и твердо стояли против независимости.

И еще одна треть, как всегда бывает в переломные эпохи, «сидела на заборе», выжидая, кто победит. Добавьте к этому, что бросили 56 диссидентов в Филадельфии вызов самой могущественной тогда империи мира. И что в том же июле высадилась на Лонг-Айленде карательная экспедиция и 32 тысячи солдат готовились идти на подавление мятежа. Сложите все это вместе, и вам неожиданно станет ясно, что у филадельфийских мятежников было в тот роковой день ничуть не больше шансов на успех, нежели у петербургских.

Я хочу сказать, век с четвертью после «вызова Петра» интеллектуальная элита России была готова к не менее кардинальной реформе, чем независимость для Америки. Другими словами — к ее трансформации в нормальную европейскую страну, без самодержавия и крепостного рабства.

«Золотой век русского национализма»

Судьба судила иначе. Победил Николай и с ним новомосковитское самодержавие. Его «вызов» России был не менее крутым, чем петровский. Ибо означал он не только новый триумф самовластья и крепостного права. И не только интеллектуальную катастрофу, неизбежную, когда внезапно, в одну ночь лишают общество цвета его молодежи. Означал «вызов Николая» еще и нечто худшее — надолго, на десятилетия, снимается с повестки дня назревшее уже в первой четверти XIX века воссоединение страны. Именно это, надо полагать, и имел в виду М. О. Гершензон, заметив уже в 1911 году, что «Николай и в духовной области, как в материальной, тяжко изувечил русскую жизнь — не ход ее развития, но ненормальность этого хода». Не менее важно и то, что, разбудив отвергнутое Петром московитское «особнячество», Николай безошибочно нашел единственный способ, каким можно было сохранить в стране крестьянское рабство и самодержавие. Если даже сегодняшний читатель попробует придумать, как можно было бы это сделать в тот роковой для страны час, ничего лучшего не придумает. Только национализм, только московитское убеждение, что «Россия должна идти своим особым путем», что мы единственные, — по язвительному выражению В. О. Ключевского, — истинно правоверные в мире, способно было тогда заново легитимизировать деспотизм и рабство. Стоит ли после этого удивляться, что наступил в России с воцарением Николая «золотой век русского национализма». Что «Россия и Европа сознательно противопоставлялись друг другу как два различных культурно-исторических мира, принципиально разных по основам их политического, религиозного, национального быта и характера»?[20] Настоящая цена этого николаевского отступления в Московию выяснится лишь впоследствии, когда окажется, что заново посеять в национальном сознании эту «языческую тенденцию к особнячеству», как назовет ее впоследствии В. С. Соловьёв, можно сравнительно быстро, особенно если в качестве сеятеля выступает всемогущая администрация режима, открыто объявившего себя деспотическим. Но и двух столетий не хватит для того, чтоб от нее избавиться.

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 4/2008

Андрей Левандовский

Безупречный министр — министр финансов

Прежде, чем начать разговор об этом человеке, хочу предложить общее мнение о нем, нечто вроде мифологического портрета, составленного Алексеем Дурново.

«В государстве российском есть два человека, обязанные служить до самой смерти: я и ты». Эти слова Егору Францевичу Канкрину однажды сказал лично государь-император Николай I. Впрочем, точно неизвестно, правда это, или вымысел. Однако российский министр финансов имел полное право чувствовать себя незаменимым. О крайней нужде государства в нем чуть ли не легенды складывались. Позднее многим представлялось, что Николай министра не любил, но терпел, так как один лишь Канкрин мог навести порядок в финансах империи. Да и начинать надо не с этого.

Егор Францевич приехал в Россию из Германии вслед за отцом. Это был статный юноша чисто немецкой внешности. Однако стоило Канкрину стать министром финансов, как его немедленно объявили евреем. «Сын литовского раввина», говорили в народе. Эту легенду 150 лет спустя повторил даже Солженицын. Но на деле отец Канкрина раввином не был — как и его сын, он принадлежал к лютеранам. Хотя раввин в роду у Канкрина имелся, только министру он приходился не отцом, а дедом. А в то время, когда будущий министр еще только начинал свой путь по карьерной лестнице, в дворянских кругах говорили о его несгибаемом характере. Рассказывали о том, что он повернулся спиной к самому Аракчееву, когда тот назвал его на «ты», чем привел всесильного фаворита Александра в полное смятенье. При дворе же о Канкрине говорили не иначе как о хорошем человеке с непростым характером. За глаза даже называли упрямым немцем. Более всех усердствовали, естественно, недоброжелатели, окрестившие Канкрина казнокрадом, взяточником и вредителем. Говорили, что он проталкивает в Россию губительные для нее западнические идеи. Но, к счастью для министра, император Николай этим обвинениям не верил. Возможно, не хотел, а может быть, и потому, что Канкрин действительно был незаменим. Ведь мало кому было по силам разобраться в почти шизофреническом устройстве российской денежной системы. И потому, когда упрямый немец взялся за это трудоемкое занятие, злые языки заговорили о том, что он просто красуется — дескать, изображает бурную деятельность, а на деле — все как прежде. То есть министр проблему не решает, а лишь затыкает дыру, которая с каждым днем все ширится. Канкрин доказал обратное, приведя российские финансы в идеальное состояние. Но даже после этого на него продолжали сыпаться мифические обвинения. Но упрямый немец все выдержал. Возможно, потому, что сказки о себе его никак не занимали.

Обратим внимание, что мы знаем о Канкрине? Что помним? Прежде всего, историю с константиновским рублем. Пожалуй, это все. Но какие могут быть к нему претензии? Николай сам присягнул Константину. Никто, кроме 3–4 человек, не знал о том, что престол завещан Николаю. Министр финансов действовал по ситуации. Ни о каком выслуживании речи быть не могло. Как раз одна из самых сильных его черт — служить, а не выслуживаться. И характерно, что такая безупречная служба не оставляет яркого следа. В отличие от Потемкина, Растопчина, даже Сперанского. Это рутинная, каждодневная работа по решению конкретных, чрезвычайно важных проблем. Но что же это за человек, Канкрин?

Канкрин не попал в художественную литературу. Хотя у Лескова есть рассказ «Совместители», где, пожалуй, единственный раз Канкрин выведен неким очаровательным, умным человеком, с большим пониманием и знанием дела. Но если говорить о литературе, мне Канкрин напоминает не русского героя, а немецкого. Скорее, он — из чудаков Гофмана, героев широкого масштаба, почти сказочного, например, Архивариуса Линдхорста из «Золотого горшка»… Это люди, занимающиеся обыденным делом, с повышенным чувством долга, и в то же время, как оказывается, умеющие творить чудеса. В нем, кстати, чудаковатость и даже «чудесность» была. Недаром же, «чудеса» и «чудной, чудак» слова одного корня.

Но что требуется для безупречного министра? Хорошо знать суть дела, понимать проблемы и уметь решать их. Дело ставить превыше всего и очень важно — не бояться говорить жесткие вещи власть предержащим. Отстаивать свою позицию, несмотря ни на что. На самом деле таких людей очень мало в истории. Николай вникает практически во все государственные заботы сам, и ценит Канкрина именно потому, что знает вопросы изнутри. Несмотря на множество столкновений, которые возникали между ними, несмотря на жесткость и строгость николаевской системы, государь предоставлял Канкрину большую степень свободы.

Важно понимать, что Николай очень отличался от старшего брата. Александр все-таки был человеком невероятно самолюбивым, со своими сложностями и даже странностями. Меня всегда впечатляло первое серьезное столкновение Канкрина с высшей властью. Это случилось во время заграничных походов, Канкрин был генерал-интендантом — он сделал очень быстро блестящую карьеру.

И доблестные союзники, разнообразные немцы, представители небольших немецких государств, предъявили претензии русской армии, которая проходила через их территорию. Были названы невероятные с точки зрения здравого смысла суммы, более ста с лишним миллионов. Причем Александр, для которого было чрезвычайно важно, пожалуй, даже слишком важно, показать себя Европе во всей душевной широте, за счет российского бюджета приказал выплатить все без остатка. У Канкрина было предельно мало времени, и он действовал, по сути дела, в нарушение указаний государя, чтобы навести порядок и отвести эти невероятные выплаты. Он в короткий срок со своими сотрудниками обосновал снижение претензий раза в три, как минимум. И что характерно, союзники не стали возражать.

Еще одна его характерная черта — он кристально, неправдоподобно честный человек. Разговоры о его воровстве и что все интенданты жулики, совершенно ни на чем не основаны, когда речь идет о нем. Ходили слухи, что когда он умер, дочке осталось по завещанию 1000-рублевая ассигнация. Естественно, была какая-то недвижимость, но ведь он был министром дольше, чем кто бы то ни было в Российской империи — 21 год, с 1823-го по 1844-й. Он ушел в отставку в год своего 70-летия и через год умер, как это часто бывает с людьми, которые все силы, всю жизнь вкладывают в дело — дело кончается, и они вместе с ним уходят.

Главным же делом его жизни, думаю, была денежная система России. Но прежде обратимся к началу.

Его отец был блестящим специалистом по соляному делу. Он руководил соляными разработками, копями и делал это превосходно. Во Франкфурте он издал в конце XVIII века труд по истории, теории и практике соляного дела — достаточно сказать, что труд этот составлял ни много, ни мало, 12 томов. Конечно, сыну он в какой-то степени дорогу проторил. Но помимо этого — и самое важное — было его немецкое происхождение, характер. И еще один интересный момент. Ему, по довольно обоснованным слухам, протекцию оказали пруссаки — те из них, а это были ведущие офицеры, и их было немало, кто после того, как Пруссия поневоле стала союзником Наполеона, подали в отставку из принципа в 12-м году и демонстративно отправились на русскую службу. В частности, так поступил знаменитый Пфуль. Именно Пфуля считали главным «рекомендателем» Канкрина. И началась его служба в армии, а до этого он был сначала при отце, потом при министерстве внутренних дел на второстепенных должностях.

Карьера началась с того, что он стал помощником генерал-провиантмейстера… А затем очень быстрое повышение — генерал-интендант одной из армий, потом генерал-интендант всей действующей армии. А в 23-м году Александр под конец своего правления сменил Гурьева, который долгое время был министром финансов — и при нем финансы называли «гурьевская каша» — сменил на Канкрина, и это было одно из самых удачных его решений. Сменил на совершенно другой тип министра, другой тип государственного деятеля.

Гурьев извлекал доходы, необходимые государю для репрезентаций, для придания власти наибольшей пышности и для решения неотложных военных и прочих нужд, не думая о том, к чему эти расходы приводят. Сегодня мы говорим о том, что бюджет должен быть прозрачным для общества. А тогда бюджет был непрозрачным для самого министра финансов, потому что роспись доходов составлялась приблизительно, а роспись расходов составлялась с опозданием на 2–3 года, то есть понятия бюджета, сметы не было как таковых вообще. Министр финансов был добывателем денег для расходов, по существу никем не контролируемых. И тем не менее Гурьев долгое время Александра удовлетворял. Царь никак не мог понять, что надвигается хаос, на страну обрушивается страшная инфляция. Вспоминается вопрос Коробочки Павлу Ивановичу Чичикову: «Как, батюшка, будешь рассчитываться, на ассигнации или на серебро?». Происходило резкое падение цены бумаги по отношению к серебру. Инфляция составляла порядка 40 процентов. При этом нужно иметь в виду огромное пространство империи, отсутствие серьезных информационных средств. Это сегодня мы узнаем о курсе доллара и рубля в любую минуту, когда захотим. А тогда в Москве — один курс, в Петербурге — другой, в Хабаровске вообще непонятно какой. И особо — простонародный курс, деревенский, который довольно резко, на 5, 6, 7 копеек, отличался от городского. Отсюда — хаос и масса злоупотреблений. А ведь еще были своего рода «баксы» — золотая заграничная монета, ценность которой определялась на глазок и которая ввозилась в Россию очень энергично, но нелегально. Золото предпочитали вкладывать в сбережения. Но при хаосе финансов невозможно нормальное развитие промышленности, да и вообще функционирование государства. А хаос все нарастал.

Гурьев пытался с ним бороться, но как? Внешними займами, а это — дополнительное отягощение казны. И — самое главное — внутренними займами, то есть изъятием средств у населения. После Гурьева сколько денежных реформ пережила наша страна?! Трудно сосчитать. И все без исключения ложились бременем на население. Единственным, кто сумел избежать этого, был Канкрин.

Обычно ведь как: мы просыпаемся, узнаем, что начинается новая жизнь, все теперь будет прекрасно, но наши скромные сбережения либо резко уменьшились, либо исчезли вовсе. Здесь — иная изначальная установка. Он заранее поставил перед собой задачу — не отягощать казну и ничего не брать у населения. Найти излишки, которых вообще-то практически нет. А если нет, значит, создать, аккумулировать излишнюю денежную массу в эти излишки, и их-то и ликвидировать. Я искал в истории примеры и не нашел их. Потому, наверное, что самодержавный строй в России ни на что другое не похож. И Канкрин искал конкретные источники дохода (кстати, любопытнейшие у него были поиски!), исходя из нашей специфики, а не из мировой практики. И он нашел и добился аккумуляции излишков. И провел денежную реформу, которая совершенно не затронула ни интересы бюджета, ни интересы населения. Вот уж действительно — гофманский герой! Поистине совершает чудо. Как же это могло получиться?

Во-первых, вводит строжайший режим экономии, непривычный для России. Даже царю он говорил на его просьбы — «Нельзя, ваше величество». — «Как нельзя?! Мне нельзя?» — «Нельзя, нет средств, не осилим». Канкрин начал со своего министерства. Другие министры его ненавидели, потому что предоставленные ими росписи расходов сокращались как минимум на треть. И царь почти во всех случаях Канкрина, безусловно, поддерживал, понимая, что другого пути нет.

Это одна сторона дела. Вторая — таможенные пошлины. Протекционизм — понятие известное, но у нас в России он сводится только к повышению пошлин. Другое дело — у Канкрина. Кстати, интересная подробность его биографии. Канкрин хороший музыкант, он скрипач, и мог бы стать выдающимся музыкантом, не став министром финансов.

И у меня совершенно отчетливое представление, что он постоянно ощущал гармонию финансового, очень сложного полифонического звучания. Вот конкретный эпизод. Вдруг, в одночасье, втрое вырастают цены на печатную продукцию. Он немедленно стал разбираться, в чем дело, и выяснил, что составился некий конгломерат торговцев типографской краской, пошлина на которую была очень высокой. Естественно, это тут же отразилось на цене печатных изданий. В тот же день по его распоряжению пошлина была в несколько раз понижена. Дело торговцев развалилось, он сбил монополию, и буквально через день-другой цены пошли вниз. Для министра такая реакция, прямо скажем, не типична, но и сам Канкрин тоже человек нетипичный.

И наконец, конечно, самое спорное и, может быть, самое интересное — система откупов. По этому поводу к нему было много претензий. Известно, что монополия на торговлю спиртными напитками — один из главных источников дохода в России. Так было, есть и еще долго будет. Но при Александре была акцизная система, то есть, в сущности, спиртным торговало государство непосредственно. Кабатчик — это по сути представитель государства, госслужащий, вроде как чиновник низшего уровня, а над ними — система акциза. И сделать было ничего невозможно.

Сразу надо сказать, что здесь Канкрин предусматривал только государственный интерес, о потребителе особо не думал. Периодически — если не ошибаюсь, раз в 10 лет — проводились торги, аукционы в каждой губернии. Участвовали все желающие. На торг выставлялось право монопольной торговли спиртными напитками в данной губернии. В результате кто-то это право покупал. Выгода была реальная и очень значительная — казна сразу получала очень серьезную сумму, которую невозможно было украсть. И вот Канкрин на 80 миллионов рублей за счет откупов повышает доходы от продажи спиртных напитков.

У Канкрина любопытная позиция — можно относиться к ней как угодно — он говорит примерно следующее:

«В России, извиняюсь, крадут все. Украдет чиновник, куда это пойдет? Прямо по Грибоедову: танцовщицу заведут, не одну, а трех разом, какую-нибудь борзую, поместье купит, вероятнее всего, в Париж поедет, потратится. Украдет предприниматель — а откупщики — это, как правило, предприниматели, купцы — пойдет в дело». Конечно, страдает потребитель, но он все равно страдает… Он и раньше страдал, а сейчас это, по крайней мере, «работает» на нужды государства, а не нужды чиновников». Так примерно думал Канкрин. И возможно, в этом есть свой резон, хотя, конечно, население спаивали. Оно и само спивалось и спивается. Ну, это уже особый вопрос, он вне компетенции Канкрина.

Какие у него подходы? Основные доходы от подушной подати. Подушная подать ложилась на плечи самых неимущих слоев населения — крестьянства, городских низов и так далее.

С его точки зрения, табак — это, в известной степени, роскошь. А у него стремление — на предметы роскоши пошлины повышать особенно интенсивно. С тем, чтобы хотя бы часть государственных доходов шла за счет людей, которые живут в достатке. Вот на соль, скажем, цены, насколько я знаю, не повышались. И политика его понятна: соль — это то, что совершенно необходимо.

Таким образом, вот его три источника, найденные в интересах бюджета: жесткая экономия, таможенные пошлины и откупы. За счет этого он аккумулировал те средства, которых раньше не было. Они-то и пошли на выкуп денежной массы, на то, чтобы избавиться от огромных излишков.

В 1843-м году, накануне своей отставки, он и завершил эту, не самую знаменитую, но зато очень результативную и, самое главное — без потерь для населения проведенную денежную реформу.

И еще об одной сфере деятельности этого человека не могу не сказать. Тем более, что она более всего касается моральной стороны его личности. Канкрин ввел кредитные билеты вместо ассигнаций, и суть этой замены состояла в том, что кредитный билет — на нем указывалась его цена в серебре — мог быть в любое время обменен на то количество серебра, которое было указано, то есть он ввел серебряный эквивалент. И на кредитном билете стояла его подпись. Он лично брал на себя ответственность за стоимость этой банкноты.

Даже сегодня трудно представить себе у нас что-нибудь подобное. На нынешних деньгах написано простенько — билет банка России. Сколько это в серебряном или золотом эквиваленте, неведомо. И поразительная история! Населению было предложено менять серебро на вот эти бумажные кредитные билеты, и доверие было так велико, что выстраивались очереди с мешочками. Серебро занимает много места, серебряная монетка пачкает руки, а кредитки места не занимают, чистые и удобные. Но главное, конечно, было в том, что Канкрину верили, его подпись значила очень много, собственно, в ней-то и было все дело.

Конечно, огромную роль играет политика царя. Хочу напомнить знаменитый медный бунт при Алексее Михайловиче. Тогда правительство стало все подати собирать исключительно серебром, а все расплаты вести медными деньгами. Стало очевидно, что медь — для быдла, то бишь народа, а серебро — для правительства, для господ. И началась обвальная инфляция. Здесь же сразу было ощущение, что это — честная игра. И в эту игру согласились сыграть.

Об особом отношении к Канкрину было хорошо известно современникам. Например, все хорошо знали, как много значила для Николая военная форма. Но на Канкрина даже это, в общем не слишком обременительное, требование государя не распространялось. Канкрин носил очень характерные сафьяновые сапожки, потому что у него были мозоли и болели ноги, у него болели глаза — он носил грандиозный зеленый козырек от света. И что особенно Николая угнетало — он ходил в военной шинели и обматывался пестрым шарфом — у него был хронический бронхит. И вот очевидцы передают их беседу: «Егор Францевич, вы бы хоть шарфик прибрали». И ответ Канкрина: «Ваше величество, хорошо, буду ходить без шарфа, заболею — кто будет бюджет сводить?»

К сожалению, вся система Канкрина, разработанная и внедренная им, держалась на нем самом, его редких человеческих качествах и незаурядной личности. Его критики правы — он работал на систему, но исходил из своего собственного «я». Государственная система, в основе которой лежали идеи Павла, а потом Николая, должна была идеально работать при любых обстоятельствах и любом человеке. Любой мог в нее легко встроиться, ибо она была безличной.

Но Канкрин многое делал вопреки системе, и это ее спасало. Но это мог делать только он. Это как кубики и паззлы. Идеал Павла, Николая и… Сталина — это система кубиков, которые можно заменять один на другой совершенно безболезненно.

А паззлы глубоко индивидуальны. Но по системе кубиков щелкнешь, и она рассыпается. А пазлы держат прочно. Николаю в какой-то степени повезло. Самые яркие, дельные люди его системы глубоко индивидуальны. Это Канкрин, Киселев, Уваров.

И в результате — очень незаурядная финансовая политика, резкий подъем общего уровня среднего и высшего образования. При всех гонениях Уваров создал систему, очень перспективную, поистине европейского уровня. Здесь, при господствующей теории официальной народности, при «всем стоять в строю», были созданы условия для жизни и развития. Не говоря уже о реформе государственных крестьян, она, пожалуй, самая знаковая в николаевском правлении. И в результате память осталась ни от Левашева, ни от Чернышова, ни от Бенкендорфа, а от этих трех людей-паззлов. Но поскольку в общей государственной системе паззлами были только они, то, что делалось важного в стране, связано именно с ними. То есть все равно системы-то не получилось, других паззлов нет. Только эти ведут определенную политику, она остается в истории — они уходят, и на этом все заканчивается. Их сменяют кубики — Ширинский-Шахматов, Вронченко и многие, многие другие.

И все-таки пример Канкрина необычайно важен. Он убеждает нас в том, что, оказывается, можно работать в очень жесткой системе, пользоваться доверием и оставаться самим собой, и даже в какой-то степени эту систему несколько менять и окрашивать своей индивидуальностью. Это тот случай, когда человек оказывается сильнее общих установок власти.

Прошло десять лет после Канкрина — и произошла катастрофа. Причем, не столько военная, сколько катастрофа государственной системы, системы принятия решений, управления — Крымская война показала это отчетливо и наглядно. На самом деле думаю, что финансовая система не рухнула, она ветшала. Она нуждалась в постоянной личностной подпитке. Нужно постоянно было перед лицом царя защищать, доказывать — Вронченко был к этому совершенно не способен. Царь получил волю — так же, как военный министр и прочие — и эта система перестала разумно сдерживать представителей власти.

Копировать действия Канкрина после 1844-го года было бессмысленно и не нужно. Здесь нужен был человек такого же уровня, но не стабилизатор, каким был Канкрин, а реформатор, который бы не приспосабливался к системе, а ломал ее. Настало другое время и должны были прийти другие люди.

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 1/2013

Андрей Левандовский

Бенкендорф — образцовый сановник

В нашем сознании если и живет образ Александра Христофоровича Бенкендорфа, шефа Третьего отделения, то какой-то окарикатуренный, не живой. Утрированный. Нет, не карикатура, но и не человек. И причина не в нем, а в той истории, которая преподносилась нам и которая очень часто была далека от прошлой реальности. Ведь даже Александр Иванович Герцен, известный мастер слова и острый на язык человек, максимум, что сказал о нем плохого, так это то, что Бенкендорф не сделал столько хорошего, сколько мог бы, учитывая его огромные полномочия. Как мы дальше увидим, это — правда, но не та правда, которая делает из человека карикатуру.

Он очень добросовестный, исполнительный, очень неглупый. Совершенно не коррупционер. У него нет каких-то из ряда вон выходящих ярких качеств, которые даже человека положительного могут представить перед обществом в смешном виде. Он сдержан, никогда не стремится на первый план. Удивительно, но в какой-то степени он альтер эго самого императора! Единственно, что могло представляться карикатурным, это его лень. Да, он был ленив. Но для шефа жандармов это, может быть, как ни смешно, скорее, черта положительная. И рассеян. Однажды, сидя на Госсовете, Бенкендорф слушал длинную речь графа Киселева, с которым был в постоянных контрах из-за ревности к императору. Он безнадежно опаздывал на очередное свидание. Надо сказать, Александр Христофорович был очень хорош собой, изящен, влюбчив, и женщины его тоже обожали. Бенкендорф смотрит на часы и шепчет: «Какая речь, ну что за речь! Но как долго!» — Ему шепчут в ответ: «Ты разве не слышишь? Полчаса Киселев проходится на твой счет». — «Как? Неужели?» Вот такой рассеянный. Действительно, некая отвлеченность была, но ведь и она не особо укладывается в карикатуру шефа жандармов.

Он же должен быть коварным, жестоким, ухватистым. А когда начинаешь знакомиться ближе, выясняется, что Бенкендорф скорее добродушный, способный прислушаться к просьбе и, если она не нарушает каких-то установленных пределов, походатайствовать. А каковы пределы? Вот что важно, и мы попробуем это уяснить.

На должность шефа Третьего отделения Его Императорского Величества Канцелярии он назначен Николаем I в 1826 году, сразу при ее формировании. Почему? Во-первых, это была его идея, что само по себе очень важно. Еще при Александре, сразу после войны, он придумал, сочинил такую Когорту Благонамеренных, что-то вроде Тайной добровольной полиции. А потом идея эта стала воплощаться в рамках более официальных и реалистичных. Во-вторых, отчасти волей судеб, отчасти благодаря службе, случилось так, что он оказался рядом с Николаем в его решающий день и проявил преданность беспредельную, хотя знали друг друга они и раньше, но с этого момента он с Николаем не разлучается. У Николая было такое качество: тех, кто был с ним рядом 14 декабря, он помнил всю жизнь, и что бы с ними не происходило, они оставались под его крылом. Именно Бенкендорфу Николай сказал свою знаменитую фразу: «Завтра я или без дыхания, или на троне». Николай ценил преданность, любил людей преданных, исполнительных и… не рассуждающих. Бенкендорф был предан, но не только.

Понятно, что вокруг Николая множество сановников, выбор богатый, преданных людей много, но мне всегда казалось, что совершенно невозможно иметь дело с нерассуждающими. Великое счастье — иметь рядом человека преданного и рассуждающего. В чем была, по-моему, сила Бенкендорфа в глазах Николая: он, безусловно, предан, у него были абсолютно искренне такие же взгляды, как у царя, и в то же время он был готов отстаивать свою позицию, в определенном ракурсе, в своем понимании.

То есть Николай как будто получил самого себя себе в собеседники. Для человека, находящегося на такой вершине, это редкое счастье. Человеку можно доверять безусловно, и в то же время он не поддакивает бесконечно, как большинство сановников, не встает навытяжку, а способен высказать свое мнение и не отступиться от него. Достойный собеседник и при этом — преданнейший союзник навсегда, а не к случаю.

Несомненно, Бенкендорф — человек очень храбрый. В войну 1812 года командовал авангардом партизанского отряда, были славные дела и в заграничном походе в 13-м году. Он хорошо и умело руководил вверенными ему войсками. У него много орденов, боевых наград, он смелый, удачливый и предприимчивый офицер. Гусарства, пожалуй, в нем тоже не было. Он контролировал себя. В нем его немецкая кровь, его остзейская семья заявляет о себе прежде всего сдержанностью и любовью к порядку. Надо сказать, что его матушка была наперсницей Марии Федоровны. И сам он уже молодым человеком был близок ко двору Павла. Это было время его службы флигель-адъютантом в Семеновском полку. И Павел его привечал, и отца его привечал. После смерти Павла Мария Федоровна недолго, но как-то уж очень истерически претендовала на власть. А Александр был человек памятливый и на хорошее, и на плохое, думаю, матушке этого так и не простил, и потому очень скоро весь ее круг быстро ушел на задний план. Бенкендорфа Александр явно не любил. И может быть, именно поэтому, как это часто бывает, Бенкендорф оказался близок Николаю. Такая вот синусоида судьбы…

С Николаем Бенкендорф удивительно легко сблизился, точно нашел общий язык. После смерти Бенкендорфа Николай сказал свою афористическую фразу: «Никогда не забуду, никем не заменю». Современники пишут, что в очень скромном, почти аскетичном кабинете Николая в Зимнем дворце было одно украшение — это бюст Бенкендорфа. Абсолютное единомыслие, абсолютная честность, преданность и при этом своя точка зрения — вот что лежало в основании отношений Бенкендорфа и императора.

Понятно, что в советское время комплименты в его адрес были неуместны. Сейчас, когда образ меняется, а вернее, воссоздается заново, интересно попытаться оценить детище Бенкендорфа — Третье отделение, корпус жандармов. В нашем сознании это тоже не более чем миф. Нас всегда учили, что Третье отделение — это политическая полиция, которая беспощадно борется с инакомыслящими.

На самом деле все намного сложнее. Думаю, что серьезное смещение восприятия пришло в постниколаевскую эпоху, когда мысли, оценки и даже политические невзгоды переносились на эпоху николаевскую и собственно на Бенкендорфа, который именно тогда и превращается в некий символ зла. Дальше — больше. С общим отношением к политическому сыску, к сыскной полиции, к доносу отношение к Бенкендорфу сильно ухудшается. Уже через поколение он становится символом политического сыска со всей его грязью, доносами и провокацией.

Посмотрим, что же такое Третье отделение, какова была идея его создания. Я бы сказал, что это система, осуществляющая тотальный контроль с определенных позиций. Теория официальной народности (изобретение Уварова) осталась бы просто звуком, лозунгом, если бы не было соответствующих структур, которые действовали, исходя из этой теории, как из руководства. И Бенкендорф неоднократно говорил о том, что нравственность, честность, исполнительность, верность долгу, подчинение начальству — это несравнимо лучше незрелого просвещения. Это определение очень любили при Николае: незрелое просвещение. Хаотичное, без четких критериев, ясности. Вот теория официальной народности, она моральна. Есть определенные нормы поведения, есть морально-этические принципы. Ты занял свое место — ты должен честно исполнять свой долг. Как выполнять, тебе подскажет начальство. Начальству подчиняться безусловно. Ты должен быть православным человеком, обязательно ходить в церковь и слушаться духовного пастыря. Ты должен вписываться в систему. Если ты все это выполняешь, ты человек моральный, нравственный и, безусловно, свой. Если нет — с тобой неизбежно надо бороться. Вот Третье отделение и должно было этим заниматься. И не только бороться, оно еще и должно было подводить, подталкивать, исправлять, назидать, то есть бороться с пороками. Даже не столько с революционным движением, сколько с пороками вообще.

Интересно посмотреть на деятельность жандармов на местах, которые с Бенкендорфом были теснейшим образом связаны. Здесь он, извините за выражение, не филонил. Связь между центром и местами очень прочная. Он читает донесения, он их сам анализирует, он откликается на них. Очень четкие установки. Власть на местах компрометировать нельзя. Никакого прямого вмешательства со стороны жандармов быть не должно. Но о действиях местной власти необходимо знать все, и когда нормы нарушаются, не обязательно даже нормы закона, а нормы морально-нравственные, например, кто-то совершил акт такого духовного насилия или взял взятку — уж про это и говорить не приходится! Или грубое, недостойное поведение, хоть бы и со стороны губернатора — это все требует вмешательства и определенных действий жандармов. Жандармский офицер не просто имеет право, он должен проводить беседы. Частного характера. Он должен объяснять, подталкивать в нужном направлении, не давать пороку поднять голову. И доносить — докладывать, докладывать начальству. Чтобы начальство имело в виду. А начальство в конце концов примет необходимые и решительные меры. Итак, система работает, чиновники действуют. Со стороны их никто не дергает, не врывается в губернское правление, не велит подать дела, не заявляет, что так работать нельзя. И в то же время чувствуется мягкий, обволакивающий надзор. Жандарм, по идее, должен быть максимально информирован, он должен все знать для того, чтобы советовать, помогать исправиться, стать человеком нравственным.

Какими же идеальными должны быть люди-исполнители для того, чтобы эта идея не превратилась в свою противоположность! Кстати, именно это произошло и тогда, и в советскую эпоху. Но при Николае это была установка. Особый отбор в жандармский корпус — только представители хороших семей с хорошим послужным списком. Кстати, на очень хорошее жалованье, и служба считалась достаточно привилегированной. О чем, собственно, шла речь? Если Бенкендорф — альтер эго царя в центре, то они, жандармы, — эманация Николая на местах. Через Бенкендорфа — прямая связь с Николаем. У Николая подходы примерно такие: на чиновников полагаться нельзя, сам он не может раздвоиться, расстроиться, и значит, должны быть доверенные люди, в которых он уверен, которые полностью, вот как Бенкендорф, придерживаются его убеждений.

Вопрос в том, насколько это все выдерживалось… У нас есть удивительно интересные записки Стогова, кстати, дедушки Ахматовой, о котором, правда, она старалась никогда не упоминать. Записки у него простые и откровенные. Он был жандармским офицером в нескольких губерниях и гордился порученными делами.

Он пишет о том, как он выговаривает губернатору за его аморальный образ жизни — живет с чужой женой; как порет крестьян для их же пользы.

И как после этого крестьяне на глазах исправляются. И ощущение такое, что он очень искренний, без двойного дна. Он искренне уверен, что делает полезное дело и старается соответствовать своему посту. Однако он человек простой, даже недалекий, но ведь туда шли люди вроде Дубельта, а тот очень умен. Мне кажется, правда, списки жандармов никто не анализировал, там безусловно были люди очень незаурядные.

Важно помнить, что время, развивающаяся культура, государственный строй сильно, порой кардинально, меняют нас, наше отношение, казалось, к событиям или нормам незыблемым. И в частности, меняется отношение к таким вещам, как секретная служба, доносы, надзор. Сейчас вышли отличные книги Александра Каменского о XVIII веке. Читаешь — ну, совершенно другая жизнь. Доносительство само собой разумеется. Это никоим образом не задевает дворянской чести. Честь — в другом. Честь — оставаться на своем месте, достойном тебя. А подсидеть противника с помощью доноса — это ради бога. Но проходит 100 лет, и вот — знаменитая история, записанная Страховым. Достоевский, известный своим отношением к революционным движениям, и Страхов гуляют, и Достоевский говорит: «Вот будем знать точно — в этом доме сидят анархисты и готовят покушение. Донесем?» И после паузы: «Надо бы, а нельзя». Нельзя. Безнравственно, аморально.

Но когда наступил перелом? Для Николая и Бенкендорфа донос — дело, само собой разумеющееся. Действительно верноподданный, благородный человек, по-настоящему нравственный, имея в виду некое зло, грозящее государству и его устоям, просто обязан донести. Хорошо, у Николая с Бенкендорфом — понятно, но вот декабристы. Вспомним знаменитое действие Ростовцева, когда он накануне выступления доложил Николаю о том, что оно готовится. Он не назвал ни одного имени, но все-таки доложил. А потом вернулся к своему другу Оболенскому, там же был и Рылеев — расцеловались, простились, разошлись. Это доносом не считалось. Кстати, Рылеев во всем признавался, но брал вину на себя, чем и произвел чрезвычайное впечатление на Николая. Врать нельзя, но нужно облегчить участь того, про кого ты рассказываешь…

И обратим внимание, что Николай и Бенкендорф беседуют с декабристами, это часто не допрос, а именно беседы, — они постоянно говорят о нравственности. Вы, конечно, ошиблись, вы впали в порок, но вы можете исправиться. Исправиться каким образом? Вернуться в прежнее состояние, стать верноподданными, осознать свои ошибки, назвать тех, кто вас к этому толкал, и так далее, и так далее. И лет через 30–40 — такие же разговоры на допросах, но это — уже чистая фикция. На первом плане угрозы, шантаж, побои. У Николая и Бенкендорфа это тоже было, но совершенно не в такой степени, главное — убедить. Это казалось возможным.

А дальше наступает эпоха начинающегося перелома. Рылеев просто, судя по всему, не мог лгать, глядя царю в глаза. Было понятие, что честь не позволяет. Через 30–40 лет честь не позволяла говорить правду.

Николаю и Бенкендорфу казалось само собой разумеющимся, что благородные молодые люди, прежде всего из военных, с большой охотой должны откликнуться на призыв идти защищать устои великой империи. А в то же время Бенкендорф платил за доносы сумму, кратную 30–30 серебреникам. И возможно, все-таки было осознание, что это, в общем, подлость, которая используется во благо государству. Необходимая подлость. И легко оправдываемая. Тем более что были доносчики, которые работали за деньги, а были благородные, вроде Ростовцева, которые приходили и рассказывали, потому что хотели поддержать власть в существующем положении. Это время, когда моральные нормы подобного рода действовали очень сильно. Существовало ощущение единства дворянства с империей и царем, первым из дворян. Это наше благо — благо России. Но вот появляются новые люди — Герцен, Грановский, и выясняется, что есть какое-то другое благо вне официальной России. Благо свободы, личного человеческого достоинства. И в этой, новой системе координат Бенкендорф безнравственен. И этим плох.

Ко времени Николая некий исторический цикл по логике времени уже завершился — частная собственность дворян на землю была установлена, сокращение военной службы произведено. Главное сделано. Все, что можно собрать, собрано. Порядок наведен в своем роде идеальный. Крепостное право доведено до апогея, структура управлений единообразная. Она немножко похоже на монстра, эта структура, но она действенная, она работает. И вот тут-то не успеешь порадоваться, как идет подземный гром — трескается и вылезает неведомо что. И при Николае — первые признаки подземного грома и желание кажущуюся гармонию и этот идеал удержать, сохранить. Отсюда, наверное, эти высокие порывы, морально-нравственные устои и благородство зачастую внешнее. Это последняя стадия существования того правопорядка, который создавался веками с внутренним ощущением, что надо уходить в оборону. И Бенкендорф конкретно для этого времени фигура, конечно, знаковая, ибо во многом именно он один из его создателей. Скоро, очень скоро начнутся проблемы и внутреннего, и внешнего свойства, а сейчас 25-е — 55-е годы — это время стабильности, внешнего благополучия и отчаянного стремления сохранить все это навсегда.

А вот это уже совершенно невозможно. Подземный гром, он уже слышен — люди, которые мыслят иначе, уже родились и подросли. Их немного, несколько десятков, но удивительно, как чутко Николай и Бенкендорф на это реагируют. В сущности, теория официальной народности, да и главные жандармские деяния, они — против этих трех десятков человек, в первую очередь. Остальное — постольку поскольку, потому что в стране хорошо, стабильно. Дубельт в своих знаменитых заметках воссоздает чудную картину: все прекрасно. Пирамидальная система: царь, чиновники, под ними дворяне, которые разумно управляют дикими крестьянами. А чиновники следят, чтобы не было злоупотреблений. Царь идеальный. Порядок полный. Величие империи не вызывает сомнений. И есть только группы лиц, в основном это — не служащие дворяне, которые вне системы, вне морали, от них-то и идет некая волна. Читают совершенно ненужные книги, рассуждают на заумные темы, собираются и спорят и, конечно, вываливаются из системы.

И опасность — в них. И в своей работе у жандармов, которые многим должны заниматься, главным остается именно это — следить за этими опасными людьми и пресекать, не дай бог, какое-нибудь безбожное их действие.

Однако именно хорошо налаженная и бесперебойно действующая система и представления, с ней связанные, входят в противоречие с основными не сущими, не экстремистскими, не какими-то сверхпрогрессивными, а уже само собой разумеющимися понятиями века. Потому что на самом деле нет книг, которые нельзя читать, и нет свободы только для одних и неволи для других. За плечами у России сто с лишним лет приобщения к европейскому просвещению, образованию. От него никуда не уйдешь, это вошло в плоть и кровь. Те книги, которые переводились, которые доходили до России и читались здесь, неизбежно несли другие воззрения, чем те, которые предписывались властью. Кстати, одна из главных задач жандармов по инструкции состояла в том, чтобы следить за литературой и направлять ее в нужное русло. Но сделать это было чрезвычайно трудно, практически невозможно — как можно остановить, одернуть мысль! Но честно пытались. Разговоры с Пушкиным — это честные попытки действительно поговорить, понять и вразумить, образумить. В том-то и была своеобразная катастрофа для власти, что Петр, творя империю, привил ей просвещение, которое с устоями этой империи никак не соединялось. Очень точно об этом сказал блестящий историк и писатель Натан Эйдельман. Он сказал, что уникальность России не в том, что это страна самая рабская, она не самая рабская. Были хуже и деспотичнее. И тем более не самая просвещенная. Уникальность ее в том, что это страна, которая становится все более просвещенной и все более рабской одновременно. Имеется в виду век XVIII. А ведь это невозможно, это шизофреническое состояние. И при Николае состояние это достигает апогея. Внешний порядок отлажен — дальше некуда, а европейское просвещение изнутри все это дело взрывает и порождает людей, которые этот порядок воспринимают как тюремную камеру или целлофановый мешок на голову. Они хотят свободно дышать, свободно говорить, свободно действовать. И в борьбе, как показало будущее, побеждают именно они. Несколько десятков человек. Именно они подготовили поколение, которое поддержало реформу.

Николай — хороший государь, очень ответственный, неглупый, дельный, с прекрасным чутьем, административным и человеческим. У него один недостаток — полностью отсутствует чувство движения времени. Полностью. Им владеет искренняя вера, что можно раз и навсегда навести некий идеальный порядок. Если сейчас у нас еще порядок не идеальный, то вот сейчас еще одно усилие, и он станет идеальным. И одна из главных пружин — Александр Бенкендорф. И вот такие «идеальные» люди — Николай Павлович и Александр Христофорович — объективно приводят страну в тупик. Бенкендорф умер от тяжелой болезни. Через девять лет — и это время упадка — умирает Николай. И смерть Николая — это смерть его правления.

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 5/2011

Аркадий Мурашев[21]

«Друг бардов английских…»

«Русский европеец». Так шутливо Жермена де Сталь величала князя Петра Козловского — дипломата, путешественника, литератора. Наполеон переслал князю Петру орден Почетного легиона. Почетное звание доктора — первому из русских — от Оксфордского университета. Восторженные отзывы — от просвещенной Европы: лорд Байрон и граф Жозеф деМестр, Гейне, Бальзак, маркиз де Кюстин… Петр Вяземский вспоминал: «Главная деятельность Козловского была устная и не выражавшаяся в действиях. Нужно было бы иметь при нем постоянного и неутомимого стенографа. Вот что могло бы дать полную и живую фотографию его». Сетования друга-тезки отчасти справедливы. Тем более, что в Россию дипломат-путешественник Козловский наезжал не часто. Сохранились, однако, первоклассные «снимки» — воспоминания современников — от самого князя П. Вяземского. От А. Пушкина и В. Жуковского. «Хромого Тургенева» и брата его Александра. От Ф. Тютчева. От Филиппа Филиппыча Вигеля. От княгини 3. Волконской.

Учитывая привязанность князя Петра к Англии, позволим себе одолжиться у Джерома К. Джерома рецептом приготовления ирландского рагу. Основными компонентами коего и явились воспоминания, письма, дневники самого князя Петра и его современников, и в качестве «приправы» и «перчинок» — карикатуры на князя и его портрет. Итак, полистаем альбомы современников.

Петр Козловский родился в Москве в декабре 1783 года. Юный князь — «Рюриковой крови». В прямой нисходящей линии от легендарного предка — двадцать восьмое колено. Домашнее образование — в «третьем Риме». Всенепременные французы. «Из Бордо». Но не только. Скорее — парижские эмигранты из «благородных» — д’Отишан, Ламбер, Шамиссо.

Литературный дебют — в «Приятном и полезном препровождении времени». Год до рождения А. Пушкина. В 1798-м, «безмолвно молодым внимал…» тогдашний живой классик — И. Дмитриев. В январе 1801 года князь Петр определен в службу. Ваше слово, Филипп Филиппыч:

…Молва уже говорила нам об одном князе Козловском, молодом мудреце, который имел намерение определиться к нам в товарищи, и мы с любопытством ожидали обещанное нам чудо. Вместо чуда увидели мы просто чудака.

Правда, толщина не по летам, в голосе и походке натуральная важность, а на лице удивительное сходство с портретами Бурбонов старшей линии… разглядев же его пристальнее, узнали мы в нем совсем не педанта, но доброго малого, сообщительного, веселого и даже легкомысленного. Способностей в нем было много, учености никакой, даже познаний весьма мало; но он славно говорил по-французски и порядочно писал русские стихи. Откормленный, румяный, он всегда смеялся и смешил, имел, однако же, искусство не давать себя осмеивать, несмотря на свое обжорство и умышленный цинизм в наряде, коим прикрывал он бедность и скупость родителей.

Московский архив Коллегии иностранных дел. Элитное — в те времена — заведение. «Сливки» московские — князь Гагарин, братья Булгаковы, Андрей Тургенев, Дмитрий Блудов… — «архивны юноши толпою.» Остроумные шалуны.

Март 1801 года. Александр I на престоле. «Начало дней Твоих прекрасно.» — отклик князя Петра Козловского. Позже — созвучное и более известное — «Дней Александровых прекрасное начало.» От Александра Пушкина.

А пока молодые честолюбцы разъезжаются по европейским столицам: Вена, Неаполь. Князь Петр прикомандирован к русскому посольству в Сардинии. Вслед за королевским двором, перекочевавшим в Рим.

Юные дипломаты незамедлительно вступают в переписку. Александр Булгаков (из Неаполя) — брату Константину (в Вену; июль 1803 года):

…Козловский бегает по развалинам, удивляется и кричит: чогт знает, как славно!..

«Письма» — жанр модный среди россиян. После Н. Карамзина. Тон сентиментальный. И немножко шутливый. Вот еще одно, тому же адресату (от октября 1803 года):

…Козловский проказит в Риме; не имея что писать, расскажу анекдот с ним приключившийся. Собрание у папы [Пий VII]. Все туда съезжаются; Козловский в шелковых чулках, идет также по улицам, с двумя лакеями; инако из ворот своих не выходит, утверждая: один — для того чтобы объявлять о моем прибытии, а второй, чтобы чистить мои башмаки; приходит во дворец, входит в комнату, множество людей, видит одного кардинала, думает, что папа, подходит к нему, целует его руку, говоря: vostra sanctita вместо sanctita… Все — ха, ха, ха! Один француз говорит ему: сударь, это не папа.

— А, кто же это?

— Кардинал.

— А где тогда папа?

— Дальше, милостивый государь, но он не принимает.

— Благовоспитанным иностранцам доступ открыт всегда и везде, отвечает Козловский и идет далее, входит в комнату папы, сам себя рекомендует. Папа его обласкал и много с ним говорил. Козловский, говорят, ночи не спал от радости… Теперь объявил всем, что начал писать римскую историю: ее план показал, говорит, другу моему Шатобриану, который от него в восхищении… Шатобриан — сочинитель книги «Дух христианства» и при французской миссии в Риме…

1811-й… князя Козловского отзывают в Россию. В Риме, на балу у графини Шуваловой, его встретил Тургенев Николай. Он пишет брату Сергею (ноябрь 1811 год):

…Под конец бала вошел в горницу князь Козловский, возвращающийся в Россию из Кальяри. Ты, я думаю, его помнишь: сделался еще толще. Я его тотчас узнал. Он, конечно, меня узнать не мог. Он очень обрадовала сей встрече. Позвал меня спать с собою в его трактире; там проболтали мы до третьего часу ночи. Он уже семь лет из России. Все спрашивал о состоянии литературы и об экзаменах.

Французский император дал ему недавно крест легиона второго класса, за то, что он спас несколько французских генералов и дал им пасспорты. Я с ним много спорил о таких предметах, которые никакому сомнению не подвержены: он утверждает, что русский народ никакого характера не имеет. Вот, брат, как и неглупые люди заблуждаются. Есть ли бессмысленное рассуждение некоторых иностранцев сделает на них в первой раз какое-нибудь впечатление, то они продолжают блуждать в сем лабиринте ложных мнений и наконец усиливаются в этих пустяках до невероятной степени…

Вчера он был у меня во французском кафтане с кошельком. Можешь копию найти в Гогартовых карикатурах. Мартос тотчас срисовал его.

Впрочем, в России князь Петр не задержался. В конце 1812 года вновь получил назначение к сардинскому двору. С повышением — в ранге посланника и полномочного министра.

Кружной путь к месту. Вынужденная остановка в Англии (развязка войны на континенте еще не наступила). Князь Петр — герой великосветских салонов. «Друг бардов английских». Из письма лорда Байрона — Д. Меррею (февраль 1814 года)»:

…Меня столько же заботит «Курьер», сколько князь или вообще князья, за исключением Козловского…

Кстати, «добавим. (не от себя, а от литературоведа М. Алексеева). что, несомненно, Козловского Байрон упомянул еще раз в XVII строфе 7-й песни «Дон-Жуана», где его имя искажено и стоит в ряду других, также искаженных имен: «Schermatoff and Chermatoff, Koklophti, Koclobski, Kourkin and Mouskin-Pouskin…»

В апреле 1814-го — князь «при дворе». В Турине. В конце года — уже в Вене. На конгрессе. Николай Тургенев:

…князь Козловский еще здесь и занимается чтением Библии…

Похоже, в Вене с ним свел знакомство граф де ла Гард:

…Один из присутствующих за столом, князь Козловский, русский посланник в Турине, уполномоченный своим государем содействовать на конгрессе соединению Генуи и Пьемонта, сопровождал каждый стакан токайского остротою или эпиграммой, которые касались или его двора, или того двора, при котором он был уполномочен… Хотя император Александр, которого он потешал своими шутками, относился к нему очень благосклонно… но все-таки мне казалось, что он как будто прокладывает себе верный путь к немилости или изгнанию, потому что он выражался с благородной независимостью, которой он научился, конечно, уже не в обществе придворных. Истина и сила его замечаний были таковы, что если бы он заговорил так в Петербурге, как он это делал в Вене, я мог бы побиться об заклад, что для него тотчас же были приготовлены фельдъегерь и кибитка, чтобы отвезти его вглубь Сибири для того, чтобы он там научился молчанию, которое должно быть неотъемлемою принадлежностью его дипломатического положения.

Тем не менее князь Козловский был нелицемерно предан своему государю и был воодушевлен славой и величием своей родины…

В 1820-м П. Козловский (чрезвычайный посланник и полномочный министр при дворах Баденском и Вюртембергском) оставляет дипломатическое поприще. Предчувствия графа де ла Гарда отчасти оправдались.

Князь Петр колесит по Европе. Встречи. Переписка. Ф. Тютчев из Мюнхена (декабрь 1824):

Дорогой князь,

Только будучи всецело убежден в неисчерпаемой доброте, составляющей суть вашей натуры, осмеливаюсь я докучать вам своим письмом. Впрочем, я мог бы счесть достаточным себе оправданием и глубоко искреннюю преданность по отношению к вам. Вот уже около двух лет я получаю о вас только косвенные и весьма скудные известия, лишь усугубляющие неопределенность, в которой я пребываю на ваш счет.

Барон Хорнштейн присоединяется ко мне в изъявлении глубочайшего уважения к вам. Без сомнения, кроме меня, в мире нет человека, любящего вас сильнее, чем он. Мы видимся с ним очень часто, и, если верно, что дух Учителя присутствует везде, где двое собрались во имя его, то просто необходимо, князь, чтобы вы иногда снисходили до нас в своих помыслах.

«Русский европеец» в Берлине, в Париже, в Лондоне… В августе 1826 года на острове Норденрей князь Козловский сходится с Гейне. Два фрагмента из переписки поэта:

…Я много общаюсь с князем Козловским, очень остроумным человеком.

…Я очень подружился с русским, nous etions insepara bles <мы были неразлучны>, и позднее мы снова с ним свиделись в Линденгофе и Бремене. Он еще не знает, может ли он вернуться в Россию или нет…

«Back in «to Russia» — в конце 1835 года. Князь Петр в Петербурге. В кругу родных. Слушает романс — «покаяние» племянника своего — Александра Даргомыжского:

Каюсь, дядя, чорт попутал…

Среди друзей — В. Жуковский и князь П. Вяземский. А. Пушкин, раз познакомившись с князем, зазывает в «современники». Позже князь Петр вспоминал:

…Когда незабвенный издатель «Современника» убеждал меня быть его сотрудником в этом журнале, я представляя ему, без всякой лицемерной скромности, без всяких уверток самолюбия, сколько сухие статьи мои, по моему мнению, долженствовали казаться неуместными в периодических листах, одной легкой литературе посвященных. Не так думал Пушкин.

В первой книжке журнала П. Козловский «разбирает» «Парижский математический ежегодник»:

Возвратясь в наше Отечество, после долговременного отсутствия, мы с радостию взираем на возрастающий в нем порыв к просвещению… но, к сожалению, сколько нам известно, все сие ограничивается литературою и некоторыми историческими произведениями… Науки, так сказать, остаются позади, исключительным занятием школ или уделом людей, посвятивших себя какой-либо отдельной части государственной службы. Таковое несогласие с ходом по сему предмету умов в Европе, тогда как во всем другом наши соотечественники храбро борются с нею, вовсе для нас неудобопонятно.

Как бы то ни было, в недоумении истинной причины исключительного вкуса к литературе, мы с нашей стороны имеем в предмете сею статьею возбудить не токмо в юношах, но и в созрелом читателе желание к занятиям, которые новое просвещение так облегчило, что и нежный пол не находит большого затруднения в понятии правил просто и ясно изложенных…

Вскоре — новая статья «О надежде (то есть о теории вероятности или об удобосбытностях)». Из письма А. Пушкина к П. Чаадаеву (октябрь 1836 года):

…Читали ли вы 3-й № Современника?..

Козловский стал бы моим провидением, если бы захотел раз навсегда сделаться литератором.

Для князя же — «письменный процесс… тягостен и ненавистен». Его собственные слова. А теперь послушаем признанного авторитета, архивиста П. Бартенева:

…Козловский владел необыкновенным искусством рассказа. Он сочинил целый роман… Роман этот, из лености, он не положил на бумагу, а постепенно рассказывал его своим приятелям.

Впрочем, еще одну статью князь напишет. Ту, что «обещал» А. Пушкину. Поэт вспомнит о ней 26 января 1837-го. Статья «Краткое начертание теории паровых машин» появится в седьмой книжке журнала А. С. Пушкина, «изданного по смерти его в пользу его семейства». Стихотворение же поэта останется в черновиках:

Ценитель умственных творений исполинских,

Друг бардов английских…

«Любовник муз латинских» в Петербурге не усидел. Летом 1836 года — уже в Варшаве. Получил место представителя министерства иностранных дел при наместнике в Царстве Польском князе И. Ф. Паскевиче. Едва ли только по соображениям материальным. П. Вяземский вспоминал:

…Николай I спросил его, зачем хочет он поселиться и служить в Варшаве.

— Чтобы проповедовать полякам любовь к Вашему Величеству и к России.

— Ну, — сказал ему на то Император, улыбаясь, — как вы ни умны, а при всем уме и дарованиях ваших, вероятно, цели вы своей не достигнете.

У каждого, верно, были свои резоны.

Князь быстро завязал знакомства в польском обществе. «Он был, — свидетельствует П. Вяземский, — если можно позволить себе такое сравнение, род подушки (именно подушка, да еще какая!), которая служила к смягчению трений между властью и власти подлежащими.»

Князь И. Ф. Паскевич — давний знакомый Козловского. Тем не менее, замечает Н. Шильдер, «…относился к нему с некоторым недоверием. Козловский был католик и в делах, относящихся до католического духовенства, он действовал не вполне согласно с видами правительства.» А потому не случаен, видимо, такой пассаж в депеше фельдмаршала Николаю I — «. о князе Козловском имею счастье донести, что по секретным сведениям.»

Туда же, в Петербург, адресуется и сам князь — Петру Вяземскому (ноябрь 1836 года):

…Мнение мое о письмах Чаадаева отгадать вам будет не трудно… Как бы ни странны казались его мысли, все-таки человек, не посягающий на существующее правление, не оскорбляющий высокую особу монарха, не ищущий в неблагоразумной своей искренности, ничего, кроме правды добра, все-таки в самых заблуждениях достоин заступления… тех, у которых есть перо и сердце…

1839-й… дружеская сходка во Франкфурте — В. Жуковский, Петр Козловский, Тургенев Александр. Последний сообщает письмом П. Вяземскому:

…Жуковский здоровее прежнего. Князь Козловский краснобай по-прежнему. Здесь и все его семейство, сын с невестой: он благословил их по-своему…

Чуть позже, на борту «Николая I», князя встречает маркиз де Кюстин. Автор «Писем об Испании», «Этели»… приятель Шатобриана и Рекамье направляется в Россию. Ему и слово:

…я увидел на палубе пожилого, очень полного, с трудом державшегося на своих колоссально распухших ногах господина, напоминающего лицом, фигурой, всем своим обликом Людовика XVI. Это был русский вельможа, князь Козловский. Он обратился ко мне, назвав меня по имени. Я был поражен. наша беседа завязалась…

Князь Петр наставляет «паломника» маркиза де Кюстина:

…Я дам вам ключ к разгадке страны, в которую вы теперь направляетесь. Думайте о каждом шаге, когда вы будете среди этого азиатского народа. Помните, что русские лишены влияний рыцарства и католицизма… вы не сможете составить себе верного представления о глубокой нетерпимости русских, потому что те из них, которые обладают просвещенным умом и состоят в деловых сношениях с Западом, прилагают все усилия к тому, чтобы скрыть господствующую у них идею — торжество греческой ортодоксии, являющейся для них синонимом русской политики. Не думайте, например, что угнетение Польши является проявлением личного чувства императора. Это — результат глубокого и холодного расчета. Все акты жестокости в отношении Польши являются в глазах истинно верующих великой заслугой русского монарха. Святой дух вдохновляет его, возвышая душу над всеми человеческими чувствами, и сам бог благословляет исполнителя своих высоких предначертаний. При подобных взглядах судьи и палачи тем святее, чем большими варварами они являются…

Таково, в записи маркиза, содержание одного из разговоров с князем. По выходу книги де Кюстина «Россия в 1839» беседы с князем взялся интерпретировать литератор Н. Греч:

«…Среди его <де Кюстина> спутников по плаванию был один русский князь Ко, остроумный человек, просвященный и любезный, который почти всю свою жизнь провел за границей, где и довершил свое воспитание: женившись на иностранке и исповедуя католичество, он, вследствие своего долгого, почти беспрерывного отсутствия, превратился в иностранца, и не без враждебности к отчизне. С бойкостью, едва ли простительной искушенному дипломату, выкладывает он маркизу абсурдные анекдоты, и последний верит им безоговорочно.

И ведь всякий раз ясно — или маркиз не всегда понимал князя-либерала, нашего соотечественника, или же вкладывал в его уста такие идеи, которые никогда не могли с них сорваться…»

К счастью, — вспоминал П. Плетнев, — Козловский тогда уже был покойник, когда вышла книга [1843], а то она повредила бы ему…

Тремя годами раньше князь Петр Козловский уехал в Баден-Баден. Там и опочил в октябре 1840-го.

Похоже, для первой половины XIX века «Козловский» — нарицателен. По крайней мере, Меттерних, один из порицателей князя, восклицал: «Сколько Козловских на свете!» В 1846 году вышла первая (немецкая) версия биографии князя Петра.

Столетием позже — у В. Вересаева («Спутники Пушкина») — князь Петр Козловский не упоминается. Сдается, что и у нашего современника упоминание о Козловском ассоциируется не иначе как: «…Ну, конечно… Козловский… «О-о-о, чаша моих прэ-э-эдков…»

Меж тем в Сан-Франциско (1950) и Ленинграде (1978) опубликованы книга Глеба Струве и брошюра В. Френкеля.

Последние зарисовки о князе П. Козловском — в форме комментариев при публикации архивного материала принадлежат Р. Темпесту, В. Мильчиной, А. Осповату.

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 11/1995

Андрей Левандовский

Просвещенный хранитель

Уж сколько написано в последнее время об этом российском деятеле, а интерес к нему все не убывает. События последних лет заставляют взглянуть на него не с традиционной, сложившейся позиции, а более емко, актуализируя неразличимые прежде черты его личности. Тем более — в сопоставлении с «героями» более поздней истории.

С фамилией «Уваров», по ассоциации, сразу возникает знаменитая триада — «самодержавие, православие, народность», обычный миф, один из тех, что подменяет историю.

Когда вспоминают Уварова, автора памятной триады и министра народного просвещения, принято цитировать лишь одного его современника — Сергея Соловьева.

В своем определении историк точен и безжалостен. «Он не щадил никаких средств, никакой лести, чтобы угодить барину Николаю I, он внушил ему мысль, что он, Николай, творец какого-то нового образования, основанного на новых началах, и придумал эти начала, то есть слова — православие, самодержавие и народность — именно он, Николай I. Православие — будучи либералом. Народность — не прочитав за свою жизнь ни одной русской книги». И далее — про низость и непорядочность Уварова.

Удивительная метаморфоза: это же тот самый Уваров из общества «Арзамас» по прозвищу Старушка, соратник Жуковского, Пушкина, автор хвалебной рецензии на опыты Батюшкова, светоч просвещения и аристократ, теоретик новой литературы, враг консерваторов и любимец Жермены де Сталь! Из соратника по «Арзамасу» Уваров быстро превратился в гонителя всего прекрасного. Министр, по слухам, не слишком жаловал Пушкина. Известно, что после смерти поэта и некролога о «Солнце русской поэзии» Уваров бушевал: писать стишки, дескать, не значит еще проходить великое поприще.

Имя Уварова было известно задолго до Пушкина как весьма и весьма талантливого молодого человека, знакомого с Гете и Гумбольдтами. Именно он первым разработал постулат о единстве формы и мысли в творчестве — фактически манифест новой литературы. Склонность к созданию теорий у графа, видимо, была в крови. Любопытно, что доставалось ему попеременно и от либералов, и от консерваторов. Как человек увлеченный, Уваров все делал страстно, но метаморфозу тот же Соловьев объяснял другим. «Он был человек с бесспорно блестящими дарованиями, но в этом человеке способности сердечные нисколько не соответствовали умственным». Ну, и наконец, та самая триада, ставшая предметом поклонения для патриотов-государственников всех мастей. Есть теория, что именно европейское воспитание Уварова и сыграло свою решающую роль. Ведь его учили не какие-нибудь вольтерьянцы, а бежавший от ужасов Французской революции аббат Манген, чья Родина потеряла веру и монархию.

Но жизнь и деятельность Сергея Семеновича Уварова не вмещается ни в его портрет, ни в мифы о нем. Аракчеев, Сперанский, Канкрин — все эти выдающиеся деятели, хоть и не похожи друг на друга, но у них есть одно общее качество — это очень цельные люди. А Уваров — другой, очень непростой, зыбкий, не ясный, не однозначный, с ним надо разбираться. Он противоречит сам себе, он напичкан качествами, несовместимыми друг с другом. И в этом смысле — натура исключительно интересная. Считается, что в юности он был либералом, почти революционер, и все светлое ему было открыто, а в зрелости, скажем, к годам к тридцати, это — консерватор, совсем иной человек, он даже думает по-другому и о государстве, и об обществе, и даже об искусстве.

И все-таки это не совсем так. Думаю, изначально эти противоречия в нем были. С одной стороны, это человек очень просвещенный, причем, не только читающий, знающий, еще и рассуждающий, думающий, рефлектирующий, что — редкость в те времена в высшей среде. Если употреблять термин, который в то время звучал бы прямо-таки модернистски, то Уваров из всех министров Николая — единственный, кого можно назвать интеллигентным. В нем есть то, что сейчас принято называть интеллигентностью — совокупность метаний, суждений, исканий, рассуждений, совестливости и так далее. И в то же время, это изначально беззастенчивый карьерист, и черта эта с каждым годом проявлялась все ярче и ярче. Это человек, который не просто стремится к карьере, но и знает, как ее сделать, и блестяще делает. Человек, не знающий чувства неловкости, стеснения, имеющий склонность к интригам, отлично просчитывающий ситуацию; когда надо, умеющий приврать, схитрить, обмануть и напустить туману. Карьерист и мятущийся интеллигент-небожитель — сочетание очень и очень необычное и даже неестественное. У него же это все сочеталось и получалось вполне естественно и органично.

И все-таки раздвоенность ощущается постоянно и сказывается во всем. Теория официальной народности — это на поверхности. Я думаю, правящая бюрократия ничего подобного в плане идеологии никогда и не создавала. Это в своем роде замечательное произведение, апофеоз государственной мысли. А, с другой стороны, тот новый уровень, на который Уваров вывел русское просвещение, оказался в полном противоречии с постулатами этой идеологии. Ведь именно при нем сложились ступени этого образования — гимназии, университеты — и само образование выходит на европейский уровень, а Московский университет, может быть, становится одним из ведущих учреждений подобного типа в Европе. То, чего не могли достигнуть предшественники Уварова, ему удается.

Парадоксально, но двойственность его натуры была как бы кстати, к месту. Не знаю, сознательно или несознательно, но долгое время, занимаясь своими делами, он умел «отводить» глаза Николаю, в том числе и «триадой», хотя сама идея «носилась» в воздухе, и нужно было просто ее сформулировать. Однако в окружении Николая оказался только один человек — и это был Уваров, — способный это сделать красиво, изящно и главное — доступно всем и каждому для понимания.

Николай высоко оценил смысл и необычайную важность этой идеологической установки. Она по иному освещала особенность и неповторимость пути Российской империи. Но и это еще не все. В соответствии с этой идеологией предполагалась и перестройка просвещения. Россия с ее православием, традициями, культурой обретала законченность своего особого пути развития. Это и преподносилось царю, обществу, миру. В своем же кругу Уваров говорил следующее: я знаю, нам не миновать того, что переживает сейчас Европа, — то есть никакого особого пути на самом деле у России нет. Но Россия юна, она еще не готова к тому пути, который она может обрести, и поэтому, сдвигая умственные плотины, надо готовить нашу молодую страну к этому. Думаю, по духу он был скрытый либерал.

И второе его, тоже в известном смысле замечательное, высказывание, которое часто цитируют, тоже искреннее, неожиданное и сделано, опять-таки, в интимном кругу. Он сравнивает себя с человеком, который, спасаясь от разъяренного тигра, бросает ему части своей одежды. Всем было совершенно ясно, кто имелся в виду под разъяренным тигром. И понятно, что Уваров должен был постоянно чем-то жертвовать, чтобы спасти главное. Конечно, он не был и не мог быть до конца искренен ни по отношению к царю, ни по отношению к обществу. И вместе с тем в окружении Николая никто не умел так блестяще, ярко и выразительно изложить нужное мнение, как Уваров, никто лучше него не умел убеждать и добиваться нужного результата. И это вовсе не потому, что он был краснобаем или убежденным идеологом. Вовсе нет. Уваров — замечательный администратор и почти гениальный организатор. Он человек в высшей степени дельный, умелый и, талантливый. Уже одно то, что смог он сделать, создавая гимназии и университеты, говорит о нем как о деятеле выдающемся.

Он получил отставку после статьи в защиту русских университетов, это 49-й год. А 48–49 годы — это, как известно, революция в Европе, а в России — реакция, ходят упорные слухи, что российские университеты закроют вообще как источник того зла, который сейчас сотрясает Европу. Он инспирировал статью в защиту университетов. Написал ее Давыдов, его человек, директор педагогического института, его первого института. И всем было хорошо известно, кто стоит за Давыдовым. Это был поступок смелый. Николай отреагировал так, что Уварову пришлось уйти в отставку. Именно на донесение по поводу этой статьи была вынесена знаменитая резолюция: «Должно повиноваться, а рассуждения свои держать про себя». Но Уваров не мог просто повиноваться, не мог он отказаться и от того, в чем был убежден, от того, что и составляло его интеллигентность.

Его записки, особенно посвященные десятилетию министерства просвещения, можно читать просто ради удовольствия, это эстетически приятное чтение, написано красиво и изящно, с тонким пониманием психологии Николая, собственно, написано то, что нужно царю. Соловьевская фраза, а Соловьев человек желчный, — «хитрый умный лакей, который знал, чем потрафить барину», в большой степени справедлива. Уваров сознательно выбрал свой путь и шел по нему. Был умен и ведь рисковал! Рисковал сильно, проводя свою политику.

Его первый серьезный карьерный шаг — попечитель Петербургского учебного округа, пост, который вполне соответствовал его устремлениям, его настроениям. А ушел он в отставку тогда в связи с тем погромом, который был устроен Петербургскому университету при Александре I. Вот его знаменитая фраза, кажется, из письма барону Штейну: «Они, — он писал об Александре, Магнитском, Руниче, Голицыне, — они хотят найти огонь, который не жегся бы». Вот оно, отличное понимание того, что просвещение не может быть только полезным для государственной власти. Европейское просвещение, которое воспитывает людей мыслящих, оно всегда и опасно. Как писал другой «арзамасец», «свобода — неизбежное следствие просвещения», никуда от этого не денешься. Если вы встали на путь западного просвещения, значит, имейте в виду, что вы получите не только хороших исполнителей государственных предначертаний, но и прежде всего людей критически мыслящих, рассуждающих, анализирующих. Об этом никогда нельзя забывать, с этим нужно жить. Таковы его мысли времен отставки.

А потом он провозглашает четкие постулаты, которые эту прежнюю мысль его отвергают. Обещает создать особое просвещение, тот огонь, который не будет жечься. Я думаю, что искренним он остается в своих прежних воззрениях, он слишком умен, чтобы не понимать вещи слишком очевидные.

И еще момент. Важно понять, что у Николая к Уварову никогда особых симпатий не было, в отличие от того же Канкрина, даже Сперанского, не говоря уже о Чернышеве, Клейнмихеле. Он всегда относился к нему с некоторым подозрением. Но Уваров сумел создать представление о себе как человеке уникальном, и таким, вероятнее всего, и был.

Собственно, в чем нуждался Николай, придя к власти?

Ужас события 14 декабря остался у него на всю жизнь. Все его царствование проходит под знаком того, что «я справился с людьми, а идеи остались». Идеи остались, и они буквально валом валят с Запада в Россию. С этим надо бороться. Но как? Совершенно очевидно, что есть борьба на уровне города Глупова — сжечь гимназию, упразднить науки. Эту точку зрения Николай, по крайней мере, в начале своего правления, не разделял ни в коем случае. Должен быть другой путь, ибо просвещение совершенно необходимо, но оно должно быть особым. И создать такое просвещение может только человек, который сам человек просвещенный и знает цену просвещению. Тут невозможно поставить генерала, который бы навел порядок. А Уваров как раз пишет записки с критикой предыдущего министра просвещения Левина и высказывает свои соображения по поводу просвещения в целом. Эти записки попадают, что называется, «в яблочко» — он предлагает Николаю просвещение сохранить, более того, развить всемерно, и в то же время сделать его безопасным. Создать такое просвещение, которое будет порождать здравомыслящих, честных, знающих, дельных исполнителей, верноподданных, которые выйдут из университета с суммой определенных знаний и будут выполнять предначертанное. А для этого нужно — всего-то! — несколько основополагающих идей, которые не позволят человеку просвещенному пойти против основ государства, то есть против трех основных идей, связанных в идеологическую систему, на которых и базируется государство.

А идеологическая система в истории — чрезвычайная редкость! Они рождаются раз в 100–200 лет. И, естественно, появляются не с небес и не внезапно. На Уварова сильно повлиял Карамзин и, в частности, его знаменитая записка «О древней и новой России». Очень искренняя, не простая по содержанию и, в отличие от уваровских писаний, без всякого краснобайства. Но… Она не годилась как руководство к действию! Слишком отвлеченно и теоретично рассуждал историк Карамзин. Уваров все предельно упростил и упорядочил. Он исходил из того, что каждый помещик средней руки думает о православии, народности и самодержавии точно так же, как он сам, Уваров, но только сформулировать это не может, и именно это надо сделать. Потому что — это главное! — теория официальной народности естественна для России! Так же как помещик рассуждает и духовное лицо, то же — купец, мещанин, значительная часть крестьян. То есть это те мысли, та идеология, которая корнями уходит на уровень бытовых рассуждений, действительно в русскую почву.

Уваров это понял и поднял на философский уровень. И вдруг оказалось, что другого не дано. А правда, как иначе? Раньше недодумывали, недопонимали, а сейчас — сформулировали четко, ясно, просто, и все встало на свои места. Есть три постулата или три ограничителя — что-то вроде прокрустова ложа. И любое явление можно уложить и посмотреть: укладывается — значит, свое. Нет? Руби. Это несложно, доступно каждому жандарму и чиновнику.

А Николая можно было убеждать в том, что отдельный мир — это просто звенья одной цепи, и мы контролируем ситуацию, и все будет хорошо.

Историки не любят Уварова и прежде всего потому, что он «подвижен» в своих взглядах, меняет их. Но ведь это неизбежно. Мнение должно меняться, и дело здесь не только в официальных позициях, а в том, что меняемся мы сами. Я, например, долгое время занимался Грановским, Герценом, и, в частности, на Уварова смотрел их глазами. А у Герцена, есть замечательная запись в дневнике в начале 40-х: «говорят, что Уваров уходит (это была ложная информация), а жаль, человек эгоистичный и ячный (от слова я).

А уйдет — будет гораздо хуже, заменить некем». Не любя Уварова, Герцен и многие другие понимали, что он уникален в той ситуации, которая создалась в России в 30–40 годы. Что это единственный человек, который может быть министром, и, в частности, неплохим министром просвещения, удовлетворяя Николая и поддерживая систему в порядке. И не просто поддерживая, а все время давая ей импульсы к развитию. Никогда никто из них не признал этого прямо, но даже и в такой, герценовской форме — это тоже признание.

Сегодня, оглядываясь и обдумывая ситуацию тех лет, я бы сказал больше — именно Уваров «приложил руку» к созданию русской интеллигенции. Ибо он методично, неотступно и системно, потому что был человеком системы, реализовывал свою любимую идею — лучшие, достойные выпускники московского, петербургского и прочих университетов почти автоматически получали право поехать на стажировку в Германию, к примеру. Каждый продолжал заниматься по профилю. Философы, филологи, историки, медики ездили целенаправленно, и практически вся знаменитая молодая профессура Московского университета — это стержень западничества, — прибыла из Германии во главе с Грановским. А три года стажировки Грановского в Берлинском университете буквально сделали его другим человеком, человеком сознательным, мыслящим и широко образованным. В отношении всех остальных можно сказать то же самое. Это бесценный подарок Уварова всем нам, а не только своему поколению.

И вот ведь парадокс! Как все это обосновать с точки зрения официальной теории народности?! Мы идем своим, совершенно особым путем, а наши молодые кадры посылаем учиться в Германию. Интересно, что и на этот неудобный вопрос он находил ответ: Германия, дескать, страна тихая, собственно, даже и не Германия вовсе, а Пруссия, Баден-Баден, Вюртемберг — отдельные земли, небольшие государства. Что ж тут беспокоиться! Тут ничего страшного нет.

А ведь ездили и не только студенты, но и художники, и там создавали свои колонии. И все это на казенный счет при очень неплохом содержании. То есть можно было реально учиться, учиться и еще раз учиться. Мало того, у Грановского, человека практически неимущего, хватило казенных денег на то, чтобы объехать значительную часть Германии, Австрию, Австрийскую империю, то есть по существу, — устроить себе знакомство с Европой. Что это такое для живого, жаждущего знаний и впечатлений ума, нам сегодня, после «железного занавеса», очень хорошо понятно.

Тут необходимо сказать пару слов о старой системе образования, потому что не Уваров ее создавал, он лишь отладил ее, и при нем она по-настоящему заработала. А спроектирована была Негласным комитетом.

Что предполагала и предлагала реформа начала XIX века, кстати, очень разумная на бумаге. Она предполагала четыре ступени обучения: приходские училища — один год для крестьян (грамота, арифметика, Закон Божий); уездные училища — три года обучения для детей мещан, чиновников низшего ранга; затем гимназии — сначала шесть, а потом семь лет. И потом, после гимназии — путь в университет. Гимназия, естественно, для привилегированных сословий, для дворянства в первую очередь. Но при этом была задумана и заложена в реформу такая возможность: талантливые дети получали поддержку государства и могли переходить из приходского училища в уездное, из уездного — в гимназию и из гимназии — в университет. Создавался стимул для получения образования. А меняя уровень образования, ты менял свое социальное положение. Окончание университета давало дворянство. То есть можно было в принципе из крестьян, из мещан пробиться в дворяне. Вопрос, как всегда, упирался в финансирование.

Университеты и гимназии финансировались вполне прилично еще при Александре I, а уездные и приходские училища не финансировались совсем и были тоже что-то вроде мифа, легенды. Приходских не было, наверное, вообще или почти не было. И это понятно, поскольку только сам приходской священник должен был на свой тощий кошт, практически не получая никакого содержания, жить и выживать — обеспечивать себя, свою семью, следить за порядком в приходе. Еще и детишек учить — было абсолютно нереально. Сложность состояла и в том, что эти приходские школы были как бы не обязательны, их никто от священника не требовал, не было у него такой обязанности — создавать школы. И если он создавал их все-таки, то лишь исключительно исходя из своих нравственных побуждений, ничего на этом не зарабатывая и лишь прибавляя себе заботу. И с уездными училищами картина была тоже похожая. Если в одном из уездных городов училище открывалось, это было поистине событие. То есть задуманной пирамиды не получалось, пирамида была явно усеченная. Гимназии и университеты при Александре стали оформляться, но недолго.

И при Николае такое положение дел оставалось неизмененным. К низшим ступеням по-прежнему внимания не было, но, вот, гимназии и университеты при Уварове — они стали, извините за такой оборот, насыщаться новым содержанием. Гимназии получали хорошие учебные планы. Это заслуга Уварова, повторяю, он администратор незаурядный, он внимательно следил за пополнением штатов. Как правило, в гимназии шли выпускники университетов. Казенно-коштные, так называемые те, которые получали образование за счет государства в университете, обязаны были отработать определенное время в гимназиях. Средств Уваров на гимназии не жалел. При нем много работали над программами, все время совершенствуя их, обогащая. И это меня поражало. Потому что сам он, по-моему, испытывал идиосинкразию по отношении к латыни, вообще к древним языкам и классицизму, в частности. Несмотря на свои личные неприятия, понимая, что без этого образование не может считаться полным, он вводил в университетские программы и древние языки, и историю древности. Здесь он мог бы прислушаться к Грановскому, который считал, что латынь и древнегреческий — это история Греции и Древнего Рима, то есть предыстория Европы, а, следовательно, и России. А без знания своих корней ты — манкурт, перекати-поле.

Особой любовью у него пользовались естественные науки. Он считал, что, начиная с гимназий, молодое поколение надо приобщать к окружающему миру. Биология, ботаника, химия, физиология, физика — вот, что было для него чрезвычайно важно и приоритетно. И именно эти дисциплины он первым вводит в гимназии.

И здесь совершенно неожиданно и удачно для Уварова его любовь к естественным наукам и всяческое их продвижение совпало с той идеологемой, которая жила в сознании Николая. Ведь он «отсчитывал» себя от Петра, корни свои он видел там — в петровском служении государству. А для Петра естественные науки, практичность были той основой, на которой он возводил свою империю.

Интересно, что совершенно разные, подчас противоречивые идеи Уварова, сплетаясь воедино, создают удивительный и в своем роде тоже цельный образ — он очень органично, естественно выглядит в этой системе. А его поистине царский подарок образованному меньшинству, который меньшинство это так до конца и не оценило, ставит его в ряд деятелей выдающихся. Другой министр просвещения на его месте — и судьба русской интеллигенции была бы совершенно иной. И была бы эта интеллигенция вообще в том элитарном виде, в котором она стала появляться благодаря образовательным реформам Уварова, очень проблематичный вопрос. При нем (хотя его и не любили, поскольку он мог быть с ними жестковатым), их положение — Герцена, Грановского, молодой западнической профессуры, — вообще напоминает мне детскую со строгими гувернерами, гувернантками и жестким порядком. Но под подушкой они читают все книги, которые хотят, их хорошо кормят, следят за гигиеной, и, по большому счету, они получили то, о чем даже не мечтали.

Думаю, сам Уваров считал, что он сделал максимум за правление Николая. И тем не менее он отстранен, он сам по себе, ему не очень уютно в этой среде. И почему? Потому что он уникален, он белая ворона среди николаевской бюрократии. И в то же время он держится на этом месте с 33 по 49-й, 16 лет для министра просвещения — а это ведь минное поле! — совсем неплохо. И полетел-то он с этого поста не из-за своих ошибок, а из-за революции в Европе. Время пришло. Вся государственная система оказалась в опасности, и опасность идет из Европы именно из-за тех идей, которые развились за это время. И к ним никак уже нельзя приобщаться и даже преобразовывать и использовать. Общими рассуждениями Николая уже не «накормишь», и сам Николай переходит на короткий поводок. А это уже не для Уварова. Его эпоха кончалась, и на его место пришел совсем другой человек. Пришел обскурант — обычное дело, человек предельно жесткий, не очень умный и очень последовательный — каленым железом он выжигал все, что не соответствует той же самой теории официальной народности, которую только Уваров понимал так, как следовало понимать ее, чтобы жить и развиваться.

А у Уварова понятия очень широкие. У меня вообще такое представление, что Уваров подготовил систему просвещения пореформенной России, учитывая николаевское царствование, но абсолютно правильно понимая, что оно не вечно. У нас же были очень хорошие, высокого уровня гимназии и университеты в середине — второй половине XIX — начале XX веков. Плюс к этому стала создаваться еще и система земского образования. Но то, что Уваров создал, преобразуя, не разрушая, не переходя в другое состояние, а лишь совершенствуя, дало действительно основу пореформенной системе русского образования и русского просвещения в целом. В этом его огромная заслуга. Он создал структуру, которую можно было развивать, не очень привязываясь к «самодержавию, православию и народности» в их примитивном понимании. И штатное расписание, которое работает при всех идеологиях. Он хорошо поставил делопроизводственную часть, а это менее всего, по моему мнению, подвержено крушениям в нашей стране — сколько преподавателей должно быть по штату, какое жалованье они должны получать, какой должен быть уровень их образования. Впервые все это было приведено в порядок. По-моему, при нем в гимназиях случайные люди если и были, то крайне редко. Отличный штат преподавателей. Ну, и результат налицо: вторая половина XIX века — это мощный взрыв в духовном и в социальном отношении. И это, еще раз скажу, благодаря тому, что именно усилиями и разумением Уварова в России появилась интеллигенция.

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 7/2014

Олег Проскурин[22]

Арзамас или апология галиматьи

XIX век относился с уважением только к чисто сатирическому смеху, который был, в сущности, несмеющимся риторическим смехом, серьезным и поучительным (недаром его приравнивали к бичу или розгам). Кроме него, допускался еще чисто развлекательный смех, бездумный и безобидный. Все же серьезное должно было быть серьезным, то есть прямолинейным и плоским по своему тону.

М. Бахтин, «Творчество Франсуа Рабле»

19 октября 1815 года В. А. Жуковский, живший тогда в Петербурге, писал своему московскому другу князю П. А. Вяземскому: «Ты, верно, уже знаешь о моем потоплении в Липецких водах. Эта фарса взбунтовала Блудова и Дашкова. Блудов грянул ужасным видением Шаховского в ограде Беседы, а Дашков письмом к Аристофану. Но самое веселое то, что у нас завелось общество, которого и ты член. Это общество называется Арзамасским обществом безвестных людей. Статуты его сочиняются, и ты получишь об них донесение. Главная обязанность членов есть непримиримая ненависть к Беседе. И так как оно родилось от нападения на Баллады, то каждый член принимает на себя какое-нибудь имя из Баллад. Уваров — Старушка, Дашков — Чу! Блудов — Кассандра, я — Светлана, Жихарев — Громовой, Тургенев — Эолова Арфа. Не хочешь ли быть Асмодеем? Каждый вступающий член говорит (по примеру французских академиков) похвальную речь своему покойному предшественнику; но так как у нас недостаток в покойниках, то мы и положили брать на прокат покойников из Беседы и Академии. Приезжай, чтобы заслужить свое место в нашем клубе».

Письмо это было писано через четыре дня после исторического собрания, на котором было провозглашено рождение Арзамасского общества безвестных людей, или Нового Арзамаса, или попросту «Арзамаса». Жуковский как бы расставлял перед своим корреспондентом основные вехи ближайшей арзамасской предыстории. Это премьера памфлетной комедии князя А. А. Шаховского «Урок кокеткам, или Липецкие воды» (23 сентября 1815 года), в герое которой, Фиалкине, смешном вздыхателе и авторе нелепых баллад, современники усмотрели карикатуру на Жуковского. Это немедленный отклик на комедию — рукописная сатира Д. Н. Блудова «Видение в какой-то ограде», действие которой развертывается в арзамасском трактире (именно благодаря блудовской сатире «Арзамас» и получит свое несколько экстравагантное название). Это и первый печатный ответ Шаховскому, вышедший из арзамасской среды, — статья Д. В. Дашкова «Письмо к новейшему Аристофану»…

Скандальная постановка «Липецких вод» («Липецкий потоп») стала, наконец, ближайшим поводом для организации знаменитого дружеского кружка, объединившего поэтов, литераторов и просто любителей словесности, взращенных в школе карамзинизма. С 14 октября 1815 года начинается «длинный ряд веселых вечеров» (Ф. Вигель), исполненных насмешек над членами враждебной карамзинизму «Беседы любителей русского слова».

Внешняя история «Арзамаса» (отчасти благодаря тому, что с обществом оказалась связана судьба молодого Пушкина) хорошо известна, и останавливаться на ней излишне. Нас интересует сейчас другое: формы внутренней жизни арзамасского кружка.

Все современники — и писавшие об «Арзамасе» непосредственно в пору его бурной деятельности, и вспоминавшие о нем десятилетия спустя — отмечали господство в «Арзамасе» комической, «галиматийной» стихии. «Галиматья» было любимым словечком арзамасцев. пущенным в оборот с легкой руки Жуковского, непременного секретаря общества, автора большинства арзамасских протоколов и главного «дирижера» арзамасского веселья. Жуковский в письме к своему немецкому знакомцу Ф. фон Миллеру уже в 1846 году будет подчеркивать: «Буффонада явилась причиной рождения «Арзамаса», и с этого момента буффонство определило его характер. Мы объединились, чтобы хохотать во все горло, как сумасшедшие; и я, избранный секретарем общества, сделал немалый вклад, чтобы достигнуть этой главной цели, то есть смеха; я заполнял протоколы галиматьей, к которой внезапно обнаружил колоссальное влечение».

Галиматья — это, согласно толковым словарям, чепуха, бессмыслица. Если понимать заявления арзамасцев в этом буквальном, однозначно словарном смысле, то придется заключить, что арзамасские заседания были посвящены одной только непритязательной чепухе. Но понимать арзамасцев буквально ни в коем случае не следует. Арзамасская галиматья была явлением куда более тонким и сложным. Перефразируя известную сентенцию, можно сказать, что в арзамасской бессмыслице была своя система.

Среди литературных обществ начала XIX века «Арзамас» резко выделяется своей подчеркнутой неофициальностью. Если какие-либо атрибуты официальной регламентированности («институированности») и присутствовали в «Арзамасе», то исключительно в комически-травестированных, издевательски-пародийных формах. Аккуратно писались протоколы заседаний, произносились торжественные речи, составлялись правила внутреннего распорядка. Но и протоколы, и речи, и правила были таковы, что арзамасцы при чтении их помирали от хохота. На каждое заседание выбирался президент, но выбирался не по очереди, строго определенной уставом, а… по жребию, извлекаемому из красного президентского колпака. Время и место встреч назначались достаточно произвольно, сообразно с обстоятельствами: иные из заседаний прошли в беседке на даче С. С. Уварова (Старушки), а одно состоялось в карете, направлявшейся из Петербурга в Царское Село. В довершение всего заседания венчались совершенно несерьезным ужином, за коим выпивалось несколько бутылей вина и съедался покровитель общества — знаменитый арзамасский гусь.

Однако раскованное, свободное от жестких организационных рамок, во многом строящееся на импровизации арзамасское веселье подчинялось особым внутренним законам. Это были, если можно так выразиться, законы мироустройства: «Арзамас» противопоставлял себя «Беседе» не как «правильное» литературное общество «неправильному», а как космос — хаосу. Добавим: как светлый и радостный космос — мрачному и унылому хаосу.

Космос «Арзамаса» существовал как бы в двойном измерении — «небесном» и «земном». На практике это выражалось в том, что «Арзамас» строился одновременно как идеальная церковь и идеальное государство. В арзамасскую игру включалась символика двух великих мировых городов, давно уже перешедших из разряда географической реальности в сферу культурной мифологии, — Иерусалима и Рима.

Само название общества, принятое на организационном заседании, — «Новый Арзамас» — недвусмысленно (или, если угодно, весьма двусмысленно) проецировалось на «Новый Иерусалим», то есть на новозаветный образ Царства Божия и на его земное преддверие — христианскую церковь[23]. Учреждение «Арзамаса» осознается и описывается именно как основание церкви: «Шесть присутствующих братии торжественно отреклись от имен своих, дабы означить тем преобразование свое из ветхих арзамасцев, оскверненных сообществом с халдеями Беседы и Академии, в новых, очистившихся чрез потоп Липецкий». Это сознательное использование христианской символики: пройдя через воды крещения, новообращенный христианин «повторяет» смерть и воскрешение Христовы, умирает для жизни плотской, греховной и возрождается для жизни истинной, совлекается «ветхого человека» и облачается в «нового».

Арзамасская «церковь» зиждется вокруг бога Вкуса. Ему арзамасцы истово поклоняются и ревностно служат.

Своего рода земным воплощением этого чтимого арзамасцами божества оказывается… арзамасский гусь, по чьему образу и подобию сами участники общества мыслят себя созданными (в торжественных случаях арзамасцы именуют друг друга: «ваше превосходительство гусь»). Мистическое присутствие гуся-покровителя на арзамасских заседаниях всячески подчеркивается в речах.

Главная форма служения богу Вкуса — создание «богоугодных», то есть отмеченных истинным вкусом, сочинений. На этом поприще арзамасцы трудятся неустанно. Однако общение с божеством для получения от него сил на литературные подвиги осуществляется, как и положено в истинной церкви, через таинства. Арзамасские «таинства» пародически соотнесены — вплоть до деталей — с таинствами православной церкви.

Прежде всего это, конечно, крещение. С крещением, как мы видели, было соотнесено уже организационное собрание «Арзамаса». Топика крещения и формулы крестильной молитвы будут постоянно обыгрываться и впоследствии. С крещением связана и практика мены имен: арзамасец накануне торжественного приема в общество получает имя из «мученических баллад» Жуковского подобно тому, как оглашенный нарекается именем христианского святого. Но особенно интересна другая выразительная параллель между ритуалами, сопровождающими крещение, и арзамасским вступительным обрядом. Принятию крещения в церкви предшествует троекратный вопрос священника к крещаемому (или к его духовным родителям): «Отрицавши ли ся сатаны и всех дел его, и всех ангел его, и всего служения его, и всея гордыни его?» На что должен последовать троекратный ответ: «Отрицаюся». После чего священник предлагает: «И дуни, и плюни на него», и крещаемый трижды «дует и плюет», знаменуя тем полный разрыв с силами зла и тьмы. Соотнесенность с этим семантическим планом крещения оказывалась чрезвычайно важной для арзамасцев: вступление в общество, сопровождавшееся комическим «отпеванием» членов «Беседы», осмысливалось, помимо прочего, как отрицание литературных бесов. Этот смысловой аспект арзамасской игры раскрывает реплика из речи Д. Н. Блудова (Кассандры):

«Он («Арзамас») и в младенчестве отличен от прочих… первым словом его была клятва «Я дую и плюю на Беседу и аггелов ее». Среди арзамасских ритуалов обнаруживается и игровой аналог величайшего христианского таинства — Евхаристии.

Как уже упоминалось, большинство арзамасских заседаний заканчивалось совместным ужином с жареным гусем. Поскольку гусь в арзамасской мифологии — это воплощение бога Вкуса, то становится ясным, что эти «дружеские пирушки» — пародическое подобие Евхаристии, а сам вкушаемый гусь именуется не иначе, как «священным».

Присутствует у арзамасцев и таинство, подобное христианскому таинству покаяния (очищению от грехов, совершенных после крещения). Грехами при этом почитались пропуски заседаний, небрежение «священной обязанностью» исполнять положенные обряды и, конечно, создание отверженных вкусом сочинений, что приравнивалось к богохульству. «Согрешивший» арзамасец «выключается» из общества (как согрешивший христианин ставит себя вне церкви) и может вернуться в лоно «Арзамаса» лишь после публичного исповедания грехов и «выражения раскаяния». На грешника-арзамасца налагается епитимья: «за ужином лишается он своего участка гуся». По исполнении положенной епитимьи происходит отпущение грехов кающегося, сопровождаемое особым «священнодействием»: «По окончании ужина президент благословляет его лапкой гуся, нарочито очищенною для сего». Благословение гусиной лапкой — несомненно, пародический аналог крестного знамения, которым священник при чтении разрешительной молитвы осеняет голову покаявшегося грешника.

В совершении «арзамасских таинств» принимают участие все члены общества. И это не было просчетом: само избрание в «Арзамас» уподоблялось не только крещению, но и таинству священства, хиротонии. Новоизбранный арзамасец входил сразу и в «церковь», и в «священство». Более того, он тут же оказывался «епископом» бога Вкуса, то есть получал, помимо прочего, право рукополагать в «священство» новых членов.

Если «Арзамас» осознается истинной церковью бога Вкуса, то «Беседа любителей русского слова» получает в арзамасской космологии атрибуты безбожного мира, «мира извращенного». В протоколах и речах члены «Беседы» постоянно называются раскольниками, язычниками и магометанами, а чаще всего — бесами (упражнения лидера беседчиков А. С. Шишкова в области «корнесловия» как бы провоцировали арзамасцев на эту этимологическую игру: «Беседа — царство «бесов»), «Беседа» — это «пиитический ад Арзамаса», царство зла и смерти.

Знаменательным в этом контексте оказывается уподобление «Беседы» библейскому антиподу Нового Иерусалима — Новому Вавилону, символическому граду греха и безбожных мерзостей. (Кстати, не реже, чем бесами, беседчики будут именоваться «халдеями», то есть вавилонянами.) Согласно Апокалипсису, временно торжествующий и превозносящийся в своей греховной гордыне Новый Вавилон обречен на гибель, и арзамасцы в свою очередь уверены в скором падении «Вавилона» — «Беседы».

Содействие окончательной победе бога Вкуса над врагами и повсеместное установление его царства — такова задача арзамасской «церкви».

Вторая — «государственная» — сторона арзамасского универсума позволяла включить в игру еще одну напрашивающуюся аналогию, заложенную в самом названии общества: «Новый Арзамас» — «Новый Рим».

Арзамасские тексты насыщены римскими реалиями и римской атрибутикой, латинскими цитатами и именами античных героев. Римский колорит присутствовал на заседаниях «Арзамаса» столь же явно, как и колорит церковно-библейский. «Римское» служило синонимом «государственного».

Интересно, однако, что в государственной игре арзамасцев возникают проекции не на имперский, а почти исключительно на республиканский Рим. И это не случайно. Римская республика выступала в сознании умеренных либералов начала XIX века, к числу которых принадлежали и арзамасцы, как символ идеальной государственности, сочетающей свободу с законом, верность традициям — с гражданскими добродетелями, цивилизованность — с мужественной героикой. Само внутреннее устройство «Арзамаса» подчинено республиканским началам. В «Арзамасе» все равны, но это, с позволения сказать, аристократический эгалитаризм. Все уравнены в благородстве дарований и именуют друг друга «превосходительствами» (согласно принятой в России Табели о рангах, титул для генеральских чинов).

Из числа «превосходительных» сограждан на каждое заседание выбирается президент — первый среди равных. При этом президент мог шутливо именоваться диктатором. Но здесь это — не синоним беззаконного деспота, но обозначение должностного лица ранней Римской республики, наделявшегося по воле народа чрезвычайными полномочиями на период военных действий против врагов. В свою очередь, проживающие в Москве Вяземский и В. Л. Пушкин именуются в речи Жихарева «арзамасскими нашими консулами». Консулы, как известно, — два высших должностных лица республиканского Рима. По истечении срока должности они получали в управление какую-либо подчиненную Риму провинцию и звание проконсула. Соответствующим образом следует понимать и шутку Жихарева: Вяземский и В. Л. Пушкин — полномочные представители «Арзамаса», наместники республики истинного вкуса в старой столице.

«Арзамас» — республика не только равных, но и свободных людей. Они поклоняются «грозной и мирной богине Свободе», и даже красный колпак президента расценивается как «скромный символ литературной свободы». Равенство и свобода с неизбежностью влекут за собой третий компонент республиканского идеала — братство. Арзамасцы часто именуют свой кружок братством, а себя — собратьями. Идея братства коренилась в карамзинистском культе дружбы, на котором были воспитаны арзамасцы. Однако в контексте арзамасской игры этот культ осмысливался сквозь призму римской политической морали, превратившей «дружбу» из явления частного быта в одну из основ государственной жизни. Когда Блудов, приветствуя вступающего в «Арзамас» Вяземского, торжественно протягивал ему «руку на братство и любовь» и рекомендовал вечно помнить арзамасский обет — стихи Жуковского, содержавшие призыв «Для дружбы все, что а мире есть», он, несомненно, соединял в своих словах карамзинистские заветы с идеями республиканской античности.

Наконец, «Арзамас» — это военная республика, окрепшая и утвердившаяся в непрестанных боях с врагами. В выступлениях арзамасцев постоянно упоминаются атрибуты военной римской героики: «ряды трофеев», «главы, отягченные лаврами», «победы и триумфы». Арзамасцы охотно цитируют сентенции римских военачальников: «Ты пришел, увидел, победил»; «Да будет разрушен Карфаген!» и тому подобное. Особенно часто обыгрывается напрашивающаяся параллель между «гусями Арзамаса» и знаменитыми римскими гусями. «Кто знает! — говорит Н. Тургенев. — Может быть, арзамасские гуси освободят русскую словесность от варварства Беседы. Гуси же однажды спасли и Капитолий».

Почему же арзамасская космологическая игра отлилась именно в эти, а не иные формы?

Сразу же отбросим как несостоятельные попытки связать церковно-государственную игру с сатирой. Доныне, к сожалению, бытует представление, что арзамасцы как наследники вольтерьянства и просветительства попросту издевались над церковью, а заодно и над «церковностью» «Беседы любителей русского слова». Большую нелепицу трудно придумать, поскольку арзамасцы в большинстве своем (исключения, вроде Вяземского, только подтверждают правило) были люди искренне и глубоко религиозные. В неприязни к «идеальному» республиканизму их тоже трудно заподозрить (этого вопроса мы уже касались чуть выше). Да и сам характер использования церковно-государственной символики свидетельствует о том, что в сознании арзамасцев она связывалась с утверждением позитивных ценностей, а не с «разоблачением»…

На наш взгляд, внешний и ближайший стимул для «церковного» и «государственного» миростроительства «Арзамаса» дали — как то нередко бывает — литературные противники. В 1811 году А. С. Шишков в своем «Рассуждении о красноречии Священного Писания» связал литературную программу карамзинистов, желавших «писать так, как говорят», с покушением на основы православия и сословной монархии. «Какое намерение полагать можно, — восклицал маститый архаист, — в старании удалить нынешний наш язык от языка древнего, как не то, чтоб язык веры, став невразумительным, не мог никогда обуздывать языка страстей?» И здесь же констатировал: «.Желание некоторых новых писателей сравнить книжный язык с разговорным, то есть сделать его одинаким для всякого рода писаний, не похоже ли на желание тех новых мудрецов, которые помышляли все состояния людей сделать равными».

Для человека, мерившего культуру критериями национально-государственной пользы, такие выводы были вполне закономерны.

Карамзинисты реагировали неординарно. Они не стали оправдываться по существу предъявленных обвинений (хотя брошенные Шишковым упреки были весьма нешуточными и притом совершенно несправедливыми). Устами Дашкова, автора полемической брошюры «О легчайшем способе возражать на критики», они заявили, что «к суждением о языке примешивать нравственность и веру» — значит демонстрировать, «сколь сильно действует оскорбленное самолюбие и желание властвовать в республике словесности». Иными словами, карамзинисты публично провозгласили, что в литературе действуют только литературные — и никакие иные! — критерии.

После состоявшегося «обмена любезностями» пройдет совсем немного времени — и карамзинисты введут в арзамасскую игру религию и политику на правах развернутых метафор литературности. Здесь, в мире литературы, признается лишь одна «религия» — верность вкусу и лишь одна «государственность» — республика словесности (la republique des lettres). Такая позиция саму постановку вопроса о подчинении литературы государственно-религиозным нуждам делала абсурдной. Своей игрой арзамасцы парадоксально утверждали суверенность и самоценность литературного дела, закрепляли за ним почетное место (на равных!) среди важнейших областей человеческой жизнедеятельности.

Однако попытавшись объяснить смысл тематики арзамасской игры, мы еще не объяснили самого факта этой игры. Почему важные для арзамасцев (и глубинно вполне серьезные) идеи требовалось тут же травестировать? Зачем понадобились все эти пародийные «евхаристии», благословения гусиными лапками, «титулярные диктаторы гусиного стада» и тому подобное? Почему нешуточным обвинениям противников арзамасцы противопоставили «галиматью», а не патетику?..

Дело в том, что опыт патетики у карамзинистов уже имелся. В самом начале XIX столетия несколько молодых москвичей (среди них — будущие арзамасцы Жуковский, А. Воейков, Александр Тургенев) решили объединиться в Дружеское литературное общество, с тем чтобы придать своим занятиям в области словесности и нравственности более систематический характер. Идеалисты и энтузиасты, они рассматривали свои собрания в ветхом «поддевическом» доме Воейкова как начало преобразования литературы и, вместе с нею, всей жизни на более совершенных и разумных началах. Сама словесность при этом казалась сокровищницей готовых образцов для совершенствования мира.

Позднее, уже в «арзамасскую» пору, Воейков будет вспоминать об этих под-девических встречах со смешанным чувством ностальгической грусти и добродушно-снисходительной иронии — как и подобает зрелому мужу вспоминать собственную юность:

И вот крапивою заглохший сей пустырь.

Где в ветхом доме мы столь сладко пировали.

Который мы мечтами населяли.

Где цвел тот сад, который мы

В поверенные тайн сердечных выбирали,

Где, распалив вином и спорами умы

И к человечеству любовью.

Хотели выкупить блаженство ближних кровью,

Преобразить спешили мир,

Пиладов выбирали в други,

Шарлотт и Элоиз в подруги.

При звуке радостном поколов, хоров, лир

Нам, юношам неосторожным,

И невозможное казалося возможным…

Увы, жестокие удары судьбы быстро разрушили воздушные замки юношеского идеализма. В этой ситуации роль соломинки, за которую ухватились растерявшиеся друзья, сыграл творческий и человеческий опыт Н. М. Карамзина, некогда пережившего не менее сильное разочарование в возможности разумного переустройства бытия. Горький скептицизм не привел Карамзина к отчаянию. На смену утопической программе «преображения мира» пришла трезвая программа «построения себя», собственной судьбы. Особая роль отводилась теперь литературе, поэзии. Поэзия — своеобразная «компенсаторная» сфера бытия; здесь можно (и даже должно!) осуществлять те мечты, которые невоплотимы в низкой действительности. В послании «К бедному поэту» появляется прямой призыв:

…Платонов воскрешая

И с ними ум свой изощряя.

Закон республикам давай

И землю в небо превращай.

И в то же время Карамзин не устает напоминать о том, что идеальный мир поэзии — это, по большому счету, мир выдуманный («Что есть поэт? Искусный лжец…»), а свободное поэтическое воплощение всех мыслимых общественных идеалов — лишь прихотливая игра, помогающая смягчить унылую горечь реальности:

Мой друг! существенность бедна:

Играй в душе своей мечтами,

Иначе будет жизнь скучна.

В 1810-х годах Карамзин стал для участников петербургско-московского кружка — к тому времени основательно изменившегося и пополнившегося в своем составе — не только литературным кумиром, но и образцом истинного мудреца, сумевшего постичь законы жизни. Поэтому, создавая Арзамасское общество, друзья-карамзинисты по существу действовали в соответствии с карамзинским рецептом. Они построили свое общество как идеальную республику («закон республикам давай») и как идеальную церковь («и землю в небо превращай»), вместе с тем подчеркнуто ограничив сферу создаваемого мира пределами литературы и литературного быта.

Организующим началом новосозданного мира оказался смех. Смех стал формой утверждения значимых для арзамасцев ценностей и одновременно формой защиты их: защиты от литературных врагов и, что особенно важно, — от самих себя. Смех позволял оставаться в пределах литературного мира, смех проводил границу между литературой и «существенностью», между игрой в утопию и собственно утопией, соблазном воплотить в жизнь невоплотимое.

Переход этой границы оказался для «Арзамаса» роковым. Впрочем, лучше всего об этом сказал Жуковский в уже упоминавшемся письме к фон Мюллеру: «До тех пор, пока мы оставались только буффонами, наше общество оставалось деятельным и полным жизни; как только было принято решение стать серьезными, оно умерло внезапной смертью».

После распада «Арзамаса» его участники, освобожденные от отрезвляющей опеки смеха, вновь попытались «преобразить мир», воплотить утопию в жизнь: одни — в тайных обществах, другие — на государственной службе, третьи — в императорском дворце… К существенным результатам это не привело…

«Арзамас» же, завершив свое кратковременное земное поприще, остался в истории русской культуры светлым и притягательным воспоминанием. Эту притягательность не уничтожили ни безапелляционные приговоры «шестидесятников» (типа Чернышевского и Писарева), ни скудоумное высокомерие позитивистов, ни даже снисходительные похвалы советских спецов от литературоведения. Оно и понятно: русская культура всегда втайне тосковала по умению превращать трагедию в водевиль, танцевать на узеньком мостике, перекинутом через пропасть, и увлеченно играть в мяч накануне конца света. Так труженик-разночинец, порой сам себе в том не сознаваясь, тоскует по вызывающе бесполезной — и оттого мучительно желанной — аристократической легкости.

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 2/1993

Виртуозный мастер портрета

Александр Погодин[24]

Виртуозный мастер портрета

Василий Андреевич Тропинин родился 19 (30) марта 1776 года в селе Карповка Новгородской губернии. По происхождению он был крепостным крестьянином и принадлежал графине Вере Николаевне Миних (урожденной Чоглоковой), жене графа Антона Сергеевича Миниха, внука фельдмаршала Х. А. Миниха. Надо сказать, что отец Василия Тропинина — Андрей Корнилович был на очень хорошем счету у своих помещиков, поскольку был весьма успешным управляющим и даже получил от них вольную. Но тогда, в екатерининское время, получить вольную вместе со всей семьей — было почти невозможно, и семья А. К. Тропинина по-прежнему остается в крепостном состоянии. А через несколько лет одна из дочерей графов Минихов, Наталья Антоновна, выходит замуж за дворянина Московской губернии Ираклия Ивановича Моркова, и семья Андрея Тропинина в качестве приданого передается новому владельцу. И хотя Андрей Тропинин был к тому времени уже лично свободным человеком, он принимает решение с семьей не расставаться и поступает на службу в качестве управляющего к новому помещику — Ираклию Моркову.

Ираклий Иванович Морков (1753–1828) — воспитанник Шляхетского сухопутного корпуса в Санкт-Петербурге, — получил по окончании его звание подпоручика. 6 декабря 1788 года возглавлял передовой отряд третьей штурмовой колонны во время штурма Очакова. В 1790 году возглавил третью колонну во время штурма Измаила, в ходе штурма получил тяжелое ранение. В 1791 году входил в состав посольства Михаила Илларионовича Кутузова, целью которого было заключение мира с Турцией, затем был отправлен к императрице Екатерине II с сообщением о подписании Ясского мира и был произведен за это в генерал-майоры. 2 июня 1796 года вместе с братьями возведен в графское Священной Римской (Австрийской) империи достоинство. 10 ноября 1798 года вышел в отставку с военной службы.

Поскольку Василий Тропинин был сыном управляющего, он уже с детских лет имел возможность учиться грамоте и даже брал первые уроки рисования у соседского иконописца. И уже тогда были заметны его художественные способности. Когда Василию Тропинину исполняется 16 лет, Ираклий Морков отправляет его учиться в Санкт-Петербург, но не живописи, а… кулинарному, поварскому искусству.

Но — Василий Тропинин оказывается на улицах Петербурга! Можно представить себе восторг и изумление деревенского парнишки с художественным даром и пылким воображением при виде чудного града Петра. Он был счастлив и очарован. Конечно, поначалу большую часть своего времени он был вынужден отдавать изучению основ кулинарного мастерства, но все-таки урывал часы, чтобы ходить на занятия в Императорскую Академию художеств. А в 1798 году двоюродному брату Ираклия Моркова, Ивану Алексеевичу Моркову удалось уговорить своего кузена отдать крепостного мальчика уже на постоянное обучение в Императорскую Академию художеств.

Василий Тропинин становится учеником художника Степана Семеновича Щукина и живет в его академической квартире. Это были годы, сложные для Академии художеств, так как Павлу I не нравилось почти все, что он получил в наследство от своей матери Екатерины Великой. Он даже грозился распустить Академию, но все-таки этого не сделал. Однако это были годы яркие и насыщенные, поскольку в это время в русскую живопись проникают новые веяния, новые направления и подходы. И начинающий художник, несомненно, не мог пройти мимо этих новаций.

К 1804 году ряд картин Тропинина становятся известными в Петербурге. На выставке Академии художеств в 1804 году уже сама императрица Елизавета Алексеевна, жена Александра I, обращает внимание на одну из его картин. И, судя по всему, Щукин начинает видеть в своем ученике опасного конкурента и решает от него избавиться. Он пишет письмо графу Моркову, в котором просит отозвать Тропинина из Академии художеств. Морков последовал этому совету, отозвал Тропинина из Академии художеств и из Петербурга вообще и приказал ему переехать в свое украинское имение в селе Кукавка, которое находилось неподалеку от города Могилева в Подольской губернии. Сейчас это село на территории Могилев-Подольского района Винницкой области Украины.

В эти годы Тропинин является уже не столько кондитером, сколько личным художником помещика. Морков поручает Тропинину строить новую церковь в своем имении — церковь святого Димитрия Солунского. Она сохранилась до нашего времени, и авторству Василия Андреевича принадлежат не только росписи на стенах, но и сам архитектурный проект здания.

В эти же годы Василий Тропинин женится. Его невеста Анна Ивановна была по происхождению свободной девушкой и, выйдя замуж за крепостного, таким образом закрепостила себя и своих будущих детей. Анна Ивановна была родной сестрой соученика Василия Тропинина по Академии художеств, Николая Ивановича Катина. И хотя брат с сестрой были людьми лично свободными, но небогатыми, видя, как сильно чувство его сестры к крепостному художнику, Николай Катин решил не препятствовать их женитьбе. Брак состоялся, и брат сам привез ее в Кукавку. В 1809 году у молодой четы рождается сын Арсений, тоже в будущем художник.

В то время Морков еще не собирался давать Тропинину вольную, но Василий Андреевич был одним из тех крепостных, которые пользовались у помещика наибольшим доверием. С различными поручениями художник нередко бывал в Москве, общался с московскими коллегами и был в курсе тех событий, которые происходили в московской художественной среде.

Отечественная война и годы творчества

Отечественная война 1812 года была очень важным рубежом в жизни всех подданных Российской Империи, в том числе и графа Моркова и его крепостных. Надо сказать, что Морков, оставивший действительную военную службу, по-прежнему пользовался большим авторитетом как среди офицеров, так и среди московского дворянства. И когда встал вопрос о том, кого следует назначить командующим московским народным ополчением, то было принято решение призвать на эту должность Ираклия Моркова. Ему в Подольскую губернию отправляют срочного гонца, и, как только Ираклий Иванович получает это известие, он немедленно вместе с двумя старшими сыновьями отбывает в Москву, а Василию Тропинину поручает перегонять обоз со своим имуществом от западных границ по направлению к Москве. Но когда Тропинин достиг Тулы, гонец от графа Моркова сообщил о том, что Москва уже захвачена французами, и передал распоряжение помещика идти в Симбирскую губернию, где Морков также владел имением — селом Репеевка. Когда уже поздней холодной осенью Тропинин с обозом добрался до Репеевки, то там Василия Андреевича едва не подняли на вилы местные крестьяне, которые приняли его за французского лазутчика. С большим трудом Тропинину удалось доказать, что он такой же крепостной графа Моркова, как и они сами. Еще через некоторое время Тропинина нагоняет очередной гонец графа Моркова, который сообщает о том, что Москва отбита у французов и дает распоряжение, наконец, в нее вернуться.

После того как французы были изгнаны, граф Морков окончательно уходит в отставку с военной службы и начинает заново отстраивать свой московский особняк на Большой Дмитровке, который полностью сгорел в знаменитом московском пожаре. И, к сожалению, поскольку большая часть ранних произведений Василия Тропинина находилась в стенах этого особняка, то они погибли, и до наших дней сохранилось не так много из числа ранних произведений Василия Андреевича.

Положение Василия Тропинина в московском обществе, начиная с 1813 года, изменяется. Прежде всего, он воспринимается как одаренный портретист, хотя еще и крепостной. И знакомые графа Моркова часто просят отпустить крепостного живописца на волю, но он не стремился расставаться со столь выгодным ему крепостным. Более того, в 1818 году граф Морков переезжает опять на 3 года на постоянное место жительство в Кукавку, и Тропинину, уже весьма популярному к тому моменту художнику, снова приходится, повинуясь воле помещика, на несколько лет уехать из Москвы.

С этими последними годами в Кукавке в жизни Тропинина связана драматическая история. Дело в том, что он отличался не только значительным художественным дарованием, но и немалой физической силой. И однажды Василий Андреевич, для того чтобы помочь крестьянину, телега которого безнадежно увязла на дороге, взялся один ее поднимать, но при этом сильно повредил колено. Образовалась большая опухоль, которую лечили несколько лет без особого успеха, и, в конце концов, в 1822 году врачи поставили перед самим Тропининым и его помещиком условие: либо они делают операцию и немедленно, либо в дальнейшем за его жизнь отвечать не могут. Операция прошла благополучно, Василий Андреевич излечивается, обретает подвижность, и эта история, в конце концов, толкает графа Моркова на благое дело — он вручает своему живописцу вольную. И весной 1823 года, когда Тропинину уже исполнилось 47 лет, он на Пасху получает в подарок от своего помещика вольную, становится лично свободным человеком. Сына Арсения отцу удастся выкупить еще только через пять лет. Таким образом, лишь к пятидесяти годам Тропинин становится главой полностью свободного семейства.

Сразу после получения вольной Василий Андреевич переезжает в Петербург, где и представляет на суд Академии художеств несколько картин, и среди них наиболее известную знаменитую «Кружевницу», ее полное название — «Девушка, плетущая кружева». Надо сказать, что неоднократно на протяжении своей жизни Тропинин становился жертвой интриг со стороны своих коллег-художников. В 1823 году один из академиков Академии художеств, более того, соученик Тропинина, художник Александр Варнек заявляет, что один из портретов, представленный Тропининым для соискания звания академика, портрет гравера Е. О. Скотникова, не является оригинальной работой, а лишь копией с более раннего портрета кисти Варнека. Это было явной ложью.

Но, тем не менее, Тропинину поручают создать совершенно новое произведение, которое должно подтвердить его притязания на звание академика. Он принимает решение написать портрет, моделью которого является медальер Карл Леберехт. Когда в следующем, 1824 году портрет Леберехта был представлен в Академии художеств, Тропинин, наконец, получает звание действительного члена Академии, и сразу же после этого возвращается в Москву.

Жертвой происков, интриг со стороны своих петербургских коллег он больше становиться не хотел и имел все основания держаться от них подальше. Да и Москва для Василия Андреевича была городом более близким психологически, чем Петербург, поскольку он был человеком, родившимся и выросшим в патриархальной крестьянской среде. Тропинин возвращается в древнюю русскую столицу и вскоре поселяется в квартире, которая находилась на углу старинных московских улиц Волхонки и Ленивки.

Дом, в котором долгое время жил в Москве Тропинин после освобождения из крепостного состояния и возвращения из Петербурга, сохранился до нашего времени. В целом его внутренняя структура остается такой же, как в годы Тропинина.

На его стене есть мемориальная доска, которая говорит о том, что в этом доме жил и работал Василий Андреевич Тропинин. Мастерская и одновременно квартира Тропинина становится одним из главных центров художественной жизни Москвы той эпохи. И нередко его товарищи, как по цеху художников, так и друзья из числа литераторов, музыкантов, заходя к хозяину и не застав его на месте, расписывались на двери его квартиры и тем самым сообщали хозяину о том, кто к нему заходил. Это был уникальный памятник — дверь с подписями, но, судя по всему, до нашего времени она не дожила, никаких достоверных сведений о том, где бы она может находиться, не существует.

В это время Тропинин становится одним из крупнейших представителей московского художественного сообщества.

О том, насколько высоко его дарование ценилось уже тогда, говорит следующий факт: Тропинин был одним из немногих, кому осенью 1826 года в дни коронации нового императора Николая I было поручено писать его портреты. Портрет Николая I кисти Тропинина в хорошем состоянии дошел до наших дней.

К сожалению, интриги преследуют художника и в Москве. Из-за них он не смог занять преподавательское место в художественном училище. Хотя всем молодым художникам, которые обращались к нему за советами, он их давал и выступал, если не учителем, то во всяком случае наставником, о чем многие уже позднее вспоминали с большой благодарностью.

Его стихией было писать портреты, одушевлять краски на холсте, создавать живые, человеческие лица на полотне. Это было его страстью и его жизнью. Про Тропинина еще при жизни говорили, что он «переписал» всю Москву. Действительно, представителей всех социальных слоев тогдашнего московского общества можно увидеть на портретах Тропинина. Это и купцы, и московская знать, в среде которой у него были весьма влиятельные покровители. В их числе и Алексей Алексеевич Тучков — представитель легендарного семейства Тучковых, героев Отечественной войны 1812 года. И Сергей Сергеевич Кушников, в молодости адъютант Александра Васильевича Суворова, затем гражданский губернатор Петербурга. Когда его перевели на службу в Москву, он занялся развитием московских воспитательных домов. Человек достойный и заслуженный, его портрет находится в нашем музее.

Василий Тропинин был одним из первых русских художников, которые в своем творчестве обратились к изображению представителей низших слоев общества. И, конечно, в его случае это неудивительно и во многом объясняется его происхождением и жизнью — крепостного крестьянина, осознание этого остается на всю жизнь. Он начал создавать портреты в жанре, который традиционно называют «портретами людей из народа». Самой знаменитой работой из их числа, конечно, является «Кружевница». Также в нашем музее находится очень интересный портрет старика-ямщика.

Если говорить о значении этого мастера в истории живописи, то, наверное, прежде всего стоит сказать о человечности его искусства. Он любит своих героев, кто бы они ни были. Любит и отлично чувствует их. Это все люди, ему близкие, понятные и родные. И важно, что так их воспринимает и зритель — свои, хорошо известные люди.

Не случайно его считают создателем такого жанра в русском изобразительном искусстве как «халатный портрет» или «домашний портрет» — так его называли знатоки живописи, его современники.

Конечно же, нельзя не сказать о знаменитой работе Тропинина — портрете Александра Сергеевича Пушкина. Создан он был еще в первые годы после возвращения Тропинина из Петербурга, в 1827 году. История этого портрета окружена интересными перипетиями, в которых и сегодня не удается полностью разобраться. До сих пор нередко пишут о том, что будто бы портрет Пушкина был заказан Тропинину Соболевским, другом поэта. В действительности заказчиком был сам Пушкин, и заказал он его именно для того, чтобы преподнести в подарок Соболевскому, а вовсе не наоборот.

Сама по себе история этого портрета весьма драматична. Дело в том, что сам Соболевский заказал сделать с него копию и взял ее с собой в заграничное путешествие, которое продолжалось около пяти лет. В 1833 году Соболевский возвращается в Москву, смотрит на оригинал портрета Пушкина и видит, что в раме появилось какое-то другое изображение, хотя достаточно неплохо выполненное, но, тем не менее, несомненно, это не оригинал кисти Василия Андреевича Тропинина. Конечно, и Тропинин, узнав об этом, был весьма раздосадован — сколько сил, энергии вложил он в этот портрет! Как нелегко давалось писать это переменчивое, необычайное лицо!

Прошло еще почти двадцать лет, и до Тропинина дошло известие, что портрет Пушкина его кисти обнаружен. Но где? В лавке антиквара, в двух шагах от дома художника! Тропинин долго не верил, думая, что это очередная копия, даже не хотел смотреть на портрет. И все-таки друзья уговорили его взглянуть. Василий Андреевич зашел в лавку и убедился, что его работа. К счастью, оригинальный портрет кисти Тропинина в итоге не затерялся, он доступен современникам, сейчас находится в петербургском музее Пушкина на Мойке. Но до сих пор непонятно, каким образом он исчез из дома Киреевских-Елагиных, где хранился? Что за художник сделал копию так, что сумел обмануть доверие и внимание хозяев, подменив своей копией оригинальный портрет? Как оригинал оказался в лавке антиквара? Одни вопросы, как видим. Но, может быть, так и должно быть в судьбах произведений искусства?

Около тридцати лет живет Тропинин в своей мастерской на углу Волхонки и Ленивки. А к началу 1850-х годов, скопив необходимую сумму денег, приобретает свой собственный дом, о котором мы уже говорили, на углу Большой Полянки и Второго Спасоналивковского переулка.

К сожалению, прожить в собственном доме ему суждено было недолго, всего около двух лет.

Умер Василий Андреевич Тропинин 3 (15) мая 1857 года в возрасте 81 года. Похоронен он был на Ваганьковском кладбище, вместе с женой. Могила художника сохранилась до нашего времени, и, что интересно, совсем неподалеку от могилы Тропининых находится могила их бывшего помещика — графа И. И. Моркова. Таким образом, судьба уже после смерти вновь свела этих людей вместе.

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 3/2017

Елена Генерозова

«Кружевница» Тропинина

Кто послужил прототипом прекрасной тропининской «Кружевницы»? Это осталось неизвестным. Но в то время, когда писался портрет, у всех на слуху как раз была повесть Н. М. Карамзина «Бедная Лиза». Героиня повести так же, как и героиня картины, «не щадя редкой красоты своей, трудилась день и ночь», и «Кружевницу» назвали ее родной сестрой. Сам Василий Андреевич на это ничего не отвечал, а особенно любопытным, говорят, показал эскизы и наброски с натуры настоящих кружевниц…

«Кружевница» Василия Тропинина (1776–1857) — портрет, написанный художником в 1832 году. Портрет — по сути, но по духу это и жанровая картина тоже. Девушка с непокрытой головой, простой прической, в платье, которое вряд ли можно назвать нарядным — изображена за работой. Тропинин писал довольно много портретов ученых, художников, литераторов, государственных деятелей и помещичьего люда, но в его творчестве есть ряд женских персонажей, крестьянских девушек за работой, которые стоят несколько особняком.

Особенность их — в том, что художник, человек крепостной, получивший вольную уже после сорока, хорошо знал, что значит тяжелый труд без возможности выбора. Занятия крепостных женщин — золотошвеек, кружевниц, в отличие от дворовых работ и труда в поле, могут показаться нам не такими уж и тяжелыми. В любом случае, те прекрасные образы кисти Тропинина, которые мы сейчас имеем счастье лицезреть во множестве русских музеев, не кажутся нам ни печальными, ни несчастными.

Владелец Василия Тропинина, помещик граф Морков, изображал мецената, покровительствовал изящным искусствам, имел вкус и, как теперь принято говорить, способности к стратегическому планированию, потому что довольно рано понял, что его крепостной обладает художественными способностями, которые могут пригодиться в хозяйстве. Василий Тропинин уезжает учиться в петербургскую Академию художеств, в мастерскую Щукина, известного на тот момент портретиста. Он усердно учится, заводит знакомства с собратьями по академии и с замечательными художниками Сильвестром Щедриным, Кипренским, Алексеем Ивановым. Известные люди ходатайствуют, чтобы хозяин дал ему вольную. Однако Морков, решив, что «такая корова нужна самому», призывает его к себе в имение, где Тропинин пишет картины, занимается архитектурными проектами, ведет строительство. К сожалению, это далеко не все, что делает художник — его жизнь слуги влечет за собой еще множество обязанностей, которые любому талантливому человеку давно показались бы унизительными. Но, видимо, привычка терпеть и статус-кво, неизменный с рождения, почти никак не отразились ни на характере самого художника, ни на характере самого творчества. Возможно, искусство живописи как раз и помогало, вселяло надежду и, несомненно, сообщало удивительную цельность его работам. Если художник несвободен — бедность, болезни, рабский статус и тому подобное, то он часто ищет свободу в творчестве — пространстве, где «лимитирующими факторами» остаются только собственное мастерство и талант.

Как человек подневольный, Тропинин никогда не выезжал за границу, в отличие от множества его друзей и соратников. Все его обширное достояние обеспечено развитием таланта на довольно ограниченной территории: Москва, Санкт-Петербург, Малороссия. Тем не менее в его картинах мы видим образы, которые многие критики называли «рембрандтовскими» — настолько выразительны были колорит и игра света. Вне сомнения, Тропинина с той или иной степенью уверенности можно назвать отцом русского романтического портрета.

В 1823 году, на Пасху, вместо подарков (всем крепостным граф Морков жаловал подарки в этот день) Василий Андреевич в свои 47 лет получил, наконец, вольную. Это позволило ему навсегда покинуть имение. Раздумывая, где обосноваться, он решил выбрать Москву. Известно его письмо другу, где он сетует на то, что, прожив столько лет в невольниках, в столице, на службе, ему снова надо будет кому-то прислуживать, а в Москве с этим вроде бы полегче: «Все я был под началом, да опять придется подчиняться… то одному, то другому».

В том же 1823 году Тропинин представил в Совет Академии Художеств три новых полотна, надеясь таким образом официально закрепить свою славу и заслужить-таки звание настоящего художника.

Одним из трех полотен была наша «Кружевница». Картина произвела на выставке настоящий фурор. О ней невероятно тепло отзывались как критики, так и публика, и до сих пор этот сдержанный шедевр не оставляет равнодушным никого. В зале Третьяковской галереи, что в Лаврушинском переулке, около этой картины всегда есть зрители. И сейчас портрет простой девушки вызывает такой же живой отклик, как и почти 200 лет назад.

Известный критик Свиньин отмечал, что «и знатоки, и незнатоки приходят в восхищение при взгляде на сию картину, соединяющую поистине все красоты живописного искусства: приятность кисти, правильное, счастливое освещение, колорит ясный, естественный. Сверх того, в самом портрете обнаруживается душа красавицы и тот лукавый взгляд любопытства, брошенный ею на кого-то вошедшего в ту минуту. Обнаженные за локоть руки ее остановились вместе с ее взором, работа прекратилась, вырвался вздох из девственной груди, прикрытой кисейным платком, — и все это изображено с такой правдой и простотой».

Кружевница смотрит на нас так, что сразу понятно — это мимолетный взгляд. Она лишь на одну секунду подняла голову от работы, улыбнулась и, возможно, кивнула в знак приветствия. Спустя секунду она снова опустит лицо и примется за свое кружево. Весь ее облик, приветливый и спокойный, говорит о том, что крепостная девушка любит свою работу. Возможно, что «прятки» от жизненных невзгод в созидательном труде — бессознательный посыл и самого художника, его завуалированное кредо.

В одной руке у кружевницы — коклюшка, деревянная катушка с ручкой, на которую наматываются нитки для кружева, в другой — булавка для накалывания и ограничения узора. У кружевницы красивые, ловкие — даже изящные — кисти с чистыми, аккуратными пальцами. Голова, кокетливо склоненная в приветствии, убрана просто, несколько веселых прядей выбиваются у шеи. Из украшений — тонкие серьги, платье серебристого цвета оттеняет белый шейный платок. Руки обнажены до плеч. Все детали подчеркивают естественную красоту молодой девушки. Она как будто не из крестьян — так изящна и утончена, что нисколько не уступает в этих качествах многочисленным образам тропининских аристократок. Многие критики даже замечали, что автор приукрашивает модель, что крепостная не может так выглядеть. На мой взгляд, ее образ имеет даже какие-то итальянские черты: нежная, прозрачная кожа, точеный нос, чувственные губы, темные волосы — все это отдаленно напоминает модных в те времена брюлловских красавиц. По-видимому, в кружевнице воплощен идеализированный, эталонный образ тех лет, собирательное лицо эпохи.

Кто послужил прототипом симпатичной работницы, неизвестно. Но в это время у всех на слуху была повесть Карамзина «Бедная Лиза», которая так же, как и наша героиня, «не щадя редкой красоты своей, трудилась день и ночь», и кружевницу назвали ее родной сестрой. Сам Василий Андреевич на это ничего не отвечал, а особенно любопытным, говорят, показал эскизы и наброски с натуры настоящих кружевниц — полуслепых, сгорбленных тяжелой работой. Особенно талантливым и старательным из таких господа не давали выходить замуж, чтобы не отвлекать от дела. Те невольницы, что работали в поле, с завистью смотрели на чистых и сытых мастериц, лишенных тягот физического труда, а те, в свою очередь, завидовали семейным крестьянским кланам и оплакивали свою одинокую долю. «Такова подневольная жизнь», — с горечью говорил художник. Но его картины говорят нам не об этой стороне существования, а прежде всего — о красоте души, молодости, которая питает силы и надежды на лучшее, о красоте труда и о жизни деятельной, и оттого — прекрасной.

Рабочая часть станка приподнята и обращена к мастерице, поэтому результат ее работы по большей части скрыт от нас, сосредоточивая наше внимание на героине. Лишь внизу, в центральной части, мы видим небольшую ленту готового, очень изящного кружева. Чем больше коклюшек вовлечено в работу, тем она сложнее, и мы видим, что их — целая горсть, а значит, результат — очень высокого качества. Вероятнее всего, девушка работает над мужской или женской нательной рубашкой, предназначенной для господ. Но вряд ли она печалится о том, что ей самой такие вещи не по карману — ей нет необходимости приукрашать себя, она прекрасна без усилий. На переднем плане мы также видим небольшие ножницы для тонкой работы — до сих пор нечто подобное используют все рукодельницы мира. Здесь же — небольшая бумажка, вероятнее всего — рисунок-схема, на основании которого выплетается узор.

У русского кружевного искусства — глубокие корни. Оно появилось очень давно, но получило широкое распространение в нашей стране в тот момент, когда Петр I заставил старую аристократию и купеческий люд «одеваться по-иноземному», в голландское платье, в котором кружева были обязательны. За неимением, дальностью и дороговизной заморских брюссельских и мехельнских кружев местные дельцы принялись заполнять рыночные ниши продукцией собственного производства. Такое импортозамещение было весьма полезно для развития множества местных кружевных школ, многие из которые живы до сих пор и благополучно стали местными достопримечательностями и предметом гордости больших и малых городов нашей страны. Белоснежные вологодское, елецкое, мценское, вятское, цветное михайловское кружева получили распространение не только как украшение господского платья. В крестьянской среде также традиционно использовались элементы кружева и вышивки для одежды, и яркость и красота народных узоров обеспечили декоративность очень многих сфер жизни.

Для портрета характерны спокойные краски — серебристо-серые, зеленые, оливковые выдержанные тона. Цельность всего образа не разрушается множеством деталей, наблюдаемых нами. Очень важен в этой картине свет. Он очень мягкий, золотистый, мягко обрисовывает контуры рабочего места, выявляет черты лица, детализирует руки и заставляет нас расставлять в просмотре приоритеты. Глаз зрителя неторопливо скользит по поверхности картины, и ее свет и колорит действительно напоминает нам лучшие образцы голландской живописи времен ее расцвета. Образ девушки, сидящей за столом вблизи от источника света, наводит мысль о вермееровских молодых дамах, смеющихся, музицирующих, спящих, льющих молоко с той же ровной сосредоточенностью, с которой кружевница продолжает свою работу. Мир Тропинина спокоен и тих, в нем нет места ни страстям, ни драматическим переживаниям. Картина отразила лишь миг, грань, за которой скрывается много такого, чего не хотелось бы видеть.

Как мы уже говорили, за свою долгую, драматическую и насыщенную жизнь Василий Андреевич Тропинин создал множество портретов. Но, пожалуй, три из них выходят за рамки простого таланта, выводя своего автора на вершины более значительные: это портрет Пушкина, портрет сына художника и «Кружевница». Эти работы отражают минуты высшего озарения, в которые человеческая природа дает возможность почувствовать божественную природу в человеке, нерушимую веру художника в красоту и правду. Простодушие Тропинина, на своей шкуре испытавшего разнообразные формы унижения и познавшего высший смысл человеческого существования в любви, в дружбе, в реализации множества своих способностей и талантов, стоит невероятно дорого. И мы, люди, знающие слишком много и имеющие порой слишком много возможностей, не можем не ценить его.

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 3/2017

Александр Погодин

Купеческая усадьба Замоскворечья

Мы не очень часто говорим о русских усадьбах XIX века, дворянских и купеческих, хотя они вполне того заслуживают. Прежде всего потому, что являют собой не просто особым образом организованное пространство, необычайно гармоничное и привлекательное, но и характерный образ жизни, который ныне уже ушел в прошлое. Хотелось бы хоть в какой-то мере восполнить этот пробел и рассказать об одной из купеческих городских усадеб Замоскворечья. Сегодня в ее главном здании находится музей художника Василия Андреевича Тропинина.

Скажем сразу, что существует разница, и достаточно немалая, между купеческой усадьбой и дворянской. До наших дней, к сожалению, купеческих усадеб Москвы дошло не так и много. И история их возникновения зачастую неясна.

Усадьба, о которой я хочу рассказать, впервые была отмечена на плане города Москвы в 1793 году, но, судя по всему, первоначальный дом сгорел во время Отечественной войны 1812 года, и уже вскоре было построено новое здание. Именно оно с небольшими перепланировками, переделками существует и по сей день. Щетининский переулок, в котором расположено здание музея, был назван по фамилии домовладельца XVIII века князя Андрея Михайловича Щетинина, которому в этих местах принадлежало несколько домов. О том, кто был строителем этого дома, мы пока что достоверно не знаем, хотя разыскания ведутся, и, быть может, увенчаются успехом.

Из истории владельцев

На протяжении ХIХ века эта усадьба сменила нескольких владельцев, постепенно расширяясь. Она состояла из нескольких построек, в том числе и хозяйственных. Но уже подробно историю этой усадьбы можно проследить с 1885 года, когда она перешла в собственность купеческой семьи Петуховых.

Петуховы — культурная, просвещенная московская купеческая семья, семья меценатов. У них было много друзей из художественной среды, из числа художников, музыкантов, литераторов.

В доме Петуховых устраивали музыкальные вечера с участием народных сказителей, в их организации принимал участие знаменитый фольклорист Ю. М. Соколов, собиравший северные песни и сказки. В этом доме часто бывал А. В. Средин — художник и критик. Через Средина и художника Кошелева, ученика И. Е. Репина и Д. Н. Кардовского, Петуховы познакомились с В. Э. Борисовым-Мусатовым, который стал бывать у них в 1900–1904 годах, после окончательного переезда из Саратова.

Частым гостем в этом доме бывал и композитор А. Н. Скрябин, который обучал младших представителей этого семейства музыке.

Пожалуй, наиболее яркой личностью из рода Петуховых являлся Николай Григорьевич Петухов (1879–1965) — человек на редкость разносторонний. Он был и экономистом, и исследователем Арктики, участвовал в экспедициях под командованием Г. Я. Седова. Но чем старше он становился, тем более утверждался в мысли, что его истинным призванием является собирательство, коллекционирование. Петухов собрал большую коллекцию произведений искусства и старинных предметов быта.

У Николая Григорьевича был достойный продолжатель, представитель уже следующего поколения московских собирателей, Феликс Евгеньевич Вишневский (1902–1978), которому суждено было стать непосредственным основателем музея Тропинина. Феликс Евгеньевич тоже происходил из семьи состоятельной, его отец был совладельцем фабрики бронзолитейных изделий, которая находилась на Ладожской улице, неподалеку от нынешнего метро «Бауманская». Произведения этой фабрики до сих пор очень высоко ценятся на различных аукционных торгах. А одна люстра из числа тех, что были на фабрике созданы, — сейчас украшает собой Спасо-Хаус, резиденцию американского посла на Спасопесковской площади.

В советское время происхождение Феликса Евгеньевича Вишневского явилось причиной неоднократных репрессий. Но даже в самых трудных условиях он не оставлял своих увлечений. Преследования вынудили его прожить несколько лет в Костроме и ее окрестностях. Но и там он ищет, находит и сохраняет уникальные предметы быта, которые впоследствии попадут в его коллекцию. Когда Феликс Евгеньевич на рубеже 1940–1950-х годов окончательно возвращается в Москву, он более основательно разворачивает свою собирательскую деятельность.

Заметим, что Вишневский существенно отличался от собирателей предыдущих поколений. Отличался тем, что стремился не столько пополнять личную коллекцию, сколько донести до людей заинтересованных, интересующихся то, что он нашел, собрал и сохранил. Ему было важно не столько самому наслаждаться произведениями искусства, сколько сделать их достоянием как можно большего числа зрителей.

Надо сказать, что в среде своих коллег собирателей и антикваров Вишневский слыл личностью легендарной, совершенно удивительной. Равных ему среди собирателей в то время попросту не было. Считалось, что он обладал каким-то шестым чувством, с помощью которого всегда находил уникальные вещи в заброшенных домах и даже на помойках. Иначе объяснить его постоянное везение было невозможно. Кстати, высокопоставленные искусствоведы тогда презрительно отзывались о коллекции Вишневского и называли ее «помоечной коллекцией». Что ж, в определенном смысле это справедливо.

Сделаю небольшое отступление и скажу, что Василий Андреевич Тропинин с раннего возраста был любимым художником Феликса Евгеньевича Вишневского. Быть может, еще и потому, что портрет князя Сергея Михайловича Голицына, написанный Тропининым, был именно той картиной, которую отец Вишневского подарил сыну на 16-летие, и с этого подарка началась его активная собирательская деятельность. Возможно, если бы не было этого портрета, то не было бы и коллекции Вишневского.

Начиная с середины 50-х годов, Вишневским овладела идея создания музея, посвященного, прежде всего, творчеству Тропинина, но также и некоторым другим московским художникам той эпохи. Сделать это было непросто, немало лет и усилий пришлось потратить, чтобы осуществить свою мечту.

В 1965 году умирает Николай Григорьевич Петухов, и уже после его смерти возникла реальная возможность для размещения именно в этом здании музея. Но еще несколько лет у Вишневского и его соратников ушло на подготовку открытия музея В. А. Тропинина.

Официально он был создан в 1969 году, но лишь в 1971 году музей Василия Андреевича Тропинина и московских художников его времени распахнул свои двери для посетителей. Долгое время музей не был самостоятельным учреждением, а лишь филиалом Останкинского музея, который тогда назывался «Музеем быта и творчества крепостных». Но постепенно музей приобретал все большую самостоятельность и в 1991 году стал полностью независимым от Останкинского музея.

В истории музея были весьма непростые времена. В 2001 году в соседнем здании произошла серьезная авария, и значительная часть музейного здания была затоплена водой. Лишь в марте 2011 года музей вновь официально открылся для посетителей.

Надо сказать, что такая упорная, а подчас кажущаяся безнадежной, борьба за особняк и музей в нем имела глубокую причину. Этот дом был своеобразным культурным салоном Замоскворечья. Но не просто салоном, а одним из первых салонов в купеческой среде!

В конце XIX столетия семья Петуховых среди замоскворецких купцов становится одной из первых, кто по образцу дворянских усадеб создает в своем доме некий культурный центр, салон — место на редкость привлекательное для людей творческих, ищущих, незаурядных. Важно было не оборвать, а продлить созданную здесь традицию. Продлить на богатой почве, исторической и культурной.

Кроме того, хотя для застройки послепожарной Москвы здание это достаточно типично, и его едва ли можно назвать уникальным, но — что важно! — оно очень характерно для усадьбы купеческой, со своими особенностями и отличиями от усадьбы дворянской. И усадеб таких сохранилось немного — долгое время к таким постройкам относились пренебрежительно, не придавая им значения как историческим памятникам. Большую часть тех домов, которые сохранились на Большой Ордынке и в прилегающих переулках, составляют как раз дома, принадлежавшие дворянским фамилиям, причем достаточно знатным. Так что именно купеческая усадьба, сохранившаяся в Замоскворечье до нашего времени, — явление достаточно редкое.

Какой она была, эта усадьба, и как здесь жили

Достоверно известно о четырех зданиях, которые составляли усадьбу. Основное здание, дом, в котором жили владельцы (нынешнее здание Музея Тропинина), затем деревянный флигель, в котором сейчас живут потомки Феликса Евгеньевича Вишневского. Еще существовали две хозяйственные постройки, но они до нашего времени не сохранились. Постройки окружал большой фруктовый сад, который сохранился лишь частично.

Сам по себе образ жизни московских купцов был во многом обусловлен верой — немалая часть их была еще старообрядцами. И, конечно, устройство их жизни отличалось от новомодного, западного, вестернизированного образа жизни, которому были привержены не только дворяне, но если говорить о первой половине XIX века, то и немалая часть купечества и чиновничества, и даже часть духовенства господствующей «никонианской», новообрядческой Церкви.

А уклад быта повседневной жизни купца-старообрядца был гораздо архаичнее, основывался на более древних принципах, нежели тот образ жизни, который существовал уже у других слоев русского общества той эпохи.

Если мы говорим именно о Замоскворечье, то его можно было бы назвать по аналогии с нашими нынешними терминами — «спальным районом». Именно для купцов. Потому что конторы у большинства из них, даже живших постоянно в Замоскворечье, находились по другую сторону реки.

То, что происходило за закрытыми воротами купеческих усадеб в Замоскворечье, распорядок жизни и ее правила, были гораздо более архаичными по сравнению с образом жизни той же Москвы, не говоря уже о Петербурге, столичном городе, гораздо более западном по сути своей, начиная с самого дня его основания. Но Москва — это прежде всего купеческий город, особенно после того, как Петр Первый перенес столицу в Петербург.

Жизнь всего города и особенно таких районов, как Замоскворечье, сильно отличалась от столичной. Вставали в купеческих семьях, живущих по старым образцам, очень рано, с рассветом. Долго молились, затем краткий завтрак и — на работу, по делам — торговым, промышленным — отбывали в свои конторы, заводы и другие рабочие места. А оставшиеся домочадцы занимались домашними делами — уборкой, стиркой, приготовлением пищи, по сути тем же, что и мы сегодня. Но, в отличие от нас — несколько раз в день обязательно молились и на прием пищи тоже. Особенно много молились в пост. В постное время пище не уделялось так много времени, как в непостные дни. Время молитвы и отчасти еды было временем отдыха — люди прерывались, оставляли свои дела, которых было много, и они были весьма значительными.

Скажем сразу, что распространенные представления о забитой русской женщине в Древней Руси, тем более — хозяйке дома, сомнительны. Даже в том же Домострое XVI века хозяйку называли «государыней дома». А если мы говорим о дворянах допетровской эпохи, о дворянах, которые значительное время года проводили в походах, то надо понимать, что из-за их отсутствия все управление усадьбой ложилось как раз на плечи хозяйки. Не говоря уже о том, что на Руси, в отличие от Европы, женщины всегда имели право обладать своей собственностью, которую могли продавать, закладывать, покупать и так далее. И это значит, что в отношении хозяйственном, экономическом они были гораздо более самостоятельными, нежели европейские женщины, которые полностью зависели от мужа. И именно поэтому всегда были ответственными за дела весьма и весьма важные.

Если говорить о жизни купеческого дома в ХIХ столетии Замоскворечья, то она была весьма насыщенной. Нужно было следить за всеми людьми, которые работали в хозяйстве, за домашними животными, за состоянием сада и огорода. Так как конторы купцов в основном располагались по другую сторону реки, около Кремля, нередко наиболее важные переговоры проходили непосредственно в доме самого купца, и необходимо было создать соответствующую обстановку, не ударить в грязь лицом. От этого часто зависело решение, важное для хозяина дома. Это было главной заботой хозяйки, и весь дом, все чада, домочадцы, прислуга трудились под ее недремлющим оком.

Увы, к глубокому сожалению, собственного дома Тропинина не существует, причем достаточно давно, уже более века. Он был снесен еще в начале ХХ столетия. Да и сам художник переехал в него лишь в последние годы жизни и прожил в нем не более двух лет. После смерти сына художника Арсения Васильевича Тропинина, который не имел наследников, этот участок земли оказался выморочным, и уже в начале ХХ века предприимчивый купец М. М. Малышев скупил несколько прилегающих небольших участков земли на углу Большой Полянки и Второго Спасоналивковского переулка. По его заказу на этом месте был выстроен огромный по меркам того времени доходный дом в стиле модерн, который находится сейчас по адресу: Большая Полянка, дом 44/2. Именно он и занимает сейчас территорию, на которой находился дом, принадлежавший В. А. Тропинину.

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 3/2017

Виктор Безотосный

«Пожар способствовал ей много к украшенью»

Знаменитый московский пожар 1812 года оставил заметный след в истории старой столицы, да и всей России. До сих пор ведутся споры: кто и почему поджег город? Ученые едины в одном — пожар стал одной из главных причин гибели наполеоновской армии в русских просторах. Пожар стал настолько впечатляющим и символическим актом воздействия на умы современников, что в тени остались действия по ликвидации последствий пожара и восстановления Москвы. Причем москвичи явно разделяли прежнюю белокаменную столицу, существовавшую до 1812 года, от возникшей из пепла, вновь отстроившейся Москвы, и в обиход даже вошло новое выражение «допожарная Москва».

Древняя столица России до 1812 года являлась крупнейшим экономическим и культурным центром империи с населением около 280 тысяч человек. Архитектурный облик города сформировался в столетии под влиянием известного русского зодчего Матвея Федоровича Казакова. В то же время, Москва сохраняла и элементы архитектуры прошлых столетий. Тесная застройка перемежалась с садами и огородами, примыкавшими к домам. Живая старина русского Средневековья соседствовала с общественными и частными зданиями, построенными по самым модным тогда канонам классицизма. Первопрестольная представляла из себя «целое море кривых и узких улиц», сеть закоулков и переулков. Современники считали, что это был «исполинский город, построенный великанами, башня на башне, стена на стене, дворец возле дворца».

Рядом с кремлевскими стенами и златоверхими соборами раскинулся Китай-город — средоточие московской торговли: гостиные дворы, различные лавки, грязные лабазы, харчевни. Рядом со стародавней архитектурой купеческой Москвы красовались дворянские особняки с белыми колоннами, широкими дворами, флигелями, парками и садами, больше напоминавшими помещичьи усадьбы, случайно заброшенные в городские кварталы. Эти полторы тысячи дворцов доминировали над прочей Москвою, ослепляя своим внешним блеском и роскошью. Город являлся сезонной «резиденцией всего русского дворянства», своеобразным сборным пунктом русских помещиков, съезжавшихся на зиму в Москву из своих деревень. Это составляло часть образа жизни благородного сословия, одни приезжали во вторую столицу по установившейся привычке скоротать долгую зиму, а многие просто «себя показать и на других посмотреть». Причем, дворянские дворцы перемежались с жалкими лачугами и сараями, где ютились их дворовые люди и оброчные крестьяне, отпущенные господами на заработки в столицу. Тут же встречались скромные жилища ремесленников, мелких чиновников и разночинцев, которые, в отличие от дворян, жили в городе практически безвыездно.

В отдельных кварталах, где исстари оседали немцы, татары, грузины, армяне и представители других национальностей, в архитектуре чувствовались национальные особенности этих народов. Картину оживлял золотой блеск множества куполов православных храмов. Недаром Москву издревле называли «сорок сороков», то есть 40 церковно-административных округов. Отсюда многие ложно считали, что в городе находилось 1600 церквей и соборов. На самом деле их было не такое большое количество — всего 329 церквей. Но это тоже весьма впечатляло людей, впервые попадавших в город. Сочетание стилей и образов жизни, соседствовавших между собой разных социальных и национальных групп придавало городу неповторимый колорит «странного смешенья древнего и новейшего зодчества, нравов европейских с нравами восточными».

В 1811 году в Москве, «разнообразной, пестрой и причудливой, как сама природа», насчитывался 9151 дом, из них 2567 домов каменных и 6584 деревянных. После кровопролитного Бородинского сражения, предопределившего сдачу древней столицы, наполеоновские войска 2 сентября (по старому стилю) 1812 года вошли в город, оставленный его жителями. Французы, избалованные классическими постройками прославленных зодчих Парижа, были поражены прекрасной панорамой плененной Москвы. Так, один из наполеоновских офицеров следующим образом описал свои впечатления при въезде: «…меня охватило удивление, смешанное с восхищением… почти все дома оказались кирпичными и самой изящной и самой новой архитектуры. Дома частных лиц похожи на дворцы, и все было богато и великолепно».

Но самым большим сюрпризом для французов оказался массовый исход москвичей из города вместе с русскими войсками. Из жителей осталось около 10 тысяч человек. В ночь с 2 на 3 сентября вспыхнул страшный пожар, который продолжался вплоть до 5 сентября. Первопричиной возгорания послужили организованные русскими взрывы военных складов и поджоги, осуществленные специально оставленными командами из чинов московской полиции и чернью. Вступили также в силу другие факторы: теснота деревянных построек, отсутствие воды и пожарных труб, вывезенных из города, усилившийся ветер, действия французских мародеров. «Потоки огня, — писал один из очевидцев, — несутся по всем кварталам, все слилось в один пожар. Волны пламени, колеблемые ветром, образуют как бы огненное море, взволнованное бурей. Днем облака дыма сливаются в густую тучу, заслоняющую солнце, ночью пламя пробивается через черные столбы, далеко освещая все зловещим светом».

Наполеоновская армия пробыла в Москве 39 дней. Последние французские части, покидая город 11 октября, попытались взорвать Кремль (что удалось сделать лишь частично) и другие общественные здания, но ворвавшиеся казачьи полки генерал-майора И. Д. Иловайского 4-го сумели загасить уже подожженные фитили и, таким образом, захватить около 900 килограмм неиспользованного пороха. Вернувшиеся городские власти стали наводить порядок и бороться с прибывавшими из подмосковных сел мародерами.

После ухода французских войск Москва представляла собой печальное зрелище: огромное пространство обгорелых пустырей, среди которых едва можно было различить следы прежних улиц по грудам развалин. Встречались и уцелевшие здания, и даже нетронутые огнем кварталы. В целом, выгорело три четверти домов (71,5 %). Еще больше пострадали московские торговые лавки: из 8521 после пожара осталось лишь 1368 лавок (16 %). Нанесенный ущерб оказался колоссален. Убытки казны и населения исчислялись сотнями миллионов рублей. Потери культурных ценностей учесть было просто невозможно, так как погибли не только здания, но и многие частные уникальные произведения искусства, коллекции и библиотеки.

Сразу после ухода неприятеля дома и улицы расчищались силами ополченческих частей и подмосковного населения. Только за один месяц из города вывезли и сожгли 11955 человеческих и 12360 лошадиных трупов. Постепенно возрождалась и мирная жизнь города, возвращались жители, подавляющее большинство которых первое время вынужденно ютились в подвалах или в полусгоревших зданиях. Газета «Московские ведомости» уже 25 декабря 1812 года сообщала: «Нет места годного для жилья, которое не было бы уже занято».

С удивительной быстротой восстанавливалась торговля. Побудительной причиной явилось обилие в городе бесхозных вещей. Грабеж уцелевшего имущества выбросил на рынок массу дорогих товаров по невероятно низким ценам. Так новая жизнь цеплялась за развалины старой.

И Москва очнулась! Развернулось новое строительство. Застучали топоры, завизжали пилы. Власти, чтобы помочь городскому строительству, разрешили частично использовать казенные леса, в частности Лосиноостровскую рощу. Погорельцам выдавали денежные компенсации и беспроцентные ссуды на 10 лет.

Город, как птица Феникс, возрождался из пепла. Уже в 1814 году строилось, было выстроено и вновь отделано 7862 обгорелых частных дома (89 % допожарного количества). Это, не считая казенных строений. Здания строились преимущественно в один-два этажа.

О темпах восстановления Москвы красноречиво свидетельствуют цифры количества занятых в 1817 году рабочих (крестьян, пришедших на заработки) разных строительных специальностей — 60793 каменщиков, столяров, печников, кровельщиков, маляров, мостовщиков и прочих профессий.

Государственные институты постарались использовать сложившуюся ситуацию в Москве и активно содействовали, чтобы «пожар способствовал ей много к украшенью» (как выразился А. С. Грибоедов устами одного из своих героев в «Горе от ума»). Уже в 1813 году была образована Комиссия для строения Москвы. Она располагалась в Успенском переулке, а ее деятельностью руководил директор — князь М. Д. Цицианов под кураторством генерал-губернатора. Им подчинялись чиновники и архитекторы, составлявшие присутствие комиссии, которая осуществляла работу до 1843 года. Этот орган взял под строгий контроль планировку и застройку города. С этой целью были разработаны подробные планы всех частей города, улиц, площадей, набережных, проекты фасадов зданий. Последнему придавалось особое значение. С целью придания единообразия фасадам наладили производство дверей, оконных рам, элементов лепнины. Кроме того, под руководством Комиссии работало пять кирпичных заводов. «Новые фасады заменили собой старые», — писал об этом Ф. В. Ростопчин.

По этой причине возникало, однако, и много недовольств. «Казалось бы, в теперешнем положеньи, — жаловался в письме знакомому один москвич, — как-бы нибудь люди строились, дабы иметь пристанище, но начальство, напротив, как-бы обрадовалось сему случаю, хочет из кривых улиц сделать прямые. Даже не позволяет на каменных домах сделать мезонинов деревянных и совсем уже сделанные сломали». Действительно, Комиссия, как бы следуя пословице «Не было бы счастья, да несчастье помогло», старалась уделять пристальное внимание улучшению внешнего облика зданий и благоустройству улиц. Была произведена нивелировка улиц со склоном к Москве-реке и Яузе, а их набережные облицованы камнем и решеткой. Также мастера возвели два новых моста — Москворецкий и Чугунный. Неглинку заключили в трубу.

Главное значение деятельности Комиссии в возрождении города заключалось в перепланировке центра и создании системы бульваров и площадей. После приведения в порядок стен и башен Кремля и Китай-города Красная площадь была очищена от лавок и воздвигнуты Верхние торговые ряды (ныне — ГУМ), ров возле Покровского собора (Василия Блаженного) засыпан, а на его месте появилась «обсадка деревьев». Рядом с Кремлем разбили Александровский сад и построили Манеж. Мастера-строители замостили «топь», существовавшую с незапамятных времен на месте теперешней Театральной площади, а саму площадь значительно расширили. Она обрела прямоугольные очертания. Комиссия регулировала застройку и других площадей, ею же было намечено и возведение новых кварталов на пустошах. Окончательно упорядочилась система бульваров по Бульварному кольцу, а на месте Земляного вала земля роздана частным владельцам с тем, чтобы те строили дома по сторонам улицы шириной в 12 саженей и разбивали сады, «дабы со временем весь проезд вокруг Земляного города с обеих сторон был между садами». Так в Москве возникло Садовое кольцо.

Постепенно исчезала «пустота незастроенных мест», и к середине 20-х годов последствия опустошительного пожара удалось ликвидировать. К 1830 году жилой фонд города был не только полностью отстроен, но и значительно увеличен, хотя еще оставалось 62 неотстроенных после пожара дома.

Восстановление послепожарной Москвы дало новый толчок российскому градостроительству. Работа комиссии пробудила таланты плеяды учеников знаменитого русского архитектора М. Ф. Казакова. Но главенствующую роль в этой когорте прославленных имен сыграл О. И. Бове. Итальянский уроженец, большую часть жизни проживший в Москве, Осип Иванович Бове в Комиссии был главным деятелем «по фасадической части» и возглавлял работу архитектурной мастерской комиссии. Именно через его руки проходили как все казенные, так и частные проекты. Кроме того, он создал многочисленные типовые проекты жилых домов, на основе которых возник оригинальный тип московских особняков первой половины ХГХ столетия и, в целом, сложился облик нового города. Спроектированный им ряд крупных архитектурных ансамблей превратил центр Москвы в целостную архитектурно-пространственную зону, кроме того, ему удалось вписать рациональные принципы планировки классицизма в исторически сложившуюся городскую структуру. Велик и личный вклад этого архитектора в московское строительство. Сам О. И. Бове выстроил до полусотни зданий, занимался реконструкцией Кремля, планировкой и перестройкой близлежащих к нему площадей. Наиболее запоминающимся его творением стала Триумфальная арка на Тверской заставе как символ возрождения послепожарной Москвы и один из главных исторических памятников победы русского народа в Отечественной войне 1812 года.

Восстановление древней столицы дало мощный импульс для дальнейшего развития градостроительной мысли в России. Благодаря деятельности и талантам О. И. Бове и его коллег-архитекторов, за короткий срок Москва была отстроена и заняла достойное место в ряду красивейших городов мира. Так усилиями русских строителей был восстановлен город, архитектура и образ которого являлись постоянным источником для вдохновения отечественных поэтов, писателей, музыкантов, художников, скульпторов и всех деятелей культуры, город, которым сегодня гордится вся страна.

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 11/2012

Алексей Митрофанов

Когда-то на окраине, ныне — в центре…

В самом центре нашей дорогой и более чем суетной столицы находится район, своим неспешным ритмом жизни напоминающий этакий провинциальный уголок, а то и деревню. Замоскворечье. Между Москвой-рекой и южным рогаликом Садового кольца.

Тут издревле селились купцы. Рано вставали, рано спать ложились. Одевались не по моде. Даже в начале нашего столетия — сюртук и сапоги бутылкой. Вместо театра — церковь.

Жильцы сменились, настроение осталось.

Даже сейчас, когда в столице (в том числе и в центре) вовсю идет строительство, в Замоскворечье все больше реставрируют. Подсчитано, что здесь сконцентрировано более двух третей древней городской застройки. Эта местность — памятник Москвы прошлого века. Памятник в полнейшем смысле слова. С соответствующей архитектурой, планировкой улиц, ритмом, масштабом и укладом.

Хотя есть и тут островки современности. Один расположился на Большой Полянке, по правой стороне. Это огромнейшие четырнадцатиэтажные дома, построенные в начале семидесятых. Из-за приземистого окружения они становятся гораздо выше, циклопичнее. «Кажется, будто, раздувая серые паруса, на кучу мелких лодочек наступает армада исполинских фрегатов», — писали путеводители времен застоя. Но со временем вокруг «фрегатов» появились маленькие катера-ларьки. Вероятно, они объявили войну тем фрегатам. Их становится больше и больше, но в какой-то момент вражья сила сметает их рой. А они, как партизаны, возникают вновь и вновь, словно из небытия. До следующего тотального уничтожения.

Недалеко, на Большой Якиманке, еще одно скопление новых домов. Возглавляет его краснобокий «Президент-отель», урожденная гостиница «Октябрьская». Ее построили в восьмидесятые, и проектировщики клялись: «Со временем гостиница станет как бы центром микрорайона… От Крымской набережной вплоть до новой гостиницы раскинется зеленый массив парка.»

Однако «центром» гостиница так и не стала. Парк же и впрямь появился — только не социалистический, а напротив, издевающийся над красными святынями садик, наполненный «застойными» скульптурами, выпихнутыми за ненадобностью из самых разных мест. Он расположен между «Президент-отелем» и набережной, рядом с Центральным домом художника.

Новое и большемерное не уживается с Замоскворечьем.

Культурный центр этого уголка — конечно, «Третьяковка», известное на весь мир собрание, начатое Павлом Михайловичем Третьяковым. Он происходил из купеческого рода, известного еще в семнадцатом столетии. В то время Третьяковы занимались льняным промыслом. Павел Михайлович преуспевал как коммерсант, однако же в историю вошел как собиратель живописи. Ему безумно повезло. Он обладал не только хорошими деньгами, но и большим художественным вкусом.

Здание «Третьяковки» было построено уже после смерти основателя, в начале нынешнего века, специально для коллекции. Видно, что автор теремка — сам незаурядный художник. Действительно, проект принадлежит Виктору Михайловичу Васнецову, автору известных «Трех богатырей».

Долгое время это здание было закрыто для посетителей. Тут шла одна из самых затяжных московских реконструкций.

«Третьяковка» открылась лишь полтора года назад. Первые посетители устраивали тут длиннющие очереди, но их поток вскоре схлынул. Кстати, завет Павла Михайловича бессовестно нарушается. Ведь за вход берут деньги. Не слишком большие, но все-таки деньги. А Третьяков еще в 1892 году передал свое собрание в дар Москве и завещал ни в коем случае не брать с посетителей платы.

Перед входом — маленький гранитный бюстик основателя «Третьяковки» работы скульптора Кибальникова. Он был открыт сравнительно недавно, в апреле 1980 года.

Однако жители Замоскворечья помнят, что несколько десятилетий назад тут стоял памятник совсем другому человеку, имевшему к собранию картин весьма отдаленное отношение. Разумеется, этим человеком был Иосиф Виссарионович Сталин.

Вообще-то отношения с людьми искусства тяжеловато складывались у Замоскворечья. Особенно с писателями. В доме № 52 по Большой Полянке лечился Сергей Есенин — тут был «санаторий для нервнобольных». Именно тут он написал стихотворение:

Не храпи, запоздалая тройка!

Наша жизнь пронеслась без следа.

Может, завтра больничная койка

Успокоит меня навсегда.

В доме № 50 по Большой Якиманке жил Чехов. Поначалу радовался своему жилью: «Квартира моя за Москвой-рекой, а здесь настоящая провинция — чисто, тихо, дешево и глуповато». Однако вскоре «новая квартира оказалась дрянью», и тут от чрезмерной сырости у Антона Павловича вновь открылось кровохарканье.

Чехов переехал в дом № 45 на той же улице, но оказалось, что над ним один кухмистр сдает свое жилье под свадьбы и поминки: «Над моей головой идет пляс. Играет оркестр. Свадьба… В обед поминки, ночью свадьба… Кто-то, стуча ногами, как лошадь, пробежал над моей головой. Должно быть, шафер. Оркестр гремит.» Вскоре Чехов съехал и отсюда.

В доме № 17 по Большой Ордынке, у богатого дяди Куманина часто бывал Достоевский. Тягостные воспоминания об этих посещениях всю жизнь потом преследовали Федора Михайловича. Он в конце концов не выдержал и поселил сюда Рогожина из «Идиота». Путь князя Мышкина по дому был гнетущ: «Отворивший князю человек провел его без доклада и вел долго; проходили они и одну парадную залу, которой стены были «под мрамор», со штучным дубовым полом и мебелью двадцатых годов, грубою и тяжеловесною, проходили и какие-то маленькие клетушки, делая крючки и зигзаги, поднимаясь на две, на три ступени и на столько же спускаясь вниз, и, наконец, постучались в одну дверь».

А перепады оконных рядов — свидетельство о сохранившихся ступенях.

Много позднее, перед войною с Гитлером, в этом самом доме, в квартире Ольшевской и Ардова, у которых обычно останавливалась Ахматова, состоялась ее единственная встреча с Цветаевой. Встреча прошла весьма тягостно. «Она приехала и сидела семь часов», — сетовала потом Анна Андреевна.

В доме № 12 по Пятницкой улице, в «меблирашках» купца Варгина вдруг поселился Лев Толстой. Однако вскоре съехал. Не приглянулось ему тут.

Разве что у Островского, родившегося на Малой Ордынке, все было хорошо. Он даже кличку получил — «Колумб Замоскворечья». Дескать, первооткрыватель. И только в его пьесах читатель может постигать бесчисленные тайны этой местности. Да только тайны все какие-то разоблачительные — самодуры-купцы, дебелые купчихи и один луч света в темном царстве — Катерина из «Грозы».

Зато уж с чем Замоскворечью, безусловно, повезло, так это с храмами. Их тут множество бесчисленное, и почти у каждого своя красивая история.

Взять, к примеру, храм Николы в Кузнецах. Это одна из немногих московских церквей, не закрывавшихся во времена советской власти. Больше того, в «застой» тут служил настоятелем протоиерей Всеволод, духовник Солженицына. Магнитофонные кассеты с его проповедями ходили по московским кухням. Сама же церковь была известна на всю страну как центр молодой православно настроенной интеллигенции.

Примерно в то же время в церкви Всех Скорбящих Радости на Ордынке пел лучший церковный хор России под управлением Матвеева. В шестидесятые его даже на «Мелодии» записывали, что было нонсенсом неслыханным.

А чуть дальше, на той же Ордынке, — малюсенький храмик Марфо-Мариинской обители, построенный в начале ХХ века автором Мавзолея Алексеем Викторовичем Щусевым. Он выполнен в древнерусском стиле, но не просто древнерусском, а доведенном до гротеска, до чересчур. Сама же обитель была заведением полудуховным-полусветским, послушницы тут постригались в монахини, но не на всю жизнь, а на время. И ходили за ранеными.

Игуменьей же этого полумонастыря была великая княгиня Елизавета Федоровна, сестра императрицы и вдова великого князя Сергея Александровича, губернатора Москвы, погибшего от каляевской бомбы. После этого события в память о супруге Елизавета Федоровна и основала Марфо-Мариинскую обитель.

И все-таки самая яркая история у церкви Григория Неокесарийского, что на Большой Полянке. Она поражает прохожих затейливыми изразцами и низом колокольни с прорубленной для пешеходов арочкой. В семнадцатом столетии тут служил священник Андрей Савинов. Он чем-то приглянулся государю, «тишайшему» Алексею Михайловичу. Со временем отец Андрей сделался духовником царя, другом и даже собутыльником. И денег дал на храм роскошнейший, редчайший.

Однако ревновал царя к Андрею Савинову патриарх Иоаким. И после смерти «тишайшего» отправил ни в чем не повинного батюшку в смертельную ссылку на север. Объявив его в блуде, в подстрекательстве, а среди прочего и в том, что «церковь себе воздвиже без патриаршего благословения».

В основном же местность за Москвой-рекою — островок уюта, тишины и этакой патриархальности среди бурлящего и беспокойнейшего города. «Ничего особенного не поражает вас, — описывал Замоскворечье Аполлон Григорьев. — Дома как дома, большею частью каменные и хорошие, только явно назначенные для замкнутой семейной жизни, оберегаемой и заборами с гвоздями, и по ночам сторожевыми псами на цепи…»

Полтора столетия прошло. И, кажется, почти ничего не изменилось.

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 8/1996

Александр Бочков[25]

Сила знаний Василия Кокорева

В первой половине XIX века отечественные купцы — выходцы из низших сословий, не получив систематического школьного образования, занимались самообразованием, а достигнув богатства, последовательно благотворили народному просвещению, по своему опыту понимая, какая это сила — знания. Один из крупнейших предпринимателей Российской империи XIX века Василий Александрович Кокорев родился в Вологде в 1817 году в купеческой семье и получил дома азы начального образования. Василий Александрович вспоминал, что впоследствии всю свою сознательную жизнь занимался самообразованием: много читал, интересовался научными достижениями, путем дружеского общения с людьми просвещенными расширял свой кругозор. В ходе своей предпринимательской деятельности он всегда консультировался у лучших специалистов, привлекал выдающихся ученых и инженеров к осуществлению своих технических проектов. Для получения экономических знаний В. А. Кокорев посещал университетские лекции в Москве и Казани. Изучая зарубежный опыт, предприниматель посещал Англию, Францию, Бельгию, Пруссию. Активное самообразование обеспечило впечатляющие результаты. Уже в 20 лет В. А. Кокорев подал «Записку» — предложение о мерах по развитию отечественной соляной промышленности академику К. И. Арсеньеву. Наделенный природным умом, твердой волей, энергией, внутренней дисциплиной вологжанин прошел путь от конторщика до купца 1-й гильдии, миллионера, коммерции советника, влиятельного общественного деятеля, популярного публициста и писателя.

По семейной традиции первоначальный опыт предпринимательства Василий получил, добывая соль под Тотьмой, а также занимаясь винными откупами.

В возрасте 24 лет в 1841 году основал в Солигаличе санаторий, используя местные минеральные воды. Для изучения их целебных свойств, Василий обратился за консультациями к известному химику Н. Н. Зинину, академику Петербургской АН, президенту Русского физико-химического общества. Глава русской научной школы химиков, ознакомившись с проблемой, представил В. А. Кокореву подающего надежды молодого ученого А. П. Бородина. В 1858-м для изучения состава воды в Солигаличе Военно-Медицинским учёным Советом был откомандирован именно Александр Порфирьевич Бородин, компетентный химик, в недалеком будущем выдающийся композитор, автор знаменитой оперы «Князь Игорь». Результаты обследования ученый изложил в отчете «Солигалические соляно-минеральные ванны», подтверждая лечебные свойства железисто-соленых солигалических минеральных вод. Впоследствии В. А. Кокорев неоднократно обращался за консультациями к Н. Н. Зинину, А. П. Бородину, Д. И. Менделееву и другим крупным ученым. Дело, начатое Василием Александровичем, доныне живёт и развивается: солигаличской водогрязелечебнице ныне более 175 лет.

Выдающийся предпринимательский успех Кокорева всегда опирался на использовании последних достижений науки, техники, наиболее совершенных организационных и управленческих бизнес-технологий.

В сороковых годах XIX века В. А. Кокорев переехал в Петербург, быстро составил состояние, заработав репутацию не только предпринимателя высокого полета, но и просвещенного поборника социальной справедливости, талантливого публициста и оратора. На основании полученного опыта, вологжанин в 1844 году обратился в министерство финансов с инициативой реформирования всей организации откупной системы страны. Предложение было успешно реализовано, последовало пожалование молодому купеческому сыну высокого чина коммерции советника.

Мыслитель стратегического масштаба, В. А. Кокорев всегда рассматривал отечественную экономическую конъюнктуру во взаимосвязи с международными тенденциями, геополитической обстановкой, предлагая тщательно проработанные реальные масштабные проекты для решения отечественных экономических и социальных проблем. Он констатировал: «Все то, что было отяготительно русскому правительству и народу, было желательно Европе, потому что всякое наше оскудение усиливало европейское влияние на Россию».

Крупные коммерческие компании В. А. Кокорева успешно торговали с Персией и Средней Азией. Купец-вологжанин создавал пароходства, строил жизненно важные для страны железные дороги, обеспечивал народ солью. Именно он положил начало промышленному освоению Бакинского месторождения нефти. Он добывал золото на Урале, модернизировал петербургские мукомольные предприятия, возводил огромные гостиницы и грандиозные складские комплексы. Учреждал крупнейшие банки и страховые объединения, продвигал лен как основу отечественной легкой промышленности… Чем только он ни занимался и всегда успешно. Предпринимательская деятельность В. А. Кокорева отличалась гигантским размахом. Рост экономики страны требовал развития более эффективных, по сравнению с традиционной почтой, средств коммуникаций. Василий Александрович учредил и стал основным пайщиком исключительно важного для страны Северного телеграфного агентства, существенно расширив охват территории империи действующей телеграфной связью.

О благотворительности В. А. Кокорева, одного из богатейших предпринимателей России, современники слагали легенды. Приведем только несколько примеров. Во время Крымской войны Василий Александрович на свои средства направил из Москвы в осаждённый Севастополь обоз в составе ста саней с провиантом для действующей армии, медикаментами и инструментарием для хирурга Н. И. Пирогова, нарабатывавшего свой уникальный опыт военно-полевой хирургии, позднее описанный им в научных публикациях. Знаменитый врач восторженно отзывался о Кокореве и его помощи медицинской службе осажденного Севастополя. Назад обоз вернулся с ранеными, для излечения которых благотворитель превратил свое имение в лазарет.

В. А. Кокорев оплатил расходы военной экспедиции отряда добровольцев генерала М. Г. Черняева в Сербию 1875 года. Сумма участия Василия Александровича в военном займе Русско-турецкой войны 1877–1878 годах составила 45 миллионов рублей, что было сопоставимо с совокупными военными расходами государственной казны.

Благотворя своему народу, вологжанин безвозмездно финансировал строительство и содержание многочисленных школ, училищ, приютов, храмов, делал крупные пожертвования Московскому университету.

Особенно заботился В. А. Кокорев о коммерческом образовании в России, где грамотность населения была удручающе низка. В 1868 он выступил одним из учредителей Общества взаимного кредита для финансирования Московской практической академии коммерческих наук, в которой учился его земляк Х. С. Леденцов, будущий миллионер и основатель знаменитого «Общества содействия успехам опытных наук и их практических применений», ранее уже описанного на страницах журнала «ЗНАНИЕ — СИЛА» (№ 5/2015). Щедрый меценат завещал на поддержку отечественного коммерческого образования более миллиона рублей. Он ежегодно выделял до 33 тысяч рублей различным образовательным заведениям Поволжья, в том числе Рыбинскому коммерческому училищу. По инициативе В. А. Кокорева «при учреждении Волжско-Камского Коммерческого банка было введено в Устав обязательное отчисление % с чистой прибыли в распоряжение Рыбинского Биржевого комитета на пользу и развитие русской торговой промышленности. На таковые отчисления выстроено громадное, хорошо оборудованное здание Рыбинского Коммерческого училища… В зале заседаний Педагогического комитета училища висел большой портрет главного жертвователя и благотворителя в деле Коммерческого образования В. А. Кокорева…». Отметим, что помимо традиционных учебных классов и помещений для занятий Рыбинское коммерческое училище располагало хорошо оснащенной химической лабораторией, представительным музеем товароведения, кабинетами физики и естествознания, классом рисования, большим гимнастическим залом и врачебным кабинетом.

В 1870 году Василий Александрович вместе с учеными, врачами и педагогами (С. П. Боткин, Д. И. Менделеев, И. М. Сеченов, Н. С. Таганцев, М. Е. Ковалевский, А. М. Горчаков, К. Д. Ушинский) основал в Петербурге Общество Земледельческих колоний и ремесленных приютов. Впервые в России была устроена Колония для малолетних преступников, где «оступившиеся дети и сироты» обучались по программе начальной школы, одновременно осваивая столярное, сапожное, портняжное мастерство и литейное дело.

В. А. Кокорев поддерживал материально такие просветительские издания, как «Русская беседа», «Русский вестник», «День», «Русский Архив».

На родине в Вологде В. А. Кокорев для расширения культурного кругозора земляков организовал городской общедоступный театр, перестроив собственный огромный деревянный дом, содержал труппу театра, выплачивал пособия нуждающимся семьям офицеров-вологжан.

Василий Александрович поддерживал отечественную науку.

На его пожертвование в 1865 году в Петербурге значительным тиражом была издана монография врача, этнографа и фольклориста М. Ф. Кривошапкина «Енисейский округ и его жизнь» в двух томах, за которую в 1866 автор был отмечен Золотой медалью Русского Императорского географического общества. Супруга Василия Александровича Вера Ивановна также финансировала научные медицинские исследования, в частности, в области кожных болезней.

В. А. Кокорев регулярно материально поддерживал художников и писателей, «дабы они не отвлекались на добывание хлеба насущного», оплачивал их образовательные поездки в Европу. Для материально необеспеченных студентов Академии Художеств благотворитель в Тверской губернии в 1884-м построил «Академическую дачу», которая и поныне остается любимым местом творчества художников.

Показательно, что все восемь детей Василия Александровича получили фундаментальное образование, владели иностранными языками, отличались широким кругом интересов.

В. А. Кокорев принимал активное участие в общественной жизни страны на стороне «униженных и оскорбленных». Крепостное право тормозило экономическое, научно-техническое развитие страны, держало крестьян безграмотными. Опытный предприниматель тщательно разработал план справедливых условий упразднения крепостного права, предлагая осуществить личное освобождение крестьян и передачу им всех земельных наделов за совокупный выкуп в 1080 миллионов (один миллиард восемьдесят миллионов) рублей с рассрочкой на 37 лет. Несмотря на обоснованность, готовность русского купечества претворить план в жизнь, проект В. А. Кокорева был отвергнут правительством.

Постоянно занимаясь самообразованием, Василий Александрович активно интересовался историей и литературой, он собрал огромную библиотеку и подарил Московской публичной библиотеке четыре тысячи книжных томов по различным отраслям науки в помощь учащейся молодежи.

Василий Александрович поддерживал добрые дружеские отношения с историком М. П. Погодиным, писателями Н. В. Гоголем, А. Н. Островским, Н. С. Лесковым, М. Н. Загоскиным, актером М. С. Щепкиным…

Свои стратегические промышленные планы В. А. Кокорев доверительно обсуждал с просвещенной частью русского генералитета: покорителем Кавказа генерал-фельдмаршалом, почетным членом Николаевской военной академии Генерального штаба князем А. И. Барятинским, героем Крымской войны генералом С. А. Хрулёвым, героем обороны Севастополя, туркестанским генерал-губернатором М. Г. Черняевым, контр-адмиралом Н. А. Аркасом и другими высшими офицерами империи. В беседах с ними миллионер осваивал стратегическое видение международной экономической конъюнктуры, проблем национальной безопасности.

Деятельность его, эрудиция, широкая компетентность Кокорева пользовались уважением государственных деятелей, к его мнению прислушивался император Александр III, министр финансов Ф. П. Вронченко, председатель Государственного совета князь А. Ф. Орлов, казанский губернатор С. П. Шипов, высокопоставленные правительственные чиновники, редакторы центральных газет, крупнейшие предприниматели.

О человеке можно судить по его друзьям. Ближайшим другом и постоянным компаньоном В. А. Кокорева был Петр Ионович Губонин (1825–1894) — крупный промышленник, общественный деятель-просветитель, железнодорожный магнат, он активно развивал отечественную металлургическую и машиностроительную промышленность. Сын крепостного кустаря, П. И. Губонин благодаря таланту и неустанному труду стал потомственным дворянином и тайным советником, кавалером четырёх высших орденов Российской империи. На пожалованном ему в 1878 году гербе царь Александр II начертал девиз — «Не себе, а Родине!» Гласный Московской городской Думы П. И. Губонин, по примеру Кокорева, основал ремесленную школу — знаменитое Комиссаровское техническое училище. Он делал крупные пожертвования на дома призрения, строительство Храма Христа Спасителя в Москве, Исаакиевского собора и реконструкцию Петропавловского в Петербурге, принял участие в строительстве здания Политехнического музея в Москве. Щедро финансировал и всесторонне помогал Императорскому московскому техническому училищу…

Другой сподвижник и земляк Кокорева — Иван Андреевич Милютин (1829–1907), известный предприниматель и бессменный городской голова Череповца, прекрасно понимал силу знаний и, не дожидаясь «милостей» петербургского правительства, делал все для распространения народного образования. В Череповце преимущественно на деньги местного купечества последовательно были открыты: Александровское техническое училище (1869), Мариинская женская гимназия (1873), реальное училище (1875), учительская семинария (1875), женское профессиональное училище (1887), сельскохозяйственная школа, городское училище. Всего к 1896 году в Череповце действовало 11 учебных заведений. Если в 1861 в городе учились 110 подростков, то в 1913–2115 человек, большая часть которых — выходцы из крестьян и мещан. Вот и получилось, что ввиду явного недостаточного внимания к народному образованию центральной власти, благотворительность в сфере народного образования стала делом общекупеческим.

Многие таланты и неуемная энергия В. А. Кокорева нашли свое применение в Москве, где он обосновался в 1850 году. Вологжанин был тонко чувствующим красоту собирателем предметов народного искусства, коллекционером классической живописи. 26 января 1862 года в Трёхсвятительском переулке в двухэтажной обширной пристройке собственного дома Василий Александрович открыл для посетителей первую в Москве Публичную общедоступную картинную галерею задолго до появления Третьяковской галереи. Экспозиция Кокорева включала 35 скульптур и более 500 полотен знаменитых художников. В здании галереи, ставшей общегородским художественным просветительским центром, был предусмотрен большой лекционный зал, где выступали искусствоведы, историки, писатели. В дальнейшем художественное собрание Кокорева стало основой коллекций многих отечественных музеев изобразительных искусств.

Для бесед с друзьями в атмосфере боярского дома XV–XVI веков, один из богатейших людей России на Девичьем поле построил уникально красивый бревенчатый дом, вошедший в сокровищницу национальной культуры под именем «Погодинской избы».

В 1858–1859 годах Василий Александрович много сделал для благоустроения Первопрестольного града на выборном посту товарища (заместителя) Московского городского головы. В 1862–1865 годах за 2,5 миллиона рублей В. А. Кокорев построил на Софийской набережной напротив московского Кремля огромную трехэтажную гостиницу — многофункциональный общественно-деловой центр — знаменитое «Кокоревское подворье». Он первым в Москве создал сеть линий конно-железных дорог. А в 1866–1869 годах был избран депутатом («гласным») Московской городской думы и активно сотрудничал с Московским Биржевым комитетом.

С 1881, претворяя в жизнь свои финансовые и коммерческие проекты, Василий Александрович с семьей жил преимущественно в Петербурге до своей кончины в 1889 году.

Подробнее остановимся только на одном промышленном проекте последовательного сторонника национального экономического суверенитета России. Всю жизнь копивший знания, непрерывно занимаясь самообразованием, В. А. Кокорев раньше других оценил перспективы использования нефтепродуктов в народном хозяйстве и построил близ Баку в 1858 году первый в империи крупный нефтеперерабатывающий завод. В 1859 по его заказу впервые в России было начато изготовление нефтеналивных барж, но предприятие оказалось убыточным. Тогда он пригласил группу химиков и технологов во главе с двадцатидевятилетним приват-доцентом Петербургского университета Д. И. Менделеевым. Дмитрий Иванович предложил ввести непрерывную перегонку нефти, освоить производство эмалированных бочек, чтобы при перевозке не протекал керосин, использовать нефтеналивные суда и построить нефтепроводы сырой нефти от скважин до морских нефтеналивных терминалов для судов-танкеров, что существенно удешевляло транспортировку нефти. Таким образом, Д. И. Менделеев предложил, а В. А. Кокорев воплотил на практике основополагающие составляющие современной нефтяной промышленности. Благодаря советам великого ученого завод в Сураханах уже на следующий год начал приносить существенную прибыль. В 1876-м промыслы и нефтеперегонный завод «Бакинского нефтяного общества» Кокорева посетил известный отечественный ученый, профессор Горного института Конон Лисенко. Подробно ознакомившись с производством, он подчеркнул: «Для успеха нефтяной техники особенно необходимо, чтобы заведование фабриками поручалось образованным и сведующим техникам. До сих пор это можно найти только на заводе «Бакинского нефтяного общества» В. А. Кокорева, который постоянно модернизировал производство. В 1879 был введен в эксплуатацию керосинопровод от Сураханского завода до пристани Зых. В Швеции по заказу Василия Александровича был построен танкер для перевозки пяти тысяч тонн керосина, что существенно повысило эффективность деятельности компании и возможности наращивания объемов производства.

«Кадры решают всё». Миллионер для своего предприятия самостоятельно готовил высококвалифицированных техников и инженеров. В 1882 году в Бакинском промысловом районе он открыл Кокоревскую школу — первую школу для детей нефтяников. Наиболее талантливых учеников для продолжения профессионального образования Василий Александрович за свой счет посылал в Германию. Передовое техническое оснащение и квалифицированные специалисты обеспечили успешное развитие предприятия. Были применены наиболее передовые и эффективные организационные системы. «Бакинское нефтяное общество» стало первой акционерной компанией в русской нефтяной промышленности, первой в мире вертикально интегрированной нефтяной корпорацией, которая вывела Баку в число крупных промышленных центров империи. Компания объединила нефтедобывающий, перерабатывающий, транспортный и сбытовой комплексы. К 1884-му В. А. Кокорев с компаньонами совершенно вытеснили американский керосин с рынка нефтепродуктов Российской империи и начали экспорт отечественного керосина в Австрию и Германию. Тогда же В. А. Кокорев отмечал в своем письме императору Александру III, с которым состоял в переписке: «В настоящее время ежегодно по Каспийскому морю и Волге развозится 35 миллионов пудов нефти, почти каждая изба крестьянская пользуется более удобным освещением, и множество волжских пароходов, вместо лесоистребления, отапливается нефтью, а снижение цен на нефть дало ежегодную многомиллионную экономию промышленности и казне».

Благодаря трудам В. А. Кокорева в городах и деревнях Российской империи вечернее освещение керосиновыми лампами вытеснило традиционные свечи и лучины, соотечественники стали больше читать в темное время суток.

В 1896 году детище Василия Александровича было отмечено серебряной медалью на Всероссийской промышленной и художественной выставке в Нижнем Новгороде «за правильную и расчетливую разработку нефтяных земель и за образцовую коллекцию буровых снарядов и приспособлений для вычерпывания нефти».

В 1900 году за внедрение передовых технологий и научную организацию труда «Бакинское нефтяное общество» было награждено золотой медалью на Всемирной выставке в Париже.

Таким образом, Василий Александрович всенародно продемонстрировал, что знания, образование, профессиональная компетентность представляют решающую силу развития промышленности.

В. А. Кокорев сохранил для потомков свои знания и опыт, оставив ценнейшее эпистолярное и литературное наследие. Его книга «Экономические провалы», демонстрирующая губительность выбора для России западноевропейской версии капитализма, многократно переиздавалась в течение полутора веков, сохраняя актуальность и в наши дни: «Пора государственной мысли прекратить поиски экономических основ за пределами России и засорять насильственными пересадками родную почву; пора, давно пора возвратиться домой и познать в своих людях свою силу» (1887 г.).

В XXI веке идейное наследие вологжанина Василия Александровича Кокорева особенно востребовано в современной России, в очередной раз выбирающей направление своего исторического пути развития.

Статья выйдет в одном из ближайших номеров журнала «ЗНАНИЕ — СИЛА».

Александр Бочков

Сила знаний Христофора Леденцова

В самом начале XX века миллионер из Вологды Христофор Семенович Леденцов (1842–1907) организовал общество для развития отечественной науки и техники и все свое огромное состояние передал русским ученым и изобретателям. Что побудило преуспевающего предпринимателя совершить такой поступок?

Вторая половина XIX века — время бурного развития науки и техники в России. Железные дороги, паровой флот, новые виды оружия, механизация промышленности, распространение электричества стали возможными благодаря трудам талантливых отечественных инженеров и ученых.

Российская империя во второй половине XIX века дала миру блестящее созвездие корифеев науки и техники. Достижения лучших отечественных ученых и инженеров далеко не всегда внедрялись в национальную промышленность. Многие их изобретения и открытия находили свое применение за границей, а не в России. В 1880 году у выдающегося химика В. В. Марковникова вырвались горькие слова о том, что если бы русский изобретатель нашел способ искусственного получения золота, то «пришлось бы наверно ехать продавать свой способ за границу…» В России XIX века отсутствовала инновационная среда, инфраструктура для научно-технического творчества.

Создание новых технических решений, научные исследования предполагают существенные денежные вложения. Так, например, в октябре 1914 года Главное военно-техническое управление империи рассмотрело и одобрило предложение А. Н. Лодыгина по проекту летательного аппарата вертикального взлета с каркасом, обшитым алюминием. Изобретение намного опережало свое время и могло усилить военный потенциал русской армии в ходе Великой войны. К сожалению, изобретение А. Н. Лодыгина не было даже испытано ввиду отсутствия необходимого финансирования.

Творчество русских ученых, инженеров, изобретателей государством материально обеспечивалось явно недостаточно. Многие всемирно признанные русские ученые и инженеры завершали жизнь у себя на родине в забвении и нищете. Характерны трагические судьбы выдающихся инженеров-изобретателей Павла Николаевича Яблочкова и Александра Николаевича Лодыгина…

Начиная с М. В. Ломоносова, русская наука получала поддержку преимущественно со стороны благотворителей. Навсегда в историю Отечества вошли имена купцов Строгановых, графа Н. П. Румянцева (1754–1826), иркутского золотопромышленника А. М. Сибирякова (1849–1933), золотопромышленника А. Л. Шанявского (1837–1905) и других видных покровителей отечественной науки и образования.

В этом ряду выделяется история жизни вологодского предпринимателя Х. С. Леденцова, организовавшего в Москве общество содействия научным и инженерным исследованиям и завещавшего все свое огромное состояние, оцениваемое экспертами в нынешних ценах приблизительно в 2 миллиарда долларов, на развитие отечественной науки и техники.

Родился Христофор Семенович Леденцов в Вологде 24 июля (6 августа) 1842 года в семье купца первой гильдии Семена Алексеевича Леденцова.

Христофор Семёнович с отличием закончил Вологодскую губернскую гимназию в 1860 году, затем Московскую практическую Академию коммерческих наук с похвальным листом в 1862 году. Для продолжения образования он выбрал Кембриджский университет в Англии.

Христофор Семенович получил богатое наследство. Бурное экономическое развитие России обусловило преимущественный рост состояния Леденцова за счет акций промышленных предприятий, железнодорожных и страховых компаний. Успешные биржевые операции продемонстрировали у предприимчивого вологжанина не только талант коммерсанта, но и дальновидность финансиста-аналитика. Многократно увеличив материальные и финансовые активы семьи, Леденцов создал одно из крупнейших состояний России того времени. Жизненному успеху способствовало то, что энергичный, талантливый, энциклопедически образованный

Х. С. Леденцов свободно изъяснялся на восьми иностранных языках, много путешествовал по Европе, тщательно изучая организацию различных производств и их техническое обеспечение. Христофор Семенович всю жизнь занимался самообразованием, много и регулярно читал: его личная библиотека насчитывала несколько тысяч томов только научной и технической литературы.

Много потрудился молодой вологодский купец на ниве общественного служения. Христофор Семенович был членом Общества воспомоществования нуждающимся ученикам вологодской гимназии, его избрали директором общественного Вологодского губернского тюремного комитета.

В 1873–1885 годах Леденцов исполнял обязанности почетного мирового судьи Вологодского судебного округа, в 1880–1882 годах был непременным членом съездов мировых судей и, одновременно, членом учетного комитета при Вологодском отделении Государственного банка, а также членом правлений ряда частных банков. С образованием Вологодской городской думы в 1871 году Х. С. Леденцов был избран ее гласным (депутатом), а с 1883 по 1887 годы возглавлял Вологду в должности городского головы. По инициативе Леденцова 25 октября 1888 года был открыт городской Вологодский ломбард для бедных — это было первое учреждение подобного рода в России.

В 1887 году X. С. Леденцов переехал из Вологды в Москву. В традицию рода Леденцовых входило особое, ответственное отношение к образованию и приобщению к плодам науки того времени.

Технологическое отставание промышленности и сельского хозяйства Российской империи убеждало Христофора Семеновича в насущной необходимости интенсивного развития отечественных науки и техники, при ускоренном внедрении результатов научных исследований и изобретений в промышленную практику. В 1897 году Леденцов написал:

«Я бы желал, чтобы не позднее 3 лет после моей смерти было организовано Общество, если позволено так выразиться, «друзей человечества». Цель и задачи такого Общества — помогать по мере возможности осуществлению если не рая на земле, то возможно большего и полного приближения к нему. Средства, как я их понимаю, заключаются только в науке и возможно полном усвоении всеми научных знаний… Я не хочу дела благотворения, исцеляющего язвы людей, случайно опрокинутых жизнью, я ищу дела, которое должно коснуться самого корня человеческого благополучия».

Леденцов стал сотрудничать с Императорским Русским техническим обществом. Санитарный отдел этого общества участвовал в Парижской выставке 1900 года. Христофор Семёнович стал одним из инициаторов создания в Москве Технического музея содействия труду на основе экспонатов Парижской выставки.

В 1900 году Леденцов передал Московскому отделению Русского технического общества крупную сумму денег для создания этого музея и был избран председателем правления новой общественной организации. Задачей музея стало изучение трудовых отношений в Российской империи и помощь в использовании изобретений, облегчающих тяжелый физический труд.

Музей со штатом сотрудников в 140 специалистов занимался также просветительской деятельностью: организовывал лекции, издавал практические руководства, выпускал специализированные периодические издания. Христофор Семенович активно способствовал распространению трудовых договоров между рабочими и предпринимателями, созданию первых профсоюзных организаций в России.

В музее был разработан типовой устав профессиональных союзов, прошла первая Всероссийская конференция профессиональных объединений рабочих. Музей, по инициативе председателя правления Х. С. Леденцова, впервые в России организовал систему учреждений по охране труда, пенсионных касс, потребительских обществ.

Поучительна основательность и рассудительность действий Х. С. Леденцова. Тщательно ознакомившись с особенностями европейской жизни, русский благотворитель прицельно изучил европейские условия и способы организации производства и внедрения новой техники. Вершиной профессиональной деятельности Леденцова, как талантливого организатора сложных экономических (финансовых, промышленных) систем и благотворительной деятельности национального масштаба, стало создание «Общества содействия успехам опытных наук и их практических применений».

Х. С. Леденцов стремился не просто способствовать научным исследованиям, но хотел содействовать реальному и эффективному использованию в народном хозяйстве наиболее передовых и перспективных технических решений. В Российской империи того времени существовало несколько научно-технических обществ. Существенными отличиями детища Леденцова была глубоко продуманная четкая организация деятельности, преимущественная направленность на получение практических результатов (подчас в далекой перспективе) и устойчивое финансовое обеспечение осуществления научно-технических инноваций.

Для реализации задуманного Х. С. Леденцов вместе со своими консультантами-учеными в 1903 году составил подробный проект устава Общества, который был предложен для обсуждения в особую общественную комиссию. Утверждение одобренного устава Общества правительством затягивалось. Христофор Семенович не дождался начала деятельности Общества, он умер 31 марта 1907 года (по старому стилю), «оставив по духовному завещанию, совершенному им 13 апреля 1905 года и утвержденному к исполнению московским окружным судом определением от 20 июня 1907 года все свое состояние на цели учреждаемого Общества».

Приведем выдержки из духовного завещания Леденцова:

«Весь доход с жертвуемого мною неприкосновенного капитала поступает в учреждаемое при Императорском Московском Университете и Императорском Московском Техническом училище Общество содействия успехам опытных наук и их практических применений на следующих обязательных для Общества условиях:

а) Содействие задачам Общества, выраженное в его уставе, распространяется на всех лиц, независимо от их пола, звания, ученой степени и выражается преимущественно в пособиях тем открытиям и изобретениям, которые при наименьшей затрате капитала могли бы принести возможно большую пользу для большинства населения, причем эти пособия должны содействовать осуществлению и проведению в жизнь упомянутых открытий и изобретений, а не следовать за ними в виде премий, субсидий, медалей и тому подобного;

б) Все расходы производятся из процентов с неприкосновенного капитала, причем Совет Общества по смете, ежегодно утверждаемой совместно с Советом Университета и Учебным Комитетом Технического Училища, расходует не более десяти процентов дохода на канцелярские и почтовые расходы, на публикации не менее двух раз в год в наиболее распространенных русских и иностранных изданиях, на наем помещений, на отопление, освещение и прислугу;

в) Все остальные девяносто процентов дохода с неприкосновенного капитала поступают на расходы, согласно Уставу Общества, включая в число расходы по производству опытов, работ, проверок, приобретений необходимых материалов, расходы на командировки и вообще на все затраты, признанные Советом Общества необходимыми для содействия целям и задачам последнего».

Проект устава Общества после долгих проволочек был утвержден Министерством 24 февраля 1909 года. 17 мая 1909 года состоялось первое чрезвычайное общее собрание, и на нем, по единодушно выраженному желанию собравшихся, было решено исходатайствовать право на присвоение Обществу имени его основателя, Х. С. Леденцова.

«Общество содействия успехам опытных наук и их практических применений» разработало критерии и методики оценки представляемых новых технических решений. Общество впервые в мире решило основную организационную проблему изобретательства, создав единый комплекс компетентной оценки идеи, выбора оптимального пути ее материального воплощения путем конструкторской или технологической разработки, осуществления необходимого финансирования и внедрения созданного нового технического решения в практику народного хозяйства. Общество создало инновационную инфраструктуру, включающую сеть экспертно-аналитических отделов, опытных лабораторий и производств в научных центрах, в которых разработчики новой техники могли воплощать свои изобретения не только на бумаге, но и в материальном исполнении. Специалисты Общества выявляли конечную цель, миссию предложения, определяли технические, финансовые и организационные пути воплощения результатов научной разработки, изобретения, ноу-хау. Общество брало на себя юридическую защиту специализированным патентным отделом заявляемых изобретений. Это было существенной поддержкой отечественных инженеров и ученых. Надежная патентная защита прав изобретателей была по силам далеко не всем ввиду неразработанности патентного законодательства в России, сложности патентного законодательства в промышленно развитых странах, трудностей перевода на иностранные языки технически и юридически сложных текстов, длительности и дороговизны процедуры патентования.

В конце XIX века Х. С. Леденцов, задолго до появления в США и Европе технопарков и венчурных фирм, создал в России эффективную систему управления всей последовательностью интенсификации технического прогресса и внедренческого предпринимательства от формулирования идеи до маркетинга готовой продукции.

С Обществом сотрудничали не только ученые и инженеры, но и промышленники, финансисты, государственные чиновники. Пример Леденцова увлек многих российских благотворителей жертвовать значительные денежные суммы на цели Общества.

Главным в работе Общества стала непосредственная индивидуальная помощь ученому и изобретателю. Для экспертных оценок инновационного предложения Общество привлекало ведущих специалистов известных научных кафедр, лабораторий, опытных станций. Председатель Совета Общества профессор С. А. Фёдоров, говоря об Обществе, отметил: «Мы не встречаем подобного широкого поля деятельности, пожалуй, ни у одного из существующих учреждений, не только русских, но и иностранных». Объединению фундаментальной науки с ее технологическим воплощением способствовало сотрудничество в организуемом Обществе Московского Университета и Московского Императорского Технического Училища, где представители разных научных и инженерных школ совместно обсуждали тактику и стратегию рассматриваемых технических решений. Таким образом, многие изобретения и технические новшества, поддержанные Обществом, были внедрены в производство.

Во время организации Леденцовского Общества в России не было научноисследовательских институтов в их современном виде, крупных научных коллективов, объединенных единым руководством и одной темой поиска. Научные исследования в конце XIX века проводили в университетах и других высших учебных заведениях, например, Военно-медицинской (Медико-хирургической) академии. Академики — члены Петербургской Академии наук — имели в качестве сотрудников одного — двух лаборантов, что, естественно, не позволяло осуществлять масштабные разработки и эксперименты, концентрировать усилия значительных творческих коллективов на наиболее важных направлениях исследований. Х. С. Леденцову и его Обществу принадлежит приоритет в создании крупных специализированных научно-исследовательских учреждений в России с качественно новыми научно-исследовательскими возможностями.

Совет Общества создал Московский Научный институт с широким профилем исследований. К этому институту восходит история ряда крупнейших институтов АН СССР, в том числе знаменитого Физического института АН СССР, Института физики Земли, Института рентгенологии и радиологии, Института стекла, Института биофизики АН СССР…

Члены Общества понимали важность информационного обеспечения научных исследований и изобретательской деятельности. В распоряжении ученых находилась библиотека Общества — лучшая техническая библиотека Москвы того времени.

Х. С. Леденцов предвидел неизбежность создания «экономики инноваций», венчурного капитала и внедренческих технопарков. Он оригинально сформулировал миссию учрежденного им Общества: «Наука — Труд — Любовь — Довольство». «Особенного внимания, — записано в документах Общества, — заслуживает категория изобретений из области различных приспособлений для кустарной и хозяйственной отрасли промышленности, обслуживающих интересы народных масс». Как видно, проблема малого и среднего предпринимательства возникла уже в то время.

Первостепенной задачей Общество считало искоренение в России нищеты и подъем жизненного уровня основной части населения — крестьянства и городских ремесленников. Для этого необходимо было повысить техническую оснащенность мелких товаропроизводителей, отдельных крестьянских семей и ремесленных кооперативов. В становлении национальной экономики должен был выполняться естественный принцип: от простого к сложному, пирамида научно-технического прогресса устойчива, если имеет прочное основание в техническом обеспечении широких слоев самодеятельного населения.

В Государственном Центральном историческом архиве в Москве на Профсоюзной улице хранится фонд Х. С. Леденцова с документами Общества, насчитывающий 1277 томов документов, позволяющих оценить небывалый масштаб деятельности уникального научно-технического объединения.

После смерти Х. С. Леденцова в 1907 году, его останки были перевезены в Вологду и преданы земле на Введенском кладбище. На надгробии, выполненном из черного гранита, начертаны слова из завещания: «Наука — средство, ведущее к возможному благу человечества» и «При наименьшей затрате капитала принести возможно большую пользу большинству населения».

В апреле 1918 года члены Совета Общества были приглашены в комиссию ВСНХ РСФСР для подготовки декрета по изобретательству. Через полгода постановлением того же ВСНХ имущество и средства Общества были национализированы.

Дело, начатое Х. С. Леденцовым, не пропало даром. Влияние свершений Общества Христофора Семеновича Леденцова на развитие отечественной науки и техники еще ждет своих исследователей.

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 5/2015

Российской славы имена

Анастасия Зарецкая

Дом на краю тишины

Если вы впервые отправитесь в подмосковный город Клин, можете не беспокоиться: местные жители обязательно подскажут вам, как добраться до пункта назначения и, естественно, укажут, где находится дом-музей Петра Ильича Чайковского.

Так было и со мной. Когда я вышла не на своей остановке, подумала поначалу, что заблудилась. Но пассажиры, прибывшие вместе со мной из Москвы, вскоре подбодрили незадачливую путешественницу — объяснили, что следует немного пройтись в обратном направлении вдоль шоссе. Музей, как оказалось, был чуть позади.

Несмотря на глубокий и рыхлый снег, тропинка сначала казалась вполне проходимой. Встреченные на пути работники дорожной службы, к счастью, подтвердили, что я иду в верном направлении. Но, миновав городской мост, соединяющий крутые берега реки Сестры, я вдруг поняла, что тропинка моя на этом закончилась. Поблизости находилась маленькая лестница. Поднявшись по ней, я оказалась среди низеньких стареньких домишек. Мне повстречались двое увлеченно беседовавших местных жителей. Они-то и предупредили меня, что прежде, чем добраться до усадьбы, мне придется сделать небольшой крюк. Так, обходя поселок, я наконец-то добралась до улицы, идущей параллельно основному шоссе. По пути мне встретились школьники. Они подсказали, как идти дальше. А коричневый указатель окончательно рассеял все мои сомнения: музей находится совсем близко.

Еще издалека я приметила светлое здание, гармонично смотрящееся на фоне пушистого снега. Подходя ближе, заглядывая через ограду, я смогла рассмотреть его пристройки и различные детали. Особенно запомнилось одно большое окно, выходящее во двор. Оно интересно декорировано, словно на его стекле застыли дивные образы и звуки. Несколько позже удалось рассмотреть стеклянное панно повнимательнее. Тонкие, прозрачные музицирующие персонажи, словно вдохновленные звуками вечной музыки, устремляются в небесную высь.

Так я оказалась в главном здании музея Петра Ильича Чайковского. Здесь открываются выставки, проводятся творческие встречи, музыкальные вечера и концерты.

Дом Петра Ильича находится чуть в стороне. Туда я отправилась в сопровождении замечательного экскурсовода. В течение нашей прогулки я узнала много нового и интересного из жизни великого композитора — всего не пересказать! Друзья, встречи, концерты, города и страны — все переплелось в жизни Петра Ильича.

В этом небольшом, уютном доме Чайковский прожил свой последний год. Недаром младший брат композитора, Модест Ильич Чайковский, решил основать мемориальный музей именно здесь. Благодаря стараниям Модеста и племянника, Владимира Львовича Давыдова, все помещения дома были сохранены в нетронутом виде, словно Петр Ильич покинул его совсем ненадолго. После очередной поездки он вернется сюда вновь, не спеша поднимется по парадной лестнице, оставит в прихожей дорожный плащ, войдет в любимую гостиную, которая так часто заменяла композитору рабочий кабинет, поднимет крышку рояля и будет наигрывать совсем новую мелодию, которая только что, быть может, еще в поезде, посетила мысли всегда задумчивого музыканта. А верный слуга Алешка, как всегда, будет следовать за ним, перенося всю поклажу наверх, в прихожую. Здесь он расставит чемоданы. Барин окликнет его и скажет, что распаковывать их не надо, — скоро он отправится в очередное путешествие, где будут его ждать друзья и почитатели. Петр Ильич добавит только, что открыть следует вот эту необычную коробку. А там окажется какая-нибудь любопытная вещица, очередной подарок от поклонников, сувенир. Сколько подарков! Сколько искренней любви друзей и почитателей! Каждый город, в котором концертировал Чайковский, встречал композитора восторженно. Подарки, представленные в музее, красноречивее всего говорят об этом. Париж, Прага, Нью-Йорк, Англия, Германия… — все преклонялись перед талантом русского композитора. Какой сувенир для Чайковского был самым дорогим?

Быть может, это большой столовый прибор от московских почитателей, на подносе которого по кругу написаны названия произведений композитора, а на чарочках — высказывания на застольные темы: «Без поливки и капуста вянет»? Каковы москвичи! Издавна славившиеся на весь мир своим радушным гостеприимством, они и здесь не поскупились на искренние чувства. Наверняка Петру Ильичу был приятен этот подарок, подкупающий своей сердечностью и простодушием.

Или эта дирижерская палочка? По легенде, некогда она принадлежала композитору Роберту Шуману. Чайковский преклонялся перед великим немецким композитором и бережно хранил эту палочку как особую реликвию.

Дорогим подарком для Петра Ильича стало полное собрание сочинений Вольфганга Амадея Моцарта, помещенное в специально отведенный для этого шкафчик. Известно, что крупный издатель и друг композитора Петр Иванович Юргенсон подарил собрание Чайковскому на Рождество, предварительно договорившись со слугой, чтобы тот, по заведенному обычаю, положил подарок под елку. Когда Петр Ильич его там обнаружил, то радовался, словно ребенок. Моцарт для Чайковского всегда был кумиром. Именно благодаря ему Петр Ильич посвятил свою жизнь музыке. В доме также находятся книги о жизни и творчестве великого австрийского композитора. Чайковский частенько заглядывал в них — быть может, это помогало ему в ежедневной работе.

Можно предположить, что Чайковский и сам по темпераменту был немного похож на Моцарта — такой же импульсивный, впечатлительный, бесконечно открытый миру, любящий жизнь и умеющий радоваться каждому мгновению. Известно, что Петр Ильич с детства отличался чувствительностью и ранимостью. Гувернантка называла мальчика Петю не иначе как «стеклянный ребенок». И все это неслучайно. Наделенный особой чуткостью, Петр Ильич как никто другой смог выразить в музыке самые тонкие, еле уловимые порывы человеческой души.

Но, в отличие от австрийского композитора, Чайковский не любил выступать на сцене и очень боялся публики. Известно, что во время своего первого дирижерского выступления он так сильно волновался, что ему показалось даже, будто голова его падает, одной рукой он пытался держать ее за подбородок, а другой дирижировать. К счастью, музыканты отлично знали произведение и не обращали внимания на дирижера, и публика ничего не заметила. Только спустя годы, когда ему было уже 47 лет, композитор смог преодолеть робость и стал выступать на сцене.

Больших и шумных компаний Чайковский не любил, жил у себя уединенно. Быт его отличался скромностью и неприхотливостью. О характере владельца может рассказать дом, состоящий лишь из нескольких комнат: людской, прихожей, кабинета-гостиной, спальни, комнаты для гостей и столовой — по меркам тех лет, вполне скромное жилище для всемирно известного композитора.

Центральная комната — кабинет-гостиная. Единственное его украшение — кроме многочисленных подарков, часть которых мы уже рассмотрели — большой рояль фирмы «Беккер». Спальня — небольшая комнатка с еще более скромной обстановкой: кровать на пружинах, шкаф с книгами и небольшой, но удобный для работы письменный стол у окна, выходящего в сад. Именно за этим столом композитор работал в конце своей жизни. Стены украшают небольшие картины-пейзажи, подаренные разными художниками. Здесь же находится пейзаж, написанный под впечатлением от «Меланхолической серенады» Чайковского.

Когда впоследствии любимый брат композитора решил основать в этом здании музей и оставить все помещения дома в неизменном виде, ему пришлось сделать пристройку, чтобы в новых комнатах разместить все необходимое для себя. И сейчас посетитель музея, разглядывая комнаты братьев, может понять, насколько разными были эти люди, их вкусы, пристрастия и образ жизни. Модест Ильич очень любил искусство, живопись, скульптуру, — в его покоях представлена небольшая коллекция произведений, а сам интерьер оформлен в ренессансном стиле. Петр Ильич не очень интересовался своей домашней обстановкой. Куда больше был ему дорог сад возле дома, где он любил прогуливаться часами. Природа для него была неиссякаемым источником вдохновения. Известно также, что Чайковский знал все окрестные леса и был большим любителем-грибником. И сегодня мы можем представить себе, как стареющий композитор неспешно прогуливался по этим тихим аллеям и извилистым тропам, чуть опираясь на изящную трость. Таинственная тишина, пронизывающая все вокруг, лишь изредка нарушалась пением какой-нибудь маленькой птички и случайным шорохом в кустах. И эта благодатная тишина щедро одаривала своего благодарного и гениального слушателя самой красивой и бесконечной музыкой на свете.

Вернувшись обратно в кабинет, он садился за рояль и тихо наигрывал новую композицию. И любимый Чайковским дом снова и снова погружался в дивный мир таинственных грез. И ничто не нарушало этой удивительной тишины и гармонии — разве только изредка забегавшие соседские мальчишки, повадившиеся так некстати звонить в дверь. А чудак-хозяин, привыкший к подобным шалостям, на минуту отвлекшись, снова погружался в музыку. И звуки рояля невидимыми, прозрачными волнами разбегались в разные стороны, заполняя все покои и комнаты, уголки и закоулки, и, вылетая в распахнутое окно, сливались с тишиной и мягко, словно листья, опадали в сердцах маленьких слушателей.

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 6/2017

Галина Сизко

186 дней и вся жизнь

Экскурсию по прошлому и настоящему клинского Музея-заповедника П. И. Чайковского проводит для нашего корреспондента Игоря Харичева и читателей журнала — открывая нам окно в последние десятилетия XIX века — методист музея Галина Степановна Сизко.

— Расскажите, пожалуйста, историю дома.

— Дом построил клинский мировой судья, статский советник Виктор Степанович Сахаров в 1870-х годах. Вначале дом был одноэтажным, кирпичным, но оказался таким холодным, что жить там было невозможно. Надстроили второй, деревянный этаж. У Сахарова было несколько домов, — этот был предназначен для сдачи внаем. Тогда же вокруг дома посадили деревья. С одной стороны дома был парк с липами, кленами, тополями. С другой, за хозяйственными постройками — плодовый сад. Чайковский увидел дом в 1885–1886 году. В это время Петр Ильич делается клинским жителем.

В феврале 1885-го его избирают членом дирекции московского отделения Императорского Русского музыкального общества. Надо было возвращаться в Москву, но Чайковскому не хотелось — он слишком хорошо знал московский уклад жизни. В Москве он 12 лет преподавал музыкально-теоретические дисциплины в консерватории, ныне носящей его имя, и теперь никак не хотелось расставаться с той творческой свободой, которая, по его словам, была дарована ему Провидением — в лице Надежды Филаретовны фон Мекк. Это она сделала запись в его дипломе «свободный художник» реальностью, будучи убеждена, что Чайковский пишет лучшую музыку в России, и позаботившись о том, чтобы у него было как можно больше времени для сочинения.

Чайковский решил поселиться «в деревне близ Москвы», чтобы в уединении и тишине спокойно заниматься творчеством, без которого жизнь его теряла смысл, — а в Москву приезжать лишь при необходимости. Клин показался Чайковскому удобным потому, что здесь была железнодорожная станция, аптека, купеческие лавки.

Проведя несколько лет в усадьбах Майданово и Фроловское, в мае 1892-го он, наконец, поселяется в доме, который понравился ему почти сразу. Он увидел его во время одной из прогулок и сделал в дневнике 1886 года запись: «Ходил смотреть большой серый дом у заставы». Это и был сахаровский дом.

Чайковскому очень нравилось, что при доме есть парк и можно гулять в любую погоду. И каждое утро он по 30–40 минут непременно проводил в парке.

Вокруг дома не было ни одного строения — чистое поле, рядом проходило шоссе Москва — Санкт-Петербург, за ним — сосновый бор. С другой стороны — минут 15–20 ходьбы — усадьба Демьяново, где останавливалась Екатерина II, путешествуя между столицами. Последним владельцем усадьбы был известный адвокат Владимир Иванович Танеев, старший брат любимого ученика и ближайшего друга Чайковского — композитора Сергея Танеева. Город Клин оставался позади за рекой, и тишина в этом месте стояла такая, что был слышен шум курьерского поезда, проходящего по железной дороге. «Не могу изобразить, до чего обаятельны для меня русская деревня, русский пейзаж и эта тишина, в коей я более всего нуждался», — писал однажды Чайковский, приехав после городской суеты в Клинский уезд.

— Как жил здесь Петр Ильич? Как был устроен его быт?

— На протяжении всей жизни у него был один слуга — Алексей Иванович Софронов. Чайковский везде его возил с собой, научил грамоте, выцарапывал от военной службы, обнаружив, что у него болезнь легких, занимался его семейными делами. В этом доме Алексей Иванович поселился на первом этаже вместе с семьей — женой Катериной и двумя маленькими детьми. Чайковский в одном из писем писал, что детские крики несколько оживляют мертвенный строй его дома. Другой прислуги у Чайковского не было, и флигель, запланированный как людская, стоял пустым. Не нужны были ему и просторные хозяйственные постройки — амбар, коровник, каретный сарай. Нечего было в них хранить. Любил молоко, завел корову, но в первые же недели жизни в этом доме в одном из писем с огорчением написал: «Сегодня ночью у меня увели корову». Выезд он тоже не стал себе устраивать, — была попытка в Майданове, но он понял, что не умеет ухаживать за лошадьми, а прислуги, которая занималась бы этим со знанием дела, у него нет, его холеные кони приобретают «извозчицкий вид», — и отказался от выезда

— Но не мог же один Алексей Иванович обеспечить все стороны жизни. Кто занимался, например, садом?

— В фондах музея среди рукописей и документов Чайковского сохранились квитанции на рассаду и клубни растений, которые он выписывал, чтобы высаживать в цветниках парка. Занимался этим с удовольствием, обожал наблюдать, как они растут. Когда-то, еще в Браилове, мог во время прогулки в лесу, не сходя с места, насчитать 40 видов разных растений. Вообще был внимателен к этой части живой природы и шутил, что, когда состарится и не сможет сочинять, займется цветоводством. Состариться Чайковский не успел, и в этом доме ему суждено было прожить всего 186 дней — с 5 мая 1892-го по 7 октября 1893-го.

Хозяйством занимался Алексей Иванович. Хозяйственное устройство дома по тем временам было очень неплохое. На первом этаже, где жила семья Софроновых, была парадная столовая для приема гостей. Правда, побывать у Чайковского не успели даже ближайшие друзья. Здесь же, в помещении сегодняшнего гардероба, была истопницкая — духовая печь, от которой под полом тянулись трубы. В некоторых местах в углах комнат можно заметить медные решетки «цветочками» — отдушины.

Электричества в доме не было. Зажигали масляные или керосиновые светильники, либо свечи. Водопровода тоже не было, водой снабжал, вероятно, водовоз. Кухня была на первом этаже. Сейчас в ней расположилась мебель, поступившая в музей после смерти Петра Ивановича Юргенсона — знаменитого московского издателя и друга Чайковского. Мебель эту делали абрамцевские мастера. У Петра Ильича такого роскошества не было, да и плита, которой пользовалась приходящая из Клина кухарка, была обычной. Чайковский, который в столицах позволял себе быть гурманом, мог заказать телятину под бешамелью, спаржу, икру, хорошее вино и так далее, в деревне любил есть гречневую кашу, кислую капусту, которую сам рубил, обожал всяческую рыбу. Окрестные девчонки и мальчишки приносили ему ягоды-грибы, за которые он всегда щедро платил. И этим ребятишкам, которым он вытирал носы, подвязывал рубашки, которые ходили за ним по пятам, он подарил школу. Деньги на ее строительство Чайковский дал еще летом 1885 года, когда жил в Майданове. Была она первой школой в этом селе.

Отношения с местными жителями у него были хорошие. Они называли его «наш барин». В 1885 году, когда выгорел весь деревянный Клин, Петр Ильич, арендовавший дом у помещицы Новиковой, на первых порах забрал к себе погорельцев, кормил, поил, всячески стесняя себя, пока эти люди не нашли крова. Местные жители Чайковского любили и знали, что к нему можно обратиться с любой просьбой, и она будет выполнена. Позднее в 1940 году, к столетию Чайковского они — уже взрослые люди, дедушки и бабушки, — писали трогательные воспоминания о том, как они общались с Чайковским: обязательно поздравляли его с именинами в Петров день, крутились вокруг него, называя друг друга Петрами и Павлами, зная, что каждый получит подарочек. Он ходил с мальчишками пускать змея и потом в письме радовался: «До чего хорош змей с трещотками!»

С детских лет у Чайковского была привычка рано вставать и всю первую половину дня отдавать серьезным занятиям. Так было заведено в доме мамы, Александры Андреевны, которая, по сути, была профессиональным педагогом. Она получила петербургское образование, а в старинных учебных заведениях нравы и уклад были очень строгими. Надо было непременно рано вставать, ни в коем случае не предаваться праздности, которая считалась худшим из грехов. И Чайковский с детства приобрел великолепную культуру умственного труда.

На пятом году жизни он присоединился к старшим брату и сестре, которым пригласили учительницу Фанни Дюрбах. Она преподавала французский, немецкий, географию, азы истории. Кроме того, крестный протоирей Василий Блинов преподавал Закон Божий и русскую словесность. Четырехлетний Петруша, увидев, что с Колей занимаются, а с ним нет, обиделся и начал так горько плакать, что ему разрешили учиться вместе с Колей, и он сделался лучшим учеником.

Работа доставляла ему колоссальное удовольствие. Он говорил: «Для меня бросить сочинять равносильно лишению себя жизни». Он любил, когда его торопят, подгоняют, когда у него накапливается работа. С удовольствием писал музыку на заказ. Каждый день, встав рано утром, помолясь, почитав Священное писание или сочинения Спинозы, либо позанимавшись английским языком, шел гулять в парк. Не завтракал, по словам брата Модеста Ильича, пил только чай или кофе пустой без хлеба. В 10-м часу уже сидел в спальне за рабочим столом, который был сделан по его просьбе сельским мастером-краснодеревщиком: стол должен быть из простого дерева и не шатающийся. За этим столом, где сейчас лежат наброски Шестой симфонии, сделанные размашистым торопливым почерком со множеством исправлений и зачеркиваний, Чайковский работал ровно до часу дня.

В час обедал, затем каждый день в любую погоду: в мороз, дождь, ветер — обязательно два часа ходил пешком быстрым шагом, чтобы поддерживать хорошее состояние своего здоровья. Если погода была хорошая, с удовольствием гулял в поле или в лесу. По словам Модеста Ильича, он относился к этим прогулкам с суеверием, не позволяя себе сократить себе их время даже на 5 минут, опасаясь проблем со здоровьем.

Главное — во время этих прогулок оживала его внутренняя музыка. Он всегда брал с собой карандаш и записную книжку, чтобы на ходу вносить туда те мелодии, которые возникали, будто вспыхивая в его голове. Надо было лишь оказаться в уединении и тишине.

Вернувшись домой и напившись чаю, Петр Ильич снова садился за рабочий стол до самого ужина, приводя в порядок то, что было сделано в течение дня. В семь часов ужинал, затем отдыхал, чаще всего с книгой в руках, называя чтение «величайшим блаженством», а книги — «друзьями и собеседниками».

По словам Модеста Ильича, ни одна нота его произведений не была написана ночью. Как-то по окончании консерватории, сочиняя свою Первую симфонию «Зимние грезы» и работая ночами, Чайковский довел себя до состояния, которое называл «удариками» и возвращения которого очень боялся. Поэтому ложился спать часов в одиннадцать, перед сном, по традиции того времени, делал дневниковые записи: благодарил Бога за день, который тот послал, и вспоминал, что было хорошего. Писал назывными предложениями. Расшифровывать их — дело кропотливое, серьезное, потому что нужно восстанавливать музыкальный, исторический, бытовой контекст жизни Чайковского. Огромное подспорье в этом — письма, которых Чайковский написал за свою жизнь более 5000, с 8-летнего возраста до последних дней. Они представляют собой самое детализированное, интересное, глубокое жизнеописание гения, сделанное его собственной рукой, да еще и великолепным литературным языком, который наводит на мысль, что, если бы Чайковский не избрал себе музыкальный язык — он мог бы стать писателем.

Петр Ильич говорил, что всякая мелодия является ему вместе с гармонией и инструментовкой. Они звучали в нем во время чтения стихов и появлялись на страницах стихотворных сборников, на любом клочке бумаги — на конверте, на письме. Так было со стихами, которые прислал ему незнакомый молодой человек, Даниил Ратгауз: читая письмо, Чайковский между строф писал мелодии.

В спальне композитора, кроме основного рабочего стола, есть стол ломберный. Петр Ильич раскладывал его и на двух столах одновременно размещал листы партитуры, где одна строка занимает всю страницу снизу доверху: от струнных до высоких духовых. Он писал партитуру для дирижера от начала до конца. Затем переписчик превращал это в партии, которые раздавались каждому исполнителю.

История взаимоотношений Чайковского с музыкой очень точно рассказана в книге Модеста Ильича, которому, в свою очередь, об этом рассказывала Фанни Дюрбах. Модест обратился к ней с просьбой прислать ему воспоминания о первых годах жизни брата, так как сам родился на 10 лет позднее. В доме родителей принято было музицировать вечерами. Однажды Фанни увидела, что ее любимец Пьер загрустил и ушел в детскую, где она застала его в слезах. В ответ на вопрос, что случилось, он хватался ручками за голову и жаловался: «О, это музыка, музыка, избавьте меня от нее, она не дает мне покоя, она у меня здесь, здесь, здесь…» То есть музыкальные звучания осаждали его с самого раннего детства. Это — то, от чего потом спасала уединенная работа в тиши и прогулки в одиночестве, чтобы направлять эти звучания в определенное русло, в определенные формы, а не носить их в себе. Иначе голова разрывалась или, как писал сам Чайковский, «инструмент разобьется, струны лопнут», если все время переживать такое вдохновение.

Был еще один случай — о нем тоже рассказывал Модест Ильич. Мальчика застали в застекленной галерее воткинского дома. Он пытался воспроизвести свои музыкальные фантазии на оконном стекле с таким воодушевлением, что одно из них разбилось, он порезал ручку, а мудрые родители поняли — надо приглашать учительницу музыки. Ею оказалась крепостная пианистка Мария Марковна Пальчикова. Хорошим она была музыкантом или нет, неизвестно, но мальчик на пятом году был уже Чайковским — он быстро догнал Марию Марковну в ее умении. Они часто играли в четыре руки, и это стало любимым занятием Чайковского на всю жизнь. А когда родители выбирали для ребенка, которого называли «жемчужиной семьи», учебное заведение в Петербурге — они выбрали Училище правоведения, где были самые лучшие учителя музыки.

Музыкальных учебных заведений в России того времени просто не было. В Петербурге музыку преподавали в разных местах, в том числе и в Горном корпусе, и в Пушкинском лицее. Училище правоведения было основано внуком Павла I, страстным меломаном принцем Ольденбургским, там давали лучшие концерты, в них принимала участие даже Клара Шуман, а среди учителей был друг Шумана — Адольф Гензельт.

В год окончания Чайковским училища, 1859-й, в Петербурге открыли Русское музыкальное общество. При нем были устроены Общедоступные музыкальные классы, а в 1862 году они были преобразованы в Консерваторию. И Чайковский сразу же туда поступил.

Начав службу в столице в чине титулярного советника (это была привилегия окончивших Училище правоведения), Чайковский легко продвигался по службе, перед ним открывалась блестящая юридическая карьера. А он вдруг, бросив все в 22 года, вновь садится за парту.

Одновременно ему приходилось работать концертмейстером: службу он оставил, а занятия надо оплачивать. Прежде, чем получить эту работу, он вообще для начала устроился ночным сторожем на Сенном рынке. Не тянуть же из папеньки Ильи Петровича! Чайковский очень трогательно писал: «Какое счастье, что судьба не послала мне в отцы тиранического самодура, коими она наградила многих музыкантов». Илья Петрович, кстати, не возражал против его нового студенчества, хотя в целом в семье были страшно огорчены: ну совершенно же не вызывающее уважения занятие! Больше всех обиделся любимый дядюшка — старший брат Ильи Петровича, Петр Петрович — герой войны 1812 года, почетный раненый, участник пятидесяти двух сражений: опять, мол, Петя учудил, какой срам, юриспруденцию на гудок променял. А гудок — это была скоморошья скрипка, в которой две струны «гудели», а на третьей игралась мелодия.

Чайковский поступил в класс основателя консерватории Антона Григорьевича Рубинштейна. Это был класс по специальности, и о том, как Чайковский относился к этим урокам, говорит, например, следующий факт. Рубинштейн, задавая ученикам написать вариации на определенную тему, говорил, что успех дела зависит не только от качества вариаций, которые будут написаны, но и от их количества. К ближайшему уроку Чайковский написал их… иногда спрашиваешь у своих слушателей: как вы думаете, сколько? Кто говорит — восемь, кто — двенадцать. Чайковский написал более двухсот вариаций.

Позже его забирает из Петербурга в Москву Рубинштейн-младший, московский, Николай Григорьевич — в Консерваторию, которая открывается в сентябре 1866 года, в качестве профессора музыкально-теоретических дисциплин. Чайковский 12 лет преподает, пишет учебники, делает переводы. Первый учебник по гармонии в России написан Чайковским. Среди переводов с французского, с немецкого есть и перевод с итальянского для оперной студии московской Консерватории оперы Моцарта «Свадьба Фигаро». Когда мы распеваем: «Мальчик резвый, кудрявый, влюбленный», — мы поем стихи Чайковского. И все остальные стихи из этой оперы, разошедшейся на пословицы и поговорки — это стихи Чайковского. Он рифмовал очень легко. Еще в детстве гувернантка Фанни называла его «маленький Пушкин».

В то же время Чайковский цепляется за каждую возможность писать музыку. Он дружит с Николаем Рубинштейном — блестящим пианистом и дирижером. Забракованную в Петербурге Первую симфонию Рубинштейн-младший исполняет так, что Чайковский сразу посвящает ему симфонию «Зимние грезы» и пишет специально для него фортепианную музыку.

В это же время композитор начинает писать увертюры и другие симфонические сочинения на литературные сюжеты. Знакомится с Островским — и просит либретто для оперы «Гроза». Но такую оперу уже пишет другой композитор, и писатель предлагает комедию «Сон на Волге». Петр Ильич вместе с Островским пишет свою первую оперу «Воевода». Вслед за ней появляется опера «Ундина», которую заказывают, но не ставят на сцене Мариинского театра. Затем славу ему приносит опера «Опричник». Он пишет для своих племянников, детей сестры Александры Ильиничны, маленький домашний балет «Озеро Лебедей» по сказке Музеуса, а потом получает заказ на балетную музыку к бенефису балерины Карпаковой. Тогда он берет «Озеро лебедей» с темой лебединых кликов, которые проходят через весь балет, добавляет музыку из непоставленной оперы «Ундина», и получается «Лебединое озеро» — первый опыт Чайковского в балетном жанре. В те времена считалось, что серьезному человеку не пристало интересоваться балетом, и Чайковский отдает написанный балет в дирекцию театра, сказав о нем — «сущая дрянь». Продолжает писать квартеты, скрипичные концерты, инструментальные пьесы, дюжинами и полудюжинами, как он говорил Юргенсону, и романсы, выполняя любые заказы.

Благодаря Надежде Филаретовне фон Мекк, покровительнице Русского музыкального общества, Чайковский становится свободным художником — и начинаются семь лет необыкновенной творческой радости: он может не заниматься ничем другим — только писать музыку.

В те восемь с половиной лет, проведенных в окрестностях Клина, Чайковский — член дирекции Московского отделения Русского музыкального общества, дирижер, крупнейший музыкальный общественный деятель, колоссальный авторитет среди музыкантов — пишет четыре оперы: «Черевички», «Чародейка», «Пиковая дама», «Иоланта»; балеты: «Спящая красавица» и «Щелкунчик», симфонические сочинения «Манфред», «Гамлет», Пятую, Шестую симфонии, Третий фортепианный концерт — последнее законченное произведение, начинает концерты для виолончели с оркестром, для флейты с оркестром…

— Галина Степановна, как вы думаете, был ли Чайковский типичным представителем своего времени — или заглянул в будущее?

— Я бы сказала, что он был ярчайшим выразителем своей эпохи. Как писал Иван Ильин, гений — это человек, способный наиболее ярко и органично выразить то, о чем думают другие.

Чайковский в русской музыке явление, наверное, типичное. Он не зря говорил о себе: «Аз есмь порождение Глинки». А Глинка — современник Пушкина. Как Пушкин научил нас говорить по-русски, так Глинка подарил нам русскую музыку, русский музыкальный язык, поставив его на ту же высоту, что язык музыкальный европейский. В Италии, в Германии были консерватории, были музыканты, для которых музыка была профессией очень высокой. Чайковский ведь не зря называл Глинку настоящим творческим гением, а оперу «Жизнь за царя» (она же — «Иван Сусанин») — архигениальной. Из Глинки вышли и композиторы «Могучей кучки», которые разрабатывали крестьянскую русскую песню, и Чайковский, который в своей музыке звучал как русский городской интеллигент. А что такое русский городской интеллигент? Это высокообразованный человек: он, какую книгу в руки ни берет — читает ее на том языке, на котором она написана; в какую страну ни едет — разговаривает с местными жителями на том языке, на котором они общаются. Это в высшей степени было и у Чайковского. Музыку он называл величайшей сокровищницей, в которую всякая национальность вносит свое на общую пользу.

Он побывал едва ли не во всех европейских странах, кроме, наверное, Испании, был знаком со многими музыкантами и их творениями. Претворяя, переплавляя все их достижения — а он владел всеми стилями, всеми формами, всеми жанрами классической музыки, находившимися в XIX веке на очень большой высоте, и при этом он оставался русским музыкантом, русским композитором и горячим патриотом своей родины.

Кстати, Чайковский говорил о том, что его время — так далеко впереди, что ему не суждено дожить до него. Однако вряд ли он думал, что на протяжении ХХ века на всей планете будут больше всего играть его музыку, что самый крупный и авторитетный в мире музыкальный конкурс будет носить его имя. А ведь получилось именно так.

«ЗНАНИЕ — СИЛА», № 6/2017

Елена Генерозова

О радости и печали

Портрет — один из ведущих жанров как живописи, так и скульптуры, графики, фотографии. Основа жанра — начало мемориальное: запечатлеть, увековечить память о конкретном человеке. Важнейшее условие для создания портрета — внешнее сходство с оригиналом. Однако хорошее искусство всегда рассматривало внешность как важную, но не единственную составляющую портрета. На протяжении последних веков важным считалась также способность художника раскрыть мир человека, его внутреннее наполнение, особенности его существования, а также, по возможности, отобразить приметы времени, в котором жили и мастер, и модель.

Объективному изображению способствует также и определенное отношение художника к объекту письма — не секрет, что рука мастера, намеренно или бессознательно, способна раскрыть тайные закоулки человеческой натуры, которые, возможно, неизвестны и самой модели.

Русский портрет — отдельная тема. Усиленный интерес к портретному жанру проявился в XVII веке (парсуна), а XVIII век отмечен уже активным развитием и распространением портрета светского, который ближе к концу столетия вполне приблизился по своим художественным качествам к европейскому уровню того времени.

Замечательный вклад в установлении новых форм портретного жанра внесли художники-передвижники, существенно расширившие тематические рамки — их моделями становятся представители крестьянства, городской интеллигенции, демократических кругов. Достижения передвижников в искусстве портрета, главным образом — портрета психологического, успешно развивали и мастера XX века.

Одним из интереснейших представителей Товарищества передвижных художественных выставок был и Николай Кузнецов (1850–1930), работавший в основном как портретный и жанровый живописец.

Многим ли сегодня скажет что-нибудь его как будто неприметное имя? А ведь Николай Дмитриевич был весьма заметной фигурой в художественной жизни своего времени: не только одним из основателей Товарищества южнорусских художников, но и академиком — действительным членом Императорской Академии художеств и ее профессором. В 1900 году он стал кавалером Ордена Почетного легиона. О Кузнецове стоит хоть немного рассказать просто уже ради того, чтобы его помнили не только специалисты по истории искусства.

Сын крупного землевладельца Херсонской губернии, юный Кузнецов стал упражняться в живописи под впечатлением от передвижных художественных выставок и вскоре поступил в ученики Императорской Академии художеств, от которой получил три серебряных медали. С 1881 года он начал выставлять свои произведения на выставках передвижников. В 1897 году был назначен профессором — руководителем мастерской батальной живописи, но занимал эту должность только два года.

Часто ездивший за границу, Кузнецов знакомился с современными иностранными художниками и приобретал их произведения. Таким образом он собрал целую галерею, ставшую одной из лучших на юге тогдашней России.

Из картин Николая Кузнецова современникам более всего запомнились «Объезд владений», «Малороссиянка, отдыхающая на траве» (или «В праздник»), «Охота с борзыми», «После обеда», «Ключница», «Стадо свиней» (все шесть хранятся сегодня в Третьяковской галерее в Москве), «Прогулка в деревне», «Старый помещик», «Стадо волов», «Мировой посредник», «Натаскивание собак», «Спящая девочка» (эта картина была приобретена императором Александром III для своей личной коллекции) и портреты: естествоиспытателя А. О. Ковалевского (в Государственном Русском музее), И. Е. Репина, В. М. Васнецова, графа М. М. Толстого, Ф. И. Шаляпина и другие.

Запомнился художник еще и тем, что, обладая незаурядными физическими данными, и сам послужил моделью другому художнику — Илье Репину: стал прототипом изображенного на картине «Николай Мирликийский избавляет от смерти трех невинно осужденных» палача, а также старшего сына Тараса Бульбы — Остапа на картине «Запорожцы пишут письмо турецкому султану» (казак с перебинтованной головой — это он).

Кстати, Николай Дмитриевич — отец знаменитой в свое время оперной певицы Марии Кузнецовой-Бенуа (1880–1966).

При том, что Кузнецов был, как мы поняли, явно незаурядной фигурой, его считали, да и до сих пор считают художником скорее провинциальным — то есть, тем, кто не очень-то и достоин был писать разных столичных знаменитостей. Для таких случаев был, например, Валентин Серов. Однако именно кузнецовская мягкая колористическая манера и его открытая способность быть в некотором роде зеркалом — то есть, отображать человека таким, какой он бывает только наедине с собой — способствовала созданию одного из самых замечательных портретов человека, который и поныне составляет гордость и славу русского композиторского Олимпа. Портрет Чайковского, созданный в 1893 году, считается эталонным портретом композитора.

Вообще, Чайковского писали удивительно мало — во-первых, уже входила в моду фотография, для которой модели было не нужно долго позировать, а автору — делать множество набросков. Во-вторых, сам Чайковский, будучи мучительно застенчивым человеком, сторонился публичности и старался «не высовываться» лишний раз. Известно, что кроме кузнецовского был еще один живописный портрет, кисти В. Е. Маковского. Увы, он давно утерян. Портрет работы Николая Бондаревского, заказанный для Большого зала московской Консерватории, писался после смерти композитора.

Самый знаменитый портрет — кузнецовский. Модест, брат композитора, называл его «потрясающим жизненным изображением»… Он говорил, что не знает портрета лучше и что художнику удалось «достоверно передать трагизм настроения величайшего композитора, в котором он находился в ту пору». Так получилось, что этот портрет стал последним прижизненным портретом Петра Ильича. Он написан за девять месяцев до смерти композитора.

Портрет создавался в Одессе, куда Чайковского пригласили на закрытие сезона знаменитого Оперного театра. Директор театра, некто Райский, захотел дополнить это событие портретом композитора, намереваясь повесить его в театральном холле. Чайковский, как ни странно, согласился позировать Кузнецову, которому на тот момент было 43 года. Неподвижно стоять в жару в плотном костюме казалось Чайковскому мукой. Через несколько часов он попросил художника о пощаде, и работа заканчивалась уже без модели. Художник привез композитору готовую работу, и последний ее оценил по достоинству, назвав «чудной». Третьяков, который был извещен о создании такого портрета, тут же купил его для своей коллекции.

Это крупное полотно и сейчас хранится в Третьяковке, и мы можем любоваться работой Кузнецова. Мы видим темный, почти черный фон, на котором выделены как бы два крупных светлых пятна — лицо композитора и кисть его руки, лежащая на столе. Такой композиционный прием характерен, в том числе, для нидерландской портретной школы: многочисленные купцы, ювелиры, аристократы, представители духовенства писались, как правило, на темном фоне, с выделением лица и рук. В руках — символы власти, атрибуты принадлежности к цеху. Так и Чайковский на этом портрете опирается кистью на раскрытую партитуру.

Некоторые из исследователей полагают, что в темном, тревожащем фоне можно разглядеть неких монстров, мучащих композитора. Такая легенда легко ложится в ряд более достоверных фактов: не секрет, что в момент написания портрета Чайковский чувствовал себя крайне нестабильно, мучился сомнениями и депрессией. Его душевные метания, отображенные на портрете, очень хорошо видны и очень понятны почти каждому современному человеку.

Поговаривают также, что Чайковский уже тогда был во власти мысли о добровольном уходе из жизни, и версия о том, что он специально выпил стакан сырой воды в момент эпидемии холеры, получила большое распространение. Однако вряд ли такой красивый, эстетически развитый человек выбрал бы способ ухода из жизни, менее всего соответствующий какой бы то ни было красоте. Скорее всего, его душевное нездоровье повлекло за собой ряд трагических случайностей, которые и привели к концу.

Но все исследователи гениального композитора единодушны в одном: в последние годы Чайковскому особенно не хватало покоя, как душевного, так и физического. Красивый мужчина, он выглядел гораздо старше своих пятидесяти с небольшим лет — его седина и бледность нередко приводили к тому, что ему давали все семьдесят. О кузнецовском портрете часто говорят, что в нем сосредоточены самые лучшие качества композитора, хвалят пронзительность взгляда, гениальность ума, проскальзывающую в его чертах… Однако, на мой взгляд, портреты Кузнецова — и портрет Чайковского в частности — прежде всего говорят нам о человеке без прикрас. Правдивость и безыскусность, прямота, которую мы имеем счастье наблюдать в его портретах, говорят нам о человеке гораздо больше, чем его статус гениальности или иной величины, важной в глазах общества. Чайковский предстает нам во всей своей неповторимой уязвленности и неспокойствии — робкий, стеснительный взгляд, который скорее подошел бы кающемуся грешнику на полотне какого-нибудь Иванова, тяжелая, грузная поза, которую трудно было бы поддерживать, если бы он не опирался рукой на раскрытую нотную тетрадь. Всматриваясь в этот живой образ, каждый из нас волен думать и о страданиях, которые таила в себе душа композитора, и о радости и печали творчества.

Все портреты кисти Кузнецова в равной степени прекрасны. Однако портрет Чайковского стоит в этом славном ряду особняком, потому что на его примере мы можем наблюдать, как гениальное преломляется в человеческом, и простота и жизненность выходят на первый план. Выявляя это, художник сам вместе с тем поднимается до гениальных высот своей модели. Такой диалог, обогащающий и художника, и композитора — а в итоге, и нас с вами — мы можем читать, глядя на этот портрет.

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 6/2017

Юлия Кудрина[26]

«Распространение искусства есть дело государственной важности»

Часть 1.

Кратковременное царствование императора Александра III — 13 лет на престоле — многими его современниками расценивалось как чрезвычайно значительное и благотворное.

В наше время оценки этого царствования очень неоднозначны, но мы не будем говорить о его политике, внутренней и внешней, кстати, весьма успешной, не будем говорить и о состоянии экономики и финансов. Остановимся на аспекте весьма неожиданном — сфере прекрасного. Неожиданном потому, что Александр III в историографии прослыл человеком грубым, без сантиментов, этаким солдафоном, лишенным тонкости в понимании, чего бесспорно требует искусство. Чего уж ждать от такого в области культуры! Но… не будем спешить. Известный искусствовед и художник Альберт Бенуа считал, например, что «расцвет русской культуры, который продлился в течение всего царствования Николая II, начался при Александре III» и им стимулировался.

О том же говорят и пишут сами художники и люди, причастные к искусству. В воспоминаниях «передвижников» — И. Е. Репина, И. Н. Крамского, В. А. Серова, В. Д. Поленова, А. П. Боголюбова, А. Н. Бенуа — очень много говорится о государе и государыне, их важной роли как в жизни художников, так и развитии изобразительного искусства в целом. Но тут нужно сказать несколько слов о Марии Федоровне, супруге Александра.

С первых дней пребывания в России цесаревна Мария Федоровна, ставшая в 1883 году императрицей Марией Федоровной, проявила огромный интерес к русской культуре — литературе, музыке, изобразительным искусствам. Оба августейших супруга были художественно одаренными людьми, тонко чувствовали прекрасное и готовы были служить ему. Эта взаимная готовность, взаимное понимание укрепили их брачный союз на долгие годы.

Мария Федоровна была прекрасной рисовальщицей. Она рисовала сепией, акварелью, работала масляными красками. Руководил ее занятиями художник Боголюбов. В российских музеях представлены несколько ее картин: «Скряга», «Портрет кучера Григория», «Натюрморт» — все они производят сильное впечатление. Помимо этого, в фондах Государственного архива Российской Федерации сохранилось около 50 рисунков и акварелей императрицы Марии Федоровны конца 1850-х — начала 1860 годов.

К моменту вступления на престол император Александр III был покровителем Финляндского общества поощрения художеств (1846), Московского археологического общества любителей русских древностей (1865), Карамзинской библиотеки (1867), почетным попечителем Общества взаимного вспоможения и благотворительности русских художников в Париже (1877–1881) и еще почетным любителем, членом, попечителем многих, многих обществ, университетов и академий. И надо сказать, что и став императором, он осуществлял высочайшее покровительство всех историко-культурных и художественных институтов с большим вниманием, никак не формально, уделяя особое внимание развитию национальных черт культуры и искусства.

Августейшие супруги поначалу стали коллекционировать живописные картины. Год за годом их коллекция росла и становилась прекрасной основой для создания музея Аничкова дворца. В двух залах дворца были размещены различные предметы искусства, а картин было так много, что висели они на всех стенах, стояли на мольбертах и даже на стульях.

Малоизвестный факт — цесаревич и цесаревна нередко сами проводили мелкие реставрационные работы, вновь покрывали картины лаком, подбирали подходящие рамы.

В середине XIX века художественная жизнь в Росси била ключом, выставки открывались одна за другой, началось формирование художественного рынка. Цесаревич и цесаревна были постоянными посетителями всех крупнейших столичных выставок. Они хорошо знали многих художников, критиков, скульпторов, коллекционеров, среди которых были такие известные художники, как Д. В. Григорович, А. В. Прахов, Д. А. Ровинский, П. М. Третьяков, М. М. Антокольский, Александр и Альберт Бенуа, А. П. Боголюбов, В. М. Васнецов, Н. Н. Каразин, И. Н. Крамской, Ш. Е. Месмахер, М. В. Нестеров, А. М. Опекушин, В. Д. Поленов, И. Е. Репин, В. А. Серов, В. И. Суриков, И. И. Шишкин и многие, многие другие.

Процесс демократизации общественной и культурной жизни в середине XIX века привел к появлению в различных сферах искусства, в том числе изобразительного, большого числа разночинцев — выходцев из низших слоев населения. Художник И. Е. Репин был сыном военного поселенца, И. Н. Крамской — мелкого чиновника, В. И. Суриков — сибирского казака, а И. Левитан происходил из бедной еврейской семьи, Н. Е. Сверчков родился в семье старшего конюха придворных конюшен, А. И. Куинджи был сыном бедного сапожника-грека, Ф. А. Васильев — московского почтового служащего, а скульптор Опекушин А. М. — сыном крестьянина. Однако это никак не отражалось на отношении к ним государя и на его художественных пристрастиях.

Во второй половине 70-х годов цесаревич и цесаревна стали интересоваться картинами Товарищества передвижников. Передвижники с их интересом к российской природе, истории, жанровым сценкам, обличительным или, напротив, развлекательным, ироничным, были симпатичны Александру III и понятны своей реалистической манерой.

В 1882 году император и Мария Федоровна посетили X выставку передвижников. Художники встречали их в полном составе. Для «передвижников, которым… несладко жилось, это было целое событие» — писал известный искусствовед Прахов. Многие члены Товарищества — А. М. Васнецов, В. Е. Маковский, В. И. Суриков, В. Д. Поленов, В. В. Верещагин, В. А. Серов — стали получать регулярные заказы царской семьи, и их картины также вошли в коллекцию Аничкова дворца, а позже стали достоянием Русского музея.

В 60-х годах XIX века Товарищество передвижников бросило вызов академическому искусству. Между Академией художеств и передвижниками сложились сложные взаимоотношения. Сравнивая две выставки 1891 года, император Александр III говорил: «…[передвижная] очень хороша, а академическая совсем плоха».

О своих впечатлениях от визита августейшей пары на выставку Товарищества 1883 года вспоминал И. Н. Крамской: «.В субботу прошлую приехал и государь с императрицей из Академии. Был весел, милостив, разговаривал, смеялся, очень доволен, смотрел картину Репина, благодарил, купил 6 картин и, уезжая, сказал следующие замечательные слова: «Как жаль, что я к вам все поздно попадаю на выставку, все хорошее раскуплено. Скажите, когда ваша выставка отрывается обыкновенно?» — «На первой неделе поста, в воскресенье.» — «Надо будет на будущий раз устроить так, чтобы я мог приехать к началу. Благодарю вас, господа, прощайте.». Мы же все были настроены так, что ждали, как бы Государь не выразил неудовольствия, что его заставляют ездить в два места. И вдруг! Словом, посещение Государя, которого я ждал, осветило мне иную перспективу, чем я думал.»

Художник-пейзажист Е. Е. Волков вспоминал: «Александр III благоволил к нам, передвижникам, и раз навсегда было высказано желание, чтобы Государь всегда первым открывал нашу выставку, а мы никому бы не продавали картины».

По словам Прахова, передвижники были провозглашены императором «олицетворением современной национальной культуры».

Царских посещений на выставку художники ждали. «Сегодня, — писал Репин Третьякову в 1885 году, — в 2 часа будет Государь. Кажется, будет и Государыня и наследник. Государя мы будем встречать все товарищи».

Важно было и то, что покупка той или иной картины Государем снимала угрозу цензурного запрета. Так было с покупкой картины В. Д. Поленова «Христос и грешница» на XV передвижной выставке в 1887 году.

«Сегодня на выставке у нас был Государь, — писал В. Д. Поленов матери. — Он был необыкновенно мил и деликатен, перед каждой картиной, которую желал приобрести, он спрашивал, не заказана ли она кем-нибудь, и когда получал отрицательный ответ, говорил, что оставляет ее за собой. Увидев меня, обрадовался, подал мне руку, спросил, отчего я совсем не бываю в Петербурге». До открытия XV передвижной выставки, зная о том, что на выставке будет демонстрироваться картина «Христос и грешница», Александр III написал Поленову: «Исполняя задачи по возможности покупать все замечательное в нашей живописи, я не могу упустить Вашу картину как самую замечательную».

В Дневниках А. В. Жиркевича — близкого друга И. Е. Репина — содержалась интересная информация, которую тот получил от Репина по вопросу реформирования Академии художеств и участия в нем Александра III.

По словам И. Е. Репина, государь долго беседовал с Толстым об устройстве Академии и выразил твердое желание прекратить рознь между академистами и передвижниками. «Я не могу выносить этого раскола и прошу вас уничтожить его. Да и какой раскол может быть в сфере искусства?»

Первым шагом к реформе послужил опрос художников и лиц, сведущих в искусстве. От имени президента Академии были разосланы приглашения сообщить свое мнение о том, как реформировать Академию. Свод этих мнений составил два печатных тома. По инициативе императора была высочайше утверждена комиссия для составления устава. Некоторых ее членов Государь назначил лично, список прочих был представлен Государю на благоусмотрение. Также был учрежден институт почетных и постоянных членов Академии, состоящий из 60 лиц, компетентных в области изобразительного искусства.

По распоряжению императора была создана Высшая художественная школа с совершенно обновленным составом профессоров, свободными мастерскими и свободным конкурсом для получения наград. Александр III лично утверждал профессоров, руководителей мастерских. Среди них были А. И. Куинджи, В. Е. Маковский, И. Е. Репин, И. И. Шишкин и другие.

Согласно уставу, утвержденному Александром III 15 октября 1891 года, Академия Художеств преобразовывалась в высший государственный орган «для поддержки, развития и распространения искусства в России». Были увеличены ассигнования на художественную деятельность Академии с 30 тысяч рублей в год до 60 тысяч. Сюда включалась и деятельность Академии по приобретению выдающихся произведений искусства. Произведения русских художников, приобретаемые Академией, должны были составить фонд для комплектования коллекций провинциальных музеев.

Чтобы действовать столь решительно в русле развивающегося реалистического искусства, нужно было хорошо в нем разбираться. И он разбирался, свидетельством этому — многочисленные повествования его современников.

Профессор искусствоведения Адриан Прахов, лично знавший императора, писал: «Не было вещи, мимо которой государь прошел бы вскользь. Как любитель, он желал все пересмотреть и, любуясь, делал свои замечания и зачастую поражал сопровождавших его лиц меткостью определения и памятью на художественные произведения. Он мог точно припомнить, в каком иллюстративном журнале была помещена та или другая вещь. Даже второстепенные произведения врезывались в его память, и он по воспоминанию удачно определял, пошел ли автор вперед или назад в своем новом произведении. Необыкновенная память помогала ему в пейзажах поправлять даже определения каталога, из какой местности такой-то вид, и на проверку государь оказывался прав… художники чувствовали, что среди них человек, весь открытый для искусства, ценящий художника и потому относящийся к нему с неподдельною деликатностью. Это трогало. Если императору что-либо нравилось, то, посоветовавшись с императрицей, государь с изысканной деликатностью спрашивал: «Могу ли я купить эту вещь?»

.Вы видите душу, которая уносила с собою художественные впечатления, продолжала ими жить, рассматривала их внутри себя и загоралась к ним по воспоминанию».

Художник М. В. Нестеров писал о широте взглядов государя на различные направления в изобразительном искусстве: «Император много говорил о Пьере де Шаванне (Пьер Пюви де Шаванн, 1824–1898) — французский художник импрессионистской школы. — Ю. К.), имел представление о таком новом направлении в живописи, как импрессионизм.»

Его личная заинтересованность искусством с годами становилась заинтересованностью государственной и стала оказывать влияние на события современной художественной жизни страны.

Александр III покровительствовал всем проявлениям национальных черт в изобразительном искусстве России. Особенно его привлекали работы В. М. Васнецова, а начатые тем росписи Владимирского собора в Киеве в 1885 году настолько заинтересовали государя, что он специально выезжал в Киев, чтобы посмотреть, как идет строительство. Копия образа Богоматери с Предвечным младенцем, созданная В. М. Васнецовым для собора, была приобретена императором для своей коллекции.

Творчество В. И. Сурикова тоже было предметом пристального внимания царственных супругов. Русский национальный исторический жанр был очень близок Александру III, чей интерес к истории России хорошо известен. Он считал, что знание великих подвигов, военной доблести, образы великих людей и славных дел каждого в длинной череде исторических событий — суть двигатели нравственного развития и роста. Царская чета приобрела для своей коллекции картины В. И. Сурикова «Покорение Сибири», «Боярыня Морозова».

С большим интересом следили Александр III и Мария Федоровна за творчеством Репина. В 1891 году они посетили выставку художника по случаю его 25-летней творческой деятельности. Репин в письме своей ученице, художнице М. В. Верёвкиной писал: «Как милостив и внимателен к нашим работам был Государь! Мне показалась, моя выставка при нем в десятеро интересней, и я без умолку объяснял разные подробности о своих работах… Как он восхищался «Запорожцами»! И потом портером Кюи больше всего. Все, все рассмотрел до мелочей».

И. Репин высоко ценил заботу императорской семьи о художниках-передвижниках — государь оказывал серьезную материальную поддержку, стимулируя творчество. «В отношении изобразительного искусства Император придерживался демократических воззрений», — писал Репин. Кстати, «Запорожцев», которые ему так понравились, Александр III тоже приобрел для Аничкова дворца. Из письма художника известному критику В. В. Стасову, 1894 год: «… правительство наше очень терпеливо относится ко всем почти явлениям в нашем искусстве. «Бурлаков» моих по эскизу моему заказал мне великий князь Владимир Александрович (президент Российской Академии художеств, брат императора. — Ю. К.), «Запорожцев» купил государь. Вообще, правду сказать, они беспристрастнее Вас и совсем уже не деспотичны в своих требованиях».

Особой любовью у императорской семьи пользовался известный пейзажист И. И. Шишкин. Они не раз приглашали его в гости в Беловежскую пущу, где он мог писать свои этюды. Оказывал поддержку Александр III и постоянно нуждавшемуся И. Н. Крамскому. По его заказу художник выполнил три портрета (в полный рост, поколенный и поясной) императрицы Марии Федоровны. Один из портретов императора кисти Крамского демонстрировался на выставке «передвижников» и был высоко оценен современниками. Александру III нравились ранние произведения художника Н. Н. Ге. Уменьшенная копия картины «Тайная вечеря» висела в кабинете Государя в Аничковом дворце. «Это моя любимая вещь», — говорил Александр III.

Еще будучи цесаревичем, Александр Александрович собственноручно составил каталог картин Аничкова дворца, что, естественно, было редким явлением среди членов императорской семьи, а также и среди коллекционеров. Важным было и то, что император много картин заказывал, предварительно советуясь с женой.

По заказу императора художник Поленов написал четырнадцать пейзажей и батальных сцен русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Цикл полотен, посвященных истории завоевания Туркестана, Александр III заказал художнику Каразину Н. Н. В императорском собрании были картины П. Н. Грузинского, Н. Д. Дмитриева-Оренбургского, А. Е. Коцебу, П. О. Ковалевского, А. Д. Кившенко.

В 1883 году Императором была высказана мысль о создании в Санкт-Петербурге Музея русского искусства. «Его Величество, — вспоминал А. П. Боголюбов, — вдруг сказал мне: «…я часто и серьезно думаю о необходимости создания в Петербурге музея русского искусства. Москва имеет, положим, частную, но прекрасную галерею Третьякова, которую, я слышал, он завещает городу. А у нас ничего нет»».

В 1889 году на выставке Г. И. Семирадского, который был наиболее крупной фигурой русской Академии художеств, вновь прозвучала мысль о создании в Петербурге Государственного музея национальных искусств.

Из воспоминаний Мещерского: «Государь был очень воодушевлен мыслью о Музее и на этой выставке купил восемь картин, повторяя: «Это для будущего Музея». Застоявшись на одной из передвижных выставок перед картиной Репина «Св. Николай, останавливающий неправную казнь», государь сказал: «Вот прекрасная вещь для Музея», и картина была приобретена».

Раздел библиотеки Александра III по искусству насчитывал более 300 названий. Император выступал и как коллекционер, и как меценат. Он делал заказы ветеранам Академии художеств, а также передвижникам.

В коллекции картин Александра III и Марии Федоровны, расположенной в Аничковом дворце и Гатчине, собранной ими за весь период жизни Александра III на деньги царской семьи, к 1894 году насчитывалось около 900 полотен. Из них около 580 были произведения русских и около 320 — произведения западноевропейских художников.

Профессор А. П. Боголюбов в своих воспоминаниях писал: «Независимо от щедрого покровительства целым художественным ассоциациям, многие и отдельные лица, заявившие себя полезными трудами на поприще искусства, были также взысканы Высочайшим покровительством. Многие, как художники, так литераторы и музыканты, получали пенсии, награды; семьи после их смерти не оставались без помощи. Эта щедрая помощь талантам со стороны Престола получила дальнейшее развитие уже в настоящее царствование». Царская семья следила за творчеством архитекторов и скульпторов, в частности М. М. Антокольского.

Деятельность Павла Михайловича Третьякова, создание им в Москве картинной галереи, которая открылась весной 1893 года, вызывали у императора особые чувства. Дочь Третьякова А. Боткина вспоминала: «Открытие приурочили к посещению галереи Александром III и его семьей. Павел Михайлович… был вполне удовлетворен простотой обстановки и обращением царской семьи. Своим обхождением Александр III как будто хотел подчеркнуть, что он в гостях у Павла Михайловича Третьякова в обстановке его галереи. Когда пришли в зал с лестницей, где тогда висели портреты Васнецова и где был устроен буфет, Александр III взял бокал шампанского и, обращаясь к Павлу Михайловичу, сказал: «За здоровье хозяина!» Помню, какую радость это мне доставило.» Этим посещением ознаменовалась официальная передача галереи городу Москве и она открылась для посетителей.

Как признают современные исследователи, Александр III с середины 80-х годов стал главным коллекционером и меценатом страны, и серьезным конкурентом Третьякову. Например, царь опередил Третьякова в покупке для своего будущего музея картины Поленова «Христос и грешница», «Запорожцы» и «Николай Мирликийский избавляет от смерти трех невинно осужденных» Репина и «Страдная пора», «Косцы» Г. Г. Мясоедова. Однако Третьяков, понимая, что многие художники завышали цены на картины при выборе их Императором, писал после XV выставки Н. А. Ярошенко: «Расположение Государя цените и поддерживайте, не разочаровывайте Императора, тем более что не требуется какой-либо «услужливости» в содержании картин, напротив, предоставляется «полная свобода».

В царствование Александра III развивались и прикладные художественно-промышленные искусства. Он считал, что они являются рассадником художественного вкуса и основанием для художественного развития. Первый губернский художественно-промышленный музей имени Радищева в России был открыт в городе Саратове благодаря покровительству Императора. В поздравительной телеграмме Императора, направленной по случаю открытия музея, говорилось: «Благодарю сердечно за телеграмму и радуюсь освящению Радищевского музея, которому от души желаю удачи и процветания на пользу художества и искусства в России».

Развитие художественной промышленности и преобразование Императорских фарфоровых и стеклянных заводов также были под пристальным вниманием монарха. В короткие сроки было произведено техническое переоснащение заводов, сотрудники которых прошли стажировку на Мейсенском, Севрском и Берлинском заводах, что дало возможность выйти за короткий срок на европейский уровень производства.

В годы царствования Александра III поддержка была оказана Музею Эрмитажа. В 1884 году для Эрмитажа была куплена коллекция А. Т. Базилевского — 760 художественных памятников Средневековья и эпохи Возрождения, а также Сабуровская коллекция терракот. Эти две коллекции и по сей день остаются наиболее ценными в собраниях Эрмитажа.

В 1886 году была куплена коллекция живописи А. И. и Д. М. Голицыных — свыше 118 произведений итальянских, голландских, фламандских, немецких, французских и испанских художников, а в 1888 — коллекция графа Блудова, собранная в Афинах.

В 1885 году благодаря решению императора Эрмитаж впервые получил финансовую самостоятельность. Бюджет музея увеличился в два раза. На пополнение коллекций Эрмитажа было израсходовано более трех миллионов рублей. Интересно, что при Александре III вход в Эрмитаж был свободным для любого гражданина страны.

Неожиданная болезнь и смерть Александра III потрясли Россию. Глубоко переживали преждевременную кончину императора русские художники. Они хорошо понимали, что такую помощь и поддержку они вряд ли будут иметь в будущем.

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 5/2010

Юлия Кудрина

«Распространение искусств есть дело государственной важности»

Часть 2.

…Память Государя всегда будет дорога музыкальному миру.

«Русская музыкальная газета»

11 ноября 1894 года

В середине 50-х годов XIX века в музыкальной жизни России происходят значительные изменения — камерная и симфоническая музыка выходит за пределы аристократических салонов и становится достоянием более широкого круга слушателей. В 1859 году в Петербурге, а год спустя и в Москве, создается Русское музыкальное общество. А в 1862 по инициативе композитора М. А. Балакирева учреждается первая бесплатная музыкальная школа, покровителем которой сначала был цесаревич Николай Александрович, а затем цесаревич Александр Александрович. Задача школы — обучение хоровому пению, игре на оркестровых инструментах, знакомство с основами музыкально-методических знаний. Цесаревич Александр Александрович и цесаревна Мария Федоровна часто посещали концерты, устраиваемые школой. Они оба любят музыку, хорошо знакомы с ней и всячески содействуют ее распространению не на словах, а на деле.

В 1862 году в Петербурге была открыта первая русская консерватория, в 1866-м — Московская консерватория. А за Петербургом и Москвой музыкальные школы и училища открываются в Киеве, Харькове, Казани, Тифлисе, Омске, Одессе, Саратове, Риге и других губернских городах. С каждым годом увеличивается число русских учителей музыки, музыкантов оркестра, певцов и певиц.

В 1872 году по инициативе цесаревича Александра Александровича было основано «Общество любителей духовой музыки», в котором он участвовал лично. В дневниковых записях цесаревича — постоянные записи о музыкальных занятиях цесаревича и цесаревны: Дагмар на фортепьяно, Александр Александрович — на корнете. Посещая Данию, супруги в свободное время совершенствуют свое музыкальное мастерство. В датских королевских дворцах Фреденсборг и Бернсторф во время их визитов часто звучит музыка в их исполнении, они используют любую возможность для занятий музыкой.

В те годы «музыкальный кружок», созданный по инициативе цесаревича, окончательно оформился, и его занятия приобрели постоянный и регулярный характер. «Александр Александрович был страстным и высоко талантливым духовиком на корнет а пистоне, баритоне и тубе», — писал в очерке, посвященном придворному оркестру театральный критик и композитор Ю. К. Арнольд. По словам графа С. Д. Шереметева, цесаревич Александр Александрович был «центром этого кружка». Занятия проходили в Аничковом дворце и в Адмиралтействе. Из дневника цесаревича: «1879. 20 января. Понедельник. — В 9 мы отправились в Михайловский дв[орец] на концерт нашего хора любителей и певчих гр[афа] Шереметева в пользу семейств убитых и раненых л[ейб] гвард[ии] егерского полка (во время русско-турецкой войны. — Ю. К.). Концерт удался отлично, и, кажется, сбор будет хороший…»

«…Только благодаря нашему кружку и могла развиться в нем (Александре III. — Ю. К.) такая сильная любовь и интерес к музыке, — писал член музыкального кружка, брат жены Льва Толстого, полковник А. А. Берс, — а этого уже было вполне достаточно для того, чтобы всюду начали играть и петь. В корпусах, в гимназиях, на заводах и проч., везде завелись собственные оркестры, везде встречали Государя с музыкой и пением; все только и думали об одном, как бы увлечь Его Величество в мир звуков».

Став императором, Александр Александрович уже не мог принимать участие в музыкальных занятиях и выступлениях оркестра, однако продолжал активно участвовать в жизни музыкантов, всячески помогая им.

В 1882 году, сразу после восшествия на престол, Александром III утверждает «Положение о придворном музыкальном хоре». «.Никогда еще в истории музыкальных казенных театров не было лучшего момента, как 1882 год, — писал публицист И. В. Липаев в книге «Оркестровые музыканты» (1903). — Волею императора Александра III, впервые был положен штат исключительно для одних оркестров. Определено было назначить вознаграждение по каждому пюпитру, по каждому отдельному оркестровому инструменту. По сравнению с прежними, оклады 1882 года повышены были более чем вдвое, само же количество оркестровых артистов увеличено до 150 человек.» Таким образом, волею императора, по существу, только что вступившего на престол, был учрежден придворный оркестр, единственный в своем роде во всей Европе.

По свидетельству современников, Александр III имел глубокие музыкальные способности и тонкое понимание музыки. А. А. Берс отмечал: «Государь, будучи музыкантом, всегда высказывал верные суждения о музыке и был всегда тонким ценителем хорового исполнения». В 1918 году нарком по культуре большевиков А. В. Луначарский так отзовется об императорском придворном оркестре:

«В числе прочего, пригодного к употреблению наследия из царского двора, достался нам и императорский придворный оркестр. Не знаю, понимали ли цари и их компания что-нибудь в хорошей музыке, но царское звание обязывает, поэтому… оркестр был хорошо поставлен».

Александр III и его супруга, безусловно, понимали. Помимо того, что они сами музицировали, они часто посещали оперу и были знакомы со всеми музыкальными новинками и новыми оперными постановками. Федор Шаляпин в своих воспоминаниях писал: «Александр III любил ходить в оперу и особенно любил «Мефистофеля» Бойто. Ему нравилось, как в прологе в небесах у Саваофа перекликались трубы-тромбоны. Ему перекличка тромбонов нравилась потому, что сам был пристрастен к тромбонам, играл на них». Любил церковную музыку Бортнянского, но особенно Львова за его задушевность. Кстати, именно музыку Львова он назначил петь в день своей коронации. Такой серьезный интерес, тем не менее ничуть не мешал им обоим любить и легкую музыку, особенно вальсы Штрауса.

Но хоровое пение они, кажется, любили «особой» любовью и с большим удовольствием посещали выступления студенческих хоров. 15 мая 1886 года они прибыли в Московский университет, где выступал студенческий хор под управлением Эрмансдерфера. По окончании выступления государь подошел к эстраде, похвалил и поблагодарил Эрмансдерфера и студентов. В актовом зале присутствовали свыше 600 человек, они по своей инициативе собрали деньги, купили корзину ландышей и стали бросать к ногам Их Величеств. Александр, подойдя к хору, стал дирижировать, затем в наступившей тишине, окруженный студентами, сказал: «Благодарю Вас, господа. Это одна из лучших минут моей жизни». Когда император и императрица сели в коляску, раздалось «ура!», и толпа бросилась их провожать.

Они принимали у себя самые различные музыкальные коллективы — от хоров крестьянских детей, рабочих оркестров разного рода фабрик и заводов до хоровых студенческих коллективов из Финляндии, Швеции и других стран.

Если говорить о становлении русской оперы в России, то и тут нельзя обойтись без Александра III. В 60–70-е годы развитие русской музыки протекало в неустанной борьбе с консервативными критиками. Предпочтение отдавалось иностранным гастролерам. В России господствовала итальянская опера. По словам П. Чайковского, русскому искусству «не оставалось для приюта ни места, ни времени». Композиторы «Могучей кучки» видели свою цель в продолжении заветов Глинки, в развитии русской национальной музыки. Александр III, вступив на престол, неоднократно подчеркивал, что «распространение искусства есть дело государственной важности». Эту идею на протяжении всей своей жизни он активно проводил в жизнь. Император устранил тех, кто определял в то время развитие музыкального дела в России. На место министра двора графа Адлерберга был назначен граф И. И. Воронцов-Дашков, вместо барона Кистера, прежнего директора императорских театров, — И. А. Всеволожский — поклонник русской оперы и музыки П. И. Чайковского. При благожелательном содействии Воронцова-Дашкова и Всеволожского государем были утверждены новые штаты. Могущественное покровительство государя дало возможность И. А. Всеволожскому начать энергично свою деятельность, не стесняясь в средствах, щедро разрешенных новыми бюджетами.

Во главе русской оперы по распоряжению императора был поставлен талантливый режиссер, руководитель симфонических собраний Русского музыкального общества, композитор Э. Ф. Направник. Ему удалось поднять русскую оперу на должную высоту. И сделал он это благодаря Чайковскому. «Русская музыка, — по словам князя С. Волконского, — была далека, чужда, до нее надо было дорасти. Тут явился мост от старого к новому. Явился Чайковский… Чайковский нашел музыкальную форму, в нем это прошлое запело, зазвучало и зазвучало так естественно.»

Направником было поставлено восемь опер Чайковского: «Опричник», «Кузнец Вакула», «Орлеанская дева», «Мазепа», «Чародейка», «Евгений Онегин», «Пиковая дама», «Иоланта».

Князь С. Волконский вспоминал: «Выдвинутая на первое место, лишенная соревнования, русская опера в несколько лет выросла до степени самостоятельной ценности. Повелением Александра III итальянская опера была упразднена. Большой театр был передан русской опере».

Ежегодно каждую весну император Александр III рассматривал представляемый ему на предстоящий сезон репертуар и даже часто изменял его. Для популяризации оперы и более широкого допуска желающих были введены абонементы. Весной 1882 года государем был утвержден новый бюджет для Русской оперы: вместо прежних 169 тысяч — 274 тысячи рублей; хор с 88 человек увеличен до 120, оркестр (оперы и балета) с 124 артистов до 165.

В это трудно поверить, но император Александр III вместе с императрицей Марией Федоровной присутствовали на генеральных репетициях Русской оперы! Как и другие члены императорской семьи, они занимали места не в царской боковой ложе, а в первых рядах кресел. После окончания репетиций Государь подходил к оркестру, беседовал с Направником, и всегда положительно отзывался об исполнении музыкальной части — игре оркестра, называя его «идеальным».

Августейшая пара особенно высоко ценила и любила музыку П. И. Чайковского. Между Чайковским и Александром III на протяжении многих лет установились уважительные и весьма доверительные отношения. Еще будучи цесаревичем, Александр помогал композитору материально, а став императором, оказал композитору не одну услугу, исполняя его просьбы, связанные с постановкой опер на сценах императорских театров Санкт-Петербурга и Москвы, и конечно, продолжая оказывать ему значительную материальную поддержку. Вот только один случай. В 1881 году Чайковский, постоянно нуждавшийся в деньгах, обратился к К. Победоносцеву с письмом: «…Меня осенила мысль дерзнуть просить Государя, чтобы он повелел из казенных сумм выдать мне три тысячи рублей серебром заимообразно. Ободренный бесконечно лестным вниманием Его Величества к моей музыке, я решился просить его оказать мне милость». Ответ государя не заставил себя ждать. Он был краток: «Посылаю Вам (Победоносцеву К. П. — Ю. К.) — для передачи Чайковскому — 3.000 р. Передайте ему, что деньги эти он может не возвращать. 2 июня 1881 г. А.».

Для коронационных торжеств в Москве П. И. Чайковскому был заказан торжественный коронационный марш для оркестра и кантата «Москва» на слова А. Майкова.

В июле 1883-го Чайковский получил официальное уведомление, что Александр III пожаловал ему из Кабинета Его Величества за написанную им ко дню коронации кантату драгоценный подарок. Это был перстень с бриллиантом.

В 1884–1885 годах постоянно высокое покровительство императора и императрицы проявлялось особенно явно. Об этом Чайковский неоднократно пишет в своих письмах фон Мекк. В 1884 году Чайковский был награжден орденом Святого Владимира 4-й степени и пенсией в 3 тысячи рублей. Из письма Чайковского фон Мекк от 13 марта 1884 года: «.Государь велел в будущем сезоне поставить «Онегина». Роли уже розданы, и хоры уже разучиваются.» И в 1884 году «Онегин» был поставлен сначала в Санкт-Петербурге, а потом в Москве. Из письма от 18 января 1885 года: «.Я поехал прямо в Б[ольшой] театр, где происходило пятнадцатое представление «Онегина» в присутствии Государя, императрицы и других членов царской фамилии. Государь пожелал меня видеть, пробеседовал со мной очень долго, был ко мне в высшей степени ласков и благосклонен, с величайшим сочувствием и во всех подробностях расспрашивал о моей жизни и о музыкальных делах моих, после чего повел меня к императрице, которая в свою очередь оказала мне очень трогательное внимание…»

Весной 1886 года в письме к великому князю Константину Чайковский обратился с просьбой о его содействии получить одобрение на посвящение императрице Марии Федоровне 12 своих романсов. Он писал: «Я был бы в высокой степени счастлив, если бы Государыня приняла почтительнейшее посвящение их Ее Величеству».

В этом же письме была выражена и другая просьба П. И. Чайковского:

«Я окончил недавно сочинение новой оперы моей «Чародейки», — писал композитор, — и буду в течение наступающей зимы оркестровать ее. Если будет можно надеяться, что Государю не покажется слишком смелым мое пламенное желание посвятить ему эту, вероятно, последнюю и, вероятно, лучшую мою оперу, — то в свое время снова обращусь к Вашему Высочеству, и буду просить Вас об оказании мне покровительства Вашего!»

В другом своем письме, относящемся к 1886 году, Чайковский, оценивая вклад государя императора в развитии в России духовной музыки, писал: «. В последнее время наша духовная музыка начинает идти по хорошей дороге вперед. Виновником этого движения — сам Государь, очень интересующийся совершенствованием ее и указывающий, по какому пути нужно идти. Со мной он дважды беседовал об этом предмете, и все мои последние вещи написаны по его приглашению и в том духе, которого он желает.»

«…Сегодня, милый друг, я получил очень важное и радостное известие, — писал Чайковский из Германии 2/14 января 1888 года фон Мекк. — Государь назначил мне пожизненную пенсию в три тысячи рублей серебром, меня это не столько еще обрадовало, сколько глубоко тронуло. В самом деле, нельзя не быть бесконечно благодарным царю, который придает значение не только военной и чиновничьей деятельности, но и артистической…»

Императорская чета посещала практически все оперные постановки П. И. Чайковского. Когда в 1892 году на сцене Санкт-Петербурга с успехом прошли опера Чайковского «Иоланта» и балет «Щелкунчик», Петр Ильич писал брату: «Милый Модя! Опера и балет имели вчера большой успех. Особенно опера всем очень понравилась. Накануне была репетиция с Государем. Он был в восхищении, призывал в ложу и наговорил массу сочувственных слов. Постановка того и другого великолепна, — глаза устают от роскоши.»

После смерти П. И. Чайковского его брат Модест оценивая ту огромную роль, которую сыграл император в судьбе композитора, написал письмо великому князю Константину Константиновичу, в то время президенту Российской Академии Наук, в котором в частности говорилось: «.Если бы в 1877 году, когда оперы его не давали еще денег, у брата Петра не явились неожиданные средства, позволявшие ему оставить каторгу преподавания, если бы Государь Император, тогда еще Цесаревич, не являлся ему на помощь, то нервная болезнь, начавшая развиваться у брата, не дала бы создать и половины того, что он сделал с тех пор; скажу больше, вряд ли он дожил бы и до 53 лет… Высочайше пожалованная пенсия затем еще более увеличила его благосостояние и дала возможность сознавать себя вполне обеспеченным до конца жизни, независимо от успеха той или иной оперы. Это было великое благодеяние, которое он очень ценил».

Большую роль сыграл Александр III и в судьбе другого известного композитора — М. А. Балакирева. Именно его он поставил во главе Придворной певческой капеллы. И М. А. Балакирев, создатель новой русской школы, стал ключевой фигурой того времени.

Очень широко и с большим успехом был отмечен юбилей известного пианиста и композитора А. Рубинштейна. Александр хорошо знал его. Когда в сентябре 1887 года праздновался 25-летний юбилей Петербургской консерватории, руководимой А. Рубинштейном, император в Гатчине принял композитора. Состоялся долгий и подробный разговор. Рубинштейн познакомил Государя со своими планами. Его мечтой были общедоступные спектакли и концерты, расширение помещений консерватории. Об этом он и говорил государю, и Александр согласился с ним и одобрил его планы. В 1889 году последовало распоряжение императора о передачи Петербургской консерватории здания Большого театра в Санкт-Петербурге, принадлежащего министерству Двора. Это был бесценный подарок всем любителям музыки.

И Рубинштейн высоко оценивал развитие музыкальной культуры в России в годы царствования Александра III. В своих воспоминаниях он писал: «Когда я вспоминаю музыкальную Россию 25 лет тому назад, то я не могу не воскликнуть: неужели такие огромные результаты консерватории могли дать в 25-летний срок своего существования».

Помогал Александр и Московской консерватории. Для перестройки здания по распоряжению императора было выделено 400.000 рублей — сумма немалая.

Надо сказать, что современники понимали и высоко оценивали вклад императора во всех областях культурной жизни России. Чайковский писал фон Мекк 5 марта 1885 года: «.Во всяком случае, я убедился, что благополучие больших политических единиц зависит не от принципов и теорий, а от случайно попадающих по рождению или вследствие других причин во главу правления личностей. Одним словом, человечеству оказывает услугу человек же, а не олицетворяемый им принцип. Теперь спрашивается: есть ли у нас человек, на которого можно возлагать надежды? Я отвечаю: да, и человек этот государь. Он произвел на меня обаятельное впечатление как личность, но я и независимо от этих личных впечатлений склонен видеть в нем хорошего государя. Мне нравится осторожность, с коей он вводит новое и ломает старое. Мне нравится, что он не ищет популярности, мне нравится его безупречная жизнь и вообще то, что это честный и добрый человек <…>».

Известный художник А. Бенуа принадлежавший к другому поколению деятелей российской культуры, писал после смерти Александра III: «Несомненно, его (Александра III. — Ю. К.) слишком кратковременное царствование было, в общем, чрезвычайно значительным и благотворным. Оно подготовило тот расцвет русской культуры, который, начавшись еще при нем, продлился затем в течение всего царствования Николая II.»

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 12/2011

Юлия Кудрина

Российской славы имена

«Распространение искусства есть дело государственной важности».

Александр III

Отмена крепостного права в России в 60-х годах XIX века сопровождалась невиданными по размаху социальными, техническими, идейными и нравственными переворотами. Ф. М. Достоевский в те годы писал: «В тогдашнем обществе господствовало чрезвычайное экономическое и нравственное потрясение… прежний мир, прежний порядок, отошел безвозвратно… Все переходное, все шатающееся». Ему вторил поэт А. Н. Майков: «Все пути были сбиты, потеряны». И наконец, Б. Н. Чичерин, либеральный историк, словно подводил черту в записке, предназначенной Александру III: «…Общество теряло равновесие, все отношения изменились, все предания исчезли, все понятия перепутались».

Корректировка преобразований шестидесятых-семидесятых годов сопровождалась рядом пусть не таких эффективных, как «Великие реформы», но чрезвычайно важных социальных, экономических преобразований, способствовавших адаптации российского общества к уже необратимому процессу его капиталистической эволюции.

Заслуга императора состояла в том, что он, как писал философ Л. А. Тихомиров, бывший народоволец, автор книги «Монархическая государственность», сумел «не только парализовать вредные стороны пореформенного положения, но даже вызвать подъем национального духа и творчества.» «В годы царствования Александра III пробудилась та духовная самобытность, без которой невозможна культурно-историческая жизнь никакого великого народа. Жизнь русская проснулась от «долгой нравственной и умственной спячки, прозрела, — читаем в воспоминаниях И. Е. Репина. — Первое, что она хотела сделать, — умыться, очиститься от негодных отбросов, от рутинных элементов, отживших свое время. Во всех сферах сила свежей русской мысли царила везде, весело, бодро шли вперед и ломали без сожаления все, что находили устарелым, ненужным.»

По словам русского ученого П. П. Семёнова-Тян-Шанского народное самопознание обратилось на научное изучение своей страны. И, пожалуй, главное, с чем все согласны, и чего никто из историков не оспаривает, это выдающиеся достижения в развитии отечественной культуры и науки, которым император лично немало способствовал.

По оценке С. П. Дягилева, Александра III можно числить среди лучших русских царей. Это при нем начался расцвет и русской литературы, и живописи, и музыки, и балета. Все, что потом прославило Россию, началось при Александре III. Из воспоминаний известных художников, в первую очередь принадлежавших к Товариществу передвижников, которые были провозглашены императором «олицетворением современной национальной культуры», в том числе: И. Е. Репина, И. Н. Крамского, В. И. Сурикова, В. Д. Поленова, А. П. Боголюбова, А. Н. Бенуа, М. В. Нестерова, а также композиторов: П. И. Чайковского, Э. Ф. Направника, М. А. Балакирева, из их переписки становится ясным, как велика была роль императора в развитии музыкального, театрального и изобразительного искусства в России. А П. И. Чайковский 2/14 января 1888 года писал фон Мекк: «Нельзя не быть бесконечно благодарным Царю, который придает значение не только военной и чиновничьей деятельности, но и артистической».

В годы правления Александра III при его непосредственном участии в России были созданы: Русская опера, Русский Музей, активно работало Русское Императорское историческое общество, во главе которого стоял сам император, было подготовлено создание русского национального театра во главе с драматургом А. Н. Островским, состоялось открытие Императорского исторического музея, державной волей было учреждено Русское Императорское Палестинское общество. Недаром профессор Московского университета И. В. Цветаев, основатель в Москве на Волхонке Музея изящных искусств Императора Александра III (ныне Государственный музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина. — Ю. К.)назовет Александра Александровича «Державным покровителем искусств и наук в нашем отечестве».

В своей речи на смерть императора 28 октября 1894 года историк В. О. Ключевский говорил, что Александр III «покорил общественную совесть во имя мира и правды, увеличил количество добра в нравственном обороте человечества, одобрил и приподнял русскую историческую мысль, русское национальное сознание». Оценка очень высокая, но не завышенная.

* * *

Среди выдающихся представителей русской культуры того времени были люди разных национальностей и разного вероисповедания, приезжавшие в Россию и остававшиеся здесь навсегда. Всю жизнь они работали на Россию, ее народ, любили эту страну и ценили ее культуру. Назовем хотя бы некоторых, наиболее прославившихся.

Скульптор Мордух (Марк) Матвеевич Антокольский (1842–1902), происходивший из еврейской семьи. Император Александр III с большим уважением и любовью относился к творчеству М. М. Антокольского, и сделал много, чтобы его скульптурные творения навсегда остались в сокровищницах российского государства. Критик В. В. Стасов в одном из писем М. М. Антокольскому напишет: «Государь всегда Вас любил и жаловал, всегда ставил выше других, всегда Вам давал заказы — да все какие! Самые важные и забористые — так будет и впереди».

Антокольский был хорошо знаком с русской историей и в его творениях отразилась вся история русского государства от XII до ХХ веков.

Он чувствовал свою глубокую принадлежность к России. «Вся душа моя, — писал он, — принадлежит той стране, где я родился и с которой свыкся… Вот почему все, что бы я ни сделал, будет результатом тех задушевных впечатлений, которыми Матушка-Русь вскормила меня.»

Император Александр Александрович приобрел у Антокольского для будущего Русского музея его работы: «Христос перед судом народа», «Петр I», «Летопись Нестора», «Ермак», «Ярослав Мудрый». М. Антокольский считал сюжеты и темы из русской истории главными в своем творчестве: «Моя мечта — на старости посвятить последние мои годы воспеванию великих людей русской истории, главное эпической. Этим я начал, этим хотел бы кончить», — писал скульптор.

Марк Матвеевич ценил русское искусство и верил в его будущее. «Велика моя надежда на нашу милую, но жестокую Россию. Хорошо она начала свое искусство, и я глубоко верю, что она скажет свое собственное, свежее слово международного искусства. Но я иду еще дальше, я верю, что она подействует освежающе на других. Дорога она мне тем, что старается понять человеческую душу, дух народа, его радости и горе, его настроение, и стремления». Антокольский был убежден, что «потребность на искусство будет не только в Петербурге и в Москве», но «искусство будет душевной потребностью всего русского народа». Скульптор утверждал, что «именно русскому искусству предстоит великая будущность».

Архитектор Давид Иванович Гримм (1823–1898), немец по происхождению, лютеранин по вероисповеданию. Широкое церковное строительство, развернутое по всей стране в пореформенный период, требовало привлечения наиболее талантливых архитекторов, понимавших требования эпохи.

Давид Гримм и стал одним из выдающихся русских зодчих, создателей так называемого «русского стиля».

По проектам Давида Ивановича были сооружены известнейшие памятники на территории России, в том числе: Владимирский собор в Херсонесе (близ Севастополя), Александро-Невский храм в Тифлисе в память покорения Кавказа (1866–1897), храм Святого Николая в Брестской крепости (1876), храм Покрова Пресвятой Богородицы в Егерской слободе в Гатчине (1886), церковь Святой Ольги близ Стрельны в Петергофе (1861–1863) и другие.

В новорусском стиле, который так любил император, были выстроены православные храмы и в ряде зарубежных городов: храм Благоверного князя Александра Невского — в Копенгагене, Святой Марии Магдалины — в Иерусалиме, часовня в память о наследнике Цесаревиче Николае Александровиче — в Ницце, русская православная церковь — в Женеве и многие другие. Они до сих пор украшают столицы зарубежных государств.

В 1855 году Гримм получил звание академика архитектуры, в 1866 — профессора Российской Академии Художеств; с 1892 — он почетный член Академии Художеств. Император не раз встречался с архитектором, обсуждая с ним проекты создания церковных зданий.

Уделяя особое внимание возрождению исторических национальных традиций, Александр III считал, что прославление побед России в прошедших войнах и сражениях является необходимым условием воспитания в народе уважения к историческому прошлому страны. В годы его царствования по всей стране были возведены десятки мемориалов и исторических памятников. «Знание великих подвигов воинской доблести, образы великих людей и славных дел для каждого исторического события — есть двигатель нравственного влияния», — говорил император.

Архитектор Д. И. Гримм явился автором «Памятника Славы» на Троицкой площади в Санкт-Петербурге, воздвигнутого в память героев Русскотурецкой войны 1877–1878 годов, открытого в 1885 году в присутствии Александра III (был снесен в годы советской власти и вновь восстановлен в 2008 году).

Владимир Осипович Шервуд (1832–1897) был наиболее ярким представителем русского архитектурного искусства конца XIX века, автором проекта Исторического музея на Красной площади и Храма-памятника Военной Славы героям-гренадерам, погибшим под Плевной, в сквере у Политехнического музея в Москве.

Англичанин по происхождению, дед которого приехал в Россию в числе иностранных специалистов, Владимир Осипович стал поистине выдающимся русским скульптором, возвеличившим прошлое нашего Отечества достойным его памятником. «Жизнь и одушевляющая идея России настолько поглотили все мое существо, что я небрежно и недостойно равнодушно отнесся к своему английскому прошлому», — записал он в дневнике.

Россия, которую художник искренне полюбил, становится для него настоящей Родиной. В 1872 году за серию портретов он получает звание академика. В. О. Шервуд серьезно занимается теорией искусства, в том числе теорией русского искусства. Владимир Осипович разделяет систему философских взглядов, свойственных поздним славянофилам и почвенникам — Н. Я. Данилевскому, братьям Достоевским, Н. Н. Страхову. Частыми гостями в его доме были историки С. М. Соловьев, В. О. Ключевский, И. Е. Забелин. Он находится в переписке с П. И. Чайковским. Владимир Осипович видел создание идеального общества на основе братства, любви и христианского милосердия. Возвращение к исходным началам русского искусства он считал крайне важным и необходимым в построении общества будущего. Философские поиски приводят его к убеждению, что важнейшим видом русского искусства является архитектура. «Я бы желал сделать в архитектуре то, что сделал Глинка в музыке — возьмите все его произведения, романсы, танцы, хоры, квартеты и, наконец, оперу, вы увидите везде Глинку, и везде русскую музыку… Вот эта особенность, которую можно проследить во всех творениях Глинки, то есть способ выражаться — и составляет стиль».

Памятники выдающимся деятелям России — хирургу Н. Пирогову (1897) в Москве, генералу Радецкому в Одессе, императору Александру II в Самаре стали наиболее известными и любимыми. Некоторые из них дошли до наших дней, а некоторые были уничтожены в годы советской власти. Труд В. О. Шервуда был по достоинству оценен императором, который назначил скульптору пожизненную пенсию.

Семья Бахов, «российских немцев», работавших в Российской Академии художеств во второй половине XIX — первой половине ХХ веков, вызывала у Александра III большой интерес. И не случайно. Их вклад в развитие русской культуры был весьма значителен. Роберт Генрих Бах (1819–1903), русифицировавший свое имя на Роберт Иванович Бах, лютеранин по вероисповеданию, положил начало династии. Он был автором известных скульптурных работ, в числе которых «Иван Грозный», «Богоматерь» и другие, работал директором бронзового и серебряно-литейного завода Николса и Пленке в Петербурге.

Отдавая дань той роли, которую сыграл император в развитии культуры и науки в России, Р. И. Бах после смерти Александра III посвятил ему ряд своих работ, которые получили высокую оценку современников. Одной из наиболее признанных работ Р. И. Баха был памятник императору Александру III, установленный на юге России в Феодосии в 1896 году. Большая роль в его создании и возведении принадлежала известному русскому художнику И. К. Айвазовскому, жившему и творившему тогда в Крыму. Феодосийцы высоко оценили вклад императора в превращение южного провинциального города в современный торговый порт, создание там водопровода и других благ, направленных на благоустройство города. На лицевой стороне пьедестала памятника надпись: «Императору Александру III. Благодарная Феодосия».

Второй величественный памятник императору Александру III работы Р. И. Баха был воздвигнут в августе 1908 года в Иркутске. На памятнике императору, чья огромная роль в освоении Сибири и строительстве Великой Транссибирской магистрали, по словам Д. И. Менделеева, была бесспорна, стояла надпись: «Императору Александру III. Благодарная Сибирь».

Скульптурный монумент Александра III Р. И. Бах дополнил бронзовыми портретами исторических деятелей России, сыгравших большую роль в развитии и освоении сибирских просторов. Восточную сторону памятника украшал двуглавый орел, державший в своих когтях свиток — царский рескрипт на имя наследника цесаревича Николая Александровича. «Сооружение предначертанного императором сплошного Сибирского железнодорожного пути, — говорилось в этом рескрипте, — должно служить делу мира и просветительной задачи России на Востоке, а также способствовать заселению и промышленному развитию Сибири». В 1920 году памятник был уничтожен. В 2003 году восстановлен по проекту академика Академии Художеств России А. С. Чаркина.

Иван Николаевич Шредер (1835–1908). В годы царствования Александра III на территории российского государства был создан целый ряд уникальных монументов, автором которых был именно он, известный архитектор, один из авторов памятника «Тысячелетию России», воздвигнутого в Великом Новгороде в 1862 году. Первый монумент И. Н. Шредера был открыт 11 сентября 1870 года в Екатерининском сквере Кронштадта и посвящен известному русскому полярному мореплавателю Ф. Ф. Беллинсгаузену, второй — 6 ноября 1873 года в Петербурге на набережной напротив здания Морского кадетского корпуса и посвящен первому русскому мореплавателю вокруг света И. Ф. Крузенштерну.

В 1881 году по заказу императора И. Н. Шредер исполнил памятник Екатерине II для Царского Села. К сожалению, в годы Второй мировой войны он был уничтожен. В 1892 году на Адмиралтейской аллее Александровского сада в Санкт-Петербурге был сооружен бюст известному русскому путешественнику Н. М. Пржевальскому. Автором идеи был А. А. Бильдеринг, автор модели И. Н. Шредер. Двумя годами позже на берегу Иссык-Куля появится памятник Н. М. Пржевальскому, сооруженный этими же авторами. О нем напишут — воздвигнут «По высочайшему повелению». Император Александр III высоко оценил интенсивный труд скульптора И. Н. Шредера и назначил ему пожизненную пенсию.

Карл Фаберже (1846–1920). Роль императора Александра Александровича в становлении и утверждении в России искусства Карла Фаберже трудно переоценить. В 1885 году император назначил К. Г. Фаберже на должность придворного ювелира. «…он так и остался бы известным, как замечательный мастер и прекрасный художник, — писал английский исследователь Д. Буф, — тогда как назначение на такую должность дало ему (Фаберже) возможность стать легендарным». Действительно, назначение на должность придворного ювелира превратило К. Г. Фаберже, прекрасного мастера, в легенду. Слава о нем облетела весь мир.

Будучи французом по происхождению, К. Г. Фаберже, горячо любивший Россию, настолько впитал русский дух, что, как он говорил сам, чувствовал себя русским человеком. По словам Д. Буфа, «.прежде всего он был русский, и русская культура тронула его так же сильно, как и всех работавших в России людей искусства, включая иностранцев, приезжающих сюда.»

Русский стиль заметен был во многих распятиях и иконах, и в большом количестве традиционных российских предметов, сделанных Фаберже к торжествам, посвященным 300-летию Дома Романовых. Не удивительно, что имя К. Г. Фаберже стало визитной карточкой России.

В 1885 году император пожаловал К. Г. Фаберже звание Поставщика Императорского Двора с правом изображения в своем фирменном знаке двуглавого орла. С изменением статуса Фаберже началась новая эра в ювелирном искусстве — эра Императорских пасхальных яиц, продолжавшаяся более тридцати лет.

В своих работах Фаберже, которому предоставлялась полная свобода в выборе сюжета и исполнения заказа, откликался на важнейшие события в жизни России. Впечатляющим произведением явилось пасхальное яйцо «Великий Сибирский путь». По заказу императора было выполнено пасхальное яйцо «Память Азова», посвященное путешествию на Восток царских сыновей — наследника престола цесаревича Николая Александровича и великого князя Георгия Александровича.

Через два года после смерти Александра III Карл Фаберже в память почившего императора создал пасхальное яйцо под названием «Роза». Внутри яйца, покрытого синей эмалью и украшенного сапфирами и алмазами, находился сюрприз — шесть миниатюрных портретов Александра III. Это творение Фаберже предназначалось императрице Марии Федоровне.

Антон Григорьевич Рубинштейн (1829–1894), исполнитель, педагог и композитор, тоже не был обойден вниманием императора. В сентябре 1887 года во время празднования 25-летнего юбилея Петербургской консерватории, руководимой А. Г. Рубинштейном, император принял композитора в Гатчине. Тот познакомил Александра III с планами проведения общедоступных спектаклей и концертов, государь одобрил просьбу Рубинштейна о необходимости расширения помещения консерватории. «Приятно думать, что этот художник в своем роде господствующий, принадлежит России, — писал Александру III обер-прокурор Синода К. П. Победоносцев. — По рождению своему, по воспитанию, по семейным и общественным связям и отношениям, по привычкам и образу жизни — Антон Рубинштейн русский, и остается в России, несмотря на блестящие предложения, которые не раз делались ему за границей… Несомненно, что в настоящее время Антон Рубинштейн есть первая величина и первый авторитет в музыке, и после смерти Вагнера не имеет себе равного. В музыкальной технике, в совершенстве исполнения, никто, по общему сознанию, не достигал такой полноты и такой силы… Кроме того, он человек высокообразованный и благородного сердца, в чем признаются все, отдающие ему справедливость. Во всех больших городах, где давал он свои концерты, немалое сочувствие привлекал он тем, что, несмотря на труд, которого стоит ему продолжительное и энергическое исполнение, он повторяет каждый из своих концертов даром для учеников и учениц консерваторий и музыкальных классов. То же делает он теперь и в Москве, и в Петербурге».

Интересна оценка А. Г. Рубинштейном музыкальной культуры в России в годы царствования Александра III: «Когда я вспоминаю музыкальную Россию 25 лет тому назад, то я не могу не воскликнуть: неужели такие огромные результаты консерватории могли дать в 25-летний срок своего существования!»

Россия была плавильным котлом для людей разных национальностей и вероисповеданий, чему не в малой степени способствовала императорская власть, ибо общее культурное пространство могло действительно объединить Россию. Многие представители российской культуры, такие, например, как историк Н. М. Карамзин, композиторы М. А. Балакирев, А. П. Бородин, А. Рубинштейн, художники И. К. Айвазовский, А. И. Куинджи, Г. И. Семирадский, И. И. Левитан, Н. Н. Ге, скульпторы М. М. Антокольский, И. Н. Шредер, Р. И. Бах и многие-многие другие не были русскими по крови, но они остались в памяти потомков как ярчайшие представители русской культуры XIX века.

Понимая огромное значение роли культуры в многонациональном государстве, император Александр III считал, что «распространение искусства есть дело государственной важности». Это подтверждает и П. И. Чайковский в своем письме Александру III от июня 1887 года: «В Тифлисе строится на казенные суммы превосходный, величественный театр… Для того, чтобы театр был устроен и открыт, нужна по смете сумма в 235 тысяч рублей сер[ебром]… чем раньше сумма эта будет выделена в распоряжение тифлисского начальства, тем скорее наступит эпоха процветания русского искусства на далекой прекрасной окраине Вашей. Быть может, Ваше Императорское Величество найдет возможным в ближайшем будущем осуществить достойным Вашего милостивого сочувствия вожделения тифлисской публики, и если мой слабый голос хоть отчасти послужит к тому поводом, то я почту себя глубоко счастливым». Согласно просьбе Чайковского, Александр III распорядился о выделении необходимых средств для скорейшего завершения строительства Тифлисского театра, который впоследствии получил имя Захария Палиашвили.

Величайшие произведения русской культуры периода царствования Александра III являются главным национальным достоянием нашей страны и по сей день.

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 6/2017

Юлия Кудрина

Финансист, предприниматель, меценат

В 1876 году по указу Императора Александра II на средства, пожертвованные банкиром и промышленником бароном Александром Людвиговичем Штиглицем (1814–1884) в Санкт-Петербурге было основано Центральное училище технического рисования, получившее имя барона Штиглица.

Александр Людвигович родился в С.-Петербурге в богатой еврейской семье. Его отец Людвиг Иванович Штиглиц — придворный банкир, был основателем банкирского дома «Штиглиц и Ко».

Крупный промышленник и банкир Александр Людвигович хорошо разбирался в искусстве и активно занимался благотворительной деятельностью. Большие средства были вложены им в строительство российских железных дорог, но именно Центральное училище технического рисования в С.-Петербурге сделало его имя широко известным.

Наградной список А. Л. Штиглица весьма значителен. Здесь и Орден Святого Станислава 1 и 2 степени, Святого Владимира 3 и 4 степеней, Святой Анны 1 и 2 степеней, украшенный Императорской Короной.

В 1840 году, окончив Дерптский университет, А. Л. Штиглиц поступил на государственную службу в Министерство финансов в должности члена Мануфактурного совета. После смерти отца в 1843-м, вступив во владение его состоянием, он занял должность придворного банкира. Благодаря Александру Людвиговичу были реализованы шесть 4-процентных займов на строительство Николаевской железной дороги. Заслугой Штиглица также было получение Россией во время Крымской войны (1853–1856) больших внешних займов.

В течение 13 лет А. Л. Штиглиц был активным участником всех крупных операций правительства России на внутреннем и внешнем рынках. Через Банкирский дом А. Л. Штиглица российское правительство поддерживало отношения с банкирскими домами Амстердама, Лондона и Парижа. С 1846 по 1854-й Штиглиц занимал должность председателя Биржевого комитета, на которую он постоянно избирался биржевым купечеством Санкт-Петербурга. В 1848 году Штиглиц был назначен членом Коммерческого Совета Министерства финансов. В 1854 был произведен в статские советники, с формулировкой «За особенное на пользу общую усердие», а через год он стал действительным статским советником.

С 1857 года А. Л. Штиглиц — соучредитель Главного общества Российских железных дорог, задачей которого была постройка и эксплуатация железнодорожных линий, которые должны были связывать земледельческие районы России с Санкт-Петербургом, Москвой, Варшавой, а также с побережьями Черного и Балтийского морей.

С 1860 по 1866, согласно Указу Императора Александра II, Штиглиц занимал должность Управляющего Государственным Банком России. После 1866 г. — почетный член Совета торговли и мануфактур при Министерстве финансов. В 1862 году Высочайшим Указом ему было пожаловано звание тайного советника, а в 1881-м он был произведен в действительные тайные советники.

Помимо банкирского дела А. Л. Штиглиц много занимался предпринимательской деятельностью. Ему принадлежали Екатерингофская бумагопрядильная фабрика, суконные и льнопрядильные фабрики, а также основанные в Нарве суконные и льнопрядильные фабрики, которые в 1880-м были преобразованы в «Товарищество Нарвской суконной мануфактуры».

Центральное училище технического рисования существовало на проценты от завещанного А. Л. Штиглицем в 1884 году капитала — около 7 миллионов рублей. Оно готовило художников декоративно-прикладного искусства для промышленности, а также учителей рисования и черчения для средних художественных промышленных школ.

В отличие от Академии художеств, в Училище принимали всех желающих без различия сословия и пола. Необходимым условием было окончание четырех классов гимназии или реального училища и успешная сдача экзамена по рисунку. Училище должно было содействовать развитию художественных способностей ремесленников и рабочих. На средства, завещанные А. Л. Штиглицем, осуществлялось строительство здания Училища, создание при нем Музея прикладного искусства. Значительные средства шли на оплату сотрудников Училища и Музея, оплату педагогов, оборудования художественных мастерских, выплату стипендий малообеспеченным учащимся, пенсионерские поездки учеников за границу, пополнение художественных и книжных коллекций.

Во время практики ученики Училища работали в различных учреждениях: Императорском фарфоровом заводе, ювелирной фирме Фаберже, мастерских Императорских театров, Московской ситценабивной мануфактуре и другие. Их работы демонстрировались также на международных выставках,

Большую роль в становлении и развитии Училища принадлежала зятю А. Л. Штиглица — действительному тайному советнику, Государственному секретарю при Императоре Александре III, фабриканту Александру Александровичу Половцову. Его жена — Надежда Михайловна Половцова была внебрачной дочерью великого князя Михаила Павловича, удочеренной бездетной четой Штиглицев.

А. А. Половцов стал бессменным председателем Совета училища. Ему принадлежала идея создания при училище Музея прикладного искусства, задача которого состояла в формировании художественных коллекций для целей обучения студентов.

Музей значительно расширил свои коллекции после посещения в 1880-м А. А. Половцовым и известным дипломатом князем А. Б. Лобановым-Ростовским европейских музеев и их знакомства со знаменитым археологом Г. Шлиманом. Будучи заядлым коллекционером, как и А. Л. Штиглиц, А. А. Половцов тратил значительные суммы на благотворительные цели. Многие музейные экспонаты были приобретены на аукционах Европы или всемирных выставках. Некоторые экспонаты музея были приобретены в виде пожертвований частных лиц, среди которых были известные коллекционеры, дипломаты, фабриканты.

По инициативе А. А. Половцова на пост директора Училища был приглашен известный архитектор Максимилиан Егорович Месмахер (1842–1906) — автор многих знаменитых сооружений в С.-Петербурге, таких как Государственный Совет на Миллионной 36, дворец на Адмиралтейской набережной 8, великокняжеский дворец на Мойке и др. М. Е. Месмахер стал автором Главного здания Училища. На основе опыта европейских музеев он создал новый тип музейного здания. Старейшее здание училища по адресу «Соляной переулок, 13» было построено по проекту архитекторов А. И. Крикау, Р. А. Гедике при участии М. Е. Месмахера.

29 декабря 1881 года состоялось открытие главного здания Центрального училища технического рисования. На мраморной доске парадной лестницы здания золотыми буквами была выбита надпись: «Заложено 1 Июля 1878 г. в царствование Императора Александра II. Открыто 29-го Декабря 1881 г. в царствование Императора Александра III, сооружено иждивением Барона Александрам Людвиговича Штиглица». На верхней площадке лестницы возвышалась мраморная статуя А. Л. Штиглица работы скульптора М. М. Антокольского. А. Л. Штиглиц был представлен сидящим в кресле.

После создания в 1890-х годах филиалов в Нарве, Саратове, Ярославле училище получило название Центрального. В 1892 году в ЦУТР на отделениях художественной майолики, декоративной живописи и резьбы, чеканки, ксилографии и офорта, живописи по фарфору, ткацкого и набивного дела обучались 200 человек. Училище готовило художников декоративно-прикладного искусства для промышленности, а также учителей для рисования и черчения для средних художественно-промышленных школ. Преподавателями ЦУТР были известные художники и скульпторы: А. Д. Кившенко, М. К. Клодт, А. Т. Матвеев, В. В. Матэ, А. И. фон Гоген, Н. А. Кошелев, А. А. Рылов и др. Из стен училища вышли такие выдающиеся художники, как Апполинарий Васнецов, Кузьма Петров-Водкин, Анна Остроумова-Лебедева, Алексей Талащук и другие.

Училище находилось под неусыпным вниманием императора Александра III. Он вместе с императрицей посещал его, встречаясь с его студентами и преподавателями. В 1887 году А. А. Половцов послал императору Александру III в Гатчину новое издание Штиглицкого рисовального училища «Сборник византийских и древнерусских орнаментов, собранных и рисованных князем Г Г. Гагариным». Император оценил его следующим образом: «… Издание действительно художественно и исполнено отлично.» В декабре 1890-го император познакомился с представленными ему А. А. Половцовым гравюрами на дереве, выполненными учащимися Училища. «Доволен исполнением гравюр, но сожалею, что они отпечатаны в Париже, а не в России» — написал Александр Александрович. В своих дневниках А. А. Половцов отмечал, что Александр III и его брат — великий князь Владимир Александрович (бывший президентом Академии художеств) «любили и понимали рисование и его воплощение».

Строительство Музея прикладного искусства Училища и его отделка продолжались 10 лет. Торжественное открытие состоялось в 1896 году. Это стало важным событием культурной жизни Санкт-Петербурга. На нем присутствовали Император Николай II и члены императорской семьи, многие известные деятели культуры, в том числе И. Е. Репин, писатель Д. В. Григорович, К. С. Петров-Водкин, А. П. Остроумова-Лебедева. К этому времени в Музее насчитывалось уже свыше 12 тысяч экспонатов. В 1902-м коллекция музея увеличилась до 15 тысяч единиц хранения. В собрании Музея было уже несколько десятков тысяч произведений декоративно-прикладного искусства, среди которых — керамические изделия, фарфор, стекло, мебель, гобелены, бронза. Здесь были памятники Античности, Средневековья, Возрождения, произведения русского, западноевропейского и восточных прикладных искусств XVI–XVIII вв. В здании Музея проходили выставки объединения «Мир искусства», организованные Дягилевым, «Историческая выставка предметов искусства» в 1904-м, «Выставка церковной старины» в 1915-м и другие.

Газета «Всемирная иллюстрация» писала: «Внимание каждого проходящего по шумной Пантелеймоновской улице (ныне ул. Пестеля — авт.) в С.-Петербурге… невольно останавливается на здании, которое высится рядом с Церковью Св. Пантелеймона и приятно поражает зрителя своим истинно монументальным видом и, обняв взором его фасад, исполненный из тесаного песчаника, убеждаешься, что имеешь перед собой музей или храм славы прикладных художеств. гармония пропорций его частей и какое-то особенное приятное сочетание на этом фасаде архитектуры и скульптуры, заставляют каждого видевшего подобные здания не только в России, но и за границею охотно признать, что другого такого музея прикладных искусств нет нигде и что здание музея несравненно лучше подобных учреждений за границею — в Берлине, Вене и Лондоне».

Тридцать залов музея знакомили студентов с историей развития целых отраслей прикладного искусства — ткани, шитье, резьба по дереву, камню и кости, гобелены, фарфор, фаянс, стекло — с момента зарождения и по XIX век. Здесь были экспозиции, представлявшие искусство Египта, Германии, Италии, России, Франции, Англии и Фландрии. В музее были Итальянский, Египетский, Готический залы, зал «Теремок», убранство которого казалось «живет сказкой, написанной русской природой», были и зал Медичи, «Венецианский» зал, зал Фарнезе, Папская галерея, залы Генриха II, Людовика XIII, Людовика XIV, Елизаветинский зал, зал Тюдоров, Фламандский зал.

В январе 1898 года в Музее С. П. Дягилевым была организована Выставка русских и финляндских художников, в которой наравне с А. Н. Бенуа и М. А. Врубелем участвовали финские художники: В. Бломстед, А. Галлен-Каллела и другие.

После октябрьских событий 1917 года Центральное училище технического рисования А. Л. Штиглица было закрыто. Мраморная доска с надписью об учредителях и основателях Училища была снята. В конце Великой Отечественной войны Училище было воссоздано под названием Ленинградского высшего художественно-промышленного училища. С 1953 по 1994 годы оно носило имя скульптора В. И. Мухиной. В 2006-м было восстановлено прежнее название, и Училище стало называться Академией технического рисования барона А. Л. Штиглица. 11 ноября 2011 года в дни празднования 135-летнего юбилея на парадной лестнице здания была торжественно воссоздана историческая мраморная доска с именами создателей и основателей Училища — императоров Александра II, Александра III и барона А. Л. Штиглица. Самое удивительное состояло в том, что надписи советского периода были сделаны на обороте исторической доски, которая сохранилась в первозданном виде. В июне 2011 года под сводом большого выставочного зала академии была воссоздана статуя барона Штиглица, которая после войны хранилась в запасниках училища. Воссоздание исторической справедливости стало возможным благодаря деятельности Попечительского совета Центра национальной славы России и лично его председателя Владимира Якунина. «Это удивительное явление, — сказал Владимир Якунин во время церемонии возвращения мраморной доски, — казалось, что все покрылось таким слоем исторической пыли, что никто не ожидал открытия этого памятника. Это событие является лейтмотивом деятельности Фонда и тех людей, которые трудятся над сохранением отечественной культуры как части мировой культуры».

Поприще духовной жизни

Наталья Рожкова

«Я вижу сад…»

При словах «дом Льва Толстого» память послушно разворачивает картину утопающих в зелени белых зданий Ясной Поляны. Однако здесь, в тихих московских Хамовниках, он со своими родными прожил девятнадцать зим (с 1882 по 1901 год). Шаг этот был вынужденный — не особенно жаловал Лев Николаевич столичную суету, но с издателями много общаться приходилось. Семейство Толстых на лето уезжало в Ясную Поляну. До покупки дома Лев Николаевич писал: «В Москве впервые понял, что не все интересы вертятся около нас, а что существует другая жизнь людей, ничего не имеющих общего с нами, не заботящихся о нас и даже не имеющих понятия о нашем существовании… Вчера я вернулся из Москвы, где я заболел, с таким отвращением ко всей этой праздности, роскоши, к нечестно приобретенным и мужчинами и женщинами средствам, к этому разврату, проникшему во все слои общества, к этой нетвердости общественных правил, что решился никогда не ездить в Москву». И действительно, в течение восьми лет он посещал Первопрестольную только по делам.

Участок с домом, принадлежавший скромному коллежскому секретарю Арнаутову, был некогда частью большей по размерам усадьбы Мещерского. Писатель приехал смотреть свое будущее жилище. Наступил вечер, смеркалось, и хозяин, прождавший его целый день, с досадой сказал:

— Лев Николаевич, вы ничего не увидите!

— Не надо дом, я вижу сад! — ответил Толстой.

Софья Андреевна тогда отметила, что он «очень прельстился простором всей усадьбы, более похожей на деревенскую, чем на городскую». Главный бревенчатый дом был построен в первое пятилетие XIX века и пережил сокрушительный пожар 1812 года. После покупки Лев Николаевич распорядился его перестроить, чтобы большая семья (семеро детей: дочери Татьяна и Мария, сыновья Сергей, Илья, Лев, Андрей и Михаил) жила в комфортных условиях. В усадьбе надстроили гостевые комнаты второго этажа. В итоге получилось шестнадцать помещений для родных и прислуги. Строительство осуществлялось под руководством архитектора М. И. Никифорова. И головное деревянное здание приобрело некоторую обаятельную непропорциональность.

Мемориальная усадьба писателя является филиалом Государственного музея Л. Н. Толстого, расположенного на Пречистенке. По мере приближения к хамовническому островку городской шум становится тише. Его замечательные пожилые хранительницы любезно избавляют меня от тяжелого пакета с книгами: «Оставьте здесь, под мемориальным зеркалом». Машинально смотрю в потемневшее стекло, и вижу, что самая обыкновенная стена и вход в гардероб в нем выглядят как-то по-другому — в них больше теплых красок. Музейные служащие, смеясь, говорят о ком-то: «Представляете, он сказал: «Когда нас учительница сюда водила, медведь на лестнице был больше». А я ему: «А может быть, это вы были меньше?»

На первом этаже, около парадной лестницы на второй этаж, привлекает внимание дорожная шуба писателя, расположенная под толстым стеклом. Вроде, совсем недавно снял ее граф… Вообще, эффект присутствия ощутим, но внушает тревогу: даже на фотографии непросто взглянуть в цепкие глаза сурового старца. Так, один из дагерротипов, сделанный в 1898 году в день Пасхи, запечатлел человек 10–12. Улыбаются все — кроме Льва Николаевича. На лице его — напряженная работа мысли, желание успеть. «Он из всех нас успел сказать наиболее своего», — писал о своем вечном сопернике Ф. М. Достоевский.

Завтракали в семье Толстых все в разное время. Но обед — дело святое, всегда проходил в определенные часы. Во главе стола непременно стояла Софья Андреевна, которая сама разливала суп, а лакей разносил уже тарелки членам семьи. Вот они и сейчас расставлены, и, похоже, слышны приближающиеся голоса. Обстановка очень простая, не соответствующая высокому статусу хозяев. Почему-то вспомнилась поразившая своей скромностью резиденция императора Николая I в Петергофе — ни одной бесполезной вещи, приобретенной просто так, ради роскоши.

Самая яркая и красивая комната первого этажа принадлежала Татьяне Львовне. Старшая дочь писателя отличалась веселым нравом и легким характером, ее обожали младшие братья и сестры. Творческая обстановка комнаты во многом обусловлена родом ее занятий — она была художницей-портретисткой и обучалась в Училище живописи, ваяния и зодчества. Татьяна Львовна (впоследствии, по мужу — Сухотина-Толстая) — автор неоднократно переиздававшихся мемуаров об отце, где описан интересный эпизод ее общения с обер-прокурором Святейшего Синода Константином Победоносцевым, при непосредственном участии которого Толстой был отлучен от церкви:

«Прожила я в Петербурге неделю и собралась уже ехать домой, как получила от папы телеграмму следующего содержания: «В Петербург едут самарские молокане. Останься, помоги им.» Так как дело, очевидно, зависело от Победоносцева, то я решила пойти прямо к нему. Он выше ростом, чем ожидала, бодрый и поворотливый. Он протянул мне руку, подвинул стул и спросил, чем может служить. Я поблагодарила за то, что меня принял, и сказала, что отец прислал ко мне молокан с поручением помочь им.

— Ах, да, я знаю, — сказал Победоносцев. — Это самарский архиерей переусердствовал, я сейчас напишу губернатору об этом. Вы только скажите мне их имена. И он вскочил и пошел торопливым шагом к письменному столу. Я была так ошеломлена быстротой, с которой он согласился исполнить мою просьбу, что совсем растерялась.

— Да, архиерей самарский переусердствовал, у шестнадцати родителей отняты дети, — повторил Победоносцев. Вскоре все дети были возвращены родителям».

Среди экспонатов музея — обувь, которую мастерил граф. Он справил сапоги своему зятю (супругу Татьяны), однако тот проходил в них всего один день — малы оказались. М. С. Сухотин поставил сапоги рядом с книжным шкафом, а Лев Николаевич шутил, что это лучшее его произведение. А знаменитые «толстовки» шила Софья Андреевна.

Поднимающихся на второй этаж встречает на лестнице чучело медвежонка (того самого, о котором говорили служительницы). В его лапах — деревянная тарелка, на ней гости оставляли свои визитные карточки. В новых комнатах сделаны богатые паркетные полы, обои в стиле мрамора, в гостиных — камин, турецкий диван и фортепиано. Там обычно принимались гости, среди которых бывали А. Н. Скрябин, С. В. Рахманинов, И. Е. Репин, А. М. Васнецов, А. Н. Островский, А. П. Чехов, Ф. И. Шаляпин, А. М. Горький, А. Г. Достоевская (вдова писателя), А. А. Фет (последнего Лев Николаевич также одарил собственноручно сшитой обувью). Звучала музыка. Вечером в зале устраивали так называемый «большой чай». После шумящего самовара все переходили к овальному столику, где читали вслух произведения разных авторов.

Личное пространство писателя — кабинет и рабочая комната. Младшая дочь Александра Львовна вспоминала: «Кабинет Толстого в Москве совсем особенный: в самом дальнем углу потолки низкие, можно достать рукой. Мягкая, обитая черной клеенкой мебель — диван, широкие кресла, у окна большой писательский стол с резной решеткой с трех сторон. Здесь в кабинете тихо, сюда не доходит городской шум, окна выходят в сад, и не доходят крики детей и домашняя суета». Писатель вставал в семь часов утра, иногда раньше. Сам убирал в кабинете. Затем пилил и колол дрова в сарае, носил их в дом и топил печь в рабочей комнате. Отправлялся за водой, которую на тележке привозил из колодца в саду. Стул у рабочего стола непривычно низок — Толстой сам подпилил его ножки, так как стал неважно видеть. Однако в 67 лет он впервые сел на велосипед (который имеется здесь в качестве экспоната), совершал пешие и конные прогулки. В уголке приютились гантели.

Самую старинную часть здания семья в шутку называла катакомбами, где среди помещений для прислуги (особенно уютна чистенькая, светлая девичья) и буфетной находилась комната старшей дочери Марии и кабинет Толстого. В комнате Машеньки имеется необычный экспонат — скатерть на столе. На ней оставили свои автографы родственники и друзья, среди которых много исторических личностей — дочь писателя собственноручно вышила все автографы. Мария с юношеских лет помогала Льву Николаевичу вести корреспонденцию, занималась переводами, выполняла секретарские обязанности (чем вызывала ревность Софьи Андреевны). Разделяя взгляды отца, отказалась от светских выездов; много сил отдавала просветительской работе. Она была пятым ребенком в семье Толстых. В 1873 году Лев Николаевич в письме, адресованном двоюродной тетке, дал краткую характеристику всем своим детям. Марию, которой на тот момент исполнилось два года, он описал как «слабого, болезненного ребенка» с курчавыми белыми волосами и «странными голубыми глазами». Свою аскетичную комнату дочь Толстого — единственная в семье — убирала сама, не прибегая к помощи прислуги. Отказавшись от причитающейся ей доли земельного имущества, Мария Львовна уехала из родного дома в 1897 году — после того, как стала женой князя Николая Леонидовича Оболенского, приходившегося ей двоюродным племянником. На первых порах молодая семья жила у мужа в Покровском, позже перебралась в имение Пирогово, расположенное в 35 километрах от Ясной Поляны. Эту деревню Толстой ценил за «особо приятную тишину»; в прежние годы там бывал И. С. Тургенев. Льву Николаевичу было суждено пережить любимую дочь — она скончалась в возрасте 35 лет от воспаления легких. Он писал в дневнике вскоре после ее смерти: «Снова и снова думаю о Маше, но с добрыми слезами умиления — не о том думаю, что она потеряна для меня; думаю просто о праздничных мгновениях, прожитых с нею, — благодаря любви к ней».

Дети Толстого в 1921 году, делясь впечатлениями от открытого музея, сказали, что у них создалось ощущение, будто «их родители только что вышли из комнат». С ними мог бы восхищаться экспозицией утонченный, красивый молодой человек лет тридцати с небольшим — самый младший брат, последний, тринадцатый ребенок в семье Толстых, родившийся здесь, Иван Львович, которого все называли Ванечкой. С момента его появления на свет жизнь семьи наполнилась новой радостью. Толстой испытывал необыкновенную нежность к маленькому сыну, видел в нем «духовно одаренного мальчика». Читать и писать Ванечка учился по «Азбуке» Толстого, которая по сей день лежит на столе в его детской комнате. Большие способности он проявлял при изучении иностранных языков: в шесть лет свободно владел английским, понимал французский и немецкий, хорошо рисовал, отличался музыкальностью. Мальчик буквально лучился добротой. В дневнике 16 января 1891 года отец отмечал: «Кухаркин сын Кузька, ровесник Ванечки, пришел к нему. Ванечка так обрадовался, что стал целовать его руки. Так естественно радоваться всякому человеку при виде другого…»

Проявление искренней любви к окружающим его людям было, наверное, главной чертой этого ребенка, которая делала его особенным. Он старательно готовился к именинам любимой няни, устраивал с помощью матери рождественские праздники и елки, делал подарки не только для всех приглашенных детей, но и для прислуги, и для детей прислуги. В примыкающей к саду хамовнического дома клинике для душевнобольных находился пациент, заболевший после смерти своего единственного ребенка. Он нашел утешение в общении с Ванечкой. Беседовали они через забор. Но разговоры были самые серьезные. Мальчик внушил страдальцу, что есть немало поводов для счастья в этом мире. После встреч со своим маленьким другом в душе больного вновь пробудилось желание жить. В благодарственном письме Софье Андреевне он писал: «Не доктора исцелили меня, но Бог послал мне утешением вашего Ванечку, этого ангела, который мне дал счастье новой любви к нему и через него — ко всем детям и людям». Реальные события нашли отражение в первом сочиненном мальчиком рассказе о собаке «Спасенный такс», который Софья Андреевна записала со слов сына. Рассказ оказался настолько хорош, что был напечатан в популярном детском журнале «Игрушечка».

Хрупкий малыш часто болел. Скарлатина оказалась для него фатальной. Видя переживания матери, мальчик сказал: «Не плачь, мама, ведь это воля Божия». И, помолчав, спросил, правда ли, что дети, умершие до семи лет, бывают ангелами: «Лучше и мне, мама, умереть до семи лет. Теперь скоро мое рождение, я тоже был бы ангел». Иван Толстой прожил шесть лет и десять месяцев. Лев Николаевич записал в дневнике: «Похоронили Ванечку. Ужасное — нет, не ужасное, а великое духовное событие». И позднее: «Природа пробует давать лучших и, видя, что мир еще не готов для них, берет их назад.»

Толстой создал здесь около 100 произведений: «Смерть Ивана Ильича», «Крейцерова соната», «Отец Сергий», роман «Воскресение», пьесы «Плоды просвещения», «Власть тьмы», «Живой труп» и другие. Пятого апреля 1901 года он написал последнее в этом доме сочинение — «Ответ Святейшему Синоду». В мае того же года писатель, как всегда, переехал на лето в Ясную Поляну, но осенью заболел и отправился на лечение в Крым, где пробыл до середины лета 1902 года. Вернувшись затем в Ясную Поляну, он уже не покидал ее по зимам. В хамовническом доме в Москве поселился со своей небольшой семьей его старший сын Сергей Львович. Последний раз писатель был здесь в сентябре 1909 года проездом из Ясной Поляны в Крекшино Московской губернии. Когда Толстые продали дом (уже после смерти Льва Николаевича), Софья Андреевна произвела детальную опись вещей, находившихся в комнатах. Часть из них была перевезена в Ясную Поляну, а часть хранилась на складах в Москве. Благодаря этому удалось воссоздать точную обстановку в помещениях. Всего здесь насчитывается более шести тысяч экспонатов. Ценность усадьбы заключается также в том, что подобных деревянных строений в Москве практически не осталось.

Во дворе — беседка, где Толстой правил свой знаменитый роман «Воскресение». Слева виднеется флигель в два этажа — там жил конторщик с семьей, помогавший Софье Андреевне издавать рукописи мужа. Видно и сарай, в котором содержались кони и корова, стояла карета и пролетка. В сторожке возле калитки жили два дворника. А во дворе, у сторожки, каждую весну обилием листьев зеленеет сгорбившаяся старушка-береза, в самой юности своей запечатленная на фотографии вместе с хозяином — Львом Николаевичем верхом на лошади. А на этой площадке писатель заливал ледяной каток для детей прямо перед домом; порой и сам там катался.

Дверь музея распахнулась, и выпорхнула стайка девочек, вероятно, семиклассниц. Я видела, с каким интересом они бродили по залам музея, изучали экспонаты, слушали экскурсовода, и спросила, откуда они. Оказалось, из Челябинска. Хотела еще узнать, почему нет с ними мальчиков, но не стала. У сильной половины человечества свои занятия — например, глядеть в звездное небо Аустерлица.

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 4/2017

Даниил Степанов

Здесь жил гений

На вопросы корреспондента журнала «Знание — сила» Игоря Харичева отвечает заведующий отделом экскурсионно-лекционной работы Государственного музея Л. Н. Толстого Даниил Андреевич Степанов.

— Даниил Андреевич, когда был построен знаменитый дом в Хамовниках?

— Здание старше Льва Николаевича: возведено оно приблизительно в 1805 году, облик его отличался от нынешнего более низкими потолками и меньшим количеством комнат. Хозяева менялись, Толстой стал последним обитателем этого дома, после него здесь уже никто не жил. Глобальных перепланировок в период с 1805 по 1882 год не проводилось. Помещение досталось графу в приличном состоянии, однако требовало доработок, потому что семья была большой, да и гостей предвиделось множество. Сразу после приобретения нового жилища летом 1882 года начался ремонт, дом значительно увеличился, был достроен второй этаж, он, если обратили внимание — немного разноуровневый. Гостиная (собственно, зал) расположена на более высоком уровне по сравнению с остальной частью, построенной изначально. Появилась антресоль, где разместились несколько жилых помещений, комната дочери писателя Марии Львовны, несколько комнат для прислуги и в углу усадьбы оказался кабинет Толстого.

— Дом не пострадал во время сильных московских пожаров в 1812 году?

— В период наполеоновского нашествия горела центральная часть города, где сосредоточилась более плотная деревянная застройка, а этот район сохранился, дом не подвергся повреждениям.

— Насколько типичной была данная усадьба для этой части Первопрестольной? И какие люди жили по соседству?

— Дворянская застройка характерна для района. Многие знатные семьи проживали неподалеку, в частности, Оболенские, Лев Николаевич с ними общался. Но основу колорита, скажем так, составляли промышленные предприятия. Совсем близко стоял пивоваренный завод, имелись текстильные фабрики. Толстой неоднократно упоминал о них в дневниках и публицистике. Обширный сад, конечно, несколько нивелировал этот недостаток.

— А в его записках не сказано, что предприятия мешали? Могли, например, громкие звуки оттуда доноситься.

— Завод и фабрики описываются Толстым совсем в ином контексте. Широко известен факт, что он весьма сочувственно относился к рабочему народу, и данные упоминания связаны с состоянием некого покаяния, если можно так сказать, писателя по отношению к тем, кто там работает. Лев Николаевич прекрасно знал о тяжелейших условиях труда, характерных для этих предприятий, и, соответственно, о жалобах речи не идет. Скорее о сочувствии. И об угрызениях совести за свою так называемую «роскошную жизнь».

— Как возникла потребность жить на два дома?

— В 1862 году Толстой женился и почти безвыездно обитал в Ясной Поляне. Его редкие выезды в Москву связаны в основном с его творческими планами, с работой над материалами, необходимыми для создания и предпечатной подготовки романов «Война и мир» и «Анна Каренина». Когда писатель появлялся в Москве, останавливался, соответственно, в гостиницах, на съемных квартирах. В 1860-е годы у Толстых родились сыновья Сергей и Илья и дочь Татьяна, а к 1882 семья насчитывала 10 человек. Старшие дети стремились поселиться в городе: Сергей поступил в Московский Университет, Татьяна — в Московское училище живописи, ваяния и зодчества. Но, пожалуй, главным заинтересованным лицом в переезде была Софья Андреевна. Она родилась в Москве в 1844 году, провела здесь детство и раннюю юность. Теперь в Ясную Поляну семейство уезжало только на теплое время.

— Известно, что Толстой стремился многое делать сам и приобщал к этому своих домочадцев. Однако кто-то помогал большой семье по хозяйству?

— Лев Николаевич довольно негативно относился к использованию прислуги, но она, тем не менее, имелась. Большинство людей, работавших в Хамовниках, были из Ясной Поляны. Количественно этот штат составлял 8–10 человек в разные годы. К примеру, всегда трудился один или несколько дворников, повар и кухарка. Камердинер выполнял личные поручения писателя. Здесь открыта мемориальная комната Ильи Васильевича Сидоркова, много лет работавшего в семье Толстых. Он тоже родом из Ясной Поляны, и после Октябрьской революции стал сотрудником музея, расположенного там. То есть всю жизнь свою отдал служению сначала Льву Николаевичу и его близким, а потом музею. Буфетчик отвечал за сервировку стола, за хранение посуды, которой тут множество. Сохранилось несколько великолепных мемориальных сервизов, например, французский — фирмы Лимож XIX века. Толстой был прекрасным наездником, поэтому возникала необходимость в слугах, следивших за лошадьми. Во дворе сохранился каретный сарай. Наконец, здесь жила еще экономка, поскольку при такой многочисленной семье всегда очень много текущих дел, расчетов, покупок, доставок и так далее, няня и гувернантка для младших детей. Престарелым слугам граф платил пенсию. Сохранились воспоминания портнихи Марии Кузнецовой, которая работала в семье Толстых с конца 1880-х годов. Она дружила с дочерьми писателя, шила платья им, Софье Андреевне, иногда исправляла или мастерила одежду самому Льву Николаевичу, который, как известно, одевался предельно скромно.

— Хотелось бы узнать об укладе жизни в этом доме, когда семья уже прочно здесь поселилась.

— Сосредоточимся, в первую очередь, на самом хозяине. Вставал он рано, время до короткого и необильного завтрака проводил в заботах по дому. В девять часов утра Толстой обычно пил ячменный кофе, ел кашу. До трех-четырех часов дня длился его рабочий день. Лев Николаевич обладал неизменной привычкой творить именно в утреннее время, это отличает его от Достоевского и некоторых других писателей, предпочитавших работать вечером или ночью. В три-четыре часа семья собиралась на обед в нижнем зале. У нас сохранилась специальная супница для вегетарианских блюд, которые готовили для Толстого. Вина и других алкогольных напитков за семейным обедом не подавали. Ближе к вечеру писатель совершал дальние пешие прогулки по Москве, любил бывать на Воробьевых горах. Он часто присоединялся к простым труженикам, например, пильщикам дров, помогая им выполнять тяжелую работу. Современники смотрели на это по-разному: одни воспринимали подобную инициативу как чудачество графа, другие относились к его действиям сочувственно. Толстой всегда очень высоко оценивал людей физического труда, считая, что именно физический труд совершенно необходим каждому. И очень интересовался ремеслами.

— Насколько жизнь детей Толстого отличалась от его жизни? Разделяли ли они его приверженность к вегетарианству, его взгляды по отношению, скажем, к обществу, которое он частично отверг. Каковы были взаимоотношения с сыновьями и дочерьми?

— В начале 1880-х годов Толстой, довольно значительно переменив свои взгляды, столкнулся с определенными проблемами в семье. Возникли трудности во взаимопонимании с Софьей Андреевной. В первую очередь эти разногласия упирались в вопросы материального благосостояния семьи, которое зависело от продажи книг, от продажи авторских прав на произведения Толстого. И Лев Николаевич в 1880-е и особенно в 1890-е годы болезненно воспринимал тот факт, что его произведения продаются. Он стремился сделать их доступными и дать безвозмездный доступ к своим текстам для всех желающих. Это и было им выполнено в 1891 году по отношению ко всем произведениям, написанным после 1881 года. То есть, как раз речь идет о хамовническом периоде жизни Толстого. Эти произведения стали общедоступны, и доход от них семья перестала получать. Таким образом, в распоряжении Софьи Андреевны и детей остались те произведения, которые были написаны в период с 1852 по 1881 год. За них они могли получать гонорары, переиздавать их и на это жить.

Сын писателя, Сергей Львович, откровенно рассказывает в своих воспоминаниях «Очерки былого» о сложных взаимоотношениях с отцом. Лев Николаевич часто критиковал Сергея за его либерализм; сын высоко ценил занятия наукой, а Толстой, наоборот, относился к ним прохладно. Когда Толстые только переехали в Москву, дочери писателя, Татьяне Львовне, исполнилось восемнадцать лет. Вместе с матерью она окунулась в светскую жизнь, регулярно выезжала на балы, званые вечера. Эти выезды стоили дорого, отца удручали не сами по себе траты, а факт, что деньги ушли на развлечения. Он неоднократно приводил сравнения между стоимостью платья 150 или 250 рублей и ценой крестьянской лошаденки — 10–12 рублей. Одно платье могло составить целое состояние крестьянской семье… Тем не менее, Толстой не навязывал своих взглядов детям. И кто-то из них Льва Николаевича поддерживал, кто-то явно становился на сторону матери. А примиряющей стороной, как правило, выступала повзрослевшая Татьяна Львовна, которая со своим природным умом и тактом всегда старалась сглаживать конфликтные ситуации между матерью и отцом.

— Какова роль Софьи Андреевны в организации жизни в усадьбе?

— В обязанности супруги писателя входили практически все хозяйственно-семейные заботы. Софья Андреевна занималась издательским делом, наймом рабочей силы, продажей произведений, закупкой и пошивом одежды, текущим ремонтом.

— В мемуарах современников приводится факт, что Софья Андреевна для поддержания семьи сдавала комнаты во флигеле, а также продавала яблоки на рынке. Вероятно, не сама лично, а организовывала продажу?

— Семейный бюджет Толстых в большинстве случаев дефицитным не был, однако сад приносил большой урожай, и излишки яблок успешно продавались. Софья Андреевна занималась посадками яблочных садов и контролировала процесс сбора урожая.

— Чем повседневная жизнь Толстых в Хамовниках отличалась от типичного усадебного быта того времени?

— Думаю, главным отличием следует назвать скромность обстановки. И вообще умеренность во всем. Это заметно по интерьерам, по мебели, которая сохранилась. Не свойственно было гению стремиться к роскоши.

— Расскажите о портретах Толстого, написанных в хамовнический период.

— Один из самых известных портретов Льва Николаевича создан Николаем Николаевичем Ге, с которым его связывали узы дружбы. Между писателем и художником сложились отношения абсолютного доверия и взаимного уважения. Живописец писал портрет в январе 1884 года. Толстой завершал в этот период долгую кропотливую работу над религиозно-философским трактатом «В чем моя вера?». Он как раз занимался исправлением корректур, а Ге в этот момент создавал портрет. Впоследствии Лев Николаевич неоднократно посещал мастерскую и выставки художника. (Подробности в статье «Двигаясь к свету» — Ред).

Другой портрет выполнен Николаем Александровичем Ярошенко, которого коллеги по художественному цеху называли «совестью передвижничества». Лев Николаевич проявлял интерес к его творчеству, восхищался знаменитой картиной «Всюду жизнь», созданной в 1888 году. Он писал: «Видели ли вы картину Ярошенко — арестанты смотрят из-за решетки тюремного вагона на голубей? Какая это чудная вещь! И как много она говорит вашему сердцу! Вам жалко этих бедняков, лишенных людьми по недоразумению света, воли, воздуха, и этого ребенка, запертого в вонючий вагон…» В романе «Воскресение» этот сюжет в какой-то степени развернут в полную силу. Художник посетил Толстого, и весной 1894 года приступил к написанию портрета. Писатель не очень любил позировать и говорил, что был бы рад просто общаться с Ярошенко без всякого портрета, однако мастер завершил свою работу. Портрет получился не парадным, а камерным, домашним.

— Известно, что Софья Андреевна занималась фотографией. Насколько серьезным являлось это увлечение?

— Она фотографией интересовалась еще до свадьбы с Толстым, с юных лет, в начале 1860-х годов приобрела фотографический аппарат. Технология фотографирования в то время отличалась сложностью, большой выдержкой. Позднее, в 1880-е годы, уже выпускались другой конструкции аппараты, с более короткой выдержкой. Софья Андреевна — автор множества снимков. Коллекция ее фотографий насчитывает более тысячи. В некоторые периоды она занималась съемками более активно, в частности, после трагической смерти младшего сына Ванечки в 1895 году фотографирование стало своего рода возможностью отвлечься, хоть ненадолго, от переживаний. На конец 1890-х и 1900-е годы приходится большое количество сделанных ею снимков — в Москве, Ясной Поляне, в Гаспре в Крыму, куда Толстой ездил лечиться. Софья Андреевна считала себя любителем, а не профессиональным фотографом, однако подготовила несколько альбомов. Они были изданы музеем Толстого и снабжены научными комментариями.

— Как наследники Толстого участвовали в создании музея?

— Сыновья Льва Николаевича оказывали огромную помощь в формировании коллекции. А старшая дочь писателя Татьяна Львовна была даже одно время директором музея, в середине 1920-х она эмигрировала из России. Сотрудники музея достойно встретили столетие Толстого в 1928 году, корпус экспонатов значительно расширился, проводились интереснейшие экскурсии и реставрационные работы. Всё, что представлено здесь — это реальные вещи, которые имели непосредственное отношение ко Льву Николаевичу, окружали самого писателя и его родных.

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 4/2017

Валентин Булгаков

Хамовники: пространство Льва Толстого

В 1907 году председатель Сибирского землячества московских студентов Валентин Булгаков познакомился со Львом Толстым и стал его искренним последователем. Оставив университет, он начал работать личным секретарем писателя. В 1920 году В. И. Ленин подписал Декрет о национализации Дома Л. Н. Толстого в Москве. Литературный музей на Пречистенке и Музей-усадьба «Хамовники» были объединены в один музей — с Булгаковым в качестве директора. На этом посту Валентин Федорович пребывал вплоть до высылки Советской властью в 1922 году на знаменитом «философском пароходе». В эмиграции он пропагандировал творчество и взгляды своего кумира, а также идеи Махатмы Ганди. В 1948 году верный толстовец не побоялся вернуться на Родину, несмотря на сталинский режим. Он принял советское гражданство и поселился в Ясной Поляне, где в течение почти 20 лет являлся хранителем Дома-музея Толстого, вступил в Союз писателей СССР. Тщательно и трепетно воссоздает Валентин Булгаков бытие гения и его семьи в Хамовниках…

Так называемая «Переписная книга города Москвы 1638 года», ведя перепись дворов и жителей Москвы по церковным приходам, обозначает одну из пригородных московских слобод названием «Слобода Тверская Костянтиновска Хамовная, а в ней у церкви Николы Чудотворца». Эта слобода находилась за земляным валом недалеко от Крымского моста. Вся слобода состояла в тот год из 65-ти «тяглых дворов», 4-х «вдовьих дворов», 3-х «пустых дворов»; затем к слободе же приписаны один «двор попа», один «двор дьякона» и один «двор нищего». Слободу заселяли «хамовники», то есть ткачи, полотнянщики, скатерщики, занимавшиеся «хамовным делом», иначе «белой казной». Хамовники поставляли для царского обихода различные полотна (льняное и конопляное тканье), скатерти, убрусы, наволоки, подкладки под сукна и прочее.

Происхождение слов «хамовник», «хамовщина», «хамовный» объясняется по-разному. Наименее вероятным является указание на существование в древние времена на месте Хамовнической слободы с ее церковью Николая Чудотворца двора Крымского хана, где производилась мена неведомых зверьков «хамов». Наиболее вероятным является происхождение слова «хамовник» от голландского слова «ham» — рубашка.

Территория Хамовнической усадьбы Льва Толстого в эти отдаленные времена — в конце XVII века — входила в обширное владение стольника Венедикта Яковлевича Хитрово, состоявшего стряпчим с 1658 года и стольником с 1665 по 1692 год. В дальнейшем усадьба в XVIII и XIX веках многократно меняла хозяев. В 1811 году владение перешло в руки «действительного камергера» Ивана Николаевича Маслова и включало в себя дом в 4 покоя и 2 грунтовых сарая. В 1874 году, согласно выписки из крепостной книги по городу Москве, между А. В. Ячницким и коллежским секретарем Иваном Александровичем Арнаутовым был заключен договор о продаже первым последнему «дома своего с землею».

В июне 1882 года Лев Николаевич находился в Ясной Поляне, тогда как архитектор Михаил Илларионович Никифоров 20 июня снял план владения Арнаутова со всеми границами и строениями, обозначив его, как «Общий план владения графа Льва Николаевича Толстого состоящего Хамовнической части 1-го участка за № 318/307». С 24 июня начались подготовительные ремонтные работы по некоторым строениям усадьбы. Очевидно, между прежним владельцем усадьбы И. А. Арнаутовым и новым — Л. Н. Толстым существовала полная договоренность о продаже первым второму Хамовнического владения малины и даже несколько кустов барбариса. Вода — тут же, чуть ли не лучше мытищинской. Вскоре состоялся окончательный осмотр всей усадьбы и всех комнат главного дома Львом Николаевичем. Старшая дочь Татьяна Львовна, присутствовавшая при одном из осмотров, рассказывает об этом моменте в следующих, приблизительно, выражениях: «Прежде всего, мы прошли через двор в садовую калитку, и были поражены обилием зелени в саду; за низеньким деревянным забором находился огромный Олсуфьевский сад. По стене пивоваренного завода мы обратили внимание на яблони, о которых Лев Николаевич сказал, что они будут великолепно развиваться именно на этом припеке».

В сентябре Лев Николаевич пишет Софье Андреевне в Ясную Поляну о делах по перестройке, добавляя: «За дом я что-то робею перед тобой. Пожалуйста, не будь строга… Теперь о доме и переезде я с болью в сердце и страхом телеграфирую тебе приезжать во вторник. Раньше не мыслимо. Все двигалось очень медленно, штукатурка не высохла, и клеить нельзя еще наверху… Я гоню, как могу, и изощряю все силы ума, чтобы распростаться с мебелью и не помешать последней отделке. Одна работа портит другую.

Мечта моя — поразить тебя благоустройством дома — не удалась… Разместиться тепло и сухо будет всем; это только и будет».

Следует отметить, что и покупка московского дома, и вся эта добросовестная, кропотливая работа по устройству семейного гнезда, вся эта видимая суета, связанная с переездом Льва Николаевича Толстого со своей семьей в город из деревни, — все это было совершаемо им против желания, только из необходимости уступок требованиям своей семьи. Софья Андреевна говорит, что «жизнь в Москве вызывалась необходимостью учить детей»; давать воспитание детям, по словам Ильи Львовича, было «в Москве без помощи отца гораздо легче, чем в Ясной». Одним словом, совсем нельзя думать, что покупка дома в Москве или московская жизнь в какой-то мере соответствовала тогдашним настроениям, взглядам или желаниям Льва Николаевича. Наоборот, мы знаем, что новый владелец усадьбы буквально плакал, поселяясь в городе; он с ненавистью озирался на окружающую, создаваемую наполовину им самим, «роскошь» дома.

Конечно, дом был «полной чашей», но никак не походил на богатые княжеские или графские усадьбы с их роскошью. Если у иного графа в залах красовались тысячные полотна разных знаменитых «голландцев» или «итальянцев», то московская хамовническая усадьба графа Толстого со всеми ее деревянными постройками обошлась владельцу в 1882 году — вместе с ремонтами — не более тридцати семи тысяч рублей. Это была усадьба среднего достатка, не захудалая, но и без роскоши. Служащие семьи Толстых тоже не составляли пышной свиты около своих господ. В кухне проживали постоянный повар, готовивший на всю семью, и людская кухарка, готовившая на всех слуг. В сторожке у ворот проживали кучер и два дворника — старший и младший. В главном доме, вместе с хозяевами, проживали лакей и две горничных, из которых одна являлась домашней портнихой. Кроме того, при детях проживала постоянно гувернантка и периодически гувернер.

Издательское дело самой Софьи Андреевны и литературный гонорар за печатаемые произведения Л. Н. Толсто го на стороне давали постоянный приток средств от 15-ти до 18-ти тысяч рублей в год. На эти-то деньги, главным образом, и проживала в Москве и в Ясной семья Толстых. Если мы возьмем расходный бюджет семьи Толстых, например, за 1886 год, то самыми крупными статьями расхода из общей суммы 22.539 р. 92 коп. являются следующие: на издание полного собрания сочинений Л. Н. Толстого — 5.138 р. 12 коп.; на питание семьи и дворни зимой в Москве и летом в Ясной Поляне — 3.120 руб. 51 коп.; на жалование учителям и слугам — 2057 р. 38 коп.; на одежду семье и части слуг — 1702 р. 01 к.; на карманные — личные расходы детям — 804 р. 57 коп.; на разъезды семьи и слуг — 725 р. 52 коп.; на медицину и санитарию — 767 р. 90 к.; на покупку и ремонт хозяйственного инвентаря и мебели — 754 р. 88 коп. (Приведем размеры ежемесячного жалованья начала XX столетия: так, почтальоны и библиотекари получали 20 рублей; рабочие, в зависимости от квалификации — от 25 до 50 рублей; врачи — 80 рублей; учителя старших классов в женских и мужских гимназиях — от 80 до 100 рублей. Начальники почтовых, железнодорожных, пароходных станций в крупных городах имели месячные оклады от 150 до 300 рублей, депутаты Государственной Думы — 350 рублей, губернаторы — около одной тысячи, а министры и высшие чиновники, члены Государственного Совета — 1.500 рублей).

На дворе усадьбы можно было видеть Льва Николаевича в его нагольном овчинном тулупе или собирающегося на лошади с бочкой на Москву-реку за водой, или уже въезжающего с этой бочкой с улицы, или вырубающего лед из этой бочки. Позже, в 1895 году на гладком, посыпанном всегда речным песком, дворе Лев Николаевич обучался езде на велосипеде. Из большого сарая он часто выводил в 1880-х годах лошадь Красавчика, а в 1890-х — Тарпана, чтобы или проехаться верхом по круговой аллее сада, или выехать за ворота на прогулку по Москве и даже за город. На тесной площадке сада, против большого дома, Лев Николаевич с детьми часто кружился на коньках или смотрел, как от флигеля по ледяной горе с шумным весельем и смехом, на санях или больших подносах, катались дети со своими товарищами…

В доме перебывали самые разнообразные лица. Среди них: бывший хозяин усадьбы Иван Арнаутов; писатели Александр Эртель, Владимир Короленко, Александр Амфитеатров, Петр Боборыкин; профессор-экономист Николай Каблуков; поэт Аполлон Майков; раввин, обучавший Льва Николаевича древнееврейскому языку, Соломон Минор; педагог-просветительница Христина Алчевская; актриса Мария Савина; юрист Анатолий Кони; философ Владимир Соловьев; основатель Черниговской школы-общины Николай Неплюев; профессор ботаники Климентий Тимирязев; певица Надежда Плевицкая; фрейлина императрицы Татьяна Истомина; режиссер Московского Художественного театра Константин Станиславский; член совета Московского Общества трезвости Федор Тихомиров и многие другие. Посещали усадьбу активная деятельница рериховского движения Зинаида Лихтман и внук поэта Ф. И. Тютчева Николай Иванович Тютчев.

Но для Толстого встречи с различными безымянными посетителями иногда являлись значительнее посещений старых знакомых, часто бывавших в доме. О таких безымянных посетителях, одиночках или групповых, необходимо вспомнить. Это однорукий мальчик-нищий, пришедший за подаянием; труппа балаганных актеров с Девичьего поля, приглашенных на вечерний чай Львом Николаевичем в зал дома; знатный иностранец, приехавший в ландо; поэт-самоучка, пришедший к Толстому за 150 верст; городская учительница — за советом по личному делу; издатель, просящий о предисловии к книге; гимназист, беседующий с Толстым о половой жизни; революционер, споривший с Толстым о непротивлении; духовное лицо, склонявшее Толстого к православию; предводитель дворянства; два земских врача из Сибири; московский ученый; купец; «дама южного типа»; сапожник, обучавший Толстого своему ремеслу; группа студентов, приходивших к Толстому с вопросами «как жить»; проситель службы; поденщики-рабочие; американский богослов и американский профессор философии; два семинариста, выпрашивавшие у Толстого на свои расходы 150 рублей; девица, просившая у Толстого 50 рублей; крестьянин-свободомыслящий, упрекавший Толстого в допущении в доме православных священников; «прекрасный господин»; дама — молодая писательница; нотариус; учительница со своим «сочинением», гимназистка последнего класса, влюбленная в Толстого своей «первой любовью»…

В конце октября 1891 года Лев Николаевич с дочерьми Татьяной и Марией оказывал помощь голодающим в деревне Бегичевке Данковского уезда Рязанской губернии. Воззвание Софьи Андреевны о пожертвованиях на голодающих появилось в газетах 3 ноября 1891 года, причем одним из адресов, куда следовало пересылать пожертвования, был: «Москва, Долго-Хамовнический пер., 15, гр. Софье Андреевне Толстой». В хамовнический дом Толстых потекли деньги, полотна, платья, сухари и так далее. В адрес Софьи Андреевны прислал 200 рублей и непримиримый критик Толстого Иоанн Кронштадтский. За первые две недели ноября 1891 года (с 4-го по 17-е) в Хамовниках было получено 13080 р. 82 коп. Супруга писателя организовала в доме раздачу бедным женщинам жертвуемой материи — для шитья белья тифозным больным в голодающих районах. Деньги пересылались Льву Николаевичу на место, так что к концу 1891 года в Данковском уезде уже открыто было 72 столовых.

Переписка Льва Николаевича отличается в десятилетие 1890-х годов особым обилием. Ему шлют письма «просительные» о деньгах, о покровительстве, о приискании службы, о советах по житейским вопросам; начинающие авторы шлют ему письма с рукописями; в своих письмах и писатель и его корреспонденты обсуждают вопросы философии, литературы, науки, искусств; любопытствующие коллекционеры просят его в своих письмах об автографах или портретах; многочисленные недоброжелатели шлют ему письма, полные упреков, брани или отеческих назиданий и даже с угрозами убийства; многочисленные поклонники или единомышленники выражают ему чувства благодарности и превозносят его талант. Особенно разрослась переписка Л. Н. Толстого в конце 1890-х годов — во время голодной кампании 1898–1899 годов и по случаю переселения в Канаду гонимых русским правительством духоборов, а также в связи с печатанием романа «Воскресение» в журнале «Нива».

В январе 1905 года по приглашению Сергея Львовича Толстого в хамовническом доме проживал несколько дней нелегальный социал-демократ, большевик Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич. Дней через пять Сергею Львовичу стало известно, что Софья Андреевна должна приехать в Москву. Он предупредил Бонч-Бруевича, сказав, что «моя матушка других убеждений и ей ваше пребывание здесь может не понравиться». Революционер тотчас же покинул дом Толстых, поблагодарив Сергея Львовича за его любезность и приют.

Смерть великого писателя всколыхнула передовое русское общество. Московская полиция, во избежание всяких демонстраций перед хамовническим домом, запретила даже проход по переулку посторонним лицам. Московские газеты сообщают, что и 9-го и 10-го ноября «доступ публики к дому Л. Н. Толстого в Хамовниках был ограничен полицейскими нарядами, которые стояли до вечера», что «Дом графини С. А. Толстой был оцеплен полицией, вблизи дома дежурит отряд городовых и полицейский офицер».

В эти тревожные дни гласный Московской городской думы П. А. Шамин подал в думу через городского голову Н. И. Гучкова заявление с указанием некоторых способов увековечения Москвою памяти великого писателя. Шамин предлагал открыть мужское и женское училища имени Толстого, присвоить Хамовническому переулку или одному из примыкающих к нему переулков название Толстого и устроить в Москве литературный музей имени Толстого.

Софья Андреевна писала в автобиографии: «Продала я свой московский дом городу за сто двадцать пять тысяч рублей, и последнее мое издание сочинений гр. Л. Н. Толстого, и все эти деньги отдала своим детям. Но их, и особенно внуков, так много! Включая невесток и меня, всей нашей семьи 38 человек, и помощь моя оказалась далеко неудовлетворительна». В феврале 1912 года в правлении Московского Толстовского музея на Поварской улице поднят был вопрос о скорейшем приспособлении Хамовнического дома под Толстовский музей.

После Октябрьской революции дом Льва Толстого перешел в ведение Хамовнического Совета, и здесь несколько месяцев размещался детский сад. Затем заведующим Толстовским музеем была получена от Народного Комиссариата по просвещению для дома особая «Охранная грамота» от 12 октября 1918 года за подписями заместителя Народного Комиссара по просвещению и заведующего отделом по делам музеев и охране памятников искусства и старины. Эта «грамота» гласила: «Сим удостоверяется, что дом Льва Николаевича Толстого, находящийся в Хамовниках, состоит под особой охраной Коллегии по делам музеев и охране памятников искусства и старины Народного Комиссариата по просвещению».

В. И. Ленин посетил московский дом Толстого в Хамовниках, по его распоряжению были составлены особые планы дома, сада и надворных построек; на планах было отмечено, что и как было при Льве Николаевиче, чтобы это сохранить и поддерживать в прежнем виде. «Если в саду какое-либо дерево или куст засохнет, — давал наставление Владимир Ильич, — надо посадить на том же месте другое, той же породы и, если можно, хотя бы приблизительно того же размера. И в доме все сохранить по-прежнему. Массы должны знать, как жил Лев Николаевич».

В 1921 году началась реставрационная работа по воссозданию исторического облика всех комнат Дома-Музея. В основу реставрации заведующий Домом (В. Ф. Булгаков. — Н. Р.) положил те сведения, которые получил от Софьи Андреевны Толстой еще во время пребывания своего в Ясной Поляне, затем он ориентировался на «указания покойной С. А. Толстой», которая сохранила в своем архиве хозяйственных бумаг известную опись предметов комнат обоих этажей от 25 ноября 1895 года.

Новый 1927 год начался для Дома Льва Толстого тревожным событием, взволновавшим всю советскую общественность. В 12 часов дня 28 января в музей вошел неизвестный гражданин, который быстро поднялся по парадной лестнице вверх и, пробежав зал и длинный полутемный коридор — «катакомбы», достиг кабинета Льва Толстого. Здесь он вытащил из кармана плоскую бутылку с особой легко воспламеняющейся жидкостью, которую вылил на письменный стол писателя. Едва поспевавшая за этим гражданином сотрудница А. А. Гольцова хватала его за руки, оттаскивая от стола, но он успел чиркнуть спичкой, и на столе вспыхнуло пламя разлитой горючей жидкости. Сотрудница бросилась бежать вниз, чтобы поднять тревогу, но поджигатель догнал ее и, свалив ударом в спину на пол, выскочил на двор и на улицу, чтобы спастись от преследования. Гольцова кинулась бежать за ним, подняла тревогу. За поджигателем бросился дворник Дома Льва Толстого В. И. Шумилин. Злоумышленник был схвачен толпой рабочих, выходивших на обед из пивоваренного завода, и доставлен в Дом-Музей. Пока шла поимка преступника, в кабинет Толстого вбежал вместе с Гольцовой гражданин в военной форме и овчинным полушубком накрыл огонь на письменном столе, где сгорели только несколько старых газет и четвертка рукописи писателя из его произведения «Рабство нашего времени». Поджигатель оказался помешанным, с бредовой идеей уничтожения культурных ценностей, до нападения на кабинет Толстого пытался нанести ущерб ряду музеев Москвы. Он был вскоре заключен в психиатрическую лечебницу. Имя этого нового Герострата остается для истории неизвестным.

Наступил юбилейный 1928 год. Первое полугодие заполнено хлопотами об освобождении от посторонних жильцов Дома-музея. Затем с Госиздатом заключается договор об издании полного путеводителя по Дому-музею и усадьбе в 10 печатных листов с 55 иллюстрациями. В ударном порядке через Юбилейный комитет и ряд учреждений продвигается смета по проведению всех юбилейных мероприятий; на ремонты построек испрашивается 16.361 рубль и на реставрационные и реконструктивные работы — 7.309 рублей. Производится весенняя посадка деревьев и кустарников в саду. Идут полным темпом работы по реставрации мебели и тканей сотрудниками реставрационных мастерских Главнауки, работы по ремонту полов Дома-музея — в передней, тамбуре, в комнатах мальчиков и Татьяны Львовны; работы по изготовлению обоев для нижних комнат Дома и по оклейке их обоями. С февраля по май малая Реставрационная комиссия в составе трех сотрудников Дома Льва Толстого завершает всю предыдущую реставрационную деятельность по Дому-музею составлением особых актов оформления каждого интерьера Хамовнического Дома Толстых. Огромный собранный материал протокольных записей-показаний очевидцев-современников, бывавших у Толстых в Хамовниках или по многу лет живших в Доме, позволил Комиссии сделать основные исчерпывающие выводы по каждой комнате и произвести как реэкспозицию показываемых музейных комнат, так и воссоздать, на основе имеющихся сведений, новые звенья в организме этого меморативно-бытового, высокого историко-культурного значения, памятника.

Материал подготовила Наталья Рожкова

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 4/2017

Елена Генерозова

Двигаясь к свету

В Хамовниках, в доме, адрес которого теперь — улица Льва Толстого, 21, писатель жил с октября 1882 до мая 1901 года. Сейчас в доме сохраняется обстановка 1893–1895 годов, насчитывающая около шести тысяч подлинных вещей семьи Толстых.

Главному, бревенчатому дому усадьбы более двух сотен лет. Он, помнящий еще допожарную, донаполеоновскую Москву, был построен в 1800–1805 годах. Позже были построены служебные помещения и флигель. Вокруг дома — сад, занимающий один гектар, с беседкой, колодцем и насыпной горкой.

При Толстых, под руководством архитектора М. И. Никифорова и по указаниям самого Льва Николаевича, главный дом был отремонтирован и расширен. В 1920 году советское правительство издало декрет о национализации дома, и 20 ноября 1921 года здесь был открыт музей.

Именно в этом доме был создан портрет Толстого, который, как ни один из других известных его портретов, передает творческую сосредоточенность великого писателя.

Портрет этот был написан близким другом Льва Николаевича, живописцем Николаем Николаевичем Ге, в 1884 году.

Николай Николаевич познакомился с Толстым на пике душевного кризиса, — в момент, когда художник, известный, уважаемый, вполне состоявшийся, вдруг почувствовал, что творчество, притом любое — не имеет смысла. Минуты душевных невзгод каждый переживает по-своему, но большинству требуется опора. Так семья Толстых и творчество главы семейства кардинально изменили и жизнь Ге, и манеру его письма.

До встречи с Толстым Николай Николаевич, казалось, побывал везде и перепробовал все, и его жизнь вполне можно назвать неспокойной. Поступив в университет на математический факультет, он довольно быстро понимает, что занялся не своим делом и, несмотря на недовольство отца, круто меняет направление — начинает учиться в Петербургской Академии художеств. Еще в годы обучения молодой человек довольно успешно зарекомендовал себя как мастер, работающий в манере академического реализма, и его картины на библейские сюжеты нравились публике и руководству. За полотно «Саул у Аэндорской волшебницы» Ге посылают в учебную командировку за границу. Путешествуя целых шесть лет, он посещает Женеву, Париж, Рим, итальянские города, где учится и набирается впечатлений. Творчество его трансформируется, и классические сюжеты постепенно сменяются сюжетами русской истории.

Вернувшись из дальних странствий с картиной «Христос в Гефсиманском саду», Ге получает за нее звание профессора, даже минуя звание академика.

Ге пробует свои силы во многих жанрах: в исторической живописи, в библейских сценах, в портретах, в скульптуре… Наконец, несмотря на работоспособность и мастерство, на некоторое время бросает искусство и уезжает в имение под Черниговом — пробует заниматься хозяйством. Увы: вся эта бурная деятельность и метания не дают ничего, что могло бы быть названо душевным исцелением. Кризис продолжается до тех пор, пока художник не знакомится с Толстым.

Это происходит в 1882 году, когда Ге случайно прочел статью Льва Николаевича о переписи населения, и, впечатленный мыслями о бедах простого народа, отправился в Москву. Знакомство, быстро переросшее в близкую дружбу, оставило глубокий след в душе и творчестве художника. Влияние Толстого на Ге не ограничивалось проповедями морального совершенства и очень личным истолкованием Библии и священных текстов. Глубокий психологизм и человечность портретов позднего Ге — вот та новая грань, о которой мы говорили выше. Написанные с большой силой и мастерством, они — олицетворение веры в человека, в его душу. В 1884 году художник пишет портрет Толстого. Он показывает нам автора «Войны и мира», сидящего в своем рабочем кабинете в Хамовниках и работающего над трактатом «В чем моя вера?».

Толстой к тому времени был очень известной и влиятельной фигурой, а потому получал много просьб и предложений от художников. Его писали и Репин, и Крамской, и Нестеров, и многие другие. На этих портретах писатель изображен активным, с открытым и пытливым взглядом, смотрящим прямо на зрителя.

Портрет Ге — совсем иной. Домашняя обстановка подчеркивается в нем мелкими бытовыми деталями: инструменты для письма, аккуратно разложенные рядом с бумагами, чернильница, балясинки письменного стола, мягкий боковой — кажется, утренний — свет. Толстой здесь меньше всего похож на провидца, философа и моралиста. Он предстает нам в своем самом верном облике, отмытом от всего наносного — за работой.

Ге много раз посещал его в Ясной Поляне, а в Хамовниках стал настолько близок семье, что сам Лев Николаевич не раз говорил: «Если меня нет в комнате, то Н. Н. может вам ответить; он скажет то же, что я». Фраза, конечно, шуточная, но многое объясняет. Ге стал не только настоящим другом Толстому, но и одним из самых верных последователей его учения: начал много работать физически, устраивать быт, свой и соседский, мало и скудно питался, жаловался на жену за ее, как ему казалось, излишества («моя барыня не хочет жить просто»). Переписка, очень интенсивная во все годы общения с Толстым, усилилась к концу жизни художника. Примечательно, что дружба с Толстым распространилась и на сына художника, тоже Николая Николаевича. Переписка сына и Толстого была даже активней и обширней.

Но, кажется, важнее всего в этой истории то, что Толстой кардинально изменил стиль и художественное мышление Ге. Он следовал совету Толстого выражать в своих картинах простое христианство, понятное и очень нужное людям.

После пережитого душевного кризиса 1870–1880 годов Толстой склонен был воспринимать искусство как развлечение для высших классов, «заманку жизни», которая ничему не учит. Ге также, разочаровавшись в принципах и целях академической живописи, принялся искать новые пути. Естественно, что между этими двумя выдающимися людьми возникло взаимопонимание. Дочь писателя, Татьяна Львовна, вспоминала: «Трудно сказать, насколько мой отец был причиной того нравственного переворота, который произошел в душе Ге. Теперь мне кажется, что пути, по которым шла душевная работа Ге и моего отца, вначале шли независимо друг от друга, но в одинаковом направлении. Оба были художники, за обоими в прошлом крупные произведения искусства, создавшие их славу как художников, — и оба они, пресытившись этой славой, увидали, что она не может дать смысла жизни и счастья. Мой отец провел несколько лет в мучительных исканиях и сомнениях. Насколько я знаю — это же было и с Ге. <…> Он был на перепутье, — и как только он увидал по статьям отца, что отец переживает ту же душевную работу, которая в нем происходила — он узнал себя и с радостью и восторгом бросился к отцу, в надежде, что он поможет ему вырваться из той темноты, в которой он пребывал в последнее время».

Техника написания картин у Ге с течением времени тоже значительно меняется. После гладкости и безмятежности на первый план выступили резкие, более широкие мазки. Об этой новой технике, которая вызывала неприятие многих современников, художественный критик М. Фабрикант писал: «Сейчас, после экспрессионистов, вряд ли кто-нибудь станет рассматривать оригинальный строй картин Ге как результат недостатка у него техники». Взволнованность и несколько лихорадочное звучание картин позднего Ге можно проследить во многих его работах, в том числе и в толстовском портрете.

Экспрессивный реализм этой работы даже несколько контрастирует со спокойствием сюжета и самого героя. Наверное, и сам Ге, ища покоя и гармонии в жизни и живописи, стараясь двигаться к свету, делал это ценой недюжинных душевных усилий, и за более-менее спокойным фасадом вполне можно эти бури разглядеть.

К моменту знакомства с Толстым (1882 год) Ге, подобно писателю, и сам, разочаровавшись в принципах и целях академической живописи, принялся искать новые пути. Техника написания картин у него значительно меняется. После гладкости и безмятежности на первый план выступили резкие, более широкие мазки. Взволнованность и несколько лихорадочное звучание картин позднего Ге можно проследить во многих его работах, в том числе и в толстовском портрете.

Наверное, и сам Ге, ища покоя и гармонии в жизни и живописи, стараясь двигаться к свету, делал это ценой недюжинных душевных усилий, и за более-менее спокойным фасадом вполне можно эти бури разглядеть.

«ЗНАНИЕ— СИЛА» № 4/2017

Игорь Мардов[27]

Лев Толстой. Поприще духовной жизни

Вера Толстого возникла, как он сам говорит, по необоримой духовной потребности. Такая Вера — не верование, но благая воля. Она вызывает усилие, необходимое человеку, чтобы вернуть себя к той высшей духовной силе, которая живет в нем.

Ее источником в себе Толстой со времен «Войны и мира» считал духовную жизнь русского народа. Достаточно вспомнить отношение Пьера Безухова к Каратаеву и сам образ Платона Каратаева, олицетворявшего для Толстого одновременно и русское, и вселенское жизненное начало.

Новое в отношении Толстого к русскому народу в конце 70-х годов состояло в том, что он готов был трудиться на поприще духовной жизни народа. В одном из черновиков 1879 года Толстой любовно описывает, как трогательно бабушка учит внука молиться «прежде еще, чем он знал, как зовут отца и мать и место, в котором он живет». Для писателя, создававшего такие сцены, Вера есть дело святое, святое потому, что именно в Вере самовыражается и действует высший пласт души народа. У русского народа он выражается в Христовой Вере. Вера эта хранится Церковью. Толстой и тогда, когда не верил ни в Бога-Творца, ни в Христа-Бога, ни в грехопадение Адама, ни в действенность церковных таинств, полагал, что Русская Православная церковь есть носительница высшего пласта души русского народа и его духовной жизни. В ней может что-то не нравиться, что-то даже отталкивать, но все это — «форма», не меняющая существа дела.

Толстой стал православным, видимо, полагая, что сможет помочь еще молодой нации найти свое направление духовного развития, свой Путь в Истории. Для этого он совершенно неожиданно прервал в середине февраля 1879 года работу над романом «Декабристы» (над которым напряженно трудился больше года) и задумал гигантское и по объему, и по охвату жизненного материала художественное исследование под условным названием «Сто лет» — 100 лет духовного развития русского народа.

Толстой убежден, что «в последние два столетия жизни… во всем народе… ясно выразилось одно продолжительное и определенно ясное движение».

Цель нового произведения — уяснить для себя и показать всем это «ясное движение», этот вектор духовного и душевного развития и тем самым дать критерий всей дальнейшей общественной и религиозной деятельности. Критерий был для него в то время связан с деятельностью Русской Православной церкви.

Что же заставило Льва Николаевича порвать с Церковью и как следствие похоронить роман о столетней истории русского духа? Это, во-первых, союз Церкви и Государства: «Вера, пока она вера, не может быть подчинена власти по существу своему». Во-вторых, «это явление насилия в деле веры». «…Как, зачем, кому может быть нужно, чтобы другой не только верил, но и исповедовал бы свою веру так же, как я?»

Ответ, решает Толстой, в том, что Церковь вступила в кощунственный союз с государственной властью и вступила потому, что сама возжелала быть властью — духовной властью. С Никейских соборов «понятие Церкви. стало для некоторых власть. Оно соединилось с властью и стало действовать, как власть. И все то, что соединилось с властью и подпало ей, перестало быть верой, а стало обманом».

Толстой ополчился не на Церковь-Веру, а на Церковь-Власть. В отличие от Церкви-Веры, Церковь-Власть не могла быть представлена носительницей высшего пласта Общей души народа.

Разрыв с Церковью был в высшей степени драматичным для Толстого. В XI главе трактата «В чем моя вера?» Толстой рассказывает, что он «никак не думал, что новый открывшийся мне смысл учения Христа и выводы из него разъединят меня с учением церкви. Я боялся этого». Он вынужден был застопорить ту духовную деятельность, к которой всегда стремилась его душа. Да и для Руси, надо полагать, печально то, что Лев Толстой мог стать, но не стал ее путеводным духом.

Толстой всей душой, как родного себе по духу, любил Иисуса Христа и верил ему. И потому от церковных толкователей Толстой непосредственно адресовался к самому Христу. Никак нельзя сказать, что Лев Николаевич изменил и Православию; он перешел из одного пространства — духовной жизни отдельной Обшей души — на поприще всечеловеческой духовной жизни. Для Толстого, конечно, было немаловажно и то, что на этом поприще нет и не может быть человеческой духовной власти.

В конце 1870 года несколько месяцев нередко с утра до ночи Толстой занимается изучением древнегреческого языка. Зачем ему это понадобилось? Он учил язык в видах неведомого ему будущего. Без знания греческого он через девять лет не смог бы задумать и осуществить грандиозный замысел — перевод четырех Евангелий, труд, необходимый Толстому для самоуяснения и изложения учения о всечеловеческой духовной жизни — Сыне человеческом.

«Сын человеческий» у Толстого — это та ипостась Бога, которая, оставаясь единым целым, размещена в отдельных людях, чтобы становиться высшими душами людей. Сын человеческий является носителем истинной (несмертной) жизни, которая дана ему по Воле Бога», и потому человек сохраняет жизнь только тогда, когда он на жизнь свою смотрит как на залог, как на талант, данный ему Отцом для того, чтобы служить жизни всех, когда он живет не для себя, а для сына человеческого» (гл. VIII, «В чем моя вера?»).

«Христос противополагает личной жизни не загробную жизнь, а жизнь общую, связанную с жизнью настоящей, прошедшей и будущей всего человечества, жизнью сына человеческого», из чего следует, что «продолжение жизни (после смерти. — И. М.), по учению Христа, несомненно потому, что жизнь, по его учению, переносится в сына человеческого, живущего по воле Отца» (там же).

Но что ж тогда собственно земная жизнь и зачем она?

«Жизнь земная, — отвечает Лев Толстой, — состоит только в том, чтобы отдавать ее как выкуп за жизнь истинную».

Смысл притчи о сеятелях Толстой расширяет, разъясняя условия жизни, в которые человек поставлен на Земле Богом.

«Положение людей в мире подобно положению работников в чужом саду… Если не признаешь хозяина сада, того, кто посылал тебя сюда, и не сделаешь того, что он велел, то хозяин прогонит, убьет и пришлет других».

Мысль эта так важна, что Толстой тут же еще раз повторяет ее, разъясняя притчу о сеятеле:

«Работать всю жизнь на чужого, мучиться, слышать какие-то требования совести, ни к чему не ведущие, заглушать их и потом погибнуть. И если не признавать хозяина, нет и не может быть другой жизни. Жизнь — бессмыслица. Только тогда эта жизнь получает смысл, когда люди признают хозяина и отдают ему плоды его, только когда люди признают Бога, работают Ему и сливают свою жизнь с волею Бога».

«Все земное, — продолжает Толстой свою мысль, — есть как начало постройки дома, который мы не можем окончить, и значение ее есть только возможность жизни в Боге, которая не уничтожается. Надо пользоваться этой возможностью; в этом одном — жизнь истинная».

Другое важнейшее понятие толстовского «Соединения и перевода четырех Евангелий» есть понятие «Разумения жизни». «В основу и начало всего стало разумение жизни. Разумение жизни стало вместо Бога. Разумение жизни есть Бог» — переводит Толстой стих 1 главы 1 Евангелия от Иоанна. Причем под словом «жизнь» везде у Толстого понимается не плотская или животная жизнь, а жизнь несмертная, истинная. Разумение жизни есть нечто, лежащее в основании духовной жизни как таковой. Более того: «Только в Разумении сила, основа, власть жизни».

Толстовское понятие «Разумения жизни» выражает тот смысл или, лучше, тот Замысел, который для своего исполнения заключен в (духовной, несмертной) жизни человека. (Впоследствии Толстой вместо понятия «разумение» широко пользовался понятием «разумное сознание»).

«Разумение жизни», по Толстому, есть Свет. Это Разумение жизни по переводу Толстого «стало за Бога» — «слилось с Богом, выразило Бога». «Иисус объявил, что Бога Творца, Законодателя и Судьи никакого никто не знает и не знал, а есть только в человеке дух, исшедший из бесконечного Начала — Сын духа, Свет разумения, и в нем жизнь».

«По прежнему учению Бог был отдельное существо от человека. Небо — обиталище Бога, и сам Бог был закрытым для человека. По учению Иисуса небо открыто для человека. Общение Бога с человеком установлено… Человек из себя познает Бога». Слова Исайи исполнились: «.Отныне Бог уже не будет тем Богом неприступным, каким он был прежде, отныне Бог будет в мире и в общении с людьми». «В Иисусе Христе Разумение слилось с жизнью», и, выйдя из пустыни, Иисус, по Толстому, говорит людям, «что в нем дух, что отныне небо отверсто, и силы небесные соединились с человеком, наступила для людей жизнь бесконечная и свободная, что люди все, как бы они ни были несчастны по плоти, могут быть блаженны».

Сын человеческий для Толстого — это зачатый Богом в человеке (в человечестве) сын Света Разумения жизни. Разумение жизни, в котором зачат Сын человеческий, содержит в себе Закон всечеловеческой духовной жизни. Конкретные выражения этого вечного закона Толстой находит в Евангелиях, прежде всего в «заповедях мира» (между людьми) Нагорной проповеди. «Заповеди эти исключают все зло из жизни людей» и устанавливавают «мир общий, ненарушимый, вечный».

«В положении о непротивлении злу Христос говорит не только, что выйдет непосредственно для каждого от непротивления злу, но ставит положение непротивления злу, которое, по его учению, должно быть основой жизни людей вместе и должно избавить человечество от зла, наносимого им самому себе».

Толстой постиг смысл и значение закона непротивления не в результате рассуждений и исследований, это было откровение, рассказывает он, «мгновенное озарение светом истины» (гл. I, «В чем моя вера?»). «Закон этот до такой степени вечен, что если и есть в исторической жизни движение вперед к устранению зла, то только благодаря тем людям, которые так поняли учение Христа и которые переносили зло, а не сопротивлялись ему насилием. Движение к добру человечества совершается не мучителями, а мучениками. Как огонь не тушит огня, так и зло не может потушить зло. Только добро, встречая зло и не заражаясь им, побеждает зло».

«Возвеличивание» Сына человеческого само собой сводило на нет общедуховную жизнь, поприще которой Толстой и покинул ради этого «возвеличивания».

Все, что так или иначе людьми принято считать духовной жизнью, все это принадлежит не всечеловеческой духовной жизни и не личной духовной жизни, а жизни общедуховной. Общедуховная жизнь, абсолютно доминируя в человечестве, не дает личной духовной жизни явить себя. Как самостоятельная, духовная жизнь заявила о себе только в последний век-два, когда современный человек начал смутно догадываться, что в его приватной духовной жизни заключены огромные невостребованные возможности и вот-вот настанет пора, когда они станут реализовываться. На это и указывал Лев Толстой.

«Христианское учение тем отличается от всех других и религиозных и общественных учений, — пишет Толстой в 1894 году, — что оно дает благо людям не посредством общих законов для жизни всех людей, но уяснением каждому отдельному человеку смысла его жизни: того, в чем заключается зло его жизни и в чем его истинное благо».

В трактате «О жизни», написанном через три года после «В чем моя вера?», о Сыне человеческом нет ни слова. Весь трактат обращен исключительно к отдельному человеку, который «оглядывается вокруг себя и ищет ответа на свой вопрос и не находит его… И человек сознает себя одним во всем мире с теми страшными вопросами, которые разрывают его душу. А жить надо».

Практическая значимость заповедей Нагорной проповеди не пострадала от переориентации Толстого с всечеловеческой духовной жизни на жизнь лично-духовную. Но они приобрели иное значение. Не осталось без переосмысления и учение о непротивлении злу насилием. Толстой приходит к выводу, что «мое утверждение о невозможности допущения противления злу при исповедании закона любви относится к личной жизни отдельного человека».

Если раньше, в начале 80-х («В чем моя вера?»), Толстой упирает на мир между людьми и отвергает насилие прежде всего по той причине, что оно несет вражду и разъединяет людей, то в его работах 90-х годов насилие есть зло прежде всего потому, что с его помощью осуществляется лжеединение государственности, что на нем держится ложное общественное жизнепонимание, которое правит в мире и не дает осуществиться единению людей на основах любви. «Закон насилия» — закон лжеобщедуховной государственной жизни. «Закон любви» — закон подлинной духовной жизни, жизни по Воле Бога, преследующего Свои, нам неведомые цели. В 900-х годах закон ненасилия приобретает для Толстого мистический смысл: ненасилие поглощает зло. На эту тему и написан «Фальшивый купон».

Главное же отличие учения Льва Николаевича начала 80-х годов («В чем моя вера?») от его учения конца 80-х и 90-х годов — в понимании заповедей. Заповедь непротивления во «В чем моя вера?» декларирована в качестве ключа ко всему учению только тогда, когда требования этой и всех других заповедей Нагорной проповеди исполняются как непреложный закон, как правило, не терпящий исключений.

А в феврале 1891 года Толстой пишет В. В. Рахманову: «Христианское учение тем отличается от всех других, что оно не в заповедях, а в указании идеала полного совершенства и пути к нему, и это стремление заменяет для ученика Христа все заповеди, и оно же указывает ему все соблазны… В прежней вере и вообще в нехристианских верах заповеди стоят впереди (они так стояли для нас и «В чем моя вера?» — отчасти), в христианстве заповеди стоят назади, то есть в известный период развития человечества сознание его говорит ему: стремись к полному совершенству, но, стремясь вперед, не спускайся ниже известных ступеней. Христианская жизнь — не в следовании заповедям, не в следовании учению даже, а в движении к совершенству, в уяснении все большем и большем этого совершенства и все большем и большем приближении к нему. И сила жизни христианской — не в различной степени совершенства (все степени равны, потому что путь бесконечен), а в ускорении движения. Чем быстрее движение, тем сильнее жизнь. И это жизнепонимание дает особую радость, соединяя со всеми людьми, стоящими на самых разных ступенях, и не разъединяя, как это делает заповедь».

В личной духовной жизни нет устанавливающих исполнение определенных правил или заповедей, как, скажем, в жизни общедуховной. «Пределы того, что может произойти, даны сознанием. Но от чуть-чуточных изменений, которые совершаются в области сознания, могут произойти самые невообразимые по своей значимости последствия, для которых нет пределов». Сознание выявляется не столько высшим или низшим пределом возможностей нравственной воли человека, сколько тем «максимальным нижним пределом, ниже которого вполне возможно не спускаться». Этот предел нравственного поведения, который должен устанавливать себе человек и ниже которого он в настоящее время может не спускаться, Толстой называл заповедью — своей, частной, установленной собою и только на ныне переживаемый этап собственной жизни.

Структура внутреннего мира человека, на взгляд Льва Николаевича, имеет два полюса. На одном полюсе человек есть «зверь» и «не может перестать быть им, пока живет в теле». На другом он — «ангел», «духовное существо, отрицающее все животные требования человека». Центр тяжести мечется между ними. От этих метаний — основное противоречие человеческой жизни, заложенное во внутреннем мире человека и определяющее побуждения его.

Человек, учит Толстой в «Христианском учении», — «не зверь, не ангел, но ангел, рождающийся из зверя, духовное существо, рождающееся из животного. И все наше пребывание в этом мире есть не что иное, как это рождение».

Однако он имеет в виду не акт рождения, а процесс рождения, «рожание», как он говорил. Назначение человека, его задание на жизнь и смысл его жизни — рожать «новое духовное существо». Толстовское учение личной духовной жизни есть учение об этом рожании и во благо дела его. В этом смысле Толстой переосмысливает евангельские слова: «Должно нам родиться снова». Вся человеческая жизнь представлялась Толстому как трудный, мучительный процесс родов, как родовой процесс. Но — кто ж рождается? Что за «ангел»?

Рождающееся в человеке духовное существо, отвечает Толстой в «Христианском учении», есть, в сущности, то же самое, «что дает жизнь всему существующему, — есть Бог», но Бог в земном существовании, Бог в животной оболочке человека.

Назначение и задача человека — быть в процессе «рожания» Бога своего, «той вечной сущности, живущей в человеке», для которой «нет и не может быть смерти». Бога своего человек непосредственно познает «своим сознанием в самом себе». «Царство Божие внутрь вас есть» — завершал Толстой одну из главных своих книг, указывая на направление течения и цель личной одухотворенности.

«Во мне, я чувствую, вырастает новая основа жизни, — пишет Толстой в октябре 1889 года, — не вырастает, а выделяется, высвобождается из своих покровов новая основа… Эта основа есть служение Богу, исполнение Его Воли по отношению к той Его сущности, которая поручена мне. Не самосовершенствование, нет. Это было прежде и включает любовь к личности; это другое».

Новая «основа жизни», о которой говорит здесь Толстой, — это «новое жизнепонимание» личной духовной жизни. Установление ее основного принципа Лев Толстой приписал Иисусу Христу и возвестил его сначала в статье «Первая ступень» (1891 год), а затем в книге под названием «Царство Божье внутри вас, или Христианство не как мистическое учение, а как новое жизнепонимание» (1893 год).

Всякое религиозно-нравственное учение выставляет в качестве образца некоторое высшее состояние души и учит достижению его. И достоинство человека определяется по достигнутой им ступени на пути к заданному совершенству. Чем выше ступень, тем выше достоинство человека. По «новому жизнепониманию» это совсем не так.

«Жизнь по учению христианскому есть движение к Божескому совершенству. Ни одно состояние по этому учению не может быть выше или ниже другого. Всякое состояние по этому учению есть только известная, сама по себе безразличная ступень к недостижимому совершенству и потому само по себе не составляет ни большей, ни меньшей степени жизни. Увеличение жизни по этому учению есть только ускорение движения к совершенству (то есть ускорение духовного роста. — И. М.)… Человек, стоящий на низшей ступени, подвигаясь к совершенству, живет нравственнее, лучше, более исполняет учение, чем человек, стоящий на гораздо более высокой ступени нравственности, но не подвигающийся к совершенству… Исполнение учения — в движении от себя к Богу».

По этому «странному, не похожему ни на какое из прежних новому учению» важна сама по себе скорость духовного роста, ибо только «ускорение движения к совершенству» дает человеку «увеличение жизни». Рост жизни, писал Толстой, есть «наше единственное и неотъемлемое богатство, приобретенное жизнью».

Душа в акте лично-духовного роста становится выше и глубже себя самой, добывая в себе до того ей неведомые глубинные пласты жизни и разума. Такого рода скачок на более высокую степень одушевленности, духовной полноценности и свободы и составляет, по учению Толстого, «движение от себя к Богу».

Душа всегда должна находиться в готовности, в рабочем, «рожающем» состоянии; остальное же зависит не от нее, а от Бога своего, решающего ожить в ней. Броски лично-духовной жизни обычно неожиданны, непредсказуемы, необоснованны и в этом смысле таинственны. Тут не только движения души к Богу своему, но и ответные движения Бога своего в душу — момент рождения «духовного существа» в человеческую жизнь на Земле.

Духовный рост — главный признак бессмертия души и основание для ее бессмертия. «Жизнь есть увеличение своей души, — комментирует Толстой в 1905 году евангельскую притчу о талантах, — и благо не в том, какая душа, а в том, насколько человек увеличил, расширил, усовершенствовал ее».

Перефразируя Павла, можно сказать, что человек, по Толстому, спасается не «верой» и не «делами», а личным духовным ростом. В этом суть мистических прозрений Льва Толстого на поприще личной духовной жизни.

«И моя жизнь истинная есть только та, которая взращена мною».

Взаимоотношение двух полюсов внутреннего мира человека или его Общей души на разных поприщах духовной жизни трактуется Толстым по-разному. На поприще общедуховной народной жизни это — лобовое столкновение «страстей и похотей», бушующих в Общей душе народа, и «стремление ее к добру». На поприще всечеловеческой духовной жизни «личность» человека подзаконна Сыну человеческому и связана с ним, как работник со своим хозяином. На поприще личной духовной жизни Толстой в структуре человека выделял Бога своего (высшую душу), «животную личность» (низшую душу) и некоторого деятеля («человека разумного», «я»-человека), сила которого приложена, как можно понять Толстого, не отдельно к высшей душе и не отдельно к низшей душе, а к их равнодействующей в человеке.

Направление жизни высшей души и направление жизни низшей души складываются, как складываются два вектора, и вместе определяют общее направление жизни человека в данный момент.

Такое расположение сил во внутреннем мире человека иллюстрируется Толстым в образе движения лодки на реке. Лодочник (духовная сила человека) направляет лодку прямо на другой берег, поперек движения реки (животной силы человека), и движение лодки в действительности складывается из того и другого движения.

«Ангел рождается из зверя», то есть освобождение духовной силы от того, что задерживает ее, происходит, по этой геометрической притче, при определенном изменении положения вектора общего состояния жизни, при подъеме этого вектора от его горизонтальной (животной) составляющей к его вертикальной (духовной) составляющей. При таком подъеме животная составляющая уменьшается, а составляющая духовная увеличивается.

Личная духовная жизнь есть рост. «Живой», растущий человек идет к некоторой поворотной точке Пути восхождения, после которой он входит в качественно иную стадию жизни. На новой стадии Пути его духовный рост обретает иное содержание и направление. У каждого периода жизни свой рост (или свой характер роста), и именно рост ведет к путевому рождению. Можно даже сказать, что рост есть такие душевные движения, которые ведут к следующему на Пути скачку жизни, в новую плоскость жизненности и разумности.

Смысл личной духовной жизни — в путевом прокладывании самого себя. В личной духовной жизни есть свой последовательный ряд рождений. Весь Путь восхождения идет от рождения к рождению и через рождение. На Пути этом кое-что отживает, но ничто не умирает, напротив, все воскресает и воскресает, то есть неизменно происходит процесс, обратный смерти. И потому как же предположить, что в конце пути последовательных воскресений неизбежно произойдет авария, ликвидирующая весь ряд рождений?

Однако в личной духовной жизни есть одно отличительное свойство, с которым не мог примириться Толстой. Это — ее элитарность.

Вся проповедь Толстого во все времена непоколебимо стоит на том, что все люди — сыны Отца, а между тем он хорошо знал, что «разницы между людьми в телесном отношении очень мало, почти нет; в духовном огромная, неизмеримая». На свет во множестве родятся люди, «которые только занимают место и проходят по времени, но которых нет». «Удивительное дело: я знаю про себя, как я плох и глуп, а между тем меня считают гениальным человеком. Каковы же остальные люди?» «Как недоступны учению истины мужики, так полны они своими интересами и привычками. Кто же доступен? Тот, кого привлечет Отец, — тайна». Таких, кого привлечет, совсем, совсем немного, а ведь только они суть носители личной духовной жизни. А как сделать так, чтобы их стало больше? Вот вопрос, над которым бился Лев Толстой последние десятилетия жизни.

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 8/2003

Валентин Янин[28]

Лев Толстой и граммофон

Существовала ли грамзапись «Исповеди»?

Этот вопрос был еще в 1964 году поднят историком Л. Ф. Волковым-Ланнитом, который выявил и проанализировал сообщения, появившиеся в русской прессе в 1912 году.

Сначала в петербургском журнале «Граммофонный мир» была помещена краткая заметка: «В Риге конфискованы пластинки Л. Н. Толстого» (именно в Риге находилась фабрика граммофонных пластинок акционерного общества «Граммофон»). В следующем номере того же журнала обнародованы выдержки из циркуляра Министерства внутренних дел, предписывавшего полиции конфисковать «пластинки, которые являются нежелательными по местным условиям», а именно — «вредного и даже преступного характера речи политических агитаторов». В циркуляре разъяснялось, что «передача путем граммофона разного рода пьес и речей стоит несравненно выше распространения их путем печати и что пластинки и валики для демонстрации этого рода произведений обыкновенно значатся под вымышленными наименованиями». Журнальная публикация официального документа сопровождена комментарием: «Издание этого циркуляра вызвано недавней конфискацией пришедших из-за границы граммофонных пластинок с записью «Исповеди», читанной самим Л. Н. Толстым».

В 1912 году журнал «Граммофонная жизнь» в развитие того же сюжета сообщил: «Рижский комитет иностранной цензуры конфисковал присланные из-за границы граммофонные пластинки с текстом «Исповеди», читанной самим покойным Л. Н. Толстым. Для контроля присылаемых пластинок в комитете установлен специальный аппарат».

Ссылка на поступление в Ригу пластинок из-за рубежа вполне логична.

Рижская фабрика компании «Граммофон» работала исключительно на русский рынок и служила распространителем дисков по торговым предприятиям. Однако крупнейшее предприятие этой компании по производству пластинок находилось в Ганновере. Весьма деликатный в цензурном отношении тираж пластинки Толстого с текстом «Исповеди» мог быть изготовлен за пределами России; попытка же его реализации никак не должна была миновать Ригу.

Приведенные сообщения достаточно обстоятельны. Трудно принять их за целиком измышленную сенсацию. И в то же время их достоверность нуждается в серьезных дополнительных аргументах, поскольку ни одного диска с записью «Исповеди» Толстого не известно ни в государственных, ни в частных собраниях. Подвергался же, например, цензурным преследованиям диск с записью двух речей П. Н. Милюкова. Выпустившая эту пластинку фирма «Граммофон» получила указание не включать ее в каталог. Тем не менее, указанный диск (каталожный № 021011–021012, матричный № 2631с–2632с), хотя и редко, но встречается у коллекционеров.

Л. Ф. Волков-Ланнит так сформулировал сомнения: «Нужны, конечно, и добавочные подтверждения. Но какие? Сама пластинка? Такая еще не найдена. А если обнаружится, к ней тоже следует отнестись с осторожностью. История репертуара дореволюционных грамзаписей знает немало фактов фальсификаций. Ничто не мешало кому-то «наговорить» пластинку похожим голосом».

Попытаемся все же поискать такие подтверждения. Для этого надо познакомиться с обстоятельствами лишь однажды состоявшейся записи Толстого на граммофон.

Компания «Граммофон» с большим трудом добилась согласия Толстого записать его голос на пластинке. На первоначальное предложение фирмы Толстой ответил отказом 10 июля 1909 года. Тогда к уговорам подключилось «Общество деятелей периодической печати и литературы», заключившее с компанией «Граммофон» соглашение об отчислении в свою пользу от 25 до 50 копеек с каждой проданной пластинки, если запись ее была организована «Обществом». Миссия переговоров с Толстым была возложена на писателя С. Т. Семенова. А. Л. Толстая 12 сентября писала в правление общества: «Сегодня мы получили письмо от С. Т. Семенова, который пишет, что литературное общество хочет прислать мастера с фонографом для того, чтобы записать голос Льва Николаевича. Лев Николаевич просит извинить его, но он в последнее время настолько слаб здоровьем, что ему было бы трудно говорить в фонограф».

Спустя неделю, во время пребывания Толстого в Москве, у него состоялся разговор с В. Г. Чертковым; в дневнике секретаря Толстого, Д. П. Маковицкого, есть такая запись: «За чаем Л. Н. рассказал, как его отчасти подвели с фонографом: в Москве в сентябре 1909 г., в этой суете, через С. Т. Семенова немецкая компания «Граммофон» просила его наговорить в фонограф. «Не могу». Чертков: «Почему им отказать, когда американцам (Эдисону) не отказали?». Согласился. Получил телеграмму: «Завтра приезжаем». Отклонил. Приехал Семенов и сказал, что «Общество русских литераторов» выписало мастера для этой цели из Лондона (оказался немец, живущий в Москве). Приехали».

Это «приехали» относится уже к 17 октября. 16 октября 1909 года газета «Руль» сообщила: «Сегодня в ночь выезжает в Ясную Поляну, к Л. Н Толстому представитель общества «Граммофон» с целью записать для потомства речь яснополянского мудреца. Уже давно Льва Николаевича осаждали с подобными предложениями агенты граммофонных фирм, и только теперь он ответил согласием».

Маковицкий в дневниковой записи 17 октября рассказывает: «Вечером приехали от «Общества деятелей печати» с фонографом и фонофоном, в который хотят записать голос Л. Н. по-русски, по-английски и по-французски… С фонофоном приехали: поэт И. А. Белоусов — товарищ председателя «Общества деятелей периодической печати и литературы», И. И. Митропольский — редактор «Столичной молвы», А. Г. Михелес от общества фонофонов и механик Натре. Очевидно, цель — не сохранение голоса Л. Н. для «Общества деятелей печати», а скрытая — добыть пластинки с голосом Л. Н. на русском, английском, французском языках для Общества граммофонов».

Сеанс записи состоялся на следующий день, 18 октября: «Утром фонофонщики томили Л. Н. вместо 20 минут, как обещали, целые часы. Говорил в трубу Л. Н. в отвратительном, нагретом и пропитанном запахом масла и испарениями воздухе по-русски и по-английски, по-французски и по-немецки будто бы для Общества русских писателей, а в действительности для фирмы «Граммофон». Сказали Л. Н-чу, что он будет говорить для школ, как кинематографщики сказали, что будут снимать для педагогических целей, а после сами признались, что врали. Приемы одни и те же. Да и вся затея Общества писателей — собрать голоса живущих знаменитостей (Вересаева, Муромцева, Толстого) скорее всего, внушение этой фирмы, чтобы иметь работу и, главное, раздобыть голос Толстого.

Утром Л. Н. сказал мне, чтобы им еще раз внушить, что подарка, фонофона, он принять никак не может: — Как тяжело это нашествие вчера, ах, как тяжело! Одно утешение: кто бы они ни были, как ни чужды своими взглядами, надо отнестись к ним, как к братьям.

…Белоусову, которого встретил сегодня на лестнице, Л. Н. сказал: — Наговорил в граммофон и насилу отделался от подарка. Но одно утешение: не глупости же я туда наговорил».

О сеансе записи Толстой вспоминал еще дважды. 2 ноября 1909 года: «— Меня зовут говорить — я не могу: надо говорить в трубу — задыхаюсь. Надо читать. Ужасно конфузился и путал. Наконец (после русского, французского, английского текстов) механик просил еще по-немецки. Я и по-немецки (из «Круга чтения»), хотя это сомнительно, чтобы что запало». 13 ноября «Л. Н. рассказал Татьяне Львовне про фонофон и фонограф, как навязались обманом, как его заставляли говорить в фонограф.

— Трудно я говорил в эту штуку: надо на известном расстоянии говорить и притом читать. Несмотря на всю почтительность обращения, мне голову сзади пригибали к трубе. Говорил два раза по-английски, по-русски, по-французски, а потом механик-немец попросил еще по-немецки».

Самооценка записи содержится в дневнике Толстого 18 октября: «Вечером приехали с граммофоном и фонографом 6 человек. Очень было тяжело. Нельзя было отказаться, и надо было приготовить, что мог.

Нынче утром очень рано проснулся, нервно возбужден. Готовил к говорению в фонограф и говорил, и слава богу, мне все равно, как будут судить, одно побуждало: если уж попал, то хоть что-нибудь сказать, что хоть кому-нибудь, как-нибудь может пригодиться. Держал себя хорошо». Спустя два дня — 20 октября — он признается в письме к Н. Н. Гусеву: «Последнее время по разным поводам, между прочим для фонографа, в который раз меня заставили говорить, я, чтобы сказать что-нибудь путное, и по другим поводам, перечел некоторые мои писания и, прямо скажу, остался ими очень доволен. Читал их как новое, так их забыл, и подумал, что я, кажется, все сказал, что мог и умел, и теперь все только повторение старого».

Принято считать, что Толстым было записано пять односторонних дисков, хорошо известных: пластинка-«гигант» (катал. № 021000, матр. № 41 18) — Мысли из книги «На каждый день» — на русском языке; пластинки «гранд» — с текстами из той же книги на французском (катал. № 31329, матр. № 6877 г), английском (катал. № 1412, матр. № 6878 г), русском (катал. № 21407, матр. № 6879 г) и немецком (катал. № 2–41114, матр. № 6880 г) языках. Однако обращает на себя внимание утверждение Толстого, что он «говорил по два раза по-английски, по-русски, по-французски».

Что это значит? Допустимы три предположения. Первое: Толстой всякий раз репетировал выступление; однако для расчета времени достаточно и объема текста, ведь Толстой читал ее, а не говорил экспромтом. Второе: было произведено контрольное дублирование записей, но в таком случае при второй попытке (так это было принято в практике компании «Граммофон») фонотехник должен был обозначить повторную запись тем же матричным номером, что и дублируемая, добавляя к ней индекс ‘/2. Так, если бы Толстой повторил французскую версию, вторая попытка была бы обозначена матричным номером 6877 ‘/2 г. Между тем все известные номера матриц толстовских записей не имеют дополнительного индекса; значит, тиражировалась всякий раз единственная версия, хотя, вполне очевидно, повторная попытка призвана исправить дефекты предшествующей записи того же самого текста. Третье: Толстым были записаны на русском, английском и французском языках версии какого-то иного текста.

В связи с этим следует обратить внимание на два очень важных свидетельства, до сих пор не привлекавшихся к решению поставленной проблемы. В дневниковой записи 19 октября 1909 года, сделанной на следующий день после сеанса записи, Толстой пишет: «Перечитал по случаю фонографа свои писания: «О смысле жизни», «О жизни» и др., и так ясно, что не надо только портить того, что сделано. Если уже писать, то только тогда, когда не можешь не писать». Из этого текста, как и из цитировавшегося уже письма Толстого Гусеву, можно сделать еще и вывод, что Толстой говорил для записи и другие тексты, в том числе неподцензурные.

Об этих поисках текста для пластинок рассказал в своих воспоминаниях И. А. Белоусов: «— Вот тут у меня написаны небольшие вещицы — «Детская мудрость», я прочту какую-нибудь из них, — может быть, подойдет?

И, прочитав одни рассказик, спросил:

— Ну, как вы находите?

Я почувствовал робость: мне приходилось говорить Льву Николаевичу о его произведении, и я несмело сказал, что рассказ очень хорош и по размеру как раз подходит для записи на пластинку, но он опасен в цензурном отношении: пластинку могут запретить для продажи…

— И привлекут к ответственности, — добавил Лев Николаевич, — только не меня, а того, кто будет распространять то, что я написал или сказал. Знаю я эту «цедилку». Ну, вот послушайте, я прочту еще рассказик, — предложил Лев Николаевич и начал читать из той же тетрадки и, когда прочитал, вопросительно посмотрел на меня.

Мне было ясно, что и этот рассказ нецензурен, но я боялся сказать.

— Да вы прямо говорите — годится или нет? — строго сказал Лев Николаевич, остановив на мне взгляд своих острых серых глаз из-под нависших суровых бровей.

— Если прямо говорить. — начал я, запинаясь, — то и этот рассказ нецензурен.

— Ну, хорошо, я ночью подумаю о том, что надо причитать».

Бросается в глаза очевидное расхождение этой картины напряженного поиска текстов с гладкописью другого очевидца записи И. И. Митропольского:

«А. Г. Михелес (директор общества «Граммофон». — В. Я.) передал Льву Николаевичу о намерении Акционерного Общества «Граммофон» выпустить пластинки специально для школ и народа, и Лев Николаевич горячо откликнулся на эту мысль…

— Я вам дам свой сборник «На каждый день», — прервал его Лев Николаевич, — и отмечу там наиболее популярные места. Советую вам ими воспользоваться для записей на пластинках.

На другой день он действительно передал А. Г. Михелесу этот сборник с собственноручными отметками.

Всего записей пять: две на русском языке, одна на французском и по одной на английском и немецком языках».

Здесь изложена официальная версия.

Второе свидетельство принадлежит Маковицкому. В дневной записи 9 марта 1910 года он пишет о И. И. Горбунове-Посадове: «И. И. Горбунов, увидев граммофон в зале, рассказал, что пластинку, где Л. Н. говорит о том, что убивать нельзя, запретили, подозревая намек на смертные казни».

Это свидетельство адресует нас, с учетом журнальных сообщений 1912 года, к заключительным абзацам главы XV «Исповеди». «Не видеть, что убийство есть зло, противное самым первым основам всякой веры, нельзя было. А вместе с тем в церквах молились об успехе нашего оружия, и учители веры признавали это убийство делом, вытекающим из веры. И не только эти убийства на войне, но во время тех смут, которые последовали за войной, я видел членов церкви, учителей ее, монахов, схимников, которые одобряли убийство заблудших беспомощных юношей. И я обратил внимание на все то, что делается людьми, исповедующими христианство, и ужаснулся». Разумеется, в этих словах заключен прямой намек на казни, коль скоро «Исповедь» была предложена к печати весной 1882 года (и была запрещена московским духовным цензурным комитетом 21 июня 1882 года), через год после казни народовольцев, участников покушения 1 марта 1881 года на Александра II.

Думаю, эти два свидетельства могут служить прямым подтверждением существования записи Толстым и текстов из «Исповеди»; безуспешную же попытку тиражирования и распространения их компания «Граммофон» предприняла уже после смерти Толстого, в 1912 году.

Остается добавить, что пластинки с записями из книги «На каждый день» были изготовлены уже в январе 1910 года. Есть и формальное подтверждение тому, что пять известных сегодня пластинок выпущены одновременно.

В мемориальном собрании граммофонных пластинок Ясной Поляны имеется один диск-«гигант» и диски-«гранд»: два с русской версией, один — с французской, три — с английской и два с немецкой. Все диски односторонние. Между тем с 1911 года компания выпускала уже двусторонние диски Толстого, заняв оборотную сторону «гиганта» речью С. А. Муромцева, а в «грандах» спарив русскую версию с немецкой, а французскую с английской. Это значит, что односторонние диски все были выпущены в 1910 году, а яснополянский их комплект прислан Толстому в качестве «авторских экземпляров».

В. Ф. Булгаков подробно рассказал об обстоятельствах первого слушания пластинок Толстым 26 января 1910 года:

«Лев Николаевич и сам слушал граммофон вместе с другими. Он почти все время молчал, когда граммофон сначала воспроизводил Толстого, а потом Кубелика, Патти, Трояновского.

Но во время слушания произошел интересный инцидент. Машина стояла в гостиной, причем отверстие трубы направлено было в зал, вероятно для вящего эффекта. Слушатели сидели в зале (столовой) полукругом у двери в гостиную. Потом граммофон почему-то перенесли в зал и поставили на большой стол, близко к противоположной от входа стене, повернув трубу к углу, где за круглым столом, уютно освещенным лампой, поместились все Толстые и Сухотины.

Во время перерыва между двумя номерами Лев Николаевич произнес:

— Нужно бы повернуть трубу к двери, тогда бы и они могли слышать.

«Они» — это были лакеи, какой-то мальчик, какая-то женщина и еще кто-то, — одним словом, прислуга, которая в передней толпилась на ступеньках лестницы и сквозь перильца заглядывала в зал и ловила долетавшие до нее отрывки «слов графа», — как они говорили, что я слышал, проходя по лестнице.

Наступило едва заметное молчание.

— Ничего, папа, — быстро заговорил Андрей Львович, все хлопотавший около граммофона, — его ведь по всему дому слышно и даже внизу!.. — Даже в моей комнате все слышно, — добавила Софья Андреевна.

Толстой молчал. Минут через пять Андрей Львович повернул трубу, как говорил отец. — Что, папа, — рассмеялась Татьяна Львовна, — тебе уже надоело?

Лев Николаевич ничего не отвечал, только как-то ежился в кресле.

— Должно быть, немножко да? — продолжала она смеяться.

И все засмеялись.

Прошло еще минут десять. Толстой встал и вышел из комнаты».

Сам Толстой записал в дневнике о 26 января 1910 года: «Во время обеда приехал Сергеенко с граммофоном. Мне было неприятно… Целый вечер граммофон». Вернемся, однако, к «Исповеди».

Если ее запись действительно была осуществлена (а возможно, и на нескольких языках), то оригиналы и матрицы такой записи могут храниться в архиве компании «Граммофон», в английской фирме «His Master’s Voice» (в современной суперфирме ЕМI). Полагаю, что поиски этих матриц должны быть включены в программу деятельности Советского фонда культуры, одна из главных целей которого — выявление отечественных культурных ценностей за рубежом. Целенаправленный поиск облегчает вот какое обстоятельство. Если это диски-«гигант», то матричный номер звукотехника М. Хампе на них должен быть соседним с № 41 18; если же это диски-«гранд», то их матричные номера должны непосредственно соседствовать с № 6877 г — 6880 г.

Существует, однако, и другой путь поиска, который может оказаться результативным. Вспомним слова официального циркуляра о том, что «пластинки и валики этого рода произведений обыкновенно значатся под вымышленными наименованиями» и утверждение журнала «Граммофонная жизнь», что в рижском комитете «для контроля присылаемых пластинок» Толстого «установлен специальный аппарат». Не исключено поэтому, что тираж неподцензурной записи был замаскирован этикетками разрешенной к продаже пластинки Толстого. Иными словами, вполне вероятно, запись «Исповеди» есть и в существующих коллекциях, но не опознана из-за обманчивой этикетки.

Дорогие владельцы дореволюционных толстовских дисков! Пожалуйста, еще раз прослушайте их и сравните с давно известными версиями, которые недавно были переизданы на долгоиграющей пластинке (фирма «Мелодия», № М91 41154). Может быть, такое сравнение приведет к желанной находке!

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 7/1988

Владимир Левин[29]

Москва на рубеже столетий

Под таким названием еще в 1977 году вышла книга известного историка русской архитектуры Евгении Ивановны Кириченко, посвященная зодчеству города второй половины XIX — начала XX века.

Строгое название, издательская аннотация, не обещающая захватывающего чтения («Рассказывается об основных этапах развития…»), идеологической скороговоркой произнесенная открывающая книгу молитва («Победа Великой Октябрьской социалистической революции открыла возможность для тех кардинальных социальных преобразований, которые.») — все это не предвещало события. К счастью, беглое перелистывание вырвало несколько спрятанных в тексте фраз: «Новый облик Москвы во многом определяет жилищное строительство. О его реальном объеме можно судить по заметке, посвященной итогам строительного сезона 1911 года: «…одних 5–7-этажных домов минувшим летом было построено до трех тысяч».

Три тысячи одних только пяти-семиэтажных домов за одно лишь лето! Это впечатлило. К сожалению, настолько, что исследование Е. Кириченко на долгие годы осталось для меня книгой только этой цифры. А была она совсем о другом. «Реформы и прежде всего отмена крепостного права. изменили радикальнейшим образом условия, определявшие экономическую и социальную жизнь Москвы». Об этом — горы статей и книг, и эти горы давно заслонили первоначальный смысл словосочетания «отмена крепостного права», осталась в сознании лишь заученная дата, и только сейчас мы начинаем открывать, что это — дата начала свободы. И именно с этого конкретного — «здесь и для нас» — открытия и начинает на самом деле свою книгу Е. Кириченко и к нему же сводит сюжеты исследования.

«Ворвался Манчестер в Царьград, паровики дымятся смрадом — рай неги и рабочий ад». В этих строках П. Вяземского (их приводит Е. Кириченко) о метаморфозе, происшедшей с Москвой в середине века, можно сделать два ударения. Одно естественно и слишком знакомо, чтобы останавливаться на нем, — противопоставление патриархально-идиллической Москвы бесчеловечному молоху эпохи «первоначального накопления». И другое — «ворвался». Еще древние знали, что свобода есть обретение пути, но Кириченко показывает: в России это уже не метафорический образ, а статистически зримая реальность.

«Основные участки железнодорожных радиусов (за исключением петербургского) вошли в действие в 1860-е годы, на протяжении первого десятилетия после отмены крепостного права (в 1861–1862 годах построена Нижегородская дорога, в 1862–1864 годах — Рязанская, несколькими годами позднее — Ярославская, Курская и Смоленская)».

«Вокзалы на Каланчевской (Комсомольской) площади стимулировали строительство на Краснопрудных, Красносельских, Почтовых и Басманных улицах. К Нижегородскому и Курскому вокзалам тяготеют Таганка, Солянка, Кожевники и Сыромятники. Так был дан импульс развитию северных, северо-восточных и восточных окраин Москвы между Земляным и Камерколлежским валом и превращению их в районы оптовой торговли и оживленную промышленную местность. Со строительством (начало 1870-х годов) Смоленской (Брестской) железной дороги и Смоленского вокзала у Тверской заставы (ныне Белорусской) создались благоприятные условия для развития северо-западного района Москвы». В конце века рядом вырос еще один вокзал — Савеловский, у Крестовской заставы — Виндавский (Рижский). С постройки Смоленского, Савеловского и Рижского вокзалов началось интенсивное строительство на Тверских-Ямских, Миусских и Лесных, Мещанских, Сущевских, Новослободской и Долгоруковской улицах. Возникновение четвертого транспортного узла — Брянского (Киевского) вокзала — начало преобразование Плющихи, Смоленского и Новинского бульваров, формирование Пресни. Павелецкий вокзал дал новую жизнь Замоскворечью и Таганке… Одновременно с освоением вокзальных предместий «Манчестер», как настоящий стратег, начал перебрасывать мосты через Москву-реку.

В год отмены крепостного права в Москве было всего лишь два постоянных моста — Большой Каменный и Москворецкий, один железный, другой деревянный, остальные были временные (их разбирали в периоды половодья). Но уже в 1864 году по решению Городской думы было начато строительство постоянного Дорогомиловского (Бородинского) моста и в том же году завершено. Краснохолмский мост — 1865–1866 годы. В 1870 году сгорает старый деревянный Москворецкий мост, в следующем же году на его месте стоит новый, уже железный. 1872–1873 годы — сразу два моста, Крымский и Яузский. 1881–1883 — деревянный Ново-Устьинский заменяется каменным и одновременно выстраивается новый, Малый Устьинский.

От привокзальных районов волна жилищного и промышленного строительства катится к границам Земляного города, затем Белого, одолевает Китай-город и в последнее десятилетие перехлестывает внутрь Бульварного кольца.

Но это была еще не та Москва, о которой книга. Обретение пути — лишь начало свободы, и город даже к концу века оставался одно- и двухэтажным на 93,3 процента. Вплоть до восьмидесятых годов четырех- и пятиэтажные дома даже в центре насчитывались единицами. В общем-то это естественно: слишком много было в усадебно-деревенской Москве свободного от строений места, чтобы не громоздить этажи; сказывалась, безусловно, и деревенская привычка первопоселенцев быть ближе к земле. Пустоты эти были «съедены» только в восьмидесятых годах — к 1882 году пустырей в пределах городской черты осталось лишь 8 процентов территории. И вот тогда, с начала 1890 годов, и происходит резкий скачок: «…этажность зданий неуклонно идет вверх: 5, 6, 7, 8 этажей. Строятся дома в 9, 10, 11 этажей, проектируются первые «небоскребы» высотой до 13 этажей. На всей огромной территории древней столицы, — довершает рассказ Е. Кириченко, — обнаруживается тенденция к созданию домов-гигантов».

Налицо, казалось бы, исключительно «нью-йоркская» логика городского развития: уменьшение свободной земли, естественное ее подорожание («…все мечтали составить себе капиталы на спекуляции домами» — свидетельство очевидца этого строительного бума) начало вытягивать дома ввысь. Логика эта, безусловно, действовала. Но в том, что действовала история Москвы исключительно по этой логике, Е. Кириченко заставляет как минимум усомниться. И гоголевский афоризм «Москва нужна для России, для Петербурга нужна Россия» привела не случайно.

«Петербург становился символом новой, европеизирующейся России, и его облик должен был соответствовать этой идее. Окно, прорубленное в Европу, надлежало оформлять в европейском духе — располагать дома по красной линии улиц сплошным фасадом, применяя общеевропейские художественные нормы. Наконец, к архитектуре Петербурга в наибольшей степени предъявлялись требования представительности, соответствия ее рангу столичного города мировой державы.» Не в том дело, что к архитектуре предъявлялись требования. Суть в другом — кем предъявлялись. Требования, о которых речь, были сформулированы основанной в 1763 году «Комиссией о каменном строении Петербурга и Москвы». Предписания комиссии имели силу закона, это и привело к тому, что «урбанизация» Петербурга на общем фоне остальных городов воспринималась как ранняя, преждевременная. Ее развитие было искусственно форсировано…» И как следствие, добавляет автор, — «…предписания, послужившие во второй половине XVIII и первой половине XIX веков причиной сложения в Петербурге самого «городского» в России пейзажа, со второй половины прошлого столетия, в послереформенный период, стали если не тормозом, то, во всяком случае, силой, сдерживающей крайности и интенсивность роста этажности построек».

Максимальная высота домов Петербурга определена в 10 саженей, то есть 21,5 метра. Высота главного здания Петербурга — Зимнего дворца — 11 саженей, или 23,6 метра (до карниза). Иными словами, ни одно сооружение города, жилое или административное (культовые постройки с куполами и шпилями или особо выдающиеся в градостроительном отношении, например, Адмиралтейство, не попадают под это определение), не могло быть выше Зимнего дворца. «Такое положение, подтвержденное специальным, изданным в 1844 году указом Николая I, сохраняло обязательность вплоть до 1917 года». Архитектурные идеи были рекрутированы державной волей и загнаны в ранжир. Но это были идеи гениев и великих талантов. Им приказано было построить Северную Пальмиру, и Петербург стал ею, в историческое одночасье — мировым шедевром, в улучшении, а, следовательно, и развитии во времени не нуждающимся. «Дома в 4–5 этажей, ставшие нормой петербургской застройки уже к началу XIX века, продолжали строиться на протяжении целого столетия. Лишь накануне первой мировой войны в основном на окраинах — на дальних линиях Васильевского острова: на Петроградской стороне — начали появляться 6-этажные постройки с седьмым мансардным этажом».

Кощунственно прозвучит: Петербург отстал от времени, ибо, говоря высоким стилем, время, действительно, не властно над шедевром. Но ведь у этой истины есть и продолжение: да, время не властно, оно просто идет своим чередом, изменяя лишь то, что в нем. Державным импульсом можно создать шедевры, но жизнь развивается свободой — снова и снова напоминает книга.

Московский «Манчестер» — строящийся и богатеющий, оборотистый и прагматичный, железобетонный, трамвайный, паровозный свободный город — работал, накапливал первоначальный капитал, и ему было не до державной гордыни. Он жил, естественно вырастая из своей истории, продолжая ее, а не выстраивался по уставу на пустом плацу.

«Патриотическое одушевление в начале XIX века закрепило за Москвой значение общерусского культурного центра… Авторитет Москвы — символа России — образует своего рода почву, на которой вызревают философия и художественное творчество любомудров, а затем и славянофилов, поглощенных разрешением проблем народности и национальности в общефилософском плане, одушевленных желанием понять существо психического склада русского народа. В этом смысле Москва становится в XIX — начале XX века оплотом идеи народности в той же мере, в какой Петербург был в XVIII веке олицетворением идей государственной гражданственности». Е. Кириченко, естественно, тут же предупреждает, что эти слова нельзя понимать буквально, речь идет о расстановке акцентов. Но здесь уже легко вспомнить: музыку создают не ноты, а тон. Всего-навсего расставлен акцент, а уже представляется, что «фальконетовский» Петр простертой десницей не указывает место, где быть граду сему, а отмеряет: быть граду сему не выше моей руки. А Москве ничто не мешает растить свои этажи.

«Ушли тузы барства и пришли им на смену тузы с Таганки и Замоскворечья, — приводит Е. Кириченко слова из сборника 1916 года, — и превратили Москву-усадьбу в Москву-фабрику и торговую контору, Москву трамваев и небоскребов, фабричных труб и световых реклам. Пришли из глубин народных и другие живые силы и преобразовали столицу рабовладельцев и вольтерьянцев в столицу русского просвещения». Помню, это высказывание вызвало лишь недоумение соединением трамваев, фабричных труб, а особенно «тузов с Таганки и Замоскворечья» (то есть тит титычей, прочно врезанных в сознание как образ абсолютный и однозначный) с началом просвещения. Ведь точно всем известно, что истинно не соединение этих тузов со студенческими сходками, с Малым и Художественным общедоступным, с прогрессивными веяниями, отражающими и защищающими и так далее, и тому подобное, а полярное и непримиримое противостояние. Но мало ли кто что написал. Цитировать — не значит соглашаться. Однако Е. Кириченко именно об этом — о неразрывной связи.

«Обращение к литературным источникам позволяет заметить одну особенность. Начиная с 1870-х годов, все пишущие о Москве неизменно подчеркивают ее быстрое развитие, урбанизацию, превращение в город в современном смысле — торговый, промышленный, финансовый центр и крупнейший в стране транспортный узел. Этому процессу сопутствует рост науки и просвещения, находящий отражение в строительстве музеев и читален, училищ, гимназий, специальных высших и средних учебных заведений, больниц, театров и т. п.». И несколькими страницами далее, обозначая генезис моего стереотипа: «Устойчивое отношение к архитектуре второй половины прошлого столетия как к феномену исключительно буржуазному в дурном смысле слова коренится, вероятно, в радикальности современной ей русской мысли. Общеизвестна язвительная филиппика Достоевского, вскрывающая чванство и прижимистость купца, требующего вывести на фасаде доходного дома дожевское окно, поскольку он «ничуть не хуже ихнего голоштанного дожа», и обязательно пять этажей, поскольку терять капитала он тоже не намерен».

Но разве тут только чванство и прижимистость? — невысказанно задается вопросом автор. — Разве нельзя предположить и другое — желание даже доходное строение сделать домом, а не многоэтажным бараком? Потом Е. Кириченко подробно и обстоятельно опишет результаты этого «чванства и прижимистости» — неповторимый московский архитектурный облик, свободный, демократический, романтичный. А пока что отвечает на эти вопросы двумя выдержками из трудов II съезда русских зодчих, собравшегося в Москве в последний год XIX века.

«Какой другой век создал столько для удобства жизни человека, когда прежде возникали под влиянием гуманного участия целые колонии для жилья рабочих по строго обдуманному плану? Когда в другое время на благо человечества сооружались такие больницы и школы, когда создавались подобные дворцы из железа и стекла с целью международного общения в интересах промышленности, искусства и науки?» Уберите пафос, естественный для оратора, подводящего итог целому веку, — как бы просит Е. Кириченко своего читателя — и оставьте суть, оставьте лишь причину пафоса: больницы, школы, здания международного общения, фабрики и заводы, музеи и «дворцы науки», и послушайте речь другого оратора того же съезда, уже более конкретную: «Со второй половины нашего века замечается в науке, в литературе, в искусстве особое реальное направление. Общество требует от ученых применения их открытий к улучшению условий его жизни, от художника — картин, изображений, взятых из действительной жизни. Что же оно требует от зодчего? Общество требует прежде всего удовлетворения его реальных требований…»

Вот именно — общество требует, а не государство приказывает.

«Отмена крепостного права и последовавший за ним бурный рост городского населения, — вновь «ab ovo» начинает автор, — создали благоприятные условия для развития частного предпринимательства в области жилищного строительства. На протяжении послепетровского периода важнейшие начинания и контроль за осуществлением строительных работ принадлежат государству. Теперь инициатива в буквальном смысле исходит от частных лиц. Государство утрачивает былое влияние на архитектурный процесс, выступая в качестве заказчика на равных началах с многими другими. Однако частное лицо — не обязательно единичное и не обязательно предприниматель, который занимался и благотворительностью. Значительная роль в разного рода начинаниях принадлежит научным обществам, университету». Так, например, университету принадлежит инициатива строительства Зоологического музея, Музея изящных искусств, и каждое из этих зданий во многом определило облик окружающей застройки.

Демократизация социальной структуры общества, рост науки, культуры, уровня жизни, «потребностей всего населения, в том числе пролетариата» (Е. Кириченко как бы подчеркивает это) привели к образованию в конце XIX века новых точек роста города, уже не транспортно-коммуникационных, а учебных, просветительных, лечебных, благотворительных.

В конце XIX — начале XX века определилось несколько районов интенсивной застройки, связанных с лечебными и просветительскими комплексами. Стромынка стала районом больниц и домов призрения, причем эта специализация не случайна — еще в конце XVIII века здесь была сооружена Преображенская психиатрическая больница. В 1874–1876 годах близ Яузы (на личные средства П. Г. Дервиза) построена первая в Москве детская больница павильонного типа на сто восемьдесят кроватей, планировка которой, разработанная по рекомендации доктора К. А. Раухуса, была одной из лучших по тому времени в мире (и, добавляет Е. Кириченко, послужила образцом для многих больниц России и Западной Европы). Купцами П. А. и В. А. Бахрушиными была сооружена — за три года, с 1884 по 1887 год, — больница для хроников с домом призрения, и вокруг больницы выросли Большая и Малая Бахрушинские улицы. В 1892 году к больнице добавился корпус для неизлечимо больных, в 1903 — родильный дом. В 1890 году на противоположной стороне Стромынки на средства купцов Боевых был построен дом для престарелых и не способных к труду инвалидов на семьсот человек и как следствие — прокладка Большой и Малой Боевских улиц.

В те же годы — Сокольническая больница на Стромынке, в 1901 году по соседству — больница для неизлечимых больных, с отделение городского работного дома. Поодаль от «больничного городка» купцы Бахрушины основали самый крупный сиротский приют; где детей обучали грамоте и религии, — целый городок из одноэтажных корпусов на двадцать — двадцать пять человек каждый. Больничное строительство привело к созданию здесь целого жилого района — за два лета 1888–1889 годов на территории Сокольничьего поля было проложено двенадцать улиц.

(Много страниц спустя, в конце книги, где снова пойдут ритуально-прощальные поклоны, странно будет после всех этих цифр читать: «В. И. Ленин подчеркивал, что новые типы зданий — «общественные столовые, ясли, детские сады…» — «созданы (как и все вообще материальные предпосылки социализма) крупным капитализмом, но они оставались при нем, во-первых, редкостью, во-вторых, — что особенно — либо торгашескими предприятиями. либо «акробатством буржуазной благотворительности»).

На противоположном конце Москвы, у Девичьего поля — от Плющихи до Новодевичьего монастыря, — в конце века возник еще один комплекс, знаменитая Пироговка. Менее чем за десять лет — с 1886 по 1890-е годы — одиннадцать больничных корпусов университетских клиник, шесть институтов, хозяйственные постройки, жилые дома, детский приют. 1902 — приют для неизлечимых больных (а мы только сегодня открываем для себя с «ихней» помощью существование хосписов), 1908 — Гинекологический институт. Физико-химический институт, 1909 год — здания городских начальных училищ, 1910–1911 — городской универсальный детский сад, 1912 — здание Высших женских курсов.

Еще одна «точка роста» тех лет — Миусская площадь: родильный дом (Абрикосовский), Промышленное училище имени Александра II, Шелапутинское ремесленное училище, «Миусский училищный дом», Археологический институт, Городской народный университет имени Шанявского.

И все это — только примеры, так как исчерпывающее перечисление невозможно: «…вся территория древней столицы превращается в гигантскую строительную площадку». Не случайно с начала XX века в облике Москвы явно прослеживается тенденция к нивелировке различий между аристократическими и рабочими районами. Как в центре, так и на окраинах равно заметно увеличение размеров и этажности многоквартирных доходных домов, все большие масштабы приобретает строительство общественных зданий — начальных, промышленных и ремесленных училищ, больниц, богаделен, детских приютов. К началу XX века, констатирует Е. Кириченко, Москва уже вошла в десяток крупнейших городов мира, в 1907 году по темпам роста сравнялась с Нью-Йорком, а в пятилетие 1912–1917 годов вообще вырвалась на первое место в мире.

Начинался новый этап градостроительной истории Москвы. Рост населения опережал даже такие темпы строительства. В 1906–1915 годах в среднем строилось 200 тысяч квадратных метров жилья, жилой фонд увеличивался ежегодно на 8 процентов, а прирост жителей — на 16. Однако простое увеличение, как бы мы сказали, темпов ввода жилья — на что Москва была, несомненно, способна — далеко не всегда могло решать набирающую силу проблему. Несколько причин тому видит исследователь, одна из главных — «дальнейшая демократизация жизни общества и повышение гигиенических требований к квартирам, достижение которых не представлялось возможным на основе традиционных приемов планировки»… Общество вновь потребовало от своих каменщиков и архитекторов, финансистов и ученых решить очередную задачу, но такая до сих пор Москве не ставилась, — «овладения городским пространством или, точнее, архитектурного осмысления городского пространства в целом». И поиски решения начались столь же интенсивно и впечатляюще, как уже привыкла браться Москва за свои проблемы в первые сорок лет свободы.

«Градостроительные идеи начала XX века развиваются в двух направлениях, охватывая два круга проблем: разработку основ развития большого города и городов-садов». Не правда ли, неожиданно? Когда-то еще скажет поэт насчет того, что городу быть, а саду цвесть. Но Московская городская дума еще в начале 1910 годов составила программу строительства двух десятков поселков с домами дешевых квартир, рассчитанных на сорок тысяч семейств, живущих в то время в «коечно-каморочных квартирах» (в «общагах», если по-нашему). В 1915 году был разработан и рассчитан на осуществление к 1920 году проект устройства сети народных домов, равномерно распределенных по городу. В 1914 году Городская дума одобрила проект первого из двадцати поселков-садов на Ходынском поле. Московское архитектурное общество по поручению Шереметьевского поземельного общества объявило в феврале 1917 конкурс на планировку города-сада и проектов типов застройки в подмосковном тогда Останкино. Правление товарищества мануфактуры «Эмиль Циндель» проектирует поселок для рабочих близ Павелецкой железной дороги. Строятся и другие поселки для рабочих и служащих железных дорог, и в каждом из них предусматриваются: общественные центры со зданиями народного дома, кинематографа, ремесленных училищ, мужской и женской гимназий, земских школ, больницы, детского сада и яслей, пожарного депо, аптек, магазинов, рынков, водонапорной башни. И после даже этого перечня Е. Кириченко ставит: «и т. д.»

Книга подходит к концу — и автор спешит сказать: «Проблема городского ансамбля как органически связанных друг с другом частей волнует архитекторов и градостроителей, какими вопросами бы они ни занимались», подводя читателя к главной мысли одного из известных архитекторов того времени, В. Н. Семенова: «Планировать город, чтобы дать возможность беднейшим классам населения жить в лучших помещениях, иметь свой дом, — задача благородная и благодарная».

Увы, решение этой задачи было отложено войной. А затем — «назревшие социальные и градостроительные проблемы развития Москвы решались уже после Великой Октябрьской социалистической революции». С этой фразой и оставляет Е. Кириченко обитателя коммуналки или свибловско-чертановского насельника крупноблочной башни цвета искусственной слоновой кости — вновь и вновь размышлять над прошедшей историей.

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 2/1991

Открывая время…

Мария Нащокина

«Усадьба — в основе всей русской культуры»

Разговор о феномене русской усадьбы, о смыслах усадебной жизни, о ее эволюции в нашей стране, о том, какой отпечаток наложила усадебная культура на русскую жизнь вплоть до настоящего времени наш корреспондент Ольга Балла ведет с известным специалистом по истории русской усадебной культуры — членом-корреспондентом Российской академии архитектуры и строительных наук, доктором искусствоведения, заместителем председателя Общества изучения русской усадьбы, автором многих книг и статей Марией Владимировной Нащокиной.

— В какой мере различались общее устройство и быт в городских и загородных усадьбах?

— Прежде всего, стоит обратить внимание на то, что усадьба — это ячейка традиционного русского быта. Сформировалась она значительно раньше, чем появились загородные усадьбы, с которыми у нас сейчас, как правило, и связано представление об усадьбе как таковой. В принципе, любой древнерусский город состоял из таких ячеек — владельческих участков, на которых стояли дома с небольшим земельным наделом. Все русские города традиционно имели такую структуру и ее сохранили почти до сегодняшнего дня. Теперь, к сожалению, эта усадебная структура сейчас активно застраивается и нарушается, и именно ее утрата наносит основной вред облику Москвы. Но до начала ХХ века такая структура в Москве сохранялась. Усадьба, как традиционный образ жизни русского человека, прошла практически через всю историю государства.

Усадьбы городские и загородные начали различаться между собою не так давно — еще в XVII веке они мало чем отличались друг от друга. Различие между ними состояло разве что в размерах. Это стало меняться во второй половине XVIII века. В 1762 году Петр III издал указ о необязательности службы дворян, которая при Петре Великом была вменена им в обязанность. Из-за службы у них совершенно не было времени заниматься своими загородными усадьбами. Это были чисто хозяйственные образования, которые приносили доход.

Когда же появилась возможность вести свободный от государственной службы образ жизни и проводить время в загородной усадьбе — вот тогда загородная усадьба начала превращаться в место отдыха.

Ее роль, конечно, к этому тогда еще не сводилась. Просто в место отдыха она стала превращаться только к концу XIX века, и то не всегда. А в XVIII столетии, как только у помещиков появилась возможность уехать в загородную усадьбу и жить там, не занимаясь государственными делами, а занимаясь только своим собственным хозяйством, — они немедленно этой возможностью воспользовались. Как скажет позже Екатерина Великая, помещик должен стать отцом крестьянам, то есть — тем самым винтиком государства, который доносит государственную политику до самых низов. И это принесло реальные плоды: таким образом страна, действительно, сцементировалась.

Так вот, во второй половине XVIII века появилась возможность создавать загородные комплексы, которые часто были гораздо пышнее и свободнее, чем в городе, потому что в городе даже в то время место было всё-таки ограничено. А за городом можно было разбивать огромные парки. Моду на парки принес в русскую культуру Петр Великий. Он первый начал заниматься садоводством: привез из европейских путешествий новые впечатления и старался их воплотить в гигантских императорских резиденциях, которые были созданы под Петербургом, или в меньших по размеру резиденциях, как его летний дворец и Летний сад. Однако возможности заниматься созданием садов в имениях для рядового дворянина появились лишь с середины XVIII века — примерно с Елизаветы, с Екатерины, когда с западными веяниями приходит и возможность разбивать парки по их образцам.

Так началось расхождение городского и загородного дворца. Кстати говоря, большие усадьбы у нас часто называют дворцами, но это неточно. некоторые усадьбы, действительно, имеют дворцовый характер, они похожи на дворцы, но раньше их никогда так не называли. Слово «дворец» до революции всегда применялось только к домам императорской фамилии и никогда не применялось к дворянским домам. И Кусково, и Останкино — это не дворцы, это дома.

— То есть, дворец — это вопрос статуса, а не размера, пышности или чего-то в этом роде?

— Совершенно верно.

Естественно, когда возникла необходимость в том, чтобы строить великолепные сооружения за городом — с парком, с павильонами, с какими-то затеями и так далее, — к этому стали привлекаться архитекторы. Среди тех, кто строил эти замечательные резиденции, — например, петербургские, и не только дворцовые, но и дома богатых аристократов, — это те же самые мастера, которые строили и в городе. Мы знаем имена Кваренги, Воронихина, Камерона, Старова, создававших дворцы под Петербургом.

В Москве была своя история. Москва была, с одной стороны, усадебной столицей, она дольше, чем Петербург, сохраняла усадебный традиционный характер застройки. Петербург ведь строился поздно, с начала XVIII века, поэтому застройка там хотя и тоже была изначально усадебной, но все же она ориентировалась изначально на облик западноевропейского города, и кроме того, все наделы там были лимитированы. В Москве такого не было — она была действительно большой деревней в этом смысле, с садами, с огородами… В Москве была своя архитектурная общественность. Замечательные усадьбы здесь строил Доменико Джилярди, как в Москве, так и в пригородах. Строили здесь и другие мастера. Часто в Москве и в провинции осуществлялись проекты знаменитых столичных зодчих: владельцы усадеб покупали проекты в виде чертежей, а осуществление поручали своим крепостным строителям, которые у них там жили на местах. Строительные материалы обычно — тоже местное производство. Это сейчас мы думаем, где бы купить кирпич, — понятно, на строительном рынке. А раньше так не делали: глина была повсюду, поэтому, когда собирались строить дом, просто заводили свой маленький кирпичный завод. Это же очень легко, по существу, сделать: найти место с хорошей глиной, наформовать ее в коробочки, высушить и строить. Всё!

Мелкие кирпичные заводы — характерная особенность России. Скажем, в Новой Ладоге, о которой я писала в своей книге[30], — в крошечном городке — было несколько десятков кирпичных заводов со своими клеймами.

Естественно, постепенно шел процесс монополизации. К концу XIX века город стал уже резко отличаться от загорода, в городе кирпич нужно было покупать, и на рынке появились монополисты. Но в разных городах они были разные, — опять же, потому, что это — местное производство.

— Как изменилась Москва после пожара 1812 года в смысле усадебной архитектуры? Пожар, как известно, способствовал ей много к украшенью…

— Конечно — и понятно, почему. Екатерина Великая понимала, что изменение Москвы зависит прежде всего от собственников, которые владеют жильем. В Москве была планировка хоть и идеальная: в ее основе лежит круг, это ренессансная планировка, по образцу итальянских городов (она заимствовала как образец регулярный, идеальный город Возрождения, то есть ренессансную идею), но в ней было очень много тупиков, непроезжих улиц и так далее, — это следствие того, что все-таки строительство шло не только по идеальной схеме, — она была положена в основу, да, но город строился во многих отношениях стихийно. Поэтому при Екатерине Великой был создан урегулированный план Москвы, который лишал ее всех этих нестроений и делал более разумной: переулок — это, значит, то, что между улицами; улицы — это те, что идут лучами в разные стороны…

В числе таких, доживших до нашего времени, городских усадеб, которые были в Москве характерным типом застройки, можно назвать и крошечную усадебку В. Л. Пушкина, и музей Тропинина — маленькую замоскворецкую усадебку, и более обширное поместье Л. Н. Толстого в Хамовниках. Хамовники — это все-таки уже граница города, территории за Садовым кольцом вошли в городскую черту достаточно поздно, поэтому их застройка долгое время была неплотной и имела возможность создания усадебных комплексов с садами, — что, собственно, и привлекло Толстого: ему понравилось, что там есть сад. А с другой стороны, это же, в общем, совсем рядом с Кремлем — в пешеходной доступности.

К числу усадеб, которые рано образовались в сравнительном отдалении от столицы, относится Хмелита — провинциальное имение, с барочным дворцом, который до нас не дошел, но потом был воссоздан.

Пожар 1812 года уничтожил ветхие строения, о которых императрица, как разумная правительница, в свое время сказала: мы не можем заставить владельцев их сейчас снести — но мы не позволим их капитально ремонтировать. И после того, как все эти ветхие дома естественным образом исчезнут, должна была состояться корректировка московской планировки. Вот это стало возможным после пожара: появилось огромное количество новых зданий. Все-таки город сгорел порядочно.

— Он же деревянный был в основном, наверно?

— Он и возобновлялся как деревянный: дерево было основным и самым дешевым строительным материалом, а после пожара именно такой и требовался, чтобы скорее восстановить застройку. Стихийно строить в Москве никому не позволялось, и это очень хорошо: был разработан целый ряд образцовых проектов. Владелец подбирал себе среди них подходящий, и ему это утверждали.

Таким образом Москва превратилась в очень стильный город — в город классицизма, с обновленной застройкой, с хорошо нарисованными фасадами, разработкой которых занимались профессиональные зодчие.

— Что можно сказать о типичных архитектурных обликах русских усадеб? В своей книге о русской усадьбе Серебряного века вы выделяете пять распространенных к тому времени вариантов: викторианский коттедж, боярские хоромы, рыцарский замок, особняк модерна и «ностальгическое «дворянское гнездо»[31]. Скажите, пожалуйста, несколько слов о каждом из этих типов.

— Да, эти пять вариантов — основные, — есть и другие, но наиболее востребованы именно эти. Их жизненность показывает то, что они — вот что удивительно! — востребованы и сейчас. И сегодня у нас появляются и рыцарские замки, и английские коттеджи, и особняки модерна…

— А новые типы появились? Или архитектурное воображение так и осталось в этих рамках?

— Новым типом стала современная, принципиально иная архитектура из стекла и бетона, иногда — из дерева и стекла. Этот тип архитектуры, появившийся в 1910-х — 1920-х годах, тоже воспринят сейчас.

Но пять основных типов популярны до сих пор, хотя и в разной степени. Сейчас, например, во всех сферах жизни велика ориентация на англосаксонскую культуру, поэтому викторианские коттеджи больше востребованы. Замок — это все-таки дорогая и эксклюзивная вещь (поэтому Максим Галкин построил себе рыцарский замок). Боярские хоромы более редки, они нравятся людям, которые включены в русскую культуру. Иногда даже окружают дачу частоколом и строят дома с высокими кровлями, маленькими окошечками, с деревянными крыльцами — как боярские хоромы. Особняк модерна был особенно популярен — в 1990-е — 2000-е годы, а дворянское гнездо — постоянно востребованный образ, особняки с колоннами есть и продолжают строиться во множестве, в частности, в Подмосковье.

Есть еще восточный тип — в книге я о нем не писала, потому что в Серебряном веке такие случаи были единичны. Они и сейчас единичны — но все-таки они тоже есть: такие дома строят в основном татары, цыгане…

— Каковы были типичные черты классического усадебного быта?

— Если говорить о чертах, прошедших испытание временем, это, конечно, прежде всего связь с природой, которая там может легко осуществляться, и участие в хозяйственном цикле. Не стоит думать, что огородничество — пятисоточное или двенадцатисоточное — это исключительно рабский труд для пропитания. Это не так, потому что Россия — крестьянская страна, она оставалась такой еще в XIX веке, и у многих людей просто в крови — желание благоустроить землю и приложить свой труд именно к земле. Сад и огород давали и по сей день дают им такую возможность.

— В усадебной жизни, по вашим же словам, было три компонента — дом, храм и сад. И таким образом, сад выполнял роль не только декоративную, но и более существенную…

— У меня есть двухтомник «Русские сады», вышедший в 2007 году[32], там как раз об этом говорится. Дело в том, что «садами» называлось все, что росло на территории усадьбы, включая парк. «Парк» — это же английское слово, которое пришло к нам вместе с английским пейзажным стилем. А до этого говорили «сад»: что посажено, то и сад. Это исконное русское понятие включало в себя сад и плодовитый, и декоративный.

Этот двухтомник, как и книгу о русской усадьбе Серебряного века, я хочу переиздать. А то у нас люди не знают, что такое русские сады, все пытаются японские насаживать. Я поняла, почему: потому что у японских садов есть внятный облик, книг по ним много, а русские сады — никто вообще не знает, что это такое! Я, кстати, активный пропагандист реставрации русских парков. Некоторые считают, что в каком виде парк до нас дошел, в том пускай и остается (яркий пример — дискуссии вокруг реставрации Летнего сада). Я же уверена, что как раз нужно их реставрировать, чтобы наши соотечественники поняли, какое разнообразие у нас было в этой сфере. А так-то что? — ну, дошли до нас какие-то старые деревья, стоят, — какой же это сад? — а вот японский сад — это да, настоящий сад. Но это же не так.

— А до XVIII века в России тоже ведь была садоводческая культура? Какая же?

— В Средневековье у нас были монастырские сады и рощи, были сады в царской резиденции в Измайлове… Я об этом говорю в предисловии к двухтомнику. Сейчас, кстати говоря, возрождается садоводство в монастырях, — в том числе и декоративное.

— Что можно сказать об опыте музеефикации усадеб, начавшемся у нас вскоре после того, как их перестали жечь и громить?

— Опыт музеефикации усадеб начался у нас, собственно, сразу после революции. Как ни странно, тому, что усадьбы стали исследовать, революционные события во многом способствовали. С одной стороны, катастрофа, а с другой — появилась возможность работы для большинства исследователей. До революции их, правда, было немного, но все-таки они были, а изучать свой предмет они часто не могли, потому что многие усадьбы были недоступны. Настоящее поле для исследования появилось после революции.

Другое дело, что это поле стремительно сокращалось — не по дням, а по часам. Усадьбы прежде всего обворовывали, а потом жгли, чтобы не было видно, потому что никто не считал, что новые порядки надолго, — все думали, что сейчас вернутся хозяева и дадут жару за воровство и грабеж. Вот один из мотивов уничтожения усадеб, и прав был Бунин, который говорил, что разрушением во время революции двигала не ненависть к старой жизни, а острая зависть к ней.

И поэтому совершенно закономерна ориентация архитектуры сталинского времени на эту архитектуру, дореволюционную: эту уничтоженную жизнь, предмет зависти, надо было воспроизвести. Строились те же самые дворцы, но уже для рабочих. Это гуманистический, в общем-то, посыл, который был во многих отношениях реализован.

— Расскажите, пожалуйста, об истории исследования русской усадьбы. Когда у нас стали этим заниматься? Кто были первопроходцы и классики этой темы?

— Первыми исследователями стали историки искусства предреволюционной поры. Например, барон Николай Врангель, — ему, собственно говоря, и принадлежат первые книги по усадьбам, по усадебному наследию, он этим занимался, ездил, смотрел. Есть книги по усадьбам нескольких областей Российской империи у Григория Лукомского. Вот они — первопроходцы и классики.

— То есть, с конца XIX века стало чувствоваться, что усадьбы — не просто ценность, а нечто достойное исследования?

— К концу XIX века усадьбы стали уходить — и, естественно, когда уходит какая-то очень значительная часть культуры, появляются люди, которые понимают, что она не должна исчезнуть бесследно, что ее нужно хотя бы изучить.

— Но почему русская усадьба стала уходить именно в то время, еще до большевиков?

— Потому, что после реформы Александра II — после отмены крепостного права в 1861 году — изменились товарно-денежные отношения. Реформа, с одной стороны, была максимально щадящей для землевладельцев, но с другой стороны, она все равно изменила очень многое.

Есть литературные произведения, где говорится о том, что появилось огромное количество обнищавших землевладельцев, которые без крестьянского труда уже не в состоянии были поддерживать свои имения. Нам легко это понять — как мы, слабые женщины, без мужчин не в состоянии поддерживать свои дачи, так и там, собственно, происходило то же самое: все-таки хозяйство — дом, службы — требуют постоянного ухода. А поддерживать было уже некому. Надо было платить работникам деньги — а денег не было, потому что деньги могли заработать только те же самые крестьяне, обрабатывая землю, а владелец — продав их труд. Изменились эти отношения, и появилось огромное количество обнищавших землевладельцев. Но ведь и самим крестьянам это нанесло очень большой ущерб. Об этом есть очень интересные произведения, — например, Александр Иванович Эртель пишет о разорении, которое прошло по России после реформы. Реформу не случайно называли «несчастьем». Крестьяне так и говорили: «Это у нас после несчастья».

Так что это все очень сложно и неоднозначно.

— В чем, по-вашему, состоит важность усадебной культуры? Что значила эта культура, опыт усадебной жизни для русской культуры в целом?

— Прежде всего, она хранит традиционный характер нашей культуры. В нашей культуре очень много революционного, а усадьба — часть культуры стабильной, традиционной. Поэтому ее сохранение очень существенно, и не только в виде отдельных музеефицированных комплексов, но и в целом. Сейчас делаются настойчивые попытки в полной мере привить нам англосаксонское культурное наследие, внедрить в нашу культуру протестантские ценности, а усадьба, конечно, связана с ценностями православными. Это — сохранение и преобразование земли по законам целесообразности и гармонии, создание чего-то своими собственными руками, домашнее творчество, домашние ремесла и занятия, которые лежат в основе всей русской литературы XIX века, русского театра. Литература и театр — наши главные вклады в мировую культуру — родились в усадьбе, и в их основе — усадебные ценности.

Усадебная — коренная для России — культура лежит в основе русского характера и русской культуры в целом. Она тесно связана со всеми нашими психологическими отличиями от других народов, именно она определяет — по сей день! — наш быт, наши привычки… Все созданные ею элементы в том или ином виде живы до сих пор.

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 8/2017

Рустам Рахматуллин

Город семисот дворцов

Важный аспект усадебной темы: охрана усадеб как культурноисторических памятников, задачи и трудности охранной работы. Можно ли тут было придумать лучшего собеседника, чем Рустам Эврикович Рахматуллин — писатель, эссеист, журналист, знаток Москвы и ее истории, автор книг «Две Москвы, или Метафизика столицы» (2008) и «Облюбование Москвы. Топография, социология и метафизика любовного мифа» (2009), один из основателей общественного движения «Архнадзор» и журнала «Московское наследие»? К нему обратилась с вопросами наш корреспондент О. Гертман.

— Рустам Эврикович, как бы вы сформулировали, почему сегодня важно сохранять то, что сохранилось от городских усадеб как формы культуры и жизни?

— Усадьба была основным типом застройки Москвы, как и других древних русских городов. Не обязательно господская, барская, с которой у нас ассоциируется это слово прежде всего, но и усадьба горожанина — купца, мещанина. Вспомните мелкую слободскую нарезку переулков на Сретенке: ей соответствовали мелкие домовые участки, каждый из которых, тем не менее, был усадьбой.

Речь идет о такой структуре домовладения, где господствовала одна семья. Эта семья, в свою очередь, могла иметь или не иметь зависимых людей. Поэтому усадьба могла быть больше или меньше, включать в себя разное число построек. Скажем, усадьба аристократа всегда включала в себя постройки для зависимых людей, конюшни, другие службы и даже — чем ближе к Кремлю, тем чаще — собственную церковь. Например, застройка Китай-города стремилась к формуле «каждому двору по храму», и такой двор был полноценным приходом, учитывая количество зависимых людей. В Белом городе и дальше эта формула не выдержи — валась, а вот в Китай-городе действительно во множестве существовали домовые церкви, соединенные с домами или стоящие отдельно.

Таких храмов сохранилось очень немного. Например, на Никольской, 8, напротив Историко-архивного института, во дворе, стоит церковь с поздним урочищным определением «что на Чижевском подворье». Изначально это усадебная церковь, которая была соединена с домом Салтыковых, затем князей Долгоруковых. Она, по-видимому, — единственное здание, сохранившееся от усадьбы Натальи Борисовны Долгоруковой, знаменитой русской писательницы XVIII века, которая жила там после возвращения из ссылки.

Усадьба была господствующим типом застройки города до середины XIX века. Это особая разреженная плотность: с прозорами, с зелеными садами, что в московском холмистом, семихолмном ландшафте создавало множество дополнительных эффектов. В этом смысле Москва может быть сопоставима с той частью Рима, которая противоположна Марсову Полю, Ватикану и кажется дезурбанизированной. Однако это тоже город, город вилл: районы Латерана, Авентина, Аппиевой дороги…

Французы после 1812 года из мемуара в мемуар передают выражение «город семисот дворцов». Не знаю, кто посчитал, и число «семьсот» здесь, конечно, условность, — но впечатление, которое создавала Москва в 1812 году накануне своего пожара, было именно таким, что вызвало чрезвычайное удивление «коллективного Запада» двунадесяти языков.

После 1812 года, в процессе восстановления города, усадебный тип сохранял первенство. Доходным домом в то время называлась двух-трех-этажная постройка на территории усадьбы, которая могла занять часть переднего двора по красной линии улицы и спрятать барский дом, но не заменить его.

А вот в пореформенную эпоху на смену городской усадьбе пришел «доходный дом» в том понимании, к которому мы привыкли: часто с физическим сносом усадеб. То есть многие владения скупались на снос, и даже знатоки старины еще не умели распознать древность в перестроенных с веками барских домах. Думаю, что таким образом мы потеряли много палат XVIII, XVII и даже XVI века, и уже не будем иметь о них ясного представления. К 1917 году Москва подошла в состоянии борьбы усадебного типа застройки с доходным.

Можно сказать, что в это состояние город вернулся после 1991 года. Хотя, конечно, добавляются новые типы. Например, современный коммерческий тип, ассоциируемый с Лужковым, когда усадебный дом на первой линии застройки физически сохранялся, либо сохранял фасад, а его территория застраивалась в исторических межах каким-нибудь стеклянным безобразием. Эта типология отлична от доходной типологии конца XIX — начала XX веков и названия пока не имеет.

Таким образом, защита городской усадьбы — это и защита исходной городской структуры, исходной плотности, не говоря уже о конкретной архитектурной и мемориальной ценности каждого дома.

— Вот тут уже возникает вопрос о критериях отбора. Как решается, что будет сохранено, что нет, — нельзя же ведь консервировать, наверное, всё подряд, да? (Или можно и нужно?) Каким образом происходит отбор: что будет музеефицировано, на что будет просто повешена табличка «Памятник культуры. Охраняется государством», а на что, может быть, ничего не будет повешено, и здание будет подвергаться перестройкам, разрушениям и так далее?

— Главный вопрос — охранный статус. Здания получают его в соответствии с 73-м Федеральным законом «Об объектах культурного наследия…», которому предшествовал закон брежневских лет «Об охране памятников истории и культуры». Вы, как гражданин, даже независимо от вашего образования и знания темы, вправе подать в уполномоченный орган охраны наследия — региональный или сразу федеральный — заявку. Сообщить, что проходили мимо здания, которое, по вашему мнению, обладает признаками объекта культурного наследия.

Если серьезно, у заявки есть строгая форма, единая для всех субъектов федерации и лежащая на ресурсах госорганов. Орган охраны памятников рассматривает вашу заявку, после чего относит объект к особому перечню выявленных памятников. Или не относит.

Выявленные памятники — это памятники в промежуточном статусе, которые ожидают государственной историко-культурной экспертизы. Но защищенность объектов, по закону, уже наступает. Для наделения окончательным статусом необходим акт государственной историко-культурной экспертизы. Он заказывается на бюджетные или на ваши средства, пусть даже за символический рубль, который вы платите эксперту, если тот согласен. Во всяком случае, у вас есть и такое право.

Что делает экспертизу государственной? — аттестация эксперта в Министерстве культуры страны. На основании акта экспертизы региональный орган охраны памятников или Министерство культуры России относит этот объект к реестру — или же не относит.

— А что может стать основанием для отказа?

— По закону, отрицательное заключение экспертизы, отсутствие объекта на момент рассмотрения заявки, словом, перечень оснований очень маленький, но вполне исчерпывающий.

— Приведите, пожалуйста, несколько ярких примеров того, что сохранилось из достойных внимания объектов — и яркие примеры утраченного.

— Вопрос обширный, подойдем типологически. Я уже говорил, что древние господа любили жить посреди двора. В каких-то случаях, по новой моде, новый главный дом выходил на линию улицы, а старый превращался в служебный. Если он оставался главным, его тоже часто перестраивали, опять-таки по моде, и первоначальные архитектурные формы скрывались. До 1920-х годов такие дома уходили неисследованными потому, что не было ключа к их распознаванию. Открытие методик распознания таких зданий вызвало сенсацию. Это были, например, палаты Василия Васильевича Голицына в Охотном ряду, палаты Троекурова там же. Они были отреставрированы, а через несколько лет первые из них были все равно снесены.

То есть, одна категория утраченных памятников — это древнейшие здания, которые невозможно было распознать в строительный бум начала XX века. Другая — утраченное под катком сознательного вандализма советского и постсоветского времени.

Уничтожение продолжается до сих пор. Из недавнего — разрушение «Геликон-оперой» усадьбы князей Шаховских-Глебовых-Стрешневых на Большой Никитской, 19. От усадьбы остался главный дом, а на месте дворов и дворовых корпусов построены зал и коробка сцены. Это произошло в 2009–2011 годах, то есть началось при Лужкове, закончилось при Собянине. И было сделано совершенно осознанно. И сделано культурной институцией. Что уж говорить о коммерсантах и просто бандитах. Примеров множество, им посвящена целая литература, бумажная и электронная.

— Что делает в Москве в этом отношении Архнадзор, с чем приходится бороться, чего удалось достичь?

— Мы защищаем все категории объектов наследия. Для городских усадеб нет особых методов, но у самих усадеб есть особенность: это не только совокупность зданий, но и соотношение застроенных и незастроенных пространств. Та самая особая плотность, или особая разреженность, особый воздух; планировка, композиция усадьбы.

Поэтому защита городской усадьбы имеет две составляющих: физическую защиту зданий — и защиту пространства, которое и по закону, и по смыслу должно входить в границы территории памятника. А также в предмет его охраны. Что именно охраняется в памятнике, должно быть перечислено в его охранных документах. Соотношение застроенных и незастроенных пространств стало стандартной записью в предмете охраны, но для этого потребовались годы утрат. Словом, пространство усадьбы защищается от новой плотности, новой застройки, а усадебные здания — от прямого вандализма.

Другой аспект — защита пустующих, бесхозных зданий, на которые прямо не посягает никто, кроме времени. Просто сбоят управленческие решения, и здания могут пустовать годами, даже десятилетиями. Верхние строчки этого анти-рейтинга пустующих зданий занимают палаты Печатного двора Ивана Федорова (XVI–XVII веков, Никольская, 15, во дворе), палаты Пожарского (они же — дом Ростопчина, Большая Лубянка, 14), «Палаты Анны Монс» (Старокирочный переулок, 6, во дворе) и другие.

— Но почему?

— Например, палаты Пожарского были приватизированы. Их изъяли у ФСБ, продали, дважды перепродали, сейчас вернули в государственную собственность по суду, и только в этом году начинаются реставрационные работы. Прошло не менее двадцати лет.

Таким примерам посвящен слой «Запустение» в электронной «Красной книге» Архнадзора. Эта работа не сводится к регистрации, «Красная книга» — очень важный инструмент. В ней на подложке интернет-карты размещаются объекты, находящиеся под разными угрозами. Номинация «Запустение» преобладает. Там сейчас более 120 объектов, мы продолжаем её наполнять, думаю, что перейдем за 140. Большая часть этих домов, конечно, усадебные, хотя полная структура усадьбы сохранилась не в каждом случае.

Если говорить о физическом спасении усадеб, то это — огромная часть истории и современности Архнадзора (мы уже можем говорить о некоторой нашей истории, нам девятый год). Вот, предположим, наш заветный адрес в Потаповском переулке, 6 — палаты XVII века, усадьба купцов Гурьевых, основателей города Гурьева на Каспии, нынешнего Атырау. По замыслу Лужкова и Ресина, они должны были слететь с охраны и погибнуть для строительства апартаментов. Их удалось отбить и поставить на охрану. Но поскольку палаты были подожжены — у них сгорела советская надстройка, пролиты водой интерьеры XIX века, — то за семь с половиной лет запустения памятник пришел в такое состояние, что покупатель пока не нашелся.

Вообще, защитные усилия — это всегда несколько кругов усилий. Круг первый — отстоять от сноса. Круг второй — провести на охрану. Круг третий — найти управленческую формулу или хозяина. Круг четвертый — провести реставрационные работы. Каждый круг может занять, страшно сказать, года четыре. Те же палаты Пожарского государство по нашему настоянию отсудило у последнего владельца. Однако, выиграв суд, государство не исполняло решение в собственную пользу. А именно, решение о выкупе в собственность, поскольку изъятие у нас возмездное: государство должно выплатить прежнему собственнику компенсацию с вычетом ущерба. Получалось, что палаты несколько лет не принадлежали ни ответчику, ни истцу. Дальше оказалось, что выкуп — это строка федерального бюджета. Что в Росимуществе копится переписка, а дело не движется. Мы выходили на переговоры с редакторами федерального бюджета как законопроекта, с руководителями министерств, устраивали акции на месте, с приглашением прессы, с экскурсиями, — ничего не помогало, слышимость была нулевая. И только под новый 2016 год выступление нашего координатора Константина Михайлова на Президентском совете по культуре привело к тому, что 31-го декабря прошла платежка, позволившая вернуть палаты в госсобственность.

Или другой актуальный пример: на Остоженке, 4, за знаменитыми Красными палатами, есть дом, которому отказано в охранном статусе. И мы подозревали, что, кроме Красных и Белых палат, на стрелке Остоженки и Пречистенки есть третьи палаты, не раскрытые внешне. Красные и Белые палаты были раскрыты непосредственно под ковшом, под угрозой сноса, в 1972 году. Мы опасались, что ситуация повторится. И, во-первых, настояли на начале натурных исследований дома, а во-вторых, публично обратились к застройщику Владимиру Семенихину, который позиционирует себя в качестве галериста, мецената и коллекционера, с предложением объявить об отсутствии вандальных намерений. И такое заявление было нехотя сделано. Независимо от того, какая датировка в итоге обнаружится — будут ли это палаты стольника Римского-Корсакова или нет — это усадебный дом, адрес Чайковского и других музыкантов, которые приходили туда в гости к музыковеду Кашкину. Усадебный дом без охранного статуса. Когда у дома нет охранного статуса, а градостроительный проект есть, это еще один аспект борьбы.

Мы активно занимаемся несколькими десятками городских усадеб и по обстоятельствам возвращаемся к судьбе еще нескольких десятков. Но точной статистики в отдельной номинации «усадьбы» не ведем.

— Скажите, пожалуйста, пару слов о районе Старой Басманной, где находится дом Василия Львовича Пушкина — один из главных героев нашей «музейной» темы. Чем интересна, с вашей точки зрения, эта часть старой Москвы?

— Старая Басманная, как и Новая, как и прилегающие переулки — усадебное место. Его возникновение на востоке-северо-востоке объясняется тяготением дворянства к императорским дворцам в среднем течении Яузы. То есть «флюс» этот возник с Петром и после Петра. И рассасывался по мере того, как императоры отказывались от дворцов на Яузе. Вспомним, что гробовщик у Пушкина переезжает с Басманной на Никитскую; это он перемещается вместе с заказчиками. Главный портретист XVIII века Рокотов живет на Старой Басманной, а главный портретист следующей эпохи, Тропинин, — уже на Волхонке.

На Старой Басманной потеряна застройка в квартале между домами № № 20 и 30, но в целом улица сохранила крупнейшие усадебные комплексы, с такими фамилиями, как Голицыны, Куракины, Муравьёвы-Апостолы, Чернышёвы, Демидовы… Сюда относятся и Пушкины, а именно, Василий Львович Пушкин (дом 36). Это деревянный дом, который отреставрирован после приобщения к Государственному музею Пушкина и стал его филиалом.

К 2017 году большая часть усадеб Старой Басманной выведена из проблемного поля. Сейчас идут реставрационные работы по флигелю, оставшемуся от усадьбы Рокотова (дом 30). Можно вспомнить, как на Гороховом Поле, на улице Казакова, тридцать три года вытаскивали из запустения усадьбу Алексея Кирилловича Разумовского, полудеревянную, пережившую пожар в 1999 году. Сейчас это часть Министерства спорта.

Хуже с Новой Басманной. На ней расположена усадьба Никиты Никитича Демидова, впоследствии Басманная больница, теперь уже бывшая. Как больница она не пережила Собянина, хотя пережила и 1917, и 1991 год. Больница там была с XIX века. Собянин ее вывел, и сейчас мы пытаемся понять, что будет с этим домом дальше. Сложная судьба и у дома Высоцкого (№ 13 по Новой Басманной), дома из Альбомов Казакова, то есть Альбомов лучших зданий Москвы XVIII века. Там затянулся какой-то самопальный ремонт.

Образцовой в разных отношениях следует признать реставрацию дома Муравьёвых-Апостолов (Старая Басманная, 23). Это дом с каменным низом и деревянным допожарным верхом; следовательно, в усадьбе не было огня 1812 года. Особенность реставрации дома в том, что арендатором, который её проводил, был Кристофер Муравьёв-Апостол — представитель рода, гражданин другой страны. Дом, по его замыслу, совмещает две функции: музейную — и частную, жилую. Это пока не собственность, а такая реституция-аренда. Недо-реституция. Мы очень рассчитываем, что Кристофер получит преимущественное право приватизации этого дома. Недостаток действующего законодательства о наследии состоит в том, что человек, который дом спас, должен будет участвовать в приватизационном конкурсе на равных с другими.

«ЗНАНИЕ — СИЛА» № 9/2017

Примечания

1

Галина Константиновна Щуцкая — заведующая музеем «Палаты бояр Романовых», филиалом Государственного Исторического музея.

2

Сигурд Оттович Шмидт (1922–2013) — доктор исторических наук, академик Российской академии образования.

3

Вадим Иванович Корецкий (1927–1985) — доктор исторических наук, профессор, специалист по истории феодальной России.

4

Молева Нина Михайловна (р. 1925) — кандидат искусствоведческих наук (на момент написания статьи), доктор исторических наук, москвовед, писатель.

5

Кобрин Владимир Борисович (1930–1990) — доктор исторических наук, профессор, специалист по истории России XV–XVI веков.

6

Андреев Игорь Львович — кандидат исторических наук, доцент Исторического факультета МГПУ.

7

Савинов Александр Викторович, историк.

8

Съянова (Терентьева) Елена Евгеньевна — историк, писатель, постоянный автор журнала «Знание — сила».

9

Харичев Игорь Александрович, публицист, член Союза писателей Москвы.

10

Филиппова Алла Александровна — кандидат филологических наук, зам. директора по научной работе музея-заповедника А. С. Грибоедова «Хмелита».

11

М. С. Николева. Черты старинного дворянского быта // Русский архив. — № 10. — 1893. — С. 163.

12

Белявский Михаил Тимофеевич (1913–1989) — доктор исторических наук, профессор МГУ.

13

Феликс Вельевич Разумовский — историк, писатель, телеведущий.

14

Дворцово-парковый ансамбль в Бобриках (ныне город Донской Узловского района Тульской области) к настоящему времени сохранился с большими утратами — остатки парка, мавзолей Бобринских, церковь. Огромный старовский дворец, в несколько раз превосходящий своими размерами дворец в Богородицке, не был закончен, и в нем так никогда никто не жил. В 1840-х годах пустующее здание дворца было разобрано.

15

Об Андрее Болотове (1738–1833), его жизни и творчестве читайте статью А. Гулыги «Он писал о себе для нас» в «Знание — сила» за 1979 год, № 11.

16

Самарин Александр Юрьевич — доктор исторических наук, заместитель генерального директора Российской Государственной библиотеки по научно-издательской деятельности.

17

Андрей Анатольевич Левандовский — кандидат исторических наук, доцент исторического факультета МГУ.

18

Безотосный Виктор Михайлович — доктор исторических наук, зав. отделом истории XIX — начала ХХ веков Государственного Исторического музея.

19

Янов Александр Львович (р. 1930) — советский и американский историк, политолог и публицист.

20

А. Е. Пресняков. Апогей самодержавия. 1925 г.

21

Мурашев Аркадий Анатольевич — историк, источниковед, работает в жанре исторической биографии.

22

Проскурин Олег Анатольевич — кандидат филологических наук.

23

Весь протокол этого заседания, писанный Жуковским, обыгрывает параллель «Арзамас» — «Иерусалим». Так, шутливо перефразируя знаменитый 136 псалом («Аще забуду тебя, Иерусалиме, забвенна будет десница моя»), Жуковский провозглашает: «…Каждый в душе своей говорил вместе с Давидом: «О Арзамас! Если забуду тебя, да будет забвенна десница моя!».

24

Погодин Александр Владимирович — методист по научно-просветительской деятельности Музея Василия Тропинина и художников его времени, Москва.

25

Бочков Александр Сергеевич — член Русского исторического общества.

26

Кудрина Юлия Викторовна — доктор исторических наук, старший научный сотрудник Института всеобщей истории РАН.

27

Творческий псевдоним Бермана Игоря Борисовича, философа, исследователя творчества Л. Н. Толстого.

28

Янин Валентин Лаврентьевич — академик РАН, профессор, доктор исторических наук.

29

Левин Владимир Ильич — зав. отделом философии редакции журнала «Знание — сила» в 1980–90-е годы.

30

М. В. Нащокина. Московская архитектурная керамика. М., Прогресс-Традиция, 2015.

31

М. В. Нащокина. Русская усадьба Серебряного века. — М., Улей, 2007.

32

М. В. Нащокина. Русские сады. Т. 1–2. — М., Артродник, 2007. — Т. 1: XVIII — первая половина XIX в.; Т. 2 — вторая половина XIX в. — начало XX в.

Content

Музей как лицо эпохи

Создавая портрет эпох

Очень яркое время

Галина Щуцкая Уникальный музей в Зарядье

Елена Генерозова Палаты бояр Романовых

Сигурд Шмидт Таинственный XVI век

Вадим Корецкий Таинственный XVII век

Нина Молева Этот непонятный XVII век

Владимир Кобрин Бояре

Владимир Кобрин О ходячих истинах и реальности

Игорь Андреев Триста лет спустя

Александр Савинов «Пересоленные реформы». 1646–1648 годы

Елена Съянова Шпион Котосикни: формула и парадокс

Галина Шуцкая Очень яркое время

Татьяна Соловьёва «Друкарь книг, пред тым невиданных»

Нина Молева Клавесины в теремах

Нина Молева Жил в городе художник

Нина Молева Повесть о жилье

«Именьем, брат, не управляй оплошно…»

Игорь Харичев Судьба Хмелиты

Елена Генерозова Хмелита

Алла Филиппова «Именьем, брат, не управляй оплошно…»

Михаил Белявский Таинственный XVIII век

Александр Каменский Время медленной новизны

Феликс Разумовский «Различный вид гульбищ, садов и рощ…»

Елена Съянова Иван Шувалов

Елена Съянова Читальная зала для лиц без разбора

Александр Самарин «Научен от церковников читать и писать»

Елена Съянова Рачитель земли русской

Елена Съянова Женщина-президент

Елена Съянова Николай Новиков

«Я счастья всякому желаю…»

Наталья Рожкова «Я счастья всякому желаю…»

Наталья Михайлова Парнасский отец

Светлана Долгова «Род Пушкиных мятежный»

Андрей Левандовский «Дней Александровых прекрасное начало…»

Виктор Безотосный Французское влияние в России

Андрей Левандовский Аракчеев. «Без лести предан»

Александр Янов Николай I

Андрей Левандовский Безупречный министр — министр финансов

Андрей Левандовский Бенкендорф — образцовый сановник

Аркадий Мурашев «Друг бардов английских…»

Андрей Левандовский Просвещенный хранитель

Олег Проскурин Арзамас или апология галиматьи

Виртуозный мастер портрета

Александр Погодин Виртуозный мастер портрета

Елена Генерозова «Кружевница» Тропинина

Александр Погодин Купеческая усадьба Замоскворечья

Виктор Безотосный «Пожар способствовал ей много к украшенью»

Алексей Митрофанов Когда-то на окраине, ныне — в центре…

Александр Бочков Сила знаний Василия Кокорева

Александр Бочков Сила знаний Христофора Леденцова

Российской славы имена

Анастасия Зарецкая Дом на краю тишины

Галина Сизко 186 дней и вся жизнь

Елена Генерозова О радости и печали

Юлия Кудрина «Распространение искусства есть дело государственной важности»

Юлия Кудрина «Распространение искусств есть дело государственной важности»

Юлия Кудрина Российской славы имена

Юлия Кудрина Финансист, предприниматель, меценат

Поприще духовной жизни

Наталья Рожкова «Я вижу сад…»

Даниил Степанов Здесь жил гений

Валентин Булгаков Хамовники: пространство Льва Толстого

Елена Генерозова Двигаясь к свету

Игорь Мардов Лев Толстой. Поприще духовной жизни

Валентин Янин Лев Толстой и граммофон

Владимир Левин Москва на рубеже столетий

Открывая время…

Мария Нащокина «Усадьба — в основе всей русской культуры»

Рустам Рахматуллин Город семисот дворцов

Примечания