Вернер Мазер

Адольф Гитлер. Легенда. Миф. Действительность

Werner Maser

Adolf Hitler: Legende, Mythos, Wirklichkeit

© Werner MASER, 1997

© Л. И. Ясинской, пер. с нем.

© Г. С. Завгородней., пер. с нем.

© ООО «Издательство Родина», 2021

* * *

Посвящается Еве Мазер

Предисловие к 1-му изданию

Книг, рассказывающих об Адольфе Гитлере, не сосчитать. Уже десять лет назад было зарегистрировано около 50 000 названий книг только о второй мировой войне. Биографии же относительно немногочисленны. Слишком многое в жизни Гитлера считалось до сих пор не выясненным, и слишком мало можно было доказать. Существенные этапы его жизни оставались в тени или – в зависимости от позиции биографа – приукрашивались, известные детали постоянно получали новое «интересное» толкование.

Документы Федерального архива в Кобленце и использованные большинством историков материалы недостаточны, чтобы заполнить все белые пятна. Другие источники слишком скудны. Некоторые из них, например полные материалы врачей Гитлера, которые невозможно найти ни в одном архиве, считаются абсолютно недоступными или пропавшими. О документах семьи Гитлера вообще ничего не было известно. Люди из окружения Гитлера, а также его родственники – родные и сводные братья и сестры, племянники и племянницы, двоюродные братья и сестры – отмалчивались по вполне объяснимым причинам, хотя были в состоянии помочь историкам.

После опубликования моих книг «Ранняя история НСДАП. Карьера Гитлера до 1924 года» (1965) и «„Майн кампф“ Гитлера» (1966) словно сами собой раскрылись кладези информации: объявились ценные свидетели – однокашники Гитлера, друзья юности, однополчане в годы войны, «товарищи» по партии, друзья и враги, родственники и наследники, – которые предоставили в мое распоряжение воспоминания и документы. В архиве одного из двоюродных братьев Гитлера, который выпал из поля зрения семьи, обнаружилась часть документов, которые историки и биографы безуспешно искали в течение 50 лет. Впервые удалось изучить многочисленные рукописные письма и записки Гитлера, а также считавшиеся пропавшими записи и свидетельства врачей, лечивших его.

Теперь в жизни Адольфа Гитлера не осталось белых пятен. Многие из ставших известными сведений мною опущены, кое-что лишь упомянуто. Подробно раскрывается только то, что необходимо для понимания нового образа.

Мюнхен, 15 сентября 1971 г.

Вернер Мазер

Вместо предисловия к 12-му изданию

Вернер Мазер внес существенный вклад в углубление знаний о возникновении и последствиях национал-социалистической диктатуры. Его обширная и детальная исследовательская работа представляет собой впечатляющее предостережение против бесчеловечной тоталитарной политики. Научные исследования Мазера служат постоянным напоминанием об эпохе национал-социализма и тем самым помогают не допустить ее повторения.

Гельмут Коль, бывший федеральный канцлер

Такое детальное исследование… было необходимо уже давно… Оно помогает многое объяснить… Обращение к Адольфу Гитлеру как к роковому персонажу нашей истории особенно актуально именно для нас, немцев.

Гельмут Шмидт, бывший федеральный канцлер

С легенд срываются покровы… По-видимому, западногерманский историк Вернер Мазер нанес по ним последний удар.

Лев Безыменский, советский историк и биограф Гитлера

Масса неизвестных до сих пор подробностей, которые были овеяны спорами и легендами, предстают в ясном свете.

Андреас Хильгрубер, немецкий историк и биограф Гитлера

Неоценимый труд, невероятная полнота сведений, которые ранее были неизвестны.

А. Дж. П. Тейлор, английский историк и биограф Гитлера

Необычная книга… потрясающее знание всех источников.

Вальтер Герлитц, немецкий историк и автор первой немецкоязычной биографии Гитлера после 1945 г.

Хрестоматийная работа по современной истории… объективная… основательная… захватывающая. Объективный подход Вернера Мазера к истории стал причиной того, что я по мере возможности снабжал его для этой биографии Гитлера неопубликованными материалами.

Проф. д-р Роберт М. В. Кемпнер, обвинитель от США на Нюрнбергском процессе

Впервые стали известны… детали и причины болезней Гитлера, которые даже нам, врачам, лечившим Гитлера, были доступны лишь отчасти.

Д-р Эрвин Гизинг, отоларинголог Гитлера

…Наконец-то появилась всеобъемлющая биография Гитлера… Она объединяет в себе высокий профессионализм Мазера, обилие подробностей и глубокое проникновение в детали… Мир специалистов изумлен.

Германский журнал «Шпигель»

Все легенды и все клише остались в прошлом.

Германское информационное агентство ДПА

Благодаря кропотливой работе Мазера совершен коренной переворот в исследовании биографии Гитлера.

«Франкфуртер рундшау»

Отличная биография Гитлера… плод двадцатилетней работы… множество новых материалов… о происхождении Гитлера, его жизни, его болезнях и смерти.

Еврейское информационное обозрение МАККАБИ

…Книга характеризует автора как тонкого знатока окружения и жизненного пути Гитлера.

«Немецкое обозрение»

Автор… не только досконально изучил основную литературу о Гитлере и исследовал все доступные первичные источники информации; он собрал материалы о людях, которые по разным причинам и в разное время имели дело с Гитлером, и совершенно неопровержимо подкрепил свои выводы экспертными свидетельствами медиков, психологов и графологов.

«Зальцбургер нахрихтен»

Эта увлекательно написанная книга должна помочь нам вернуть Гитлера в его реальное время… Становится понятным, почему эта книга нашла так много читателей, а в будущем их станет еще больше.

«Прессе» (Вена)

Одним махом разъясняются многие загадки, которые иначе навсегда остались бы неразгаданными.

«Ханауэр анцайгер»

Заслуга Мазера состоит в том, что он разобрал Гитлера на отдельные части, в результате чего действительность разрушила мифы и легенды.

«Вельт дер арбайт»

…Самое фундаментальное и подробное изложение жизни Адольфа Гитлера.

«Евангелический компас в мире книг»

Автор провел полное вскрытие Гитлера спустя почти четверть века после его бесславной кончины… Его книга развенчивает все предрассудки и разоблачает многие якобы доказанные подробности как фантастические измышления.

Радиостанция «Дойчландфунк»

…Самая полная биография Гитлера.

«Дойче цайтунг»/ «Крист унд вельт»

…Увлекательное чтение… необыкновенный успех.

«Вельт»

Эта книга – захватывающий документ… она показывает, насколько мало мы на самом деле знаем о Гитлере.

Австрийское телевидение

Существует очень мало хороших биографий Адольфа Гитлера. Всеобъемлющий труд Вернера Мазера, ставший результатом исследований, длившихся несколько десятков лет, имеет в этой связи очень большое значение.

«Дас нойе бух»

Глава 1. Происхождение и семья

20 апреля 1889 г., хмурым воскресным днем, когда термометр показывал 7 градусов по Цельсию выше нуля при влажности воздуха 89 процентов, у австрийских супругов Алоиза и Клары Гитлер в 6.30 вечера, незадолго до начала пасхальной ночи в гостинице «У померанца» в городе Браунау-на-Инне родился сын.

Клара Гитлер (1860–1907) – жена Алоиса Гитлера, мать Адольфа Гитлера

Алоис Гитлер (1837–1903) – австрийский таможенный чиновник, отец Адольфа Гитлера

Спустя два дня, в пасхальный понедельник, в 3 часа 15 минут, когда в находившемся неподалеку театре Линца началось представление оперетты Миллёкера «Заколдованный замок», католический священник прихода Браунау Игнац Пробст окрестил ребенка, которому было дано имя Адольф Гитлер. Акушерка Франциска Пойнтеккер и незамужняя сестра Клары Гитлер Иоганна Пёльцль были первыми, кто увидел этого тщедушного, темноволосого и на удивление голубоглазого мальчика, который впоследствии стал известен всему миру.

В церковной книге Браунау с надписью «Том XIX, с 30.6.1881 по 1891 г.» имеются две записи об Адольфе Гитлере, сделанные рукой католических священников разных поколений: это обычные свидетельства о рождении и крещении, а затем запоздалое подтверждение смерти.

«Адольф Гитлер род(ился) 20.4.1889 г. в 6.30, крещен 22.4. в 3.15 Игнацем Пробстом; прож(ивает) в Фор(штадте), 219; рожден в браке, вероисповед(ание) кат(олическое). Отец: Алоиз Гитлер, служащий императорской королевской таможни. Мать: Клара, законная дочь Иоганна Пёльцля, крестьянина из Шпиталя, Нижняя Австр(ия), и Иоганны, урожд(енной) Гитлер.

Крестные родители: Иоганн и Иоганна Принц, проживающие в Вене III, Лёвен-гассе, 28; свидетели: Иоганна Пёльцль, сестра матери ребенка; акушерка Франциска Пойнтеккер. Согласно свидетельству о крещении, выданному в приходском управлении Деллерсхайм 7.6.1876 г. и подписанному священником Йозефом Цанширмом, Алоиз Гитлер, род(ившийся) 7.6.1837 г. является зак(онным) сыном Георга Гитлера, жителя Шпиталя, и его супруги Марии Анны, зак(онной) дочери Иоганна Шикльгрубера, крестьянина из Штронеса, и его супруги Терезии, урожд(енной) Пфайзингер, все кат(олического) вероисповедания.

Алоиз Гитлер род(ился) в Штронесе и в день рождения был окрещен свящ(енником) Игнацем Рюскюфером в присутствии Иоганна Труммельшлагера и его супруги Йозефы в качестве крестных родителей. В 1-м браке жен(ат) на Анне, урожд(енной) Гласль-Хёрер, ум. 6.4.1883 г. здесь. Во 2-м браке на Франциске Матцельсбергер, обв(енчаны) 22.5.1883 г.

В 3-м браке женат на Кларе Пёльцль, обв(енчаны) 7.1.1885 г.»[1].

* * *

Даже если бы Адольф Гитлер был обычным католиком, как миллионы других, церковные записи о дате его смерти и о происхождении отца могли бы вызвать много скептических вопросов. Адольф Гитлер покончил с собой 30 апреля 1945 г. Лишь спустя 12 лет, 11 января 1957 г., священник Иоганн Людвиг внес в старую церковную книгу города Браунау запись: «По решению суда г. Берхтесгадена от 25 октября 1956 г. 1148/52 признан умершим. Приходское управление Браунау, 11.1.1957 г. Иоганн Людвиг»[2].

17 февраля 1960 г. Мюнхенский суд выписал за номером 2994/48 «Свидетельство о наследовании имущества Адольфа Гитлера» на имя Паулы Гитлер, единственной сестры покойного, которая, однако, умерла 1 июня 1960 г., не успев получить наследства, составлявшего две трети имущества Гитлера [По одной шестой приходилось на умерших сводного брата Алоиза Гитлера и сводную сестру Ангелу Хаммитч, урожденную Гитлер. 25 октября 1950 г. суд Берхтесгадена принял решение № VI 108/60: «Наследниками умершей 1 июня 1960 г. в Шенау Паулы Гитлер… являются дети ее братьев и сестер… Эльфрида Хохэггер, урожд. Раубаль… Лео Раубаль… каждый в размере половины».][3]. В свидетельстве было указано, что оно выдано «по случаю смерти 30.4.1945 г. в Берлине рейхсканцлера Адольфа Гитлера на основании завещания и в связи с отсутствием первичной наследницы – партии НСДАП». Паула Гитлер писала 10 января 1960 г.: «Мое самое заветное желание – получить наконец свидетельство о наследовании, которое даст мне возможность въехать в просторную солнечную квартиру, чтобы хоть остаток жизни провести при радостном свете солнца, на который я всю жизнь понапрасну надеялась». Сбылось то, о чем Адольф Гитлер говорил своему племяннику Патрику Гитлеру еще до второй мировой войны: «Никому не принесет пользы то, что он носит фамилию Гитлер».

И сводная сестра Адольфа Гитлера Ангела, и его сводный брат Алоиз к этому времени уже умерли: Ангела 30 октября 1949 г., а Алоиз 20 мая 1956 г.

Жизнь Адольфа Гитлера была звеном цепи, протянувшейся от темного происхождения до ужасного конца, который был концом не только для него. Ибо сказано: «Si monumentum requiris, circumspice» (если ты ищешь свой памятник, оглянись вокруг).

Происхождение Адольфа Гитлера некоторые из его приближенных считали темным и спорным уже в то время, когда он публично выступил в качестве политического функционера и потребовал от каждого немца представить свидетельство о своей родословной на протяжении нескольких поколений. В церковных книгах Браунау в качестве его родителей указаны Алоиз Гитлер и Клара Гитлер, урожденная Пёльцль, что соответствует истине. Однако с предыдущими поколениями его предков не все так гладко с точки зрения документов. Отец Адольфа Гитлера появился на свет незаконнорожденным и формально оставался таковым до 39 лет. Записи в книге венчаний города Браунау соответствуют истине лишь частично, потому что там указано, как уже упоминалось выше:

«Согласно свидетельству о крещении, выданному в приходском управлении Деллерсхайм 7.6.1876 г. и подписанному священником Йозефом Цанширмом, Алоиз Гитлер, род(ившийся) 7.6.1837 г. является зак(онным) сыном Георга Гитлера, жителя Шпиталя, и его супруги Марии Анны, зак(онной) дочери Иоганна Шикльгрубера, крестьянина из Штронеса, и его супруги Терезии, урожд(енной) Пфайзингер, все кат(олического) вероисповедания.

Алоиз Гитлер род(ился) в Штронесе и в день рождения был окрещен свящ(енником) Игнацем Рюскюфером в присутствии Иоганна Труммельшлагера и его супруги Иозефы в качестве крестных родителей. В 1-м браке жен(ат) на Анне, урожд(енной) Гласль-Хёрер, ум. 6.4.1883 г. здесь. Во 2-м браке на Франциске Матцельсбергер, обв(енчаны) 22.5.1883 г.

Кн. записей о браке, т. XIII в Рансхофене, 268.

В 3-м браке женат на Кларе Пёльцль, обв(енчаны) 7.1.1885 г. Кн. записей о браке, т. XIII, стр. 68, 281».

Несмотря на упорные усилия многочисленных историков, исследователей родословной и биографии Гитлера, до сих пор не было известно, кто был его дед по отцовской линии. Спектр предположений и утверждений на этот счет простирался от венского барона Ротшильда и еврея Франкенбергера из Граца до одного из членов графской семьи Оттенштайн в Нижней Австрии. Во всяком случае, для некоторых биографов не подлежало сомнению, что официальный дед Адольфа Гитлера, подмастерье мельника Иоганн Георг Хидлер не мог быть отцом его отца. Об отце Адольфа Гитлера, родившемся в 1837 г., было известно, что он начал носить фамилию Гитлер только с 1876 г. Что предшествовало этой смене фамилии, до сих пор было покрыто мраком неизвестности. Некоторая неуверенность чувствовалась и в любых упоминаниях в отношении бабки Адольфа Гитлера Марии Анны Шикльгрубер.

Уже в начале двадцатых годов, когда появились первые решающие успехи в партийно-политической карьере Гитлера, определившие его дальнейший жизненный путь, некоторые из политических противников открыто ставили вопрос, откуда же, собственно говоря, родом этот крикливый «апостол чистого германства», кто его дед по линии отца и может ли он доказать, что не имеет хотя бы частично еврейского происхождения [Летом 1921 г., незадолго до того, как Гитлер (в конце июля) взял власть в партии и как Герман Эссер представил его «нашим фюрером», руководители НСДАП из окружения Гитлера уже шептались между собой, что Гитлер по происхождению еврей.

Гитлер в младенчестве

Один из первых членов НСДАП (членский билет № 923) по имени Эрнст Эреншпергер составил листовку, которую газета «Мюнхнер пост» опубликовала, снабдив комментарием в 10 строк. В листовке, в частности, говорилось: «Он (Гитлер) полагает, что пришло время, чтобы по заданию стоящих за ним темных сил внести разброд и раскол в наши ряды и тем самым сыграть на руку махинациям евреев и их пособников… И как же он ведет эту борьбу? Чисто по-еврейски». В промежутке между июлем и декабрем 1921 г. в Мюнхене частенько поговаривали, что Гитлер еврей.].

Противники и враги фанатичного антисемита Гитлера с большим удовольствием обнаружили бы неопровержимые доказательства предположениям и утверждениям, что отец Адольфа Гитлера является потомком еврея. Но поскольку доказательств не было, начали выдумываться всевозможные легенды и истории. Гитлер в своей книге «Майн кампф» на удивление скупо и расплывчато пишет о своих родителях и их предках.

Он, требовавший в соответствии с программой НСДАП, чтобы каждый немец документально подтвердил, кем были его предки, что могло иметь трагические последствия, если среди них обнаруживались евреи, сам в конечном итоге не дал ответа на этот вопрос. О своем происхождении он сообщил лишь, что его отец был австрийским таможенным служащим, «государственным чиновником, наделенным чувством долга» и «сыном мелкого безземельного крестьянина [Гитлер лишь однажды отступил от сведений, изложенных им в «Майн кампф». 29 ноября в письме адресату, имя которого не указано, он утверждал, что его отец был «почтовым служащим» (машинописная копия 26.VIII.1941). Слева внизу расположен штемпель Главного архива НСДАП и под надписью «копию снял:» – фамилия «Рихтер» (бывший Главный архив НСДАП, Федеральный архив в Кобленце, NS 26/17а).]», мать была заботливой супругой своего мужа, доброй и готовой к самопожертвованию женщиной, которую он «любил». Все остальное – это только фразы, имевшие своей целью создание легенды и использование в национал-социалистической пропаганде.

Гитлер, на удивление хорошо знавший детали греческой и римской истории, историю религии, мифологию с ее многочисленными богами и героями, а также Библию, прежде всего Ветхий Завет, и частенько в своих рассуждениях в узком кругу, особенно во время второй мировой войны, затрагивавший эти аспекты, которые должны были подкрепить согласие с ним его и без того верных слушателей, поставил себя самого и свое происхождение в такие рамки [Даже если Гитлер и говорил порой, что он не наделен сверхчеловеческими способностями и силами, подобно мифологическим персонажам греческой и римской античности, он в то же время не пресекал назойливого стремления Гесса, Геббельса и Гиммлера приписывать ему именно такие качества.], чтобы ими было так же легко манипулировать, как и «историей».

Начиная с конца 1921 г. он систематически видоизменял и затуманивал историю своего происхождения, ожидая при этом, что подобно многим греческим героям и богам он будет воспринят безотносительно к своим отцам и дедам в качестве посланника истории и воплощения законных и добрых чаяний немецкого народа. Эту версию эффективно поддерживали систематические аналогии с великими историческими персонажами, известными из литературы. Будучи рассмотренными сквозь такую призму, детали родства уже не играли сколько-нибудь значимой роли даже тогда, когда речь шла о прямом родстве с известными представителями науки и литературы, чем Гитлер в действительности мог похвалиться. Своего отца и деда по отцовской линии он упомянул лишь несколькими фразами, поскольку обойтись без этого было нельзя [Свою мать, напротив, он частенько упоминал в беседах.]. Для Гитлера этого было достаточно. Он был велик и могуч, слагал о себе легенды по рациональному принципу и терпеть не мог трезвых историков, которые их разрушали.

После 30 января 1933 г., когда Гитлер взял в свои руки власть и начал систематически укреплять ее, в Германском рейхе вынуждены были замолкнуть голоса тех, кто в открытую вел дискуссии о его происхождении [Принадлежащая перу Конрада Хайдена популярная биография Гитлера, которая оказала решающее влияние на целые поколения историков и биографов и в которой содержались намеки на возможное еврейское происхождение Гитлера, была издана в Цюрихе.]. Тем не менее втихомолку по-прежнему распространялись слухи и «документы» о якобы еврейских корнях Гитлера.

Так, например, уже в октябре 1933 г. по рукам ходила статья, опубликованная газетой «Дейли миррор» 14 октября 1933 г., с фотографией могильного памятника, на котором еврейскими письменами было начертано «Адольф Гиттлер». Падкие на выдумки журналисты, узнавшие, что на еврейском кладбище в Бухаресте в 7-м ряду 18-го участка находится могила (№ 9) с такой надписью, сразу же объявили похороненного там человека дедом «фюрера и рейхсканцлера» Адольфа Гитлера. Американский еврейский журнал «Форвард» и польская еврейская газета «Хаинт» подхватили это утверждение «Дейли миррор», заявив, что эта могила станет «могилой… самого антисемитского канцлера Германии».

Тот факт, что этот еврей из Бухареста, появившийся на свет, согласно эпитафии и свидетельству о смерти, в 1832 г., умерший в 1892 г. и похороненный за счет еврейского общества «Филантропия», носил еврейское имя Авраам Эйлиён, был только на пять лет старше отца Адольфа Гитлера и, следовательно, никак не мог быть дедом Гитлера, не мешал ни создателям этой «сенсации», ни людям, которые в нее верили или хотели верить. «Некоторое время назад, – писал «Форвард», – мы получили телеграмму от нашего варшавского корреспондента, что местная еврейская газета „Хаинт“ опубликовала фотографию могилы еврейского деда Гитлера…

Становится очевидным, что сведения о еврейском происхождении Адольфа Гитлера соответствуют действительности». Евреи, носившие фамилию Гитлер, что было не редкостью в восточноевропейских странах, пришли в растерянность и перепугались. Некоторые из них, как, например, Абрам Гитлер из польского города Сосновец, сменили фамилию.

От ведущих национал-социалистов такие сведения не могли укрыться. Так, например, уполномоченная женской национал-социалистической организации по вопросам учебы при гауляйтере округа Везер-Эмс 19.9.1934 г. направила в управление учебы НСДАП заметку из «Миррор» с пометкой, что она, вероятно, может иметь «некоторую ценность для партийного архива». Люди, обладавшие властью и влиянием, такие как Генрих Гиммлер и Йозеф Геббельс, забеспокоились и попытались ответить на этот вопрос, используя свои средства и возможности.

Гиммлер, который постоянно заботился об укреплении своих позиций и уже давно завел себе совершенно секретное досье на фюрера, где хранились материалы о Гитлере, которые можно было использовать при удобном случае (что он, собственно, и сделал позже, когда планировал арестовать Гитлера силами СС и предложить себя западным союзникам в качестве партнера в войне против Советского Союза), дал 4 августа 1942 г. поручение гестапо провести расследование «происхождения фюрера».

Все, что было найдено гестапо в Австрии, не заслуживало ни малейшего внимания. В секретном сообщении № B/23/h от 14 октября 1942 г. на имя рейхсфюрера СС содержались всего лишь сведения о таких незначительных фактах, как то, что отец Адольфа Гитлера трижды состоял в браке и что для заключения третьего брака, от которого родился Адольф, ему потребовалось специальное разрешение католической церкви, поскольку он состоял в близком родстве 2–3-й степени со своей невестой.

Спустя полтора года после смерти Адольфа Гитлера старые предположения начали подпитываться новыми аргументами и правдоподобными фактами из источника, который показался заслуживающим доверия даже серьезным историкам и биографам.

Им оказался Ганс Франк, гитлеровский генерал-губернатор Польши с 1939 по 1945 г. 31 августа 1946 г. в своем заключительном слове на заседании Международного военного трибунала в Нюрнберге он сказал, что «не хочет оставлять в этом мире неоплаченных долгов». Незадолго до этого он в своей камере нюрнбергской тюрьмы с помощью американского францисканского пастора и армейского священника Сикстуса О’Коннора написал заметки, которые вот уже с 1953 г. не дают покоя всем исследователям биографии Гитлера, ставя перед ними прямо-таки неразрешимую загадку. На листках бумаги, которые перешедший в Нюрнберге в римско-католическую веру Франк вручил пастору с просьбой передать их в монастырский архив, бывший депутат рейхстага от партии национал-социалистов (1930) и советник Адольфа Гитлера по правовым вопросам написал: «Однажды, примерно в конце 1930 г., меня вызвали к Гитлеру… Он показал мне какое-то письмо и сказал, что это „отвратительный шантаж“ со стороны одного из самых противных его родственников, которое касается его, Гитлера, происхождения. Если не ошибаюсь, это был сын его сводного брата Алоиза Гитлера (от второго брака отца Гитлера), который делал тонкие намеки, что „в связи с известными высказываниями в прессе вы должны быть заинтересованы в том, чтобы не выносить на всеобщее обсуждение определенные обстоятельства истории нашей семьи“. Высказывания в прессе, о которых говорилось в письме, заключались в том, что „у Гитлера течет в жилах еврейская кровь, в связи с чем он не имеет ни малейшего права проповедовать антисемитизм“. Однако они носили слишком общий характер и не давали поводов для ответных мер. В пылу борьбы все это проходило незамеченным. Но эти намеки с целью шантажа, исходившие из семейных кругов, заставляли задуматься. По поручению Гитлера я деликатно изучил ситуацию.

В целом мне удалось установить из различных источников следующее: отец Гитлера был внебрачным ребенком поварихи по фамилии Шикльгрубер из Леондинга неподалеку от Линца, которая работала по найму в одной семье в Граце. В соответствии с законом, по которому внебрачный ребенок должен носить фамилию матери, он жил примерно до четырнадцатилетнего возраста под фамилией Шикльгрубер. Когда его мать, то есть бабушка Адольфа Гитлера, вышла замуж за некоего господина Гитлера, внебрачный ребенок, то есть отец Адольфа Гитлера, был в правовом отношении признан сыном семьи Гитлера и Шикльгрубер. Все это понятно, и в этом нет абсолютно ничего необычного. Но самое удивительное в этой истории следующее: когда эта повариха Шикльгрубер, бабка Адольфа Гитлера, родила ребенка, она работала в еврейской семье Франкенбергеров.

И этот Франкенбергер платил ей за своего сына, которому было в то время примерно девятнадцать лет, алименты вплоть до четырнадцатилетия ее ребенка. Впоследствии имела место переписка между Франкенбергерами и бабкой Гитлера, длившаяся несколько лет. Общий смысл этой переписки сводился к обоюдному молчаливому признанию, что внебрачный сын Шикльгрубер был зачат в обстоятельствах, которые заставляют Франкенбергеров платить на него алименты. Эти письма долгие годы хранились у одной дамы, которая состояла в родстве с Адольфом Гитлером через Раубалей и жила в Ветцельсдорфе неподалеку от Граца… Следовательно, по моему мнению, совершенно не исключена возможность того, что отец Гитлера был наполовину евреем, происходя от внебрачной связи Шикльгрубер и еврея из Граца. Исходя из этого, Гитлер в таком случае был на четверть евреем».

Над утверждениями Франка ломало себе голову целое поколение биографов Гитлера, что приводило их порой к самым смелым предположениям. Очень сомнительна, в частности, мысль, что будь версия Франка широко известна уже в 1930 г., это положило бы конец карьере Адольфа Гитлера в качестве руководителя партии, так как евреи и «потомки евреев» в соответствии с положениями программы НСДАП лишались гражданства Германии (пункт 4), могли проживать в Германии только временно (пункт 5) и не имели права занимать никаких официальных должностей, будь то на уровне рейха, земли или общины (пункт 6).

Тем не менее, когда известный биограф Гитлера Конрад Хайден, сам будучи сыном еврейки, указывал в своих книгах, появившихся в 1932 и 1936 гг., на некоторые доказательства еврейского происхождения Гитлера, это не привело абсолютно ни к каким последствиям.

Франц Етцингер, бывший католический священник, обладавший политическими амбициями и знанием провинциальной жизни, указал в своей местами интересной, но очень непрофессионально написанной книге «Юность Гитлера. Фантазии, ложь и правда», что во французской газете «Пари суар» от 5 августа 1939 г. появилась статья племянника Адольфа Гитлера Патрика, который утверждал, что его дядя является племянником еврея из Граца по фамилии Франкенрайтер.

«Пари суар» больше не существует. Нигде после 1939 г. эта газетная статья не перепечатывалась. Пожалуй, вряд ли хоть один из биографов Гитлера видел ее своими собственными глазами. Она всегда цитировалась или упоминалась «из вторых рук» [Лишь немногие авторы проявляют такую же осторожность, как Брэдли Ф. Смит: «Я не располагаю этой статьей, однако есть сведения, что в ней имеются скрытые намеки на происхождение Гитлера».]. Однако именно благодаря утверждениям Етцингера она приобрела характер исторического источника. Данные Етцингера, который также никогда не видел этого номера «Пари суар», не имеют ничего общего с истиной, как и умозаключения авторов, опиравшихся на них. В интервью Патрика Гитлера газете «Пари суар» от 5 августа 1939 г., которое занимает целых две страницы и проиллюстрировано шестью фотографиями, не называются имена ни Франкенбергера, ни Франкенрайтера, равно как и Марии Анны Шикльгрубер, бабки Адольфа Гитлера.

Точно так же отсутствует какая бы то ни было ссылка на Грац или на возможное еврейское происхождение Адольфа Гитлера. Эта статья однозначно доказывает лишь то, о чем в один голос твердили все родственники Гитлера: Патрик Гитлер, сын, родившийся от брака сводного брата Адольфа Гитлера Алоиза и его жены-англичанки, был лентяем и лоботрясом, пытавшимся извлечь прибыль из того факта, что Адольф Гитлер был его дядей. В «Пари суар» он сам признаёт, что постоянно просил у Гитлера денег и отказывался понимать, когда тот раздраженно объяснял ему, что никто не вправе рассчитывать на доходы от родственных отношений. Формулировки Патрика весьма красноречивы: «Он (Адольф Гитлер. – Прим. автора.) говорил, что не в состоянии помочь всем тем, кто по случайности носит его фамилию… Хотя ему достаточно было пальцем пошевелить, чтобы наполнить карманы своих ближайших родственников, он даже не попытался этого сделать».

Достаточно поучительно и то, что Патрик Гитлер рассказывал далее о семье и происхождении Адольфа Гитлера. После того как в английских газетах без ведома Гитлера было помещено интервью с Патриком о его знаменитом и обожаемом им в то время дяде, тот поначалу пришел в ярость и во время одной из встреч обвинил его в том, что он вынес на общий суд семейные истории и нанес ощутимый вред его (Адольфа Гитлера) карьере. «С какой осторожностью, – кричал Адольф Гитлер, – я постоянно скрывал свои личные дела от прессы! Эти люди не имеют права знать, кто я такой. Они не должны знать, откуда я и из какой семьи происхожу… Даже в своей книге я не позволил себе ни слова об этом, и тут вдруг они случайно находят моего племянника. Начинается вынюхивание, подсылаются ищейки, которые выискивают следы моего прошлого».

Чтобы откреститься от бестолкового племянника, Гитлер якобы в присутствии своего сводного брата раздраженно заявил ему, что он в действительности не состоит с ним ни в каком родстве и это прекрасно известно отцу Патрика (сводному брату Адольфа). Дело в том, что он, Алоиз Гитлер, был всего лишь усыновлен отцом Адольфа Гитлера. Молодой полунемец-полуангличанин, который приходил в восторг от одной мысли о том, что он связан родственными узами с «величайшим государственным деятелем», не мог этому поверить. В середине 1933 г. он начал искать в Австрии подтверждение словам Адольфа Гитлера, но ничего не нашел.

Его реакция: «У меня больше не оставалось никаких сомнений: я действительно племянник Адольфа Гитлера». В октябре 1933 г. он снова вернулся в Берлин и проинформировал Адольфа Гитлера о результатах своих «исследований». До зимы 1938 г. в отношениях дяди и племянника ничего не менялось. В это время Адольф и Патрик Гитлер, который с удовольствием вращался в аристократическом русском обществе и общался с баронами и графами, часто виделись. Адольф Гитлер порой оказывал помощь сыну своего сводного брата, который постоянно клянчил у него деньги.

Он знакомил его с ведущими функционерами НСДАП и с другими людьми, гостившими у него в Берхтесгадене, пытался продвинуть его по служебной лестнице и даже давал небольшие денежные суммы (один раз сто марок и один раз пятьсот), что признает и сам Патрик. Зимой 1938 г. Патрик Гитлер окончательно покинул Германию, потому что дядя категорически потребовал, чтобы он наконец взялся за дело, чего Патрик Гитлер терпеть не мог. «Я должен был получать 125 марок в месяц, – рассказывает он. – Этих скудных денег не хватало ни на то, чтобы жить, ни на то, чтобы умереть… в конечном итоге меня пристроили в какой-то банк. Но мне не разрешали посылать деньги матери (которая жила в Англии. – Прим. автора.). Это было запрещено по немецким законам…

В конце концов я сам написал Гитлеру… Он ответил: „Я, к сожалению, не имею возможности предоставить тебе особые привилегии“».

О том, чтобы Патрик Гитлер попытался шантажировать своего дядю в 1930 г., как утверждает Франк, не могло быть и речи. Это утверждение опровергает не только статья Патрика Гитлера в «Пари суар» [Утверждение, что в течение нескольких лет существовала переписка между Марией Анной Шикльгрубер и семьей Франкенбергеров и что письма хранились у некой дамы, которая состояла в родстве с Гитлером через семью Раубалей, сама семья Раубалей считает выдумкой. Сведения об этом получены от Лео Раубаля (начиная с мая 1967) на протяжении нескольких бесед.].

Приведенное Патриком Гитлером высказывание Адольфа Гитлера о том, что его сводный брат Алоиз якобы вовсе не сын его (то есть Адольфа) отца, при ближайшем рассмотрении оказывается не столь абсурдным, как это в свое время воспринял Патрик Гитлер. Дело в том, что отец Патрика Алоиз Гитлер заявил 10 апреля 1953 г. в письме на имя священника города Браунау: «Я родился 13.1.1882 г. в Вене вне брака, был в тот же день окрещен в церкви св. Отмера в Вене, а 13.8.1883 г. усыновлен».

Не обращая внимания на исторические факты, Етцингер пытается создать впечатление, будто деревня Деллерсхайм, в церкви которой крестился в июне 1837 г. Алоиз Гитлер, была разрушена по приказу Гитлера, потому что там якобы хранились документы, способные пролить свет на его происхождение. Основываясь только на своих фантазиях, он пишет: «Деллерсхайм и его ближайшие окрестности (в том числе и Штронес, где в июне 1837 г. родился Алоиз Гитлер. – Прим. автора.) больше не существуют! Здесь построен большой военный полигон. Когда-то цветущая и плодородная земля превращена сегодня в унылое место, где вас постоянно подстерегает коварная смерть в виде шальной пули. Бывшие жители разбрелись на все четыре стороны. Гитлер имел возможность еще в течение нескольких лет радоваться тому, что его вермахт расстрелял и втоптал в землю место рождения его отца и могилу матери. Очень сомнительно, что в выборе именно этого места сыграли роль причины военного характера, к тому же неопровержимо доказано, что приказ на обследование этой местности был дан земельным ведомствам Аллентштайга и Вайтры в мае 1938 г., то есть спустя всего два месяца после оккупации Австрии… Создается впечатление, что уничтожение Деллерсхайма произошло по прямому приказу фюрера, который руководствовался лютой ненавистью к своему отцу, отцом которого, возможно, был еврей».

Не говоря уже о том, что местность вокруг Деллерсхайма никогда не была «цветущей и плодородной землей», а скорее отличалась очень чахлой растительностью на глинистой почве, которая весной и осенью была почти непроезжей, не соответствует истине и утверждение, что уже в 1938 г. здесь был создан военный полигон. В «Перечне общин Австрии» со ссылкой на сборник официальных распоряжений по области Нижний Дунай сказано: «Бывший военный полигон Деллерсхайм был организован в 1941 г. Приказом наместника рейха по области Нижний Дунай от 1 апреля 1941 г. к территории полигона Деллерсхайм отходили следующие сельские общины и их части…» До 1945 г. отдельные дома и хутора в скупленных вермахтом на территории полигона населенных пунктах вблизи военного склада «Кауфхольц» в Нойнце стояли почти не поврежденными. В 1945 г. после смерти Гитлера их снесли, а пригодные для строительства и ремонта материалы были разобраны местными жителями.

Окончательно разрушение было довершено лишь советскими войсками, которые находились в стране до 1955 г. Кроме того, они арестовали и вывезли в Советский Союз ряд крестьян из числа родственников Адольфа Гитлера мужского пола, причем некоторые из них были очень похожи на него внешне, но по интеллектуальным способностям совершенно несравнимы с ним. В период с 1938 по 1945 г. они не видели ни вреда, ни выгоды от своего родства с Гитлером. Насколько абсурдны утверждения Етцингера, видно в том числе и из того факта, что на месте захоронения Марии Анны Шикльгрубер после «аншлюса» был воздвигнут роскошный памятник с крестом, на котором было написано: «Здесь покоится бабушка фюрера – Мария А. Гитлер, урожденная Шикльгрубер». За этой могилой всегда усиленно ухаживали, и сюда постоянно приходили экскурсии школьников и членов гитлерюгенда. Официально утвержденный партийными инстанциями культ героя зашел в Деллерсхайме настолько далеко, что на здании школы была укреплена доска с не соответствовавшей действительности надписью, что здесь учился Алоиз Гитлер, «отец фюрера».

До момента выселения из Деллерсхайма и Штронеса жителей, получивших землю в других районах, например в Кренгльбахе в Верхней Австрии, куда переселилась состоявшая в родстве с Гитлером семья Зиллип, все церковные метрики, документы общины и лежавшие в архиве судебные книги были в соответствии с распоряжением вывезены как из Деллерсхайма, так и из других мест. Метрика Адольфа Гитлера постоянно находилась в Браунау-на-Инне, а его отца Алоиза Шикльгрубера (с 1876 г. – Гитлера) хранилась поначалу в архиве земли Нижняя Австрия в Вене, а затем была перевезена в Растенфельд – небольшую деревушку неподалеку от Деллерсхайма.

Широко распространенное утверждение, что после 1938 г. в первоначальные записи были внесены изменения или даже что из книг были изъяты соответствующие листы, также не подтверждается фактами. Единственным «изменением», внесенным задним числом, была запись о смерти Адольфа Гитлера со ссылкой на решение суда. Она была сделана 11 января 1957 г., спустя 12 лет после самоубийства упомянутого «лица», советником консистории и городским священником Иоганном Людвигом: «По решению суда г. Берхтесгадена от 25 октября 1956 г. II 48/52 признан умершим. Приходское управление Браунау, 11.1.1957. Иоганн Людвиг».

Гитлер никогда не возражал против сбора документации о Деллерсхайме и округе. Напротив, в 1942 г., например, с его одобрения в издательстве судетских немцев в Эгере вышла роскошная книга под названием «Старая родина. Район Вальдфиртель в окрестностях Деллерсхайма». Там подробно рассказывается и о населенных пунктах, и об их истории, в центре которой находятся предки Гитлера – Шикльгруберы и Хидлеры. Книга снабжена множеством фотографий. Уже в это время было невозможно установить, в каком доме в 1837 г. родился Алоиз Гитлер. «Были предприняты многочисленные попытки, – говорилось в этой книге, где, кстати подробно сообщается и о могиле «бабушки фюрера», – найти дом Шикльгруберов. Это оказалось исключительно трудным делом, потому что, когда заводились новые земельные книги в связи с отменой патримониального права (в 1848 г. – Прим. автора.), в Штронесе была проведена новая нумерация участков. Записи о том, какие номера эти участки имели прежде, не делались или не сохранились».

Если до 1919 г. Гитлер с явной охотой поддерживал семейные отношения с родственниками в своих родных местах [В Шпитале он лечился, когда по состоянию здоровья вынужден был покинуть реальное училище (отчет дирекции земельного управления об обследовании от 12 марта 1932 г., № Pr. II 1110/1, архив земли Нижняя Австрия в Вене, а также сведения, полученные лично от Антона Шмидта в Шпитале в августе 1969 г. Согласно рукописной записи в регистрационной книге 3-го резервного пехотного полка (№ 718 зачеркнут и заменен на № 1062), он внес туда своего дядю, помещика Антона Шмидта из Шпиталя, причем использовал для этого графу «имя и фамилия супруги». Гитлер жил в Шпитале в 1905/1906 (болезнь), 1908 (летний отдых), 1917 (30.9–17.10, отпуск на родину с фронта) и 1918 гг. (10–27.9, отпуск на родину с фронта).], то начиная с сентября 1919 г., когда он окунулся в партийно-политическую деятельность, он потерял к ним интерес. Живущие в Шпитале его дяди и тетки, двоюродные братья и сестры, племянники и племянницы после последнего отпуска с фронта (с 10 по 27 сентября 1918 г.) больше никогда не видели его воочию. Только его сестра Паула Гитлер еще один-два раза заезжала в Шпиталь, где навещала сестру своей (и Адольфа) матери.

Адольф Гитлер избегал встреч с большинством из своих родственников не потому, что они были «недостаточно хороши» для него, а из опасений, что они начнут жаловаться ему на что-нибудь или просить об одолжении [Лишь немногие из его родственников имели к нему доступ: его сестра Паула, сводная сестра Ангела и ее дети Лео и Гели, некоторое время сын его сводного брата Алоиза Патрик Гитлер. Они ничего не требовали от него (кроме Патрика). Гели он любил, Лео ему очень нравился. Вопреки своему обыкновению он был даже готов после освобождения Сталинграда, когда Лео, будучи лейтенантом саперных войск, попал в плен, обменять его на находившегося уже с 1941 г. в немецком плену сына Сталина Якова, но Сталин не принял этого предложения. Дочь Сталина Светлана писала в 1967 г.: «Зимой 1943–44 гг., то есть после победы под Сталинградом, отец сказал мне во время одной из ставших уже редкими встреч: „Немцы предложили мне обменять Яшу на кого-нибудь из них… Стоит ли вступать с ними в этот торг? Нет. Война есть война“». Под «кем-нибудь из них» подразумевался Лео Раубаль, чего Светлана не могла знать. Лео Раубаль узнал об этом только в 1967 г. от автора.], что могло вылиться во «вредную семейственность». Это он постоянно ставил в упрек Наполеону I как грубую политическую ошибку.

Какую-то внутреннюю тягу к местам своего детства и юности Гитлер демонстрировал (кроме Линца) только по отношению к Леондингу, в то время небольшой деревушке под Линцем, на католическом кладбище которой прямо перед дверью бывшего родительского дома похоронены его отец и мать. В этой деревне, о которой он неоднократно рассказывал в красочных тонах, он бывал не только в 1938 г., но и заезжал позже еще два раза. В 1938 г. он даже ночевал в Леондинге. Об этом всему миру поведала почтовая открытка, на которой он в подчеркнуто задумчивой позе стоит у могилы своих родителей. Другие места его, по-видимому, не интересовали. В Браунау-на-Инне, куда он приехал в марте 1938 г. во время оккупации Австрии, он не захотел даже взглянуть на дом, в котором родился. В Штронес в окрестностях Деллерсхайма, где мать его отца родилась, была обвенчана с Иоганном Георгом Хидлером, а затем умерла и была похоронена, он так ни разу и не заехал. Гитлер не хотел, чтобы о его происхождении и родственных отношениях было широко известно. Его отношение к Штронесу, месту рождения своего отца, к Марии Анне Шикльгрубер и к Деллерсхайму, где она была похоронена, не имеет ничего общего с неосведомленностью или отсутствием интереса. Наоборот. Мотив его кажущегося безразличия, без сомнения, связан с разговорами, которые он в сентябре 1918 г. вел со своими родственниками в Шпитале. Больше он их никогда не навещал. И все же в кругу близких людей он чаще говорил о своей матери, в то время как отца вспоминал не столь часто, а Иоганна Непомука Хюттлера очень редко, да и то не называя его по имени.

Город Грац и запущенная в 1946 г. с легкой руки Ганса Франка фамилия Франкенбергера уже со времен Нюрнбергского процесса стали излюбленной темой для исследователей, искавших корни семьи Шикльгруберов. В связи с этим понятной становится заинтересованность городских властей Граца и некоторых профессиональных историков и любителей истории из числа жителей этого города, которые, правда, не смогли добиться каких-либо заслуживающих упоминания результатов. Так, например, бургмистр Граца заявил: «Предположение, что у незаконнорожденного ребенка Анны Марии Шикльгрубер в Граце был отец по фамилии Франкенбергер, не могло оставить в покое организации Граца, которые со своей стороны начали поиски… Архив земельной столицы Граца приложил много усилий, чтобы найти материалы, но успехи оказались очень незначительными» [Не слишком большую научную ценность имеет и опубликованная в 1970 г. в «Историческом альманахе» города Граца (№ 2) работа «Темное пятно Гитлера в Граце?» Автор (Антон Адальберт Кляйн) знаком, очевидно, лишь с незначительной частью важных документов, подробностей и взаимосвязей и занимается вопросами, которые не имеют ничего общего с названием его многословного сочинения. Апломб и ложное честолюбие затруднили после 1945 г. исследование многих подробностей из жизни Гитлера. Так, например, в 1966 г. американский историк Роберт Уайт из колледжа Уильяма на ежегодной конференции Американского исторического общества в Сан-Франциско сообщил, что ему доподлинно известно – из источника, который он отказался назвать, – что Адольф Гитлер предполагал, будто его дед был евреем. Нетрудно угадать, что «источником» Уайта были записки Ганса Франка в 1946 г.].

Если данные Ганса Франка (и сделанные из них выводы) правильны, то в 1836 г. в Граце должен был жить еврей по фамилии Франкенбергер. Далее необходимо подтвердить, что в 1930 г. в Ветцельсдорфе под Грацем жила «дама, находившаяся в родстве с Гитлером через семейство Раубалей», как утверждал Франк. И нужно было еще доказать, что бабушка Гитлера Мария Анна Шикльгрубер в 1836 г. работала в Граце. Доказать все это невозможно, так же как невозможно и найти подтверждение тому, что в XIX веке существовали немецкие евреи, носившие фамилию Франкенбергер. В 1935 г. Герхард Кесслер не нашел ни одного человека с такой фамилией (с учетом всех вариантов изменения написания на протяжении XIX века). Не последнее значение имеет и тот факт, что выплата алиментов во времена патримониального права [До 1853 г. гражданское судопроизводство в Деллерсхайме осуществлялось через патримониальный суд. Вообще австрийское гражданское судопроизводство первой инстанции до 1868 г. почти полностью было объединено с органами управления. После отмены патримониального права в 1849 г. оно осуществлялось так называемыми смешанными окружными судами. По распоряжению № 249 министра внутренних дел, юстиции и финансов от 25.11.1853 г. эрцгерцогство Австрия ниже Эннса подразделялось на четыре округа, а те, в свою очередь, на области. Деллерсхайм относился к смешанному окружному управлению Аллентштайг. Во исполнение государственного земельного закона от 21.12.1867 № 144 о судебной власти закон от 11.6.1868 № 59 об организации окружных судов предусматривал, что органы юстиции, находившиеся до сих пор в ведении смешанных окружных управлений, впредь должны быть выделены в самостоятельные окружные суды и что в каждом населенном пункте, где существовало смешанное окружное управление, все судопроизводство должно осуществляться окружными судами по действующим законам.] в Австрии, как правило, не применялась. Установленные отцы незаконнорожденных детей обычно выплачивали лишь единовременное пособие («на детскую кроватку») и нередко забирали внебрачного ребенка в свой дом [Многочисленные свидетельства из земельного архива в Вене.]. При разделе наследства их порой учитывали наравне с законными детьми [Причем из наследства обычно вычитались расходы «на детскую кроватку», если отец не возместил их.]. Так, например, в написанном от руки завещании от 13 января 1848 г. сказано, что по желанию покойного наследовать имущество будут и внебрачные дети.

Ни один из найденных в Граце Франкенбергеров не подходит на роль отца Алоиза Шикльгрубера. Зарегистрированный в протоколе переписи населения 1900 г. под номером 82348 (Алоиз) Франкенбергер, от которого сохранилось датированное 20 апреля 1913 г. рукописное письмо в адрес пастора города Зульцбах-на-Инне с точными персональными данными и сведениями о происхождении [Материалы католической церкви в Зульцбахе (1967). В этих церковных книгах (о крещении) католической общины Зульцбаха начиная с 1741 г. удалось найти еще одного Иоганна Непомука Франкенбергера, жившего с 15.5.1796 по 8.3.1866 г. Только он или его отец Блазиус Франкенбергер (обвенчавшийся в 1791 г.) могли бы быть отцами, если версия Франка правильна. По данным церковных книг Зульцбаха, семья Франкенбергеров 3.5.1952 г. прекратила свое существование (в Хайгердинге в Баварии) в связи с отсутствием потомства. Последним отпрыском был Андреас Франкенбергер, который жил с 22.4.1886 по 3.5.1952 г.] был моложе отца Адольфа Гитлера. Он родился 10.7.1854 г. в Зульцбахе и был в соответствии с церковными метриками незаконнорожденным сыном некой Марии Франкенбергер из Энгертсхама [По данным управления федеральной полиции, в Граце и в настоящее время не числится ни одного жителя по фамилии Франкенбергер. Георг Франкенбергер (родившийся 9.12.1912 г. в Меране) переехал в Цельтвег, Рихард Франкенбергер (родившийся 18.7.1947 г. в Хоэнэгге) в 1966 г. поступил на военную службу в Цельтвеге. Письменное сообщение управления полиции (1967).]. В книгах израилитской общины Граца (1864–1938) не значится ни одного Франкенбергера, так же как и в книгах другой религиозной общины за период с 1838 по 1900 г. Нет ни одного Франкебергера и в записях, сделанных до 1837 г. Фамилия Франкенбергер не встречается в метриках приходского управления по территориям, вошедшим в состав округа в 1938 г. Точно так же нет ни одного Франкенбергера в регистрационных книгах Граца и окрестностей, в материалах прописки, начиная с 1936 г., и в протоколах переписей населения 1910, 1890 и 1880 гг.

В Граце с конца XV века до самой смерти Марии Анны Шикльгрубер и даже спустя десять лет после этого не было ни одного постоянно живущего еврея. По договору, который император Максимилиан I заключил 19 марта 1496 г. с городами Штирии, евреи не позднее 6 января 1497 г. должны были быть высланы из страны, за что император получил от ландтага в виде единовременного возмещения ущерба 38 000 гульденов. Лишь при Иосифе II им в 1781 г. сначала разрешили появляться в Миттфастене и Сент-Эгиди в Герцогстве Штирия и на ярмарках, проводившихся ежегодно в течение трех-четырех недель в Граце, Клагенфурте, Лайбахе и Линце, при условии уплаты твердо установленной пошлины [Конечно, некий Франкенбергер мог в 1836 г. приехать откуда-нибудь на сентябрьскую ярмарку в Грац и встретиться там с Марией Анной Шикльгрубер. Алоиз Шикльгрубер (Гитлер) родился 7 июня 1837 г. «Свадьба» могла состояться в сентябре 1836 г. Однако эта версия представляет собой сплошную фикцию. М. А. Шикльгрубер никогда не жила в Граце. По-видимому, она даже не ездила в Грац.]. Но уже 9 сентября 1783 г. права евреев снова были ограничены, что подтверждалось впоследствии различными законами 1797, 1819, 1823 и 1828 гг. Евреи, приезжавшие на короткое время на ярмарки в Грац, были родом из Западной Венгрии, из Кюссинга, Шлайнинга, Рехница и Ольсница, порой даже из Моравии [В результате наполеоновских войн в Граце появлялись военные поставщики еврейского происхождения, торговавшие с еврейскими купцами из Мюнхена, Аугсбурга, Штутгарта и Амстердама.]. Так продолжалось до начала шестидесятых годов XIX века.

Если дед Адольфа Гитлера действительно был Франкенбергером, как полагал Франк, то никаких отношений между Шикльгрубер и Франкенбергером в Граце попросту не могло быть [Даже если ни один Франкенбергер в 1836–37 гг. не проживал ни в Граце, ни в Нижней Австрии, то все же могло случиться, что носитель похожей фамилии мог оказаться вблизи Деллерсхайма или Штронеса и вступить в связь с Шикльгрубер. В материалах архива военного суда в Кремсе (Нижняя Австрия) встречается упоминание о семье Фрабергер. Мужчины в ней между 1830 и 1845 гг. отличались грубостью, агрессивностью и безудержной задиристостью. Один из них, Антон Фрабергер, в 1834 г. по решению суда (архив г. Креме, № 115, т. 4 № 72) был даже выслан из Кремса, который находился примерно в 25 километрах от Штронеса, родины Марии Анны Шикльгрубер. В судебных делах постоянно встречается его имя, а также имена Михля, Матиаса, Бернда и Йозефа Фрабергеров. Для их поведения характерны посягательства «на личную неприкосновенность» и «на честь человека». Однако установить наличие отношений между Марией Анной Шикльгрубер и одним из Фрабергеров не представляется возможным.], так как Мария Анна Шикльгрубер в 1836 г. не работала в Граце и ни одного Франкенбергера в это время в Граце не было. Мария Анна Шикльгрубер из Штронеса не зарегистрирована ни в регистрационной книге прислуги в Граце, ни в «гражданской книге» [Вывод сделан австрийским историком Николаусом фон Прерадовичем.]. Ежегодные проценты за положенное ей по завещанию родительское наследство с 1821 по 1838 г. учитывались в окружном суде Аллентштайга, в сферу действия которого входил и Штронес, где Мария Анна Шикльгрубер в июне 1837 г. родила своего ребенка. В материалах сберегательной «сиротской» кассы ни в 1836, ни в 1837 г. не было сделано никаких изменений. Поскольку она была подданной графства Оттенштайн, долгое путешествие из Штронеса в Грац, чтобы встретиться там с мужчиной, было для нее далеко не простым делом.

В 1956 г. Етцингер вопреки фактам утверждал: «По данным Уильяма Патрика Гитлера в „Пари суар“… работодателя в Граце звали Леопольд Франкенрайтер» [В «Пари суар» об этом не сказано ни слова.]. Человек с таким именем действительно в 1836 г. жил в Граце и работал мясником. В то время ему было 42 года, и он был родом из Штадтберга неподалеку от Пассау, где в метриках церкви Тифенбаха есть данные о его родителях – сапожнике Йозефе Франкенрайтере из Штадтберга и его жене Маргарете Франкенрайтер, урожденной Шиферин из Тифенбаха. Не говоря уже о том, что предпосылкой и для этой версии является недоказуемое, а именно то, что Мария Анна Шикльгрубер в 1836 г. жила в Граце, здесь отсутствуют какие бы то ни было доказательства того, что она была знакома с каким-нибудь (или именно с этим) Франкенрайтером.

Алоизу Шикльгруберу, отцу Адольфа Гитлера, было 39 лет, когда он впервые подписался фамилией Гитлер. В 40 лет он прекратил общение со своей родней из числа Шикльгруберов и окончательно стал Гитлером. И мотивы такого необычно позднего официального усыновления и смены фамилии, и точная дата этого события были до сих пор неизвестны. В результате поисков, проведенных в 1932 г., было установлено, что Алоиз Шикльгрубер в 1842 г. взял фамилию Гитлер. Карл Фридрих фон Франк, который первым весной 1932 г. опубликовал генеалогическое древо Гитлера, вплоть до 1945 г. пребывал в уверенности, что Алоиз Гитлер был усыновлен еще до 1857 г. (вероятно, в 1851 г.). «Трудно было бы объяснить, – писал он в 1967 г., – зачем тогда Иоганну Георгу Хидлеру понадобилось не только заявлять о своем отцовстве, но и ходатайствовать о внесении своей фамилии в документы о рождении, если существовала возможность другого отцовства». Ганс Франк утверждал незадолго до своей казни, что усыновление произошло примерно в 1851 г. Сводный брат Адольфа Гитлера Алоиз Гитлер, рожденный вне брака в Вене 13 января 1882 г. и усыновленный отцом Адольфа Гитлера 13 августа 1883 г., писал 10 апреля 1953 г. в письме к католическому священнику Браунау-на-Инне: «Я старший сын покойного чиновника таможенного управления Алоиза Гитлера, который родился вне брака 17.6.1837 г. в Штронесе (запись № 13) под именем Алоиза Шикльгрубера, а 6 января 1877 г. был усыновлен вследствие заключения брака и получил фамилию Гитлер». Эта дата называлась Рудольфом Коппенштайнером, автором «Генеалогического древа фюрера», уже в 1937 г. «Алоиз, – заявлял он, – был усыновлен при заключении брака его матерью и 6 января 1877 г. переписан на фамилию отца». Алан Буллок в 1953 г. писал в своей наделавшей поначалу много шума биографии Гитлера: «Будучи уже восьмидесятичетырехлетним стариком… он (Иоганн Георг Хидлер. – Прим. автора.) явился 6 июня 1876 г. к нотариусу в Вайтре и заявил… в присутствии свидетелей, что является отцом родившегося вне брака Алоиза Шикльгрубера, на чьей матери он впоследствии женился [Процедура усыновления была проведена не нотариусом и не в Вайтре, а священником в Шпитале. Позднее Буллок исправил эти данные и констатировал: «В 1876 г. Иоганн Непомук (брат Иоганна Георга. – Прим. автора.) предпринял шаги, чтобы провести процедуру усыновления выросшего в его доме молодого человека. Он посетил приходского священника в Деллерсхайме и склонил его к тому, чтобы вычеркнуть в книге записей слово «внебрачный» и приложить подписанное тремя свидетелями заявление, что его брат Иоганн Георг Хидлер признает отцовство в отношении Алоиза». Свидетели не подписывались, поскольку были неграмотными.]». Описание Буллока, сделанное им как в 1953, так и в 1967 г., не точно и не соответствует фактам, так же как и версия Уильяма Лоуренса Ширера, который еще в 1963 г. почти дословно повторил то, что Буллок утверждал в 1953 г. Одни только даты доказывают, что большинство из этих утверждений имеет очень мало общего с фактами. То, что Алоиз Шикльгрубер-Гитлер не мог изменить фамилию до 1874 г., доказывает его собственноручная запись от 21 сентября 1874 г. в книге венчаний Браунау, где он значится свидетелем на свадьбе австрийского финансового инспектора Карла Фишера и где стоит его подпись – Алоиз Шикльгрубер.

Предположение Карла Дитриха Брахера, сделанное им в 1969 г., что Алоиз Шикльгрубер «добился усыновления задним числом благодаря противозаконным махинациям своего сводного дяди и пользуясь доверчивостью деревенского священника», некорректно. Хотя требуемое по закону для подобных случаев условие – официальное заявление Иоганна Георга Хидлера или его личное присутствие [В графе «Родители ребенка» напечатано: «В случае, если объявляется отец внебрачного ребенка и хочет внести себя в книгу, это делается лично в присутствии двух свидетелей, которые подтверждают его личность, имя и положение». Умерший в 1857 г. Иоганн Георг Хидлер никогда при жизни не признавал ребенка жены своим. Поскольку процедура признания отцовства была проведена спустя почти 20 лет после его смерти, бесполезно задавать вопрос, не было ли им сделано на этот счет каких-либо распоряжений до смерти.] – не было соблюдено, однако государственные учреждения признали действия священника правильными. Известно, что окружное управление в Мистельбахе узнало об усыновлении тотчас же и в связи с этим вступило в переписку с финансовым управлением в Браунау, а также ориентировало секретариат епископа в Сент-Пёльтене и управление наместника в Вене по поводу правомерности действий священника и получило утвердительный ответ. Так, 6 октября 1876 г. оно направило в ведомство наместника в Вене письмо следующего содержания: «…направляется полученный от императорского королевского финансового управления Браунау запрос от 6 сентября 1876 г. о разрешении императорскому королевскому таможенному чиновнику Алоизу Шикльгруберу носить имя Алоиз Гитлер». Ведомство наместника снабдило это письмо служебной запиской и переправило его 16 октября в ординариат епископа в Сент-Пёльтен. На содержащиеся в служебной записке вопросы о том, достаточно ли доказательств для усыновления и «рассмотрены ли они местным священником в смысле предписания министра внутренних дел от 12 сентября 1868 г., ординариат дал ответ спустя десять дней. В подписанном епископом Маттеусом Йозефом письме от 25 ноября, адресованном ведомству наместника в Вене, говорится: «В соответствии с Вашим досточтимым посланием… ординариат епископа имеет честь доложить Вам свои скромные соображения о том, что запись об усыновлении… Алоиза Шикльгрубера, родившегося 7 июня 1837 г. у супругов Георга Гитлера и М. Анны Гитлер, урожденной Шикльгрубер, и внесение ее в метрику церкви Деллерсхайма тамошним священником… отвечает предписаниям министра внутренних дел от 12 сентября 1868 г.». После того как ведомство наместника 25 ноября сообщило ординариату в Сент-Пёльтене, что Алоиз Шикльгрубер вследствие проведенного деллерсхаймским священником «по собственному усмотрению» акта об усыновлении именует себя Алоизом Гитлером, окружное управление в Мистельбахе 30 ноября заявило: «В соответствии с запиской ординариата епископа в Сент-Пёльтене от 25 ноября 1876 г. было проведено… установление отцовства. (Далее следует фраза, зачеркнутая другой рукой и замененная более краткой формулировкой аналогичного содержания, которая гласит:) Таким образом, установление отцовства (далее следует первоначальный текст) дает императорскому королевскому таможенному служащему Алоизу Шикльгруберу полное право носить фамилию своего отца „Гитлер“. Об этом Его Преосвященство по рассмотрении сообщений от 6 октября и 2 ноября с. г… поставил в известность заинтересованные стороны». Таким образом, ситуация нашла свое разрешение, и не только для Алоиза Гитлера. Когда окружное управление Мистельбаха 8 декабря запросило ведомство наместника в Вене, следует ли также переписать личные документы Алоиза Шикльгрубера на фамилию Гитлер, документ 27 декабря вернулся с пометкой: «Возвращается назад с указанием, что на повторный запрос от 8 декабря 1876 г… уже был дан ответ 30 ноября 1876 г.».

Алоиз к этому времени уже полгода как называл себя не Шикльгрубером, а Гитлером. Уже в июне 1876 г. католический священник церкви Браунау узнал от своего коллеги из Деллерсхайма, что Алоиза Шикльгрубера отныне зовут Гитлер.

То, что 39-летний Алоиз Шикльгрубер не взял фамилию человека, с которым его мать в 1842 г. после церковного оглашения от 17, 24 апреля и 9 мая 1842 г. обвенчалась в деллерсхаймской церкви, не было ни ошибкой, ни случайностью. Он назвал себя Гитлером, как продиктовал деллерсхаймскому священнику Иоганн Непомук Хюттлер, который также в качестве своего отца указал не Георга Хидлера, а «Георга Гитлера» [Без указания даты и своего имени Цанширм вписал в церковную книгу, что «указанный в качестве отца Георг Гитлер, хорошо известный привлеченным свидетелям, признал себя отцом ребенка Анны Шикльгрубер Алоиза и ходатайствовал о внесении своего имени в данную книгу, что подтверждается свидетелями: Йозефом Роммедером, Иоганном Брайтенедером, Энгельбертом Пауком».]. Свидетели, которые уже за день до этого подтвердили у нотариуса Йозефа Пенкнера в Вайтре «Протокол об установлении отцовства», были не в состоянии исправить запись священника.

Правда, из этой записи не видно ни то, кто был инициатором этой акции, ни то, по чьей просьбе появились «свидетели», однако абсолютно ясно, что изменение фамилии произошло по взаимному согласию Марии Анны Шикльгрубер, умершей в 1847 г., Иоганна Непомука Хюттлера и Алоиза Шикльгрубера, так как Алоиз получил в 1876 г. от своего дяди Франца Шикльгрубера, который представлял наследственные интересы своей сестры Марии Анны, немалую по тем временам сумму в 230 гульденов. Какие договоренности предшествовали этому, точно установить уже не удастся, но факт активного участия во всей этой истории семьи Шикльгруберов, у которых были все основания гордиться Алоизом, не позволяет усомниться, что еще ранее существовали конкретные договоренности между Иоганном Непомуком Хюттлером, Иоганном Георгом Хидлером, Марией Анной Шикльгрубер, Георгом и Францем Шикльгруберами и Алоизом Шикльгрубером-Гитлером. Версия Алоиза Гитлера, которую он поведал в сентябре 1876 г. своей двоюродной сестре Файт по линии матери, о том, что усыновление было узаконено уже самим фактом замужества его матери с Иоганном Георгом Хидлером и «признанием отцовства», неверна, поскольку муж его матери на протяжении всей жизни не признавал его своим ребенком. Утверждения американского историка Брэдли Смита о том, что Алоиз сменил фамилию, чтобы «добиться признания брака недействительным» и без особых формальностей жениться на Кларе Пёльцль, матери Адольфа, также неверны, поскольку он женился на Кларе Пёльцль, своей третьей жене, лишь в 1885 г. В 1876 г., в момент признания отцовства, он был женат на Анне Гласль, которая умерла в 1883 г., предварительно оформив с ним в 1880 г. развод. На своей второй жене, Франциске Матцельсбергер, умершей в 1884 г., он женился в 1883 г., спустя шесть лет после признания отцовства [Утверждения Смита о том, что признание отцовства могло облегчить брак с Кларой Пёльцль, представляется абсурдным в свете этих дат и фактов.].

Поскольку к этому времени прошло уже несколько десятков лет после смерти Марии Анны Шикльгрубер и ее мужа, представляется сомнительным часто высказываемое утверждение, что Иоганн Непомук Хюттлер заставил Алоиза Шикльгрубера пойти на процедуру установления отцовства только с той целью, чтобы тот получил фамилию Гитлер. Предположение, что Алоиз Шикльгрубер стремился в это время узаконить свое происхождение, так как, будучи государственным служащим католического вероисповедания, испытывал неудобства в связи со своим внебрачным рождением, также абсурдно. Его карьера однозначно демонстрирует, что об этом не могло быть и речи. Помимо этого с точки зрения общепринятой морали Алоиз вовсе не был ханжой, о чем свидетельствуют и его отношения с первой и второй женой, и внебрачное рождение от него Франциской Матцельсбергер сына Алоиза, которого он усыновил в 1883 г.

Вопрос о мотивах позднего усыновления Алоиза Шикльгрубера идентичен вопросу о его отце. Некоторые исследователи родословных и биографы предполагали, что отец Адольфа Гитлера мог быть незаконным сыном крестьянина Труммельшлагера из Штронеса, так как именно в его, а не в родительском доме Мария Анна Шикльгрубер родила своего сына, крестным отцом которого стал Труммельшлагер. Так, например, Герлитц писал: «Алоиз Шикльгрубер-Гитлер уже в детском возрасте был отдан на воспитание брату Иоганна Георга… Был ли этот брат отцом ребенка Марии Анны… или им был крестьянин Труммельшлагер из Штронеса, в доме которого увядающая девушка произвела на свет своего младенца?» Возможно, на это предположение уже в 1937 г. намекал и Коппенштайнер, когда писал: «…можно сделать вывод, что мать ребенка находилась в услужении у его крестного отца». Етцингер рассказывал: «…примерно в 1837 г. Марианна… появилась в своей родной деревне в положении… Естественно, отец, на которого она „навлекла позор“, не принял ее в свой дом… закрытым для нее оказался и прежний родительский дом. В конце концов она нашла приют у мелкого крестьянина Труммельшлагера».

По поводу возможного отцовства неграмотного Иоганна Труммельшлагера, который был свидетелем во время крещения и вместо подписи поставил крест, нет никаких серьезных доказательств. Он ничего не оставил в наследство ни Алоизу, ни Марии Анне Шикльгрубер. То, что Алоиз появился на свет в его доме, объяснялось простой причиной: 21 октября 1817 г. родители его матери Иоганн и Терезия Шикльгрубер продали свой двор вместе с домом сыну Йозефу (брату Марии Анны) за очень высокую цену в 3000 гульденов. В договоре купли-продажи наряду с обязательствами покупателя (бесплатно поставлять продавцам муку, солому, картофель и т. д., а также оказывать помощь в полевых работах и гужевые услуги) было указано: «предоставлять обоим продавцам на весь срок их жизни бесплатное жилье в сохранившемся при постройке нового дома помещении». В ноябре 1821 г. умерла мать Марии Анны. Иоганн Шикльгрубер в то время, как его дочь рожала, уже более 16 лет начиная с 1817 г. жил один в «сохранившемся при постройке помещении» (Штронес, № 22), в то время как его сын Йозеф вел хозяйство в приобретенной им усадьбе (Штронес, № 1), которую он, Иоганн Шикльгрубер, согласно документам из архива окружного суда в Аллентштайге, купил в 1789 г. за 250 гульденов вместе с 19 3/4 югенов (примерно 11 гектаров. – Прим. перев.) пашни, лугом, садом и домашней утварью у своего отца Якоба Шикльгрубера (тот уже перед своей женитьбой приобрел себе дом в графстве Вальдрайх). Для 42-летней незамужней женщины с внебрачным ребенком при таких обстоятельствах попросту не оставалось места ни в «сохранившемся при постройке помещении», где не было ни одной женщины, ни в бывшем родительском доме, ни в усадьбе своего брата, где дело обстояло так же.

То, что Мария Анна Шикльгрубер почти до самых родов никогда не бывала в Штронесе, – это чистая выдумка, берущая свое начало из информации Франка.

После изучения всех имеющих существенное значение и до сих пор практически не опубликованных документов и свидетельств родственников Гитлера мы можем теперь идентифицировать деда Адольфа Гитлера по отцовской линии практически с абсолютной уверенностью. Получается, что Адольф Гитлер был продуктом густо переплетенного кровосмешения, так как все доказательства однозначно указывают на Иоганна Непомука Хюттлера, брата официального деда Гитлера Иоганна Георга Хидлера, а это значит, что Иоганн Непомук был не только дедом Адольфа Гитлера по отцовской линии, но и одновременно дедом его матери и его прадедом по материнской линии, а сам Адольф Гитлер стал результатом связи между Алоизом Гитлером и дочерью его сводной сестры.

Особое значение приобретает в этой связи утверждение Адольфа Гитлера в книге «Майн кампф», где он пишет о своем отце: «Будучи сыном мелкого безземельного крестьянина, он (Алоиз. – Прим. автора.) всегда мечтал о собственном доме». Национал-социалистические биографы, не задумываясь, характеризовали Алоиза Гитлера как сына крестьянина из Шпиталя. Так поступил, например, Иоганн фон Леере, сделав из «мелкого безземельного крестьянина» «бедного безземельного крестьянина»: «Стремление выбиться в люди позволило отцу Гитлера проделать путь от мальчика из небольшой деревушки, где он рос в семье бедного безземельного крестьянина… до Вены». Официальный дед Адольфа Гитлера, Иоганн Георг Хидлер, никогда не был «безземельным крестьянином». Он постоянно странствовал по окрестностям и жил в домах чужих людей. В доме родителей Марии Анны Шикльгрубер в Штронесе он обосновался еще до женитьбы, так как у него не было жилья. Адольф Гитлер, который в 1905, 1906 и 1908 гг., а также будучи фронтовиком во время первой мировой войны, проводил отпуск в Шпитале и подробно был информирован о своем происхождении, конечно, не случайно и не по ошибке упомянул о «мелком безземельном крестьянине». Будучи в гостях у своих шпитальских родственников, адрес которых он даже указал во время войны как свой домашний, он постоянно слышал разговоры об Иоганне Непомуке Хюттлере как об общем предке. Возможно, именно поэтому он так положительно отзывался об инцесте. Так, например, он писал 16 сентября 1919 г., спустя ровно год после своего последнего пребывания в Шпитале с 10 по 27 сентября 1918 г. в служебной записке по еврейскому вопросу: «Благодаря тысячелетнему кровосмешению… евреи сохранили свою расу и свои особенности лучше, чем многие народы, среди которых они живут» [Гитлер до самой смерти положительно относился к кровосмешению. В этой связи он рассматривал евреев как образец и завидовал им из-за их «расовой замкнутости».].

Гитлер, который прекрасно был информирован об инцесте в рамках своей родни, избегал этой темы. Как сообщал Патрик Гитлер в своей статье в газете «Пари суар», он получил хорошую взбучку от своего дяди только за то, что позволил себе в одном интервью высказывания о его происхождении. Доказано также, что Гитлер боялся стать отцом. Его мучило опасение, что родится ребенок, который в результате кровосмешения окажется ненормальным.

Известное среди генеалогов явление, когда потомство, появившееся в результате инцеста, обычно продолжает поддерживать близкородственные связи, Адольф Гитлер подтвердил любовной связью со своей племянницей Гели Раубаль, которая в 1931 г., если верить данным Патрика Гитлера, была от него беременной. Гитлер избегал даже разговоров о более отдаленном родстве, хотя, например, прекрасно знал, что находится в родственных отношениях с очень известным австрийским историком Рудольфом Коппенштайнёром и австрийским писателем Робертом Хамерлингом [Настоящее имя Руперт Хамерлинг (24.3.1830 – 13.7.1889), родился в Кирхберге-ам-Вальде, Нижняя Австрия, с 1852 г. был учителем в Вене и Граце. 1855–1856: профессор гимназии в Триесте, впоследствии жил в Граце. Главные произведения Хамерлинга: «Певучий привет с Адриатики» (1857), «Венера в изгнании» (1858), «Лебединая песня романтики» (1862), «Аспазия» (описание эпохи Перикла в 3-х томах, 1876). Творческое наследие Хамерлинга составляет в обшей сложности 16 томов, изданных в 1912 г.], с которыми у него были общие предки (например, Иозеф Фукс, 1615–1695, Андреас Штумпнер, умерший в 1699 г., и Штефан Штумпнер, живший в середине XVII века).

Кровосмешение в родословной Гитлера

Данных о том, как выглядел Непомук Хюттлер, умерший в 1888 г., не сохранилось. Даже его непосредственные потомки этого не помнили. Известно только, что представители семей Шмидтов и Коппенштайнеров, близкие родственники Адольфа Гитлера из Шпиталя, Мистельбаха и Лангфельда, происхождение которых по прямой линии от Иоганна Непомука документально подтверждено, внешне очень похожи друг на друга и имеют другие общие наследственные черты. То, что они на удивление похожи и на Адольфа Гитлера, легко объяснимо, потому что мать Адольфа [Адольф Гитлер был очень похож на нее. У них были одинаковые формы бровей, рта и ушей, а также взгляд, оказывавший необыкновенное воздействие на людей. Он частенько намекал, что унаследовал от нее и главные черты характера. Так было, например, 24.6.1942 г. в ставке «Вольфсшанце», где он утверждал, что «черты характера матери… чаще всего передаются сыновьям».] Клара Пёльцль была внучкой Иоганна Непомука Хюттлера и сестрой Терезии Шмидт, урожденной Пёльцль, жительницы Шпиталя. Тот факт, что и родившийся в 1906 г. Лео Рудольф Раубаль, сын сестры (Адольфа) Гитлера Ангелы из второго брака отца Гитлера с абсолютно чужой ему по крови Франциской Матцельсбергер, удивительно похож не только на Адольфа Гитлера, происходящего от Иоганна Непомука Хюттлера по линии матери, но и на других потомков Иоганна Непомука Хюттлера, является одним из важнейших доказательств. Это внешнее сходство можно объяснить только тем, что Лео Рудольф Раубаль (через отца Адольфа Алоиза Гитлера) и другие родственники Гитлера (через бабушку Адольфа по материнской линии Иоганну Хюттлер-Пёльцль) имели одного общего предка – Иоганна Непомука Хюттлера.

В этой связи интересным представляется и приведенное ниже графологическое исследование почерка двух племянников Адольфа Гитлера: один из числа родственников матери Гитлера Клары Пёльцль, а второй – из брака отца Гитлера Алоиза с Франциской Матцельсбергер. Племянник из родни Клары Пёльцль был 59-летним крестьянином. Известный графолог дал такое заключение о его почерке: «Особенности подписи свидетельствуют о надежном работнике со сложившимся характером, несколько раздражительном, осторожном, себялюбивом и замкнутом человеке, которого непросто распознать. Он раскрывается только при более близком знакомстве. Если установить с ним близкие отношения, то на него можно рассчитывать, даже если учесть его подверженность настроениям». Второму племяннику из брака Алоиза Шикльгрубера и Франциски Матцельсбергер исполнился 61 год, и он был руководящим работником с высшим образованием. Анализ его почерка выглядел следующим образом: «Характер подписи свидетельствует о доброжелательно настроенной к людям личности. Этот человек находчив, откровенен и очень чувствителен. В нем определенные властные черты и честолюбие сочетаются с пониманием людей. Отношения с окружающими зависят от настроения. Необходимо, однако, отметить, что по сравнению с владельцем предыдущего почерка у него более подвижный характер, он более подвержен нервозности и раздражительности» [Графолог не знал, кто эти два человека, и ему не сообщалось, что они находятся между собой в родстве.]. Графологическая экспертиза свидетельствует о том, что у обоих потомков Иоганна Непомука Хюттлера имеются общие существенные черты характера, которые ярче всего проявились в их родственнике – Адольфе Гитлере: твердость характера, раздражительность, целеустремленность, стремление к власти и честолюбие, нервозность и раздражительность. Отец Адольфа Гитлера был из той же породы. О его упорстве и целеустремленности Адольф Гитлер писал в своей книге «Майн кампф»: «Отец был очень упорен в достижении поставленных целей…» Точно так же он описывает и его раздражительность, и твердость характера, ярко выраженное честолюбие и упрямство. Современники Алоиза Гитлера подметили эти черты характера еще раньше сына. Даже из его некрологов можно составить себе представление о его чертах характера. Так, например, издававшаяся в Линце либеральная газета «Тагеспост» писала 8 января 1903 г.: «Имея только начальное образование и будучи поначалу всего лишь учеником сапожника, он впоследствии самостоятельно подготовился к карьере служащего и добился на этой стезе заметных успехов. Кроме того, он проявил себя и в сфере экономики… Алоиз Гитлер был исключительно прогрессивно настроенным человеком и поэтому искренне выступал за свободную школу. В общении с людьми он проявлял жизнерадостность и поистине юношеский задор. Даже если порой с его уст слетало крепкое словцо, все знали, что под грубой оболочкой таится доброе сердце. Со всей энергией он постоянно выступал за правое дело и справедливость. Будучи хорошо осведомленным буквально во всех делах, он всегда мог дать нужный совет… Не в последнюю очередь его отличали неприхотливость в жизни и хозяйственная жилка. Короче говоря, уход от нас Гитлера пробил большую брешь в наших рядах…»

Алоиз Шикльгрубер-Гитлер

1837 г.:

Появился на свет как незаконнорожденный сын Марии Анны Шикльгрубер в Штронесе неподалеку от Деллерсхайма. После замужества матери с Иоганном Георгом Хидлером проводил детство и раннюю юность на границе Австрии в Шпитале у Иоганна Непомука Хюттлера.

1851–1855 гг.:

Работа учеником сапожника у родственника Ледермюллера в Шпитале и Вене (с 1853). Встречи с таможенными служащими в Шпитале и окрестностях.

Переезд в Вену и работа в качестве подмастерья сапожника.

1855 г.:

Поступление на работу в императорскую королевскую финансовую инспекцию.

1860 г.:

Перевод в г. Вельс под Линцем. Важный этап в карьере.

Интенсивное самообразование.

1861 г.:

Повышение по службе.

1862 г.:

Перевод в Заальфельден под Зальцбургом.

1864 г.:

Повышение и переезд в Линц.

Перевод на работу в таможенную службу.

1870 г.:

Получение должности ассистента контролера.

Земельное финансовое управление в Линце назначает его сборщиком пошлины во вспомогательном таможенном отделе «Мариахильф» неподалеку от Пассау (XI чиновничий класс).

1871 г.:

Назначение на должность контролера вспомогательного таможенного отдела 1-го ранга в Браунау-на-Инне (X чиновничий класс).

Хотя у Алоиза Шикльгрубера за плечами только начальное образование, он благодаря своим личным качествам, способностям и знаниям делает карьеру быстрее, чем его коллеги со средним образованием.

1873 г.:

Женитьба на дочери таможенного служащего Анне Гласль, которая на 14 лет старше его. Болезнь жены. Помощь по хозяйству оказывают родственники и подруга юности Клара Пёльцль из Шпиталя.

1876 г.:

Официальное изменение фамилии с Шикльгрубер на Гитлер.

1876 г.:

Явный рост самосознания. В письме к одной из родственниц матери он пишет: «С тех пор как ты последний раз видела меня 16 лет назад… я очень высоко поднялся».

1877 г.:

Прекращение переписки с родней из числа Шикльгруберов.

1880 г.:

Вступление в любовную связь с 19-летней Франциской Матцельсбергер. Развод с Анной Гласль по ее инициативе. Гитлер берет Ф. Матцельсбергер к себе в дом для ведения хозяйства.

1882 г.:

Рождение внебрачного сына (Алоиза) от Франциски Матцельсбергер 13.1.1882.

1883 г.:

Усыновление сына Алоиза 13.7.1883.

1883 г.:

Смерть Анны Гитлер (урожденной Гласль) и заключение брака с Франциской Матцельсбергер 6.4.1883.

1883 г.:

Рождение Ангелы Гитлер, матери будущей любовницы Адольфа Гитлера Гели 28.7.1883.

1884 г.:

Смерть Франциски Гитлер, урожденной Матцельсбергер (туберкулез легких) 10.8.1884. Клара Пёльцль, покинувшая дом Гитлеров по настоянию Франциски Гитлер и вернувшаяся в Шпиталь, еще до смерти Франциски Гитлер снова появляется в доме. Возможно, что уже в день смерти Франциски она беременна от Алоиза Гитлера.

27.10.1884 г.:

Хотя Алоиз Гитлер считается сыном Иоганна Георга Хидлера, у него возникает проблема с женитьбой на Кларе Пёльцль. В связи с этим он и Клара Пёльцль обращаются в ординариат епископа в Линце и просят отменить запрет на женитьбу, вынесенный в связи с близким родством.

Церковные органы в Линце заявляют, что не могут дать разрешения на свадьбу и переправляют заявление в Рим. Оттуда в конце концов приходит разрешение на брак.

17.5.1885 г.:

Спустя 280 дней после смерти Франциски рождается Густав Гитлер.

1885 г.:

Женитьба на Кларе Пёльцль.

В этом браке родились дети:

1. Густав Гитлер (1885–1887)

2. Ида Гитлер (1886–1888)

3. Отто Гитлер (умер вскоре после рождения)

4. АДОЛЬФ ГИТЛЕР (1889–1945)

5. Эдмунд Гитлер (1894–1900)

6. Паула Гитлер (1896–1960)

1895 г.:

Досрочный выход на пенсию «в связи с непригодностью для дальнейшего прохождения службы по заключению врачей», однако пенсия выплачивается полностью ввиду более чем сорокалетней выслуги.

1903 г.:

Смерть и похороны в Леондинге.

Приобретение имущества:

1888 г.:

Покупка дома и земли в Вёрнхартсе (№ 9) неподалеку от Шпиталя.

1895 г.:

Приобретение дома и земли в Ламбахе-на-Трауне.

1897 г.:

Покупка дома и земли в Леондинге (Михаэльсберг-штрассе, 16) под Линцем.

Дома в Вёрнхартсе и Ламбахе Алоиз Гитлер продал сам, а дом в Леондинге – Клара Гитлер после смерти мужа.

Иоганн Непомук Хюттлер в течение 35 лет вел в своей родовой усадьбе в Шпитале спокойный и размеренный образ жизни. Будучи главой рода, он не только проводил свою политику, ловко устраивая браки, но и сумел приобрести в собственность для своей семьи единственный шпитальский трактир. Когда 17 сентября 1888 г. этот зажиточный человек скончался, надеявшиеся на деньги наследники к своему изумлению обнаружили в завещании запись: «Денежных средств не имеется». Очевидно, они незадолго до этого были переданы лицу, которого в 1876 г. даже дочь Иоганна Непомука Вальбурга и ее муж Йозеф Роммедер [Йозеф Роммедер, зять Иоганна Непомука, был в 1876 г. одним из свидетелей в процедуре установления отцовства в отношении Алоиза Шикльгрубера-Гитлера.] вынуждены были признать «универсальным наследником», – Алоизу Гитлеру. Действительно ли он получил деньги, как позже предполагали (по-видимому, с полным основанием) наследники, не нашло отражения в документах. Однако в пользу предположения, что отец Адольфа Гитлера получил в наследство деньги, говорит тот факт, что он, заведомо не имевший до этого никакого имущества, в год смерти Иоганна Непомука купил у крестьянина Франца Вебера в небольшой деревушке Вёрнхартс, затерявшейся в узкой горной долине неподалеку от Шпиталя, сохранившийся и поныне солидный жилой дом с коровником, сараем, большим двором, садом и земельным участком за 4–5 тысяч гульденов.

Доказано, что у Алоиза Гитлера до этого не было денег. Хотя он, будучи служащим, зарабатывал относительно много, но ему не повезло с семьей, которая вплоть до 1888 г. никак не давала ему встать в финансовом отношении на ноги. Когда он спустя семь лет после смерти Непомука досрочно вышел по состоянию здоровья на пенсию, его годовой оклад составлял свыше 1100 гульденов, причем в Пассау ему еще доплачивали 220, а в Линце 250 гульденов [После выхода на пенсию выплата надбавок прекратилась.]. До 1888 г. он должен был платить за найм квартиры, поскольку собственного дома у него не было. Каков был размер квартплаты, установить не удалось. Вероятно, она составляла 8–10 гульденов в месяц, так что ежегодно у него оставалось около 1000 гульденов от зарплаты. Налогами можно пренебречь [Будучи пенсионером, Алоиз Гитлер платил в год по 20 крон.]. Хотя Алоиз, вынужденный вместе с женой и детьми Алоизом и Ангелой жить на 1000 гульденов в год, и не испытывал лишений, особенно если учесть, что директора школ, которые считались представителями зажиточного среднего класса, получали значительно меньшие оклады, однако между 1885 и 1888 гг. он потерял детей Густава и Иду в возрасте двух лет, а перед рождением Адольфа еще одного сына по имени Отто, который умер вскоре после рождения. Затем он пережил развод с Анной Гласль, а также болезнь и похороны своей жены Франциски Матцельсбергер. Болезни двух детей и Франциски наверняка потребовали расходов. Когда в декабре 1907 г. умерла его третья жена Клара Пёльцль, восемнадцатилетнему «главе семьи» Адольфу Гитлеру пришлось выложить 369,62 кроны за перевоз ее тела из Линца в Леондинг и за похороны. Даже если похороны в период с 1885 по 1888 г. и не были связаны с такими большими расходами (Адольф к тому же купил для своей матери гроб с металлической внутренней обшивкой за 110 крон), то вместе с оплатой врачей, лекарств и пребывания в больнице складывалась все же значительная сумма. Таким образом, от 230 гульденов, которые он получил в 1876 г. от своего дяди Франца Шикльгрубера, наверняка уже ничего не осталось, так как в 1888 г. Алоиз был вынужден позаимствовать 800 гульденов из наследства своих детей Алоиза и Ангелы (якобы для покупки дома в Вёрнхартсе). Лишь после смерти Иоганна Непомука все вдруг изменилось. Начиная с этого времени у Алоиза постоянно были не только деньги, но и дома и земельные участки: сначала в Вёрнхартсе, а затем в Ламбахе и Леондинге. В октябре 1892 г., за три года до выхода на пенсию, он смог даже дать кредит в размере 4000 гульденов крестьянину Иоганну Хобигеру, которому он продал свой дом в Вёрнхартсе [В настоящее время дом принадлежит внуку Иоганна Хобигера Людвигу Хобигеру.] за 7000 гульденов. Хозяйство в доме вела его горбатая свояченица Иоганна Пёльцль, умершая 29 марта 1911 г. от диабетической комы. Оставила ли она ему в 1888 г. часть своего наследства, установить не удалось. Однако можно с уверенностью сказать, что своему любимцу Адольфу Гитлеру, свидетельницей рождения которого она была, она оставила большую часть своего состояния, так что у него до 1914 г. была возможность вести беззаботную жизнь в Вене и Мюнхене, а весной 1911 г. это позволило ему отказаться от своей пенсии по случаю потери кормильца, которую ему должны были выплачивать еще до апреля 1913 г., в пользу своей сестры Паулы.

Таким образом, причина столь позднего признания отцовства в отношении Алоиза Шикльгрубера налицо. В то время как была еще жива жена Иоганна Непомука Хюттлера Ева Мария, на которой он женился в 1829 г., будучи 22-летним молодым человеком, и которая была на 15 лет старше его и «правила» в семье в духе крестьянского матриархата, о признании отцовства, совершенно очевидно, не могло быть и речи. Все это время Алоиз вынужден был носить фамилию своей матери, хотя в это время в Нижней Австрии доля детей, рожденных вне брака, достигала почти 40 %, а запоздалые признания отцовства и усыновления были в порядке вещей. Внебрачные дети не только мужчин, но и женщин обычно не создавали препятствий для последующих браков. Так, например, в брачном договоре учителя Георга Шикльгрубера, родственника Марии Анны Шикльгрубер, было записано: «Если имеются родные дети, в том числе и рожденный вне брака сын невесты Франц, которых жених готов принять как своих собственных и усыновить [У незаконнорожденного ребенка вычиталась (в данном случае) из наследства сумма, выплаченная «на детскую кроватку».]», то они будут в равной степени претендовать на наследство. Иоганн Непомук Хюттлер лишь после смерти жены смог официально легализовать то, что ему до сих пор приходилось делать тайком. На вопрос о том, как все-таки стало возможным, что Алоиз Шикльгрубер до 16 лет жил в доме Иоганна Непомука Хюттлера, а жена не признала в нем ребенка своего мужа, зачатого во время их брака (и даже не предполагала такой возможности), на что даже в Нижней Австрии ни одна жена не посмотрела бы сквозь пальцы, легко дать ответ на основании имеющихся фактов. Без сомнения, Ева Мария Хюттлер верила, что Алоиз – сын ее 50-летнего свояка Иоганна Георга, который жил поначалу в Штронесе, а затем в Кляйн-Моттене со своей женой Марией Анной Шикльгрубер. Она не могла знать, что ее муж подговорил своего брата жениться на матери ребенка, чтобы он сам мог официально и без всяких сложностей взять Алоиза к себе в дом как сына брата. После таких результатов изучения остается открытым вопрос, зачем Ганс Франк перед казнью сделал такое заявление, имевшее далеко идущие последствия. Может быть, он, явно демонстрируя в Нюрнберге раскаяние и обращение в веру под духовной опекой американского католического военного священника Сикстуса О’Коннора, хотел снять с души католиков тяжкий груз вины за «католика» Адольфа Гитлера, погубившего миллионы человеческих жизней, и породить среди евреев постоянное беспокойство, неуверенность и чувство вины. Уверенность, с которой он в преддверии виселицы формулировал свои утверждения, вряд ли может развеять сомнения в их правдоподобности [В книге Франка говорится: «Мне ничего не остается больше, кроме как молиться за свой народ и страну и раскаиваться в содеянном». Перед судом он заявил: «Даже через тысячу лет эта вина не будет снята с Германии».]. Ознакомление с фактами на каждом шагу демонстрирует, что его утверждения не выдерживают критики. Степень их абсурдности и то, насколько им можно доверять, ярко демонстрирует следующий пример: он утверждал, что Гитлер сказал ему в тот период, когда его якобы пытались шантажировать, будто ему известно, «что его отец не является сыном Шикльгрубер и еврея из Граца. Об этом он узнал от своего отца и из рассказов бабушки». То, что Адольф Гитлер мог что-то узнать от своей бабушки, – это абсолютная чушь, потому что к тому времени, когда он родился, она уже 42 года как была в могиле. Когда умер его отец, ему не было еще и 14 лет.

Ввиду того, что никто ничего не знал о Марии Анне Шикльгрубер, ее попросту стали считать «бедной батрачкой», «служанкой без средств к существованию», простой «крестьянской девушкой», которой несказанно повезло, что в 47 лет, имея на руках пятилетнего внебрачного ребенка, ей вообще удалось выйти замуж. В литературе ее изображают женщиной, выросшей в бедности в таком глухом краю, которому даже ее внук Адольф Гитлер не смог найти другого применения, кроме как организовать там военный полигон. С тех пор как Адольф Гитлер заставил говорить о себе, а в 1933 году в конце концов стал рейхсканцлером, о ней были известны только даты рождения и смерти, а также тот факт, что Адольф Гитлер был ее внуком.

Эта женщина, Мария Анна Шикльгрубер, зарегистрированная в церковных книгах крещения, венчания и смерти в Деллерсхайме и именуемая в литературе бабушкой Адольфа Гитлера, до сих пор столь же мало известна, как и отец ее сына. В книге рождений деллерсхаймской церкви 7 июня 1837 г., в день крещения ее сына Алоиза сделана запись: «Мария Анна Шикльгрубер, незамужняя дочь Иоганна Шикльгрубера, крестьянина, проживающего в Штронесе, № 1, и его жены Терезии, урожденной Пфайзингер из Дитрайхса». В книге венчаний деллерсхаймского прихода 10 мая 1842 г. в графе «невеста» священник Иоганн Оппольцер сделал следующую запись по поводу ее венчания с Иоганном Георгом Хидлером: «Анна Шикльгрубер, проживающая в отцовском доме, законная дочь ныне живущего Иоганна Шикльгрубера… и покойной Терезии, урожденной Пфайзингер из Дитрайхса». А в книге смертей 3 января 1847 г. записано: «Хидлер Мария, жена Хидлера Георга, проживающего в Кляйн-Моттене, № 4, законная дочь Иоганна Шикльгрубера, бывшего крестьянином в Штронесе, и Терезии, урожденной Пфайзингер из Дитрайхса». В качестве причины смерти (наряду с пометкой, что «3 января принято соборование») указано: «Истощение вследствие грудной водянки».

Эти даты и факты слишком скудны для биографического очерка. Понятно поэтому, что большинство авторов давали волю своей фантазии. Франц Етцингер в общих словах сформулировал все известное о Марии Анне Шикльгрубер: «До достижения ею возраста 42 лет о ней вообще ничего доподлинно не известно». Известно было только то, что было записано в церковных метриках: Мария Анна Шикльгрубер родилась в 1795 г., в 42 года она родила вне брака в Штронесе своего единственного сына Алоиза, отца Адольфа Гитлера, пять лет спустя вышла замуж за Иоганна Георга Хидлера, а через пять лет умерла. В описаниях большинства биографов Гитлера ее совместная жизнь с Иоганном Георгом Хидлером предстает в ужасающем свете. Так, например, Етцингер пишет: «Супруги Хидлер-Шикльгрубер совершенно обнищали; по рассказам, они были так бедны, что у них не было под конец даже кровати и они спали в корыте, из которого кормили скот». В полном согласии с Етцингером Герлитц в 1960 г. написал: «Стареющей супружеской чете не довелось испытать счастья. Жена умерла уже в 1847 г… муж – спустя десять лет. Они жили в большой бедности; ходили разговоры, что под конец им пришлось спать в корыте для кормления скота, что свидетельствует отнюдь не об алиментах зажиточного отца ребенка, а скорее о неисправимом отвращении к труду и неумении жить Иоганна Георга Хидлера». А Ханс Бернд Гизевиус констатирует в своем описании «аферы Шикльгрубер», как он сам именует эту ситуацию: «Еще в юные годы Анна уезжает в город… и поступает в услужение [До 1933 г. распространялся слух о том, что Мария Анна Шикльгрубер работала в Вене в доме барона Ротшильда и зачала ребенка от его сына.]. Лишь на сорок втором году жизни она вновь появляется в своей родной деревне. Поскольку она «опозорена», строгий отец не хочет взять ее к себе. Она находит пристанище… в доме мелкого крестьянина, где и рожает… отца великого «барабанщика» Адольфа Гитлера… Пять лет спустя она выходит замуж… за подмастерья мельника Георга Хидлера… с которым в бедности проводит последние пять лет своей жизни». У Етцингера это было описано следующим образом: «…примерно в 1837 г. 42-летняя Марианна вновь появилась в своей родной деревне в положении… Отношение к ней со всех сторон было враждебным… Естественно, отец, на которого она „навлекла позор“, не принял ее в свой дом… закрытым для нее оказался и прежний родительский дом. В конце концов она нашла приют у мелкого крестьянина Труммельшлагера… В доме Труммельшлагера и появился на свет ее ребенок». Не существует никаких доказательств того, что Мария Анна Шикльгрубер «уехала в город и поступила там в услужение». То, что отец не захотел принять ее к себе из-за ее беременности, не соответствует истине. Мария Анна Шикльгрубер была далеко не бедным и заслуживающим сочувствия созданием. После смерти матери в ноябре 1821 г. она получила «родительское наследство» в размере 74,25 гульдена, которые она, в соответствии с имеющимися документами, где ошибочно названа Анной Марией [В Штронесе была еще одна Анна Мария Шикльгрубер, дочь Йозефа Шикльгрубера и Терезии Шикльгрубер (ум. 1811). Однако эта А. М. Шикльгрубер вышла замуж уже в 1811 г. и с этого момента носила фамилию Шнайдер. В 1811 г. она уже не жила в Штронесе.], до 1838 г. положила на счет в сберегательную «сиротскую» кассу, начислявшую ей в год 5 %. В 1838 г., вскоре после того, как она родила сына Алоиза, на счету лежала сумма, более чем вдвое превышавшая первоначальный взнос: 165 гульденов. В то время корова стоила 10–12 гульденов, свиноматка 4 гульдена, кровать с постельными принадлежностями 2 гульдена. Двор с хозяйственными постройками можно было купить за 450–500 гульденов.

Родители Марии Анны, прадеды Адольфа Гитлера Иоганнес и Терезия Шикльгрубер были крестьянскими детьми, которые, как и сама Мария Анна, всегда хорошо знали, чего хотят. В «Хозяйственном протоколе графства Оттенштайн за 1793 г.» [Фамилия Шикльгрубер записана писарем как «Шикельгрюбер».] имеется их брачный договор от января 1793 г., в котором они еще до официального бракосочетания обязуются соблюдать следующие условия:

1. Если невеста выйдет замуж за своего будущего мужа и будет жить с ним в любви и верности, то ей причитается из доли наследства матери 100 гульденов. Помимо того, в подарок от отца к свадьбе как приданое – 200 гульд. деньгами, а также утварью: 1 кровать – 20 гульд., 1 ящик – 7 гульд., 1 сундук – 1 гульд. 30 кр(ейцеров), 1 корова – 20 гульд., 70 мотков шерсти по 6 кр. – 7 гульд. Итого: 355 гульд. 30 кр.

2. Жених получит от своих родителей в приданое 100 гульд. и накопленные родителями 100 гульд. – всего 200 гульд. Устанавливается, что все полученное в приданое имущество и все, что будет супругами в браке нажито, унаследовано или получено другим путем с Божьего соизволения, считается и будет считаться общим имуществом.

3. В случае смерти, если не имеется прямых наследников, близким друзьям передается одна треть имеющегося имущества, если же есть один или несколько законных наследников, то половина…

Уже в 1788 г. Иоганнес Шикльгрубер, родившийся 29 мая 1764 г., принял на себя управление домом своего отца Якоба Шикльгрубера в Штронесе (№ 1). В 1817 г., когда его жена Терезия Шикльгрубер, урожденная Пфайзингер, получила после смерти своего отца еще 210 гульденов из общего наследства размером в 1054 гульдена, он решил уйти на покой, хотя ему было всего 53 года. Он передал хозяйство (продал за 3000 гульденов) своему сыну Йозефу, брату Марии Анны. В договоре купли-продажи между отцом и сыном говорилось: Иоганн и Терезия Шикльгрубер продают находившийся до сих пор в их собственности дом в Штронесе, что по соседству с участками Леопольда Коля и Иоганна Кеглера, вместе с парой волов, плугом, бороной, хлевом и хлевной утварью. Далее участок пашни в 1 1/4 югена (примерно 0,7 га. – Прим. перев.) в деревне Францен (неподалеку от Штронеса. – Прим. автора.) за оговоренную плату в три тысячи гульденов».

Франц Етцингер, установивший каким-то образом дату передачи хозяйства от отца к сыну, сделал предположение, явно противоречащее фактам: «Впоследствии с имением Шикльгруберов, очевидно, что-то произошло. Создается впечатление, что Йозеф не жил в этом доме… О Йозефе Шикльгрубере не удалось найти… никаких последующих записей: ни о его женитьбе, ни о детях, ни о смерти». Комментарии излишни. То, что Мария Анна Шикльгрубер умерла 7 января 1847 г. не в Штронесе, а в соседней деревне Кляйн-Моттен, никак не было связано с ее бедностью. Поскольку ни она, ни ее муж не унаследовали и не купили дома, они жили у родственников по фамилии Зиллип в Кляйн-Моттене.

Упорная, прижимистая, молчаливая и хитрая бабка Гитлера, о которой, несмотря на все документы, по-прежнему известно очень мало, не назвала имя отца своего ребенка ни во время родов, ни при крещении, так что священник в Деллерсхайме смог записать в графу «отец» в метрике только «внебрачный», и сыну пришлось носить фамилию Шикльгрубер. Если бы его отцом был Иоганн Георг Хидлер, она бы без сомнения заявила об этом, по крайней мере, во время своей свадьбы с ним. Но она этого не сделала, и он не был отцом ребенка. Запись в церковной книге Деллерсхайма о том, что «мать ребенка» указала на Иоганна Георга Хидлера как на его отца, содержит в себе несправедливое обвинение, потому что не она сказала эту неправду, так как была к этому времени уже 30 лет как мертва, а Иоганн Непомук Хюттлер и неграмотные свидетели процедуры признания отцовства, один из которых, Йозеф Роммедер, был зятем инициатора смены фамилии. Так как ее единственный сын не жил с ней, хотя она с финансовой точки зрения, безусловно, могла себе это позволить, то это дает основания предположить, что сидевший в ее доме без дела муж, который еще до свадьбы переселился к ней, не мог потерпеть чужого ребенка рядом с собой, что вызывало сложности в семье.

Мария Анна умерла в более молодом возрасте, чем ее предки, однако в 1840 г. она была еще здоровой, о чем говорит хотя бы тот факт, что она родила своего единственного ребенка в возрасте 42 лет, что в то время было далеко не обыденным делом. Иоганнес Шикльгрубер дожил до 90 лет, Иоганн Шикльгрубер – до 83. Средний возраст предков Адольфа Гитлера вплоть до прадедов составляет 70 лет, хотя разница в возрасте порой бывает довольно значительной. Так, его прабабка Терезия Шикльгрубер (Пфайзингер), как и ее дочь Мария Анна, умерла в 52 года. Моложе отца Адольфа Гитлера, которому вскоре после рождения Адольфа исполнилось 52 года, был в момент смерти только прадед Мартин Хидлер. Ему было 63 года. Клара Пёльцль, которая умерла в 48 лет, прожила всего половину жизни своей матери, бабки и прабабки, средний возраст которых составил 83 года. Однако все ее братья и сестры (кроме двоих) умерли, будучи значительно моложе [Из десяти братьев и сестер Клары Пёльцль только трое, считая и ее, пережили XIX век. Ее братья умерли очень молодыми: Иоганн на первом году жизни (в 1849), Франц тоже на первом году (в 1855), Йозеф дожил до 21 года (1857–1878), Антон до 5 (1858–1863), а Карлу Борису исполнился всего год (1864–1865). Ее сестра Мария прожила с 1851 по 1855 г., Барбара умерла в 1855 г. в возрасте 2 лет, Иоганна жила с 1863 по 1911 г., Мария умерла в 1867 г. на первом году жизни, Терезия жила с 1868 по 1935 г. Терезия вышла замуж за крестьянина Антона Шмидта, и, таким образом, род Гитлеров продолжается в семье Шмидтов.]. Все прямые предки как по линии Шикльгруберов, так и по линии Гитлеров были крестьянами. Лишь отец Адольфа Гитлера, стремившийся «выбиться в люди», поломал эту традицию, которая до сих пор продолжается в родовой деревне «Гитлеров».

Глава 2. Детство и юность

В жизни Адольфа Гитлера не осталось белых пятен, и ее можно реконструировать настолько детально, что для описания его биографии прямо-таки напрашивается повествование в настоящем времени. Условия его жизни резко отличаются от жизни отца, на которого он был во многом похож. Оба были, хотя это и проявлялось совершенно по-разному, исключительно властными натурами и обладали необычной харизмой. Оба решительно и полностью отреклись от своего происхождения, так что только противники и враги надеялись найти в нем какие-то объяснения. Оба отличались непреклонным характером, необычайным умом, нетерпеливостью, беспокойством, стремлением к образованию. Они моментально усваивали знания, что одинаково поражало и профанов, и специалистов, последовательно шли к цели, холодно и расчетливо добивались власти и умели пользоваться ей, могли оказывать влияние на окружающих людей, которых очень мало ценили, и обладали даром убеждения. Оба сделали необычайную карьеру. Алоиз, внебрачный сын престарелой крестьянки из небольшой деревушки, в которой лишь несколько жителей умели написать свою фамилию, сам не имея достаточного школьного образования, сумел стать уважаемым государственным чиновником и мог позволить себе нарушать сложившиеся общественные устои и игнорировать мнение своего окружения. Адольф, сын служащего, родившийся в небольшом пограничном городишке и также не имевший достаточного образования, был некоторое время самым могущественным человеком на земле. Раннее детство, которое психологи считают особенно важным для формирования характера, отец и сын прожили в совершенно различных условиях. В то время как отец до пятилетнего возраста жил в деревне Штронес под опекой своего деда, который был старше его на 73 года, и матери, которая была всего на 31 год моложе, и только потом попал в дом Гитлеров в Шпитале, где у него началась «нормальная» жизнь, сын рос совершенно в другом окружении. Мать, которой было при его рождении 29 лет, очень любила его. Алоиз чувствовал себя в Штронесе «чужаком» в мире старцев, а Адольф в Браунау был в центре внимания своей еще относительно молодой матери, которая за год потеряла троих детей [Густав Гитлер умер 8.12.1887 г., Ида Гитлер спустя 25 дней, 2.1.1888 г. от дифтерии. Отто Гитлер прожил всего несколько дней после рождения (1887).] и поэтому всю заботу и любовь сконцентрировала на одном ребенке.

Уход из Штронеса в Шпиталь Алоиз в свое время воспринял как счастливый поворот в своей судьбе. Здесь он нашел тепло родного гнезда и любящие руки Иоганна Непомука, который был всего на 30 лет старше его и у которого, к его сожалению, кроме дочерей, не было законных наследников рода. Здесь он был в обществе других детей, жил в красивой деревне, где могли раскрыться его способности. То, что сам он обрел с таким трудом, он дал своему сыну при рождении. Мать, считавшая Адольфа слабым и болезненным, просто тряслась над ним, опекала и лелеяла его. То, что отец иногда взрывался и при этом обходился с ним не слишком ласково, не имело ничего общего с отсутствием любви. Алоизу пришлось с ранних пор противостоять престарелому и не слишком гибкому окружению: старому деду, старой матери, а в последнее время в Штронесе еще и неудачнику-отчиму, который был на 45 лет старше его, а в Шпитале трем дочерям Иоганна Непомука – Иоганне, Вальбурге и Йозефе. Хотя он и вырос среди неграмотных людей, однако самостоятельно научился хорошо писать и читать Адольф же научился читать и писать уже в шестилетнем возрасте. Его отец читал книги и журналы и охотно со знанием дела рассуждал о вопросах пчеловодства [По-видимому, он даже писал по этим вопросам в специальные журналы. Доказательств этому не найдено. Даже его родственники в Шпитале и Линце знают об этом только понаслышке.]. Еще будучи ребенком, Адольф слышал о том, что «происходит в мире», и независимые самоуверенные комментарии отца учили его толковать происходящие события по-своему. В Шпитале Алоиз был единственным мальчиком в семье Гитлеров, и поэтому его немного баловали, но он был там равным среди равных. Адольф же был любимцем матери, которая дарила ему свою преувеличенную любовь после того, как в течение 25 дней потеряла своих детей. Видимо, главным образом именно поэтому смышленому и живому Адольфу уже с раннего детства постоянно удавалось отстоять свою точку зрения перед всепрощающей и добросердечной матерью. Разговоры о том, что Адольфу Гитлеру не хватало ее любви, как приходится порой слышать, вне всякого сомнения, не имеют под собой оснований. Распространенная прежде всего в США теория, что в первые два года жизни Адольфа Гитлера что-то было не в порядке в семье, не подтверждается фактами.

Дом, где в 1889 году родился А. Гитлер. Здесь прожил будущий диктатор до трёхлетнего возраста. Браунау-на-Инне, Австрия. Фотография 1934 года. Дом сохранился по настоящее время

Условия жизни для семьи с маленьким Адольфом и более взрослыми сводными братом и сестрой Алоизом и Ангелой в гостинице «У померанца», одном из самых представительных зданий в городе, были почти идеальными. Дети могли играть на большой площадке сразу за гостиницей и вдоволь плескаться в протекающем поблизости Инне. Толстые стены не пропускали по вечерам шум из ресторана на верхний этаж, где находилась квартира Гитлеров. И все же Браунау не оставил заметного следа в душе Адольфа Гитлера. Этому ничуть не противоречит фраза, с которой начинается его книга «Майн кампф»: «Мне кажется сегодня добрым предзнаменованием, что судьба выбрала в качестве места моего рождения именно Браунау-на-Инне». Уже следующая фраза Гитлера явно показывает, что он имеет в виду. «Ведь этот городок, – говорится в «Майн кампф», – находится на границе двух немецких государств, объединение которых, по крайней мере, мы, молодые, считаем задачей всей жизни, добиваться которой необходимо всеми средствами».

До 1892 г. в доме Гитлеров не происходит ничего особо приметного и важного по отношению к Адольфу. В мае 1892 г., когда Адольфу только что исполнилось три года, его отец уезжает в Вену, где остается до 6 июня. Что он там делал, однозначно определить по документам и свидетельствам очевидцев не удалось. Предположение Смита, что эта поездка, возможно, была связана с последним повышением Алоиза по службе, возможно, верно по сути дела, но это не столь существенно. Гораздо большее значение имеет тот факт, что Алоиз в это время взял в долг 600 гульденов, примерно половину своего годового оклада, под залог дома в Вёрнхартсе. Вполне возможно, что Алоиз, у которого наряду с двумя первыми женами постоянно были и любовницы, вручил эту сумму своей рожденной вне брака дочери Терезе Шмидт, которая в это время родила в Швертберге сына Фрица Раммера, на удивление похожего на его сына Алоиза.

В августе 1892 г. Алоизу Гитлеру был присвоен ранг старшего официала (гражданский чин в Австрии. – Прим. перев.) таможенного управления, что повлекло за собой перевод на новое место работы, так как в штате таможни Браунау, где Алоиз провел 21 год жизни, не было места для такого высокого чина. В то время в Браунау работали только начальник таможни, контролер, официал и его помощник. В октябре 1892 г., когда семья жила уже в Пассау, Алоиз продал свой дом в Вёрнхартсе.

24 марта 1894 г. у Адольфа родился брат Эдмунд, что, возможно, на короткое время лишило его центрального положения в семье. То, что это событие лишило его позиции безоговорочного любимца матери, как утверждает Смит, это чистой воды предположение. Адольфу исполнилось уже 5 лет, когда отец 1 апреля 1894 г. начинает службу в Линце, хотя семья по-прежнему остается в Пассау, так как Клара, очевидно, не решается пускаться в дорогу с грудным ребенком. В то короткое время, которое семья провела там вместе, Адольфу удавалось чаще, чем раньше, общаться с отцом. У Алоиза оставалось больше времени, чтобы бывать дома и заниматься сыном, который, естественно, пытался привлечь к себе внимание членов семьи, бессознательно опробуя таким образом силу своего влияния. Утверждение Смита, что «Алоиз, очевидно, рассматривал этот вызов не как возрастную стадию развития, а как угрозу своей позиции», кажется надуманным. Такого человека, как Алоиз Гитлер, который целыми днями командовал тертыми таможенниками и считался среди них уважаемой личностью, провокации мальчишки, который не достиг еще школьного возраста, вряд ли могли побудить к подобной реакции.

Алоиз не был домоседом. Он любил бывать на своей пасеке и проводил там порой целые вечера. Во время пребывания в Браунау он ради пчел летом иногда даже не бывал дома и месяцами жил на квартире в старом городе, чтобы, не теряя времени, добираться до своих ульев в соседней долине. Из Пассау он ежедневно ходил пешком «в Австрию», в Хайльбах, где у него были пчелы, и возвращался домой лишь поздно вечером. Адольф, видимо, не очень часто видел отца. Друг юности Август Кубицек наблюдал после смерти Алоиза, как мать Адольфа, пытаясь придать своим словам больше веса, указывала пальцем на стоящие на подставке в кухне курительные трубки умершего главы семьи. Возможно, этот воспитательный момент использовался ею и при его жизни.

Часто утверждают, что отец Адольфа был пьяницей и постоянно просиживал в ресторане. Это не так. И в Браунау, и в Ламбахе, и в Пассау, Леондинге и Линце он пил не больше, чем положено. Не только его карьера, но и почерк в тот период, когда он вышел на пенсию, однозначно доказывают, что он никогда не был пьяницей. Утверждение Смита, что дядя Алоиза Франц Шикльгрубер закончил жизнь «спившимся поденщиком», по меньшей мере спорно, так как в 1876 г., когда проходила процедура признания отцовства, именно он вручил своему племяннику 230 гульденов.

В течение года дети Гитлера жили как бы без отца, потому что они видели его только время от времени как редкого гостя. Таким образом, Адольф находился вне сферы его непосредственного влияния. В то время как Алоиз и Ангела ходили в последние классы школы и под надзором мачехи должны были помогать по дому, Адольф мог делать все, что вздумается. Из этого периода жизни на немецкой земле у него остался глубоко укоренившийся баварско-австрийский диалект, который впоследствии буквально завораживал миллионы людей. Когда он спустя 40 лет после своего пребывания в Пассау приехал к баварским строителям и как само собой разумеющееся начал отпускать в разговоре баварские словечки, то это не были наскоро заученные выражения, рассчитанные на эффект среди местной публики, а моментально проснувшиеся в памяти воспоминания о родном диалекте.

В апреле 1895 г. семейство Гитлера встретилось в Линце, чтобы оттуда направиться в Хафельд неподалеку от Ламбаха, где Алоиз купил дом и земельный участок площадью 18 тысяч квадратных метров. Здесь в жизни Адольфа произошел важный поворот. 1 мая 1895 г. он пришел в первый класс начальной школы в Фишльхаме неподалеку от Ламбаха, что означало существенное ограничение его независимости. Вне родительского дома ему пришлось учиться дисциплине, уступать, подчиняться и принимать других детей как равноправных партнеров. К тому же его отец 25 июня 1895 г. после сорока лет службы досрочно ушел на пенсию по состоянию здоровья и у него, несмотря на занятия пчеловодством и сельским хозяйством, появилось намного больше свободного времени, чтобы уделить его сыну, который должен был получить высшее образование и стать в будущем государственным служащим. Адольф очень хорошо учится, вселяя в честолюбивого отца надежды, и получает у учителя Карла Миттермайера только отличные оценки. В 1896 г. он переходит во второй класс ламбахской школы при бенедиктинском монастыре и попадает к учителю Францу Рехбергеру, у которого учится до весны 1898 г. И там он получает только отличные оценки. Впоследствии он с удовольствием вспоминает, что пел в это время в хоре мальчиков и брал в свободное время уроки пения. Будучи членом монастырского хора и министрантом во время богослужений, он много слышит об аббате Хагене, известном всему Ламбаху, в гербе и на перстне которого была изображена стилизованная свастика, изображение которой он распорядился вырезать и на кафедре. В «Майн кампф» Гитлер признается, что хорошо организованное праздничное великолепие церковных праздников заставляло его видеть в профессии католического священника высший идеал стремлений. То, о чем он только думал, сумели сделать его однокашники и друзья по школе. Священником стал его школьный приятель Балдуин Висмайр. Позднее он был аббатом в Вильхеринге под Линцем. Священниками стали также брат его школьного друга из Ламбаха Вайнбергера и однокашник по Линцу Иоганн Хаудум, который с 1938 по 1943 г. работал в Леондинге и заботился о том, чтобы могила родителей Гитлера сохранилась «во веки веков».

Адольф Гитлер в детские годы (третий слева в нижнем ряду) в одногодичной народной школе в Фишльгаме под Ламбахом, Австрия. 1895 г.

Представительный дом родителей в Хафельде, который весной 1897 г. купил венский аристократ доктор Конрад фон Здекауэр, подчеркнутое уважение, которое деревенские жители оказывали государственному чиновнику Алоизу Гитлеру, высокая оценка семьи, которую ежедневно приходилось слышать из уст окружающих, отличные успехи в школе, признаваемые учителями в Фишльхаме и Ламбахе, – все это уже в детстве позволило Адольфу Гитлеру составить себе представление о политическом мире, в котором решающую роль играли деньги, успех, влияние, внешнее впечатление и авторитет. Порой можно услышать утверждения, что на формирование его характера оказал решающее влияние древний девиз бенедиктинцев «discretio est mater omnium virtutum» («скромность есть матерь всех достоинств»), а также либеральный и жизнеутверждающий климат бенедиктинского монастыря в Ламбахе. Однако это всего лишь основанное на фантазиях толкование той обстановки, на фоне которой рос школьник и значения которой он в свои 7–9 лет еще абсолютно не понимал. Гитлер довольно редко вспоминает о Ламбахе, но о Фишльхаме, где он в 1865–66 гг. учился читать и писать, он не забывает никогда. В 1939 г. он приезжает туда, садится за свою школьную парту, покупает свою «старую» школу и отдает распоряжение о постройке в деревне нового школьного здания.

21 января 1896 г. на свет появилась сестра Адольфа Паула. То, что она сместила Эдмунда с позиции младшего ребенка, должно было только положительно сказаться на развитии Адольфа. Всю свою жизнь он постоянно относился к ней с участием и прямо-таки отеческой любовью [Он опекал ее, когда мать в 1907 г. заболела, а в 1911 г. отказался в ее пользу от своей ежемесячной «сиротской» пенсии в 25 крон.], хотя она с тех пор, как он стал самым могущественным человеком Германии, в силу своих скромных возможностей тайком помогала людям, приговоренным от имени Гитлера [Так, например, она спасла жизнь приговоренного к смерти австрийского инженера, который впоследствии, в 1945 г., привез ее в Леондинг, где у нее, как и в Шпитале и даже за границей, были всегда готовые прийти на помощь друзья. Например, в 1945 г. она получала от одной голландской семьи из Роттердама посылки с продовольствием.]. Встречающиеся порой сведения о том, что ее брат, хозяйство которого она вела после 1936 г. под именем Паулы Вольф, приказал убить ее, являются выдумкой [Эсэсовцы, которые разыскивали ее по приказу Гитлера в 1945 г., но так и не нашли, имели приказ не устранить ее, а передать ей крупную сумму денег.].

С 1896 г. в доме Гитлеров живет уже пятеро детей. В условиях, когда под одной крышей проживает семь членов семьи, Адольфу приходится включаться в напряженный ритм жизни. Алоиз охотно сбегал из семьи в ресторан, где пил вино или пиво и читал газеты. Он многого достиг в своей жизни, демонстративно носил усы как у императора и наслаждался покоем после сорока успешных лет службы. Всю свою жизнь он работал на себя и на благо семьи, сделал карьеру и любил «подать себя», о чем свидетельствует его речь, вне всякой меры пересыпанная иностранными словами. Как и большинство самоучек, добившихся успеха своими силами, он был убежден, что свое общественное положение необходимо утверждать демонстративным употреблением латинских и латинизированных выражений. Адольфу Гитлеру, который мастерски умел имитировать большинство диалектов и особенностей речи, этот недостаток был несвойствен. Он употреблял иностранные слова правильно и только тогда, когда они значительно точнее выражали мысль, чем расплывчатое немецкое описание.

Алоизу Гитлеру приходилось обрабатывать в Хафельде 38 тысяч квадратных метров земли, что было для него нелегко, так как последний раз он занимался крестьянской работой 35 лет назад, а дети еще не в состоянии были оказать ему сколько-нибудь существенную помощь. Не случайно поэтому он писал 29 декабря 1901 г. своему соседу: «…Я узнал, что фрау фон Здекауэр собирается продать имение „Раушер“ (бывший дом Алоиза в Хафельде. – Прим. автора.)… венским покупателям. Для таких людей это всего лишь развлечение на несколько лет и средство приобретения опыта, который гласит, что всему надо учиться».

Паула Вольф (1896 – 1960) – младшая сестра Адольфа Гитлера, последний ребёнок Алоиса Гитлера и его третьей жены Клары Гитлер

С того момента, как Адольф пошел в школу, характер у отца испортился. Он постоянно придирается к своему 14-летнему сыну Алоизу [Сводный брат Адольфа сначала работал официантом, в период времени с 1900 по 1902 г. дважды попадал за кражи в тюрьму. В 1907 г. он работал в Париже, откуда в 1909 г. переехал в Ирландию, где женился и где у него родился сын Уильям Патрик. В 20-е годы он жил в Германии, снова попал в тюрьму в Гамбурге по обвинению в двоеженстве и затем вновь возвратился в Англию. Когда Адольф Гитлер стал важнейшей политической фигурой в Германии, Алоиз попытался извлечь из этого выгоду для себя. Незадолго до начала войны он открыл на Вигтенбергплац в Берлине ресторан «Алоиз». Однако Адольф всегда полностью игнорировал его и даже запретил упоминать имя брата в своем присутствии.] и в конце концов вынуждает его в 1896 г. уйти из дома. Хотя Адольф после этого и не стал старшим ребенком в семье, но отец относится к нему именно как к старшему, опасаясь, что из него может получиться такой же бездельник, как и Алоиз. Он оказывается в центре отцовской заботы, которая заключается в нетерпеливых понуканиях. Недовольство Алоиза развитием политических событий в Австрии, где немцы уже в это время начали бояться утраты своего влияния, разумеется, еще никак не сказывается на Адольфе в силу его малого возраста.

Роль, которую играли сводные брат и сестра Алоиз и Ангела в раннем детстве Адольфа, недостаточно определена. Правда, Ангела, чья дочь Гели стала его большой любовью, в течение почти 30 лет пользовалась его доверием и с 1928 по 1935 г. даже оказывала ему помощь в ведении хозяйства, прежде чем в один прекрасный день внезапно исчезла из его окружения. Однако точных данных о том, как она повлияла на становление его характера, не имеется. Патрик Гитлер, ее племянник, признавался в своей статье в газете «Пари суар», что проявление любых эгоистических интересов вызывало в нем радикальную и внезапную негативную реакцию. «В 1935 г., – пишет Уильям Патрик, – Адольф Гитлер встретил Ангелу на пороге своего дома в Берхтесгадене и дал ей ровно 24 часа, чтобы упаковать чемоданы… Он обвинил ее в том, что она помогла Герингу приобрести в Берхтесгадене земельный участок… который располагался прямо напротив его дома и на котором Геринг собирался построить себе дом». Он поступил так, хотя четыре года назад Гели застрелилась в его мюнхенской квартире. Это событие он так и не смог до конца своей жизни бесследно изгладить из памяти и из сердца. К Алоизу, чей сын Уильям Патрик доставил ему немало хлопот своей статьей в «Пари суар» в 1939 г., он постоянно относился как к чужому. Когда тот уехал из дома Гитлеров, Адольф ходил только во второй класс, а когда вновь встретил его спустя много лет, то увидел перед собой человека, которому тюрьма была известна не понаслышке. Адольф настолько отдалился от него, что ему не пришлось прибегать к актерскому искусству, когда он заявил своему племяннику Патрику, что его отец на самом деле вовсе не родня ему. Он всегда относился к Алоизу как к сводному брату, который оказался неудачником в жизни. Его сын от второго брака Хайнц Гитлер, который в 1938 г. после учебы в национально-политическом учебном заведении в Балленштедте (NPEA) решил стать офицером (Адольф Гитлер противился этому, так как опасался, что одна только его фамилия может привести к подхалимажу со стороны офицеров и подчиненных), погиб в 1942 г. в России, будучи унтер-офицером 23-го Потсдамского артиллерийского полка, и тем самым окончательно разорвал и без того не слишком крепкие узы, связывавшие сводных братьев.

То, что ни Алоиз, ни Адольф никогда не навещали бедную деревушку Штронес, где жила Мария Анна Шикльгрубер и где родился Алоиз, а постоянно бывали только в Шпитале, имело под собой логичные и веские причины. В то время как в Шпитале жили их прямые и близкие родственники, в Штронесе оставалось только семейство Зиллипов, связанных побочным родством с прадедами Адольфа. Их потомки в ходе выселения района Деллерсхайм переехали в Вайсенгут неподалеку от Кренгльбаха. В Штронесе, где род Шикльгруберов закончился на бездетном брате Марии Анны Йозефе, они были бы чужаками. С тех пор как Алоиз взял себе фамилию Гитлер, оборвались его контакты и с другими членами семьи Шикльгруберов, проживавшими в различных деревнях Австрии. От Франца Шикльгрубера он еще получил в 1876 г. 230 гульденов и переписывался с семьей Файтов. Затем оборвались и эти связи, и ни Алоиз, ни Адольф никогда не интересовались своей родней, состоявшей только из потомков сестры Марии Анны Йозефы и Леопольда Шикльгрубера в деревнях Фюнфхаус и Хернальс. Возможно, об этом знал только Алоиз. В связи со сменой фамилии даже трудно сказать, осведомлены ли были Шикльгруберы, посетившие летом 1938 г. дом Гитлера в Леондинге и оставившие свои подписи в гостевой книге, о своем дальнем родстве с Адольфом Гитлером.

В июле 1897 г. Алоиз продал свой дом в Хафельде и переселился в Ламбах-на-Трауне, где в то время насчитывалось около 1700 жителей и где ему вместе с семьей пришлось почти полгода жить в доме № 58 (позднее гостиница «Ляйнгартнер»), а затем, вплоть до поздней осени 1898 г. снимать квартиру у мельника Цёбля, где девятилетнему Адольфу приходилось целыми днями слышать шум мельницы и работавшего по соседству кузнеца Прайзингера, который подковывал лошадей. Новая обстановка пришлась по душе его отцу, который завел знакомство с новыми людьми и проводил с ними большую часть своего времени. К тому же у него не было возможности заниматься здесь своими любимыми пчелами. Однако у Адольфа, который был очень чувствителен к шуму, это время не оставило особенно приятных воспоминаний. Возможно, здесь и таятся корни той странной нелюбви, которую он всю жизнь испытывал по отношению к лошадям и верховой езде, но это только предположение.

В это время Гитлер, по его собственным словам, начал испытывать «все большую тягу ко всему, что было как-то связано с войной и армией». Утверждение Кубицека, сделанное им в 1938 г., что молодой Гитлер «и слышать не хотел» обо всем, «что было как-то связано с войной и армией», продиктовано пропагандистскими намерениями с целью показать всему свету миролюбивого Гитлера. Однокашник Адольфа Баддуин Висмайр подтвердил высказывание Гитлера словами: «Больше всего на свете он любил играть в войну». Его приятель из Леондинга Франц Винтер частенько повторял после 1939 г.: «Он и мальчишкой нас гонял, и теперь продолжает». Еще один ученик из класса Гитлера, Иоганн Вайнбергер отмечал особую склонность юного Гитлера к военным играм и рассказывал, что по инициативе Гитлера ученики из Леондинга и Унтергаумберга часто вели между собой «войну». «Мы под командованием Гитлера были бурами, а ребята из Унтергаумберга англичанами». Нет сомнений в том, что Гитлер уже в то время был осведомлен о своей харизматической силе. Его упоминания о том, что уже в школьные годы у него были особые ораторские способности, подтверждают все без исключения однокашники. Он сам рассказывал: «Я полагаю, что уже тогда начал оттачивать свой ораторский талант в более или менее ожесточенных спорах с одноклассниками. Я стал маленьким заводилой».

В ноябре 1898 г., когда Адольфу не исполнилось еще и десяти лет, отец приобретает в Леондинге под Линцем дом, который стоял рядом с кладбищем. Туда в феврале 1899 г. и переезжает семейство, прежде чем Адольф успевает перейти в четвертый класс своей уже третьей по счету школы, куда ему придется ходить до сентября 1900 г. Этот дом, который американцы в 1938 г. после «аншлюса» собирались купить и выставить в США как аттракцион, долгое время считался «домом родителей фюрера» и с 1938 г. превратился в место паломничества тысяч людей со всего мира, которые заносили свои имена в гостевые книги. Родственники Адольфа Гитлера, Шмидты [Двоюродный брат Адольфа из Шпиталя Антон Шмидт (чья мать была сестрой матери Гитлера) приехал в 1938 г. в Леондинг, чтобы священник Хаудум обвенчал его.] и Шикльгруберы, знакомые Алоиза Гитлера, школьные приятели Адольфа и его официальный опекун Майрхофер [Майрхофер был бургомистром Леондинга и официальным опекуном Адольфа после смерти Алоиза Гитлера.], представители дворянства, буржуазии и рабочего класса, ученые, служащие, коммерсанты, солдаты, студенты и множество других «паломников», приезжавших в Леондинг, клялись Адольфу Гитлеру в верности до самой смерти и с религиозным восторгом присовокупляли к своим подписям хвалебные гимны и благодарности в его адрес [Часто его именовали «спасителем» и «избавителем».].

В сентябре 1900 г. Адольф, у которого 2 февраля от кори умер брат Эдмунд и который с тех пор остался единственным сыном Клары Гитлер и последней надеждой честолюбивого отца, поступил в государственное реальное училище в Линце, где двадцатью годами позже закончит среднюю школу и красивая дочка его сводной сестры Ангела, которая обратит на себя внимание своим «милым характером». Как отразился на Адольфе этот период жизни, демонстрируют две его школьные фотографии. На одной он изображен учеником четвертого класса начальной школы в Леондинге, а на другой – учеником первого класса реального училища в Линце. На фотографии из Леондинга мы видим самоуверенного мальчика, который привык находиться в центре внимания, уже настоящего «фюрера». Гитлер гордо стоит позади учителя, посреди верхнего ряда, скрестив руки на груди. На лбу у него уже угадывается прядь волос, которая станет в будущем знаменитой. На фотографии из Линца 1901 г. он хотя и стоит в верхнем ряду (правда, с краю), но выглядит не слишком самоуверенно. Заметно, что он недоволен собой. Он стоит ссутулившись, и похоже, что его не очень беспокоит, заметят ли его вообще.

Учась в Линце, Гитлер продолжает по-прежнему жить в доме своих родителей в Леондинге вплоть до скоропостижной смерти отца (в январе 1903). Затем, весной 1903 г. он переезжает в школьное общежитие в Линц и вместе с будущим правительственным чиновником Фрицем Зайдлем и братьями Хаудум, один из которых станет затем священником в Леондинге, придумывает всяческие «проказы», которые он спустя двадцать лет назовет в «Майн кампф» типичными формами выражения своего характера. Он будет постоянно вспоминать Леондинг теплым словом вплоть до самой смерти. Это была чистенькая деревушка, населенная крестьянами и ремесленниками. Она располагалась посреди необъятного ландшафта всего в 4 километрах от Линца. В Леондинге Алоиз Гитлер, похоже, обрел предел своих мечтаний. Совсем рядом с городом у него был красивый дом с садом, так что ему не нужно было теперь ходить к своим пчелам за несколько километров, как в Браунау или Пассау, поскольку ульи стояли всего в нескольких метрах от спальни. Снимавшая у него жилье Элизабет Плеккингер частично покрывала своей квартплатой расходы на содержание дома. Многочисленные более поздние высказывания Адольфа Гитлера доказывают, что его критическое отношение к церкви зародилось в Леондинге, где он начал воспринимать некоторые факты в духе своего отца, хотя в Ламбахе относился к ним положительно.

Несмотря на отличные успехи в начальных школах Фишльхама, Ламбаха и Леондинга, а также хорошей поначалу успеваемости в реальном училище по истории, географии и рисованию, то есть по тем предметам, где он, по мнению своего преподавателя Сикстля, знал больше, чем некоторые учителя, Гитлер остается в первом классе реального училища на второй год. О Сикстле он вспоминал спустя сорок лет в своей ставке «Вольфсшанце» («Волчье логово»): «Мне шел шестнадцатый год. Это тот возраст, когда пишут стихи. Я бывал на всех представлениях в паноптикуме и вообще везде, где было написано „Только для взрослых“. В этом возрасте все хочется узнать. Однажды в Линце я вечером зашел на Южном вокзале в кинотеатр. Шла ужасная халтура! На благотворительном сеансе показывали весьма двусмысленные фильмы. Само по себе все это было свинство. Но характерно, насколько либеральным было австрийское государство. Мой преподаватель Сикстль тоже сидел в зале и сказал мне: „Значит, вы тоже жертвуете на Красный крест!“ – „Да, господин профессор“. Он рассмеялся, но мне было немного не по себе в этой двусмысленной ситуации».

Смена привычной деревенской школы на большое и чужое реальное училище в городе была Гитлеру не по душе. Ему нравился только путь длиной 5–6 километров от дома до Штайнгассе, где находилась школа. Табель, который он получил после окончания первого учебного года в Линце, сообщал ему и родителям, что он отличался «неровным» прилежанием, а его знаний по математике и естествознанию недостаточно для перевода в следующий класс, поэтому ему придется повторить курс первого года. В «Майн кампф» он рассказывает об этом времени: «Мои оценки в то время выражали две крайности в зависимости от предмета и моего отношения к нему. Наряду с похвальными и отличными в табеле были удовлетворительные и даже неудовлетворительные. Лучше всего были мои успехи в географии и, тем более, во всемирной истории. Это были два любимых предмета, в которых я был на голову выше всего класса». Гитлер дает этому простое объяснение, и оно, по-видимому, соответствует действительности: «То, что мне нравилось, я учил… то, что казалось не имеющим значения и не привлекало меня, я полностью саботировал».

Алоиз Гитлер, который кое-чего добился в жизни и теперь с разочарованием констатировал, что его старший сын (Алоиз) неспособен и не готов пойти по его стопам, начинает с такой силой наседать на смышленого Адольфа, что у того пропадает всякое желание учиться. «Я должен был получить высшее образование, – рассказывал Гитлер. – Исходя из всей моей натуры, а еще больше из темперамента, отец сделал вывод, что гуманитарная гимназия не отвечает моим наклонностям. Ему казалось, что лучше всего будет реальное училище. Особенно он утвердился в этом мнении из-за моих очевидных способностей к рисованию. Это был предмет, которому, по его убеждению, в австрийских гимназиях уделялось недостаточно внимания. Возможно, здесь сказалась и тяжелая работа, которой он вынужден был всю жизнь заниматься и которая привела его к мысли, что гуманитарное образование непрактично. В принципе же он придерживался мнения, что… его сын должен стать государственным чиновником. Тяжелая юность побуждала его к завышенной оценке достигнутого, тем более что он добился всего только за счет железного трудолюбия и собственной энергии. Это была гордость человека, который сам всего достиг, и он считал, что сын должен добиться такого же, а по возможности и более высокого положения в жизни… Одна только возможность отрицания того, что было для него смыслом всей жизни, казалась ему… абсурдной. Поэтому решение отца было простым и определенным… В конце концов, для его натуры, закаленной в тяжких боях за существование… было бы совершенно недопустимым предоставлять право принятия решения в таких вещах неопытному и безответственному, с его точки зрения, юнцу. Такая пагубная слабость, когда речь шла об отцовском авторитете и ответственности за будущую жизнь своего ребенка… не вписывалась в его понятие о чувстве долга… Впервые в своей жизни… я оказался в оппозиции. Чем жестче и решительнее пытался отец провести в жизнь свои планы и намерения, тем все более упрямо и дерзко сын восставал против этого. Я не хотел быть чиновником. Ни уговоры, ни „серьезные“ внушения не могли сломить сопротивления. Я не хотел быть чиновником… Все попытки отца на примерах из своей жизни породить во мне любовь или желание к этой профессии оборачивались полной противоположностью. Меня разбирала зевота при мысли о том, что я буду сидеть в конторе, не имея возможности распоряжаться самим собой и своим временем».

Спустя двадцать лет Гитлер изображал свои плохие успехи в учебе как сознательный протест против отцовской воли и утверждал, что плохая учеба в реальном училище в конце концов должна была помочь ему отстоять свое мнение и добиться у отца разрешения стать художником. «Я полагал, – говорил он, – что если отец увидит у меня отсутствие прогресса в реальном училище, то волей-неволей разрешит мне воплотить в жизнь мою мечту». Упорное стремление Алоиза Гитлера сделать из своего сына удачливого государственного служащего, каким был и он сам, уже в одиннадцатилетнем возрасте загнало Адольфа, по его собственному признанию, «в оппозицию», сделало его упрямым и дерзким. Как бы ни изображал Гитлер эту ситуацию, но все детали и взаимосвязи однозначно свидетельствуют, что уже в молодом возрасте Гитлер воспринимал систематическую работу как каторгу. Плохие отметки в реальном училище, разумеется, объяснялись не отсутствием ума и способностей. Наряду с отвращением к принуждению уже в то время в Гитлере заметны признаки нелюбви к регулярной и постоянной интенсивной работе, если он сам не имеет возможности устанавливать нормы и расставлять акценты. По всем предметам, где наряду со способностями требовалась усидчивая работа, у него были неудовлетворительные оценки. Он блистал только в тех областях, где не требовалось интенсивно изучать содержание предмета. Его успехи, без сомнения, определялись склонностями, интересом и импровизаторским даром. Когда он учился во втором классе реального училища, у него 3 января 1903 г. неожиданно умер отец. Он потерял сознание в ресторане, а когда его донесли до дому, он был уже мертв. Адольф Гитлер, который пишет в «Майн кампф», что, несмотря на все споры и стычки с отцом, очень любил его, безутешно рыдал, стоя у гроба. Хотя он в последующем и идет навстречу советам и просьбам матери, которая хочет выполнить завещание мужа, и продолжает посещать училище, но с этого момента еще более укрепляется в мысли, что будет не чиновником, а только художником. Незадолго до смерти отец взял его с собой в таможенное управление Линца, чтобы продемонстрировать ему круг будущих задач, но Адольф только лишний раз убедился, что такая деятельность не имеет для него смысла. Он прогуливает школу, а на уроках работает только вполсилы. Теперь он единственный мужчина в доме. Вместе с ним живут мать, сестра Паула, тетя Иоганна Пёльцль и квартирантка Элизабет Плеккингер. 21 июня 1905 г. мать продала дом за 10 тысяч крон и переехала с детьми в Линц. Ангела 14 сентября 1903 г. вышла замуж за чиновника Лео Раубаля и покинула родительский дом. Мать Адольфа пыталась справиться с постигшим ее горем, посвящая все свое время детям Адольфу и Пауле. Судьба оказалась к ней неблагосклонной. То, чего она ожидала от брака с умным, ловким и самоуверенным другом детства, соседом и родственником из Шпиталя, не сбылось. Когда Август Кубицек познакомился с ней, ей было за сорок, но она уже была вдовой и матерью шестерых детей, из которых только Адольф и Паула пережили отца. У нее было изможденное лицо, усталая фигура. Держалась она тихо и незаметно. Ей не хватало жизненной силы мужа, которая не только поддерживала ее начиная с детства до самой его смерти, но и подавляла, не давая раскрыться собственным способностям. 22 мая 1904 г., когда Адольфу исполнилось уже 15 лет и он последние недели ходил в третий класс государственного реального училища в Линце, он прошел конфирмацию и после этого первый раз в жизни побывал в кино. Поскольку он хочет всегда быть и оставаться «свободным человеком», у него не вызывает интереса информация, что в Австрии окончание четвертого класса реального училища дает возможность поступить в финансируемое государством кадетское училище. Учится он по-прежнему с неохотой. Больше всего ему не нравятся уроки французского языка. Он работает безо всякого старания и демонстрирует соответствующие успехи. Результатом становится то, что ему приходится повторно сдать экзамен по французскому, чтобы его перевели в четвертый класс. Осенью 1904 г. он сдает этот экзамен, но вынужден недвусмысленно пообещать экзаменатору Эдуарду Хюмеру, который считает Гитлера «определенно способным», что переведется в другое училище. Хюмер, который вел у Гитлера не только французский, но и немецкий язык, хорошо знал своего ученика и на судебном процессе над Гитлером в Мюнхене в 1924 г. охарактеризовал его так: «Гитлер был определенно способным учеником, хотя и несколько односторонним, однако он не умел владеть собой и считался по меньшей мере строптивым, самовольным, несговорчивым и вспыльчивым юношей. Ему было определенно сложно подчиняться школьным порядкам. Не отличался он и прилежанием, потому что при его бесспорных задатках он мог бы добиться значительно больших успехов».

В сентябре 1904 г. Гитлер объявляется в государственном высшем реальном училище в Штайре у директора Алоиза Лебеды, который до сентября 1905 г. будет считать его одним из самых лучших своих учеников [Лебеда вел уроки физкультуры.], и подает заявление о приеме в четвертый класс. Причина этого перевода долгое время оставалась в тени и давала повод для самых разнообразных предположений. Так, например, политические противники в 1923 г. утверждали, будто Гитлер вынужден был покинуть училище в Линце из-за того, что во время причастия выплюнул просвиру и положил себе в карман. После того как газета «Мюнхнер пост» 27 ноября 1923 г. рассказала об этом святотатстве молодого Гитлера [Гитлер и в кругу своих товарищей по партии, и перед общественностью отрицал эти обвинения.], «Байришер курир» 30 ноября 1923 г. дал волю своей фантазии и сообщил, что этот случай привел в Линце к «большому скандалу».

В Штайре Гитлер живет в доме коммерсанта Игнаца Каммерхофера на квартире у судейского чиновника Конрада Эдлера фон Цихини на площади Грюнмаркт, 19, которая была впоследствии переименована в Адольф-Гитлер-плац. Спустя 37 лет после того, как он покинул школу, он вспоминал об этом так: «Штайр мне не понравился. Он был полной противоположностью Линцу. Линц был окрашен в национальные цвета, а Штайр был черным и красным. Я жил… в комнатке, выходившей на задний двор, вместе с товарищем, которого звали Густав. Фамилии его я не помню. Комната была очень уютная, но вид на двор был ужасен. Я постоянно стрелял по бегавшим там крысам. Квартирная хозяйка нас очень любила, во всяком случае относилась к нам всегда с большей симпатией, чем к собственному мужу. Тот вообще не имел дома права голоса. Она постоянно набрасывалась на него, как гадюка. Я не раз говорил ей: „Уважаемая госпожа, не надо делать кофе таким горячим. У меня утром слишком мало времени, и я не могу ждать, пока он остынет“. Однажды утром я заявил, что уже половина, а кофе все еще нет. Она ответила, что еще нет половины. На это ее муж заметил: „Петронелла, но ведь уже действительно тридцать пять минут“. Она прямо взвилась и не успокоилась до самого вечера. А вечером произошла настоящая катастрофа. Ему нужно было куда-то выйти. Мы оба делали уроки, а он хотел, чтобы кто-нибудь из нас вышел с ним. Каждый раз кто-то должен был светить ему, потому что он боялся крыс. Как только он оказался за порогом, она заперла дверь. Мы подумали: „Ну, сейчас начнется!“ Она нам очень нравилась. Он крикнул: „Петронелла, открой!“ Она засмеялась, начала напевать какую-то песенку, ходила по квартире взад-вперед и даже не подумала открыть. Он начал грозить ей, потом умолять: „Петронелла, я прошу тебя, открой! Петронелла, ну нельзя же так!“ – „Еще как можно“. Потом вдруг: „Адольф! Немедленно откройте!“ Она мне: „Не открывайте!“ – „Госпожа запрещает“. Она продержала его на улице до 7 часов. Когда он вошел с молоком, вид у него был жалкий. Ах, как мы его презирали! Ей было около 33 лет, а его возраст на вид было трудно определить – у него была окладистая борода. Я думаю, что ему было 45. Он был из обедневшей дворянской семьи… В Австрии было полно обедневших аристократов… Жена постоянно подсовывала нам что-нибудь вкусненькое. Квартирных хозяек студенты называли „мамочками“. Ах, это было прекрасное, светлое время! Но для меня оно было связано с большими заботами, потому что было очень трудно одолеть все школьные препоны, особенно когда экзамены были на носу… На горе Дамберг я научился кататься на лыжах. После окончания семестра мы всегда устраивали большой праздник. Там было очень весело: мы кутили вовсю. Там-то и произошел единственный случай в моей жизни, когда я перепил. Мы получили свидетельства и решили отпраздновать это дело. „Мамочка“, узнав, что всё уже позади, была слегка растрогана. Мы потихоньку поехали в один крестьянский трактир и там пили и говорили ужасные вещи. Как все это было в точности, я не помню… мне пришлось потом восстанавливать события. Свидетельство было у меня в кармане. На следующий день меня разбудила молочница, которая… нашла меня на дороге. В таком ужасном состоянии я явился к своей „мамочке“. „Боже мой, Адольф, как вы выглядите!“ Я вымылся, она подала мне черный кофе и спросила: „И какое же свидетельство вы получили?“ Я полез в карман – свидетельства нет. „Господи! Мне же нужно что-то показать матери!“ Я решил: скажу, что показывал его кому-то в поезде, а тут налетел ветер и вырвал из рук. Но „мамочка“ настаивала: „Куда же оно могло пропасть?“ – „Наверное, кто-то взял!“ – „Ну тогда выход только один: вы немедленно пойдете и попросите выдать дубликат. У вас вообще-то деньги есть?“ – „Не осталось“. Она дала мне 5 гульденов, и я пошел. Директор заставил долго дожидаться в приемной. Тем временем четыре обрывка моего свидетельства уже доставили в школу. Будучи без памяти, я перепутал его с туалетной бумагой. Это был кошмар. Все, что мне наговорил ректор, я просто не могу передать. Это было ужасно. Я поклялся всеми святыми, что никогда в жизни больше не буду пить. Я получил дубликат… Мне было так стыдно! Когда я вернулся к „мамочке“, она спросила: „Ну, и что он сказал?“ – „Этого я вам не могу сказать, но скажу одно: я никогда в жизни больше не буду пить“. Это был такой урок, что я никогда больше не брал в рот спиртного. Потом я с радостным сердцем отправился домой. Правда, особой радости-то и не было, потому что свидетельство было не из лучших».

Свидетельство, использованное Адольфом вместо туалетной бумаги 11 февраля 1905 г., было не просто «не из лучших», а хуже некуда. Его успехи в немецком, французском языке, математике и стенографии были отмечены оценкой «неудовлетворительно». Кроме рисования и физкультуры, где он получил «отлично» и «превосходно», остальные оценки были удовлетворительные.

В училище, где в 1904–1905 гг. немецкий язык преподавал еврей Роберт Зигфрид Нагель, успехи Адольфа, который не имеет оснований жаловаться на условия, после первоначального застоя улучшаются. Только по физике (профессор Бернхард Бача) они ухудшаются; по химии (Бача) остаются стабильно слабыми; по рисованию (проф. Эмиль Хайтум) и физкультуре (директор Алоиз Лебеда) оценки отличные. Гитлера это, очевидно, удовлетворяет. Только за первое полугодие у него 30 дней пропусков «без уважительных причин». 3 марта 1942 г. Гитлер рассказывает своим гостям в ставке «Вольфсшанце» в полном соответствии со своими воспоминаниями в «Майн кампф»: «В целом я учил не более 10 процентов от того, что учили другие. Я всегда очень быстро справлялся с домашними заданиями. Однако в истории я разбирался хорошо. Часто мне было жалко своих одноклассников. „Пойдем играть?“ – „Нет, мне еще заниматься надо!“ Они готовятся к экзаменам. Они сдают их! И как же они потом разочаровываются, когда приходит человек без подготовки и тоже справляется с этим. „Как же так! Ведь мы же готовились!“ Господи, одному это дано, а другому нет».

В Штайре Гитлер остается таким же строптивым и упрямым, как и в Линце. В ночь с 8 на 9 января 1942 г. он вспоминал: «Если бы не пара преподавателей… которые вступились за меня, мне бы плохо пришлось… Один из наших профессоров… (Кениг, который преподавал Гитлеру французский язык. – Прим. автора.)… был в свое время инспектором по паровым котлам… При взрыве у него отнялась речь, и он не все мог выговорить. Когда мы пришли к нему на урок, я сел за первую парту. Он начал перекличку. Когда он дошел до меня, я даже не пошевелился, а только смотрел на него. Он поднял меня и спросил, в чем дело. „Меня зовут не Итлер, господин профессор, а Гитлер!“ Он не мог выговаривать „г“». И все же Кениг ставит ему по французскому осенью 1905 г. уже не «неудовлетворительно», как в феврале, а «удовлетворительно». 16 сентября 1905 г. Гитлер получает следующие заключительные оценки: поведение – «удовлетворительно», прилежание – «удовлетворительно», религия – «удовлетворительно», математика – «удовлетворительно», химия и физика – «удовлетворительно», геометрия и начертательная геометрия – «удовлетворительно» (после повторного экзамена), рисование – «отлично», физкультура – «отлично», пение – «удовлетворительно». Учителя реального училища на протяжении всего года не перестают удивляться, почему такой отличный спортсмен, как Адольф Гитлер, который в детстве перенес всего лишь операцию на миндалинах и болел корью, выглядит таким «болезненным» и чувствует себя отверженным. Профессор Грегор Гольдбахер, преподававший ему геометрию, рассказал 29 января 1941 г., что Гитлер «видимо, вследствие смерти отца и… пребывания вдали от дома… вел себя тихо и подавленно» и что «молодой ученик чувствовал себя в то время неважно» и с трудом находил контакт с одноклассниками, будучи чужим в городе и в училище. Представление о том, как он выглядел в то время, может дать рисунок его одноклассника Штурмбергера, который изобразил его в профиль. На портрете мы видим слишком взрослого и слишком серьезного для пятнадцати лет худощавого молодого человека с покатым высоким лбом, длинным острым носом, выделяющимся подбородком и пронзительными глазами на аскетическом лице. Плохо причесанные волосы свисают справа налево на лоб. Описание внешности молодого Гитлера, которое дает Кубицек – «очень бледный, худосочный юноша… с горящим взглядом», – в целом совпадает с дилетантским рисунком Штурмбергера.

Несмотря на отвращение к школе, Адольф вынужден повиноваться матери и готовиться к получению аттестата зрелости. Во всяком случае, он дает ей такое обещание. Серьезность его намерений, однако, внушает большие сомнения. Тем не менее он уходит из училища осенью 1905 г. только из-за болезни [Чем был болен Гитлер, не установлено. Излишним будет приводить здесь список многочисленных и разнообразных предположений. Известно только, что в 1905 г. он действительно был болен.]. Сам он рассказывает об этом так: «И тут мне на помощь пришла болезнь и всего за несколько недель определила мое будущее, ликвидировав постоянный источник споров в доме отца. Ввиду тяжелой легочной болезни врач настоятельно посоветовал матери… ни при каких обстоятельствах не отдавать меня на работу в контору. Посещение училища также следовало приостановить по крайней мере на год. То, на что я втайне так долго надеялся, из-за чего спорил, вдруг стало само собой реальностью… благодаря этому событию. Под впечатлением моей болезни мать наконец согласилась забрать меня из реального училища и разрешила поступить в художественную академию». Гитлер счастлив и вместе со своей тоже нездоровой матерью едет на поезде из Линца в Гмюнд, где их встречают Шмидты, родственники из Шпиталя, и подвозят на воловьей упряжке. В Шпитале он попадает в руки врача Карла Кайса из Вайтры, пьет много молока, хорошо питается и быстро идет на поправку. Однако он держится особняком, часто играет на цитре, рисует, гуляет по окрестностям и наблюдает за полевыми работами родственников, не пытаясь принять в них участие. Он не пытается сблизиться ни со своей теткой, сестрой матери, ни с деревенской молодежью. Чем больше интереса они проявляют к «студенту» из города, тем меньше он обращает на них внимания.

Венская художественная академия

Наконец-то он разделался со школой, которую, как рассказывает с его слов друг юности Кубицек, он покинул с чувством ненависти. Для поступления в Венскую академию изобразительных искусств ему вполне хватает и образования, которое он получил в школе, и свидетельства [См. также главу 4. Лишь когда ему посоветовали в академии изучать архитектуру, что не входило первоначально в его планы, пришлось констатировать, что ему не помешал бы аттестат зрелости (или, по крайней мере, лучшие отметки по математике и геометрии).]. Осенью 1905 г. в возрасте шестнадцати лет он добивается того, к чему стремился еще при жизни отца. Однако теперь он не торопится. Его болезнь не позволяет матери настаивать на скорейшем начале учебы, к тому же вступительные экзамены в 1905 г. уже прошли, когда он еще учился в училище. Теперь он может поступить в академию не раньше осени 1906 г., и он твердо настраивается на это. В мае 1906 г. он отправляется в Вену, где до июня посещает музеи и другие достопримечательности города. Но вступительных экзаменов он так и не дождался. Он откладывает поступление на следующий год. Уже 7 мая он пишет своему другу: «Я доехал хорошо и теперь целыми днями брожу по городу. Завтра иду в оперу на „Тристана“, послезавтра на „Летучего голландца“ и т. д. Хотя здесь все очень красиво, я скучаю по Линцу». Возможно, изучение произведений искусства в Вене слегка сбило с него спесь. Вероятнее, однако, что ему не хотелось так быстро расставаться с беззаботной жизнью и снова, как в сентябре 1905 г., включаться в ритм, который определяет не он сам. В то время как его одноклассники по Штайру готовятся к чиновничьей карьере [Рудольф Бахляйтер, Франц Эдер и Карл Элер стали служащими на железной дороге, Фердинанд Хефлингер и Энгельберт Шнурпфайль – учителями, Отто Кидерле – служащим венского зоопарка, Иоганн Шрайберхубер – почтовым чиновником, а Карл Плохбергер поступил на службу на завод «Штайрверке».], он, «маменькин сынок», как он напишет сам о себе спустя 20 лет, наслаждается свободой и бездельем, «пустым безмятежным существованием». Дом в Леондинге мать уже продала в июне 1905 г. Клара, Адольф и Паула Гитлер живут теперь на Гумбольдт-штрассе, 31, в Линце, так что Адольфу уже не приходится ходить пешком в город, как весной 1903 г. В Линце он записывается в библиотеку Общества народного образования, начиная со 2 октября 1906 г. до 31 января 1907 г. берет уроки игры на фортепьяно у бывшего военного музыканта Преватцки-Вендта, регулярно ходит в местный театр, смотрит все постановки Вагнера, рисует, пишет стихи, сочиняет музыку, разрабатывает проекты театральных декораций, мостов, городов и улиц и обсуждает со студентом музыкальной школы Кубицеком великие и фантастические планы. Ему теперь не нужно подчиняться дисциплине, и он сам определяет, что ему делать. Мать начинает явно стареть, и здоровье ее ухудшается. 18 января 1907 г. она ложится в Больницу сестер милосердия в Линце, и хирург Карл Урбан в течение часа делает ей сложную операцию, после чего заносит в историю болезни диагноз: саркома малой грудной мышцы. Клара перенесла эту операцию, но прожила после этого всего лишь 11 месяцев, мучась сознанием, что Адольф, не обращая ни на что внимания, «пойдет своей дорогой, как будто он один живет в этом мире». Чтобы не тревожить его, она делает вид, что ей лучше, хотя знает, что жить ей осталось недолго. Адольф, похоже, неправильно оценивает ее состояние. Во всяком случае, он оставляет ее одну с сестрой и уезжает в Вену. Когда Кубицек навестил ее в конце лета 1907 г., в то время как Адольф был в Вене, сдавая вступительные экзамены в Академию изобразительных искусств, он увидел перед собой старую и больную женщину. «Она показалась мне, – писал он, – более озабоченной, чем прежде. Лицо было покрыто глубокими морщинами. Глаза были мутными, голос звучал тихо и отрешенно. У меня создалось впечатление, что сейчас, когда Адольфа не было рядом с ней, она сильно сдала и выглядела более больной и старой, чем обычно. Конечно же, она утаила от сына состояние своего здоровья, чтобы облегчить расставание… Теперь же, оставшись одна, она показалась мне старой больной женщиной».

Глава 3. Художник и архитектор

В сентябре 1907 г., когда состояние здоровья матери, болевшей уже несколько лет, вроде бы улучшилось, восемнадцатилетний Гитлер уезжает в Вену для сдачи вступительных экзаменов в Академию изобразительных искусств на отделение общей живописи. «Вооружившись толстой папкой рисунков», он отправляется в дорогу «с уверенностью, что играючи выдержит экзамен». Биографы постоянно возвращаются к этому экзамену. Первым затронул эту тему Конрад Хайден [Конрад Хайден (1901–1966) – эмигрировавший в 1933 г. из Германии немецкий журналист, который рассматривал свои работы о Гитлере и национал-социализме как дело всей своей жизни. До самой смерти оказывал большое влияние на все немецкие и иностранные труды, касающиеся Гитлера и национал-социализма. Его описания, которые воспринимались многими авторами некритически, он сам осознавал как средство борьбы. Для многих историков они стали источником информации, который, правда, ими зачастую замалчивался. Так как Хайден располагал лишь небольшим количеством документов, он обрабатывал свидетельства очевидцев, проверить истинность которых ему не всегда удавалось. Его главным «поставщиком информации» для описания жизни молодого Гитлера был бродяга Райнхольд Ханиш (см. далее в этой главе), чьи приукрашенные фантазией рассказы стали базой, на которой Хайден строил свои выводы, и для более поздних периодов. Он (через посредство Хайдена) стал, в частности, первоисточником версии, подхваченной в том числе и Буллоком, Ширером, Гизевиусом, Хайбером и Етцингером, что молодой Гитлер был лентяем и бездельником, ночевал в ночлежках и под открытым небом, бродяжничал и жил одним днем.], более подробно ее осветил Йозеф Грайнер, который уверяет, что сам сдал этот экзамен незадолго до Гитлера. Сам Гитлер рассказывает, что перед экзаменом «был уверен в себе» и «в радужном настроении надеялся на лучшее», а после экзамена «со жгучим нетерпением, но с чувством гордой уверенности ожидал результата».

Когда самоуверенный и убежденный в своих способностях Гитлер появляется перед экзаменом в Академии изобразительных искусств на площади Шиллер-плац в Вене, он обнаруживает там еще 112 кандидатов, большинство из которых с полным основанием опасаются этого испытания ввиду очень высоких требований. Уже первый этап экзамена показывает, что славная своими традициями академия ожидает от своих будущих студентов не только таланта, но и уже сложившихся умений и навыков.

Женская фигура. Из «папки рисунков»

Задания по композиции для абитуриентов изложены в перечне тем, который внушает уважение. Экзаменуемые должны выбрать для композиции по два задания из обязательного перечня, на каждое из которых отводится по три часа.

Мужская фигура. Из «папки рисунков»

В первый день на выбор предлагаются следующие темы:

1. «Изгнание из рая», «Охота», «Весна», «Рабочие на стройке», «Смерть» и «Дождь».

2. «Возвращение блудного сына», «Бегство», «Лето», «Лесорубы», «Печаль» и «Огонь».

3. «Каин убивает Авеля», «Возвращение», «Осень», «Извозчики», «Радость» и «Лунная ночь».

4. «Адам и Ева находят тело Авеля», «Расставание», «Зима», «Пастухи» и «Танец в грозу».

Во второй день кандидаты должны были сделать выбор из следующих тем:

1. «Эпизод Всемирного потопа», «Засада», «Утро», «Солдаты», «Музыка» и «Молитва».

2. «Святые волхвы», «Преследование», «Полдень», «Нищие», «Прорицательница» и «Несчастный случай».

3. «Добрый самаритянин», «Паломничество», «Вечер», «Рыбаки», «Женщина, рассказывающая сказку» и «Кладоискатель».

4. «Связывание Самсона», «Прогулка», «Ночь», «Рабы», «Мир» и «Учитель».

Портрет женщины. Из «папки рисунков»

Что выбрал Гитлер и кто был его экзаменатором, в документах не сохранилось. Экзамен у него могли принимать руководитель отделения общей живописи Христиан Грипенкерль, профессора Рудольф Бахер, Алоиз Делуг и Зигмунд л’Альман (а может быть и комиссия преподавательского состава академии). Гораздо важнее то, что Гитлер выдержал эту трудную часть экзамена, в то время как 33 кандидата потерпели неудачу [10 мая 1942 г. Гитлер вспоминал в связи с этим экзаменом, «что гения может по достоинству оценить только гений».].

Портрет женщины в профиль. Из «папки рисунков»

Те, кто справился с первой частью приемных экзаменов под наблюдением преподавателей академии, должны были на основании представленных рисунков показать, чего они сумели достичь ранее. Гитлер выложил свою «папку рисунков», сделанных в Урфаре и Линце. Среди этих рисунков было относительно немного портретов, что послужило для экзаменатора поводом для отказа Гитлеру в приеме в академию. В классификационной ведомости отделения общей живописи за 1905–1911 гг. имеется запись: «Адольф Гитлер, род. в Браунау-на-Инне, Верхняя Австрия 20 апреля 1889 г., кат. Родители: имп. кор. старший официал, представл. рисунки – неудовлетворительно, мало портретов».

Одновременно с Гитлером отпал еще 51 претендент. Одним из них был Робин Христиан Андерсен, руководивший в 1945–1965 гг. мастерской живописи в Венской академии изобразительных искусств, с 1957 по 1958 и с 1961 по 1962 г. – руководитель мастерской художественного воспитания, с 1946 по 1948 г. – ректор и с 1948 по 1951 г. – проректор Академии изобразительных искусств.

Лишь 28 из 113 претендентов выдержали вступительный экзамен. «Потерпев поражение, – писал Гитлер в «Майн кампф», – я покинул прекрасное здание на Шиллер-плац, впервые в жизни ощутив разлад с самим собой. Все, что я услышал о своих способностях, подобно яркой вспышке молнии осветило вдруг ту раздвоенность, от которой я давно уже страдал, не отдавая себе ясного отчета в ее причинах». Чего мог бы избежать мир, если бы Гитлер в 1907 г. нарисовал на несколько портретов больше? Ведь и сегодня еще можно встретить принадлежащие ему портреты и этюды того времени, которые наверняка были бы признаны соответствующими требованиям академии.

По словам Гитлера, ректор академии (с 1907 по 1909 г. им был Зигмунд л’Альман), которому он был представлен после экзамена, объяснил ему, что «привезенные им рисунки однозначно свидетельствуют о том, что его способности, несомненно, лучше всего проявятся в области архитектуры». Это утверждение, вполне вероятно, соответствует истине, так как рисунки и этюды Гитлера действительно больше демонстрируют его склонность к архитектуре, чем ярко выраженный живописный талант. Заметно, что лишь немногие человеческие фигуры населяют отлично прорисованные в деталях улицы на его картинах, написанных под явным влиянием умершего в 1905 г. австрийского художника-пейзажиста Рудольфа фон Альта. Если на этих картинах вообще встречаются люди, то они чаще всего носят декоративный характер. Они стоят в скованных принужденных позах, как манекены на витрине. Если картины Рудольфа фон Альта постоянно населены многочисленными людьми, собаками и повозками с лошадьми на переднем плане, то Гитлер ограничивался тем, что изображал здания. Видимо, подчеркнутое копирование старого стиля и обратило внимание профессоров академии на бедность изобразительных средств и на отсутствие людей и животных.

Сельский пейзаж. Из «папки рисунков»

После получения отказа на отделении общей живописи Гитлер обращается с заявлением о приеме на архитектурное отделение академии, хотя для этого у него отсутствуют необходимые предпосылки. Ему очень пригодился бы аттестат зрелости, которого у него не было. Спустя шестнадцать лет он напишет: «Все, что я из упрямства упустил, учась в реальном училище, жестоко отомстило мне». Его мечта рухнула только из-за того, что он отказался получить аттестат зрелости. «Знакомые, у которых он жил в Вене, проявили… настойчивость и заставили вернуться в Линц, чтобы сдать экзамены за курс средней школы». Задумывался ли сам Гитлер всерьез над этим? Спорный вопрос. Против этого говорят его элементарная ненависть к школе и нелюбовь к систематической работе, безразличие к школьным предметам и понимание того, что знаний, полученных в реальном училище, будет недостаточно для получения аттестата зрелости. Его интересовала не школа, а музеи и достопримечательности Вены, где он оставался еще несколько недель.

В ноябре 1907 г. он возвращается в Урфар под Линцем и берет на себя уход за матерью, которую ее врач еврей Эдуард Блох уже признал безнадежной. Он ведет домашнее хозяйство, следит за учебой сестры Паулы, стирает, моет полы, готовит еду для матери, сестры и себя и выполняет функции главы семейства. Доктор Блох, который уже до этого знал лично не только Клару, но и Адольфа Гитлера, рассказывал в ноябре 1938 г.: «Он (Адольф Гитлер. – Прим. автора.) относился к матери с самой трогательной любовью, ловя каждое ее движение, чтобы сразу же прийти на помощь. Его обычно устремленный вдаль печальный взгляд прояснялся, когда боль у матери отступала». 23 декабря 1907 г., накануне сочельника, Гитлер хоронит мать на кладбище в Леондинге рядом с отцом. Блох вспоминает: «За всю свою почти сорокалетнюю врачебную практику я никогда не видел молодого человека, который бы так страдал, как Адольф Гитлер». «Адольф и Паула Гитлер, – говорится в извещении о смерти, отпечатанном в типографии Кольндорфера в Линце, – от своего имени и от имени родственников сообщают о смерти нашей горячо любимой и незабвенной матери, тещи, бабушки и сестры Клары Гитлер, вдовы императорского королевского старшего официала, которая отошла в мир иной 21 декабря 1907 г. в 2 часа ночи…»

Теперь Адольф и Паула стали круглыми сиротами. Правда, Гитлер сильно преувеличивал, когда позже писал в «Майн кампф»: «Нужда и суровая действительность заставили меня быстро принять решение. Скудные отцовские средства были в значительной мере израсходованы во время тяжелой болезни матери, а причитающейся мне пенсии по случаю потери кормильца не хватало на жизнь. Значит, нужно было самому зарабатывать себе на пропитание». О венском периоде до 1913 г., который он озаглавил в «Майн кампф» как «Годы учебы и страданий в Вене», он писал: «Я благодарен тому времени за то, что я возмужал и сохраняю эту твердость характера до сих пор, а еще больше за то, что оно вырвало меня из пустоты безмятежной жизни». По утверждению одного из якобы «очевидцев» [К ним относятся сочинители «разоблачительной» литературы типа Грайнера и «воспоминаний» (о совместно прожитом рядом с Гитлером времени) типа Кубицека. Сведения Кубицека – это смесь фантазии и правды, причем доля правды порой бывает слишком незначительной. Документальную ценность его информация представляет только там, где Кубицек включает в свои «воспоминания» письменные источники. Здесь цитируются только те его сведения, которые подлежат проверке. Данные Грайнера несерьезны. Несмотря на его утверждения, он, возможно, никогда лично не был знаком с Гитлером. В этой книге он цитируется только тогда, когда его данные служат для подтверждения документально доказанных событий и деталей. В письме бывшего Главного архива НСДАП (от 30 августа 1938) имеется ссылка на одну из публикаций Грайнера.], годы жизни Гитлера в Вене, которые он сам называет «самой основательной школой», были бесцельным существованием среди бродяг и воров, опустившихся и потерпевших крах в жизни субъектов. Это утверждение приняли на веру все биографы, в том числе и Кубицек, описывая период после 1908 г., хотя сам он жил вместе с Гитлером только до осени 1908 г., до его призыва в армию, а о последующих событиях знает лишь понаслышке. Его формулировка – «Это был путь в одиночество, в пустыню, в никуда» – явственно свидетельствует о характере этой информации из вторых рук.

Дома. Из «папки рисунков»

Ни Гитлер, ни Кубицек никогда не писали, как все было на самом деле.

Во-первых, утверждения Гитлера не соответствуют действительности. Неправда, что «отцовские средства» были «в значительной степени израсходованы» во время болезни матери. Он никогда не упоминает о том, что в 1908 г. получил значительную сумму из наследства матери. В июне 1905 г., за два с половиной года до смерти, Клара Гитлер продала дом в Леондинге за 10 тысяч крон, причем покупатель должен был заплатить ей только 7480 крон, так как дом был заложен еще предшественником за 2520 крон. 1304 кроны были отчислены на наследство Адольфу и Пауле, так что у матери Адольфа оставалась еще значительная сумма – 5500 крон. Кроме того, с 1903 г. она получала ежегодную пенсию в размере 1200 крон как вдова, а с 1905 г. по меньшей мере еще 220 крон в год в виде процентов от стоимости проданного дома, так что она имела возможность, не трогая основного капитала, получать больше денег, чем могла потратить вместе с Адольфом и Паулой. Алоиз Гитлер перед выходом на пенсию имел годовой оклад 2600 крон, а размер пенсии составил 2196 крон. Итак, у Клары Гитлер и ее детей Адольфа и Паулы в распоряжении ежемесячно было около 120 крон (без учета суммы, вырученной за продажу дома) плюс, по-видимому, солидные проценты из наследства ее тети Вальбурги Гитлер [Величину суммы установить не удалось. Умершая в 1911 г. Иоганна Пёльцль, бывшая одной из трех наследниц, оставила после себя 3800 крон. Сумма, унаследованная Кларой Гитлер, должна была быть примерно такой же.].

Только в августе 1969 г. у одного из двоюродных братьев Адольфа Гитлера отыскалось составленное между 1897 и 1903 гг. одним из служащих суда в Вайтре и идентифицированное автором в августе 1969 г. завещание крестьянки Вальбурги Гитлер, которая в 1853 г. вышла замуж за Йозефа Роммедера, жила в достатке и умерла бездетной в своем доме в Шпитале. В этом завещании Вальбурга, родившаяся в январе 1832 г., указывает, что все имущество должна после ее смерти унаследовать сестра Иоганна, родившаяся в 1830 г. В том случае, если эта сестра умрет раньше ее, – пишет она дальше, – право на наследство имеют ее дочери Клара, Иоганна и Терезия. Иоганна, бывшая универсальной наследницей Вальбурги, умерла 8 февраля 1906 г., в связи с чем наследство перешло к трем ее дочерям, из которых Клара, мать Адольфа Гитлера, умерла уже в декабре 1907 г., так что ее часть наследства отошла непосредственно к Адольфу и Пауле Гитлер [Вальбурга Гитлер недвусмысленно указала в завещании, что право на наследство имеют только «законные дети» назначенных ею наследников (или законные дети этих детей).].

Ежемесячно Гитлер получал 58 крон из отцовского наследства и дополнительно 25 крон «сиротской» пенсии. Дополнительные не маленькие суммы из наследства Вальбурги Гитлер, доставшиеся ему от тети Иоганны Пёльцль и матери, делали его определенно зажиточным человеком.

За свою комнату в Вене Гитлер ежемесячно платил в среднем 10 крон. Юрист с годичным стажем работы в суде получал в то время 70 крон в месяц, молодой учитель в первые 5 лет работы 66 крон, почтовый служащий 60 крон. Асессор венского реального училища до 1914 г. получал месячный оклад 82 кроны. Бенито Муссолини, который в 1909 г. был главным редактором газеты «Авенире дель Лавораторе» в тогда еще австрийском Триесте и одновременно работал секретарем социалистической рабочей палаты, получал за обе работы 120 крон.

«Тяжелая судьба», о которой охотно говорил Гитлер, вспоминая о жизни в Вене, не имела ничего общего с материальной нуждой.

В начале 1908 г., пока Гитлер улаживал свои наследственные дела, хозяйка дома, в котором до смерти жила мать Гитлера вместе с Адольфом и Паулой, замолвила за него словечко перед известным художником. Своей матери, жившей в Вене и лично знавшей театрального художника профессора Альфреда Роллера, который преподавал в Венской школе художественных промыслов (ныне Академия прикладных искусств), она написала письмо, в котором между прочим говорилось:

«Дорогая мамочка… У меня есть просьба к тебе, и я думаю, что ты меня простишь, если она тебя, возможно, рассердит. Речь идет о рекомендательном письме к директору Альфреду Роллеру. Сын одной моей знакомой хочет стать художником, с осени учится в Вене. Он хотел поступить в Академию изобразительных искусств, но прием уже закончился, и он пошел в частное учебное заведение… Это серьезный и усердный молодой человек, зрелый не по годам, хотя ему всего 19 лет, очень обаятельный и солидный, из высокопорядочной семьи. Его мать умерла накануне Рождества… Речь идет о семье Гитлеров, а молодого человека, за которого я прошу, зовут Адольф Гитлер.

Мы недавно разговорились случайно об искусстве и художниках, и он упомянул между прочим, что профессор Роллер – знаменитость среди художников, причем известен не только в Вене, но и имеет мировую славу… и он обожает его произведения.

Альфред Роллер (1864 – 1935) – австрийский художник, иллюстратор, театральный декоратор, сценограф, дизайнер, график и педагог. Один из основоположников модерна в австрийской живописи

Гитлер даже не подозревал, что мне знакомо имя Роллера, а когда я ему сказала, что я была знакома с братом знаменитого Роллера, и спросила, не смогу ли я помочь ему в его совершенствовании, если добуду рекомендательное письмо к директору сценографической части придворной оперы, у молодого человека засветились глаза и он густо покраснел… Мне бы очень хотелось помочь молодому человеку. У него никого нет, кто бы мог замолвить за него слово или дать хороший совет. Он приехал в Вену совсем один, ему пришлось самому, без всяких рекомендаций, устраивать свои дела по поводу приема. У него твердое намерение получить хорошее образование. Насколько я его знаю, он не собьется с пути, потому что у него перед глазами серьезная цель. Я надеюсь, что он достоин твоих хлопот. Возможно, ты сделаешь доброе дело.

Дорогая мамочка, я прошу тебя, если возможно, напиши несколько рекомендательных строк директору Альфреду Роллеру… Я передам их молодому Гитлеру в Вену. Если бы ты принимала визиты, я бы послала его к тебе с письмом от меня, но, поскольку это невозможно, я думаю, что тебе не составит большого труда написать несколько слов… Еще раз прошу тебя, милая мамочка, не сердись, если я требую от тебя чего-то такого, что причинит тебе хлопоты… Он (Гитлер. – Прим. автора.) ожидает сейчас решения опекунского совета по поводу пенсии для себя и своей сестры».

Мать успешно справилась с поручением, о котором ее просили. Профессор Роллер заявил, что он готов принять молодого Гитлера. Уже 8 февраля 1908 г. дочь благодарит свою мать и пишет:

«Лучшей наградой за твои труды было счастливое лицо молодого человека, когда я вызвала его и сказала, что ты рекомендовала его директору Роллеру и тот дает ему аудиенцию!

Я дала ему твою карточку и разрешила прочесть письмо директора Роллера. Видела бы ты этого мальчика! Медленно, слово за словом, он с благоговением и со счастливой улыбкой на лице читал письмо, будто хотел выучить его наизусть. Затем он с глубокой благодарностью положил его передо мной. Он спросил меня, можно ли написать тебе, чтобы выразить свою благодарность. Я сказала: «„Да!“

Да вознаградит тебя Господь за твои хлопты… Хотя из опекунского совета до сих пор нет ответа, Гитлер уже не хочет ждать и через неделю уезжает в Вену. Его опекун – простой крестьянин, очень хороший человек, но, насколько я понимаю, не очень далекий. Он живет не здесь, а в Леондинге. Мальчику приходится самому делать все, чем должен был бы заниматься опекун. Отправляю тебе обратно письмо директора Роллера. Если ты встретишься с ним, поблагодари его от меня за его доброту и за то, что он при всей занятости на своем посту согласен принять молодого Гитлера и дать ему напутствие. Такое счастье выпадает не каждому молодому человеку! Надеюсь, что Гитлер сумеет это оценить».

Уже два дня спустя Адольф Гитлер благодарит пожилую даму в письме, которое цитируется ниже:

«Настоящим выражаю Вам, милостивая сударыня, свою глубочайшую благодарность за то, что Вы помогли мне получить доступ к великому мастеру сценической декорации профессору Роллеру. Мне очень неловко было пользоваться Вашей добротой, тем более что Вы делали все это для совершенно чужого человека. Тем более я прошу принять мою самую сердечную благодарность за Ваши шаги, увенчавшиеся таким успехом, а также за Вашу карточку, который Вы позволили мне воспользоваться. Я безотлагательно воспользуюсь этой счастливой возможностью.

Еще раз целую с благодарностью Ваши руки.

Адольф Гитлер».

После того как опекун Гитлера Йозеф Майрхофер, бургомистр Леондинга, крепкий, практично мыслящий человек, необразованный крестьянин, находящийся в плену деревенских предрассудков, спустя несколько дней дает Гитлеру подписать протокол о наследстве, Гитлер покидает Линц и опять уезжает в Вену, где живет до сентября вместе со своим другом Августом Кубицеком у одной польки по фамилии Закрейс на Штумпер-гассе, 29. «Во мне вновь проснулось былое упрямство, и у меня теперь была конечная цель. Я решил стать архитектором», – пишет он. То, что это не пустые слова, подтверждается документами.

Девятнадцатилетний Гитлер не оставил свою мечту стать знаменитым художником или архитектором даже после неудачного поступления в академию в 1907 г. Все, что он сознательно игнорировал в школе, приходится наверстывать теперь: он работает усердно, последовательно и целенаправленно. У живущего в Вене скульптора Панхольцера, который к тому же преподает в школе и является опытным педагогом, он берет уроки искусства, чтобы не тратить попусту время до следующих вступительных экзаменов. Каким образом он познакомился с Панхольцером, установить не удалось. Возможно, Панхольцера ему порекомендовал Роллер, которого он спустя тридцать лет назвал у себя в штаб-квартире одним из своих учителей. Когда сын Роллера в начале 1942 г. погиб на Восточном фронте, Гитлер долго рассуждал в ставке «Вольфсшанце» о незаменимости деятелей искусства и упрекал Бальдура фон Шираха в том, что тот не смог уберечь молодого художника от армии. «Какой-то русский идиот убивает такого человека! – ругался он и добавлял: – Таких людей уже не заменить».

Осенью 1908 г. он еще раз сдает вступительный экзамен. Поскольку и ректор, и преподавательский состав академии остались теми же, профессора помнят его по предыдущему году, но это скорее вредит ему, чем помогает. На этот раз они в отличие от 1907 г. проваливают его на экзамене по композиции. Картины, которые он, следуя рекомендациям Панхольцера, с большим усердием и старанием подготовил к экзамену, ему даже не довелось продемонстрировать. Его не допускают ко второму туру, о чем имеется пометка в классификационной ведомости 1908–1909 учебного года. Резкие изменения в семейном положении, произошедшие в декабре 1907 г., не прошли для него бесследно. Смерть еще сравнительно молодой матери и тот факт, что он, несмотря на диагнозы и предупреждения опытного врача Блоха, «внезапно» стал взрослым и самостоятельным, не будучи готовым к этому, и вынужден был сам заботиться о себе и сестре Пауле, которая была на семь лет моложе его, оказали сильное влияние на его характер и художественные способности. В результате он, оставшись после Рождества 1907 г. совсем один, потеряв контакт с отвергнутыми им родственниками, полностью проваливается на экзамене. Вдобавок выясняется, что напряженная работа в мастерской Панхольцера, вместо того чтобы развить и раскрыть его художественные способности и навыки, приводит к совершенно противоположному результату. В его картинах и композициях все более явно по сравнению с 1907 г. вырисовывается склонность к архитектуре, подмеченная еще год назад профессорами академии.

Но ни семейные дела, ни личные неудачи не лишают Гитлера мужества. Напротив, он по-прежнему верит в себя и даже поначалу не собирается менять квартиру, хотя понимает, что квартирная хозяйка видит в нем уже не «благородного господина» и социально защищенного сына государственного служащего из провинции. Лишь незадолго до возвращения с краткосрочных военных сборов Августа Кубицека, с которым он делит комнату в Вене, Гитлер переезжает на новую квартиру. Очевидно, даже с другом, который знает все его тайные желания и мысли, он после всех этих событий не хочет встречаться. Он не оставляет ему даже своего нового адреса. Он бежит из мира, который его знает, и избегает встреч с теми, кто его ищет. А ищет его с осени 1909 до 1914 г. в том числе и австрийское военное ведомство, которое не может призвать его на военную службу, так как не знает, где он находится.

Август Кубичек (1888–1956) – близкий друг Адольфа Гитлера. Опубликовал несколько биографических книг о последнем

Несмотря на весь горький опыт, Гитлер вскоре устраивает свою жизнь как художник, а с 1909 г. занимается порой и писательским трудом. Он рисует и продает свои картины в городе, который потом на протяжении всей жизни больше ненавидит, чем любит. Лишь в 1913 г. он переезжает в Мюнхен, где шесть лет спустя начинается его беспримерная карьера.

В Вене Гитлер до середины 1910 г. пишет маслом и рисует множество небольших по размеру картин, порой по шесть-семь в неделю. Чаще всего он копирует почтовые открытки и старые гравюры, на которых изображены здание парламента, венские театры, церкви, мосты и другие архитектурные сооружения. Кроме того, время от времени он пишет пейзажи и портреты людей, пишет картины маслом, тушью и акварелью и даже делает технически сложные эстампы и гравюры, рисует плакаты и иллюстрирует рекламные тексты для косметики, пудры, обуви и средств по уходу за ней, дамского белья, а порой и дает консультации по архитектуре. Райнхольд Ханиш, с которым Гитлер познакомился в конце 1909 г. во время кратковременного пребывания в приюте для бездомных, быстро и чаще всего выгодно продает картины оптовым и частным покупателям. Выручку они с Гитлером делят пополам. Гитлер пишет в «Майн кампф»: «В 1909–1910 гг. мое положение… несколько изменилось… Я работал тогда самостоятельно, рисуя небольшие картины и акварели». Ханиш подтвердил эту информацию, добавив, что «иногда удавалось получить очень хороший заказ», так что «жить было на что». Однако Гитлер, который хотел стать не художником, а архитектором, по мере того как к нему приходит успех, начинает работать с ленцой, более небрежно и поверхностно. Теперь он рисует ровно столько, чтобы пополнить свой точно рассчитанный бюджет. Его же компаньон Ханиш не может рассчитывать ни на поступления из наследства, ни на пенсию от государства. Напрасно Ханиш взывает к художественным способностям Гитлера и рисует перед ним свое бедственное положение. Тот пропускает все это мимо ушей и обращается с ним как с инструментом, так что Ханишу в конце концов приходится искать себе новые возможности для заработка. «В это время, – пишет он, – я получил несколько заказов на гравюры, которые изготовил сам, так как Гитлер полностью запустил работу». В конечном итоге деловому сотрудничеству Гитлера и Ханиша летом 1910 г. приходит конец. В начале августа Гитлер подает в венский полицейский комиссариат Бригиттенау заявление на своего делового партнера, который исчез и якобы утаил от него причитающуюся ему долю выручки от продажи картины, а также похитил одну из картин. Гитлер сообщает, что Ханиш после продажи акварели прямоугольной формы, на которой были изображены архитектурные формы и декоративные детали [На этой картине, которую Гитлер оценил как минимум в 50 крон, было изображено здание парламента в Вене.], обманул его на 19 крон, а помимо этого украл у него еще одну акварель стоимостью 9 крон. Ханишу пришлось 7 дней отсидеть в тюрьме. «Я не стал опровергать обвинений Гитлера, так как получил от покупателя картины с парламентом большой заказ, который мог бы достаться Гитлеру, если бы я указал место продажи», – утверждал Ханиш в мае 1933 г. Это объяснение сомнительно и, вероятнее всего, не отвечает действительности.

Покупателями картин Гитлера, которые он подписывает «А. Гитлер», «Гитлер», «А. Г.» или «Гитлер Адольф» и после августа 1910 г. в большинстве случаев сам вручает заказчикам, чаще всего были представители еврейской интеллигенции и коммерческих кругов. Даже в 1938 г., когда акварели Гитлера продавались по цене от 2 до 8 тысяч марок, среди владельцев картин Гитлера периода 1909–1913 гг. были такие люди, как еврейский врач Блох, лечивший и мать Гитлера, и его самого, венгерский инженер еврейского происхождения Речай, венский адвокат доктор Йозеф Файнгольд, который с 1910 по 1914 г. поддерживал молодых способных художников, и продавец рамок для картин Моргенштерн. У многих владельцев отелей и магазинов в Линце и Вене, а также деятелей науки в 1938 г. было даже по несколько картин Гитлера периода «учебы и страданий в Вене» [Название второй главы «Майн кампф». У дамского парикмахера Мокка было, например, четыре акварели, у одного владельца отеля – пять.]. В замке Лонглит английского коллекционера Генри Фредерика Тинна, лорда Батского по-прежнему хранится 46 подписанных Гитлером картин периода до 1914 года.

Одна из написанных Гитлером картин

В течение восьми месяцев Ханиш занимался к выгоде своей и Гитлера «распространением» его работ. Об этом он пишет со множеством орфографических ошибок: «Когда он (Гитлер. – Прим. автора.) расказал мне что учился в академии я сказал ему чтобы он начал рисовать аткрытки. Я пашел их продавать. Он рисовал виды Вены каторые я продавал торговцам картин и обоев. Иногда мне удавалось получить хороший заказ так что жить было на что. Но в хороших художественых магазинах работы никогда не принимали. Я уговаривал Гитлера больше стараться. Чтобы рисовать еще лучше мы ходили в музеи. Гитлер особенно васхищался архитектурой. А когда он начинал рассказывать про Готгфрида Земпера его можно было слушать часами». После истории с Ханишем Гитлер нашел более или менее постоянного покупателя для своих картин в лице еврея из Венгрии Ноймана, который временами тоже жил в мужском общежитии на Мельдеманштрассе. В то время как Ханиш потерял источник своего существования, Гитлер ограничивает свои занятия живописью, значительно больше читает, чем прежде, и все интенсивнее начинает интересоваться политикой. Занятия живописью продолжаются, но из-под его кисти выходит уже не так много работ, как раньше. Теперь их продает либо венгерский еврей Нойман, либо Гитлер сам отправляется к покупателю, что еще больше снижает производительность.

Другая картина Гитлера

Ханиш, который еще раз случайно встретился с Гитлером лишь в 1913 г., когда Гитлер как раз нес акварель новому покупателю, отомстил ему за семь дней тюрьмы и потерю места торгового посредника самым дешевым образом – распространяя о Гитлере порочащие слухи. Конрад Хайден, Рудольф Ольден и бессчетное множество журналистов, писавших позднее о Гитлере, обнаружили в Ханише «свидетеля», который выдавал истории из своей прежней жизни бродяги за события, случившиеся с Гитлером. В письме без даты на имя Франца Файлера, с которым Ханиш дружил с 1924 г., он сообщает, что живет в большой нужде всего за 3 шиллинга в неделю, не может уплатить за квартиру и не знает, «чем все это кончится, хотя все равно где подыхать». Однако в мае 1933 г., едва Гитлер пришел к власти в Германии, он продемонстрировал функционерам из НСДАП рисунки и эскизы и предложил за 150–170 шиллингов помочь им «порадовать фюрера» свидетельствами очевидца о его любви к искусству и об отношении к Готфриду Земперу. Но он напрасно пытался себя продать. В 1938 г. гестапо по распоряжению Мартина Бормана предъявило ему счет от Гитлера за его прежние рассказы. Вскоре после вступления вермахта в Австрию Ханиш был арестован. 11 мая 1938 г. Файлер нашел в себе мужество направить письмо в Главный архив НСДАП, где указал, что Ханиш во время следствия умер от воспаления легких. Однако Мартин Борман утверждал 17 февраля 1944 г.: «После присоединения Австрии Ханиш повесился». «Мне было известно, – писал Файлер, пытаясь защитить честь друга, – что некоторые журналисты часто расспрашивали Ханиша об Адольфе Гитлере, дополняли полученную от него информацию выдумками, которых от них ожидали, а Ханишу пришлось за все это расплачиваться своим именем».

У большинства выдумок о венском периоде жизни Гитлера до 1913 г. один источник: Райнхольд Ханиш. Тенденциозным историям Ханиша, который выдавал свои рисунки за работы Гитлера, созданные до 1913 г., и продавал их [Мартин Борман посчитал этот факт настолько важным, что даже в феврале 1944 г., когда у Гитлера возникли большие проблемы на фронтах и обнаружилась тяжелая болезнь правого глаза, продиктовал и подписал записку на его имя, в которой обратил внимание на фальшивое авторство Ханиша.], поверили, кстати, не только журналисты, но и такие биографы, как Рудольф Ольден и Конрад Хайден, а вслед за ними и целое поколение историков. Ярким примером этого служит написанная Буллоком биография Гитлера.

Обнаружившаяся позже страсть Гитлера к демонстрации власти, к возведению монументальных строений, его «привычка» бестактно и с апломбом «поправлять» мнения специалистов, его доходящая до педантизма точность в мелочах, а также жестокость и злость по отношению к другим людям частично берут свои истоки в венском периоде жизни. Город, в котором его надежда на вожделенную карьеру художника была с первых же дней разрушена, стал отрицательным исходным пунктом его «мировоззрения», отдельные черты которого, правда, обнаруживаются уже сразу после отъезда из Линца. Гитлер воспринимает этот город, в котором переплелось множество пластов культуры и который он в «Майн кампф» называет «сибаритским», не как сын буржуа, который интересуется политикой и, несмотря на отсутствие профессии, может позволить себе с позиций «богемы» защищать радикально-консервативные буржуазные представления, а как студент-неудачник, который пытается вытеснить из сознания негативные факты, который осознает свою ситуацию как промежуточное положение на пути к деградации, но не хочет признавать реальность, ищет вину в других, надеется получить высшее образование и готовится к нему, усиленно занимаясь литературой, искусством и архитектурой. «В этот период, – пишет он в «Майн кампф», – у меня формируется образ мира и мировоззрение, которые стали гранитным фундаментом моей нынешней деятельности». Начиная с сентября 1908 г. он поддерживает в себе ненависть к столице дунайской монархии с ее пестрым населением, как будто она виновата в том, что ему не удалось исполнить мечту, родившуюся еще в полном иллюзий детстве вопреки воле отца. Он убежден, что его талант в Вене не смогли как следует распознать. «Если наши преподаватели… как правило, не могут выявить талант» и отвергают его как посредственность, говорит он 10 мая 1942 г., то причина этого заключается в том, что гения в принципе может распознать только человек, равный ему по величию. Тот факт, что Академия изобразительных искусств его отвергла, он расценивает как ошибку. К тому же он ежедневно находит подтверждение тому, что, если понадобится, сможет жить за счет своих поверхностных работ. То, что солидные торговцы картинами во многих случаях отвергают его дилетантские работы, он узнает только из вторых рук, предпочитая, чтобы эти переживания испытывали другие люди вроде Ханиша и Ноймана. Они ограждают его от реальности и невольно способствуют созданию у него искаженного отношения к действительности. Позже, когда он будет располагать средствами и властью, он захочет доказать, что умеет строить, как никто другой. В столице дунайской монархии он узнал, что его художественных способностей и школьного образования недостаточно для реализации мечты. Спустя четверть века он начинает демонстрировать, что разбирается во всем лучше, чем все остальные. Высказанная им в 1942 г. мысль, что «великих художников» рождает учеба не в традиционных академиях, а в студиях великих мастеров, является следствием его венского опыта. Высказывается мнение, что причиной его скверного характера были не только венские события и влияние окружающего мира, но и, например, нарушенное в результате душевной травмы развитие влечений, и последствия внутриутробного развития либидо, нарциссически гипертрофированного характера в раннем детстве и особенности «искусственного удовлетворения», но обо всем этом судить не историку.

Ввиду того, что Гитлеру приходится зарабатывать себе, как он выражается, «на пропитание», он чувствует себя художником поневоле, «мелким художником», как он пишет в «Майн кампф». Как и очень многие художники на рубеже нового века, особенно в Париже и Вене, он демонстративно показывает всем своим неупорядоченным образом жизни, что не желает подчиняться устоявшимся порядкам. Считая себя «академическим» художником, он открыто показывает, что не хочет отождествлять себя с окружающим миром, считая его отсталым, загнивающим, отжившим и относясь к нему с безразличием и презрением. И все же не соответствует истине то, что пишут о его жизни в Вене Ханиш и Грайнер. Они описывают молодого Гитлера в Вене как человека, который внешне в точности соответствует стереотипному образу художника в глазах буржуазного мира: небрежная прическа, нестриженые усы, плохая грязная одежда.

Гитлер, который с декабря 1909 по май 1913 г. жил в мужском общежитии, во время работы над своими картинами был всегда в поношенном костюме [Карл Хониш, который также некоторое время жил в этом общежитии, сообщает, что Гитлер за работой носил «сильно поношенный темный костюм».]. Его внешний вид во время работы не имел ничего общего с материальным положением. Художник, который имеет дело с акварельными и масляными красками, не в состоянии постоянно быть в чистой одежде. Даже если бы Гитлер в Вене заботился о том, чтобы внешне выглядеть в стиле своего отца, появляться на людях во фраке, цилиндре, белых перчатках и с тросточкой, как он это делал в Линце, то занятия живописью не могли ему позволить делать это постоянно. Он не только рассказывает всем, что он художник и стремится стать архитектором, но и пытается демонстрировать это своим внешним видом [Когда он в мае 1913 г. поселился в Мюнхене на квартире модного портного Поппа, тот, естественно, должен был обратить внимание на одежду квартиранта. И Поппу, и его семье бросилось в глаза, что у молодого Гитлера не было в багаже «ни одной затрепанной вещи. Его фрак, костюмы, пальто и нижнее белье были в приличном и ухоженном виде».].

К моменту начала первой мировой войны Гитлер считал, что стоит на пороге великого будущего, которое даст ему наконец возможность забыть о венском поражении. 10 мая 1942 г. у себя в штаб-квартире он рассказывал, что, если бы не началась война, он «стал бы архитектором, может быть, даже одним из первых, если не самым первым архитектором Германии». До начала первой мировой войны Гитлер и в Вене, и в Мюнхене живет только своей мечтой стать архитектором. Однако все его планы, рисунки, проекты отражают венский период и негативное отношение к этому городу. Тем не менее лично сам он хочет очень мало изменить в Вене, даже после 1938 г. Его высказывание от 26 апреля 1942 г., что он не собирается «умалять положение Вены», не совсем искренне, что подтверждается и его другими часто цитируемыми словами: «Если жителям Вены не нравится, что их… ограничивают в их монопольной позиции культурного центра альпийских и дунайских областей, то… это не совсем оправдано». В то же время 11 марта 1942 г. он утверждает, что «Берлин станет мировой столицей, сравнимой лишь с Древним Египтом, Вавилоном или Римом», разумеется, при условии, хотя он и не упоминает об этом, что там будет возведено громадное монументальное строение, проект которого он разработал в 1924 г. Теплое чувство буквально до последних часов своей жизни он испытывает только к Линцу, который намеревается через десять лет после победы в войне сделать самым красивым немецким городом на Дунае. Безграничное стремление к власти, желание «показать себя», ненависть и отрицание всего стоят у истоков его постоянного желания совершить нечто великое. Это берет свое начало еще в венском периоде, где он, кстати, становится антисемитом, хотя именно там многие евреи покупают его картины и способствуют его становлению как художника. И все это постоянно побуждает его изменить реальную действительность.

Когда Гитлер в мае 1913 г. в возрасте 24 лет переезжает в Мюнхен, его мировоззрение в общих чертах уже определено.

В Мюнхене, немецком городе, который, вполне естественно, особенно привлекает молодого художника, Гитлер поначалу чувствует себя одиноко. Он не стал поселяться в общежитии, жильцы и руководство которого навязывают не свойственный ему распорядок жизни. В Мюнхене он может приходить и уходить, засыпать и просыпаться, работать, учиться и бездельничать, когда ему заблагорассудится. Его окружает лишь небольшое число людей, к примеру портной Попп и его семья, которые видят, что их немногословный жилец «профессиональный художник», продает свои картины, хотя и не могут понять до августа 1914 г., за счет чего он живет. В своей комнате на Шляйсхаймер-штрассе он, сидя у окна, выходящего на двор стоящей напротив школы, пишет акварели, а иногда и картины маслом с фотографий и с успехом продает их главным образом в художественный магазин Штуффле на Максимилиан-плац. Его облагаемый налогами месячный доход составляет в среднем 100 марок, что свидетельствует не только о его деловой хватке. Мотивы его архитектурных проектов и наиболее часто используемых сюжетов отличаются от венских. Здесь его особенно привлекает «чудесное сочетание первобытной силы и… художественного настроения, эта изумительная линия от пивоварни „Хофброй“ до Одеона, от поля осенних октябрьских праздников до Пинакотеки». Из приведенного ниже списка видно, какие сюжеты и какие форматы картин он предпочитает в Мюнхене: «Хофброй I» (29,4×30,9 см), «Хофброй II» (27,7×22 см), «Церковь св. Иоанна и дом Асама» (знаменитый мюнхенский архитектор. – Прим. перев.) (20,6×29,5 см), «Старый двор» (26,9×36,8 см), «Площадь Зендлингер Тор» (27,4×37,8 см), «Национальный театр» (26,8×41 см), «Зал полководцев» (27,6×41,7 см), «Старый двор» (27×37 см), «Гора Петерсбергль I» (28,2×22 см), «Петерсбергль II» (26×39 см), «Старая ратуша» (32,5×25 см), «Церковь св. Иоанна и дом Асама» (22×35 см), «Продовольственный рынок и церковь св. Петра» (масло, дерево, 13×18 см) [Названия, техника исполнения и размеры картин взяты из рукописного списка (а также из машинописного списка с указанием цен) в бывшем Главном архиве НСДАП. В мае 1938 г. за акварель «Большой магистрат» было уплачено 6000 марок, а за «Церковь св. Петра» в июле 1938 г. – 8000 марок.].

Сколько картин он написал и продал примерно за 13 месяцев, установить не удалось. Более двух десятков из них пережили период безвестности своего создателя, который 12 марта 1944 г. рассказывал Генриху Хоффману: «Я ведь не собирался становиться художником и писал все эти вещи только для того, чтобы заработать себе на жизнь и на учебу… Я рисовал всегда ровно столько, чтобы мне хватало на самое необходимое». Не случайно у коллекционеров можно найти лишь очень немного картин Гитлера периода до 1914 г. Архитектурные проекты, свое «самое ценное достояние», он, по собственным словам, не продавал в отличие от картин, которые, как показывают уже их размеры, изготавливались в основном для продажи.

Подобно Ханишу и Нойману до 1913 г. в Вене, продажей картин после 1918 г. занимался бывший однополчанин Гитлера Ганс Менд [В 1938 г., находясь в концлагере (о каком лагере идет речь, из документов непонятно), он давал показания начальнику лагеря о том, у кого находятся написанные Гитлером картины. Среди них были: «господин Мунд», Мюнхен, Дахауэр-штрассе (Менд: «Номер дома мне неизвестен»), владелец камнерезной мастерской на Театинер-штрассе неподалеку от ратуши и фрау Инкхофер, жена однополчанина Гитлера, у которой он «часто бывал в гостях». Кроме того, он предполагал, что некоторые картины (рисунки углем военного периода) могут находиться у человека по имени Брандмайер, который опубликовал книгу о фронтовике Гитлере под названием «Доброволец».]. 21 января 1942 г. указом рейхсминистра внутренних дел все эти картины были объявлены «ценным национальным художественным достоянием». Все владельцы должны были заявить о наличии у них таких картин, и их продажа за границу без разрешения министра иностранных дел была запрещена.

Абсолютно все содержащиеся в биографиях и биографических очерках описания Гитлера как художника представляют незначительную ценность. Все они тенденциозны и варьируют между безудержным восхвалением и примитивным принижением. Для них характерны общие оценки, не подкрепленные фактами, повторение популярных версий без знания деталей и сути дела. В подтверждение приведем несколько характерных примеров. Так, например, Герман Нассе (1936), профессор Академии изобразительных искусств в Мюнхене, пишет, что акварели Гитлера, написанные им на фронте во время первой мировой войны, являются «свидетельством несомненного дарования Гитлера как художника», причем два рисунка 1914 г. – «Ущелье Витшете» и «Развалины монастыря в Мессине» – заслужили следующего отзыва: «Здесь картины ужасного разрушения стали художественным образом. Это не воспевание руин и не военная романтика, а серьезное и потрясающее предостережение, выраженное средствами художника». О других – действительно очень хороших – «фронтовых акварелях» Гитлера Нассе писал: «Выдержанная в ярких светлых тонах акварель „Перевязочный пункт Фроммель“ относится к 1915 г. Нежные краски и их переходы оттеняют изображенные строения. Совершенно превосходна акварель „Обурдэн“, написанная в 1916 г. Увиденные глазами немецкого пейзажиста чужие края предстают перед нами как нечто родное, хорошо знакомое и пережитое. Зритель чувствует себя как бы перенесенным в родные стены Нюрнберга или Ротенбурга. Стиль живописи живой и летящий. Прекрасный карандашный рисунок „Ардой во Фландрии“ относится к лету 1917 г. К этим датированным рисункам примыкают два рисунка без даты: „Блиндаж в Турне“ и „Дом с белым забором“. Во всех рисунках видна рука прирожденного и опытного архитектора. Архитектор „третьего рейха“ посрамляет Венскую академию. Во всех работах ощущается прежде всего истинное, немецкое, искреннее и любовное отношение к сюжету во всех его мельчайших деталях». Спустя 20 лет Франц Етцингер писал: работа Гитлера в Вене «состояла главным образом из картин и рисунков, сделанных по фотографиям. Почти нигде нельзя обнаружить признаков работы с натуры». «Срисовывают только люди, лишенные таланта», – писал Рабич, непроизвольно относя таким образом Гитлера к бесталанным. Ни одно из этих суждений нельзя отнести к объективным. Гитлер копировал фотографии не потому, что был лишен таланта, как уверяют Рабич и Етцингер, а всего лишь по той причине, что ему лень было рисовать, стоя на улице. Он просто облегчал себе работу. Гитлеру были известны слова умершего за несколько лет до этого Поля Сезанна, обращенные в 1866 г. к своему другу юности Эмилю Золя, о том, что «ни одна картина, написанная в мастерской… ничего не стоит по сравнению с написанной на натуре», и немногие написанные им с натуры картины доказывают его несомненный талант. Но все это его мало трогает. Его утверждение, что он хотел стать «не художником, а архитектором», вне всякого сомнения, соответствует истине. Он сам частенько признавался в том, что он неважный художник, что подтверждает, в частности, Генрих Хоффман. Так, в 1941–42 гг. Гитлер признался известному немецкому театральному художнику Зиверту, что он восхищается его работами и, видя их совершенство, понимает, насколько плохи были его собственные проекты декораций, созданные до 1914 г., хотя он «как-никак был учеником Роллера». Тем не менее лучшие акварели Гитлера, которые он не срисовывал, а рисовал с натуры, вполне приличны, если не сказать хороши, что он, разумеется, понимал и сам. Документально доказано, что он время от времени утверждал, что мог бы стать значительным художником, как, например, Рудольф фон Альт, которого он считал своим учителем, если бы в 1907 г. после отказа в приеме в академию основательно занялся живописью [Насколько биографы Гитлера, историки и публицисты не заинтересованы в том, чтобы трезво оценить его художественные способности, прекрасно видно на примере репродуцирования его работ. Йозеф Вульф, например, публикует два эскиза Гитлера, которые тот сам никогда не рассматривал как художественные работы. Набросок головы, принадлежащий руке Гитлера, Вульф (как и многие другие авторы) называет «портретом», хотя он был нарисован на клочке бумаги во время телефонного разговора. Когда разговоры по телефону были скучными, Гитлер охотно рисовал головы (как ни странно, зачастую в манере кубизма), причем в карикатурном виде изображал Рихарда Вагнера, Генриха Шлимана, Валленштейна и себя самого (иногда с бородой). Приведенная Вульфом репродукция рисунка штурмовика СА – это тоже не «картина» Гитлера, а всего лишь набросок, с помощью которого он хотел показать подчиненным, как, по его представлениям, должен выглядеть человек, служащий в СА.].

Тот факт, что работы Гитлера, относящиеся к периоду до 1914 г., пережили многие десятилетия, доказывает то, что они не так уж плохи, особенно если учесть, что среди их покупателей и владельцев есть известные и знающие толк в своем деле коллекционеры. Врач Блох сохранил после 1938 г. акварель, которую Гитлер подарил ему в знак благодарности за лечение матери, тоже, разумеется, не только потому, что Адольф и Клара Гитлер до 1907 г. были его пациентами. Английский писатель, художник и режиссер Эдвард Гордон Крейг, который проявлял особый интерес к «художнику Гитлеру», записал в своем дневнике после изучения акварелей Гитлера времен первой мировой войны, что считает эти работы заметным достижением искусства [Альфред Розенберг, изучавший архитектуру в Москве, писал об этих акварелях в своих последних записках в Нюрнберге: «Они свидетельствовали о природном таланте, умении подмечать самое существенное и ярко выраженном художественном чутье».]. Многие крупные художники оставили после себя значительно более слабые картины и эскизы, чем Гитлер. Однако то, что Гитлер так и не создал действительно значительной работы в области изобразительного искусства, принципиально отличает его от художников, занимающих прочное место в истории искусства.

Постоянное обращение Гитлера в живописи к архитектурным мотивам и моделям после 1907–1908 гг. (чаще всего это были исторические архитектурные сооружения) существенно расширило и закрепило его знание архитектурных деталей, тем более что он постоянно копировал одни и те же мотивы. Например, в 1939 г. в коллекции Альфреда Детига в Вене находились картины Гитлера со следующими названиями: «Церковь св. Креста», «Красные ворота», «Михаэлер-плац», «Дворец Хофбург (старые ворота)», «Церковь св. Михаила», «Миноритская церковь», «Рыбацкие ворота» и «Каринтийский театр», а у жителя Вены Вальтера Ломана, работавшего в Главном архиве НСДАП, были принадлежащие кисти Гитлера картины «Старый придворный театр», «Дворец Ауэршперг» и «Шенбрунн». Венский парламент и мюнхенский «Хофброй» Гитлер рисовал так часто (в отличие от различных пейзажей с натуры, которые носили несколько абстрагированный характер), что мог с фотографической точностью изобразить их по памяти. Размеры знаменитых мостов, башен, ворот и фасадов он знал наизусть, о чем свидетельствуют такие специалисты, как Альберт Шпеер. Так, например, скульптор и архитектор Арно Брекер, живший с 1924 по 1934 г. с небольшими перерывами в Париже и считавшийся знатоком французского искусства, сообщал, что был более чем поражен знанием деталей, которое демонстрировал Гитлер. В июне 1940 г. после взятия Парижа Гитлер, зная, что Брекер значительную часть своих работ создал до 1934 г. в Париже и что в 1937 г. он был избран членом жюри Всемирной выставки, вызвал его к себе, чтобы он подробно рассказал ему о достопримечательностях Парижа. Брекер вспоминает: «Мы объехали вокруг Оперы и остановились у лестницы главного фасада. Элементы стиля архитектора Гарньё, творившего в период Второй империи, были ему (Гитлеру)… хорошо известны из изученной литературы. Осмотр начался сразу же… Сначала мы обошли здание кругом, а потом вошли внутрь… Он знал расположение помещений, точные размеры всех деталей подробнее, чем в любом путеводителе… Мы услышали от него настоящую хвалебную песнь Гарнье. Это было восхищение не профана, а человека, который до мельчайших тонкостей знает проблемы архитектуры». Далее Брекер пишет: «Когда мы проезжали мимо Клюни, Гитлер указал на один из куполов по левую сторону от бульвара и спросил, не Торговая ли это палата. Я отрицал это, так как мне показалось, что мы видим купол Французского института. Через несколько минут мы проехали мимо этого здания. Гитлер посмотрел налево и сказал с лукавой усмешкой: „Взгляните-ка, что там написано: Торговая палата“. Он, знавший город лишь по книгам, утер старому „парижанину“ нос». Когда Гитлер во время пребывания в Париже захотел осмотреть овальный зал Оперы, сопровождавшие его немецкие и французские специалисты ответили, что овального зала в Опере вообще не существует, однако Гитлера это не смутило. К удивлению обескураженных окружающих, он в конце концов указал место, где в соответствии с данными специальной, хотя и устаревшей литературы должна была находиться дверь в овальный зал. Оказалось, что бывший овальный зал, чего не знали ни французы, ни немцы, сопровождавшие Гитлера, был уже после опубликования литературы, которую Гитлер прочел в юности, разделен на несколько помещений, а дверь в него замурована. То, что Гитлер в деталях знал не только парижскую архитектуру, доказывают многие примеры. Когда полицай-президент Нюрнберга доктор Мартин после присоединения Австрии возвратился из Граца и встретился с Гитлером, то рассказал ему о тамошнем театре. Хотя Гитлер ни разу не был в Граце, он упомянул об известном лишь немногим специалистам факте, что переход со сцены в зрительный зал выполнен там неудачно [Характерным был эпизод, продемонстрировавший детальные знания Гитлера: во время торжественного обеда с участием Гитлера в марте 1938 г. один из участников спросил венского бургомистра Нойбахера, какова ширина Дуная в определенном месте Вены. Нойбахер этого не знал. Гитлер, до этого момента пребывавший в благодушном настроении, немедленно назвал точную ширину в метрах и был настолько возмущен незнанием Нойбахера, что весь вечер после этого был в плохом расположении духа, несмотря на только что пережитый им политический триумф.].

Уже начиная с осени 1907 г. Гитлеру, которому не удалось получить настоящего художественного образования, хотя он, несмотря на это, все же мечтал стать когда-нибудь архитектором, постоянно видятся громадные монументальные сооружения. Вплоть до 1945 г. он проектирует их в стиле XIX и начала XX века по историческим образцам, причем в этих проектах находит радикальное выражение разделение человека и природы, характерное для архитектурных форм начала XX века во всей Европе.

Его архитектурный стиль определяется не свободными линиями и органической организацией пространства, а симметрией, фасадами и элементами неоклассицизма. Отдельным элементам он придает не органическое, а чисто техническое выражение. Его проектам присущ линейный, голый, чопорный характер. «Движение» и «декорация» занимают очень небольшое место в его представлениях. Не случайно именно в Австрии родилась мысль, «классически» сформулированная Адольфом Лоосом, что орнамент – это «преступление», свидетельствующее о сексуальных извращениях. Романтико-классический рационализм Гитлера (это определение приблизительно соответствует его представлениям) отражает его протест против юношеского стиля, который он отстаивал в своих венских дискуссиях об архитектуре. За его рамки он так и не вышел, оставаясь «первым добытчиком денег для лучших архитекторов Германии». В его представлениях, особенно после 1919 г., человек – это рабски покорное, лишенное критического чувства существо без собственной воли, которым в любое время может манипулировать гениальный индивидуалист. Сделанный им во время заключения в ландсбергской тюрьме эскиз куполообразной постройки, по которому Шпеер изготовил позднее модель, а впоследствии должен был и воплотить ее в жизнь в Берлине, несмотря на свои размеры, все же не демонстрировал того бездушного монументализма, которым отличалась модель Шпеера. Шпеер писал: «Обе эти штуковины [Под обеими «штуковинами» Шпеер имеет в виду Народный зал и Триумфальную арку.] производили на меня немного жуткое впечатление. Ни их стоимость, ни их – воспользуемся избитым словом – монументальная величина не делали их в моих глазах великими. Монументальные сооружения имели место в любом периоде истории архитектуры». Это его «признание» не вполне соответствует сути дела.

«Каждое великое время, – заявил Гитлер в 1938 г. на открытии выставки архитектуры и художественных ремесел в Мюнхене, – находит свое выражение в своих строениях. Народы переживают великие времена внутри себя, но эти времена проявляют себя и вовне. И эти проявления более убедительны, чем произнесенное слово: это слово в камне… Эта выставка знаменует собой начало нового времени. В ней мы видим документы начала новой эпохи… Со времен создания наших соборов мы впервые наблюдаем здесь действительно великую архитектуру – не ту, которая потребляет сама себя, служа повседневным нуждам, а ту архитектуру, которая выходит далеко за рамки повседневности и ее запросов. Она может выдержать критическую проверку тысячелетий и на многие тысячи лет стать гордостью нашего народа, создавшего эти произведения… Есть вещи, которые не подлежат дискуссии. К ним относятся вечные ценности. Кто может измерить их, приложив к делу жизни великих и одухотворенных Богом натур свой мелкий повседневный рассудок? Великие художники и зодчие имеют право на то, чтобы быть избавленными от критического созерцания со стороны ничтожных современников. Окончательную оценку этим произведениям дадут века, а не мелкие повседневные явления… В эти часы перед глазами широкой общественности будут впервые сняты покровы с произведений, которым суждено определять облик не десятилетий, а веков! В этот момент на них должно снизойти то благословение, которое так прекрасно описано в „Мейстерзингерах“: „Дитя родилось здесь“. Здесь собраны архитектурные достижения, которые имеют вечную ценность и которые по человеческим измерениям будут стоять вечно, нерушимо в своей непреходящей красоте и гармонии форм!»

У Гитлера, как и у большинства диктаторов, была не только потребность символически «увековечить» в произведениях архитектуры свою и без того огромную власть, но и заявить о себе как о художнике, наверстать то, что было для него невозможно до 1933 г., и реализовать свои архитектурные проекты. Вместо того чтобы претворять свои планы в жизнь, он оказался в положении «первого добытчика денег для лучших архитекторов Германии», как он любил говорить с наигранной грустью. Власть и ее отражение в произведениях искусства как правдивый слепок с реальности составляли для него неразрывное единство. Требование Шопенгауэра к искусству, заключающееся в том, чтобы изображать бытие средствами художника и в конце концов сказать: «Смотрите, вот сама жизнь!», Гитлер извратил точно так же, как он делал это и с философскими, историческими и биологическими учениями. В его представлениях задача искусства заключалась в том, чтобы сделать наглядными с фотографической точностью законы природы и то, что он считал таковыми. Таким образом из «вечных» законов природы он выводил претензии на «вечность» для определенных произведений искусства и архитектуры. Поскольку, по его понятиям, лишь такие «законы» природы, как беспощадная борьба, неприкрытое насилие и последовательная жестокость, без угрызений совести поддерживают жизнь, то логично будет потребовать от изобразительного искусства, чтобы оно без искажений отражало исключительно конкретные «закономерности». Возражений он принципиально не признавал. Так, например, в 1933 г. на заседании по вопросам культуры в рамках партийного съезда НСДАП в Нюрнберге он заявил: «Так же как для поддержания любого человеческого общества должны соблюдаться определенные принципы, независимо от того, согласны с ними отдельные индивидуумы или нет, так и культурный облик народа должен формироваться призванными для этого деятелями культуры в соответствии с его лучшими чертами». Очевидно, что архитектура лучше всего подходила для того, чтобы не только доносить до людей воззрения Гитлера, но и навязывать их каждому. Он считал ее высшим из всех искусств. Вслед за ней, по его мнению, шли скульптура и живопись, что опять-таки указывает на влияние Шопенгауэра.

Гитлер разделял представление Шопенгауэра о том, что человек должен смиренно подходить к произведениям искусства (как к князю) и пытаться понять их как откровение бытия. По его мнению, индивидуум, как и у Шопенгауэра, должен ждать, что ему скажет произведение искусства. Этот «ответ» Гитлер, всю жизнь считавший себя художником, априори возвысил до главного элемента творчества. Он, который хотел не только быть мифологическим Атлантом, держащим землю на своих плечах, но и властелином мира, который вправе по своему усмотрению менять облик земли, будучи «фюрером и рейхсканцлером», видел в политике и политической власти средство претворения в жизнь своих художественных представлений, что подтверждал и Альберт Шпеер. Так, например, Гитлер заявил на открытии выставки немецкого искусства в 1939 г.: «Памятники архитектуры сегодня являются величественным свидетельством силы нового немецкого духа в культурно-политической области. Так же как отдельные стадии национального возрождения, получившие свое завершение в создании великого Германского рейха, покончили с политическими маловерами, так же покончат с маловерами в сфере культуры непревзойденные памятники архитектуры нового рейха. Не подлежит сомнению, что архитектура находит все более достойное продолжение в области скульптуры и живописи».

Беспредметную живопись, которая является прямой противоположностью архитектуры, Гитлер отрицал вследствие своего отношения к власти как к конкретному отражению законов природы. Диктаторы никогда не терпели попыток индивидуальной интерпретации. Люди, которые задают вопросы о мыслях существ, отбрасывающих тени на стены пещеры, которых описывает Платон в своем «Уравнении пещеры», подобны песку в механизме аппарата власти. Гитлер в официальной обстановке называл их «чахоточными эстетами», чьи воззрения должны неукоснительно подавляться. Его личное мнение, которое он порой высказывал в кругу приближенных, не всегда полностью совпадало с целенаправленными официальными и полуофициальными пропагандистскими установками. Как свидетельствуют некоторые из его работ, он не всегда отрицательно относился к абстрактной живописи, которую официально не переносили ни он, ни Муссолини, ни Сталин. Некоторые портреты и изображения животных можно было бы приписать кисти художника-абстракциониста, если бы на них не стояла подпись Гитлера и если бы не было однозначно доказано, что он является их автором. Далеко не во всех областях изобразительного искусства он был консерватором и традиционалистом. Столовые приборы, которые он сам спроектировал и внедрил в производство, в 50-е годы почти без изменений продавались с большим успехом как образцы современного дизайна. Шла ли здесь речь о копировании разработок Гитлера или о самостоятельном проекте, создатель которого не знал о работах Гитлера, в данном случае не играет роли.

Радикально-консервативный Гитлер, вкус которого постоянно отвечал «добропорядочным буржуазным» представлениям и традициям, любил старые картины, дорогие ковры и солидную старую мебель, однако не отрицал и современных деталей интерьера, если они не были слишком «современными». В то время как традиционалистские руководящие круги и деятели сферы образования еще до 1914 г., когда Гитлер формировал свое «мировоззрение», обратили свои взгляды на импрессионизм и частично даже на экспрессионизм, это направление прошло мимо него. Насколько отразились на его представлениях сформулированные в 1907 г. в Мюнхене концептуальные требования Германского союза художественных ремесел и промышленности, установить не удалось. Тот факт, что он, будучи сторонником этого союза, не признавал штукатурку, балконы и обрамленные колоннами окна как элементы стиля в строительстве и принципиально предпочитал естественный камень, недостаточен для серьезной оценки.

Придерживаясь мнения, что мы должны «искать своих предков» в Древней Греции и Риме, он был убежден, что и изобразительное искусство Греции и Рима являло собой вершину живописи и скульптуры. Современную итальянскую живопись и футуризм он отрицал и критиковал за то, что они стоят слишком близко к экспрессионизму и импрессионизму, которые обязаны своим значением еврейским манипуляциям. Античность, романтизм и барокко представлялись ему эпохами истинного искусства. Он особенно гордился тем, что сумел приобрести, например «Чуму во Флоренции» Ганса Макарта и купил при посредничестве Муссолини знаменитую копию «Дискобола» греческого скульптора Мирона 450 г. до нашей эры. Ренессанс он считал слишком тесно связанным с христианским культом, а готику слишком пронизанной христианской мистикой. Современную немецкую живопись он также не признавал, но покупал ее, чтобы стимулировать труд художников. Он отказывался замечать какое-то развитие живописи, которая, в отличие от видимого развития техники, требует интерпретации. Его любимыми художниками были Карл Шпитцвег (1808–1885), Ганс Тома (1839–1924), Вильгельм Лейбль (1844–1900) и Эдуард Грютцнер (1846–1925), чьим картинам он давал оценки со знанием дела. Когда, например, какой-то мошенник продал Генриху Хоффману фальшивого Шпитцвега, Гитлер с первого взгляда распознал подделку, но ничего не сказал Хоффману, чтобы не лишать его радости. Он охотно выслушивал похвалы себе как государственному деятелю, который сумел «воскресить из небытия» художников, считавшихся забытыми. К ним относились Фридрих Шталь и Карл Лейпольд. Он приобрел свыше двадцати работ Шталя и больше десяти Лейпольда. Постоянно интересуясь произведениями изобразительного искусства, он нередко покупал их. Гитлер всегда говорил, что все его представления, воззрения и оценки в сфере изобразительного искусства и архитектуры, так же как и литературы, в деталях сформировались уже до 1914 г. Не случайно он всю жизнь был убежден, что величайшие достижения изобразительного искусства на немецкоязычном пространстве были созданы до 1910 г. То, к чему стремился Гитлер в качестве архитектора, его критик Альберт Шпеер сумел понять лишь во время двадцатилетнего заключения в тюрьме для военных преступников Шпандау. «Его представления, – заявил Шпеер в 1966 г., – примерно соответствовали миру искусства, существовавшему до первой мировой войны. Я заказал в Шпандау все старые подшивки немецких журналов по архитектуре и строительству с 1890 по 1916 г., чтобы… изучить эту проблему». «Миром» Гитлера был XIX век и его наследие, которое он охотно противопоставлял достижениям греческого и римского искусства. Его обширные, но односторонние познания в литературе, мелкобуржуазное происхождение, биография и опыт, полученный в Вене, создали рамки его художественных суждений, которые он считал абсолютными и вечными и никогда не пытался расширить их. Его план собрать все произведения изобразительного искусства XIX и XX веков в отдельных галереях и предоставить их в распоряжение современных мастеров для изучения [Фрау Троост, которая знала о представлениях Гитлера в области искусств главным образом от своего мужа, сказала, как утверждают, Розенбергу: «…он остановился в живописи на уровне 1890 года».] явственно демонстрирует, как проходило его становление. Все, что он увидел и оценил в Вене, на всю жизнь остается краеугольным камнем его искусствоведческих суждений. В 1924 г. он решил, что открыл видимые признаки начала «упадка» изобразительного искусства на рубеже веков. «Еще до начала XX века в наше искусство начал просачиваться элемент, – писал он в «Майн кампф», – который до этого был ему совершенно чужд и неизвестен». В противоположность «извращениям вкусов прежних времен» он воспринял его совершенно однозначно как духовное вырождение, «явственное проявление политического краха в культурной области». Спустя 18 лет, когда он начал силой загонять немецкую культурную жизнь в прокрустово ложе, он добавил к этому сроку еще четверть столетия. «До 1910 г., – заявил он 27 марта 1942 г., – у нас был чрезвычайно высокий уровень искусства. Начиная с этого времени, к сожалению, этот уровень начал все больше падать… То, что навязывают немецкому народу под видом искусства с 1922 г. (до 1933. – Прим. автора.), превратилось в сфере живописи в сплошную беспомощную пачкотню». Эмиль Нольде, вступивший в НСДАП ненамного позже Гитлера, Карл Шмидт-Роттлюфф, Эрих Хеккель, Отто Дике и Конрад Феликсмюллер – вот всего лишь несколько имен, вошедших в историю искусства. Их он называет «вырожденцами» и изгоняет из мира искусства, а иногда и из жизни вообще.

Художественные, архитектурные и исторические образцы, на которых учился Гитлер, он не только называет по имени, но и изображает в многочисленных картинах и набросках. Стиль изображаемых им зданий и культурно-исторические позиции их создателей дают решающие ответы на вопросы, которые до сих пор не получали должного освещения. К образцам в архитектурном отношении относятся прежде всего самые значительные здания на венской Ринг-штрассе, которая была построена в период с 1858 по 1865 г., имеет длину 4 километра и ширину 57 метров: Музей прикладного искусства, Опера, Музей истории искусства, Естественноисторический музей, Новый замок, парламент, ратуша, университет, театр и биржа. Это лишь самые важные модели и образцы Гитлера.

Август Кубицек рассказывал о периоде до 1908 г.: «Я постепенно… понял, почему мой друг отдавал такое одностороннее предпочтение… зданиям на Ринг-штрассе, хотя, на мой взгляд, более старые постройки, например собор св. Стефана или Бельведер, были убедительнее и производили более сильное впечатление. Однако здания эпохи барокко Адольф вообще не любил, они казались ему слишком перегруженными деталями. Роскошные дома на Ринг-штрассе были построены лишь после того, как были снесены укрепления, окружающие внутреннюю часть города, то есть во второй половине прошлого столетия, и им не был присущ единый стиль. Скорее наоборот. Почти все прежние стили повторялись в этих зданиях. Парламент был построен в классическом или, точнее, псевдоэллинистическом стиле, ратуша была неоготической, Бург-театр, которым Адольф особенно восхищался, относился к стилю позднего ренессанса. Правда, всем им было свойственно величие, представительность, которые особенно привлекали моего друга. Но главным обстоятельством, которое заставляло его постоянно обращаться к этим зданиям, было то, что по этим строениям, созданным предыдущим поколением, он мог без труда изучать историю их постройки, реконструировать планы и, так сказать, вновь строить каждое из них для себя и заново переживать судьбу великих зодчих того времени – Теофила Ханзена, Земпера, Ханзенауэра, Сиккардсбурга, ван дер Нюлля».

Молодому Гитлеру, который посещал в Вене почти все театральные постановки, наряду с музеями и парламентом особенно нравился Бург-театр, который арендатор старого Каринтийского театра начал с разрешения Марии Терезии за свой счет перестраивать по проекту Вайскерна. Этот театр, который Гитлер охотно срисовывал со старых гравюр, сначала предпочитал французский репертуар, а с 1776 г. по указанию Иосифа II стал немецким придворным театром и получил наименование национального. Самоучке Гитлеру это здание и хранившиеся в нем значительные сокровища искусства служили «учебным пособием» и в то же время внушали глубокое благоговение. Над аттиком в средней части здания возвышалась колоссальная скульптурная группа, изображавшая Аполлона с музами трагедии и комедии. Фриз над главным входом был украшен «Триумфальной аркой Бахуса и Ариадны» работы Рудольфа Вайра, аллегории Бенка на торцовых стенах крыльев изображали страсти и добродетели, властвующие над жизнью и драмой: любовь, ненависть, героизм, эгоизм, смирение и властолюбие. Статуи Прометея и святой Женевьевы, Йозефа Гассера, Хансвурста, Фальстафа, Федры и Виктора Тильгнера в нишах фасадов обращали взгляд пытливого юноши на культурно-исторические памятники, об истории которых он получал информацию в венских библиотеках и читальных залах. Бюсты Кальдерона, Шекспира, Мольера, Шиллера, Гёте, Лессинга, Хальма, Грильпарцера и Хеббеля (также работы Тильгнера) над окнами среднего строения ставили конкретные цели в его образовании.

В начале лета 1919 г., спустя полгода после окончания войны, когда Гитлер уже опять живет в Мюнхене, где еще до весны 1920 г. остается в рядах баварской армии, он делает еще одну попытку с учетом опыта, полученного в 1907–1908 гг., реализовать часть своих детских и юношеских мечтаний, от которых не избавился полностью даже в апреле 1945 г. Теперь он думает уже не об учебе на архитектора, а об основательном изучении искусствоведения в Мюнхене. Некоторое время он работает совместно с художником Эрнстом Шмидтом, которого он впоследствии упоминает в «Майн кампф», и ведет с ним дискуссии об изобразительном искусстве и архитектуре. Шмидт, Инкофер, Мунд [Гитлер неоднократно рисовал их портреты и карикатуры.] и другие однополчане Гитлера, которые привезли с войны его картины, пастели, рисунки углем, карандашом и пером и убеждены в его художественном даровании, поддерживают его намерения. В то время как Гитлер слушает в Мюнхенском университете лекции Александра фон Мюллера, графа Карла фон Ботмера и Михаэля Хорлахера по истории, политике и истории экономических учений [У Александра фон Мюллера Гитлер слушал курсы лекций «Немецкая история со времен Реформации» и «Политическая история войн», у Карла фон Ботмера «Социализм в теории и практике» и «Взаимосвязь между внутренней и внешней политикой», а у Михаэля Хорлахера «Наше экономическое положение и условия мира».] и посещает семинары, он отдает несколько своих ранних работ на оценку известному и уважаемому художнику Максу Цеперу. Цепер настолько поражен акварелями и рисунками Гитлера, что обращается к своему коллеге профессору Фердинанду Штегеру, чтобы на всякий случай выслушать и его мнение. Штегер, с чьими романтико-мистическими картинами, написанными в натуралистической манере, Гитлер познакомился в 1898 г. в знак протеста против консервативного направления Дома художников в Вене на Фридрих-штрассе, 12, смотрит работы Гитлера и делает заключение: «…совершенно необычный талант». Гитлер, который не присутствовал лично при этой оценке, принял Штегера после 1933 г., затем в течение нескольких последующих лет купил шесть его картин, позировал ему для портрета, но не возвращался в разговоре к событиям 1919 г.

Заключение специалистов не смогло убедить Гитлера, который был занят в это время образовательной работой в армии и не мог уделять достаточно времени искусству, наверстать наконец то, чего не удавалось сделать раньше. Политика, которой он живет, служа в рейхсвере до апреля 1920 г., совершенно захватила его. Занятия живописью превратились в случайный заработок. Лишь изредка, в минуты отдыха и разрядки, во время ожидания, перед едой в ресторане, во время телефонных разговоров, он рисует на меню и листках бумаги. В результате из-под его пера выходят порой портреты Генриха Шлимана, Рихарда Вагнера, Валленштейна и самого Адольфа Гитлера, меткие карикатуры. До самой смерти карандаши и бумага для этих целей всегда лежат у него на столе. Когда двадцатилетний студент-правовед Генрих Хайм, увлекающийся искусством потомок знаменитого химика Юстуса фон Либиха, а впоследствии стенографист большей части застольных бесед Гитлера, знакомится в июле 1920 г. с ответственным за пропаганду в немецкой рабочей партии (ДАП) Гитлером спустя три месяца после его увольнения с военной службы, у него отнюдь не возникает впечатления, что тот занимается политикой лишь временно и против своей воли, а в душе остается художником [О том, что Гитлер позднее изменил указанную при приеме в ДАП профессию «художник» (о чем Хайм в то время не был осведомлен) на «писатель», Хайм узнал лишь значительно позже.].

Альберт Шпеер, который, подобно Троосту, Гислеру и Брекеру, нередко встречался с Гитлером как с «коллегой», которому обстоятельства помешали стать художником и архитектором и который, «к сожалению, вынужден был заниматься политикой и воевать», даже после своего освобождения из тюрьмы для военных преступников Шпандау был все еще убежден, что Гитлер всю жизнь прежде всего был художником.

«Я стал политиком, – рассказывал Гитлер в ночь с 25 на 26 января 1942 г. в ставке «Вольфсшанце», – против своей воли. Политика для меня – это только средство достижения цели. Есть люди, которые считают, что мне трудно будет оставить эту деятельность. Нет! Это будет самый счастливый день моей жизни, когда я уйду из политики и оставлю за спиной все заботы, мучения и огорчения. Я сделаю это, как только после окончания войны решу свои политические задачи. 5–10 лет после этого я буду приводить в порядок и записывать свои мысли. Войны приходят и уходят. Единственное, что остается, это культурные ценности. Отсюда и моя любовь к искусству. Музыка, архитектура – разве это не те силы, которые указывают путь грядущему человечеству?» Уже в первой части «Майн кампф» он слегка касается своих планов: «То, что в античные времена находило свое выражение в виде Акрополя или Пантеона, – писал он в 1924 г., начиная проектировать крупнейшее здание всех времен и проводя первые расчеты, – в средние века облачилось в формы готического собора. Эти монументальные сооружения возвышались подобно гигантам над мешаниной фахверковых, деревянных и кирпичных домов средневекового города и становились символами, которые и сегодня, когда рядом с ними все выше вырастают многоэтажные дома, определяют характер и облик городов. Соборы, ратуши и крытые рынки, а также оборонительные башни – это видимые признаки концепции, которая, по сути дела, являлась античной. Насколько же жалким стало сегодня соотношение между государственными и частными постройками. Если Берлину выпадет судьба Рима, то потомки с удивлением узнают, что самыми грандиозными творениями нашего времени и самым характерным выражением культуры наших дней были магазины нескольких евреев и отели нескольких компаний». Порой действительно может показаться, что Гитлер стал политиком только для того, чтобы претворить в жизнь свои грандиозные архитектурные планы.

Насколько он всегда в душе оставался архитектором, доказывает тот факт, что даже во время второй мировой войны он постоянно разрабатывал новые и совершенно не отвечающие требованиям момента планы и пытался претворить в жизнь старые. «Даже в самые напряженные минуты жизни государственного деятеля, – сообщает Криста Шредер, – он находил время для того, чтобы поупражнять свой талант. У него всегда на письменном столе под рукой лежала стопка бумаги для зарисовок, на которой он в свободные часы рисовал все, что попадало ему на глаза». Если после Сталинграда он отказался от прослушивания по вечерам пластинок с симфониями Бетховена, Брукнера и Листа, песнями Гуго Вольфа и Брамса, опереттами Легара и Иоганна Штрауса и операми Вагнера, кое-какие из которых он прослушал до 140 раз, он не оставил занятий живописью и архитектурой. Даже в марте 1945 г., за четыре недели до самоубийства, он увлеченно занимался деревянной моделью Линца, застроенного по его плану. Если изображать отношение Гитлера к архитектуре по методу биографов, которые заняты не поиском новых источников и доказанных исторических фактов, а только «новой интерпретацией» устных рассказов, хотя они уже давно разоблачены как фантазии, выдумки, предположения и фальшивки, то можно даже развязанную Гитлером в 1941 г. войну с Россией изобразить как особую меру для воплощения своих архитектурных планов. Значительно больше, чем важные проблемы, которые возникали в ходе войны, его, например, до июня 1941 г. тревожил тот факт, что Сталин собирался воздвигнуть в Москве в честь Ленина Дворец съездов высотой более 300 метров [Построенный в 1931 г. Уильямом Фредериком Лэмпом Эмпайр-Стейт-Билдинг в Нью-Йорке насчитывает 102 этажа и имеет высоту 380 метров.]. Имея отношение к архитектуре, он понял намерение Сталина как перечеркивание своего собственного плана построить самое большое сооружение в мире – разработанную им еще в 1924–25 гг. во время работы над книгой «Майн кампф» монументальную куполообразную постройку с отверстием для света диаметром 46 метров и высотой 220 метров, внутреннее помещение которой имело невероятный диаметр – 250 метров (внутри него могли стоя поместиться от 150 до 180 тысяч человек). Имея такие размеры, это сооружение примерно в семнадцать раз превзошло бы объем церкви св. Петра. Лишь после начала войны с Советским Союзом Гитлер вновь обрел спокойствие, по рассказам Шпеера, которому тот с видимым облегчением сообщил, что отныне с планами Сталина по строительству в Москве навсегда покончено.

Шпеер, который в отсутствие своего хозяина приходил в ужас от размеров этой постройки, рассказывал в 1966 г.: «Этот зал вовсе не был бредовой выдумкой, не имевшей надежд на осуществление». В то время как он произносил эти слова, его американские коллеги Ллойд, Морган, Уилсон, Моррис и Крейн при сотрудничестве с нью-йоркскими архитекторами Прегером, Кавенафом и Уотербери, имевшими опыт строительства громадных сооружений, возводили в Хьюстоне, штат Техас, купольную постройку, которую в мире специалистов назвали «удивительной даже для Америки» и о которой говорили только в превосходной степени, хотя ее размеры далеко уступали разработанному Гитлером более чем 40 лет назад сооружению, а конструкция была очень простой и довольно невзрачной.

Купольная постройка Гитлера должна была иметь в диаметре 250 метров, а «Астродом» в Хьюстоне всего 214 метров [Все сооружение стадиона имеет диаметр 270 метров.]. Сооружение Гитлера в Берлине, в котором мог поместиться высотный дом в 56 этажей, должно было иметь в высоту 220 метров, из которых высота самого купола составляла 122 метра. В техасском здании высота от пола до верхушки купола в общей сложности составляет всего 70 метров. Зал в Берлине был рассчитан на 150–180 тысяч человек, а в Хьюстоне – на 66 тысяч.

То, что это здание, строительство которого должно было начаться в 1940-м, а закончиться в 1950 г., интересовало Гитлера не только как картинка, но и как техническая и архитектурная проблема, не составляет секрета. Сегодня достоверно известно, что он не только интересовался этими подробностями, но и детально владел ими [Можно привести целый список примеров, доказывающих, что Гитлер детально разбирался в этой проблеме, но документальные доказательства этому существуют только на период после 1924–25 гг. Из более ранних периодов его деятельности доказательств очень мало. Но то, что молодой Гитлер уже до 1914 г. разбирался в практических деталях архитектуры, можно предположить с большой долей вероятности. Так, например, сохранился один его архитектурный проект многоэтажной виллы, сделанный им в 1911 г. по заданию венского архитектора Флориана Мюллера, проживавшего на Пенцингер-штрассе, 115.]. Спустя несколько лет после разработки им этого проекта конструкторы мостов освоили аналогичную технику по перекрытию купольных сооружений такого размера с помощью стальных и железобетонных конструкций. Когда Шпеер, который в том числе построил новую рейхскацелярию в Берлине, здание партийных съездов в Нюрнберге и германский павильон для Всемирной выставки в Париже 1937 г. и которого Гитлер считал гениальным архитектором, высказал намерение возвести купол без применения стальных конструкций, Гитлер обратил его внимание на то, что ремонт возможных повреждений, нанесенных, например, авиабомбами, будет невозможен, если не применить стальной каркас. Шпеер понял его правоту и учел это замечание в дальнейшей работе.

Многие специалисты в области строительства, которые работали с Гитлером после 1933 г., давали положительную оценку его архитектурным способностям, причем не изменили своего мнения и после 1945 г. В их числе можно назвать Пауля Трооста, Пауля Гислера и Альберта Шпеера. Они были потрясены знаниями Гитлера, его интуицией и концепциями. Шпеер, хотя и был очень озабочен сразу после выхода из тюрьмы для военных преступников тем, чтобы его высказывания о Гитлере совпадали с показаниями на Нюрнбергском процессе, заявил в 1966 г.: «Я не могу исключать, что он (Гитлер. – Прим. автора.), был бы заметной фигурой… в ряду других архитекторов. У него ведь был талант». У секретарши Гитлера, присутствовавшей при многих разговорах и лично знавшей многих людей, которые после смерти Гитлера «забыли», как все обстояло на самом деле, сложилось впечатление, что познания Гитлера в вопросах архитектуры были «поразительны». «Я видела многих знаменитых архитекторов, – рассказывает она, – которые были… буквально обескуражены его знаниями».

На протяжении четверти столетия в осуществлении архитектурных планов Гитлера чувствовалась «сдерживающая» рука. Затем, начиная с 1937 г., стало явно заметно, что Гитлер хочет проявить свой «гений» и в этой области и реализовать свои юношеские представления, концепция которых родилась еще между 1906 и 1913 гг. после изучения трудов австрийского архитектора Отто Вагнера и работы на Ринг-штрассе. Эти мечты, обретшие три десятилетия спустя реальные черты, вытеснили из мира Гитлера сильное поначалу влияние таких видных специалистов, как Пауль Троост. Уже через четыре года после прихода к власти он стал чувствовать себя очень самоуверенно, в том числе и как архитектор. Альберт Шпеер, который до того, как начал работать у Гитлера, был еще совершенно неопытным архитектором, но обладал исключительными организаторскими способностями, был очень честолюбив, стремился к общественному признанию и постоянно старался создать положительное впечатление о правящем режиме [Так, например, Шпеер заявил: «Я видел возможность сыграть роль в истории культуры».]. Даже спустя тридцать лет он постоянно говорил: «наши проекты», «мы разработали». Он стал учеником Гитлера, следовал его учению верно и преданно и свои архитектурные проекты подписывал: «разработано по идеям фюрера». В 1969 г. он писал: «…Мои проекты того времени все в меньшей степени отвечали моему стилю. Этот отход от самого себя проявился не только в преувеличенных размерах моих зданий. В них не осталось ничего от дорического характера, к которому я с самого начала стремился… Неисчерпаемое богатство предоставленных в мое распоряжение средств и партийная идеология Гитлера привели меня к стилю, который восходил к роскошным дворцам восточных деспотов».

Так обстояли дела не только у Шпеера. Во всем, что касалось официальной архитектуры «третьего рейха» (а также официальной живописи и скульптуры), чувствовалась рука человека, который во всех этих областях никогда не был учеником – только учителем.

Томас Манн, который в своей книге «Брат Гитлер» скептически задает вопрос: «Настолько ли сильны суеверные представления, обычно окружающие понятие „гения“, что могут помешать нам назвать нашего друга (Адольфа Гитлера) гением?», сам обнаружил с удивлением и ужасом, что его собственные представления о подлинном искусстве в принципе были очень близки к позициям Гитлера.

Гитлер в Вене и Мюнхене до 1914 г.

Май и июнь 1906 г.:

Первый приезд в Вену.

Сентябрь 1907 г.:

Участие вместе со 112 другими претендентами во вступительных экзаменах на отделение общей живописи Академии изобразительных искусств. 33 кандидата отсеиваются на первом этапе (экзамен по композиции), который Гитлер выдерживает. Он проваливается (как и еще 51 абитуриент) на конкурсе рисунков. Всего из 113 кандидатов экзамен выдерживают 28 человек.

Ноябрь 1907 г.:

Гитлер возвращается в Линц (Урфар), чтобы ухаживать за смертельно больной матерью.

21 декабря 1907 г.:

Смерть матери и ее похороны (23.12) в Леондинге.

Февраль 1908 г.:

После улаживания дел о наследстве переезд в Вену. Гитлер живет вместе со своим другом из Линца Августом Кубицеком на Штумпер-гассе, 29.

Визит к профессору Альфреду Роллеру из Школы художественных промыслов. По рекомендации Роллера он начинает брать уроки искусства у скульптора Панхольцера.

16 сентября 1908 г.:

Гитлер живет один на Штумпер-гассе. Август Кубицек призывается на военную службу.

Сентябрь 1908 г.:

Повторное участие в приемном экзамене в Академию изобразительных искусств.

Вследствие смерти матери и изменения условий жизни Гитлер не может сконцентрироваться. На этот раз на экзамене по композиции он получает неудовлетворительную оценку. В отличие от 1907 г. он не допускается к конкурсу рисунков.

До 20 августа 1909 г.:

С 18 ноября 1908 г. Гитлер живет в комнате по Фельбер-штрассе, 22/III. Он уклоняется от призыва на военную службу в соответствии с законом № 41 от 11 апреля 1889 г. и часто меняет квартиры.

С 20 августа по 16 сентября 1909 г.:

Гитлер живет в комнате по Зексауэр-штрассе, 58/11.

С 16 сентября по ноябрь 1909 г.:

Снимает комнату на Симон-Денк-гассе.

Конец 1909 г.:

Гитлер ночует в приюте для бездомных в Майдлинге, где знакомится с художником Райнхольдом Ханишем. В это же время он работает разнорабочим на стройке (вероятно, временно), так как обитатели приюта должны днем освобождать помещение.

Декабрь 1909 г.:

Гитлер переезжает в мужское общежитие по Мельдеман-штрассе, 27. Там он пишет картины и рисует рекламные плакаты, создает архитектурные проекты и украшает стены рельефом собственного изготовления. Райнхольд Ханиш продает картины и делит выручку с Гитлером.

Август 1910 г.:

Гитлер подает заявление в полицию на Ханиша, обвиняя его в обмане. Ханиш приговаривается судом к одной неделе заключения. Гитлер расстается с ним и начинает продавать свои работы самостоятельно. Он работает в первой половине дня, ежедневно пишет по одной небольшой картине, а после обеда ходит по покупателям (заказчиками часто бывают еврейские меценаты, ученые и коммерсанты).

Его работы (дополнительно к наследству) приносят ему так много денег, что он по собственной инициативе в мае 1911 г. отказывается от причитающейся ему до апреля 1913 г. ежемесячной пенсии по поводу потери кормильца в размере 25 крон в пользу своей сестры Паулы.

24 мая 1913 г.:

Гитлер снимается с учета в Вене и переезжает в Мюнхен, где снимает комнату у портного и владельца магазина Йозефа Поппа по Шляйсхаймер-штрассе, где и живет до начала войны.

29 декабря 1913 г.:

Австрийская полиция просит мюнхенскую полицию установить место жительства призывника Гитлера.

10 января 1914 г.:

Мюнхенская полиция сообщает в Линц: Адольф Гитлер живет в Мюнхене на Шляйсхаймер-штрассе.

19 января 1914 г.:

Сотрудники мюнхенской уголовной полиции доставляют Гитлера в австрийское консульство в Мюнхене.

5 февраля 1914 г.:

Гитлер едет на призывную комиссию в Зальцбург, где его признают негодным к военной службе.

1 августа 1914 г.:

Начало первой мировой войны.

16 августа 1914 г.:

Гитлер поступает добровольцем в 16-й резервный пехотный полк.

Глава 4. Солдат Рейха

«Летом 1912 г., – пишет Гитлер в «Майн кампф», – я наконец-то приехал в Мюнхен».

После его прихода к власти большая мемориальная доска с орлом и свастикой появилась на доме № 34 по Шляйсхаймер-штрассе в Мюнхене: «В этом доме жил Адольф Гитлер с весны 1912 г. до дня добровольного поступления на военную службу в 1914 г.». Обе даты не совпадают с реальными фактами. До 24 мая 1913 г. Гитлер жил на Мельдеманн-штрассе, 27, в Вене.

24 мая 1913 г. (а не весной 1912 г.) Гитлер выписывается из Вены и уезжает в Мюнхен. В ночь с 24 на 25 мая в Вене покончил с собой начальник Генерального штаба 8-го корпуса полковник Альфред Редль, которого вследствие его гомосексуальных наклонностей шантажировала и завербовала российская секретная служба, после чего он многие годы работал на Россию, выдавая важные военные тайны. Гитлер узнает об этом в доме своего мюнхенского хозяина квартиры Йозефа Поппа из сообщений газет. Он реагирует на это почти с радостью, так как подтверждается его убеждение, что не имеет никакого смысла служить в австрийской армии. Йозеф Попп, который в молодости работал портным в модных парижских ателье, знает французский язык и убежден, что «кое-чего повидал в мире», уже 26 мая, в тот день, когда к нему въезжает новый жилец, видит в связи с аферой Редля, что он хорошо разбирается в политических событиях и реагирует на них быстро, определенно и с самостоятельных позиций. Каждый вечер происходят политические дискуссии, которые быстро надоедают еще одному жильцу, с которым Гитлер делит комнату, и тот съезжает с квартиры. В первое время пребывания в Мюнхене Гитлер сравнивает то, что он узнал из книг, с действительностью. В 1924 г. он пишет в «Майн кампф»: «Город был мне так хорошо знаком, как будто я жил в его стенах уже много лет. Это объянялось [Так в тексте. Возможно или опечатка, или ошибка переводчика, или редактора, или корректора.] тем, что все книги, которые я изучал, на каждом шагу ссылались на эту столицу немецкого искусства. Нельзя утверждать, что видел Германию, если не видел Мюнхена… и, прежде всего, говорить, что знаешь немецкое искусство, если не знаешь Мюнхена». Гитлер опять становится художником.

Живется Гитлеру в Мюнхене, во всяком случае, не хуже, чем в Вене. Не случайно он описывал позже свой мюнхенский период с 1913 по 1914 г. как самое лучшее и счастливое (до войны) время в жизни. Как художник он зарабатывает в месяц в среднем немалые деньги – 100 марок, что он подтверждает в январе 1914 г. путем предъявления налоговой декларации магистрату Линца, который потребовал его явки в связи с неоднократным уклонением от призыва в армию. «Я зарабатываю как свободный художник, – пишет он в Линц, – только для того, чтобы обеспечить себе дальнейшее образование, так как совершенно лишен средств (мой отец был государственным служащим). Добыванию средств к существованию я могу посвятить только часть времени, так как все еще продолжаю свое архитектурное образование. Поэтому мои доходы очень скромны, их хватает только на то, чтобы прожить. В качестве доказательства прилагаю свою налоговую декларацию и прошу вновь возвратить ее мне. Сумма моего дохода указана здесь в размере 1200 марок, причем она скорее завышена, чем занижена, и не надо полагать, что на каждый месяц приходится ровно по 100 марок» [Гитлер постоянно старался скрыть свое хорошее финансовое положение. Так, например, в наследстве его квартирной хозяйки Анни Винтер обнаружилось сообщение в окружной суд от 16.5.1913 г., в котором Гитлер подтверждал «вручение ему суммы, находившейся в общественной „сиротской“ кассе»: 819 крон и 98 геллеров. Это сообщение было 2.4.1971 г. продано с аукциона под № 1637 наряду с многочисленными вещами Гитлера из «наследства Винтер».]. Спустя десять лет он пишет в «Майн кампф» то же самое: «Пусть даже мои заработки были очень скудными, но я жил не для того, чтобы рисовать, а рисовал, чтобы обеспечить свою жизнь или, точнее говоря, чтобы позволить себе дальнейшее образование». Его официально зарегистрированный минимальный годовой доход в размере 1200 марок превышал те суммы, которые он ежемесячно мог заработать в Вене. К тому же условия жизни в Мюнхене были более благоприятными. За обеды в ресторане Гитлер должен был платить в Вене около 25 крон в месяц, а в Мюнхене всего 18–25 марок. Стоимость найма комнаты в Вене составляла 10 крон (а при коротком сроке проживания и 15 крон). В Мюнхене же Гитлер за хорошую меблированную комнату с отдельным входом платил только 20 марок. После вычета расходов на завтраки и ужины у него ежемесячно оставалось по меньшей мере около 30 марок на другие нужды. Относительно дорогие в то время газеты он, по собственным словам, постоянно читал в кафе. Поскольку он был неприхотлив, то денег у него было больше, чем необходимо. Банковский служащий его возраста, к примеру, зарабатывал в 1913 г. в Мюнхене всего около 70 марок. Генриху Хоффману Гитлер рассказывал 12 марта 1944 г.: «Мне нужно было не более 80 марок в месяц». На ежедневный обед и ужин хватало одной марки. Сыну квартирного хозяина Йозефу Поппу он мог постоянно давать деньги и сладости, когда тот приносил ему книги или выполнял другие поручения.

Как и в Вене, Гитлер вел в Мюнхене одинокий образ жизни. Окружающие не понимали его, что ему, кстати, было совершенно безразлично. Он уклонялся от сближения с людьми, не говоря уже о дружбе, так как ни перед кем не хотел открывать душу. В глазах нормальных бюргеров Адольф Гитлер ведет бессмысленную и бесцельную жизнь. Большую часть дня он проводит за чтением книг и журналов. Картины он рисует только днем, да и то в течение всего нескольких часов [Это привычка почти всех художников.]. Время от времени он ходит в кафе на ближайшем углу, чтобы съесть там пирог и прочитать газету. Вечерами он дискутирует с Йозефом Поппом (старшим), излагает ему свои представления и идеи и зачитывает выдержки из специальных книг по военным вопросам. Его не интересует «профессия» или то, что обычно понимается под этим словом, и в этом он почти не отличается от других художников. Так, например, знаменитый Оскар Кокошка, учившийся в Венской школе художественных ремесел еще до того, как Гитлер пришел туда на прием к профессору Роллеру, рассказывал на своем 85-летнем юбилее: «Я всегда был бродягой, начиная с самой юности».

Гитлер ведет богемный образ жизни, но при этом всегда так изысканно одет, что даже особенно чувствительный к этим вопросам портной Попп, которого клиенты особо ценят за приобретенный им в Париже вкус, не может сказать о его костюмах ни одного плохого слова [По данным Йозефа Поппа-младшего и Элизабет Попп (1966–67), Гитлер с удовольствием носил безупречный фрак, который Йозеф Попп-старший иногда готовил ему на выход. С началом первой мировой войны Гитлер тщательно упаковал его и оставил в квартире Поппа.]. Кроме того, Попп уже в то время видит в нем личность, чьи способности подают большие надежды. Не случайно он уже в 1919 г. вступает в Германскую рабочую партию (членский билет № 609), где Гитлер отвечал за пропаганду [Вслед за Поппом туда вступили и другие ремесленники и владельцы магазинов на Шляйсхаймер-штрассе, например художник Эрнст Шмидт и мясник.].

Гитлер, зная, что окружающие считают его чудаком, очень много читает, а картины пишет лишь тогда, когда поступают заказы или когда его принуждают к этому особые обстоятельства. Он охотно и страстно дискутирует на политические темы и проявляет при этом необыкновенный талант убеждать людей своей речью, аргументами и жестами. Об этом в один голос говорят все его знакомые из Линца, Шпиталя, Леондинга, Вены и Мюнхена. Слушатели порой не знают даже, смеяться ли им при виде страстно вещающего и жестикулирующего Гитлера или относиться к нему серьезно. По свидетельствам родственников и посторонних наблюдателей, у него была очень противоречивая натура. Его стремление доказать свою правоту, готовность к агрессии и жажда власти были гипертрофированы, действия импульсивны и эгоистичны. Он не терпел доверительных отношений. И перед друзьями, и перед противниками представал одинаково непреклонным, упрямым, ранимым и капризным спорщиком, но в то же время был неловок и замкнут. Того, кто непосредственно имел с ним дело, поражали порой его болезненное честолюбие, фантастичность планов, ничем не поколебимое самомнение и безудержная энергия. Многие его взгляды критически мыслящим наблюдателям уже в 1914 г. в Мюнхене казались гипертрофированными.

Свидетельства очевидцев позволяют сделать вывод, что у молодого Гитлера, несомненно, просматривались психопатические черты. Однако очень распространенное и кочующее из биографии в биографию утверждение, что Гитлер попросту «был ненормальным», представляется предвзятым, грубым и даже примитивным. Психопатами были Микеланджело, Лютер, Тассо, Жан-Жак Руссо, Наполеон, Бетховен, Гельдерлин, Клейст, Ленау, Хеббель, Маркс, Бисмарк, Стриндберг, Мопассан, Ван Гог и Ницше, и это далеко не полный перечень знаменитых имен. Какие последствия может иметь психопатия, демонстрирует никем в основном не опровергнутый анализ Вильгельма Ланге-Эйхбаума, в котором, в частности, говорится: «…психопатическая аффектация может стать движущей силой, развивающей, расширяющей и углубляющей задатки и дарования. Психопатическое восприятие реагирует на малейшие раздражители, и за счет этого расширяется опыт. Внутреннее беспокойство в крови, подвижность, быстрая смена настроений позволяют пережить многие события в самом разном свете. Таким образом… усиливается острота восприятия всего самого основного и существенного. Психопат за счет большей подвижности своих мысленных представлений, вечной жажды новых ощущений и тяги к новому касается многих областей знания. Это расширяет его горизонт, развивает духовные способности, будит доселе спящие задатки. Таким образом в одной душе объединяются далеко отстоящие друг от друга сферы знаний, и эти пограничные области, пограничные науки и искусства становятся важным источником мысли. Благодаря необыкновенной силе чувственного восприятия, отсутствию сдерживающих факторов и недостаточному самообладанию накапливается опыт, не доступный никому другому».

Обладал ли молодой Гитлер непринужденным юмором и другими столь же привлекательными «человеческими» чертами, достоверно установить не удалось. Он сам описывал себя в ночь с 8 на 9 января 1942 г. как злого мальчишку (в период пребывания в Линце и Штайре), холодным взглядом наблюдающего за окружающими и использующего увиденное в своих целях. Важным в этой связи представляется то, что молодой Гитлер порой казался очень милым человеком тем людям, которые ближе стояли к нему или часто общались с ним, когда он «забывался» и сбрасывал с себя холодную маску, копирующую некую «недоступную личность», которую он демонстративно носил, еще будучи учеником. Так, например, доктор Блох был просто потрясен тем, что Гитлер после смерти матери вдруг обнаружил в себе «человеческие» чувства, хотя до этого всегда казался ему замкнутым и недоступным человеком. Его учитель музыки Преватцки-Вендт никогда не видел его открытым и готовым к более близким контактам. Родственникам, которых он навестил после того, как оставил школу, он показался скорее замкнутым, чем дружелюбным. Не только им молодой Гитлер представлялся человеком, который подчеркнуто сводил общение с другими людьми к уважительным формальностям, никогда не показывал своих слабостей и никогда не признавался в недостатке знаний. Йозеф и Элизабет Попп характеризуют 25-летнего Гитлера как «обаятельного австрийца», который всегда был готов оказать услугу, был предупредительным и щедрым, но постоянно держал дистанцию. И им самим, и их родителям Гитлер «очень нравился, но мы так никогда и не узнали, что у него на уме. Его невозможно было распознать. Он никогда не говорил о родительском доме, о друзьях и подругах. Чаше всего он сидел дома и что-то читал с серьезным видом, а иногда рисовал».

С кем Гитлер общался в Мюнхене в 1913–14 гг., не знали ни Йозеф Попп, ни его дети, которых Гитлер особенно любил, постоянно называл их в письмах с фронта ласковыми шутливыми именами и не забывал передать им отдельный привет. Гостей он не принимал, хотя этим не доставил бы никаких хлопот хозяевам квартиры, так как в его комнате был отдельный вход. Однако установлено, что в 1914 г. в Мюнхене у него были личные контакты за пределами семьи Попп. Так, например, он, очевидно, достаточно близко общался с юристом Эрнстом Хеппом и его женой, о чем свидетельствует длинное письмо Гитлера Хеппу с фронта.

«Я покинул Австрию в первую очередь по политическим причинам, – писал Гитлер в 1924 г. и тут же добавлял: – Я не хотел воевать за габсбургское государство». Лишь позднее выяснилось, что этой дипломатической формулировкой он описывал неприятный эпизод, пережитый им в Мюнхене. 29 декабря 1913 г. австрийская полиция обратилась в полицейское управление Мюнхена с просьбой установить, зарегистрировано ли проживание Гитлера в баварской столице. «Художник Адольф Гитлер, родившийся в 1889 г. в Браунау-на-Инне, – сообщали австрийцы, – 24 мая 1913 г. выбыл из Вены в Мюнхен. Просим Вас в порядке оказания помощи… сообщить нам, зарегистрировано ли там указанное лицо». Мюнхенские полицейские нашли его. 10 января 1914 г. они сообщили коллегам в Линц: «Разыскиваемый с 26.V.1913 г. проживает по адресу Шляйсхаймер-штрассе, 34/III, у квартировладельца Поппа». Уже через 8 дней Гитлер получил от мюнхенской уголовной полиции повестку с указанием явиться 20 января в Линц на призывную комиссию. 19 января полицейские доставили его в австрийское консульство в Мюнхене, где был составлен протокол. Мюнхенское консульство благосклонно поверило всем данным, которые сообщил о себе Гитлер, который, вероятно, явился с визитом в старом и измазанном краской костюме. Он рассказывал о своих болезнях и, по-видимому, сумел произвести довольно жалкое впечатление. В сообщении консульства было сказано: «По наблюдениям полиции и по личным впечатлениям, изложенные им в прилагаемом оправдательном заявлении данные полностью соответствуют истине. Он также якобы страдает заболеванием, которое делает его непригодным к военной службе… Поскольку Гитлер произвел благоприятное впечатление, мы пока отказались от его принудительной доставки и порекомендовали ему непременно явиться 5 февраля в Линц на призывную комиссию… Таким образом, Гитлер выедет в Линц, если магистрат не сочтет нужным учесть изложенные обстоятельства дела и его бедность и не даст согласие на проведение призывной комиссии в Зальцбурге». Гитлер телеграммой запросил магистрат в Линце об отсрочке прохождения комиссии до 5 февраля 1914 г. Однако его просьба была встречена отказом. «Обязан… явиться», – гласил раздраженный официальный ответ из Линца, полученный Гитлером лишь 21 января. Тогда он попросил магистрат в Линце разрешить ему по материальным соображениям пройти призывную комиссию в Зальцбурге, который находится ближе к Мюнхену. В очень вежливо составленном письме говорится, в частности:

«Я направляю Вам это письмо вне зависимости от подписанного мною сегодня в консульстве протокола. Я прошу Вас также направлять все дальнейшие указания в мой адрес через консульство и заверяю, что не премину в точности выполнить их. Что касается данных о моем положении, то они подтверждаются консульством. Сотрудники консульства были достаточно благосклонны ко мне и породили во мне надежду, что достаточно будет явиться для прохождения комиссии в Зальцбург. Хотя и не смею надеяться, но прошу все же не осложнять мою ситуацию понапрасну.

Покорнейше прошу Вас принять это письмо к сведению и остаюсь искренне преданный Вам

Адольф Гитлер, художник».

Хотя Гитлер и «не смел надеяться», что власти в Линце удовлетворят его просьбу, однако она имела успех. 5 февраля 1914 г. он выехал в Зальцбург для прохождения призывной комиссии и, как и надеялся, был освобожден от военной службы. «Настоящим подтверждается, – говорится в документе отдела статистики земельного правительства от 23.2.1932 г., – что Адольф Гитлер, родившийся 20 апреля 1889 г. в Браунау-на-Инне и постоянно прописанный в Линце, земля Верхняя Австрия, сын Алоиза и Клары, урожденной Пёльцль, проходящий по списку призывников 3-й возрастной категории, признан 5 февраля 1914 г. в Зальцбурге негодным к строевой и вспомогательной службе, ввиду слабого телосложения, и освобожден от военной службы».

«…Также якобы страдает заболеванием», – такую осторожную формулировку записал 19 января предусмотрительный сотрудник австрийского консульства, и это дает основание полагать, что Гитлер во время допроса сослался на свою уже давно излеченную болезнь легких, которая стала причиной того, что мать осенью 1905 г. забрала его из школы. Во всяком случае, уклонявшийся от службы Адольф Гитлер не собирался служить и впредь. То, что он по секрету сообщил в конце лета 1908 г. Кубицеку, начало претворяться в жизнь. Он не хочет служить в одной армии с чехами и евреями, воевать за габсбургское государство, но всегда готов умереть за Германский рейх. Гитлер, будучи фанатичным пангерманистом, хочет жить в Германском рейхе, который станет для него любимой и достойной уважения родиной, и если уж становиться солдатом, то только там. В 1914 г. ему разрешают по-прежнему оставаться в Мюнхене, вести богемный образ жизни и допускать презрительные высказывания о своей австро-венгерской родине.

В Мюнхене главные интересы Гитлера, в отличие от Вены, прикованы не к антисемитизму и марксизму, а к германо-австрийской внешней политике и к отношению немецкого населения к Австрии. Германскую блоковую политику, австро-германский пакт от 7 октября 1879 г., союз трех императоров от 18 июня 1881 г. и тройственное соглашение между Германией, Австро-Венгрией и Италией от 20 мая 1882 г. он, по собственным словам, считал «ошибкой», еще живя в Вене. В Мюнхене Гитлер приходит к убеждению, что немцы в целом принимают своего союзника Австро-Венгрию за «серьезную силу», которая «в трудный час покажет себя», во что он, будучи австрийцем, уже не верит, так как двойная монархия, по его убеждению, «уже давно перестала быть немецким государственным образованием». Он придерживается мнения, что «внутренняя ситуация» в Австро-Венгрии «с каждым часом приближает ее к распаду». Австро-венгерским заверениям он не доверяет. По его мнению, «носителями союзнических идей… в Австрии остались только Габсбурги и немцы. Габсбурги из расчета и по необходимости, а немцы вследствие доверчивости и политической глупости». Он не сомневается в том, что Германия в результате тройственного союза приковала себя «к трупу», который «утащит в пропасть обоих», и убежден, что «лучше, чем официальные дипломаты», понимает «бессмысленность и опасность германской блоковой политики». Молодого австрийца с пангерманистскими наклонностями поражает в Мюнхене отсутствие интереса населения к ситуации немцев в дунайской монархии. «К своему удивлению, мне постоянно приходилось констатировать, – говорил он, – что даже в образованных кругах отсутствует какое-либо понимание сути габсбургской монархии». «В 1913–1914 гг. я… впервые высказал… в различных кругах свое убеждение, – пишет Гитлер в «Майн кампф», – что будущее немецкой нации зависит от уничтожения марксизма». О том, что это утверждение сделано не задним числом, свидетельствуют не только сообщения очевидцев, но и письменные высказывания Гитлера того времени.

Когда Гитлер узнал, что австрийский наследник престола Франц Фердинанд и его жена 28 июня 1914 г. убиты в Сараево, его сначала, как он пишет позднее, в 1924 г., охватило «опасение, что пули могли быть выпущены из пистолетов немецких студентов, которые были возмущены постоянным ославяниванием, проводимым наследником престола, и решили освободить немецкий народ от внутреннего врага… Но когда я услышал фамилии преступников, а кроме того, прочел, что они сербы, меня охватил легкий ужас от этой мести непредсказуемой судьбы. Самый большой друг славян погиб под пулями славянских фанатиков». Но «легкий ужас» продолжается недолго. На фотографии, где Гитлер изображен 1 августа 1914 г. среди людей, собравшихся в Мюнхене на Одеон-плац, чтобы прослушать прокламацию об объявлении войны, можно увидеть, как горят его глаза, придавая лицу необычно радостное и возбужденное выражение. Как и многие другие представители немецкой образованной буржуазии, в числе которых были, например, Томас Манн [Еще в 1916 г. Томас Манн писал своему издателю Самуэлю Фишеру: «Но к чему вся эта политизация, насаждение западного духа, дегуманизация, разнемечивание, которые происходят уже на протяжении 50 лет, если результатом этого не становится власть?.. Однако совершенно непереносима… для меня мысль, что демократический прогресс… будет навязан нам извне в результате нашего поражения… Наша демократизация должна быть следствием нашей победы, побочным явлением нашего прихода в мировую политику». Это письмо было в 1966 г. выставлено на осенний аукцион в Штаргарде неподалеку от Марбурга.], Людвиг Тома и многие университетские профессора, Гитлер испытывает радость при известии, что началась война. «Те часы, – пишет он в «Майн кампф», – стали для меня как бы избавлением от неприятных воспоминаний юности. Я не стыжусь… признаться, что от охватившего меня восторга упал на колени и от всего сердца возблагодарил небеса за то, что мне даровано счастье жить в такое время». Он немедленно подал прошение на имя Людовика III, чтобы ему, австрийцу, разрешили поступить на службу в баварскую армию, хотя прошло всего несколько месяцев, как австрийская призывная комиссия признала его негодным к военной службе. Уже на следующий день он получил из канцелярии кабинета министров сообщение, что может записаться в один из баварских полков. Гитлер выбрал 16-й резервный пехотный полк, который впоследствии стал носить имя Листа в честь погибшего в конце октября 1914 г. командира полка полковника Листа. 16 августа, в тот день, когда популярная газета «Берлинер иллюстрирте цайтунг» поместила на первой странице фотографию пехотного унтер-офицера в остроконечной каске и со шпагой наголо, ведущего солдат в атаку и кричащего «Ура!», Гитлер явился в 6-й рекрутский запасной батальон 16-го Баварского пехотного полка. Там он 8 октября 1914 г. дал присягу сначала королю Баварии, а затем и своему императору Францу Иосифу. Ганс Менд, занимавшийся в это время подготовкой рекрутов, рассказывал в 1931 г., какое впечатление произвел на него Гитлер в 1914 г. «Впервые я увидел Адольфа Гитлера, – писал он, – в ресторане „Шваб-мюнхен“. Я не знал его, но, проходя мимо, обратил внимание, на его энергичный взгляд и что-то особенное в облике. Я принял его за студента, которых было много в полку имени Листа». После совершенно недостаточной подготовки Гитлер в середине октября 1914 г. попадает на фронт. Спустя 20 недель, в феврале 1915 г., он, пользуясь своим даром наблюдательности как художник, сообщает своему мюнхенскому знакомому Эрнсту Хеппу в цитируемом ниже подробном письме, пришедшем с полевой почтой, о том, что он пережил в эти дни [Эти данные подтверждаются военнослужащими полка, которые не были знакомы с письмом Гитлера.].

«Уважаемый господин асессор!

Рад, что Вы получили мою последнюю открытку, и благодарю Вас за любезное письмо, которое Вы прислали мне в ответ.

Я уже подробно писал один раз, но, видимо, придется повторить. Прежде всего, хочу сообщить Вам, уважаемый господин ассессор, что уже 21 декабря получил „Железный крест“. Возможностей для его получения, слава Богу, было более чем достаточно. Наш полк попал не в резерв, как мы думали, а уже 29 октября с утра был направлен в бой, и вот уже три (неразборчиво) мы не даем им покоя ни на минуту, если не в наступлении, так в обороне. После очень красивого путешествия по Рейну мы 31 октября прибыли в Лилль. Уже в Бельгии были заметны признаки войны. Лёвен был весь в развалинах и пожарищах. До (неразборчивое название населенного пункта) поездка проходила тихо и спокойно. А потом пошло одно за другим. В некоторых местах, несмотря на самую бдительную охрану, были развинчены железнодорожные пути. Все чаще попадались взорванные мосты, разбитые локомотивы. Хотя эшелон и так полз как улитка, мучительные остановки случались все чаще. Издалека уже слышен был монотонный гул наших тяжелых минометов. Ближе к вечеру мы приехали в порядочно потрепанный пригород Лилля, выгрузились и некоторое время слонялись без дела возле составленных в козлы винтовок. Где-то около полуночи мы вошли наконец в город. Бесконечная монотонная дорога, по обе стороны низкие фабричные корпуса, кругом сплошная сажа, мостовая разбита и вся в грязи. После 9 часов население на улицу не выходит, зато полно военных. Мы, рискуя жизнью, пробирались среди обозов с продовольствием и колонн с боеприпасами, пока наконец не добрались до внутренних ворот цитадели. Центр города, правда, немного получше. Но все здесь сделано по принципу „лишь бы смотрелось хорошо“. Я постоянно вспоминал о Германии. Ночь мы провели во дворе здания биржи. Здание весьма представительное, но еще не закончено. Поскольку пришлось лечь с полной выкладкой, то была объявлена повышенная готовность. Кроме того, лежать на камнях было очень холодно, так что я не смог уснуть. На следующий день мы сменили место ночлега. На этот раз мы попали в большой остекленный зал. В свежем воздухе недостатка не было, так как от здания остался только железный каркас. От немецких снарядов стекла разлетелись на миллионы осколков. Днем мы немного занимались боевой подготовкой, осматривали город и главным образом восхищались колоссальной военной машиной, которая во всей красе разворачивалась на наших глазах и наложила отпечаток на весь Лилль. Ночью мы пели песни, некоторые из нас в последний раз. На третью ночь в 2 часа вдруг объявили тревогу, и в 3 часа мы двинулись на сборный пункт. Никто ничего толком не знал, однако мы решили, что это учебная тревога. Ночь была довольно темная. Не успели мы прошагать и 20 минут, поступила команда отойти на обочину, и тут пошли обозы, кавалерия и т. д. и запрудили всю дорогу. В конце концов нашлось место и для нас. Мы далеко отошли от Лилля. Канонада становилась все сильнее. Наша маршевая колонна извивалась, как огромная змея. Где-то в 9 часов мы остановились в каком-то дворцовом парке. Два часа привала, а потом опять в путь до 8 часов вечера. Полк разделился на роты, и каждая из них оборудовала себе укрытие от самолетов. В 9 часов вечера мы получили продовольствие.

К сожалению, я никак не мог уснуть. В четырех шагах от моей вязанки соломы лежала дохлая кляча. Судя по ее виду, она лежала уже не меньше двух недель и наполовину разложилась. Вдобавок позади нас стояла немецкая батарея гаубиц и каждые 15 минут посылала по два снаряда над нашими головами в темную ночь. Воздух наполнялся воем и визгом, а затем вдали слышались 2 глухих разрыва. Все прислушивались к ним. Мы ведь слышали все это впервые в жизни. И вот пока мы лежали вповалку и тихонько перешептывались, глядя в звездное небо, вдали начался какой-то шум, потом он приблизился, залпы пушек стали все чаще и в конце концов слились в сплошной гул. Каждого из нас этот гул пробирал до печенок. Говорили, что англичане пошли в ночную атаку. Мы испуганно ждали, не зная, что же, собственно говоря, происходит. Потом все успокоилось, и в конце концов адский шум прекратился, лишь наша батарея каждые 15 минут посылала в ночь свой стальной привет. Утром мы обнаружили большую воронку от снаряда.

После долгих усилий кляча нашла в ней свой последний покой. Только мы собрались устроиться поудобнее, как в 10 часов снова тревога. Спустя 15 минут мы вышли. После долгих мытарств добрались до разбитого крестьянского подворья и устроили привал. Той ночью мне пришлось стоять на часах. В час ночи снова объявили тревогу, и в 3 часа мы двинулись маршем. Перед этим пополнили боеприпасы. Пока мы ожидали приказа двигаться вперед, мимо нас проехал на коне майор граф Цех: завтра мы идем в атаку на англичан. Все радуются: наконец-то. Сделав это объявление, майор занял место во главе колонны и пошел пешком. В 6 часов утра мы около какой-то гостиницы встречаемся с другими ротами, а в 7 часов все и начинается. Мы повзводно проходим через расположенный справа от нас лес и в полном порядке выходим на луг. Перед нами вкопаны четыре орудия. Мы занимаем за ними позиции в больших окопах и ждем. Над нами уже свистит первая шрапнель и срезает деревья на опушке, как соломины. Мы с любопытством глядим на все это. У нас еще нет настоящего чувства опасности. Никто не боится, все ждут команды „в атаку“. А дела становятся все хуже. Говорят, что уже есть раненые. Слева появляются 5 или 6 молодчиков в мундирах цвета глины, и мы вопим от радости. 6 англичан с пулеметом. Мы смотрим на конвоиров. Они гордо шагают вслед за своей добычей, а мы все еще ждем и почти ничего не можем рассмотреть в адском дыму перед нами. Наконец команда „вперед!“ Мы рассыпаемся цепью и мчимся по полю в направлении небольшого хутора. Слева и справа разрывается шрапнель, свистят английские пули, но мы не обращаем на них внимания. Залегаем на десять минут, а потом опять вперед. Я бегу впереди всех и отрываюсь от взвода. Тут сообщают, что подстрелили взводного Штевера. „Вот так дела“, – успеваю я подумать, и тут начинается. Поскольку мы находимся посреди открытого поля, нужно как можно быстрее бежать вперед. Капитан бежит впереди. Теперь уже падают и первые среди нас. Англичане направили на нас огонь пулеметов. Мы бросаемся на землю и медленно ползем по канаве.

Иногда мы останавливаемся, это значит, что кого-то опять подстрелили и он не дает двигаться вперед. Мы выволакиваем его из канавы. Так мы ползем до тех пор, пока канава не кончается, и опять надо выбираться на поле. Через 15–20 метров мы добираемся до большой лужи. Один за другим мы вскакиваем туда и занимаем позицию, чтобы отдышаться. Но залеживаться некогда. Быстро выбираемся и марш-марш к лесу, до которого примерно 100 метров. Там мы постепенно опять собираемся вместе. Лес уже сильно поредел. Теперь нами командует вице-фельдфебель Шмидт, отличный здоровенный парень. Мы ползем до опушки. Над нами свистят пули и осколки, и вокруг падают сбитые сучья и куски деревьев. Потом на опушке рвутся снаряды, поднимая облака камней, земли и песка и вырывая огромные деревья с корнями, а мы задыхаемся в желто-зеленом ужасном вонючем дыму. Вечно здесь лежать не имеет смысла, если уж погибать, так лучше в поле. Тут подходит наш майор. Мы снова бежим вперед. Я прыгаю и бегу изо всех сил по лугу, через свекольные грядки, перепрыгиваю через окопы, перелезаю через проволоку и кустарниковые загороди и вдруг слышу впереди крики: „Сюда, все сюда“. Передо мной длинная траншея, и через мгновение я спрыгиваю в нее. Передо мной, за мной, слева и справа туда же прыгают и другие. Рядом со мной вюртембержцы, а подо мной мертвые и раненые англичане. Вюртембержцы заняли траншею уже раньше нас. Теперь мне становится ясно, почему мне было так мягко спрыгивать. В 240–280 метрах слева от нас видны еще английские окопы, а справа дорога в (неразборчиво), которая находится в их руках. Над нашей траншеей беспрерывный железный град. Наконец в 10 часов начинает работу наша артиллерия. Пушки бьют одна за другой, 1–2-3–4 и т. д. То и дело перед нами снаряд попадает в английские окопы. Англичание [Так в тексте. Возможно или опечатка, ошибка переводчика, редактора или корректора.] выскакивают, как из муравейника, а мы снова бежим в атаку.

Моментально проскакиваем поле и после рукопашной, которая местами была довольно кровавой, выбиваем их из окопов. Многие поднимают руки. Всех, кто не сдается, мы приканчиваем. Так мы освобождаем траншею за траншеей. Наконец выбираемся на большую дорогу. Слева и справа от нас молодой лес. Входим в него. Выгоняем оттуда целые своры англичан. Наконец доходим до места, где лес кончается и дорога идет дальше по чистому месту. Слева стоят какие-то хутора, которые еще заняты противником, и по нам открывают оттуда ужасный огонь. Люди падают один за другим. И тут появляется наш майор, храбрый как черт. Он спокойно курит. Вместе с ним его адъютант лейтенант Пилота. Майор быстро оценивает обстановку и приказывает сосредоточиться слева и справа от дороги и приготовиться к атаке. Офицеров у нас уже нет, да и унтер-офицеров почти не осталось. Поэтому все, кто еще в состоянии, вскакивают и бегут за подкреплением. Когда я во второй раз возвращаюсь с группой отколовшихся вюртембержцев, майор с простреленной грудью лежит на земле. Вокруг него куча трупов. Теперь остался только один офицер, его адъютант. В нас клокочет ярость. „Господин лейтенант, ведите нас в атаку“, – кричат все. Мы движемся через лес слева от дороги, по дороге не пройти. Четыре раза мы встаем в атаку и четыре раза вынуждены отойти. Изо всей моей команды кроме меня остается всего один человек. Наконец и он падает. Мне отрывает выстрелом рукав кителя, но каким-то чудом я остаюсь живым и здоровым. В 2 часа мы идем наконец в пятую атаку и на этот раз занимаем опушку леса и хутора. Вечером в пять часов мы собираемся вместе и окапываемся в 100 метрах от дороги. 3 дня идут бои, пока наконец на третий день мы не опрокидываем англичан. На четвертый день маршируем назад в (неразборчивое название населенного пункта). Только там мы оценили, насколько тяжелы наши потери. За 4 дня наш полк сократился с трех с половиной тысяч человек до 600. Во всем полку осталось только 3 офицера, 4 роты пришлось переформировать. Но мы были горды тем, что опрокинули англичан. С тех пор мы постоянно на передовой. В Мессине меня в первый раз представили к Железному кресту, а в Витшете во второй, на этот раз представление на меня вместе с (неразборчиво) подписал господин подполковник Энгельхардт, наш полковой командир. 2 декабря я его наконец получил. Я теперь служу посыльным при штабе. Служба здесь немного почище, но зато и опаснее. В одном только Витшете в день первого наступления из нас восьмерых трех человек убило, а одного тяжело ранило. Нас, четверых оставшихся в живых, и раненого наградили. В тот раз эта награда спасла нам жизнь. Когда обсуждали список представленных к кресту, в палатку зашли 4 командира роты. Из-за тесноты нам четверым пришлось ненадолго выйти. Мы еще не простояли снаружи и пяти минут, как вдруг снаряд попал прямо в палатку, тяжело ранил подполковника Энгельхардта, а все остальные в штабе либо ранены, либо убиты. Это был самый ужасный момент в моей жизни. Мы все просто обожали подполковника Энгельхардта.

Адольф Гитлер на фронте

К сожалению, надо заканчивать, и я прошу Вас, уважаемый господин асессор, простить меня за плохой почерк. Я сейчас слишком нервничаю. День за днем мы с 8 часов утра до 5 часов вечера находимся под сильнейшим артиллерийским огнем. Со временем это может испортить даже самые сильные нервы. За обе посылки, которые Вы, господин асессор, были так добры послать мне, выражаю Вам и Вашей дражайшей супруге самую сердечную благодарность. Я часто вспоминаю Мюнхен, и у каждого из нас только одно желание: чтобы как можно быстрее рассчитаться с этими бандитами, чего бы это ни стоило, и чтобы те из нас, кому повезет снова вернуться на родину, увидели ее очищенной от всякой иноземщины, чтобы благодаря тем жертвам и страданиям, которые сотни тысяч из нас испытывают каждый день, и тем рекам крови, которые проливаются в борьбе с международным заговором врагов, мы не только разбили внешних врагов Германии, но чтобы рухнул и внутренний интернационализм. Это важнее, чем любые завоевания территории. Все начнется с Австрии, как я всегда говорил.

Выражая Вам еще раз свою сердечную благодарность, почтительнейше целую руки Вашей уважаемой маме и супруге.

Преданный и благодарный Вам

Адольф Гитлер»

* * *

Участие Гитлера в боях и сражениях, его награды, ранения, пребывания в лазаретах и отпуска отражены в документах:

1914 г.

16.8:

Поступление в 6-й рекрутский запасной батальон 16-го Баварского пехотного полка имени Листа в Мюнхене.

1.9:

Перевод в 1-ю роту 16-го Баварского резервного пехотного полка.

21.10:

Отправка на фронт.

29.10:

Сражение при Изере.

30.10 – 24.11:

Сражение при Ипре.

1.11:

Присвоение звания ефрейтора.

9.11:

Перевод в штаб полка.

25.11 – 13.12:

Позиционная война во Фландрии.

2.12:

Награждение Железным крестом II степени.

14.12 – 24.12:

Декабрьская битва во Французской Фландрии.

25.12.1914 – 9.3.1915:

Позиционные бои во Французской Фландрии.

1915 г

10–14.3:

Сражение при Нев-Шапеле.

15.3 – 8.5:

Позиционные бои во Французской Фландрии.

9.5 – 23.7:

Сражение при Ла-Бассе и Аррасе.

24.7 – 24.9:

Позиционные бои во Французской Фландрии.

25.9 – 13.10:

Осеннее сражение при Ла-Бассе и Аррасе.

7.10:

Перевод в 3-ю роту 16-го резервного пехотного полка.

14.10.1915 – 29.2.1916:

Позиционные бои во Фландрии.

1916 г.

1.3 – 23.6:

Позиционные бои во Фландрии (Артуа).

24.6 – 7.7:

Разведка боем 6-й армии в связи с битвой на Сомме.

8 – 18.7:

Позиционные бои во Французской Фландрии.

19 – 20.7:

Бой при Фромеле.

21.7 – 25.9:

Позиционные бои во Французской Фландрии.

26.9 – 5.10:

Битва на Сомме.

5.10:

Ранение в левое плечо под Ле-Баргюром.

9.10 – 1.12:

Лазарет Красного Креста в Беелитце.

3.12:

Перевод в 4-ю роту 1-го запасного батальона 16-го Баварского пехотного полка в Мюнхене.

1917 г.

5.3:

Служба на передовой в 3-й роте 16-го Баварского резервного пехотного полка.

5.3 – 26.4:

Позиционные бои во Французской Фландрии.

27.4 – 20.5:

Весеннее сражение при Аррасе.

21.5 – 24.6:

Позиционные бои в Артуа.

25.6 – 21.7:

Битва во Фландрии, 1-я часть.

22.7 – 3.8:

Битва во Фландрии, 2-я часть.

4.8 – 10.9:

Позиционные бои в Верхнем Эльзасе.

17.9:

Награждение Крестом с мечами за боевые заслуги III степени.

30.9 – 17.10:

Отпуск в Шпитале.

17.10 – 2.11:

Арьергардные бои южнее Айетта.

3.11.1917 – 25.3.1918:

Позиционные бои севернее Айетта.

1918 г.

26.3 – 6.4:

Большое сражение во Франции.

7–27.4:

Бои при Авре и Мондидье.

28.4 – 26.5:

Позиционные бои севернее Айетта.

9.5:

Награждение полковым дипломом за выдающуюся храбрость при Фонтене.

18.5:

Получение знака отличия раненых (черного).

27.5 – 13.6:

Сражение при Суассоне и Реймсе.

14–30.6:

Позиционные бои между Уазой и Марной.

5–14.7:

Позиционные бои на Марне.

15–17.7:

Наступательное сражение на Марне и в Шампани.

18–25.7:

Оборонительное сражение между Суассоном и Реймсом.

25–29.7:

Мобильная оборона на Марне.

4.8:

Награждение Железным крестом I степени.

21–23.8:

Бой при Монши-Бапоме.

23–30.8:

Служебный отпуск в Нюрнберге.

25.8:

Вручение знака служебного отличия III степени.

10–27.9:

Отпуск в Шпитале.

28.9 – 15.10:

Оборонительные бои во Фландрии.

15.10:

Отравление газом под Ла-Монтенем. Первая помощь оказана в баварском полевом лазарете Оденаарде.

21.10 – 19.11:

Прусский тыловой лазарет в Пазевальке.

21.11:

Перевод в 7-ю роту 1-го запасного батальона 2-го Баварского пехотного полка.

Документально подтверждено, что Гитлер был осмотрительным и исключительно храбрым солдатом, поддерживал хорошие товарищеские отношения с сослуживцами и неоднократно поощрялся командованием. Тем не менее политические противники во времена Веймарской республики распускали слухи (возродившиеся затем после 1945 г.), что Гитлер незаслуженно получил Железный крест I степени. Сам он никому не рассказывал об обстоятельствах его получения. Совсем по-другому обстоит дело с его награждением Железным крестом II степени, который он получил уже в декабре 1914 г. Он написал Йозефу Поппу с фронта до сих пор нигде не опубликованное письмо на 4 страницах, где, в частности, говорится: «…Мне присвоили ефрейтора, и я словно чудом остался жив, а после трехдневного отдыха все началось сначала. Мы воевали в Мессине, а потом в Витшете. Там мы еще дважды ходили в атаку, но на этот раз было тяжелее. В моей роте осталось 42 человека, а во 2-й – 17. Сейчас пришел транспорт с пополнением, всего 1200 человек. Меня уже после второго боя представили к Железному кресту. Но командира роты в тот же день тяжело ранило, и все спустили на тормозах. Зато я попал ординарцем в штаб. С тех пор я, можно сказать, каждый день рискую жизнью и смотрю смерти в глаза. Подполковник Энгельхардт затем уже сам представил меня к Железному кресту. Но в тот же день и он был тяжело ранен. Это был уже наш второй командир полка, так как первый погиб уже на третий день. На этот раз меня опять представил адъютант Айхельсдёрфер, и вчера, 2 декабря, я все-таки получил Железный крест. Это был самый счастливый день в моей жизни. Почти все мои товарищи, которые тоже заслужили его, погибли. Прошу Вас, дорогой господин Попп, сохранить газету, где написано о награждении. Мне хотелось бы, если Господь Бог оставит меня в живых, сохранить ее на память». В конце письма Гитлер признается: «Я часто вспоминаю о Мюнхене и особенно о Вас, дорогой господин Попп… Иногда я так тоскую по дому. Буду заканчивать письмо и прошу прощения, дорогой господин Попп, что так долго не писал. Всему виной мой Железный крест». Айхельсдёрфер, который не знал об этом письме Гитлера, писал в 1932 г. в своем докладе «Четыре года на Западном фронте. История 16-го резервного пехотного полка им. Листа», что Гитлер был осмотрительным фронтовиком и настойчиво уговаривал Энгельхардта, преемника погибшего уже 31 октября 1914 г. полкового командира Листа, поберечь себя, чтобы не стать жертвой вражеского огня.

Известно, что Гитлер порой сообщал неверные сведения и допускал преувеличения, рассказывая о своих военных приключениях. Так, например, он написал своему мюнхенскому квартирному хозяину, что в его полку за четыре дня боев из 3600 человек остались в живых только 611. Официальный же список потерь полка имени Листа показывает, что 29 октября 1914 г., в день «крещения огнем», в полку погибло 349 человек, а в период с 30 октября по 24 ноября 1914 г. в общей сложности 373 человека. За всю войну в полку погибло 3754 офицера, унтер-офицера и солдата. Трудно определить, были ли сообщения Гитлера сознательными преувеличениями или происходили от недостатка информации. Однако что касается его награждений, то он всегда до мельчайших деталей строго придерживался фактов.

Источником слухов и легенд о награждении Гитлера Железным крестом I степени были главным образом ротный фельдфебель Георг Шнелль и унтер-офицер Ганс Менд. Шнелль заявлял, например: «…Гитлер незаслуженно получил Железный крест I степени. 8 августа 1918 г. в полковом приказе было объявлено: „Железным крестом I степени награждается Гитлер Адольф, внештатный ефрейтор 3-й роты“. Поскольку со стороны роты представления к его награждению не было, я немедленно связался по телефону с бывшим тогда полковым писарем вице-фельдфебелем Аманном (позднее он стал рейхслейтером НСДАП) и… направил сообщение командиру роты Рудольфу Гессу. Каждый месяц 1-го числа подавались представления к награждению Баварским крестом за заслуги, а по пятым числам представления к Железному кресту. Эти представления направлялись в полк, и там Аманн добавил в список себя и Гитлера. Это было самое подлое жульничество…» [Утверждения Шнелля не подтверждаются фактами. Не соответствует действительности даже то, что Рудольф Гесс был в то время командиром роты в полку им. Листа.]

Ганс Менд, бывший одно время унтер-офицером у Гитлера, сын крестьянина из Ротенбурга, заслуживший себе во время первой мировой войны репутацию отважного конного связного, распространял после войны так называемый «Протокол Менда», в котором содержались крайне отрицательные отзывы о Гитлере как о солдате, основанные якобы на личных впечатлениях. Относительно его награждения Железным крестом I степени он рассказывает следующую историю (подтвержденную свидетелем): «После получения военной подготовки он получил от капитана Година разрешение примкнуть к разведывательной группе из двух человек в порядке тренировки. Сразу же после выхода в разведку один из группы получил ранение и выбыл. Вместе со вторым разведчиком Гитлер обнаружил артиллерийскую воронку, в которой что-то шевелилось. Сразу же после этого выбыл и второй. Гитлер подбежал несколько шагов к воронке и обнаружил там группу съежившихся перепуганных французов. Он приказал им немедленно встать, бросить оружие и следовать с ним. Конвоируя их с винтовкой наизготовку, он в целости доставил их к себе. Капитан Годин, прочитав приукрашенный отчет, был поражен таким героизмом рекрута, у которого не было еще фронтового опыта, и немедленно вручил ему Железный крест I степени» [Журналисту же Вальтеру Клеффелю, который в 1967 г. утверждал, что располагает «Протоколом Менда», Менд рассказывал, что Гитлер получил крест от штабного врача-еврея.].

Одна только последняя фраза Менда доказывает, что он не был знаком с деталями. Железный крест I степени Гитлер получил, пробыв на фронте уже четыре года и поучаствовав примерно в тридцати боях. Это никак нельзя назвать «отсутствием фронтового опыта».

Утверждения Шнелля и Менда, тайком распространявшиеся и после прихода Гитлера к власти и даже сыгравшие, по данным друзей и знакомых, существенную роль в связи с событиями 20 июля 1944 г., служили исключительно политическим целям и задачам. Гитлера, которого пропаганда превозносила как храброго солдата в первой мировой войне и гениального полководца второй мировой войны, необходимо было выставить в смешном свете перед народом и вызвать к нему недоверие военных кругов. Подобные «воспоминания» Ганса Менда имеют столь же мало общего с фактами, как и воспоминания Ханиша о жизни Гитлера до 1914 г., которые Менд, возможно, слышал в Мюнхене, где после войны работал учителем конной езды и попутно (как и Райнхольд Ханиш до 1914 г. в Вене) подрабатывал продажей картин. В 1931 г. Менд, которого один из его знакомых охарактеризовал как «малосимпатичного наглого франконца, которому свойственны были грубые и беспардонные выражения», писал в своей брошюре, озаглавленной «Адольф Гитлер на фронте, 1914–1918»: «Как однополчанин я часто имел возможность слышать его (Гитлера. – Прим. автора.) отзывы о войне, наблюдать его храбрость и познакомиться ближе с его замечательными свойствами характера». В так называемом «Протоколе Менда», составленном после 1933 г., Менд, который в 1931 г. еще называет Гитлера «прирожденным солдатом», уже утверждает, как явствует из записи по памяти его собеседника Шмида-Нёрра: «Вскоре после начала войны ему (Менду. – Прим. автора.) определили в качестве денщика добровольца рекрута Адольфа Гитлера… Для начала этого „австрийского бродягу“ пришлось „отчистить от вшей“… В Мюнхене он попался на пути наследнику престола Руппрехту и наговорил ему кучу высокопарных фраз, о том, что он убежденный немец и хочет сражаться. Чтобы избавиться от него, кронпринц приказал ординарцу отправить его на ближайший призывной пункт, где он и был зарегистрирован „по прямой рекомендации“.

На фронте он вскоре произвел на однополчан впечатление выскочки, у которого не все дома. Все время, не занятое военной подготовкой, он ораторствовал перед солдатами. Образование он получил в результате усердного чтения рекламных газетенок. Попав в окопы, лепил из глины маленьких человечков, расставлял их на бруствере и держал перед ними речь… о победе, изменении общественного порядка и создании свободного народного государства. Солдатам он казался чокнутым болтуном, но никто его особенно всерьез не воспринимал [Каким образом погиб исчезнувший без следа Менд, не установлено. Бывший друг Менда Вальтер Клеффель задал автору 27.1.1967 г. вопрос: «Я прошу только… дать мне хотя бы краткую ориентировку о судьбе Менда, особенно о его возможной смерти. Я хочу знать, жив ли он (во что я не верю, так как иначе обязательно что-нибудь услышал бы о нем) и известно ли Вам что-нибудь о его родных». Шмид-Нёрр 1.4.1967 г. заявил: «Я шел с Мендом по делам, связанным с продажей картин, по Карл-штрассе в Мюнхене. Там нам встретился человек, который подошел к Менду и в моем присутствии попросил его ненадолго пройти с ним куда-то. Я остался стоять, ожидая, что Менд скоро вернется, но он не появился, и больше я его никогда не видел. Я узнал от его домохозяйки в Берге, что гитлеровское гестапо переправило его в Вюрцбург к гауляйтеру. Гауляйтер встретил Менда словами: „Ну вот вы наконец и у нас. Мы уже долго вас ожидаем. Что вы там опять натворили?“ Вскоре после этого Менда перевезли в „Коричневый дом“ в Мюнхене, а оттуда в неустановленное место на озере Химзее… На Химзее он вскоре был ликвидирован по личному приказу Гитлера». Шмид-Нёрр утверждает, что Менд никогда не был в концентрационном лагере, но был «ликвидирован по личному приказу Гитлера (на Химзее)». Документы же свидетельствуют о том, что Менд до Рождества 1938 г. находился в заключении. В соответствии с направленным в Главный архив НСДАП 23 января 1939 г. докладом уполномоченного министра юстиции о концентрационном лагере в Эмсланде, сотрудники которого пытались получить у Менда некоторые сведения о Гитлере, «заключенный Ганс Менд 24.12.1938 г. выпущен на свободу в соответствии с постановлением о помиловании». В заключение Менд написал отчет о владельцах картин Гитлера, ранее упоминавшийся в книге. Был ли Менд после этого «ликвидирован», как утверждает Шмид-Нёрр, установить не удалось.]».

Весной 1922 г., то есть в то время, когда еще не было нужды особенно восхвалять Гитлера, подполковник фон Люнешлос, бывший командир 16-го резервного пехотного полка генерал-майор Фридрих Петц, полковник Спатни, Макс-Йозеф Риттер, подполковник граф Антон фон Тубеф в один голос охарактеризовали бывшего посыльного и самокатчика своего полка Адольфа Гитлера как энергичного, готового к самопожертвованию, хладнокровного и бесстрашного человека. Люнешлос заявил: «Гитлер никогда не подводил и особенно подходил для таких поручений, которые были не под силу другим ординарцам». Петц отозвался о нем так: «Гитлер… демонстрировал большую живость ума, физическую ловкость, силу и выносливость. Его отличали энергия и безоглядная смелость, с которой он в сложных ситуациях и в бою шел навстречу опасности». Спатни вспоминал 20 марта 1922 г.: «Очень неспокойный и тяжелый фронт (Северная Франция, Бельгия), где был постоянно задействован полк, предъявлял к каждому военнослужащему самые высокие требования с точки зрения готовности к самопожертвованию и личной храбрости. В этом отношении Гитлер представлял для всех окружающих образец. Его личная энергия, образцовое поведение в любых ситуациях боя оказывали сильное воздействие на товарищей. Поскольку все это сочеталось в нем со скромностью и удивительной неприхотливостью, он пользовался глубоким уважением командиров и солдат». Так же характеризовал Гитлера и Тубеф, который в 1918 г. вручил ему Железный крест I степени. «Он был неутомимым в службе и всегда был готов прийти на помощь, – писал он. – Не было такой ситуации, чтобы он не вызвался добровольцем на самое трудное и опасное дело, демонстрируя постоянную готовность пожертвовать своей жизнью ради других и ради покоя родины. Чисто по-человечески он был мне ближе всех среди солдат, и в личных беседах я восхищался его беспримерной любовью к родине, порядочностью и честностью во взглядах». В представлении о награждении, подписанном подполковником фон Годином 31 июля 1918 г. и направленном в 12-ю Баварскую резервную пехотную бригаду, говорилось: «Будучи посыльным, он проявлял в условиях и позиционной, и маневренной войны пример хладнокровия и мужества и всегда вызывался добровольцем, чтобы в самых тяжелых ситуациях с величайшей опасностью для жизни доставить необходимые распоряжения. Когда в тяжелых боях обрывались все линии связи, важнейшие сообщения, несмотря на все сложности, доставлялись по назначению благодаря неутомимой и мужественной деятельности Гитлера. Гитлер награжден Железным крестом II степени за бой при Витшете 2.12.14 г. Я считаю, что он абсолютно достоин награждения Железным крестом I степени».

К возникновению и распространению негативных слухов о награждении Гитлера в значительной степени приложили руку и сами национал-социалисты. Они не хотели признать (или были просто не осведомлены), что Гитлер получил эту награду, которую он гордо носил до самой смерти, по представлению адъютанта полка еврея Гуго Гутмана, после того как в тяжелых боевых условиях пробрался с сообщением в расположении немецкой артиллерии и тем самым предотвратил открытие огня по своей пехоте, вырвавшейся вперед [Полковой адъютант Фриц Видеман в ходе допроса 7.9.1948 г., проводимого Робертом Кемпнером, ответил об обстоятельствах получения Гитлером Железного креста I степени: «Он получил его по праву. Я сам составлял первое представление».].

* * *

В качестве посыльного при штабе полка Гитлер постоянно находился в окружении неоднократно сменявшихся командиров и штабных офицеров и видел и слышал больше, чем офицеры батальонного, ротного и взводного звена. Те из них, кто случайно встречался с ним, сразу обращали на него внимание. Одному из них, командиру 9-й роты, он 17 июля 1918 г. спас жизнь. После боя южнее Куртьези он нашел его, тяжело раненного американским снарядом, и дотащил до своих. Спустя две недели он был награжден Железным крестом I степени. Еще через три недели он поехал в служебный отпуск в Нюрнберг, 25 августа получил знак служебного отличия III степени и 10 сентября выехал в отпуск в Шпиталь, «родовую деревню» семейства Гитлеров.

В течение четырех лет боев за Ипр [В ноябре 1980 г. на лондонском аукционе «Сотби» был продан за 70 тысяч марок Крест Виктории, принадлежавший бывшему английскому ефрейтору Генри Тенди, который утверждал, что из жалости сохранил Гитлеру жизнь в октябре 1918 г. в Ипре во время рукопашной в траншеях, потому что «он шел, спотыкаясь, полуслепой после отравления горчичным газом». Поскольку Гитлер получил отравление газом 15 октября 1918 г. под Ла-Монтенем (под Ипром он был в ноябре 1914 г.), фантастическая история Тенди уже только поэтому не может быть правдоподобной. Но даже если бы все обстояло и так, то слишком невероятно, чтобы он спустя десятилетия точно вспомнил лицо человека, которого (если верить описанию Тенди) видел всего несколько мгновений в пылу боя, в каске и, кроме того, выпачканного в грязи.], Фромель, Мессин, Витшете, на Сомме, в Артуа, под Ла-Бассе, Аррасом, Шемен де Дамом, на Марне и под Ла-Монтенем он имел возможность понаблюдать за действиями командования полка и накопить такой опыт, который невозможен даже для офицера Генерального штаба в мирное время. Позднее, во время второй мировой войны, он был в этом отношении на голову выше многих из своих генералов. Но несмотря на свои удивительные идеи, интуицию и смелые решения, он всю свою жизнь в принципе оставался как полководец и стратег на уровне командира полка, которому все необходимо знать в деталях, все слышать, видеть и самому принимать решения по любым мелочам.

Приказы, которые Гитлер отдавал в качестве верховного главнокомандующего вермахта, и обоснования, которые он находил для своих решений, нередко отражали его личный опыт времен первой мировой войны. Так, например, при обсуждении ситуации вечером 18 июня 1944 г. он высказался по поводу воздушной войны в Италии следующим образом: «Во время мировой войны у нас нигде не было таких слабых позиций в воздухе. Это я точно знаю. Например, во время нашего большого наступления во Франции мы полностью смели англичан с театра войны. Такого ужасного положения у нас в мировую войну не было. Еще в 1917 г. ситуация складывалась так, что в битве под Аррасом экскадрильи Рихтгофена полностью очистили все небо. Английские эскадрильи не могли пробиться и повсюду натыкались на плотную оборону. Я сам видел, как были сбиты последние 10 самолетов. Потом у нас была полная свобода. И в битве за Фландрию, где состоялись первые крупные воздушные бои того времени, где в дело вводилось от 70 до 100 самолетов с каждой стороны, – там тоже была такая мясорубка. Но чтобы противник один господствовал в воздухе и летал где хотел, такого никогда не было. Правда потом они уже обнаглели совсем, а в 1918 г. стало еще хуже». А 29 декабря 1944 г., выслушав критические замечания по поводу действий отдельных частей в связи с поступлением пополнений, он делится своими воспоминаниями о мировой войне, которые у него всегда наготове: «Мне тут как раз пришло в голову насчет того, что люди жалуются, будто пополнение к ним приходит слишком поздно. В 1918 г., когда начиналось второе наступление, мы вышли 25-го вечером, 26-го заночевали в лесу, а 27-го вышли на позицию. Мы вышли в 5 часов вечера, а пополнение для крупного наступления в районе Шемен де Дам получили только после обеда накануне».

Время от времени он с позиций верховного главнокомандующего оправдывает свои решения, объясняя их опытом, полученным между 1914 и 1918 гг. «Такое случается, – рассказывал он в конце 1944 г. – Я это сам испытал, когда был посыльным. Например, командир на передовой получил открытку из дома, так было в нашем полку даже еще в 1915 и в 1916 гг., до тех пор пока у нас не появился толковый командира полка, кто-то должен был бежать среди бела дня, чтобы доставить ему эту открытку, о которой он узнал по телефону. Порой это стоило человеку жизни, да и для штабов возникала опасность, потому что днем сверху видно, кто куда идет. Просто идиотизм! Но только когда надавили сверху, это безобразие постепенно прекратилось. Точно так же было и с лошадьми. Тогда, например, чтобы привезти фунт масла, посылали подводу из Мессина в Фурн. Это, конечно, никуда не годится. Мне такое и в экономике приходилось встречать: машина грузоподъемностью 4,5 тонны едет, чтобы привезти какую-то штуковину весом 12 килограммов. Постепенно мы всё это прекратили».

Запрет Гитлера покидать раньше времени позиции, которые уже невозможно было удержать, и его (за немногими исключениями) упрямое нежелание принимать советы ведущих военачальников по заблаговременной подготовке и строительству запасных линий обороны тоже основывались в принципе на опыте, полученном им более чем 25 лет назад. Весной 1917 г. после возвращения на фронт из прусского лазарета в Беелитце под Штеттином он узнал, что при сокращении линии фронта между Аррасом и Суассоном отход немецких войск на «Линию Зигфрида» происходил быстрее, чем запланировано командованием. С тех пор он был убежден, что войска, имея в тылу заранее подготовленные позиции и укрепления, теряли уверенность в себе и их тянуло к этим укреплениям как магнитом. Однако его отказ от оперативного руководства войсками во второй половине второй мировой войны, когда такие меры во многих случаях наверняка принесли бы существенную пользу, нельзя отнести исключительно на счет его опыта, полученного во время первой мировой войны. Примерно такое же место занимали и пропагандистские мотивы, заключавшиеся в том, что даже во время войны необходимо обращать внимание на «мнение мировой общественности» и проводить важные военные мероприятия с его учетом. Это убеждение также возникло во время первой мировой войны. «К каким колоссальным успехам может привести… правильно проведенная пропагандистская работа, – признавался Гитлер в «Майн кампф», – можно было понять только во время войны… Враг преподносил нам… практические уроки… Все, что мы упускали, противник очень ловко подхватывал и использовал с гениальным расчетом. Я очень многому научился… изучая эту военную пропаганду [ «В 1915 г. у нас впервые появилась вражеская пропаганда, – пишет Гитлер. – С 1916 г. она становилась все интенсивнее, а… к началу 1918 г. приобрела характер форменного потопа. На каждом шагу стали проявляться последствия этой охоты за душами. Армия постепенно начала думать так, как того хотел враг».]». К одному из важнейших таких уроков Гитлер относил то, что пропаганда в войне, где нет места гуманности, должна «исходить из собственного тыла» и служить исключительно «средством для достижения цели», которой должно быть подчинено все остальное.

Насколько мастерски Гитлер сумел подвергнуть во время второй мировой войны влиянию пропаганды вермахт и немецкий народ, настолько же неудачны были его попытки оказать влияние на противника и все «мировое общественное мнение» и осуществлять собственные военные решения и мероприятия с учетом этого мнения. Неоднократно наблюдавшаяся привычка Гитлера возводить собственный опыт в ранг закона природы, неминуемо должна была привести к катастрофическим последствиям.

Так как Гитлер после прихода к власти стал не только «фюрером и рейхсканцлером», но и верховным главнокомандующим вермахтом, а также, по сути, министром иностранных дел и пропаганды и использовал военных, Риббентропа и Геббельса только в качестве исполнительных органов, он тесно увязывает политические, военные и пропагандистские меры и во второй фазе войны принимает важные военные решения с учетом их пропагандистского влияния. Конечно, такая война требовала, чтобы он как верховный главнокомандующий включал в свою стратегию политические, экономические и пропагандистские соображения, но он заходил в этом настолько далеко, что пропорции в недопустимой степени смещались в пользу пропаганды. Так, например, во время битвы за Сталинград и Крым он не отдал приказа об отступлении, хотя с военной точки зрения это было совершенно необходимо. Отступление, которое, с его точки зрения, может иметь негативные пропагандистские последствия, не дает ему начиная с 1942 г. возможности в решающих ситуациях осуществлять долгосрочное планирование военных мероприятий и осуществлять оперативное руководство ими. В 1944 г. он отдал приказ удерживать Крым, потому что боялся, что сдача полуострова побудит Турцию отказаться от нейтралитета и вследствие растущего советского давления в черноморском регионе выступить на стороне союзников. В конечном итоге его стратегия свелась к тому, чтобы руководить военным потенциалом главным образом с учетом пропагандистского эффекта. Ради мнимых пропагандистских успехов он отказывался от подлинной стратегической выгоды только затем, чтобы повлиять, хотя бы на короткое время, на «мировое общественное мнение». Эта преувеличенная оценка пропагандистских эффектов не могла позволить ему принимать такие, например, стратегические решения, как сокращение фронтов, поскольку реализация этих решений на первый взгляд очень похожа на поражение. Совершенно очевидно, что такая стратегия престижа, несмотря на все громадные достижения армии и тыла, была наихудшей среди всех возможных альтернатив. «В военной области нельзя постоянно блефовать, а если такие попытки делаются, то борьба не только вскроет реальное соотношение сил, но и неизбежно приведет к ответному удару, который при стратегическом подходе к делу можно было бы упредить заранее: Фридриху Великому удалось пережить Колин, Хохкирх и Кунерсдорф».

Под Фромелем, руины которого стали мотивом картин не только для Гитлера, но и для уже известных художников Отто Аманна и Макса Мертенса, тоже служивших наряду со своими коллегами Бирком и Хеннигом [Самым известным из них после 1933 г. был Хенниг.] в полку имени Листа, Гитлер в начале 1915 г. стал свидетелем участия в боях индийских войск на стороне англичан. Он заметил, что они одеты не как «англичане», а как «индийцы» и мало пригодны для фронта. Тридцать лет спустя, 27 января 1945 г., он рассказывает: «Англичанину и в голову не приходит одеть индийцев по-английски… Они заставляют их бегать как аборигенов». А 23 марта 1945 г. говорит у себя на квартире в Берлине: «Есть индийцы, которые даже вошь убить не могут, они скорее позволят себя съесть… Я думаю, что если использовать индийцев для того, чтобы крутить молитвенные колеса или еще что-нибудь в этом роде, то из них получатся самые неутомимые солдаты в мире. Но использовать их в кровавом бою – это просто смешно».

Порой Гитлер игнорировал абсолютно реалистичный мировой военный опыт и на протяжении многих лет поступал совершенно наоборот, что наглядно доказывает одно из его высказываний в 1924 г.: «С сентября 1914 г., – писал он в «Майн кампф», – после того как в результате битвы под Танненбергом на дорогах и железных дорогах Германии появились первые толпы русских военнопленных, этому потоку уже не видно было конца. Громадная Российская империя поставляла царю все новых солдат и приносила войне все новые жертвы. Как долго могла Германия выдерживать эту гонку? Ведь придет же однажды день, когда после последней немецкой победы появится еще одна последняя русская армия для самой последней битвы. А что потом? По человеческим представлениям победу России можно только отсрочить, но она должна наступить».

В 1941 г. он, несмотря на этот опыт, все же надеялся в течение нескольких недель или месяцев завоевать Советский Союз.

В середине октября 1918 г. Гитлер был ранен под Ла-Монтенем. 29 ноября 1921 г. он написал: «В ночь с 13 на 14 октября 1918 г. я получил сильное отравление горчичным газом, вследствие чего поначалу совершенно ослеп». Лежа сначала в баварском полевом лазарете в Оденаарде, а начиная с 21 октября в прусском резервном лазарете в Пазевальке (Померания), он, с одной стороны, страдает от страха, что останется слепым или не сможет достаточно хорошо видеть, а с другой стороны, его гложет забота о развитии политической ситуации в уставшей от войны стране, где ему, несмотря на награды, возможно, придется просить милостыню, если революция изменит условия. «С флота постоянно поступали тревожные слухи, – вспоминает Гитлер, – что там все бурлит». И все же он надеется, что это только слухи: «…Мне казалось, что это скорее порождение фантазии отдельных людей, чем настроение широких масс. В лазарете все говорили только о надеждах на скорое окончание войны, но никто не думал, что она прекратится немедленно. Газеты я читать не мог». Однако состояние неопределенности продолжается недолго. «В ноябре общая напряженность начала нарастать. А потом вдруг, как гром среди ясного неба, пришла беда. Приехали матросы на грузовиках и начали призывать к революции. Вожаками в этой борьбе за „свободу, красоту и достоинство“ жизни нашего народа оказались несколько евреев. Никто из них не был на фронте. Трое из этих „восточных“ личностей по пути на родину прошли через так называемый „трипперный лазарет“, а теперь пытались навязать стране красную тряпку». За этим последовали «ужасные дни и еще более кошмарные ночи. Я знал, что все потеряно. Надеяться на милость врага могли в лучшем случае дураки или лжецы и предатели. В эти дни и ночи во мне росла ненависть. Ненависть к зачинщикам этих событий. Затем я осознал свою будущую судьбу и рассмеялся при мысли о будущем, которое еще недавно доставляло мне такие заботы. Разве не смешно строить дома на такой почве? В конце концов мне стало ясно, что наступило то, чего я давно боялся, но в глубине души отказывался верить». 7 ноября 1918 г. он узнает в лазарете в Пазевальке, что война закончена, а Бавария стала республикой. Спустя три года он вспоминает: «Поскольку моя слепота вскоре начала отступать и ко мне снова вернулось зрение, а к тому же еще 9 ноября разразилась революция, я попросил как можно скорее перевести меня в Мюнхен и уже в декабре 1918 г. снова был в запасном батальоне 2-го пехотного полка».

Адольф Гитлер (стоит пятый слева) в госпитале вместе с другими раненными

Подобно утверждению, что Гитлер получил Железный крест I степени обманным путем, стала распространяться и версия, автором которой был главным образом генерал фон Бредов, что временная слепота Гитлера носила исключительно «истерический характер». Даже Морель после 1945 г. считал такое возможным. Разумеется, Гитлер, который в октябре 1918 г. видел свое будущее только в создании художественных ценностей, очень страдал от отравления горчичным газом и действительно на какое-то время мог потерять самообладание «от страха навсегда остаться слепым». Тот факт, что его слепота стала следствием применения противником газового оружия под Ла-Монтенем, где не только Гитлер был доставлен в лазарет с признаками отравления, достоверно подтверждается документами и свидетельствами очевидцев [Личное свидетельство профессора Фридолина Золледера (1953), который позже издал историю полка имени Листа. Уже в 1917 г. многие военнослужащие полка попали в лазарет вследствие «отравления газом». Так, по сообщению Адольфа Майера, в течение нескольких дней около 400 солдат обратились в лазарет с признаками отравления газом.].

21 ноября 1918 г. Гитлер выписался из лазарета, где он, согласно его неоднократно цитировавшемуся высказыванию 1924 г., решил «стать политиком». Еще на фронте он со своим однополчанином Эрнстом Шмидтом, которого он в «Майн кампф» ошибочно называет «Шмидом», вел дискуссии о своем профессиональном будущем. Вплоть до конца войны он так до конца и не может определиться, станет ли он после войны архитектором или политиком.

Из Пазевалька он направляется в Мюнхен, в 7-ю роту 1-го запасного батальона 2-го Баварского пехотного полка, который с началом революции «находился в руках солдатского совета». По приезде в Мюнхен Гитлер поначалу приходит в растерянность от происходящих политических событий. Курт Эйснер, еврей, родившийся, по его собственным словам, в Берлине, бывший социал-демократ и редактор газеты «Форвертс», 7 ноября в результате «казачьего налета», как он сам иронически называет свою революцию, провозгласил республику и захватил все правительственные учреждения. В отличие от Гитлера баварцы знают его, так как он известный журналист и театральный критик, в январе 1918 г. участвовал в мюнхенских забастовках, был арестован и в начале 1918 г. был участником судебного процесса по обвинению в государственной измене, а затем под влиянием социал-демократов снова проявил в сентябре политическую активность [Эйснер, который должен был получить мандат депутата рейхстага от Георга фон Фольмара (ушедшего в отставку по возрасту), после освобождения из заключения снова выступил 5 октября 1918 г. с речью перед общественностью.]. Баварский король, которому Гитлер присягал 8 октября 1914 г., поспешно и без борьбы оставил свой трон, кайзер Вильгельм II вообще сбежал за границу. Уже 13 ноября, еще до того, как Гитлер прибыл в Мюнхен, сбежавший король освободил от присяги «всех чиновников, офицеров и солдат» и предоставил им право действовать дальше в зависимости от сложившихся условий. В большинстве случаев офицеры и унтер-офицеры с радостью приняли новую власть и согласились служить ей, о чем Гитлер сразу же узнает в казарме. Лидер офицерского корпуса барон генерал фон Шпайдель уже 8 ноября заверил, что офицеры, «осознавая свой долг, окончательно и искренне переходят на службу народному государству». Ввиду сложившейся политической ситуации они порывают с королевской властью и волей-неволей приспосабливаются к новому положению. Ни они, ни полиция, ни остальное чиновничество, которое, как и прежде, продолжает свою деятельность, не решаются активно выступить с оружием в руках за правящий королевский дом.

Гитлеру «вся эта возня противна», однако он остается в казарме своей части, где его вместе со Шмидтом привлекают к караульной службе. Чтобы дополнительно подзаработать денег, он вместе с Эрнстом Шмидтом вызывается на сортировку военного обмундирования. И все же он находит время для того, чтобы продолжить свое образование, которое вынужден был прервать в августе 1914 г. В Мюнхене он находит подтверждение тому, что его приобретенные еще в Вене взгляды «на евреев» соответствуют действительности. Германского кайзера, который с 1900 по 1914 г. был для него в Леондинге, Линце, Штайре, Вене и Мюнхене символом имперской идеи, он уже в ноябре, будучи в Пазевальке, вычеркивает из своего «мировоззрения». В «Майн кампф» он напишет позже, что в Пазевальке понял причину поражения Германии: Вильгельм II «первым из германских кайзеров подал в знак примирения руку лидерам марксистов», не подозревая при этом, «что у этих негодяев нет никакого понятия о чести». Эту идею он отстаивает уже в период между декабрем 1918 и февралем 1919 г. Он обвиняет марксистов в том, что «одной рукой… они пожимали руку кайзеру», а другой «уже тянулись к кинжалу» [В изданиях первого тома «Майн кампф» 1925 и 1928 гг. «социалист» Гитлер еще отождествляет всех социалистов в целом с евреями. Лишь в издании 1930 г. делается различие между социалистами и марксистами.], чтобы «выполнить свою еврейскую миссию» [В «Майн кампф» Гитлер утверждал, что в 1916–17 гг. «почти вся промышленность находилась под контролем финансистов-евреев».]. В Мюнхене в его распоряжение в 1918 г. попадают листовки и памфлеты националистического содержания, демонстрирующие болезненное национальное самосознание антисемитского толка. Вся вина за поражение Германии возлагается на евреев. Они обвиняются в том, что «их жажда власти и алчность… сделала Германию ненавистной для всего мира» [Листовка Германского национального союза: «От господства Гогенцоллернов к господству евреев», декабрь 1918 г.], что во время войны они заработали миллиарды на военных поставках и заказах, что они систематически разваливали Германию, готовя ее к установлению «власти еврейства», и инсценировали революцию только с той целью, чтобы предотвратить разоблачение этих фактов. Повсюду, не только в Баварии, фанатичные антисемиты проявляют себя словом и делом, пытаясь путем истеричных обвинений освободить отягощенный поражением и его последствиями немецкий национальный дух от сознания того, что в этой ситуации виновен прежде всего он сам.

Гитлер пока еще не собирается «вступать в политику». «Я не хотел ничего знать о политике, – излагает он в «Майн кампф» свою позицию во время войны, – но не мог не высказать своего отношения к некоторым явлениям». В казарме он ведет себя незаметно, много читает, наблюдает за окружающими и избегает близких контактов с военнослужащими и штатскими, за исключением Эрнста Шмидта.

В начале февраля 1919 г. на построении 7-й роты 1-го запасного батальона делается объявление, что примерно двадцать солдат могут быть в качестве добровольцев направлены на охрану лагеря военнопленных в Траунштайне, так как задействованные там для охраны старики из ополчения уволены. Гитлер и Шмидт записываются добровольцами. 12 февраля они прибывают в Траунштайн, где в то время содержались французские и русские, а позже только русские пленные, которые частично использовались на работах за пределами лагеря.

16 февраля 1919 г. маршал Фош отдает приказ об остановке немецкого контрнаступления в Польше и намечает демаркационную линию на востоке, которая впоследствии становится основой для определения границы в рамках мирного договора. 20 февраля 1919 г. Национальное собрание в Веймаре вынуждено пойти на условия союзников и подписать мирный договор, который станет определяющим для истории Веймарской республики и НСДАП. Подавляющая часть немецкого населения, в отличие от Гитлера, возмущена небывало жесткими условиями союзников. Так, например, параграф 231 Версальского договора, текст которого со своими пометками Гитлер впоследствии всегда носил при себе, разъезжая с агитационными речами, гласит: «Союзнические и примкнувшие к ним правительства заявляют, а Германия признает, что Германия и ее союзники, начавшие войну, несут ответственность за все потери и ущерб, понесенные союзническими и примкнувшими к ним правительствами вследствие войны, навязанной им в результате агрессии Германии и ее союзников».

21 февраля 1919 г., спустя пять дней после опубликования приказа Фоша, Курта Эйснера убивает выстрелом в спину офицер Арко-Фаллей, сын еврейки и племянник генерала фон Шпайделя, которого в многочисленных публикациях в прессе именуют «вторым Теллем», «второй Шарлоттой Корде» [В ходе процесса над Арко-Фаллеем прокурор Хан сказал: «…Если бы вся наша молодежь была преисполнена такой пламенной любви к отчизне, мы могли бы с надеждой и радостной уверенностью смотреть в будущее нашей страны».] и который 8 ноября заверил Эйснера в лояльности баварского офицерского корпуса [Хотя Арко-Фаллей 16 января 1920 г. и был приговорен к смерти, но уже на следующий день был помилован и помещен для отбывания пожизненного заключения в тюрьму Ландсберга, где сидел и Гитлер после своего путча 8–9 ноября 1923 г. 13 апреля 1924 г. по решению властей Арко-Фаллей был выпущен из тюрьмы.]. О реакции Гитлера на это событие никаких сведений нет, однако можно предположить, что он в то время отрицательно отнесся к убийству Эйснера. В «Майн кампф» он пишет: «Смерть Эйснера ускорила… развитие событий и привела… к диктатуре Советов… к засилью евреев, как и было первоначально задумано организаторами всей революции». 7 марта [Запись в списке личного состава 7-й роты 1-го зап. батальона 2-го Баварского пехотного полка не совпадает с днем возвращения Гитлера в роту.] он вынужден вернуться в 7-ю роту 1-го запасного батальона 2-го Баварского пехотного полка в Мюнхен, так как лагерь в Траунштайне ликвидируется. «В то время, – вспоминает он в 1924 г., – в голове у меня рождались бесконечные планы. Я целыми днями размышлял, что делать, однако плодом всех рассуждений оказывался трезвый вывод, что, не имея имени, я не располагаю ни малейшими предпосылками для какой-нибудь целенаправленной деятельности».

В начале 1919 г. Гитлер переживает в Мюнхене 69 бурных в политическом отношении дней. Он не участвует в этих событиях, оставаясь наблюдателем, и предоставляет право действовать другим, заботясь о своей безопасности. Пытаясь сориентироваться в ситуации, он читает всевозможные воззвания и листовки. Его привлекает украшенный свастикой и уже устаревший призыв Союза защиты и борьбы немецкого народа, направленный против «планов еврейского мирового господства», требующий «высылки восточных евреев» и смертной казни для спекулянтов и большевистских агитаторов. Он также принимает к сведению плакат с распоряжением главного командования Советов от 7 апреля 1919 г. [ «Освободители» Мюнхена после свержения власти Советов в мае действовали точно так же. Так, например, 16 мая было расстреляно 77 немцев и 58 русских за то, что имели при себе оружие.], которое гласит: «Применение физического насилия по отношению к представителям Республики Советов… карается расстрелом».

В начале марта в Нюрнберге проходят выборы нового премьер-министра. 17 марта, спустя 10 дней после своего возвращения из Траунштайна, Гитлер узнает, что министр по делам культов Иоганнес Хофман, который уже при кайзере сделал себе имя, будучи депутатом ландтага и рейхстага от социал-демократов, был избран премьер-министром буквально за несколько минут. Он с удовлетворением отмечает, что первое после свержения монархии правительство начинает работать без парламента [Вследствие «частного соглашения» между Центральным Советом рабочих, крестьянских и солдатских депутатов и кабинетом Хофмана парламент первоначально не созывался. На основании специальных полномочий, предоставленных правительству руководителями фракций под свою ответственность, кабинет должен был осуществлять руководство «в течение некоторого времени без парламента».]. Лишь в середине марта начинает проявляться недовольство и неуверенность всех партий и населения, которое подогревается начавшими нервничать Советами. Намечается кризис, который коммунисты и независимые социал-демократы надеются предотвратить, учредив правительство Советов, как это произошло в конце марта в Венгрии под руководством Белы Куна. Инсценируются забастовки, проводятся собрания рабочих, демагоги повсюду сеют недовольство. Многие считают настоятельной необходимостью провозглашение Республики Советов. В ночь с 4 на 5 апреля в военном министерстве проходит конференция, в ходе которой от 80 до 100 участников от СДПГ и НСДПГ, от Баварского крестьянского союза, Центрального Совета, профсоюзов, а также министры Шнеппенхорст, Унтерляйтнер и Симон высказываются против провозглашения Республики Советов, после того как на конференции выступил появившийся в самый разгар дискуссии представитель российских коммунистов Ойген Левине, отказавшийся от сотрудничества с СДПГ. Однако в ночь с 6 на 7 апреля после совещания и нового выступления Левине (во дворце Виттельсбах) те же самые участники рассылают телеграммы во все окружные органы управления, в которых сообщается об объявлении Баварии (первой) Республикой Советов.

Бавария в этот момент превратилась в государство без политического руководства. Правительство Советов, в котором по-прежнему заседают также Хофман и министр внутренних дел Эндрес, состоит из членов, которые еще не имели опыта работы министрами (или «народными представителями», как они себя называли). В результате выборов «народных представителей» Советы с самого начала взвалили на себя слишком большую ответственность. Например, министр иностранных дел доктор Липп некоторое время провел в лечебнице для умалишенных. Теперь же, став министром, он совсем теряет душевный покой. Он посылает телеграмму в Москву, где сообщает большевикам со ссылкой на трактат Канта «О вечном мире» (тезисы 2–5), что либеральная буржуазия, разоблачившая себя как «агент Пруссии», разоружена, что Хофман в эти решающие часы сбежал, «прихватив с собой ключ от сортира», что «с волосатых рук гориллы Густава Носке капает кровь», а Пруссия «добивается перемирия, готовя войну отмщения».

Однако ни заседающий поневоле в Бамберге премьер-министр Хофман, ни военный министр Шнеппенхорст не готовы принять предложенную Носке 4 апреля 1919 г. помощь рейха. Они запрещают организацию вербовочных пунктов для создания добровольных объединений и публикацию вербовочных предложений в ежедневных газетах и плакатах [По данным журнала «Эшерих», Эртцена, Канцлера, Носке и по материалам заседаний Баварского ландтага, в Эрлангене были действительно арестованы агитаторы.]. Тем не менее праворадикальный, антибольшевистский и антисемитский Союз борцов Туле продолжает агитационную работу, рассылает из Мюнхена сотни добровольцев (в их числе и Рудольф Гесс, впоследствии заместитель Гитлера), собирает оружие и поддерживает созданный в Ордруфе (Тюрингия) на средства рейха Баварский добровольческий корпус (фрайкор) под командованием Эппа. Двуличный военный министр Шнеппенхорст не хочет «кровопролития». «Спокойствие и порядок» должны быть восстановлены «без применения оружия и без помощи Пруссии и Эппа». Он ожидает путча республиканского ополчения против правительства Советов в Мюнхене. Однако его расчеты не оправдываются. Хотя 13 апреля 1919 г. действительно происходит путч, организованный Союзом борцов Туле, во время которого заговорщики арестовывают Липпа, Мюзама, Хагемайстера и леворадикального адвоката Вадлера, однако благодаря контрмерам объединения «Спартак», которое вдруг решилось помочь «марионеточной Республике Советов», Мюнхен вновь оказывается в руках Советов.

13 апреля заводские советы, заседающие в Хофброе под руководством Левина и Левине, объявляют себя высшей властью в Баварии, упраздняют Центральный Совет и провозглашают (вторую) коммунистическую Республику Советов. Прибывший из России Левине становится во главе вновь образованного Комитета действия. К нему примыкают еще двое русских – Макс Левин и Тобиас Аксельрод. Густав Ландауэр изгоняется, 21-летний матрос Эгельхофер назначается комендантом города и главнокомандующим Красной Армией. Появляется необъятный список всевозможных запретов. Запрещается издание буржуазных газет, по непонятной системе арестовываются и вновь выпускаются заложники, от населения укрываются продовольствие и топливо, конфискуются ювелирные изделия и квартиры, на старых банкнотах делаются надпечатки. Наймом квартир распоряжается непосредственно правительство Советов. Запрещают даже печь пироги. Молоко выдается только по заключению врачей в случае острой опасности для жизни. Ойген Левине в открытую заявляет: «Что из того, если в Мюнхен несколько недель будет доставляться меньше молока. Молоко ведь главным образом получают дети буржуазии. Их жизнь нас не интересует. Даже если они умрут, это никому не повредит, ведь из них все равно вырастут враги пролетариата». Существенное ограничение личных свобод представителей буржуазии, которые (в отличие от пролетариата) поначалу уже с 19 часов, а затем с 20 часов должны были находиться по домам, конфискации и грабежи, которые члены организации Туле нередко приписывали Советам [В целях компрометации Советов и частично для личного обогащения они изготавливали постановления о конфискации со штампами коменданта города коммуниста Эгельхофера.], вызывают все большую обеспокоенность, неуверенность и недовольство жителей. Крестьяне уже почти не поставляют в столицу продовольствие. Быстро распространяются голод и нищета. В конце концов Хофман принимает решение просить правительство рейха о помощи. Так как создание добровольческих объединений в Баварии все еще запрещено, командир Баварского пехотного лейб-полка полковник Риттер фон Эпп, пользующийся авторитетом в Баварии как верный королю и закаленный в боях офицер, по совету Густава Носке на средства рейха собирает Баварский добровольческий корпус в Ордруфе. Общество Туле переправляет в Ордруф большое количество баварцев. Сначала Носке предлагает этот корпус в виде помощи, однако Хофман отклоняет предложение, утверждая, что душа баварского народа не выдержит вторжения прусских карательных войск в Мюнхен. 14 апреля 1919 г. он призывает баварский народ к оружию. Одновременно издается прокламация о создании народного ополчения, на базе которого впоследствии будут созданы объединения самозащиты населения.

В то время как Хофман призывает к оружию, Эгельхофер 14 апреля издает распоряжение: «Все граждане должны в течение 12 часов сдать все оружие в городскую комендатуру. Не сдавшие оружие в течение этого времени будут расстреляны». Одновременно в Самочине под Бромбергом еврейский писатель Эрнст Толлер, руководящий северными районами, объявляет: «Все вооруженные рабочие и рабочие предприятий, где хранится оружие, должны сегодня, в воскресенье, в 9 часов утра явиться на рабочие места».

Хофман, который хочет опередить Советы, отдает приказ войскам в Бамберге атаковать. 15 апреля во Фрайзинге и Дахау происходят первые «бои», в которых уставшие от войны и недисциплинированные солдаты Хофмана передают свое оружие отрядам Советов и отправляются по домам. Красная Армия занимает города Розенхайм, Кауфбойрен, Шонгау, Кохель и Штарнберг. После этого «Ватерлоо» Хофман и Шнеппенхорст соглашаются на вход прусских войск. Носке, Риттер фон Эпп и капитан Герман Эрхардт, прусские, вюртембергские и баварские части общей численностью около 15 тысяч человек [Густав фон Кар сильно преувеличивал, когда в своем письме от 2 декабря 1920 г. в адрес имперского правительства утверждал, что для захвата Мюнхена требуется 35 тысяч человек.] подходят к Мюнхену. Ситуация вследствие этого моментально меняется. 17 апреля появляется листовка, одобренная всеми политическими партиями (кроме НСДПГ), которая призывает баварцев немедленно вступать в добровольное народное ополчение. Канцлер, имеющий уже с декабря 1918 г. опыт обхождения с наемниками, получает 17 апреля от Хофмана полномочия на создание добровольческого корпуса. Генеральный викариат архиепископства в Бамберге по телеграфу дает указание всем баварским приходам «всеми силами» проводить в жизнь высказанную 19 апреля 1919 г. епископом Зенгером поддержку распоряжений правительства Хофмана. Хотя правительство и церковь призывают народ Баварии к оружию, не слишком многие готовы к борьбе с оружием в руках. Мюнхенцы не хотят ставить на карту свою жизнь, тем более что они не доверяют ни Хофману, ни его войскам. Гитлер тоже бездействует. Он ожидает дальнейшего развития событий, сидя в казарме. Лишь кое-где, например в Розенхайме, дело доходит до спонтанных выступлений против войск Советов. После того как католическая церковь публично выступила в поддержку правительства Хофмана, «Верховное командование Красной Армии», угрожая взять в заложники кардинала Фаульхабера, выпускает подписанный Эгельхофером призыв к немедленной всеобщей забастовке и к борьбе с оружием в руках против «капиталистов», где, в частности, говорится, что враг стоит у ворот Мюнхена и что революции угрожают офицеры, студенты, «сынки буржуев и белогвардейские наемники капитализма».

С обеих сторон начинаются кровавые эксцессы. Так, например, «белые» в районе Пуххайма неподалеку от Мюнхена загоняют в каменоломню 52 русских военнопленных, отпущенных на свободу Советами, и расстреливают их. В Штарнберге убивают 20 санитаров. Среди враждебно настроенного к Советам населения и «белых» войск вспыхивает возмущение, когда становится известно, что 29 апреля в гимназии имени Люйтпольда Советами расстреляны 10 членов общества Туле, в числе которых были взятые в заложники графиня фон Вестарп, барон фон Тайкерт, профессор Бергер, принц Мария фон Турн унд Таксис и барон фон Зайдлиц.

За Мюнхен идут ожесточенные бои. 1 и 2 мая войска Носке входят в город. С обеих сторон отмечаются акты кровавого насилия, свойственные гражданской войне. 4 мая режим Советов свергнут, но бойня не прекращается. Освободители Мюнхена, опьяненные победой, самым варварским образом расправляются с «красными». Победители избивают, расстреливают и закалывают свои жертвы, не делая различия между коммунистами, русскими и мирными обывателями. В католическом приюте они обнаруживают 21 рабочего, выволакивают их из дома и доставляют в тюрьму на Каролинен-плац, где 6 мая солдаты 2-й гвардейской дивизии расстреливают их без лишних слов [По данным военного командования от 16 мая 1919 г. в войсках Советов насчитывалось 433 убитых и раненых, а в плен было взято 350 немцев и 153 русских. Депутат от Объединенной коммунистической партии Германии Отто Граф заявил 30 сентября 1921 г. на заседании Баварского ландтага, что, помимо красногвардейцев, погибших в боях, 53 русских в Грефельфинге и 12 санитаров в Штарнберге, войсками было убито еще 186 человек без суда и следствия.]. В Мюнхене фрайкоровцы Лютцова убивают двенадцать ни в чем не повинных рабочих из Перлаха, арестованных 4 и 5 мая. 16 мая в Мюнхене расстреливают 77 немцев и 58 русских, задержанных с оружием в руках. Войска Эгельхофера, по некоторым оценкам, потеряли 433 человека убитыми и ранеными. Более 180 человек по смехотворным обвинениям приговариваются баварскими военно-полевыми судами к смерти, а многих убивают вообще без суда и следствия.

После взятия Дахау, где по распоряжению Эгельхофера было казнено 40 заложников, войска Носке приближаются к Мюнхену. С юга наступает Риттер фон Эпп и вюртембержцы. В этой ситуации Советы с большим опозданием соглашаются на переговоры с Хофманом. Лишь тогда, когда регулярные части и фрайкоровцы стоят на окраинах Мюнхена, Эгельхофер призывает части мюнхенского гарнизона встать на сторону коммунистических Советов и совместно с Красной Армией оборонить Мюнхен от «белых». В некоторых частях проводится голосование по вопросу, какую позицию занять. В казарме «Макс II», где находится Гитлер, тоже проходит голосование после выступления фельдфебеля Рудольфа Шюсслера. Пока солдаты размышляют, как поступить, Гитлер встает на стул и заявляет: «Товарищи, мы ведь не революционная гвардия для сбежавшихся отовсюду евреев. Фельдфебель Шюсслер совершенно прав, предлагая сохранять нейтралитет». Насколько низка была готовность солдат последовать призывам Эгельхофера, доказывает тот факт, что этих двух фраз Гитлера хватило, чтобы удержать батальон от выступления на стороне Советов [Гитлер не упомянул об этом эпизоде в «Майн кампф», однако он подтверждается очевидцами.].

В 1921 г. Гитлер утверждал, что его имя в период правления Советов находилось в «черном списке», а в «Майн кампф» указывал, что вследствие одного из его выступлений в Мюнхене, которое не понравилось Советам, его по приказу Центрального Совета должны были арестовать 27 апреля 1919 г. Это невозможно, так как Центральный Совет уже 13 апреля 1919 г. прекратил свое существование. «Если Гитлер утверждает, – писал Эрнст Никиш, который в то время был председателем Центрального Совета и 7 апреля ушел в отставку, – что некие уполномоченные Центрального Совета… собирались арестовать его 27 апреля 1919 г., то он всю эту историю… попросту выдумал. Центральный Совет после 7 апреля 1919 г. вообще не действовал. Кроме того, я могу с полной уверенностью сказать, что Центральный Совет за все то время, пока я входил в него, никогда не давал указаний по аресту Гитлера».

Гитлер с 7 марта 1919 г. и до того самого дня, когда войска Носке и фрайкоровцы Эппа вошли в Мюнхен и положили конец «красному» господству, находился в казарме «Макс II» в районе Мюнхена Обервизенфельд [Письменное свидетельство Эрнста Шмидта. Все другие описания не подтверждаются фактами. Сам Гитлер обходит эти детали молчанием.]. Это было возможно только в том случае, если он не выступал против сложившейся ситуации. Поскольку части коммунистической Красной Армии носили на рукавах красные повязки, то не исключено, что и Гитлер мог ходить с коммунистической нарукавной повязкой [По данным Отто Штрассера (1952), Гитлер носил красную повязку. Герман Эссер тоже заявляет (1953), что это было вполне возможно.]. Об этом говорит и тот факт, что после входа в город фрайкоровцев Эппа он был даже арестован. Своим освобождением он обязан заступничеству нескольких офицеров, которые его знали. Поскольку этот факт мог вызвать подозрения в политической среде, в которой он вращался, Гитлер попросту превратил арест, произведенный солдатами Эппа, в попытку ареста со стороны красноармейцев Эгельхофера. Утверждение Эрнста Дойерляйна о том, что Гитлер перед свержением Советов безуспешно пытался примкнуть либо к НСДПГ, либо к коммунистам, не подтверждается доказательствами [Даже если Гитлер действительно пытался примкнуть к НСДПГ или к коммунистам, это еще ничего не говорит о его политической позиции. Лишь немногие в той ситуации не делали попыток приспособиться к ней и сохранить свою жизнь.].

Гитлер пишет: «Спустя несколько дней после освобождения Мюнхена, где вся военная, политическая и административная власть находилась в то время в руках командования 4-й группировки рейхсвера, я был откомандирован в распоряжение комиссии по расследованию революционных событий, созданной при 2-м пехотном полку». Хорошо информированный Эрнст Шмидт предполагает, что об этом позаботились офицеры, которые добились его освобождения после ареста солдатами Эппа. Скорее всего, именно с этого момента началась «чисто политическая активная деятельность» Гитлера. Бывший почитатель Гитлера Адольф Виктор фон Кербер рассказывал о деятельности Гитлера сразу же после свержения Советов: «В комиссии по расследованию его обвинительные документы проливали ясный свет на невообразимую гнусность предательских действий еврейской диктатуры периода советской власти в Мюнхене».

Поскольку у Гитлера не было юридического образования, баварские военные суды не могли поручить ему выполнение чисто юридических задач. Сам он позднее не рассказывал о подробностях даже своему уволенному несколько ранее из армии другу Шмидту, навещая его в Мюнхене. Неудивительно, что его противники посматривали на него с недоверием и называли его «шпиком», «соглядатаем» и «агентом», в то время как друзья считали «патриотом». Можно с уверенностью сказать, что в число задач Гитлера входило выявление унтер-офицеров и солдат, которые в период советской власти стояли на стороне коммунистических Советов. Возложенные на него задачи Гитлер выполнял к полнейшему удовлетворению своего начальства и был направлен в период с 5 по 12 июня 1919 г. на курсы повышения квалификации, где демобилизованные и вернувшиеся из плена солдаты должны были получить «определенные основы государственного и гражданского мышления».

На этих антибольшевистских курсах, созданных командованием 4-й Баварской группировки рейхсвера для специально отобранных офицеров и солдат на средства, поступившие из берлинского управления рейхсвера, а также из частных пожертвований, действовали следующие основные принципы: «Под защитой молодого рейхсвера должны быть проведены в жизнь разумные основы внутриполитического устройства нашей родины. Лишь после того, как государство вновь станет хозяином в собственном доме, станет возможным улучшение внешнеполитической ситуации. Таким образом, рейхсвер – это краеугольный камень, на котором зиждутся остатки и начала нашего социального, экономического и государственного права на самоопределение. Следовательно, возникает необходимость пробудить в рейхсвере, с одной стороны, усиленное чувство ответственности и самоотверженности, а с другой – понимание политических принципов и национальное самосознание. Политическое просвещение в войсках должно стоять над партиями, оно должно быть народным, но в то же время научно доказательным…» «Для меня, – писал Гитлер, – вся ценность этих курсов заключалась в том, что там я встретил единомышленников, с которыми можно было основательно обсудить сложившуюся ситуацию». К «единомышленникам» принадлежал прежде всего праворадикально настроенный доцент и специалист по финансам Готтфрид Федер, который уже к осени 1918 г. получил известность благодаря своим публикациям в газете «Зюддойче Монатсхефте» и чья политическая карьера началась в обществе Туле. Федер читал на курсах лекции по вопросам экономики и одновременно пытался популяризировать собственную теорию «отмены процентного ига». Гитлер в рамках предписанной программы посещал также лекции и семинары в университете по следующим темам:

Германская история со времен Реформации (проф. Карл Александр фон Мюллер).

Политическая история войн (он же).

Теория и практика социализма (Карл фон Ботмер, писатель и журналист).

Наша экономическая ситуация и условия мира (д-р Михаэль Хорлахер, директор Союза сельскохозяйственных объединений и аграрной промышленности Баварии).

Взаимосвязь внутренней и внешней политики (фон Ботмер).

* * *

На вторых курсах, которые Гитлер мог посещать и, по всей вероятности, посещал с 26 июня по 5 июля, лекции о внешней политике после окончания войны читал фон Ботмер, о России и диктатуре большевизма – доктор Пиус Дирр (депутат баварского парламента и директор мюнхенского городского архива), об экономике сельского хозяйства – доктор Хассельбергер (правительственный асессор), о Германии в период с 1870 по 1900 г. – профессор Эрих Маркс, о значении рейхсвера – капитан Генерального штаба Карл Майр, о ценовой политике в народном хозяйстве – доктор Мерц (правительственный асессор) и о Баварии и единстве рейха – профессор Цан (президент земельного статистического ведомства).

«Впервые в жизни, – рассказывал Гитлер, – я столкнулся на курсах с проблемой международного биржевого и ссудного капитала». Ранее, изучая марксизм в Вене, он не занимался этой проблемой, да и позднее по возможности избегал финансовых вопросов. То, что он все время предполагал и «чувствовал», здесь было подано «научно доказательно» [Командование 4-й группировки рейхсвера хотело, чтобы «политическое просвещение в войсках стояло над партиями, было народным, но в то же время научно доказательным».] и облечено в доходчивые слова. Более того, преподаватели, особенно Готтфрид Федер, уверенно и убежденно изрекали формулы и шаблоны, которые оказывали несомненное влияние на слои населения, потерпевшие крах в ходе войны.

Наиболее активные участники курсов, к котором принадлежали Гитлер и Готтфрид Федер, сходились во мнении, что «Германию не смогут спасти ни партии, запятнавшие себя участием в ноябрьских преступлениях, ни центристы, ни социал-демократы, ни буржуазно-национальные партии». В их среде обсуждался вопрос «создания новой (социал-революционной) партии». Чтобы «выйти в массы», необходимо было найти для партии новое название, которое должно было нести в себе ожидание чего-то принципиально нового. «Так мы пришли, – вспоминал позднее Гитлер, – к названию Социал-революционная партия». Однако до создания партии, о чем Гитлер впервые задумался после одной из лекций Готтфрида Федера, дело так и не дошло. Тем не менее Гитлер обрел в этой среде новые впечатления и прежде всего стартовые возможности, которые во многом определили его дальнейший жизненный путь.

У Гитлера, который позднее заявлял, что «стал политиком вопреки собственной воле», в 1918 г. не было ни родины, ни законченного образования, ни профессии. У него все чаще возникала мысль заняться партийно-политической деятельностью, стать профессиональным оратором и найти свое будущее в практической политике.

Профессор Александр фон Мюллер, который читал на первых курсах лекции о германской истории после Реформации и о политической истории войн и заметил природный ораторский талант Гитлера, так описывал свою первую встречу с ним: «После окончания лекции и последовавшего за ней оживленного обсуждения, когда слушатели уже стали расходиться, я наткнулся на небольшую группу людей. Она собралась вокруг человека, стоявшего в центре ее и что-то страстно объяснявшего каким-то странным гортанным голосом. У меня возникло ощущение, что, возбуждая людей, он сам заражается этим возбуждением. Я видел его бледное худое лицо со свисавшей на лоб совершенно не военной челкой волос, с коротко подстриженными усами и удивительно большими голубыми глазами, горевшими холодным фанатизмом».

Решающую роль в жизни Гитлера сыграл его стойкий антисемитизм. Когда кто-нибудь из слушателей курсов начинал защищать евреев, Гитлер сразу же брал слово и засыпал своих фронтовых товарищей аргументами, приводившими всех окружавших в изумление. Только теперь нашло выход все то, чему он учился и о чем читал в Линце, Вене и Мюнхене и что стало его убеждением в годы войны. Его убежденные антисемитские высказывания в ходе дискуссий производили такое сильное впечатление, что руководитель агитационного отдела 4-й Баварской группировки рейхсвера, который 11 мая 1919 г. заступил на службу как преемник группы Меля [Генерал-лейтенант Мель был главнокомандующим 4-й войсковой группировки.], предложил ему заняться политической деятельностью в войсках. «В результате, – вспоминает Гитлер, – спустя несколько дней я был назначен в мюнхенский полк так называемым офицером по пропаганде». В 1921 г. он вспоминал о своей деятельности: «В этом полку (41-й стрелковый полк. – Прим. автора.), а также в других частях я часто читал доклады о безумии красной кровавой диктатуры и с радостью отмечал, что из этих подлежащих демобилизации вследствие общего сокращения рейхсвера солдат создается первый отряд моих единомышленников».

В отделе I b/Р, который назывался то информационным, то отделом печати и пропаганды, то агитационным и которым руководил сын баварского судьи капитан Генерального штаба Карл Майр (1883–1945, погиб в концлагере Бухенвальд), Гитлер служил не «офицером по пропаганде» [Офицерами по пропаганде назначались обычно уволенные с военной службы офицеры, учившиеся в высших учебных заведениях Мюнхена.], как он утверждает, а так называемым «доверенным лицом», то есть занимался сыскными функциями, что, однако, не ограничивало его возможностей.

22 июля 1919 г. командование группировки издало приказ об образовании агитационной команды под руководством Рудольфа Байшлага для военного лагеря в Лехфельде, где проходили фильтрацию возвращавшиеся из плена солдаты. В приказе, подписанном начальником штаба майором фон Прагером, в частности, говорилось: «Следует рассчитывать… на регулярное поступление в пересыльный лагерь Лехфельд… возвращающихся из плена военнослужащих. Обстановка в лагере в настоящий момент… не вполне благоприятна. Поступают сведения, что возвращающиеся военнопленные… а также многие гражданские служащие, находящиеся в лагере, куда имеется свободный доступ, неблагонадежны… К имеющейся в лагере охранной команде… приписывается агитационная команда». Далее в приказе предписывается «выделить в состав команды нижепоименованных людей, прошедших обучение на курсах, организованных командованием группировки… Учитывая особое значение, придаваемое заботе о военнопленных, а также в интересах рейхсвера следует особо подчеркнуть необходимость их откомандирования…»

Среди 33 человек, отобранных для зачисления в агитационную команду, под номером 17 числится «пехотинец Гитлер Адольф, 2-й пехотный полк».

Деятельность агитационной команды отражена в документах, где ясно видна и роль Гитлера, которого офицер Генерального штаба Карл Майр в письме от 10 сентября 1919 г. именует «многоуважаемым господином Гитлером».

Баварские военные не были разочарованы. Гитлер с блеском выполнял свою задачу. Он проявил себя, как писал один из членов агитационной команды в докладе начальству, «как отличный и темпераментный оратор, умеющий завладеть вниманием аудитории». Он умел «увлечь слушателей в ходе выступлений и дискуссий», – отмечал другой его сослуживец. Лоренц Франк 23 августа 1919 г. дал ему следующую оценку: «Гитлер – прирожденный народный трибун, который своим фанатизмом и близостью к народу… может побудить аудиторию к внимательному слушанию и размышлению». Так же охарактеризовал способности и успехи Гитлера в докладах командованию от 21 и 25 августа 1919 г. и командир охранного подразделения обер-лейтенант Бендт.

Гитлер, которому по приказу начальства был выделен в помощь солдат (например, для распространения листовок), умел, по донесениям сослуживцев, «доводить людей до состояния восторга», находить нужный подход к уставшим от войны и деморализованным солдатам, вливать в них новую надежду, а вместе с ней и ненависть и чувство мести.

30 мая 1942 г. в речи, обращенной к выпускникам военных училищ, он вспоминал о своей деятельности в 1919 г.: «…Когда в 1918 г. поникли знамена, возросла моя вера. И не только вера, но и протест против капитуляции перед, казалось бы, неминуемой судьбой. В отличие от остальных я был убежден, что на этом не может закончиться история немецкого народа, разве что сам народ захочет полностью отказаться от своего будущего. И тогда я вновь начал по мере своих сил и возможностей борьбу, которая отвечала моим убеждениям, что только в результате борьбы в немецком народе может в конечном итоге родиться победоносное движение, которое когда-нибудь вновь возвысит его». Война, борьба, жестокость, желание выжить и победить, отказ от гуманности завладевают его мыслями. Уже в 1914–18 гг. центром его мировоззрения становится положение, почерпнутое в ходе изучения трудов Мальтуса, Дарвина, Бёльше, Плётца и Тилле, что история является всего лишь суммой жестоких войн отдельных рас друг против друга, их побед и выживания самой жестокой и сильной из них. «Исключительно глубокая мысль одного из величайших военных философов, – поучает он выпускников военных училищ 30 мая 1942 г., – заключается в том, что борьба, а следовательно, и война являются матерью всех вещей. Достаточно бросить взгляд на природу… чтобы прийти к выводу о справедливости этой мысли в отношении всех живых существ и всех событий… Во всей вселенной царит один только вечный отбор, в ходе которого сильнейший в конечном итоге приобретает право на жизнь, а слабейший погибает. Одни утверждают, что природа жестока и немилосердна, но другие понимают, что природа всего лишь повинуется железному закону логики… Тот, кто, исходя из своих ощущений или мировоззрения, пытается восстать против этого закона, устраняет этим не закон, а самого себя. История доказывает, что целые народы становились слабыми. Они не устранили закон, а сами бесследно исчезли… Необходимо, чтобы этой основной мыслью овладели в первую очередь те, кто перед лицом всемогущего творца мира выходит на суд, где решается вопрос о силе и слабости людей… Эта борьба, которая окружает нас повсюду и определяет, кто должен занять место павшего, которая учит нас, что место ослабевшего народа занимает другой народ, которая не допустит даже в случае исчезновения всего человечества, чтобы земля опустела, и заселит ее другими существами, – эта борьба приведет в конце концов к непрекращающемуся отбору… лучших и более стойких. Поэтому мы видим в этой борьбе элемент построения основ жизни и всего живого… Мы знаем… что эта борьба всегда устраняет слабейшего, а сильного делает еще сильнее и что таким образом отдельные живые существа получают возможность развития. Это мировой порядок силы и мощи. Не существует мирового порядка слабости и подчинения, есть только судьба, которая заставляет подчиняться. Эта судьба именуется гибелью и забвением. С тех пор как существует мир, действует этот закон… И как бы трудно ни было человеку, он должен понять, что его судьба – это и судьба всех поколений, живших до него, что отдельный человек теоретически может уклониться от тягот жизни, но тем самым он перекладывает страдания на плечи других. Как бы ни была тяжела ноша каждого отдельного человека, он должен ясно осознавать, что эту ношу несли до него несметные поколения и миллионы других людей и что если бы они в свое время не были в состоянии нести ее, то он сегодня вообще не смог бы быть представителем своего народа и бороться».

После свержения Советов по всей Германии появляются борцы против еврейства и большевизма, «спасители отечества». Волнения, забастовки, попытки коммунистических переворотов, общий экономический кризис, новый, еще не привычный политический статус, агрессивное отрицание населением держав-победительниц, социальное расслоение и влияние милитаристских организаций порождают недовольство и вливают новые силы в антисемитов и неисправимых шовинистов. Повсюду возникают разнообразные политические партии, союзы, объединения и организации, имеющие военный или полувоенный облик. Антисемитские и антикоммунистические концепции и программы быстро находят для себя питательную почву. Германия, в особенности Бавария, становится военным лагерем для воинственных фрайкоров и объединений самозащиты, большинство из которых носит правоэкстремистский характер. В одной только Баварии действуют общество Туле, Объединение защиты немецкого народа, организация Эшериха, организация Канцлера, Союз старого флага рейха, Национальный союз немецких офицеров, Союз черно-бело-красных, Молодые баварцы, Народное ополчение, Железный кулак, фрайкор Эппа [Во фрайкор Эппа в июле 1919 г. вошли полки Хаак, Херрготт и союз «Оберланд».], военизированные подразделения Богендерфера и Пробстмайра, фрайкоры Вюрцбурга, Байройта, Бертхольда, Вольфа и многочисленные кавалерийские и артиллерийские подразделения. Отдел I b/P контролирует в одном только Мюнхене деятельность 49 зарегистрированных политических партий и организаций [К ним относились Коммунистическая рабочая партия, Союз красных солдат, синдикалисты (анархисты) и их молодежные организации, Объединение коммунистических социалистов, а также Общество по изучению Библии, Союз защиты, Кольцо Зигфрида, Германская рабочая партия, Баварская народная партия, Баварская партия центра, Баварская королевская партия, Союз баварцев, Крестьянский союз, союз «Остара».].

К организациям, которые пропагандируют новые формулы для нового времени, относится в этот момент и непосредственная прародительница НСДАП – общество Туле, насчитывающее в Баварии около 220 членов и представляющее собой ширму для созданного в 1912 г. Германского ордена (поклоняющегося богу Вотану, который у западных и северных германцев был богом войны и смерти). Баварское отделение ордена было создано летом 1918 г. бароном Рудольфом фон Зеботтендорфом. В его программе было недвусмысленно сказано: «…Сегодня мы заявляем, что еврей – наш смертельный враг и что с сегодняшнего дня мы начинаем действовать». Тому, что общество Туле в своих действиях не останавливается ни перед чем и в любой момент готово выступить против государственной власти, если та действует вопреки его интересам, баварцы нередко бывали свидетелями в период до лета 1919 г. [В июне 1919 г. Зеботтендорф вынужден был покинуть Германию. См. также след. сноску.]. Направленное полицай-президенту Мюнхена письменное предостережение Зеботтендорфа о том, что он примет решительные меры и развяжет открытый террор, если полиция арестует членов общества Туле, ярко демонстрирует, насколько опасна была в те годы в Мюнхене сила Туле. Окутанный тайной барон, настоящее имя которого было Адам Альфред Рудольф Глауэр [Глауэр-Зеботтендорф родился в 1875 г. в Саксонии, перед первой мировой войной эмигрировал на Ближний Восток, был усыновлен проживавшим там бароном фон Зеботтендорфом, играл немаловажную роль во время балканской войны 1912–13 гг. в качестве руководителя турецкого общества Красного полумесяца, при посредничестве еврейского торговца Термуди стал мастером ордена «Розенкранц», был убежденным астрологом с писательскими амбициями и в 1917 г. вернулся в Германию, имея большое количество денег неизвестного происхождения. В июне 1919 г. Зеботтендорфу пришлось покинуть Германию. Он уехал в Турцию, но после 30 января 1933 г. вновь вернулся на родину, где в 1934 г. написал книгу под названием «До прихода Гитлера». Она была запрещена, и Зеботтендорф в 1934 г. покинул Германию. Генрих Гиммлер, с которым Зеботтендорф был в натянутых отношениях, якобы предлагал ему организовать в Вене центр германского шпионажа, от чего он отказался (личное свидетельство от 4 марта 1968 г. штандартенфюрера СС, который не пожелал быть названным. В 1919 г. этот человек вместе с Гитлером был «доверенным лицом», затем генеральным директором одного из синдикатов, а после 1945 г. занимался исследовательским проектом в армии США). Во время второй мировой войны Зеботтендорф (сначала под руководством П. Леверкюна, а затем Герберта Риттлингера) был агентом в Стамбуле. Его шеф, который считал его абсолютно непригодным для службы в абвере (у Канариса) и предполагал, что он работает не только на абвер, но и на англичан, дал ему характерный радиопозывной «Хакаваки» («Сказочник»). По данным Риттлингера, «его деятельность была для нас абсолютно бесполезной». 9 мая 1945 г., в день капитуляции Германии, Зеботтендорф, которого Риттлингер охарактеризовал как человека, «ненавидевшего нацистов», бросился в Босфор. О причинах этого Риттлингер пишет: «Я думаю, что еще довольно бодрый, но постаревший барон, живший холостяком, оказался в отчаянном финансовом положении. Без денег, отрезанный от всех, он не имел ни малейшей возможности наладить хотя бы скромную жизнь. День подписания соглашения о прекращении огня и признания полного поражения окончательно добил его. Другие офицеры абвера утверждают, что Зеботтендорф в мае 1945 г. был утоплен в Мраморном море.], который был выходцем из саксонской мелкобуржуазной семьи и который, подобно шефу секретной службы, всегда был скорее «легендой», чем живым человеком, угрожает, что если полиция не прислушается к пожеланиям общества Туле, то «…мои люди схватят первого попавшегося еврея и протащат по улицам, утверждая, что он украл просвиру. Тогда, господин полицай-президент, вы получите погром, который сметет и вас самого». О его мировоззрении, которое было типичным для всего националистического движения после 1919 г., в достаточной мере свидетельствует отрывок из его статьи: «Под влиянием христианства, – пишет он в газете, которая была приобретена им якобы за 1000 марок у вдовы Франца Эера и была предшественницей органа НСДАП «Фелькишер беобахтер», – распространилось учение о равенстве людей. Цыгане, готтентоты, ботокуды, германцы – все совершенно равны. Вот только великая учительница-природа учит нас другому: это равенство противоречит здравому смыслу… Существуют высшие и низшие расы! Тот, кто устраивает расовую мешанину и приравнивает чандалов к благородным арийцам, совершает преступление против человечества. Человечеству для собственного развития нужны вожди и правящие нации. Среди рас земли германская раса призвана быть ведущей».

Рудольф фон Зеботтендорф (1875–1945) – один из видных немецких оккультистов. Основатель Общества Туле, немецкой оккультной организации, из которой вышло много видных членов нацистской партии. Практиковал суфийские медитации, астрологию, нумерологию и алхимию

Общество Туле, начиная с ноября 1918 г., напоминало настоящий зверинец: здесь была заново основана национал-либеральная партия под руководством Ганса Дана, здесь проводили свои съезды пангерманисты под предводительством издателя Лемана, Германское школьное объединение во главе с Ромедером, Путешествующие подмастерья, Союз молота, чьим активным членом был Даннель. Короче говоря, не было в Мюнхене ни одного объединения, имевшего национальную окраску, которое не нашло бы себе пристанища в Туле. Здесь впервые отстаивал свои теории Готтфрид Федер, здесь играл ведущую роль вождь мюнхенских пангерманистов издатель Леман. Общество Туле не только предоставляло националистическим кругам свой отель «Четыре времени года», но и руководило организацией многочисленных политических союзов под безобидными названиями, маскирующими их сущность, поддерживало антисемитские и антикоммунистические публикации и дорогостоящие мероприятия. Под его кровом Вальтер Дауменланг основал «кружок по изучению родословных и геральдики», Вальтер Нойхаус развивал кружок северогерманской культуры, Иоганн Херинг организовал кружок по изучению древнегерманского права (к нему в 1919 г. примкнул будущий национал-социалист Ганс Франк. – Прим. автора.). В декабре 1918 г. здесь наряду с периодическими изданиями распространялись листовки антисемитского содержания. «Мюнхенер беобахтер» с июля 1918 г. был органом националистов и принадлежал Зеботтендорфу. Здесь Дитрих Эккарт (друг и учитель Гитлера. – Прим. автора.) распространял 7 декабря 1918 г. первый номер своего радикального антисемитского журнала «Ауф гут дойч», здесь издавалась газета «Роте Ханд», а Даннель сочинял свои первые листовки. Фон Зеботтендорф и Туле стояли у истоков создания «Гражданской обороны» (в конце 1918 г.), используемой в рамках действовавшей в обществе Туле службы саботажа и разведки. При финансовой поддержке мюнхенского бумажного фабриканта Теодора Хойсса [Это всего лишь однофамилец первого президента ФРГ.] Зеботтендорф создал фрайкор «Оберланд», имевший важное политическое и военное значение. Туле оказывал помощь всем объединениям, которые были готовы бороться «против евреев».

Взоры реакционно настроенных военных кругов в Баварии после свержения монархии и подавления коммунистических Советов были обращены преимущественно на генерала фон Эппа, на фон Меля, Майра, Эшериха, Канцлера, Ксиландера, Питтингера, а до июня 1919 г. и на фон Зеботтендорфа, который был непременным участником всех акций. Тем, кто был настроен не столь милитаристски, наиболее подходящими фигурами казались Хайм, Кар, Хельд и Ботмер.

В сентябре 1919 г. в Мюнхене проходил судебный процесс, который вызвал особый интерес баварского населения, так как на подсудимых возлагалась ответственность за убийства заложников, совершенные красногвардейцами в период борьбы против Советов. 18 сентября 1919 г. шестеро из них были приговорены к смертной казни и на следующий день расстреляны.

Германской рабочей партии (ДАП), родившейся в лоне общества Туле и насчитывавшей в начале сентября 1919 г. всего четыре десятка членов, политические события в Баварии играли на руку, поскольку воинствующие левые радикалы больше не мешали ее деятельности. Однако не это способствовало ее развитию. Лишь после того, как Гитлер 12 сентября 1919 г. примкнул к ней по приказу армейского начальства и занял пост ответственного за пропаганду, началась ее подлинная история. О том, как состоялся имевший далеко идущие последствия контакт между Гитлером и ДАП после того, как в Мюнхене уже давно царила «нормальная» политическая обстановка, сообщает сам Гитлер в «Майн кампф»: «Однажды я получил от командования приказ проверить, что собой представляет политическая организация, которая намеревалась под именем Германской рабочей партии провести в ближайшее время собрание, где должен был выступить Готтфрид Федер. Я должен был сходить туда, ознакомиться с этой организацией и представить доклад». 12 сентября в ресторане «Штернэккерброй», когда туда зашел Гитлер, собралось 45 человек, среди которых был 1 врач, 1 химик, 2 владельца фирм, 2 торговца, 2 банковских служащих, 1 художник, 2 инженера, 1 писатель, 1 дочка судьи, 16 ремесленников, 6 солдат, 5 студентов и 5 человек, не указавших своей профессии. Гитлер был в штатской одежде и внес себя в список как «ефрейтора», а не офицера по пропаганде, указав в качестве места жительства адрес своей части. Он со скучающим видом прослушал доклад Готтфрида Федера, которого знал еще с июня 1919 г. по политическим курсам для демобилизованных солдат. Он остался в зале только потому, что его интересовала ожидавшаяся дискуссия. Однако когда слово взял профессор Бауман и потребовал отделения Баварии от рейха и создания союза Баварии и Австрии, Гитлера это задело за живое. «Я не мог не потребовать слова, – пишет он в «Майн кампф», – и не высказать этому господину своего мнения по этому вопросу». За два дня до этого, 10 сентября 1919 г., в Сен-Жермене был подписан мирный договор между Германией и Австрией и странами Антанты, который предусматривал разделение Венгрии и Австрии, а также признание Австрией независимости Чехословакии, Польши, Венгрии и Югославии, связанное с передачей им части территории. Результатом войны стал распад австрийского «государственного трупа», которого Гитлер с нетерпением ожидал еще в Вене. И то, что именно немецкий профессор в это время порекомендовал отделить часть Германии от рейха и вступить в союз с Австрией, которую Гитлер еще до войны считал умирающим государственным образованием, вывело его из себя. Когда сразу же после своего страстного выступления, заставившего приутихнуть большинство участников собрания, а самого профессора обратиться в бегство, он вышел из зала, за ним последовал первый председатель ДАП слесарь Антон Дрекслер, пораженный его блестящими ораторскими способностями, и вручил ему экземпляр написанной им брошюры «Мое политическое пробуждение», которую Гитлер прочел в казарме, нашел неинтересной, но по содержанию приемлемой.

Спустя несколько дней после этого вечера в «Штернэккерброй» Гитлер получил от партийного руководства ДАП открытку, в которой сообщалось, что 16 сентября в гостинице «Альтес Розенбад» на Херрн-штрассе, 48, состоится заседание руководства ДАП, что правление просит его принять в нем участие и что он уже «принят в Германскую рабочую партию». «После мучительных размышлений в течение двух ночей, – вспоминал Гитлер в 1924 г., – я пришел к убеждению, что должен сделать этот шаг… Назад дороги уже не было. Так я подал заявление о приеме в Германскую рабочую партию и получил временный членский билет под номером семь» [Утверждение Гитлера, что он был седьмым по счету членом партии, не соответствует действительности, хотя позднее немало способствовало формированию культа Гитлера. Хотя Гитлер и был седьмым членом рабочего комитета ДАП, но вступил в партию 55-м по счету, а его партийный билет имел номер 555, так как номера билетов начинались с 501.]. Он стал, хотя поначалу и без собственного согласия, членом партии, существовавшей только в Мюнхене и насчитывавшей к 16 сентября 1919 г. вместе с ним 55 членов. В это время, когда Гитлер, по его словам, принимал важное решение в своей жизни, он считался в глазах армейского начальства человеком, взгляды которого на основные политические вопросы достойны опубликования [Так, например, капитан Майр писал 10 сентября 1919 г. Гитлеру: «Ваши соображения по вопросу расселения я получил. Командование группировки оставляет за собой право… использовать это служебное донесение… в соответствующей форме в прессе».]. Так, например, офицер Генерального штаба Майр подтвердил 10 сентября 1919 г., что получил соображения Гитлера по вопросам расселения и одновременно чрезвычайно вежливо попросил его в ближайшие дни подготовить программное заявление по еврейскому вопросу.

В тот же день, когда Гитлер посетил заседание правления ДАП, он написал свое «исследование» по еврейскому вопросу, в котором потребовал «полного удаления евреев». Этот документ он подписал своим именем [Майр передал сочинение Гитлера по инстанции и от себя добавил: «Я полностью разделяю мнение господина Гитлера, что правящая социал-демократия идет на поводу у еврейства… Все вредные элементы, в том числе и евреи, должны быть выявлены и изолированы подобно возбудителям болезней».]. В нем, в частности, говорилось: «Если опасность, которую еврейство представляет сегодня для нашего народа, выльется в его недвусмысленное отрицание со стороны большей части нашего народа, то причину этого отрицания следует искать не в ясном понимании осознанного или неосознанного планомерного пагубного влияния евреев во всей их совокупности на нашу нацию. Оно возникает главным образом в ходе личного общения, под тем впечатлением, которое оставляет еврей как индивидуум… Из-за этого антисемитизм легко приобретает характер простого чувственного явления. А это неправильно. Антисемитизм как политическое движение должен и может определяться не чувствами, а только осознанием фактов…

Прежде всего, еврейство представляет собой безусловно расу, а не религиозное сообщество. Сам еврей никогда не называет себя еврейским немцем, еврейским поляком или еврейским американцем, а только немецким, польским или американским евреем. Никогда еще еврей не перенимал от других народов ничего, кроме языка… Даже иудейская вера не может быть определяющей в вопросе, является ли человек евреем или неевреем… Благодаря тысячелетнему кровосмешению, часто осуществлявшемся в самом узком кругу, евреи в целом лучше сохранили свою расу и свои особенности, чем многие другие народы, среди которых они жили. Таким образом, налицо факт, что среди нас живет не немецкая, а чужая раса, которая не хочет и не может пожертвовать своими расовыми особенностями, отказаться от своих чувств, мыслей и стремлений и которая, тем не менее, имеет в политическом плане те же права, что и мы. Если уж даже чувства евреев сосредоточены на чисто материальных вещах, то тем более это касается их мыслей и стремлений. Танец вокруг золотого тельца становится ожесточенной борьбой за все те вещи, которые, по нашим понятиям, не могут быть высшей целью. Ценность каждого человека определяется уже не его характером, не значением его достижений для общества, а исключительно величиной его состояния… Величие нации измеряется уже не по сумме ее моральных и духовных сил, а только по богатству ее материальных ресурсов. Из этих чувств вырастают те мысли и стремления к деньгам и к защищающей эти деньги власти, которые заставляют еврея выбирать любые средства для достижения этих целей и безжалостно пользоваться ими. В государствах, управляемых аристократией, он ищет покровительства королей и князей и использует их в качестве сосущих кровь пиявок для собственного народа. В демократических странах он ищет благоволения масс, пресмыкается перед кумирами народа, но признает только один кумир – деньги. Он разлагает характер правителя византийской лестью, разлагает национальную гордость и силу народа издевкой и бессовестным насаждением пороков. Его средством в этой борьбе является общественное мнение, которое извращается прессой. Его власть – это власть денег, которая с помощью процентов бесконечно умножается в его руках… Все, что заставляет человека стремиться к высшим идеалам – будь то религия, социализм или демократия, – превращается для него в средство, чтобы удовлетворить свою алчность к деньгам и власти. Его деятельность превращается в расовый туберкулез для народов. А из этого можно сделать следующий вывод: антисемитизм, возникший по чисто чувственным причинам, найдет свое последнее выражение в форме погромов. Разумный же антисемитизм должен привести к планомерной законной борьбе и устранению привилегий для евреев. Его конечной целью неизбежно должно стать полное удаление всех евреев».

Глава 5. Духовный мир

Когда тридцатилетний Гитлер появился в Мюнхене после первой мировой войны, которую он считал более важной, чем «тридцать лет учебы в университете», у него в ходе прожитых лет уже в общих чертах сформировалось мировоззрение. «Вена была и осталась для меня школой жизни, – пишет он в ландсбергской тюрьме, – где сложились основы моего мировоззрения в целом и политический подход к частностям. В дальнейшем мне пришлось усовершенствовать эти основы в некоторых деталях, но они уже никогда не покидали меня». Это «мировоззрение» (любимое слово, которое постоянно присутствовало в лексиконе Гитлера уже начиная с 1908 г.) поэтапно складывалось в Линце, Штайре, Вене и Мюнхене. Родительский дом и окружение, некоторые из учителей, учеба в Линце, Вене и Мюнхене, диспуты с зачастую агрессивно настроенными разношерстными обитателями общежития в Вене с 1909 по 1913 г., опыт фронтовика с 1914 по 1918 г., агитатора в рейхсвере и партийного деятеля, изучение литературы стали источниками этого мировоззрения [Изучение литературы после 1919 г. и особенно во время заключения в ландсбергской тюрьме, которое Гитлер называл «университетом за государственный счет», всего лишь углубило уже существовавшие и давно прочно усвоенные познания.], которое окончательно сформировалось между 1922 и 1925 гг.

На судебном процессе над Гитлером после путча в ноябре 1923 г. в Мюнхене он сказал: «Я уехал из Вены абсолютным антисемитом, заклятым врагом всего марксистского мировоззрения и пангерманистом по убеждениям», а вскоре после написания книги «Майн кампф» он заявил в суде, что дух противоречия и готовность к борьбе, даже если она не обещает успеха, являются главным содержанием его мировоззрения. Когда он в 1913 г. приезжает в Германию, он ненавидит свою родину, евреев, социал-демократию, профсоюзы, парламент, демократию, «массы» и людей вообще. Он ненавидит всё и ни к чему не испытывает сострадания. Не случайно он не заводит новых знакомств, делая эскизы в районе ночлежки для беспризорных в Майдинге. Ему импонируют только жестокое насилие и отсутствие жалости. «Если иссякла сила для борьбы за собственное здоровье, – пишет он в «Майн кампф», – то исчезает и право на жизнь в этом мире, полном борьбы». А четыре года спустя, 2 апреля 1928 г., он заявляет: «Какой бы цели ни достиг человек, он обязан этому своим творческим силам и своей жестокости». В биографической литературе такие его высказывания объясняются следствием негативного опыта в общении с обитателями ночлежки, с тунеядцами и ворами в Вене. То, что эти выводы могли стать результатом интенсивного изучения литературы, не укладывается в схемы биографов, хотя однозначно доказано, что эти представления происходят из литературных «источников». Гитлер не только регистрировал результаты своего самообразования, но и постоянно давал им оценку, а в конечном итоге сделал их основополагающими, причем не только для своей собственной жизни. Поэтому решающее значение имеет то, что он читал и в чем сомневался, чему учился и во что верил. До сих пор почти все без исключения биографы сводили круг его чтения всего лишь к немногим образцам духовного наследия и к тривиальной литературе, принимая на веру его собственные высказывания на этот счет, хотя они в очень многих случаях не соответствуют действительности. Кроме того, взгляды Гитлера, сформировавшиеся в Вене, хорошо укладываются в рамки его более поздних представлений, которые он формулировал с несколько другими оттенками, а нередко и придавал им совершенно другой смысл. Лишь очень немногие авторы взяли на себя труд непредвзято проанализировать его познания в литературе и духовный мир. Исключение составляют только Эрнст Нольте и Перси Эрнст Шрамм [Не подлежит сомнению, что анализ, некритично построенный на старых, отрывочных и неточных данных, неизбежно противоречит фактам и поэтому наносит вред. Показательны в этом плане утверждения швейцарского священника Вольфганга Хаммера в книге с претенциозным названием «Адольф Гитлер – немецкий мессия?» Приведем лишь несколько примеров: он называет Гитлера школьным товарищем Кубицека, Дитриха Эккарта швабским поэтом-неудачником и дает оценку Раушнингу как заслуживающему доверия первоисточнику. То, что Кубицек и Гитлер никогда не учились в одной школе, даже в разное время, доказано уже в 1965 г., точно так же как и факт, что Эккарт был весьма известным поэтом и зажиточным человеком. Так, например, его драмы «Король лягушек», «Отцы семейств» и «Генрих Гогенштауфен» ставились на многих немецких сценах, его вольное переложение «Пер Гюнта» Ибсена, переведенное во время мировой войны на голландский, чешский и венгерский языки, выдержало 500 спектаклей в Берлинском государственном театре вплоть до ноября 1923 г., когда Эккарт был арестован в ходе гитлеровского путча. Излишне перечислять и исправлять здесь многочисленные ошибки Хаммера, касающиеся непосредственно личности Гитлера.], но и они пытаются втиснуть Гитлера в слишком узкие рамки. Так, Гитлер предстает в описании Шрамма исключительно как духовное порождение XIX столетия, что верно лишь отчасти. Это видно уже из того факта, что на его отношение к религии оказали влияние стоики и что оно демонстрирует весьма тесную связь с идеями эпохи Просвещения. Особенно сильно искажается образ Гитлера теми биографами, которые не могут оценить его с позиций исторической дистанции. Так, например, у Ганса Бернда Гизевиуса написано: «Возникает вопрос, насколько обширными были его знания. Критики охотно рассуждают о его половинчатом образовании, чему он сам постоянно способствовал своими рассказами… Очевидно, ему помогала удивительная память, но перед этим он должен был многое накопить в ходе интенсивного чтения… Самое поразительное и пугающее в этом человеке – это не его невежество, а то, что он вобрал в себя слишком много знаний и постоянно был готов отстаивать свои политические воззрения в манере, которая была убедительной для образованных людей и по меньшей мере временами разоружала их».

Это мало что объясняет. Еще более неубедительно мнение Михаэля Фройнда: «В свободное время и в периоды безработицы он без разбору проглатывает политическую и научно-популярную литературу, брошюры, трактаты, памфлеты в расползающихся на части дешевых книжонках, с помощью которых утоляется жажда необразованных слоев к просвещению». Да и Перси Эрнст Шрамм в принципе обосновывает свои выводы в 1965 г. не намного лучше. «Ему (Гитлеру. – Прим. автора.) не хватало денег на покупку книг», – пишет он вопреки фактам и делает из этого ложный вывод, что молодой Гитлер из-за нехватки денег мог читать только газеты, журналы и брошюры, которых недостаточно было для приобретения «основательных» знаний.

Его аргументы, опирающиеся на предположения, противоречат доказанным фактам. Утверждения, что Гитлер читал лишь то «что ему волею случая попадалось под руки», что он, даже если бы у него была такая возможность (а это так и было), «покупал бы лишь книги сомнительной ценности», – это всего лишь домыслы, против которых говорят многие факты. Совершенно неверно мнение Шрамма, что «до того момента, как Гитлер пошел служить в армию, у него, пожалуй, никогда не было возможности подискутировать с по-настоящему образованным человеком и на собственном опыте понять, что означает правильная постановка вопроса и ответ на него и что такое систематика в построении мысли».

Ни от биографов, ни от самого Гитлера за некоторыми исключениями не удается узнать, что же он прочел в своей жизни. Его воспоминания чрезвычайно скудны, во всяком случае, тогда, когда речь идет о конкретных данных, об именах авторов и названиях книг. Так, например, в «Майн кампф», говоря о книгах, прочитанных в детстве, он упоминает лишь несколько книг военного содержания и народное издание о немецко-французской войне 1870–71 гг. Из газет, которые произвели на него впечатление после ухода из школы, он называет только австрийские «Нойе фрайе прессе», «Винер тагеблатт» и «Дойчес фольксблатт».

В общих словах и очень скудно он сообщает о том, что в Вене купил первые антисемитские книги и впервые начал интересоваться там еврейским вопросом. Тем не менее это высказывание Гитлера, чей репертуар политических лозунгов поразительно напоминает стиль австрийской газеты «Альдойчес тагеблатт», привело немало авторов к выводу, что его антисемитские воззрения сформировались под влиянием невероятно примитивных сочинений Георга Ланца фон Либенфельса, что, разумеется, не соответствует действительности.

Август Кубицек, повторяя общие высказывания Гитлера, заявлял, что его друг и в Линце, и в Вене «чрезвычайно много читал» и что оба они почти ежедневно ходили в театры на оперные и драматические спектакли. Подробных данных об авторах и произведениях, которыми интересовался Гитлер, Кубицек почти не сообщает. В извинительном тоне он объясняет: «Мне трудно перечислить то невообразимое количество книг, которые Адольф прочел в Линце и позднее в Вене, и вспомнить, какие из них произвели на него особое впечатление».

Правда, он называет несколько имен, сопровождая их порой комментариями, но особой содержательностью его данные не отличаются, что и неудивительно после 40–50 лет, прошедших со времени, проведенного вместе с Гитлером. К тому же сам он в 1904–1908 гг. не имел сколько-нибудь значительных познаний в литературе, и поэтому ему трудно было запомнить ничего не говорящие имена [Кубицек пишет: «Таким вот был мой друг: книги, одни только книги! Я не могу представить себе Адольфа без книг. Дома они лежали вокруг него грудами. Ему хотелось, чтобы заинтересовавшая его книга всегда была под руками. Даже если он и не читал ее в данный момент, она должна была находиться рядом. Иногда у него не было возможности захватить книгу с собой. В этом случае он скорее отказывался от природы и свежего воздуха, чем от книги.

Книги были его миром. В Линце он, чтобы иметь возможность достать любую нужную книгу, записался сразу в три библиотеки. В Вене он посещал придворную библиотеку, и притом настолько часто, что я однажды всерьез поинтересовался у него, уж не собрался ли он перечитать всю библиотеку, за что он грубо отчитал меня. Однажды он взял меня с собой в библиотеку и привел в большой зал. Я был просто потрясен количеством книг, которыми были уставлены все стены, и спросил, как он из всего этого обилия книг выбирает те, которые ему нужны. Он решил объяснить мне, как пользоваться каталогами, но я только еще больше запутался. Когда он читал, его ничто не могло оторвать от книги. Но иногда он отвлекался сам.

Если книга захватывала его, он начинал рассказывать о ней. Мне приходилось терпеливо слушать, независимо от того, была ли эта тема интересна мне или нет».]. Упоминаются, например, Франк Ведекинд, Отто Эрнст, Артур Шопенгауэр, Фридрих Ницше, Штифтер, Шиллер, Лессинг, Петер Розеггер и некоторые другие имена писателей XIX и начала XX века. Ибсен, которого он тоже называет в этой связи, в 1908 г. еще не производил на Гитлера особого впечатления.

Гитлер, который впоследствии постоянно с раздражением полемизировал с «прогнившим буржуазным обществом» и выдавал себя за его злейшего врага, хотя, по сути, был одним из самых радикальных защитников его интересов, вплоть до 1908 г. воспринимал мысли автора «Столпов общества» всего лишь как голое сочинительство без связи с реальностью. Замечание Кубицека о том, что он «почти никогда не видел Гитлера с книгой естественнонаучного содержания» и что «здесь проходила четкая граница его обычно ненасытной тяги к знаниям», свидетельствует в лучшем случае лишь о том, что девятнадцатилетний Гитлер в отличие от более позднего времени еще не слишком интересовался естественнонаучными вопросами.

Йозеф Грайнер, который со ссылкой на свидетелей перечисляет названия произведений и их авторов в своей книге, где даже не делает попыток соблюсти объективность и расцвечивает образ Гитлера своими фантазиями, пишет: «Гитлер с головой ушел в переводы из древнегреческой и древнеримской литературы – Софокла, Гомера, Аристофана, а также Горация и Овидия. Особенно он любил легенды о древнегерманских богах, а содержание 25 тысяч строф „Парсифаля“ знал наизусть лучше, чем некоторые профессора.

Ему очень близок был Мартин Лютер и вся история Реформации. Доминиканец Савонарола также вызывал его живой интерес. Он был осведомлен о деятельности Цвингли в Цюрихе и Кальвина в Женеве, изучал учение Конфуция и Будды, а также историю их эпох. Он прочел множество книг об учениях Моисея и Иисуса, ознакомился с историей возникновения иудейской и христианской веры, а также изучил в этой связи труды Ренана и Росальти. Из классиков он читал Шекспира, Гёте, Шиллера, Гердера, Виланда, Рюккерта и Данте, а также Шеффеля, Штифтера, Хамерлинга, Хеббеля, Розеггера, Гауптмана, Зудермана, Ибсена и Золя».

Отто Дитрих вспоминал, как Гитлер частенько рассказывал, что всегда любил Карла Мая (автор популярных приключенческих книг, главным образом об индейцах. – Прим. перев.), и не только в детстве. В 1933–34 гг. он якобы «еще раз перечитал» все тома Карла Мая, которых насчитывалось более шестидесяти. Своему племяннику Хайнцу Гитлеру, сыну сводного брата Алоиза, он подарил в годы его учебы в школе полное собрание сочинений Мая. Ганс Северус Циглер, который был таким же страстным почитателем Гитлера, как и Август Кубицек, рассказывал, что Гитлер хорошо разбирался в музыке, истории искусств и «во многих разделах всемирной истории – древней и новейшей, германской и европейской, а также, не в последнюю очередь, и американской, и при этом знал множество удивительных подробностей. Особенно его интересовала история Америки».

Ганс Франк сообщал, что Гитлер, находясь в заключении в ландсбергской тюрьме, которую он порой называл своим «университетом за государственный счет», очень много читал, в частности, Ницше, Трайчке, Чемберлена, Ранке, Маркса, Бисмарка («Мысли и воспоминания»), а также других мыслителей и политиков и проштудировал «многочисленные военные мемуары немецких и иностранных полководцев и государственных деятелей». Хотя воспоминания как противников Гитлера, так и его почитателей всех мастей совпадают во многих деталях, однако эти данные вследствие особенностей работы Гитлера по самообразованию могут лишь условно считаться объективным отражением его познаний общего характера и, в частности, в области литературы и истории. Гитлер постоянно стремился перерабатывать полученные в ходе самообразования знания, которые он считал «правильными», то есть встраивать мысли своих предшественников в рамки своего «мировоззрения» (нередко придавая им совершенно другой смысл). Именно поэтому данные свидетелей не всегда полностью соответствуют действительности.

Так, например, спорным представляется утверждение Циглера, что Гитлер особенно хорошо знал историю Америки. Высказывания Гитлера об Америке в «Майн кампф», в частных беседах, а также в выступлениях перед аудиторией свидетельствуют о том, что США до 1940 г. находились далеко за пределами его «картины мира». Будучи в духовном плане ярко выраженным континентальным европейцем [Гитлер всю жизнь был «сухопутным» немцем, который почти ничего не знал о море. Его географические представления сосредоточивались в границах античного мира. Средиземноморская культура была ему ближе, чем культура Восточной Европы. Как сообщает Хайм в дневниковой записи от 4.2.1942 г., «ему было проще отправиться пешком во Фландрию, чем на колесах на восток».], который недостаточно хорошо знал даже английскую историю и поэтому не смог учесть ее последствия, влияющие на современность, он, пожалуй, впервые столкнулся с историей Америки лишь в тот момент, когда его вынудили к этому политические события, виновником которых был он сам. Спустя пятнадцать лет после издания «Майн кампф», поздним летом 1939 г., лишь Геринг из числа его непосредственного окружения осознавал, какую роль Америка будет играть в случае ее вступления в войну против Германии.

Сам Гитлер был в 1939 г. убежден, что может не бояться активного вмешательства США в войну. Он полагал, что быстро разгромит континентальных противников рейха (включая Великобританию), создаст европейский блок под германским руководством и тем самым настолько усилит изоляцию Америки, что может не опасаться американского вмешательства в Европе. Вплоть до лета 1940 г. Гитлер неправильно оценивал позицию США, что, однако, вовсе не говорит о том, что его политика в отношении Америки априори была принципиально неправильной. Сол Фридлендер писал в 1965 г.: «Во всяком случае, проводимую Гитлером политику (в отношении Америки. – Прим. автора.) нельзя считать неправильной даже задним числом». Лишь начиная с лета 1940 г. Соединенные Штаты начали играть конкретную роль в планах Гитлера. Только тогда он начал учитывать в своих решениях и мероприятиях возможные действия Америки и ее реакцию.

Хотя Гитлер сам часто рассказывал, что он «много читал и учился», но почти во всех случаях это были высказывания общего характера, которые не могут служить основой для надежных обобщений. После того как он в 1919–21 гг. проштудировал обширную антисемитскую и национал-социалистическую библиотеку мюнхенского национал-социалиста доктора Фридриха Крона, он заявил, например, 29 ноября 1921 г.: «…С 20 до 24 лет я все в большей степени стал увлекаться политикой, причем не столько посещая собрания, сколько основательно изучая экономические теории, а также всю имевшуюся в то время в распоряжении антисемитскую литературу… Когда мне было 22 года, я с особым рвением набросился на военно-политические труды и во все последующие годы не упускал возможности усиленно заняться общей всемирной историей». Перед этим, как он утверждает в этой же связи, он занимался историей искусства и культуры, архитектурой и политическими проблемами.

В соответствии с документально подтвержденными свидетельствами очевидцев, Гитлер уже в последние годы учебы в школе начал самостоятельно изучать специальную литературу, которая по содержанию имела очень мало общего или вообще ничего общего с обязательной школьной программой, а по направлению была далека от официальной школьной политики. В этом удовлетворении своих метафизических потребностей ему уже с 1905 г. приходилось рассчитывать только на себя, поскольку его отец умер в 1903 г., а особо близких отношений с учителями ни в Линце, ни в Штайре он не поддерживал. С 1910 по 1914 гг. он постоянно участвовал в дискуссиях, а начиная с 1919 г. уже навязывал окружающим свою точку зрения практически во всех областях знаний.

До 1913 г. он пытался изучать литературу, читал немецких классиков и посещал спектакли по их произведениям в Линце и Вене, увлекался немецкой лирикой. В 15 лет он написал пьесу о «Союзе отлученных от стола и постели», писал стихи, новеллы и драмы, под впечатлением от легенды о Виланде и от Рихарда Вагнера создал либретто оперы и сочинил увертюру к ней. Но уже с 1919 г. он стал отдавать предпочтение «полезной» литературе, чтобы практически претворять в жизнь почерпнутые из нее знания. После того как он занялся политикой, он называл чтение романов пустой тратой времени, а стихи и лирику считал излишними (для себя). Лучше всего Гитлер разбирался в архитектуре, искусстве, военной и общей истории и технике и постоянно совершенствовал эти знания. Кроме того, он чувствовал себя как дома в области музыки, истории культуры и религии, биологии и медицины и нередко поражал окружающих основательным знанием деталей.

Так, например, доктор Эрвин Гизинг, бывший некоторое время его отоларингологом, записал 11.11.1945 г.: «Гитлер на лету схватывал новые медицинские теории, в чем я мог убедиться в разговоре с ним после прочитанной им как-то книги по лечению болезней уха… Его общие познания в медицине и хорошая ориентация в этих вопросах были поразительны. Он знал о связи между свертываемостью крови и тромбоцитами, о влиянии никотина на коронарную артерию и о возможной связи между воспалением гайморовой полости и заболеваниями зубов. Он располагал также необходимыми знаниями о сульфонамидах и пенициллине».

Гитлер инстинктивно выявлял слабые места своих собеседников и втягивал их в дискуссию именно по этим вопросам и проблемам. Однако он не уклонялся и от бесед с признанными специалистами. Нередко военным, архитекторам и художникам приходилось признавать превосходство или, по крайней мере, равенство своего «коллеги» Гитлера. Большинство из них лишь значительно позднее смогли подняться до его уровня. Ярким примером этого является Альберт Шпеер, который только после своего освобождения из тюрьмы выяснил, что знаком лишь с небольшой частью архитектурных проектов Гитлера [Шпеер в ходе обстоятельной беседы 6.12.1966 г. заявил, что он никогда ничего не знал о ранних годах Гитлера, никогда не читал «Майн кампф» и удивлен тем, что сохранилось так много работ Гитлера (рисунков и эскизов). Часть архитектурных проектов Гитлера он до этого ни разу не видел.].

О том, как читал Гитлер, который знал литературу об архитектуре и искусстве, войне и технике зачастую лучше, чем окружавшие его специалисты, рассказывает не только он сам, но и хорошо информированные очевидцы. Обычно он сначала листал книгу сзади наперед, чтобы проверить, стоит ли ее читать. Если приходил к выводу, что стоит, то читал только то, что ему нужно, чтобы подкрепить новыми примерами сложившиеся у него еще в Вене и Мюнхене взгляды. Интенсивно прорабатывал лишь публикации, содержащие факты, которые могут ему впоследствии понадобиться, чтобы выдвинуть их в качестве аргументов. А их запас был велик. Он сам признавался – и это подтверждено свидетелями, – что почти каждый день ранним утром и поздним вечером усиленно работал с книгами.

У него не было систематического образования, и учеба никогда не давалась ему легко. Он с легкостью воспринимал лишь то, что вписывалось в круг его представлений, и отвергал то, что ему не подходило. Его личный врач Тео Морель дал после 1945 г. следующие показания в разделе «Психологический облик»: «Общий уровень развития Гитлера характеризовался отсутствием университетского образования, которое он компенсировал широкими общими познаниями, полученными в результате чтения». Его полученные в ходе самообразования знания и представления были поразительны с точки зрения их объема и глубины проработки литературы. Генерал-полковник Йодль, который в качестве командующего вермахтом почти так же часто общался с Гитлером, как и Морель, и дискутировал с ним в разной обстановке, в том числе и после поражений, заявил незадолго до своей казни в Нюрнберге: «Его знания и интеллект, его ораторские способности и воля в конечном итоге одерживали верх в любом споре». Можно бесспорно доказать, что, еще будучи молодым политиком, Гитлер был знаком не только с дешевой литературой.

Так, например, в появившейся в 1924 г. брошюре «Большевизм от Моисея до Ленина. Диалоги с Адольфом Гитлером» его близкий друг Дитрих Эккарт упоминает шесть крупных произведений по еврейскому вопросу, которые были хорошо знакомы Гитлеру. Это «История еврейства» Отто Хаузера, «Евреи и экономическая жизнь» Вернера Зомбарта, «Международный еврей» Генри Форда, «Еврей, еврейство и оевреивание христианских народов» Гугенота де Муссо (эта книга была в 1920 г. переведена Альфредом Розенбергом на немецкий язык), «Настольная книга по еврейскому вопросу» Теодора Фрича и «Великое заблуждение» Фридриха Делича. Кроме того, Эккарт, чье литературное творчество начиная с 1916 г. было направлено против евреев, цитирует публикации из еврейских газет «Аркивз израэлитс», «Джуиш кроникл» и «Джуиш уорлд», которые в то время уже были известны Гитлеру [Предположение, высказанное Маргарет Плевней, о том, что эти диалоги Эккартом выдуманы и весь текст принадлежит только ему, не выдерживает критики. М. Плевня слишком мало знает о Гитлере, чтобы выносить такие суждения. Уже национал-социалисты утверждали, что сочинение Эккарта – это «вольная фантазия».]. «Диалоги», на которые в течение четырех десятков лет никто не обращал внимания, содержат неоднократные ссылки на Ветхий Завет и Талмуд. Это доказывает лишь то, что Гитлер и сам убедительно демонстрировал в публичных выступлениях и частных беседах: поразительное знание Библии и Талмуда. Приведенные же Эккартом цитаты Гитлера из трудов Цицерона, Фомы Аквинского, Лютера, Гёте и Фурье слишком мало говорят о степени его знакомства с источниками, хотя более поздние высказывания Гитлера о Лютере и Гёте, например, дают основания полагать, что он был достаточно хорошо знаком с ними. Можно считать доказанным, что он уже к 1923 г. основательно проштудировал вышедшую в 1883 г. в Инсбруке книгу австрийского еврея Людвига Гумпловича «Расовая борьба» и, возможно, публикацию Жоржа Ваше де Лапужа «Ариец и его социальная роль». Во взглядах Гитлера уже с 1919 г. отчетливо прослеживаются взгляды Лапужа: «Мысль о справедливости – это обман. Не существует ничего, кроме насилия», а также «Раса и нация – это все».

Бесспорными ранними источниками пропагандистских успехов Гитлера, поражавших его противников и врагов, его мастерского влияния на массы, которые он презирал, стали «Психология масс» Ле Бона и «Групповое мнение. Очерк о принципах коллективной психологии» Макдугалла.

Знакомство Гитлера уже в 1924 г. с теориями Ратцеля, Хаусхофера и Маккиндера о жизненном пространстве подтверждают не только его многочисленные высказывания в «Майн кампф», но и аспекты его политики мирового господства и более поздней политики в отношении Японии. Напротив, упоминаемое время от времени изречение Моммзена о евреях как о разрушающем ферменте (например, в «Майн кампф») отнюдь не доказывает, что он действительно знал труды Моммзена. Насколько хорошо он был знаком с Трайчке и Фихте, тоже нельзя однозначно доказать, так же как и невозможно сказать, в какой мере он знал творчество Фридриха Ницше и насколько широко использовал его взгляды в своих теориях. Высказываемое порой мнение, что ему, возможно, понравились только заглавия книг Ницше «Воля к власти» и «По ту сторону добра и зла», которые можно было эффективно использовать, невозможно ни доказать, ни опровергнуть. По данным исследования Сандфосса «Ницше и Гитлер», между ними на первый взгляд существует глубокая взаимосвязь, но Сандфосс подходит к этому вопросу с той позиции, что «мировоззрение» Гитлера не было монокаузальным и не может быть выведено из одного источника, как мог бы ожидать поверхностный наблюдатель. Духовно-идеологические совпадения между Ницше и Гитлером, одинаковый подход к понятиям мести, ненависти, отвращения, честолюбия, ревности, тщеславия, зависти и жестокости, одинаковые высказывания о Боге, душе, христианстве и о людях, а также совпадающие по некоторым пунктам личные мнения, которые нет необходимости приводить здесь, еще не делают Ницше учителем Гитлера, и утверждение Сандфосса, что «вряд ли можно установить, что конкретно Гитлер перенял от Ницше», не нуждается в дальнейших пояснениях.

Йозеф Попп в период с июня 1913 по начало 1914 г. частенько заставал Гитлера за чтением книг Шопенгауэра и Платона. Не подлежит сомнению, что Гитлер среди мыслителей чаще всего называл Шопенгауэра. Он хвалил его книги как образец языка и при случае почти дословно цитировал их по памяти, однако чаще всего не ссылался на то, что эти изречения и формулировки принадлежат Шопенгауэру. Как вспоминал Ганс Франк, Гитлер рассказывал ему, что даже во время первой мировой войны постоянно носил с собой напечатанный в издательстве «Реклам» томик Шопенгауэра «Мир как воля и представление» и изучал его. Однополчанин Гитлера Ганс Менд рассказывал, что Гитлер в свободное время на фронте читал много книг популярного издательства «Реклам», что подтверждает версию Франка.

Что касается изучения Платона, то такие доказательства и подтверждения отсутствуют. Можно считать, однако, полностью исключенным, что Гитлер вообще не был знаком с Платоном, которого Шопенгауэр очень часто цитирует, «комментирует» и истолковывает его высказывания. Трудно также предположить, что он познакомился с трудами греческого философа только через книги Шопенгауэра и через призму его восприятия. Одни только слова Шопенгауэра в предисловии к первому изданию книги «Мир как воля и представление», что «читателю, познакомившемуся в школе с божественным Платоном», будет значительно проще понять его и следовать за его мыслью, должно было побудить молодого Гитлера хотя бы бегло ознакомиться с учением Платона. Молодой Гитлер считал себя художником, хорошо разбирающимся в литературе и философии. Третий том книги Шопенгауэра «Мир как воля и представление» уже в подзаголовке дает ссылку на идеи Платона об объекте искусства, которые Шопенгауэр тщательно анализирует. Гитлер усвоил аспекты Шопенгауэра о внутренней сущности искусства и его «Замечания об эстетике изобразительного искусства», в которых идеи Платона также играют существенную роль [У Шопенгауэра, в частности, говорится: «…Подлинная цель живописи, как и искусства вообще, заключается в облегчении понимания идей (Платона) о сущности этого мира».], и часто использовал их, говоря о художественных достижениях, которые отвечали его представлениям.

Вследствие взглядов Гитлера на природу и его отношения к живописи и архитектуре, которые полностью противоречили Платону, учение этого древнегреческого философа, в котором искусство представляется лишь как второстепенное явление, как подражание и отражение оттенков реально существующей мысли («Тимей», 52 и «Федон», 79), не могло стать для него путеводным. Насколько он действительно был знаком с трудами Платона, выяснить невозможно. Высказывания Гитлера, позволяющие предположить его хотя бы поверхностное знакомство с философией Платона, относятся ко времени после написания и опубликования «Майн кампф». Так, например, 13 декабря 1941 г. он сказал в беседе с гостями за столом: «Дух и душа, разумеется, возвращаются обратно в общее вместилище, как и тело. Тем самым мы удобряем ту почву, из которой возникает новая жизнь». В «Тимее» и «Федоне» Платона эти кратко сформулированные представления Гитлера обосновываются и развиваются. По Платону («Тимей», 42), душа после расставания с телом возвращается в свое «первоначальное состояние», и круговорот жизни («Федон», 70–72) неизбежно подходит к концу, когда заканчивается постоянная смена жизни и смерти. То, что Гитлер называл «почвой, из которой возникает новая жизнь», Платон считал «мировым духом», принципом, который руководит миром, вседвижущей силой, идеальным единством и мировым сознанием («Тимей, 37, 30). Учение Платона о прекрасном Гитлер порой в видоизмененном виде излагал как собственную программу относительно вопросов искусства и школьного образования. Так, 11 ноября 1941 г. он заявил: «Красота должна иметь вечную силу над людьми». А 3 марта 1942 г. он сказал: «Идеалом в период расцвета Греции было воспитание людей в духе прекрасного».

Гитлер старался никогда явно не попадать впросак в беседах на литературные и духовно-исторические темы, если не учитывать его радикальную уверенность в правильности собственных суждений и неприятие неоднозначных точек зрения. Возможно, он боялся, что, несмотря на блестящую память, может ошибиться в названиях источников своих высказываний, а это, по его мнению, могло повредить авторитету.

И в личных письмах Гитлер придерживался того же испытанного рецепта. Так, 20 мая 1931 г. в письме неизвестному адресату, который, очевидно, критиковал его за появление в печати «Мифа XX века» Розенберга, он пишет: «Государственному министру Гёте угодно было писать произведения, которые можно рассматривать как враждебные церкви, и тем не менее он не вступал в конфликт с великим герцогом. То же самое можно сказать и о десятках других писателей, одновременно занимавших политические посты…» Он в описательном плане говорит даже о литературных и мифологических героях. 27 декабря 1943 г. он, например, так охарактеризовал Сталина в беседе с генерал-полковником Цайцлером, явно намекая на Антея: «Не следует думать, что это античный герой, который каждый раз, падая на землю, становится сильнее». Весьма вероятно, что Гитлер хотел, чтобы результаты его изучения литературы воспринимались исключительно как оригинальные плоды его собственных размышлений, что зачастую и происходило. И в самом деле, анализ политических взаимосвязей, проводимый Гитлером, который в противоположность своим открытым высказываниям имел контрреволюционный и радикально-консервативный склад ума [Так, например, он заявлял в «Майн кампф», что Французская революция была подготовлена «демагогами высокого стиля и армией подстрекателей» и что «величайшее революционное преобразование последнего времени – большевистская революция в России» – произошла только благодаря «возбуждающей ненависть деятельности больших и малых подстрекателей».] и видел в существовании евреев и в том «истинном знании», которым они располагали, ключ к пониманию истории и политики, был порой настолько оригинальным, что нелегко определить, под чьим влиянием он сделан. Так, например, в «Диалогах» Эккарта Гитлер, ссылаясь на книги Исайи (19, 2–3) и Исхода (12, 38), описывает исход племени Иосифа из Египта под предводительством Моисея как следствие коварного революционного нападения евреев на правящую египетскую верхушку, а самого Моисея характеризует как первого большевистского вождя. Таким же «оригинальным» образом он трактует эти же места из Библии почти 20 лет спустя, 15 мая 1942 г. В это время они представляются ему источником и доказательством утверждений, что «евреи лучше всех на земле переносят неблагоприятный климат» и «подобно паразитам», в отличие от арийцев, моментально приживаются повсюду – от тропиков до Лапландии. По его словам, история из Ветхого Завета бесспорно доказывает, что «евреям не могут повредить ни пребывание в пустыне, ни переход через Красное море».

Невозможно не отметить влияния Дитриха Эккарта на духовное и общественное развитие Гитлера вплоть до времени написания «Майн кампф». Ни один из соратников и друзей Гитлера не сыграл такой решающей роли в его становлении. Он честно сознавался, что кое-чему научился у Готтфрида Федера. Но это признание относится ко времени, когда он занимался на антибольшевистских курсах, созданных в 1919 г. командованием 4-й группировки рейхсвера для специально отобранных офицеров, унтер-офицеров и солдат на средства, поступившие из берлинского управления рейхсвера, а также из частных пожертвований. Однако Гитлер никогда не признавался в том, что бывший уже к концу первой мировой войны видным мюнхенским историком Александр фон Мюллер [Мюллер, чей отец в 1879–80 гг. был секретарем кабинета короля Людовика II, а позднее полицай-президентом Мюнхена и министром Баварии по делам культов, среди своих коллег еще до первой мировой войны считался крупным талантом. В 1910 г. он был членом исторической комиссии, в 1917-м – приват-доцентом, а затем почетным профессором Мюнхенского университета, в 1916 г. – внештатным, а с 1923 г. штатным членом комиссии по изучению истории Баварии. С 1928 по 1936 г. он был действительным членом Баварской академии наук, а с 1936 по 1944 г. ее президентом. Список его публикаций вплоть до 1964 г. чрезвычайно обширен. С 1928 г. Мюллер руководил кафедрой истории средних веков, нового времени и истории Баварии в Мюнхенском университете. После 1933 г. Гитлер предложил ему пост министра культуры рейха. После недолгого размышления Мюллер отклонил это предложение.], чьим «учеником» он был некоторое время в 1919 г., также оказал влияние на его исторические представления и на словесные формулировки. И для Гитлера, и для Мюллера важнейшей основой всего происходящего было «краеугольное понятие корня, пассивно сросшегося с почвой». По их мнению, и культурно-исторические события, например просвещение, и люди, и династии имели свои корни в «народной почве» [Так, например, Мюллер писал в 1932 г.: «Любая органическая жизнь, в том числе и жизнь народов, укореняется в земле и тем самым привязывается к определенным естественным границам». В 1933 г. он требовал: «…Вся жизнь нашего народа вместе со всеми его ошибками должна быть обновлена до самой сердцевины, до самых глубоких корней».], в субстанции, которая их вскармливала. Нарочито «нелитературную» и окрашенную баварским акцентом речь Мюллера, который в первую очередь считал себя человеком писательского труда, Гитлер, который очень любил баварский диалект, охотно копировал не только в выступлениях перед солдатами в 1919 г. в Баварии, но и в своих политических речах.

Часто высказываемое утверждение, будто бывший офицер Генерального штаба Герман Крибель и ветеринар Вебер, с которыми Гитлер сидел в тюрьме Ландсберга, работая над первым томом «Майн кампф», оказали ощутимое воздействие на его образ мыслей, лишено всяких оснований. И будущий заместитель фюрера Рудольф Гесс, который до ареста и заключения вместе с Гитлером в тюрьму был научным ассистентом геополитика профессора Хаусхофера в Мюнхенском университете и организатором национал-социалистических студенческих групп, несмотря на проделанную им (незначительную) корректорскую работу по тексту «Майн кампф», не оказал ни малейшего влияния на образ мыслей Гитлера. Самые видные руководители НСДАП – Гесс, Геринг, Эссер, Штрайхер, Розенберг, фон Шойбнер-Рихтер, Людекке, Аманн, Рём и Франк – с самого начала были не учителями, а всего лишь учениками Гитлера, хотя и помогли ему обзавестись необходимыми связями, в том числе с теми, кто поначалу снабжал его деньгами: Брукманом, Бехштейном, фон Зайдлицем, Ханфштенглем, Борзигом, Гранделем, Тиссеном, Кирдорфом, принцем Аренбергом, Генрихом Класом, принцем Кириллом (Кобургским), фабрикантами, богатыми аристократами, высшими государственными чиновниками, дипломатами и политиками, иностранными организациями и влиятельными личностями. У одной только Эльзы Брукман он вместе с профессором Александром фон Мюллером встречался с Людвигом Клагесом, тайным советником Домхефером, директором пинакотеки и Людвигом Троостом, который впоследствии построил в Мюнхене «Коричневый дом». Влияние Альфреда Шулера (1865–1923) на взгляды Гитлера также сильно преувеличено в большинстве описаний. Так, например, Роберт Берингер, близкий друг Стефана Георге, писал: «Вольфскель сказал мне, что к кругу знакомых Шулера… принадлежит человек… по имени Адольф. В первом докладе, который Шулер делал в 1922 г. в доме Брукмана в Мюнхене, прозвучала фраза: „В центре древней жизни стоит символ свастики, вращающегося колеса“, после чего Шулер долго распространялся на эту тему. Все знают, кто тогда посещал дом Брукмана. Там бывал некий завзятый болтун, который, однако, как утверждали, был „исключительно добрым и любезным человеком и проявлял изысканную вежливость по отношению ко всем“, а попутно вдалбливал свои путаные рассуждения в бедный мозг несчастного тупицы. Это были посевы Шулера, которые взошли и привели к уничтожению Германии». Эта цитата ярко демонстрирует, что автора привели к подобному выводу не точное знание дела и не оценка фактов, а совершенно очевидное желание вывести «мировоззрение» Гитлера, которое по некоторым пунктам было родственно взглядам Шулера, из известной и многократно процитированной концепции. В 1922 г. Гитлеру уже нечему было учиться у Шулера, который к тому же за всю жизнь не опубликовал ничего, кроме одной работы о творчестве Ибсена в 1893 г. (так что Гитлер и не мог ничего прочитать из его произведений). Свастика была знакома ему уже с детства – он рисовал ее в своих школьных тетрадях. Дом Брукмана он посещал не для того, чтобы слушать других, а чтобы самому говорить и быть услышанным.

Очень поучительно то, что говорили о нем на Нюрнбергском процессе люди, которые были его полководцами, советниками и министрами и окончили жизнь на виселице. Для большей наглядности процитируем их по очереди:

Карл Дениц (адмирал, командующий военно-морскими силами рейха):

«Это была выдающаяся личность… обладавшая невероятным умом и энергией, почти универсальным образованием, сильной натурой и даром убеждения. Я сознательно посещал его штаб-квартиру лишь изредка, потому что чувствовал, что таким образом могу лучше сохранить свои силы… так как после нескольких дней… пребывания там у меня появлялось чувство, что мне необходимо избавляться от исходящего от него внушения». «Фюрер принципиально не признавал… никаких общих совещаний».

Ганс Франк (рейхсминистр и генерал-губернатор Польши):

«Он испытывал внутреннюю неприязнь к юристам. Это была одна из главных отрицательных сторон этого великого человека. Он не хотел признавать никакой формальной ответственности. Это относится, к сожалению, и к его политике… Для него каждый юрист был фактором помехи».

Вальтер Функ (президент Рейхсбанка):

«Он произвел на меня (при первой встрече. – Прим. автора.) впечатление исключительной личности. Он моментально схватывал на лету все проблемы и умел очень выразительно и красноречиво объяснить их».

Герман Геринг (рейхсмаршал):

«Спустя некоторое время, когда я ближе познакомился с личностью фюрера, я подал ему руку и сказал: „Я связываю с вами свою судьбу в радости и горе… в хорошие и плохие времена… и я не предам вас“».

«Динамичная личность фюрера не терпела непрошеных советов, и необходимо было быть близким ему человеком или иметь на него очень большое влияние, как это было в случае со мной в течение многих лет… Он быстро заканчивал любые совещания, если сам уже принял решение… Он не допускал, чтобы советники приобретали слишком большое влияние на него или занимали слишком влиятельную позицию». «Внешняя политика была исключительной прерогативой фюрера… Внешняя политика, с одной стороны, и управление вермахтом, с другой стороны, вызывали у него наибольший интерес и занимали большую часть его рабочего времени». «Он всячески пытался войти здесь в малейшие детали». «В некоторых случаях он приказывал… представить ему материалы, причем эксперты не знали точно, по какой причине. В других случаях он рассказывал советникам о своих планах и затем получал от них материалы и оценки. Решения он всегда принимал сам».

«…По моему мнению, фюрер не был осведомлен о деталях деятельности концентрационных лагерей… о жестокостях. Во всяком случае, насколько я его знаю, это было так…»

Альфред Йодль (генерал-полковник, начальник штаба вермахта):

«Гитлер был вождем и личностью невероятного масштаба. Его знания и ум, его ораторские способности и воля в конечном итоге одерживали верх в любом споре. В нем странным образом сочетались логика и трезвость мышления, скепсис и безудержная фантазия, которая очень часто предугадывала грядущие события, но очень часто приводила и к заблуждениям. Я прямо-таки восхищался им, когда он зимой 1941–42 гг. своей верой и энергией остановил пошатнувшийся Восточный фронт…»

«Его жизнь в ставке состояла только из долга и работы. Мне импонировала скромность его жизни». «В 1933–38 гг. Гитлер был не шарлатаном, а гигантской личностью, которая в конечном счете приобрела зловещую величину, но все же он в то время был велик… Это грандиозная личность… хотя и с некоторыми оговорками». «…Мое влияние на фюрера было далеко не таким сильным, как это можно было предположить и как должно было бы быть в соответствии с занимаемым мною постом. Причина заключается в невероятном величии этого человека, который вообще не переносил советчиков».

Вильгельм Кейтель (генерал-фельдмаршал):

«Гитлер просто с невероятной интенсивностью изучал труды Генерального штаба, военную литературу, тактические, оперативные и стратегические материалы. Его познания в военной области были поразительны. Он был настолько осведомлен в организации, вооружении, вопросах управления и снабжения всех армий и флотов мира, что было невозможно уличить его хотя бы в одной ошибке. Он учился даже во время войны ночами по трудам Мольтке, Шлиффена и Клаузевица… Поэтому у нас сложилось впечатление: на такое способен только гений». Даже «по относительно простым повседневным вопросам организации и снабжения вермахта и другим сопутствующим проблемам» я был «учеником… а не учителем». «Когда решение было принято, он не терпел никаких возражений и постороннего влияния. Начиная с 1938 г. ни одно важное решение не было принято им коллегиально или в результате обсуждения. У Гитлера была привычка беседовать с каждым руководителем отдельного направления, как правило, наедине. Общие совещания, на которых принимались решения, выражались в конечном итоге в раздаче приказов, а не в их обсуждении»».

Альберт Кессельринг (генерал-фельдмаршал):

«Приказы принципиального характера исходили только от одного лица – Адольфа Гитлера. Остальные были только исполнительными органами».

Эрхард Мильх (генерал-фельдмаршал):

«Ненормальность в его поведении была не настолько заметна, чтобы можно было сказать: этот человек не в себе, он душевнобольной. Да ненормальность и не должна так ярко проявляться, часто она остается скрытой от масс и даже от близких людей. Я полагаю, что на этот вопрос врач ответит лучше, чем я».

Константин фон Нейрат (министр иностранных дел рейха с 1932 по 1938 г., протектор Чехии с 1939 по 1941 г.):

«Я уже тогда понял, что Гитлер не может терпеть никаких возражений и не воспринимает чужих точек зрения, если это происходит в кругу большого числа людей, потому что у него в этом случае постоянно возникал комплекс, что он якобы противостоит оппозиции, против которой надо обороняться. Совсем по-другому было, когда беседа происходила наедине. Он тогда, во всяком случае в первые годы, откликался на разумные аргументы и от него можно было добиться многого в плане смягчения, ослабления радикальных мер».

Эрих Редер (адмирал, командующий военно-морскими силами рейха):

«Гитлер говорил… очень много, далеко отвлекался от темы… в каждой речи он преследовал прежде всего одну определенную цель в зависимости от круга слушателей. Будучи мастером диалектики, он был также и мастером блефа. В зависимости от поставленной цели он мог пользоваться сильными выражениями, очень большую роль отводил своей фантазии. В одной речи он часто противоречил тому, что говорил в предыдущей. Никогда нельзя было понять, каковы его цели и планы… Речь никогда не шла о совещании, а только об отдании приказов без дискуссий».

Иоахим фон Риббентроп (министр иностранных дел рейха):

«Его высказывания всегда отличались законченностью и определенностью и исходили, казалось, из глубины его души. У меня было впечатление, что я имею дело с человеком, который знает, чего хочет, обладает несокрушимой волей и представляет собой очень сильную личность».

Альфред Розенберг (рейхслейтер, с 1941 г. министр восточных областей):

«Адольф Гитлер все в большей степени привлекал к себе людей, которые были мне не друзьями, а противниками».

Хьяльмар Шахт (министр экономики с 1934 по 1937 г.):

«Гитлер необычайно много читал, приобрел большие познания и виртуозно жонглировал этими знаниями во всех дебатах и выступлениях. В определенной мере он был, без сомнения, гениальным человеком. Ему приходили в голову идеи, до которых никто другой не мог бы додуматься, целью которых было выпутаться из очень сложной ситуации простыми средствами, порой с потрясающей жестокостью, но всегда с успехом. Он владел психологией масс прямо-таки с дьявольской гениальностью».

«Я полагаю, что поначалу он руководствовался не только дурными побуждениями. Сначала он, безусловно, верил, что хочет только добра, но постепенно сам подпал под влияние магии, которой пользовался в отношении масс… В нем была неистощимая энергия и воля, которая сметала любое сопротивление. Только этим двум качествам – знанию психологии масс и воле – Гитлер обязан тем, что сплотил вокруг себя до сорока, а позднее почти пятьдесят процентов всего немецкого народа».

Альберт Шпеер (рейхсминистр):

«Гитлер был фанатичным строителем… Если бы у него вообще были друзья, то я наверняка принадлежал бы к ближайшим из них». «Начиная с января или февраля 1945 г. он уже не хранил верность своему народу». «У него не было права вместе со своей судьбой ставить на кон судьбу народа». «Диктатура Гитлера была первой диктатурой, которая в полной мере пользовалась техническими средствами для установления господства над собственным народом и таким образом подчинила миллионы человек воле одного-единственного».

Юлиус Штрайхер (гауляйтер, издатель журнала «Штюрмер»):

«Адольф Гитлер был незаурядным человеком в любом отношении, и я полагаю, что могу утверждать: у него не было друзей, ни одного друга, о котором можно было бы сказать, что эта дружба идет от сердца… Тот, кто хотел приблизиться к нему, мог сделать это, только совершив какой-нибудь мужественный поступок».

«Фюрер не поддавался никакому влиянию».

* * *

При всей начитанности Гитлера его интересы, отражавшиеся в последние 10–15 лет жизни в выборе книг для чтения и в составлении библиотеки, были относительно односторонни и в принципе не всегда имели практическую и политическую направленность. По данным его секретарши, в его личной библиотеке не было ни классиков, ни книг, отмеченных печатью человечности и духовности. Он сам порой замечал с сожалением, что обречен отказаться от чтения беллетристики и может читать только научную литературу. В молодости все было по-другому. Тогда Гитлер читал все, что попадало ему под руку. Кристе Шредер он рассказывал, что в 1913 г. в Вене без разбору «проглотил» все 500 книг городской библиотеки. Эрнст Ханфштенгль, напротив, говорит, что видел в библиотеке Гитлера среди других книг «Историю первой мировой войны» Германа Штегемана, «Публикации о войне» Людендорфа, «Немецкую историю» Трайчке, «Иллюстрированную мировую историю» Шпамера, главный труд Клаузевица «О войне», «Историю Фридриха Великого» Куглера, «Биографию Вагнера» Чемберлена, «Всемирную историю» Вартенбурга, «Географические картинки» Августа Вильгельма Грубе, «Самые прекрасные легенды классической античности» Густава Шваба, «Военные мемуары» Свена Гедина, развлекательные, детективные романы, а также «Историю эротического искусства» Эдуарда Фукса и «Иллюстрированную историю морали» этого еврейского писателя. Когда у Гитлера стало меньше времени, когда ему уже не нужно было блистать литературными познаниями и достаточно было только блефовать время от времени, когда он оказался «наверху», стал фюрером и рейхсканцлером, наделенным многочисленными обязанностями, его интересы сузились до определенного круга проблем. Научные труды по вопросам финансов, конституции и управления, по всем тем проблемам, которые должны особенно интересовать политика, работающего в индустриальном обществе, вызывали в нем такое же раздражение, как и юридические дискуссии. В конечном итоге это вылилось в то, что его унтерфюреры, гауляйтеры и высшие чиновники творили во многих областях все, что хотели, а Мартин Борман смог стать поистине непредсказуемым фактором власти в руководстве государством. С тех пор как в 1930 г. в первом томе «Майн кампф» в отличие от изданий 1925 г. был установлен порядок [Первоначально в «Майн кампф» было сказано, что унтерфюреры выбираются на принципах «германской демократии» и им после выборов должны подчиняться все комитеты. После издания 1930 г. речи о «германской демократии» уже не было. Начиная с этого времени был установлен следующий порядок: «Движение придерживается в большом и в целом принципа безусловной власти фюрера в сочетании с высочайшей ответственностью».], в соответствии с которым фюреры разных рангов на местах «назначаются вышестоящим фюрером» и наделяются «неограниченными полномочиями и властью», многие из них почувствовали себя настоящими «полубогами», а кое-кто и попытался продемонстрировать это своей внешностью. Точно так же как часть немецкой буржуазии во времена кайзера Вильгельма II подчеркнуто демонстративно копировала форму усов монарха, чтобы идентифицировать себя с правителем, так и многие национал-социалисты завели себе форму усов в виде «бабочки», которой Гитлер пользовался уже 25 лет и которую он поначалу выбрал, чтобы скрыть слишком широкий нос [Гитлер ретушировал свой слишком широкий нос усами в форме бабочки (возможно, имитируя форму усов Дитриха Эккарта). Поначалу это не слишком нравилось его ближайшему окружению, но Гитлер не дал себя отговорить, однако до 1930 г. порой тайком рисовал свои автопортреты и автошаржи с другой формой усов.]. Из числа гауляйтеров такие же усы, как у Гитлера, носили Петер Гемайндер (Гессен и Нассау), Карл Вайнрих (Кур-Гессен), Вильгельм Кубе (Кур-Марк), Юлиус Штрайхер (Франкония), Эрих Кох (Восточная Пруссия), Франц Шведе (Померания), Йозеф Вагнер (Силезия), Генрих Лозе (Шлезвиг-Гольштейн) и Фриц Заукель (Тюрингия).

Гитлер всегда находил время для чтения. Он читал при любой возможности даже во время второй мировой войны, несмотря на нервное напряжение и серьезно ослабленное болезнями здоровье. Сопровождавший его врач профессор фон Хассельбах сообщает, что не было практически ни одного дня, когда Гитлер не прочитал хотя бы одну книгу. Среди них были «История человечества», научное издание Франца Петри «Германское народное наследие в Валлонии и Северной Франции», «История Ганзы» Карла Пагеля, четырехтомное издание речей кайзера Вильгельма II под редакцией генерала Вальтера Шерффа, составленная Эрнстом Канторовичем биография кайзера Фридриха II и книги по медицине.

До 1945 г. в мировоззрении Гитлера существенную роль наряду с господствующим историческим подходом играют биологизм, особенно псевдодарвинизм, религиозный монотеизм и враждебный церкви вульгарный либерализм. Утверждение Гитлера, что его духовные позиции в значительной степени определились еще до 1914 г., отвечает действительному положению дел. Все, что произошло потом, после «венской школы» и войны, лишь дополняло нарисованную в общих чертах картину (иногда упрощая ее), что привело между 1921 и 1925 гг. к некоторым уточнениям и совершенно иным толкованиям, как это случилось, например, с учениями Дарвина, Бёльше и Мальтуса, а также с антисемитизмом.

Убеждение, что полученные в результате самостоятельного изучения литературы представления и суждения должны сохраняться в неизменном виде, помешало Гитлеру понять, что часть его знаний и принципов неизбежно устаревает и теряет актуальность, что особенно касалось естественнонаучных дисциплин. Свою «гениальную» интуицию он ставил (по крайней мере, в области гуманитарных наук) выше данных исследований и научных опытов, если они противоречили его концепции, а свое толкование легенд и мифов выше исторических исследований древнего мира и археологических данных. В течение всей своей жизни он был уверен, что достижения мысли и представления XIX века, порождавшего гениев (за исключением религии, только в области техники и военной промышленности), являются венцом и образцом для его времени.

Характерным для духовной связи Гитлера преимущественно с XIX веком является его представление об исторической роли Европы и о месте Америки и России. Работы Георга Вильгельма Фридриха Гегеля, который не только в значительной степени оказал влияние на философские учения XIX века, дал толчок исторической науке и научил воспринимать государство как «бога во плоти», но и своим диалектическим методом создал основу для материалистического понимания истории Карлом Марксом и Фридрихом Энгельсом, которые, в свою очередь, решительным образом повлияли на всемирную историю XX века, не прошли бесследно и для Гитлера. Америка и Россия в представлении Гегеля, Маркса, Энгельса [Высокомерная позиция Маркса и Энгельса по отношению к России может считаться общеизвестной.] и Гитлера, хотя и в разной интерпретации, всегда были второстепенными величинами. В своих лекциях об истории философии Гегель вычленял Америку из исторической территории, «на которой совершалась всемирная история. То, что здесь до сих пор происходит, – это всего лишь отзвук Старого Света и выражение чужой жизни». Россию он считал второстепенным явлением, «потому что она до сих пор не выступила в качестве самостоятельного фактора в ряду проявлений разума в мире». Для Гитлера, который презирал Америку, США находились за пределами мира, в котором творится история. То, что он под влиянием мюнхенской семьи Ханфштенглей собирался в 1923 г. лично познакомиться с Америкой, не противоречит этому мнению, так же как и тот факт, что с декабря 1941 г. он вынужден был считаться с США как с военным противником. Относительно русских он утверждал, что им в принципе не хватает сил для образования государства. Недооценка Гегелем Америки и России выразилась в Гитлере в извращенном виде.

В этой связи не важно, изучал Гитлер Гегеля самостоятельно или нет. Не играет большой роли также, понимал ли он Гегеля так, как хотел бы этого сам философ. Даже Ленин, который, называя себя учеником Маркса и Энгельса, считался очень хорошим знатоком философии и частенько упоминал имя Гегеля, возможно, понимал Гегеля вовсе не в гегелевском смысле [Ленин признавался, что читал Гегеля с «материалистических» (!) позиций. Типичными для него являются пометки, нацарапанные на полях «Философского наследия»: «Попался, идеалист», «ха-ха! он боится», «трусливое бегство от материализма», «образец клеветы и фальсификации», «Боже, как его жалко», «идеалистическое отродье», «Бессмыслица! Ложь! Клевета!» и т. д.].

Важными для понимания духовной позиции Гитлера стали результаты опроса, который газета «Берлинер иллюстрирте цайтунг» провела в конце 1898 г. среди читателей, как раз в то время, когда Гитлер в Леондинге готовился к переводу в реальное училище в Линце. Свыше 6000 читателей газеты в рамках этого, по всей вероятности, первого социологического опроса подобного размаха ответили на анкету из 27 пунктов. Издатели и редакторы хотели узнать, как немцы оценивают XIX век и свои достижения в области политики, науки, литературы и искусства и чего они ожидают от XX века. Мнение большинства читателей буржуазной газеты отражало духовный мир, в который вступал юный Гитлер. То, что он называл впоследствии результатами своих школьных занятий и самообразования в Линце и Вене, не совпало с представлениями большинства читателей газеты на рубеже веков. Так, например, он, несмотря на интерес к войне и первоначальное почитание кайзера, наверняка не стал бы утверждать, что Гельмут фон Мольтке – «величайший мыслитель столетия» (1200 голосов. У Канта 1000, Дарвина 800, Шопенгауэра 700 голосов), а кайзер Вильгельм I – герой столетия (2400 голосов. У Бисмарка 1600 голосов) [Среди мыслителей были, правда, названы Александр фон Гумбольдт, Ницше, Гегель и Гельмгольц, но, по мнению читателей, они не играли решающей роли, как и папа римский Лев XIII. Гитлер без сомнения разделял мнение 4800 читателей, которые назвали Бисмарка самым выдающимся человеком Германии XIX века, а Рихарда Вагнера «величайшим композитором Германии» (4200 голосов).]. Сформулированные им после 1919 г. программные положения, которые выражали его мировоззрение, были в целом идентичными с мнением всего двух читателей газеты, чьи экстремистские и неумеренные политические требования настолько выпадали из общего ряда, что редакторы назвали их «злыми людьми» и «бахвалами». «Есть среди нас и злые люди, – писали они. – Один из них желает ни больше ни меньше как завоевать Соединенные Штаты Америки. Но его мечты превзошел еще один хвастун и бахвал, чьи мечты на следующий год простираются еще дальше. Он хочет покорить Англию и Францию, а также Австрию и Россию, не допустить еще большего расширения Америки и установить мировое господство Германии, а попутно еще и уничтожить социал-демократию». То, что в 1899–1900 гг., когда Гитлеру было 10 лет, считалось в Германском рейхе редким проявлением экстремизма (2 из 6000) и абсурдом, благодаря австрийцу Гитлеру стало общим достоянием очень многих людей в Германии и Австрии и осталось таковым после его смерти и катастрофы, которую он принес в мир. Так, например, рабочая группа педагогического института в Геттингене, опросившая в 1968 г. 5000 учащихся средних школ, реальных училищ и гимназий, 5000 студентов сорока пяти педагогических институтов, доцентов, учителей и парламентариев, установила, что почти 45 % учеников проявляют предрассудки и нетерпимость по отношению к меньшинствам, что, по их мнению, цыган необходимо посадить «в специальные лагеря», «расстрелять» или «отравить газом», что бродяг надо арестовать и заставить работать, а иностранцев «вышвырнуть».

Запас знаний, который Гитлер скопил в результате беспрестанного чтения и который был у него всегда наготове в самых различных комбинациях, казался многим его сотрудникам просто неисчерпаемым. Нередко случалось, что он доводил специалистов буквально до отчаяния своими познаниями, которыми они не располагали. Архитектор Альберт Шпеер и военные Карл Дениц, Вильгельм Кейтель, Альфред Йодль, Гельмут Хайе и Герхард Энгель вынуждены были порой умолкать в смущении. Хайе вспоминает, что офицерам флота, которые приходили к Гитлеру с докладом, всегда было не по себе, потому что он знал все мельчайшие детали и хранил их в памяти. А Дениц заявил в 1967 г.: «Морские офицеры, находившиеся длительное время в окружении Гитлера, например его военно-морской адъютант контр-адмирал фон Путткаммер, рассказывали мне, что Гитлер отлично разбирался в типах кораблей различных стран. Благодаря своей очень хорошей памяти он был лучше осведомлен в водоизмещении, вооружении и системах защиты кораблей, чем находившиеся при нем специалисты флота». Он в деталях изучил историю каждого крупного военного соединения и всегда отлично знал, где это соединение было задействовано во время войны. До мельчайших подробностей ему были известны принципы построения вермахта и все корабли флота, включая их оснащение. Уже во время польской кампании он ставил в тупик обычно хорошо информированных военных, поскольку знал типы артиллерийских орудий у поляков и французов лучше, чем они. Его технические знания, «владение принципами ведения современного боя», придавали ему, как писал Шрамм, «уверенность в дискуссиях с генералами и офицерами Генерального штаба. В этом отношении он стоял наравне с ними, а зачастую даже превосходил их». Даже генерал-фельдмаршал Эрих фон Манштейн признавал: «Гитлер располагал… потрясающими знаниями и памятью, а также творческой фантазией в технических вопросах и во всех проблемах вооружения. Он мог с поразительным знанием дела оперировать данными об эффективности даже новейших видов вражеского оружия, а также цифрами о производстве оружия у нас и у противника… Не подлежит сомнению, что своими знаниями и энергией он многого добился в области вооружений». Он готовился к этому еще до 1914 г. Йозеф Попп, который в 1913–14 гг. постоянно носил для 24-летнего Гитлера книги из мюнхенской университетской библиотеки и из других библиотек, сообщал, что его постоялец заказывал прежде всего книги по экономическим, историческим, внешнеполитическим и военным вопросам, «в том числе книги Клаузевица о войне», а выпущенный издательством Вильгельма Келера в Миндене немецкий флотский календарь в конце концов знал наизусть. Шрамм сообщал по рассказам очевидцев, что «когда в 1940 г. понадобилось доставить противотанковые орудия пехоте, ведущей бои под Нарвиком, рассматривался вопрос их транспортировки только подводными лодками. Флот вынужден был доложить, что, используемые пехотой орудия… не проходят в люк подводных лодок. Гитлер в ответ на это заявил, что при вводе войск в Австрию видел противотанковую пушку, которую, возможно, удастся погрузить на лодку. Последовали телефонные и телеграфные переговоры. Пушку нашли, и она действительно прошла в люк. После высадки на Западе (лето 1944 г.) пехота постоянно жаловалась, что огонь с вражеских судов так сильно накрывает ее, что невозможно пошевелиться. Когда об этом доложили Гитлеру, он спросил, на какую дистанцию судовая артиллерия может обстреливать берег. При этом присутствовали три морских офицера, но ни один не смог ответить. Гитлер с недовольным видом заявил, что хочет получить ответ к следующему дню, но при этом необходимо учитывать, что у вражеских судов разная осадка, так что они не смогут подплыть на одинаковое расстояние к берегу. Кроме того, следует обратить внимание на глубину дна у берега и на различие калибров вражеской артиллерии. Гитлер привел все эти данные по памяти. Очень непростой расчет был произведен им… буквально молниеносно». Однако его технические естественнонаучные познания не ограничивались только вопросами войны и архитектуры. Так, например, он знал автомобили и их двигатели зачастую не хуже специалистов. Когда он незадолго до прихода к власти встретился с одним из директоров заводов «Мерседес», который представил ему новый автомобиль, он поспорил с ним о весе незнакомой ему машины. То, что он выиграл этот спор, не удивило окружающих. Его личный шофер Эрих Кемпка рассказывает о техническом экзамене, который ему пришлось выдержать от Гитлера при поступлении на службу: «Вопросы сыпались так быстро, что мне приходилось реагировать моментально. Это было нелегко, потому что я не ожидал от этого человека таких технических познаний». Когда знакомый автоконструктор рассказал Гитлеру о форме готовящегося к производству «Фольксвагена», тот остался недоволен проектом. Он начал высказывать свое мнение и при этом заявил: «Он должен быть как майский жук. Достаточно только понаблюдать за природой, чтобы понять, как должны выглядеть обтекаемые линии». Возражение конструктора, что майский жук со сложенными крыльями, которые для него являются чем-то вроде гаража, ползает очень медленно, а летает быстро, Гитлер отпарировал следующим образом: «А где же майский жук оставляет свой гараж, когда находится в полете? На земле, что ли?» Чаще всего Гитлер, у которого был наблюдательный взгляд и образное мышление художника, брал за основу формы технического изделия образец из природы, законы которой, по его мнению, лучше всего используются именно таким образом. По этой причине он считал, например, конструкцию велосипеда, чьи спицы колеса при езде напоминают естественное движение человеческой ноги, правильной, а дирижабля – неправильной и «сумасшедшей», так как природа не снабдила птиц летательным пузырем, чтобы они стали легче воздуха. Влияние биологии просматривалось и в его оценках кораблей и самолетов, чьи формы и приводные механизмы он рекомендовал позаимствовать у рыб и птиц. С этих позиций он критиковал конструкторов кораблей, потому что они не учли, что демонстрирующая идеальные формы природа снабдила рыб не острыми головами, как нос у судна, а придала им очертания падающей капли. Если линкор водоизмещением более 45 тысяч тонн и мощностью 136 тысяч лошадиных сил в состоянии развить скорость 30 узлов, а вдвое меньший авианосец мощностью 200 тысяч лошадиных сил дает лишь 35 узлов, как он объяснял 2 июня 1942 г. адмиралу Теодору Кранке, постоянному представителю командующего флотом в ставке фюрера, то, значит, что-то неправильно в расчетах флотских специалистов. Тот факт, что разница в 75 тысяч лошадиных сил дает прирост скорости только в 5 узлов при половинном тоннаже, он считал доказательством своей точки зрения, что конструкторы кораблей не разобрались в законах природы. Рыба, передвигающаяся в воде за счет движений плавников и «пропускания воды через жабры», однозначно доказывает, каким должен быть движитель: спереди засасывающее усилие разреженного пространства, а сзади – толкающий вперед избыток давления [В судах, как пояснял Гитлер в этой связи, движитель совершенно неправильно размещен позади, а это ведет к тому, что винт создает разрежение, которое сдерживает ход судна, а это еще более усиливает избыточное давление в носовой части.]. Гитлер делал такие выводы не только из наблюдений за природой. Он прочел множество специальной литературы, а в юности, вероятно, и фантастические романы Жюля Верна, Курта Ласвитца и других одаренных в техническом отношении авторов. Он знал, какие решения можно при определенных обстоятельствах быстро реализовать. Он составлял, например, планы двухэтажных железнодорожных вагонов, которые по колее шириной 4 метра со скоростью 200 километров в час могли бы курсировать до Донецкого бассейна, автострад шириной 11 метров и новых городов с роскошными губернаторскими дворцами для немецких наместников в покоренных восточных областях. Он хотел заложить каучуковые плантации площадью более 350 тысяч гектаров, систематически использовать энергию воды для нужд химической промышленности, сделать Норвегию центром производства электроэнергии Европы, добывать горючий газ из разлагающегося ила, использовать энергию ветра и приливов для нужд техники и изменить климат целых областей.

Однако интерес Гитлера к техническим проблемам заканчивался, как только требовались детальные знания физики и химии. Он занимался этими проблемами очень неохотно и только тогда, когда обойтись без этого было нельзя. Так, например, он не проявлял никакого интереса к атомной физике и высокочастотной технике до тех пор, пока не стало уже поздно, хотя специалисты во время войны своевременно ознакомили его с результатами исследований и рассказали о возможностях атомной бомбы, которая могла бы оказать решающее влияние на ход войны. В начале 1945 г., когда даже неисправимые мечтатели уже не могли поверить в победу Германии, Гитлер возвестил о немецкой атомной бомбе как о «победоносном оружии». «В самые короткие сроки я введу в действие победоносное оружие, и война завершится славной победой», – заявил он Эрвину Гизингу в середине февраля 1945 г. и добавил, что «проблема расщепления атома давно решена, и работы продвинулись до такой стадии, что мы можем использовать эту энергию в военных целях, да так, что у всех рты пораскрываются. Это оружие будущего, которое обеспечит победу Германии. Провидение помогло мне увидеть эту последнюю возможность».

Несмотря на свое особое отношение к естественным наукам, Гитлер никогда не уклонялся от чтения даже таких естественнонаучных публикаций, где для понимания не хватало энциклопедий и толковых словарей, которые служили ему источником информации, в том числе для принятия таких важных решений, как Мюнхенское соглашение. «Я присутствовал при переговорах, – рассказывал полковник Петерпауль фон Донат. – Сначала речь шла о прохождении границы. В конце концов сошлись на том, что за основу решения о передаче территории расселения судетских немцев можно взять этнографическую карту Австро-Венгрии в энциклопедическом словаре Брокгауза 1908 г., где указывались немецкие и чешские поселения и зоны распространения языков». В то время как Гитлер мог, например, уточнить исторические данные и события, размеры и основные очертания сооружений, состав лекарств, симптомы болезней с помощью энциклопедических словарей, этот метод оказывался бесполезным в области точных естественных наук.

Несмотря на преимущественно естественнонаучный склад ума, в центре всех рассуждений, размышлений, высказываний и бесед Гитлера стояла история, даже если речь шла о естественных науках. «Тот, кто не воспринимает историю, – сказал он 27 июля 1941 г., – похож на человека, лишенного слуха или зрения». Он постоянно пытается обозначить свою роль «творца истории», интерпретируя ее данные, принимает решения, строит мероприятия, планы, устанавливает цели и старается все сделанное им втиснуть в рамки истории. Он имеет сложившийся исторический образ, но вычленяет древний мир из той истории, которая чему-то может научить и хронология которой более или менее достоверно определилась в XIX веке. Утверждение Перси Эрнста Шрамма, что Гитлер, «очевидно, не приобрел точных знаний» по истории древнего мира, является необоснованным и поверхностным. Замечание Гитлера о том, что мифология может дать убедительные данные о древнем мире, нужно толковать иначе. В ночь с 25 на 26 января 1942 г. Гитлер рассказывал: «Я только что прочел книгу о возникновении человеческих рас. Я часто и много размышлял об этом и должен сказать, что если внимательнее присмотреться к старым преданиям, сказкам и легендам, то приходишь порой к странным выводам». Он сам называет свои выводы «странными», так как знает, что они резко отличаются от научной точки зрения, но все же остается при своем мнении. По этой причине он, несмотря на свое отношение к Дарвину, не хочет признавать, что человек «изначально был не таким, как сейчас». Хотя он и соглашается, что «в природе… в царстве растений и животных происходят изменения и образование новых видов», однако тут же заявляет: «…но ни в одном виде развитие не имеет такого скачкообразного характера, как у человека, если он действительно развился из обезьяноподобного состояния до нынешнего». Он ограничивает область рассмотрения только человеком, который сознательно и целенаправленно творит историю. «Если взглянуть на греков, – заявляет он, – мы обнаружим красоту, которая превосходит то, что мы видим сегодня. Это касается и мира мыслей… и мира образов… Египтяне, жившие эпохой раньше… равны им по величию». Чтобы не выделять людей древнейших времен из числа сознательных творцов истории, Гитлер ищет доказательства истинности своей теории. Он постоянно делает рисунки и шаржи головы Генриха Шлимана, который, несмотря на господствующее научное мнение, увидел за преданиями Гомера о Трое, Микенах и Тиринфе забытые исторические события и в конце концов открыл догомеровскую культуру 2-го тысячелетия до нашей эры. Однако, чтобы подкрепить свою теорию, Гитлер ссылается на «доказательства», часть из которых абсолютно абсурдна. В виде доказательств он привлекает (иногда с весьма вольным толкованием) персонажей мифов, теорию всемирного оледенения Ганса Хербигера [Относительно не получившей научного признания теории Хербигера Гитлер рассказывал в ночь с 25 на 26 января 1942 г.: «Я склоняюсь к теории всемирного оледенения Хербигера. Возможно, за 10 тысяч лет до нашей эры произошло падение астероида на Землю. Не исключено, что Земля захватила в те времена Луну в сферу своего притяжения. Возможно также, что Земля завладела и той атмосферой, которая окружала Луну, вследствие чего в корне изменились условия жизни человечества на Земле. Можно представить себе, что в то время обитали существа, которые способны были жить на любой высоте и глубине, потому что не существовало атмосферного давления. Можно также представить себе, что Земля раскололась и вода, хлынувшая в кратеры, привела к чудовищным взрывам и вызвала вследствие дождей такое наводнение, от которого смогла спастись только одна пара людей, поскольку нашла себе убежище в пещере, расположенной высоко в горах. Я думаю, что эти вопросы разрешатся только тогда, когда однажды какой-то человек интуитивно разглядит взаимосвязи и укажет путь точной науке. В противном случае мы никогда не сможем проникнуть за завесу, которую катастрофа проложила между нами и предыдущим миром». Еще за четыре года до этого Гиммлер сделал строгое внушение астрономам, которые осмелились охарактеризовать веру во «всемирное оледенение» как отход на уже отжившие ступени познания, и упрекнул их в игнорировании сведений, которые, по его мнению, могли бы оказать пользу человечеству. «Я выступаю за свободные исследования в любой форме, в том числе и за свободное изучение теории всемирного оледенения, – писал он 23.7.1938 г. оберфюреру СС доктору Отто Ваккеру, комиссару при министерстве науки, воспитания и народного образования. – Я намерен… поддержать эти исследования и не одинок в своих намерениях, так как и фюрер тоже является убежденным сторонником этой теории, отвергнутой ремесленниками от науки. Я еще раз повторяю… что министерство воспитания должно наконец поставить на место этих зарвавшихся институтских профессоров. Существует множество вещей… исследованию которых мы должны быть рады… даже если оно проводится любителями».], недолговечность металлических предметов по сравнению с каменными орудиями труда, тот факт, что три четверти поверхности Земли покрыты водой и «лишь одна восьмая часть поверхности… доступна для исследований», а также библейские предания. Мифы о падении небес на землю и о «борьбе богов с титанами» он приписывает вавилонянам и ассирийцам, а в конечном итоге в духе скандинавских преданий истолковывает их как «нордическую природную катастрофу». Гитлер убежден, что наука никогда не будет в состоянии разъяснить все то, что человеку хотелось бы знать. По его словам, наука – это лестница, по которой исследователь постепенно карабкается наверх, но никогда не достигнет конца. В лучшем случае он может познать только то, что можно разглядеть со ступеньки, на которой он в данный момент стоит. Он не согласен с тем, что историческими можно признать лишь те факты, которые считаются доказанными традиционными методами, и сожалеет, что письменные источники охватывают только период в 3–4 тысячи лет и поэтому критически настроенный человек современности вынужден обращаться к легендам. Он исходит из того, что слово «предание» происходит от «передавать» и что «носители этих преданий были людьми нашего типа». Не случайно спустя 17 лет после окончания школы он рекомендует «совершенно новый подход к истории». Исходной точкой исторической науки должна быть Римская империя и античная Греция. В этом плане в качестве «поучительного контраста Фридриху Вильгельму I и его сыну Фридриху Великому» следует взять, например, «историю Александра Великого и его отца Филиппа», как он заявил 26 июля 1942 г. Таким вот образом он непринужденно истолковывает историю античной культуры средиземноморских стран и достижения римлян на рубеже тысячелетий. «В то самое время, – заявил он 7 июля 1942 г., – когда наши предки изготовляли каменные корыта и глиняные кувшины, вокруг которых так носятся наши историки», в Греции был построен Акрополь. Пиккер цитирует слова Гитлера, что «даже с детально подтвержденными сведениями о культурном уровне наших предков в первые века после возникновения христианства нужно обращаться осторожно. Если где-то в Восточной Пруссии будет найдена древняя латинская Библия, то это еще не значит, что она создана в Восточной Пруссии… Возможно, ее выменяли на янтарь где-то на юге. Истинными носителями культуры не только в первом тысячелетии до Христа, но и в первое тысячелетие до Рождества Христова были средиземноморские страны. Нам это порой кажется невероятным, потому что мы судим о Средиземноморье по тому состоянию, которое видим сегодня… В Северной Африке когда-то росли густые леса. Греция, Италия и Испания во времена греческого господства и Римской империи также были покрыты лесами. Даже давая оценку египетской истории, следует быть осторожным. Так же как Италия и Греция, Египет в пору своего расцвета был вполне пригоден для жизни и представлял собой климатически благоприятную область. Это одно из доказательств культурного упадка народов, когда они вырубают леса, не заботясь о новых посадках, и тем самым лишают природу возможности вести мудрое водное хозяйство».

Вопрос о том, каким образом пришел в упадок античный мир, в котором неоклассик Гитлер ищет свою исконную родину, занимает его в зените собственной славы не только как историческое событие, но и как исторический урок на будущее. Вместо того чтобы посоветоваться с профессиональным историком, он задает вопрос сам себе: «Я часто думаю об этом…» – и тут же составляет собственное мнение. Так, например, он убежден, что «античный мир» пришел в упадок потому, что разбогатевший бездеятельный правящий слой в интересах обеспечения материального наследования рождал слишком мало детей [В соответствии с данными американских исследований в 60-е годы на рождаемости у знатных римлян сказывалось то обстоятельство, что они пили вино из сосудов, содержащих свинец.]. Таким образом создалась диспропорция с количеством рабов, представлявших собой часть наследства, а христианство «стерло все границы между сословиями». Трудно установить, насколько повлияла на это мнение теория Эдварда Гиббона о том, что виновником падения Рима стало христианство, но такое предположение допустимо. При таком рассмотрении место, определенное Гитлером в истории для еврейства и большевизма, предстает в несколько модифицированном виде как историческое учение, которое он своевременно усвоил и попытался претворить в жизнь.

Говоря о монголах и гуннах, которых Гитлер тоже обвиняет порой в упадке античного мира и которые притесняли немецкий народ, с тех пор как он «вступил в орбиту исторического познания», он в 1920 г. проводит историческую параллель, опасаясь вооруженного вторжения большевизма, который он в 1942 г. назвал «новой организацией азиатского населения». Точно так же оригинально он рассуждает и о расовом происхождении восточных народов. Болгары, по его мнению, происходят от туркменов, а чехи от монголов. Период средневековых империй, который он великодушно именует «историей германских кайзеров», представляется ему исторической фазой, в течение которой «германские» правители, полные мудрости и заботы о будущем, отражали агрессию с Востока. Одновременно этот период служит ему для оправдания своей восточной политики. «Если мы вообще хотим претендовать на мировое господство, – заявляет он в то время, когда вермахт застрял на Восточном фронте, – необходимо вспомнить об истории германских кайзеров… Это, наряду с историей Древнего Рима, самый величественный эпос, который только знало человечество. Каким мужеством надо было обладать, когда разбойники то и дело пересекали Альпы. Это были великие люди! Они правили даже на Сицилии! Нам не повезло, что у нас до сих пор нет драматурга, который посвятил бы себя истории германских кайзеров. Шиллер – и тот взялся возвеличивать этого швейцарского стрелка (имеется в виду Вильгельм Телль. – Прим. автора.). У англичан есть Шекспир, хотя в их истории нет ничего, кроме извергов и ничтожеств». Тем не менее ему импонировали Генрих VIII и Оливер Кромвель.

Карл Великий, которого Генрих Гиммлер и другие видные национал-социалисты даже после 1933 г. порой обзывали «саксонским мясником», был для Гитлера «одним из величайших людей в мировой истории, так как он сумел объединить твердолобых немцев». Однако он питал большое уважение и к наследникам Карла, которые на протяжении половины тысячелетия «правили миром». «Если бы мне, – пишет он, – удалось встретиться с вождями германских племен… мне было бы неловко за свою родину (имеется в виду Австрия). Я мог бы сослаться на то, что она… на протяжении 5 веков была могущественной империей… но я ни на секунду не задумался, жертвуя ею во имя интересов рейха». Генриху Льву, которого ведущие национал-социалисты (наряду с Генрихом I и Лотаром Саксонским) объявили предтечей национал-социалистской восточной политики, он в 1942 г. ставит в вину то, что тот, будучи «упрямым единоличником», не разобрался в истории и «подмешал славянскую кровь к немецкой». По мнению Гитлера, который неоднократно подчеркивал, что «лучше пешком отправиться во Фландрию, чем на колесах на восток», тот факт, что «германские кайзеры» направили свои устремления на юг, объяснялся климатом в античные времена и в средние века и политической структурой Европы. «Сегодня известно, – говорил он 4 февраля 1942 г., – почему наши предки двинулись не на восток, а на юг. Вся область восточнее Эльбы ничем не отличалась тогда от сегодняшней России. Римляне не случайно перебрались через Альпы, и не случайно германцы проделали обратный путь. Греция представляла собой сплошную дубовую и буковую рощу. Маслины появились там позднее… Германцам нужен был солнечный климат… Лишь в Греции и Италии мог получить должное развитие германский дух! На протяжении многих веков они пришли к мысли о том, чтобы обеспечить себе достойное человека существование и в северном климате… Переезд в Германию был для римлян тем же, чем для нас перевод в Познань… постоянные дожди по всей округе… болота… В то время как у других уже были мощеные дороги, в нашей стране еще не было никаких свидетельств культуры. Некоторый вклад в культуру внесли лишь морские германские народы. Германцы, оставшиеся в Гольштейне, спустя 2000 лет были все еще варварами, в то время как их братья, перебравшиеся в Грецию, приобщились к культуре… Несмотря на все археологические находки в наших краях, я настроен скептически… Прибрежные германцы могли выменять все эти вещи на свой янтарь. Они находились на той же ступени культуры, что и сегодняшние маори».

«Мне жалко людей, – откровенно признавался он, – которые обречены постоянно испытывать на себе негостеприимный характер отдельных местностей. Но мы освоили баварское нагорье, освоим и их». «Мы, национал-социалисты, – написано в «Майн кампф», – сознательно подводим черту под внешнеполитическими направлениями предвоенного времени. Мы заново начинаем там, где закончили шесть веков назад. Мы прекращаем вечное странствие германцев на юг и запад Европы и обращаем свой взгляд на восточные земли. Мы окончательно прекращаем колониальную и торговую политику. Если мы сегодня хотим говорить в Европе о новых территориях, то должны думать в первую очередь о России и подчиненных ей окраинных государствах». Утверждение Гитлера о том, что германцы переселялись исключительно на юг и запад, могло бы быть справедливым только в том случае, если бы вся германская история охватывалась только периодом переселения народов с 375 по 568 г. Но это не так. История герулов, продвинувшихся до Черного моря, венетов, мордвы, эстов и антов на Кавказе, а также остготов позволяет однозначно оценить это утверждение Гитлера как искажение исторических событий. Точно такая же натяжка содержится в заявлении Гитлера, что германская экспансия на восток прекратилась «шесть столетий назад». Это опровергается восточной политикой Габсбургов и Гогенцоллернов. Три раздела Польши между Пруссией, Россией и Австрией в 1772, 1793 и 1795 гг., в ходе которых Пруссия в период правления Фридриха Великого и Фридриха Вильгельма II получила Западную Пруссию, епископат Эрмланд и область Нетце (1772), Гданьск, Торунь, Познань и Калиш (1793), Мазурию вместе с Варшавой, территорию между Вислой, Бугом и Неманом и часть Краковской области (1795), доказывают, что Гитлер сознательно искажал исторические факты. Не в последнюю очередь стоит упомянуть и о внешней политике рейха в связи с Брест-Литовским миром (март 1918), когда Россия потеряла Польшу, Литву и Курляндию, а вследствие дополнительного договора от 27 августа 1918 г. вынуждена была согласиться и с выходом Эстонии и Финляндии из своего состава, что также опровергает доводы Гитлера [Все эти данные представляют собой лишь отдельные примеры, которые можно дополнить другими историческими фактами.].

Последние 1000 лет немецкой истории, как писал Гитлер в 1925 г., доказывают неспособность немцев проводить политику, направленную в будущее. «Всего три события» он рассматривает как положительный результат «хорошо спланированных внешнеполитических и внутриполитических мер» за весь период истории после исчезновения империи Каролингов:

«1) Проводившаяся преимущественно баварцами колонизация Австрии,

2) завоевание и освоение областей восточнее Эльбы и

3) организованное Гогенцоллернами бранденбургско-прусское государство как образец и центр кристаллизации нового рейха».

Не подлежит сомнению и не нуждается в дальнейших доказательствах, что подобное толкование искажает историческую правду. Невозможно доказать, однако очень вероятно, что причиной формирования взгляда Гитлера на «арийцев» как якобы единственных носителей культуры и на немецкую кровь как фактор положительного влияния на культуру и историю были его крайне недостаточные познания в истории в то время. Однако совершенно уверенно можно сказать, что, вернувшись с первой мировой войны, он по-прежнему отстаивал те же приобретенные еще в Линце и Вене пангерманистские мысли о немецком мировом господстве, которые открыто высказывал не только кайзер Вильгельм II, но и ведущие политики типа Тирпица и рейхсканцлера Бетмана Хольвега. Таким образом, вполне логичным является то, что он считал восстановление Германии в границах 1914 г. абсолютно недостаточным и бессмысленным делом. «В отличие от многих представителей того времени, – пишет он в «Майн кампф», – мы вновь высказались за высшую цель любой внешней политики – привести территорию в соответствие с численностью населения».

После провала в ноябре 1923 г. в Мюнхене попытки Гитлера в результате «национальной революции» встать во главе нового правительства и «начать творить историю» и после посетивших его первых сомнений в своей непогрешимости он в состоянии тяжелой депрессии был помещен в тюрьму города Ландсберг-на-Лехе, где после пересмотра своих прежних представлений о будущем рейха пришел к убеждению, что их надо подвергнуть некоторой ревизии, в особенности по отношению к Бисмарку, колониям и эмиграции. Свою концепцию немецкой внешней политики, которую он разработал еще до 1923 г. в Линце, Вене и Мюнхене на основе истории внешней политики и сопоставления центров власти в Европе, он сохранил в неприкосновенности. Он размышлял о возможности заключения союзов с Италией и Англией, считал Францию врагом Германии, которого можно устранить дипломатическим путем через блоковую политику, а в случае необходимости и путем войны, и делал ставку на Россию как на территорию, которая после оккупации может обеспечить будущее Германского рейха. То, что он свои политические цели строил не на фактах современности, а вывел из истории, предвзято истолковал с мировоззренческих позиций и в принципе уже в 1920 г. окончательно сформулировал, доказывает его характеризовавшаяся грубыми оскорблениями, искажениями и подтасовками критика немецкой внешней политики послевоенного времени, в которой он, по его словам, не находил никакой явной и понятной генеральной линии. В результате изучения истории в период жизни в Австрии и Мюнхене до конца 1923 г. и возникшей впоследствии мессианской потребности исправить ошибки, которые правящие круги, по его мнению, совершили на протяжении истории, его внешнеполитические воззрения проистекали из оценки союзов между Германией, Австро-Венгрией, Италией и Россией и роли Англии и Франции до 1914 г. Он реконструировал историю на основе Двойственного и Тройственного союзов, Союза трех императоров, Договора перестраховки между Германией и Россией и Восточного тройственного союза и пересмотрел по собственному усмотрению исторические решения. После 1918 г. он не приложил ни малейшего труда, чтобы хоть в какой-то степени справедливо оценить внешнеполитические успехи республиканского правительства. Так, например, он в искаженном виде представлял Версальский мирный договор, результаты конференций в Спа (5–16 июня 1920) и Генуе (с 10 апреля по 19 мая 1922), договоры, заключенные в Рапалло (16 апреля 1922) и Локарно (1 декабря 1925), обзывал социал-демократов евреями и обвинял их в том, что они проводят антигерманскую политику, «добровольно отдают себя в рабство, надеясь на милость победителя», и только вредят немецкому народу. Чтобы особенно ярко охарактеризовать упадок, наступивший, по его мнению, по вине «евреев», он вспоминал период времени с 1806 по 1813 г. в Пруссии, «которого хватило, чтобы наполнить сломленную Пруссию готовностью к возобновлению борьбы». Он противопоставлял его нынешнему времени, когда спустя семь лет после ноября 1918 г. был подписан договор в Локарно, решения которого он оценивал крайне негативно как «меры по подавлению и порабощению», хотя они предусматривали заключение Пакта безопасности, Рейнского и Западного пактов между Германией, Бельгией, Францией, Великобританией и Италией, гарантировали нерушимость границ между Германией, Бельгией и Францией, обеспечивали соглашения о третейских процедурах между Германией и Бельгией, с одной стороны, и между рейхом и Францией, с другой стороны, а также договор об арбитраже между Германией и Польшей и между Германией и Чехословакией и содержали согласие союзников на освобождение Кельнской области.

Размышления Гитлера в 1924 г. о том, как «сложится жизнь немецкой нации в ближайшем будущем и как придать этому развитию… необходимые основы и гарантии… в рамках общеевропейского соотношения сил», неизбежно исходили из представлений, сложившихся у него в ходе изучения истории Австрии и Германии. Уже до 1913 г., как он утверждал в 1924 г., он «лучше знал австрийское государство, чем официальная дипломатия, которая слепо… шла навстречу погибели». То, что образ Австрии сложился у него в то время в общих чертах раз и навсегда, доказывают его собственные слова, написанные им еще до начала политической карьеры без всяких партийно-политических намерений. «Если бы в Германии немного лучше учили историю и занимались психологией народа, – критиковал он кайзеровскую политику союзов, уже десять лет как уехав из Австрии, – то невозможно было бы поверить хоть на час, что Квиринальский дворец и венский Хофбург когда-нибудь будут стоять в одном боевом строю. Италия скорее превратится в вулкан, прежде чем ее правительство осмелится послать воевать хоть одного итальянца за ненавистное габсбургское государство… Для итальянцев тогда существовали… только две возможности жизни бок о бок с Австрией: или союз, или война. Выбрав первое, можно было спокойно готовиться ко второму. Особенно по мере того, как отношения Австрии с Россией все больше склонялись к военному противостоянию, немецкая блоковая политика становилась такой же бессмысленной, как и опасной». Его представления об истории взаимоотношений между Австрией и Германией, с одной стороны, и Италией и Россией, с другой стороны, ясно доказывают, что многие детали и взаимосвязи в сложившемся у него образе не совпадают с фактами. Так, в 1928 г. он утверждал, что «двухсторонний союз с Австрией… привел к вражде с Россией», и заявлял, кроме того, что «эта вражда с Россией… была причиной того, что марксизм хотя и не овладел германской внешней политикой, но использовал все средства, чтобы сделать невозможной другую реальность». В действительности же союз между Германским рейхом и Австро-Венгрией был заключен в качестве гарантии от русского нападения или от нападения, поддерживаемого Россией, не до возникновения «вражды» с ней, а вследствие ухудшений германо-российских отношений в 1879 г. после Берлинского конгресса. Гитлеровскому истолкованию истории противоречит и тот факт, что преобразование в 1882 г. двойственного договора в тройственный путем привлечения к нему Италии не отдалило Россию от этих держав, а, наоборот, приблизило к ним. Более чем спорным является утверждение относительно марксистов, так как социал-демократы в 1881 и в 1884 гг. после принятия закона о социалистах, который начиная с 1890 г. больше не продлевался, имели в рейхстаге всего 24 места из 400. Договор перестраховки, который Бисмарк в 1887 г. заключил с Россией в виде «замены» Союза трех императоров, который не был продлен вследствие роста напряженности между Австро-Венгрией и Россией, Гитлер оценил как ловкий ход рейхсканцлера, направленный на освобождение Германии от союзнических обязательств по отношению к Австро-Венгрии в случае войны между Россией и Австрией. В действительности же этот договор предусматривал нейтралитет сторон на случай войны против третьей страны и его отмену на тот случай, если Германия нападет на Францию или Россия на Австрию. Гитлер яростно обвинял Габсбургов в «подавлении итальянской свободы и независимости на протяжении веков», хотя речь об этом могла идти только начиная с 1820 г., после ввода австрийских войск в Риети (1821), Пьемонт, Болонью и Парму (1831). Как и миллионы националистически настроенных венгров и большинство из 8 миллионов немецкоязычных австрийцев, противостоявших 42 миллионам ненемецкого населения, он всю жизнь был убежден, что Габсбурги, особенно Франц Фердинанд, проявляют неравноправное отношение к 13 народностям двойной монархии и предвзято относятся к немцам, что не соответствовало действительности. Начиная с 1920 г. Гитлер упорно выступает за заключение германо-итальянского союза, который он рассматривал как одну из важнейших задач германской внешней политики. Поначалу Муссолини не играл в этом никакой роли. После предпринятого Муссолини «марша на Рим», который имел особое значение и для карьеры «фюрера» и после которого сторонники Гитлера уже 3 ноября 1922 г. приветствовали его как «немецкого Муссолини», он начал обвинять евреев и марксистов в том, что они из всех диктатур обрушились только на Италию. Однако это было всего лишь пропагандистской поддержкой режима Муссолини, который с 1922 г. начал претворять в жизнь в Италии то, что Гитлер считал политическим решением для Германии. Выбор Муссолини в качестве союзника стал следствием, но не предпосылкой развития политических событий в Италии, которое Гитлер вынужден был поддержать. Гитлер видел в лидере фашистов наиболее оптимальную фигуру в Риме, хотя тот постоянно его разочаровывал после заключения 22 мая 1939 г. германо-итальянского пакта о дружбе и взаимном сотрудничестве («стального пакта»), который способствовал претворению в жизнь мечты Гитлера. Гитлер держался за свою слишком рано сформулированную внешнеполитическую концепцию вплоть до 1945 г., даже в те времена, когда союз с Италией становился тяжкой ношей: так, например, Муссолини заявил в 1939 г. о сохранении нейтралитета, его активное вмешательство в войну 17 июня 1940 г. и «французская кампания» завершились постыдным провалом, в ноябре 1942 г. в Сталинграде советские войска прорвали фронт на участке итальянцев и румын и окружили 6-ю армию, а в 1943 г. правительство Бадольо объявило «третьему рейху» войну. Это упрямство подтверждает, что он ставил свои взгляды, сформированные еще до первой мировой войны, выше реальности. В том, что союз не оправдал его надежд, он сознался лишь в начале 1945 г., когда уже никто в этом не сомневался. «Союз с Италией, – сказал он в феврале, обвиняя Муссолини в поражении, – очевидно, больше помог нашим врагам, чем нам. В то время как я направлялся в Монтуар, Муссолини воспользовался моим отсутствием, чтобы начать неудачную военную кампанию против Греции. Мы против воли были вынуждены с помощью оружия вмешаться в события на Балканах, что повлекло за собой роковую задержку нападения на Россию. Если бы мы ввели войска в Россию до 11 мая, все было бы по-другому».

Взгляды Гитлера на германо-английский альянс, который должен был «прикрыть» немецкую экспансию на востоке, были в основном обусловлены его политическими мечтами. Они имели в лучшем случае лишь косвенную связь с историческим опытом. Германо-английские договоры, существовавшие, например, во время войны за испанское наследство (1701–1714) между английским королем Вильгельмом Оранским, римско-германским императором, Пруссией, рейхом, а позднее Португалией и Савойей, и во время семилетней войны (1756–1763) между Англией и Пруссией, были заключены с целью разгрома Франции, проводившей экспансионистскую политику. Гитлер, считавший Францию заклятым врагом рейха, преследовал совсем другие цели, чем Пруссия и Англия. Он полагал, что благодаря союзу с Англией у Германии появится возможность для агрессии, в то время как Англия и Пруссия в свое время пытались именно предотвратить агрессию своими договорами. Он придерживался мнения, будто исторические факты доказывают, что Англия во времена монархии вследствие соответствующих немецких ответных действий могла быть привлечена к союзу с Германией на экономической основе. Из этого он делал вывод, что рейх может проводить свой «германский поход» в европейских рамках, то есть против России. В прошлом, по мнению Гитлера, для Германии с точки зрения Англии имелось только две возможности: «…или территориальные претензии к России в союзе с Англией, или… наоборот, колониальная и торговая политика… против Англии вместе с Россией», что неизбежно привело бы к тому, что рейх должен был «как можно скорее отмежеваться от Австрии». «С какой стороны ни посмотри, – заявлял он в 1924 г. в соответствии со своими взглядами, сформировавшимися уже более 10 лет назад, – этот союз с Австрией уже на рубеже веков был сплошной бессмыслицей». С каких пор он начал рассматривать Англию в качестве партнера Германии на будущее, точно установить не удается. Известно, однако, что 1 августа 1920 г., когда он впервые выступил за союз Германии с Италией, он еще не говорил об Англии как о возможном немецком союзнике. Возможно, он принял решение в пользу Англии лишь весной 1923 г., когда в связи с оккупацией Рурской области французскими и бельгийскими войсками с удовлетворением мог констатировать, что Англия отказалась поддержать вотум комиссии по репарациям, в котором Германия обвинялась в невыполнении своих обязательств по поставке угля. В дальнейшем Англия демонстративно отмежевывалась от всех репрессий по отношению к рейху. Кроме того, Гитлер на основании изучения истории XVIII века предполагал, что Англия и Франция, несмотря на заключенные между ними соглашения 1907 г. и Договор о братстве по оружию от 1914 г., по сути дела были врагами, что давало возможность привлечь Англию к альянсу с Германией, демонстрируя открытую вражду по отношению к Франции. От Англии он ожидал, что она попытается помешать «приобретению любой континентальной страной статуса мировой державы», что, по его мнению, должно было прежде всего относиться к Франции, которой Англия при любых обстоятельствах не могла дать возможность овладеть западноевропейскими месторождениями железной руды и угля. Таким образом, он сделал следующий вывод о программных направлениях разумной и перспективной внешней политики Германии: «Англия не хочет, чтобы Германия стала мировой державой, а Франция не хочет, чтобы мировая держава называлась Германией… Это очень существенное различие! Но сегодня мы боремся не за статус мировой державы, а за сохранение нашей родины, за единство нашей нации и за хлеб насущный… Если мы с этой точки зрения займемся поиском союзников в Европе, то остаются только две страны: Англия и Италия». Он не смог реализовать подобного союза. Решающим препятствием на этом пути оказались не в последнюю очередь его рассуждения на внешнеполитические темы в «Майн кампф», о чем он в конечном итоге сам сожалел. Реакция английской прессы на вышедший в 1939 г. перевод этой книги была достаточно красноречивой. «Дейли телеграф» от 23 марта и «Таймс» от 25 марта 1939 г. продемонстрировали, насколько хорошо политическое руководство и английская общественность поняли, какая роль отводится им в концепции Гитлера. Доклады немецкого посла в Лондоне Иоахима фон Риббентропа министру иностранных дел рейха Константину фон Нейрату уже в декабре 1936 г. предостерегали Гитлера от излишних иллюзий относительно боеготовности Англии в случае развязывания Германией войны. Объявление Англией войны, которую Иоахим фон Риббентроп предрекал еще 2 января 1938 г. как неизбежную реакцию на военные действия Германии, продемонстрировало Гитлеру 3 сентября 1939 г., насколько он ошибался в оценке Великобритании. Он понял, что идея захватнической войны на востоке при поддержке Англии (за счет официального отказа Германии от колоний и сильного военно-морского флота) не может быть реализована. Уже 23 мая 1939 г., после подписания «стального пакта» между Германией и Италией, он отказался от своей первоначальной концепции и заявил: «Мы должны сжечь за собой все мосты» и готовиться к войне против Англии. Мы не будем здесь оценивать, в какой мере сыграли в этом роль выводы Риббентропа, о том, что Англия вступит в войну, как только станет сильнее Германии, так как не потерпит, чтобы Третий рейх стал сильным центром власти посреди Европы. После завоевания Польши он, правда, попытался вернуться к своему прежнему тезису, сделав мирное предложение западным странам, и постарался заручиться гарантией Англии, что она предоставит ему свободу действий на востоке взамен за обещание отказаться от всех политических целей на западе. Но и в этом случае он вынужден был признать, что ошибся. Его надежды на сближение с Англией после захвата Франции не оправдались, так же как и ожидание, что русские откажутся воевать под большевистским руководством.

Франция с самого начала политической деятельности Гитлера относилась к нему с недоверием и враждой. В его высказываниях по вопросам внешней политики еще до написания «Майн кампф» отчетливо прослеживались антифранцузские мотивы. И его аргументы против условий мира после первой мировой войны, и высказывания по поводу возвращения отторгнутых немецких территорий, и рассуждения о возможных союзниках Германии проникнуты стойкими антифранцузскими настроениями. Уже 6 июня 1920 г. он говорил: «Наш враг находится по ту сторону Рейна, а не в Италии или где-либо еще». С тех пор он неоднократно обвинял Францию в том, что она пытается разделить Германию на мелкие государства и уничтожить ее, чтобы добиться гегемонии в Европе. В «Майн кампф» он, кроме того, высказывал упрек французам, что они «угрожают сохранению белой европейской расы путем заражения ее негритянской кровью». «То, что Франция, подталкиваемая жаждой мести, планомерно проводит сегодня в жизнь в Европе под руководством евреев, – заявляет он, – это тяжкое преступление по отношению к белому человечеству, которое когда-нибудь навлечет на этот народ гнев людей, понявших, что оскорбление расы является смертным грехом перед людьми. Для Германии… французская опасность означает необходимость, отбросив все чувства, подать руку тому… кто не потерпит жажды Франции к власти. В Европе для Германии в обозримом будущем будет только два союзника – Англия и Италия». Он был убежден, что Франция ввиду своей антигерманской позиции и гегемонистских устремлений должна быть уничтожена немцами, если они хотят сохранить единство немецкого народа и обеспечить рейху надежный тыл для «необходимого» завоевания территорий на востоке. То же самое он писал и в своей второй книге: «…Если у Германии вообще будет выбор между Францией и Италией… то речь может идти только об Италии, так как победа Франции над Италией даст нам Южный Тироль и сильную Францию, которая впоследствии станет нашим врагом. Победа же Германии над Францией с помощью Италии даст нам как минимум Эльзас и Лотарингию, а как максимум – свободу для проведения поистине широкомасштабной территориальной политики». Гитлер ни разу не подверг изменениям сложившийся у него уже вскоре после первой мировой войны образ Франции.

Германо-российский альянс Гитлер постоянно отвергал вследствие своей мировоззренческой предвзятости не только между 1924 и 1926 гг., когда он писал «Майн кампф», но и практически все время с 1920 по 1939 и с 1941 по 1945 г., пользуясь в основном все теми же аргументами. Лишь для видимости он на короткое время из тактических соображений отошел от своей линии. Так, например, 23.3.1933 г. он заявил в рейхстаге: «По отношению к Советскому Союзу правительство рейха намерено поддерживать… дружественные отношения… Правительство национальной революции считает возможным… проведение такой позитивной политики». А 20 августа 1939 г. он даже констатировал в телеграмме в адрес Сталина: «Заключение пакта о ненападении с Советским Союзом означает для меня определение германской политики на длительную перспективу. Германия возвращается, таким образом, к политической линии, которая на протяжении столетий… приносила пользу обоим государствам». Ему было безразлично, кому принадлежит власть в России. Тот факт, что там правили большевики, которых он называл евреями, ни в малейшей степени не повлиял на его решение. В 1925 г. он вполне определенно заявил: «…Как национально настроенный человек, оценивающий человечество с расовых позиций, я не имею права уже хотя бы ввиду понимания расовой неполноценности этих так называемых „угнетенных наций“ связывать с ними судьбу собственного народа… Современная Россия, лишенная своего немецкого верхнего слоя… не может быть союзником в освободительной борьбе немецкой нации». Утверждая, что русские и другие народы, населяющие территорию до Урала, не годятся в союзники Германии, так как у славян отсутствует сила к образованию государства, он одновременно обвинял Советы в том, что они являются инструментом «мирового еврейства» и стремятся к «еврейскому мировому господству». Так, например, он заявлял: «В российском большевизме мы должны видеть предпринятую в двадцатом веке попытку евреев добиться мирового господства». Риббентроп незадолго до своей казни в Нюрнберге заявил: «После моего возвращения из Москвы (в сентябре 1939. – Прим. автора.) я… часто беседовал с Адольфом Гитлером (по вопросам якобы предпринимаемой евреями большевизации мира. – Прим. автора.), и у меня сложилось впечатление, что он, по крайней мере в 1939–40 гг., занимал близкую со мной позицию (что не соответствует действительности. – Прим. автора.). Тем не менее в его высказываниях наблюдались сильные колебания, и я не знаю, играли ли в этом его тактические соображения по отношению ко мне… Позднее, в ходе войны, Гитлер постоянно и все более резко возвращался к своим взглядам о международном еврейском заговоре». 17 сентября 1944 г., за 240 дней до самоубийства, когда окончание войны приближалось все более стремительно, когда рухнул весь Южный фронт в Советском Союзе до самого Черного моря, когда Красная Армия 9 сентября вошла в Болгарию, когда в Москву прибыла финская делегация для подписания договора о перемирии, когда немцам пришлось оставить Пелопоннес и Ионические острова, а вермахт на всех фронтах отступал, Гитлер заявил своему врачу Гизингу: «В июне 1941 г. я начал борьбу с молохом большевизма, и я доведу ее до победного конца. Единственный в какой-то мере достойный меня противник – это Сталин. Я высоко оцениваю его за то, что он сделал из России… и за его военные достижения. Но в конечном итоге волна большевизма разобьется о стальное национал-социалистское мировоззрение, и я растопчу это восточно-азиатское отродье. Два моих других противника – Черчилль и Рузвельт – не представляют собой никакой силы ни в политическом, ни в военном плане. Англия окончательно рухнет, и от ее мировой империи не останется ничего. Америка поглотит все то, что еще останется, а английская империя будет вычеркнута из истории. Я не могу понять глупости этих людей. Они совершенно не видят, какую опасность представляет большевизм, и не понимают, что рубят сук, на котором сидят. Мне хотелось бы, чтобы обе эти державы признали, пока еще не поздно, что они борются не на той стороне, и я отчетливо вижу тот момент, когда стану… стрелкой весов между русскими и англо-американцами. Провидение подсказало мне… что не может быть никаких соглашений с большевизмом, и я никогда не подам руки России».

Советско-германский договор, временное «предательство» Гитлера по отношению к своему внешнеполитическому учению, был исключительно тактической реакцией на политическую ситуацию непосредственно перед второй мировой войной. Гитлер сам не учел сформулированное им в «Майн кампф» и адресованное правительству рейха предостережение, что германско-российский союз станет вызовом западным странам, которые к тому же имели бы в случае войны возможность сконцентрировать воздушные налеты на территорию рейха, а тот, в свою очередь, не мог бы рассчитывать на действенную помощь России. Его готовность к непосредственному развязыванию войны против Польши, надежда на возможный союз с Англией, все возрастающий вес граничащего с Польшей Советского Союза в европейском раскладе сил и тот факт, что Япония, хотя и взяла на себя союзнические обязательства по отношению к третьему рейху, но не дала склонить себя к настойчиво пропагандировавшемуся Гитлером глобальному соглашению, предусматривавшему непосредственное участие Японии в войне против США, побудили Гитлера принять временное решение в пользу реальности и отступить от своего «мировоззрения». Свою совесть он, вероятно, успокаивал историческими рассуждениями, которые он сформулировал в связи с Россией. В свое время она представлялась ему единственно возможным союзником, при поддержке которого рейх мог проводить мировую политику, направленную против Англии. Когда он 22 июня 1941 г. вновь вернулся к своим старым взглядам на Россию, которых он придерживался на протяжении всей своей политической карьеры и которые теперь начал претворять в жизнь, он был уверен, что на Западе ему не грозит никакая опасность, и был очевидно доволен, что не должен теперь опровергать сам себя. То, что он побудил Японию вместо сдержанности по отношению к США к быстрой и активной агрессии, оказалось грубой ошибкой, так как японское нападение на Перл-Харбор 7 декабря 1941 г. (за 180 дней до создания второго фронта, которое Гитлер считал роковым событием) вызвало вступление Соединенных Штатов в войну и объявление Германией войны США, что в принципе уже решило исход мировой войны в пользу ее врагов. Однако в хитросплетениях японской внешней политики трудно было разобраться, так что о недооценке или неправильном толковании Гитлером реальных условий в этом случае не может быть речи.

Таким образом, соотношение сил в 1939 г., когда Гитлер начал последнюю фазу своей программы мирового господства, свой первый «блицкриг», существенно отличалось от того соотношения друзей и врагов, которое сложилось у него в начале двадцатых годов и которое, по его мнению, служило предпосылкой для немецкой экспансии и достижения исторической цели. То, что он уже в 1913 г. в Вене и Мюнхене считал непростительной ошибкой немецкой и габсбургской внешней политики [Так, в феврале 1915 г. он писал с фронта асессору юстиции Хеппу, с которым был знаком в Мюнхене еще с 1913 г.: «С Австрией все получится так, как я уже давно предсказывал».], имея в виду «неправильную» и противоречащую истории блоковую политику, он в начале войны должен был бы записать в реестр собственных ошибок. То, что он не сделал этого и вину за провалы своей внешней политики постоянно перекладывал исключительно на своих европейских союзников, объяснялось его неспособностью признавать собственные ошибки (за исключением, может быть, поражения под Сталинградом). Ошибкой он в принципе мог признать только то, что не совпадало с его догматическими представлениями. Его убеждение, что он многое узнал из истории и правильно понял ее, неизбежно должно было иметь катастрофические последствия при его отношении к прошлому и его истолкованию, причем не только в области внешней политики.

Мировоззрение Гитлера и его характер не допускали беспристрастного взгляда на историю или хотя бы в какой-то степени непредвзятой оценки роли различных социальных классов, профессиональных слоев и конфессий. Насколько вольно он по собственному усмотрению трактовал устоявшиеся исторические факты и включал их в свои концепции, настолько же произвольно он давал оценки людям, которые во многих случаях абсолютно не узнавали себя из его описаний. Даже тогда, когда в этом не было никакой необходимости, он яростно полемизировал с «верхними десятью тысячами», с королями и князьями, поносил последними словами членов кайзеровской фамилии, называя их «гогенцоллернским отродьем», саркастически издевался над профессорами и особенно учителями школ [В этом он был схож со своим «учителем» Бёльше.], ненавидел юристов, с подозрением относился к финансистам, считая их жуликами, и презирал духовенство любой конфессии. Даже буржуазию, которая усиленно поддерживала его партийную политику и составляла большинство в НСДАП, он презирал так же, как и «массы», к которым непрестанно апеллировал с 1919 по 1933 г. Исключение он порой делал только для жителей ганзейских городов, чью речь он охотно и превосходно копировал. Если Карл Маркс в «Манифесте Коммунистической партии» признавал, что буржуазия «сыграла в истории очень важную революционную роль», то Гитлер не готов был признать за буржуазией исторические заслуги. «Ни один слой населения, – заявил он в 1942 г., – не проявил себя в политических делах глупее, чем так называемая буржуазия». Он с раздражением и сарказмом говорил, что буржуазия не понимает антисемитизма в той форме, в которой он его практиковал, и втайне не принимает его.

Оценивать знание Гитлером истории по меркам школьного экзамена было бы неправильным и исходило бы из предпосылок, не имевших ничего общего с его личностью, если бы Гитлер не отводил истории определенного места в рамках своего мировоззрения. Он постоянно подчеркивал, что правильно понял историю, и оценивал свою политику как лучший и самый последовательный способ претворения в жизнь этого понимания. «Если бы люди учили историю, – сказал он 27 января 1942 г., излагая свои теории, – жизнь была бы совсем другой». Замечание Перси Шрамма о том, что существовало «множество политиков, которые не знали из истории даже ошибочных фактов», а следовательно, нельзя оценивать исторические знания Гитлера «по меркам школьного экзамена», не учитывает того факта, что политика Гитлера вряд ли была прагматичной, а его занятия историей вряд ли можно назвать способом проведения досуга. Гитлер, который считал себя мыслителем, видел в своих занятиях историей исключительно основу для своих политических воззрений и действий, которые он рассматривал как «историческую» политику. Нельзя утверждать, как это делает Шрамм, что он собирал воедино разрозненные исторические подробности. В созданном им историческом образе он особо выделял те детали, которые считал существенными. Его понимание истории, которое он считал объективным отражением реальности, несло на себе сильно искаженные и произвольно акцентированные черты, которые не имели ничего общего с признанными результатами исследований. Поскольку окружавшие его генералы, фронтовые офицеры, художники и гости, Мартин Борман, Альберт Шпеер, Тео Морель и Генрих Хоффман, адъютанты и другие сотрудники из его окружения очень мало или почти ничего не смыслили в истории, то никому из них во время многочисленных высказываний Гитлера по историческим проблемам не бросались в глаза различные несоответствия. Они слышали нечто новое для себя, чувствовали уверенность Гитлера и полагали, что им удалось хоть одним глазком заглянуть за таинственную завесу истории. Однако и историкам порой было неловко поправлять Гитлера в деталях или противоречить ему. Так, например, Гитлер утверждал, что римские камни в областях восточнее Эльбы были «не культовыми сооружениями, а сборными пунктами» на случай необходимости. Хотя этот тезис спорен, авторитет Гитлера в конечном итоге мог одержать верх над любым участником дискуссии. Совершенно иначе, чем большинство историков, он излагал вопросы избирательного права в средние века, которые представляли собой, по его мнению, нечто вроде республики германского образца. При этом он приводил весьма спорные доводы. Наследственную монархию он считал источником дегенерации, которая порой приводила к тому, что во главе государств оказывались идиоты или дети. Что могло бы случиться, спрашивал он, например, в конце марта 1942 г., если бы 21-летний «совершенно тупой и безнадежно избалованный» румынский король Михай, воспитанный женщинами по заказу короля Кароля II, остался без маршала Антонеску и что могло бы случиться с югославским наследником престола Петром, который, придя в результате государственного переворота 27 марта 1941 г. к власти, «спрятался в подвал и расплакался». «Шансы не допустить к руководству государством полного идиота, – заявлял он, – намного ниже в процессе выборов, чем в условиях наследственной монархии, что лучше всего доказывает история германских кайзеров. Если при монархии из десяти регентов было по меньшей мере восемь дураков, то при выборах ни разу не было ни одной фигуры, которая отвечала бы этой характеристике». Поражение Наполеона Гитлер не связывает с его походом в Россию, а считает, вопреки мнению официальной науки, неизбежным следствием типично корсиканских семейных взаимоотношений и «безвкусицы», с которой он провозгласил себя императором, чем «уравнял себя с дегенератами». Свойственная Наполеону семейственность, которой Гитлер постоянно избегал, считая это «протекцией для самого себя» и отказом от принципа личных заслуг, была для него, с одной стороны, доказательством невероятной человеческой слабости Наполеона, а с другой – вызовом истории, которая покарает любого, кто не может этого понять. Гитлер берет известные исторические события, истолковывает их на свой манер и подкрепляет свои суждения подробностями из безупречных исторических источников, приводит цитаты из писем правителей, к примеру Петра Великого и Наполеона, а также из публикаций безвестных австрийских псевдоученых, имена которых были абсолютно неизвестны немецким специалистам. Именно поэтому он был в состоянии блистать поразительными «знаниями» по многим вопросам. К тому же на специалистов с академическим образованием постоянно оказывали обескураживающее впечатление самонадеянные и частично абсурдные результаты исследований самоучки, который никогда не трепел возражений. За исключением немногих случаев Гитлера никогда не удавалось переубедить в чем-либо. Его врач Эрвин Гизинг писал за шесть недель до смерти Гитлера: «Гитлер попросту не мог поверить в возможность дефицита белков, несмотря на все научные доказательства. Он не верил, что его постоянный голод мог быть следствием этого, и вместо этого ежедневно дважды съедал за чаем по три-четыре пирожных, чтобы насытиться. Все его мнения и высказывания, даже по второстепенным вопросам, преподносились с таким уверенным и важным видом, что чаще всего напрасно было даже пытаться опровергнуть его самые грубые заблуждения. При всем этом у него было хорошее чутье на новые, не известные ему ранее сведения из области медицины».

Утверждение Шрамма, что познания Гитлера в истории ограничивались «культом героев и возвеличиванием всего немецкого» [Мнение Вольфганга Хаммера, что Гитлер лишь в незначительной степени признавал австрийскую историю, – это всего лишь утверждение, не подтвержденное фактами. Так, например, Гитлер 4.2.1942 г. сказал: «Моя родина… была могучей державой на протяжении пяти столетий». Другие доказательства здесь излишни.], не соответствует действительности. Достаточно часто Гитлер критиковал германский культ, противопоставляя его культуре древних греков и римлян. Там он искал «нашу родину» и обзывал дураками людей, которые не понимали, что германцы относительно поздно приобщились к культуре. После 1933 г. австриец Гитлер настолько часто критиковал «германский дух», что общественность попросту не смогла бы в это поверить, если бы эти высказывания дошли до нее. «Зачем мы напоминаем всему миру, – раздраженно говорил он, – что у нас нет никакого прошлого? Мало того что римляне строили великие сооружения, когда наши предки еще ютились в глинобитных хижинах, так Гиммлер еще начинает раскапывать эти хижины и приходит в восторг от любого найденного глиняного черепка и каменного топора. Этим мы доказываем только то, что мы еще швырялись каменными топорами и сидели у открытых костров, когда греки и римляне находились уже на высшей стадии культуры. У нас есть все основания помалкивать о таком прошлом».

«Программа мирового господства» Гитлера, «мирное завоевание» территорий в Европе, создание германской континентальной империи путем проведения «блицкригов», обретение колоний в Африке и морских баз в океанах, создание мощного флота, а в конечном итоге и военно-промышленной базы для ведения мировой войны – истоки всех этих планов относятся в общих чертах ко времени, проведенному в Ландсберге, и, как бы странно это ни звучало, частично являются результатом своеобразного толкования космополитической философии стоиков. В практическом и политическом плане на представления Гитлера в этой сфере влияли современные политические публикации. В работах «Великая Германия» и «Германская мировая политика», прочитанных им в Вене, этот фанатично настроенный пангерманист впервые нашел то, что позднее познал на собственном опыте, будучи немецким солдатом. По мнению пангерманистов [Взгляды немецких и австрийских пангерманистов существенно различались.], вклад которых в мировоззрение Гитлера не подлежит сомнению, в состав Германского рейха должна были войти территория кайзеровской Германии вместе с Люксембургом, Голландией и Бельгией, немецкая часть Швейцарской федерации и Австрия. Эрнст Хассе, бывший профессором статистики в Лейпцигском университете и председателем Союза немецких пангерманистов, уже в 1895 г., когда Гитлер ходил в школу в Фишльхаме, требовал расширения границ рейха до Персидского залива. Пангерманисты хотели бы включить в состав рейха всю Швейцарию, Балканский полуостров, Малую Азию и семь восточных французских департаментов. То, чего Гитлер пытался достичь в течение всей своей жизни политика и государственного деятеля, высказал на рубеже веков, когда, у него только начали формироваться прочные политические взгляды, всего лишь один из 6000 читателей «Берлинер иллюстрирте цайтунг». Этот читатель, которого редактор 12 марта 1899 г. назвал «хвастуном и бахвалом», хотел, как позднее и Гитлер, покорить Англию и Францию, а также Австрию и Россию, не допустить еще большего расширения Америки и установить мировое господство Германии (наряду с уничтожением социал-демократии).

Историческая теория Гитлера, построенная в основном на чтении Мальтуса, Дарвина, Челлена, Бёльше, Гобино, Карлейля, Плётца, Александра фон Мюллера и, пожалуй, Эдварда Гиббона, зародилась в общих чертах уже во время учебы в реальном училище в Линце. Учитель истории профессор Леопольд Пётч, который был представителем немецких националистов в общинном совете Линца и активно занимался политической деятельностью, чьи националистические взгляды сформировались на юге Австрии, в немецко-славянском языковом пространстве, заразил учеников теориями Немецкого пангерманистского союза, своим видением истории и предвзятым идеологизированным толкованием исторических деталей и внушил им вражду к Австрии. В 1924 г. Гитлер писал: «Кто бы мог учить у такого учителя историю Германии и при этом не стать врагом государства, чьи правители таким роковым образом повлияли на судьбы нации?» [Пётч был единственным учителем, чью фамилию Гитлер упоминает в «Майн кампф» и о котором отзывается с глубоким уважением. Трудно сказать, существовали ли между Пётчем и Гитлером в Линце более тесные личные связи. Однако можно с уверенность утверждать, что ученик Гитлер обратил на себя внимание педагога. 20 июня 1929 г., спустя 25 лет после последней встречи с Гитлером, Пётч писал ему, что с удовольствием вспоминает своего ученика, и просил послать в рукописном виде посвященный ему раздел в «Майн кампф», чтобы оставить его в наследство своей семье.] Позднее, будучи на вершине власти, он хотя и признавал победу Пруссии над Австрией и последовавшее за этим обновление рейха, однако отдавал должное и Рудольфу фон Габсбургу за то, что он сохранил в неприкосновенности свои исконные земли, разбил чешского короля Отокара, выполнял требования церкви лишь в ограниченной мере и вновь вернул рейху целостность, и воздает хвалу габсбургской монархии, к которой он еще в 1924 г. не испытывал ничего, кроме презрения, за то, что она «высоко несла немецкую мысль даже в то время, когда… рейх распался на отдельные государства и был буквально разодран на части династическими интересами».

Адольф Гитлер вышел из тюрьмы Ландсберг, где он написал «Mein Kampf» («Моя борьба»). Декабрь 1924 года

До «ландсбергского» периода жизни Гитлера, то есть до его пребывания в тюрьме города Ландсберга-на-Лехе с конца 1923 по конец 1924 г., его идеи (сформированные под влиянием событий первой мировой войны) во многом существенно отличались от взглядов, которые он отстаивал после 1925 г. Он сам в ночь с 3 на 4 февраля 1942 г. в кругу «старых борцов» признал, что лишь во время заключения у него было достаточно времени, чтобы «разобраться с различными понятиями». Он не просто поставил в один ряд свою антисемитскую позицию, свое понимание войны и требования по захвату чужих земель, но и составил из этих понятий последовательное единство, остававшееся неизменным вплоть до 1945 г. Конечно, можно с уверенностью утверждать, что он имел в виду, когда с 1919 по 1923 г. записывал свои программные формулировки типа «рассчитаться с преступным отродьем», «смертная казнь», «повесить евреев», «выдворить из Германии» и т. п., но тогда его ненависть к евреям еще не была основной частью мировоззрения. Он еще не разработал в то время свою теорию «жизненного пространства» и не увязывал антисемитизм с необходимостью войны, как это было позже сделано в «Майн кампф». До 1923 г. он требовал «создания социального государства» и «решения еврейского вопроса» и считал это основным для обеспечения будущего на основе национал-социализма. Говоря о войне, он особо подчеркивал те ее последствия, в которых можно было обвинить евреев, целенаправленно грабивших народ в годы первой мировой войны и лишавших его основы для борьбы за существование. Если до 1923 г. он придерживался мнения, что увеличение численности населения не обязательно должно сопровождаться увеличением площади, так как имеются альтернативы в виде колонизации, мировой торговли и эмиграции, то после Ландсберга он совершенно по-иному рассматривал эту проблему. В Ландсберге изменились его воззрения и на проблему голода. Если раньше он обвинял евреев в том, что они используют голод как средство в политике достижения мирового господства, то впоследствии он сам рассматривал его как средство проведения в жизнь своей глобальной политики и считал его полезным, так как он вызывает нужду и побуждает народ «шевелиться» и завоевывать другие нации.

«Для моей жизни было, пожалуй, определяющим, что именно по истории мне достался учитель, который один из немногих умел и уроки, и экзамены проводить именно в таком аспекте. В Пётче… это требование олицетворялось в поистине идеальной форме… Я еще и сегодня с теплотой вспоминаю этого седого человека, который своими пламенными рассказами заставлял нас порой забывать современность, словно по волшебству переносил нас в прошлые времена и сквозь туманную пелену тысячелетий превращал сухие исторические факты в живую действительность. Мы сидели, то восхищаясь до глубины души, то расстраиваясь до слез. Счастье было тем больше, что этот учитель умел с позиций современности освещать прошлое, а из прошлого извлекать уроки для настоящего. Так он учил нас… понимать все те злободневные проблемы, которые держали нас в то время в напряжении. Наш маленький национальный фанатизм стал для него средством воспитания… Для меня этот учитель сделал историю любимым предметом. Правда, помимо его воли, я стал… молодым революционером». Во время учебы в школе Гитлер дает почувствовать свое отношение и к тем учителям, которые ему не нравились. Своим гостям в ставке «Вольфсшанце» он рассказывал в ночь с 8 на 9 января: «В тот момент, когда входил Шварц (преподаватель религии. – Прим. автора.), класс словно подменяли. По нему проносился свежий дух, общее революционное настроение… Чтобы поддразнить его, я раскладывал карандаши цвета великогерманского флага (черно-красно-желтый. – Прим. автора.). „Немедленно уберите карандаши этих ужасных цветов!“ Весь класс бурно протестовал. „Это же национальные идеалы!“ – воскликнул я. „У вас не может быть никаких национальных идеалов, кроме одного-единственного, который вы должны носить в сердце. Это наша родина и правящий дом Габсбургов“».

Вену и правящий дом Габсбургов Гитлер не любил, будучи еще подростком. Его неприязнь к Вене, которую он разделял со многими жителями Линца, Инсбрука, Форарльберга, Граца и другими австрийцами, находила свой выход уже во время проживания в Линце. Он ненавидел этот город, язык которого, за редкими исключениями, он так никогда и не использовал со времени проживания в Вене с 1908 по 1913 г. Линц, в котором царил дух немецкого свободомыслия и национализма, полудеревенский мелкобуржуазный город, промышленность в котором появилась только после «аншлюса» и который Гитлер хотел «после победы» сделать столицей искусства и культуры, не имеющей себе равных [Даже в последние дни жизни он не оставлял этих мыслей.], в значительной степени стал определяющим для мировоззрения Гитлера и его отношения к истории и Австрии. Там, в реальном училище пангерманистской направленности, ученики которого были участниками официально запрещенных, но терпимых властями объединений «Готия» и «Водан», он был свидетелем националистических протестов горожан, которые в одинаковой мере недоверчиво и презрительно относились и к рабочим, и к чехам, против известного чешского скрипача Яна Кубелика и пастора Юрасека, произносившего проповеди на чешском языке. Подобные моменты очень заметны в «Майн кампф». Его полемика, направленная против «чехизации» австрийцев, проводимой Габсбургами, часто повторяющееся описание влияния католического духовенства на население и болезненный национализм пангерманистской и антисемитской направленности берут свое начало в Линце.

Утверждение Гитлера, сделанное им в 1924 г., о том, что он уже во время учебы в Линце научился «понимать смысл истории», что изучение истории означало для него «определение сил, являвшихся причинами событий, которые мы называем историческими», предполагает, с одной стороны, принципиальную приверженность своему мировоззрению, которому он оставался верен вплоть до 1945 г. и которое шаблонно объясняет исторические причины и следствия, а с другой – выдает приобретенный в то время опыт и взгляды за историческое учение, которое должно обеспечить будущее рейха. Таким образом, на протяжении всей жизни в его планах и решениях отражаются, например, воспоминания и наблюдения, отложившиеся у него в 1904–1907 гг. в Линце и Штайре в связи с проводимой Англией, Францией и Россией политикой «окружения Германии». Эти воспоминания школьника, активно читавшего «национальную» прессу и листовки, объясняют частично сохранившийся у него впоследствии явный страх перед новым «окружением рейха» [Трудно установить, читал ли Гитлер вышедшую в 1912 г. книгу Бернарди «Германия и следующая война», в которой рекомендуется развязывание превентивных войн.].

В 1942 г. Гитлер признавался, что в Линце он еще не понимал и не особенно старался понимать сложные теории. Так, например, он рассказывал: «Я доводил Шварца (учителя религии и католического священника. – Прим. автора.) до такой степени, что он просто не знал, куда деваться. Я очень много читал литературы свободомыслящего направления, и… его доводило до бешенства, когда я начинал выкладывать все эти еще не вполне переваренные знания». Даже в «Майн кампф», написанной спустя 20 лет после окончания школы, его исторические разглагольствования носят настолько общий пропагандистский и идеологический характер, что невольно задаешься вопросом, действительно ли он настолько хорошо знал историю. Его высказывания были бы наверняка более детальными, если бы он в то время уже знал то, о чем впоследствии рассказывал в ходе своих «застольных бесед». Правда, в 1925 г. он уже высказывался в соответствии со своими более поздними представлениями, но приводимые им подробности были несущественными и обозначали лишь общие черты тех идей, которые лежали в основе его мировоззрения. Там говорилось о «колонизации Австрии», предпринятой в прошлом «преимущественно баварцами», об «организации бранденбургско-прусского государства как образца и ядра кристаллизации нового рейха», об освоении и завоевании территории восточнее Эльбы и о необходимости написания истории, которая достойно показывала бы становление и деятельность «арийцев как истинных основателей культуры на земле» и придавала бы «доминирующее положение расовым вопросам». Большинство страниц заполнено пустыми фразами и общими местами с очень малым количеством имен.

Для Гитлера история – это дело рук великих людей. Армии Херуск, Теодерих, Карл Великий, отдельные германские императоры, Рудольф фон Габсбург, Валленштейн, Фридрих Великий, некоторые Папы, Петр Великий, Наполеон, Бисмарк и Вильгельм I – вот лишь некоторые из персонажей, которые, по его мнению, «творят историю» в духе Томаса Карлейля и идеалистически ориентированной исторической науки XIX века. 31 марта 1942 г. он заявил, «что они всегда понимали свое время». Кто знает, спрашивал он, например, не придет ли когда-нибудь через тысячу лет «какой-то сумасшедший профессор гимназии», который заявит: «…то, что Гитлер делал на востоке, было задумано с добрыми целями, но в конечном итоге оказалось чепухой». История была для него, в отличие от Маркса, Энгельса и их приверженцев, историей не классовой, а расовой борьбы, в которой решающую роль постоянно играли великие личности. История для него – это сумма войн каждого против каждого. В ней не может быть ни жалости, ни гуманности. Со ссылкой на Мольтке он заявляет, что «самые жестокие способы ведения войны» лишь сокращают страдания и поэтому больше всего соответствуют принципам гуманизма и что каждый, кто не готов к такой борьбе, сам себя вычеркивает из истории. В природе он наблюдает лишь «железный закон логики» [Из речи Гитлера 30.5.1942 г.] постоянного отбора, проходящего в борьбе не на жизнь, а на смерть, в которой сильный всегда побеждает слабого и обеспечивает себе таким образом «право на жизнь» [Рассуждая о будущем немецкого народа, он заявил 28.1.1942 г.: «Если эта война потребует от нас четверти миллиона убитых и 100 тысяч калек, они будут возмещены нам в результате повышенной рождаемости в немецком народе после обретения им власти. Они многократно возродятся в поселениях, которые я создам для немецкой крови на востоке… Наше счастье будет заключаться в постоянном избытке детей, так как это вызовет нужду. А нужда заставит шевелиться. Нам не угрожает опасность навсегда остаться в том состоянии, которое сегодня придает нам превосходство. Нужда вынудит нас постоянно находиться на высшей стадии технического развития. Только она обеспечит нам преимущество».]. «Любая жизнь, – заявил он 28 января 1942 г., – должна быть куплена кровью. Это начинается еще с рождения. Если кто-то скажет, что такая жизнь ему не нравится, то я могу лишь посоветовать ему покончить с собой». За восемь недель до этого, 1 декабря 1941 г., когда он слегка оправился после тяжелой болезни, мучившей его последних полгода, сильных болей в сердце, приступов слабости, постоянных расстройств желудка и изнуряющего озноба, он говорил: «Кому-то может показаться ужасным, что в природе один поедает другого. Стрекоза убивает муху, птица стрекозу, большая птица маленькую. А самый сильный, состарившись, становится жертвой бактерий. И их в конечном итоге, хотя и другим путем, постигнет та же судьба… Поэтому единственное, что нам остается, это изучать законы природы, чтобы не противоречить им. В противном случае это означало бы восставать против небес! Если уж верить в божьи заповеди, то это означает лишь одно: сохранение вида».

Государства для Гитлера, как и для Александра фон Мюллера или Якоба Буркхарда, – это биологические организмы, которые подчиняются законам природы, а по взглядам Мюллера и Гитлера еще и «укореняются в земле и связаны определенными естественными границами». В то время как Буркхард переносил биологические закономерности на историю народов, которым он отводил срок жизни в 1200 лет, для Гитлера история государства заканчивается лишь тогда, когда народ перестает бороться и, таким образом, выступает против законов природы, гарантирующих его выживание. «До тех пор, – говорил он 27 января 1942 г., – пока несколько тысяч человек будут готовы пойти в тюрьму за идею, дело еще не проиграно. Лишь когда отчается последний человек, все будет кончено… Я и здесь непоколебим: если немецкий народ не готов бороться за самосохранение, ну что ж, тогда он должен исчезнуть!» Перенаселенность, борьба и войны являются теми факторами, которые должны обеспечить сохранение немецкого народа.

Томас Роберт Мальтус, умерший за 65 лет до рождения Гитлера, отстаивал быстро завоевавшую популярность мысль, что численность населения растет быстрее, чем урожайность земли, вследствие чего неизбежно должны наступить голод, войны и эпидемии. В преломлении идей Гитлера проблема перенаселенности также представляется важным фактором, но он рассматривает ее иначе, чем Мальтус. В то время как Мальтус рекомендовал в качестве выхода из этой дилеммы поздние браки, ограничение роста населения путем воздержания и интенсивное развитие сельского хозяйства, Гитлер искал решение исключительно в безжалостной борьбе, хищнической войне на уничтожение, которую он не восхваляет, а только лишь видит в ней средство, необходимость, вытекающую из законов природы и важнейший исторический акт по претворению в жизнь своего мировоззрения. В отличие от Мальтуса Гитлер не боится перенаселенности, а, наоборот, желает ее, чтобы вызвать нужду, которая вынудит народ «шевелиться» [Слова Гитлера, произнесенные им 28.1.1942 г. в «Вольфсшанце».] с целью подчинения других наций. Так как Гитлер считал знания излишним балластом [Гитлер 3.3.1942 г. в «Вольфсшанце» заявил: «Не нужно вообще учить человека больше, чем это необходимо! Это только отягощает его! Лучше демонстрировать ему прекрасное… Школьное образование должно давать только общие основы, на которых можно затем построить специальные знания. Самое главное – это воспитание… Зачем мальчику, который хочет учиться музыке, геометрия, физика, химия?.. Я вообще учил не более 10 % того, что учили другие… Боже мой, одному это дано, а другому нет». Похожие высказывания можно встретить и в «Майн кампф».], если их нельзя использовать непосредственно, то претворение в жизнь своеобразно истолкованных им идей Мальтуса должно было иметь опасные последствия. Гитлер, отличавшийся сильными эмоциональными реакциями и способный благодаря своему необычному ораторскому дару и беспримерной уверенности в обхождении с властью высвободить неконтролируемые иррациональные силы в народе, представлял большую опасность именно в силу своего увлечения идеями Мальтуса.

Последние исследования по вопросам перенаселенности привели к результатам, предстающим в особенно интересном свете, если их сопоставить с поведением Гитлера. Так, например, шотландский психиатр Джордж М. Карстерс из Эдинбургского университета заявил на 8-й конференции Международного общества по планированию семей (International Planned Parenthood Federation – IPPF), проходившей в 1967 г. в Сантьяго, что многие люди в перенаселенных местностях ведут себя подобно животным в клетке и либо ведут апатичный образ жизни, либо вследствие проснувшихся огромных иррациональных сил, имеющих взрывной характер, рвутся из «клетки» с применением силы. Эмоциональные реакции Гитлера при рассмотрении вопросов, связанных с проблемами войны и завоевания территорий, хорошо известны. Где бы только он ни начинал говорить о «народе и пространстве» или о войне, он становился пугающе резким и производил впечатление психопата, который действует инстинктивно и находится в трансе. Кровь приливала к его лицу, тело напрягалось, грудь выпячивалась, руки протягивались вперед, как будто он хотел ударить или схватить противника. В его голосе появлялись нотки угрозы, и сам он становился олицетворением агрессии. В какой мере здесь играли роль его слишком высокое кровяное давление и воздействие лекарств, которые он постоянно принимал, с точки зрения медицины нельзя установить с математической точностью.

Особое отношение Гитлера к войне и представления о том, как следует поступать со слабыми и больными в рамках его мировоззрения и понимания истории, ясно указывают на тех, кто служил ему примером. Одним из них был признанный немецкий медик Альфред Плётц, который в своей книге «Достоинства нашей расы и защита слабых», которую Гитлер, очевидно, прочел в Вене, с озабоченностью указывал на опасности, «грозящие нашей расе ввиду защиты слабых» и при этом имел в виду исключительно «арийскую расу». Взгляды Плётца, который после 1933 г. стал титулярным профессором, способствовал распространению в Германии идей евгеники и дал ей название «расовой гигиены», были удивительно схожи с мыслями Гитлера, что наглядно доказывает следующая цитата: «…Человек, проповедующий расовую гигиену, вряд ли будет иметь что-либо против войн, так как они является средством борьбы народов за существование… Во время войны было бы целесообразным собирать вместе неудачные особи и направлять их в такие места, где нужно только пушечное мясо и не требуется особых индивидуальных качеств».

Так как война занимала во взглядах Гитлера центральное место [30.5.1943 г. Гитлер заявил, ссылаясь на Гераклита («война – это мать и королева всех вещей»): «Высказывание одного из великих военных философов гласит, что борьба, а следовательно, и война – это королева и мать всех вещей». Можно быть относительно уверенным, что под «великим военным философом» он, очевидно, имел в виду Клаузевица. Шмундт утверждал, что в 1938 г. Гитлер сказал ему: «Клаузевиц совершенно прав, война – это мать всех вещей». Для Клаузевица война была «актом насилия, чтобы вынудить противника к исполнению нашей воли».], возникает вопрос, не повлияло ли на формирование его мировоззрения интенсивное изучение трудов Карла фон Клаузевица. В специальной литературе, которая либо намеренно обходит молчанием тему «Гитлер – Клаузевиц» [Характерным представляется тот факт, что студент Кёльнского университета Норберт Крюгер, которому Теодор Шидер поручил исследовать отношение Гитлера к Клаузевицу, не смог найти никого, кто согласился бы опубликовать написанную им в 1963–64 гг. работу по этой теме. Лишь в 1968 г. отрывок из нее был опубликован в журнале «Вервиссеншафтлихе рундшау» в Берлине и Франкфурте-на-Майне. Письменная информация, полученная Крюгером от видных военных того времени, в рамках статьи не цитировалась.], либо лишь поверхностно касается ее, по этому поводу нет единства. Военные после 1945 г. сформулировали в общих чертах все, что они знали об отношении Гитлера к Клаузевицу или считали нужным сказать по политическим и сословным соображениям. Так, генералы Блюментритт, Варлимонт и Хаук утверждали, что при Гитлере не разрешалось даже упоминать об изучении Клаузевица, причем Хаук с необычайно заносчивым для военного его ранга видом отстаивал мнение, что изучать Клаузевица можно было только под профессиональным руководством и что его можно было понять «только в ходе интенсивного рассмотрения по меньшей мере одной военной кампании». Генерал-фельдмаршал Кейтель, который не только вплоть до самой смерти Гитлера восхищался его полководческим искусством, но и отмечал его перед военным трибуналом союзников, давал показания в Нюрнберге, что «Гитлер даже во время войны… по ночам изучал великие труды Генерального штаба, принадлежавшие Мольтке, Шлиффену и Клаузевицу». Изучение высказываний ведущих военных специалистов «третьего рейха» дает следующую картину: «тщательно изучал» (генерал-фельдмаршал Кейтель), «читал», но «не изучал и не обдумывал» (генерал Гюнтер Блюментритт), «не читал» (генерал-майор Ульрих Лисс), читал «кое-что» (генерал-полковник Франц Гальдер), «возможно, что-то читал, но не много» (генерал Альфред Гаузе), возможно, читал, поскольку он «без сомнения был настроен на получение знаний по военной истории» (генерал-фельдмаршал Эрих фон Манштейн), «не исключено» (генерал Вальтер Варлимонт).

Вальтер Герлиц, Честер Уилмот и Курт Центнер, чтобы назвать здесь хотя бы нескольких из важнейших публицистов, которые задавались вопросом об отношении Гитлера к Клаузевицу, вероятно, отдавали предпочтение данным Кейтеля, не приводя убедительных доказательств и надежных источников для подобных выводов. Вернер Хальвег, которого в первую очередь интересовало не отношение Гитлера к Клаузевицу, а сам Клаузевиц, критиковал Гитлера в 1969 г.: «Определяемая Гитлером практика ведения войны в 1939–45 гг. показывает… что он вряд ли воспринял идеи Клаузевица. Хотя Гитлер постоянно упоминал военных философов, чьи мысли он якобы изучал, но это делалось вне всякой связи с конкретными вопросами ведения войны на принципиальном уровне». Хальвег не приводил точных доказательств ни в 1952 г. в своем предисловии к книге Клаузевица «О войне», ни в 1969 г. в написанной им биографии Клаузевица. Точно так же они отсутствуют в предисловии Корфеса к изданию Клаузевица 1957 г., в котором он всего лишь утверждает: «Фашистское милитаристское руководство часто ссылалось на Клаузевица». Довоенное высказывание Хорста фон Метча, что взгляды Гитлера «просто классически совпадали со взглядами Клаузевица», точно так же ничего не говорит для исторического исследования, как и утверждение Буххайта, что Гитлер «хотя якобы и читал Клаузевица, но определенно ничего не понял в нем». Замечание Буллока, основанное на одном из высказываний Франца Гальдера, что Гитлер цитировал Ницше и Клаузевица, чтобы обосновать свои «героические полководческие решения», не подкрепляется фактами. Точно так же не соответствует действительности и сделанное в 1961 г. заявление фон Шрамма, что Гитлер «никогда близко не знакомился с Клаузевицем и не воспринимал его теории».

Известно лишь, что Клаузевиц был знаком Гитлеру еще до первой мировой войны. Эрнст Ханфштенгль, видевший в 1923 г. главный труд Клаузевица «О войне» в библиотеке Гитлера, вспоминает, что Гитлер уже в то время мог «цитировать наизусть целые страницы из Клаузевица». Можно легко доказать, что молодой партийный лидер Гитлер, испытывавший, по словам Ханфштенгля, «безграничный восторг» перед Клаузевицем, использовал его не только для того, чтобы подавлять своих критиков и врагов, и не только для придания себе важности. Известно, что он в деталях знал многочисленные специальные книги по военной истории и военной технике, хотя в публикациях, где об этом говорится, нигде (за исключением Ханфштенгля) не упоминаются конкретные названия. При этом не столь уж важно, что Дениц, Блюментритт, Гаузе, Манштейн и Лисс никогда не слышали из уст Гитлера цитат Клаузевица на совещаниях и в докладах, и даже Варлимонт в отличие от Гальдера не мог вспомнить, чтобы Гитлер где-нибудь ссылался на Клаузевица.

В пользу детального знания теорий Клаузевица может говорить и тот факт, что Гитлер в отличие от других духовных отцов своего мировоззрения постоянно упоминает о нем как об источнике своих решений и оправдывает их именем Клаузевица. Он ссылается на него в своих речах и публикациях, например в речи 18.9.1922 г., в заключительном слове на суде в Мюнхене 27.3.1924 г., в «Майн кампф» (1924–25), в своей второй книге в 1928 г., в публичных речах 27.1.1932 г., 1.9.1933 г., 8.11.1934 г., 14.9.1936 г. и 8.11.1938 г., в прокламации партийного съезда, зачитанной гауляйтером Вагнером в 1938 г., в радиограмме генерал-полковнику Паулюсу 30.1.1943 г., в радиообращении (предварительно записанном на магнитофон) 10.9.1943 г., на совещании 25.4.1945 г. и в своем политическом завещании 29.4.1945 г.

8 ноября 1934 г. в мюнхенском ресторане «Бюргерброй» Гитлер сделал упрек аудитории: «Все вы не читали Клаузевица, а если и читали, то не можете использовать его в интересах современности» [Гитлер заявил: «Движение… выполнило историческую задачу, и нынешним всезнайкам можно сказать только одно: вы все не читали Клаузевица, а если читали, то не поняли, как можно применить его к современности. Клаузевиц пишет, что после героической гибели всегда остается возможность возрождения. Лишь трусы сдаются сами, и это действует как медленный яд. И люди все больше осознают, что в случае необходимости всегда лучше принять ужасный конец, чем выносить ужас без конца».]. Обращаясь к генералам 25 августа 1941 г., он сказал: «Мои генералы знают Клаузевица, но ничего не понимают в военной экономике. Кроме того, я тоже знаю Клаузевица и его изречение: „Сначала надо разбить полевые армии противника и только потом занимать его столицу“». Начальник Генерального штаба Хайнц Гудериан рассказывал о следующем высказывании Гитлера в 1944 г.: «Я изучал Клаузевица и Мольтке и читал все стратегические планы Шлиффена. Я лучше разбираюсь в этом, чем вы». Все это наряду с заявлением Кейтеля в Нюрнберге и сведениями Ханфштенгля свидетельствует о том, что Гитлер не только читал, но и основательно изучал Клаузевица.

В рамках своих исторических представлений Гитлер, как и его бывший учитель Александр фон Мюллер, отводит евреям роль разлагающего фермента и исповедует биологический антисемитизм, реализацию которого он возводит в ранг беспощадной борьбы за существование. «Неужели, – заявил он 1 декабря 1941 г., – природа создала его (еврея. – Прим. автора.) только для того, чтобы он своим разлагающим влиянием приводил другие народы в движение? Если это так, тогда апостол Павел и Троцкий достойны наивысшего уважения, поскольку они внесли самый большой вклад в это дело. Своими действиями они вызывают к жизни защитные реакции. Защита следует за их делами, как бацилла за телом, которое будет ею побеждено». По его убеждению, еврейство является «смертельным врагом любого света», «отравляет кровь других народов», «высасывает из них жизнь», обманывает, вводит в заблуждение, угнетает, отвлекает их от необходимой борьбы за существование и стремится к «победе демократии», которую оно использует как средство разрушения наций.

Гитлер сам достаточно подробно объясняет, каким образом пришел к такому примитивному и искаженному пониманию, которое он называет победой разума над чувством. Стоит почитать его рассуждения. «Сегодня мне трудно сказать, – пишет он в «Майн кампф», – когда слово „еврей“ заставило меня впервые задуматься. В родительском доме я вообще не помню, чтобы при жизни отца произносилось это слово. Я думаю, что он считал культурной отсталостью уже тот особый оттенок, с которым люди произносят это слово… В школе у меня тоже не было повода, чтобы изменить это унаследованное от отца мнение.

Правда, в реальном училище у нас был один еврейский мальчик, к которому мы все относились настороженно… но ни у меня, ни у других при этом не возникало никаких мыслей. Лишь в четырнадцать или пятнадцать лет я стал частенько слышать слово „еврей“, чаще всего в разговорах на политические темы. При этом я чувствовал легкую неловкость и не мог избавиться от неприятного чувства, которое всегда охватывало меня, когда я становился свидетелем межконфессиональных раздоров. По-другому я тогда эту проблему не воспринимал.

В Линце было очень мало евреев [Это утверждение Гитлера не подтверждается фактами.]. На протяжении столетий их внешность приблизилась к европейской и стала человеческой. Я даже принимал их за немцев. Смысл предубеждений против них был мне не совсем ясен, потому что единственное отличие я видел лишь в другом вероисповедании. Я полагал, что их преследуют только за это, и различные негативные высказывания против евреев воспринимал неодобрительно и почти с негодованием…

С такими мыслями я приехал в Вену.

Переполненный впечатлениями в архитектурной сфере… я в первое время не замечал внутреннего расслоения населения в этом гигантском городе… Лишь когда постепенно возвратилось спокойствие и первые впечатления начали складываться в образы, я более обстоятельно осмотрелся в своем новом мире и наткнулся на еврейский вопрос… Я все еще рассматривал евреев как конфессию и по соображениям веротерпимости не одобрял борьбы с ними на религиозной почве. Так, например, тон, задаваемый антисемитской венской прессой, казался мне недостойным культурного наследия великого народа. Меня угнетали воспоминания об определенных событиях средневековья, повторения которых мне не хотелось. Поскольку все газеты, о которых идет речь, не считались ведущими… я видел в них скорее злую зависть как результат неправильного мировоззрения».

Так излагает события Гитлер. Кубицек в отличие от него вспоминает, что отец Гитлера был вовсе не просвещенным космополитом, а скорее антисемитски настроенным последователем Шенерера. Кубицек оспаривает также утверждение Гитлера, что тот не сталкивался в реальном училище с проявлениями антисемитизма. Кубицек утверждает, что когда они познакомились в 1904 г., то есть в то время, когда Гитлер ходил в реальное училище, он уже «имел исключительно антисемитские взгляды».

Особое значение в этой связи приобретают следующие детали: в некрологе в память отца Адольфа Гитлера, помещенном в линцской «Тагеспост» от 8 января 1903 г., Алоиз Гитлер назван «исключительно прогрессивно настроенным человеком», который «искренне выступал за свободную школу». Он был относительно разносторонне образован и постоянно отстаивал «правое дело и справедливость». Данные Адольфа Гитлера в этом пункте совершенно очевидно лучше согласуются с фактами, чем описания Кубицека. Точно так же дело обстоит и с другими высказываниями Гитлера по этому поводу. В «Майн кампф» он пишет, что познакомился в школе только с одним еврейским учеником и что антисемитизм не играл среди учащихся реального училища в Линце никакой роли. В действительности из 329 учеников реального училища, в которое ходил Гитлер, было 15 детей иудейской веры. 299 учеников были, как и Гитлер, католиками, 14 исповедовали евангелическую веру и один православную. В классе 1 «Б», в котором Гитлер учился в 1902 г., состав учеников весной 1902 г. по конфессиональному признаку выглядел следующим образом: 28 католиков, 6 евреев, 5 протестантов.

Это сопоставление позволяет отметить два пункта, которые можно толковать принципиально по-разному: или Гитлер сознательно давал неправильные данные, или говорил правду, утверждая, что антисемитизм среди учеников его школы не имел заметного распространения. Можно только предполагать, что если бы у него в школьные годы уже были определенные антисемитские настроения, то он особо отметил бы в «Майн кампф», что из 38 учеников его класса шестеро были евреями. В ставке «Вольфсшанце» он рассказывал в ночь с 8 на 9 января 1942 г.: «В Штайре у нас был один еврей (профессор Зигфрид Нагель, преподаватель немецкого языка. – Прим. автора.), которого мы как-то заперли в лаборатории. Порядки там были как в настоящей еврейской школе… У него не было никакого авторитета. Мне рассказывали, что раньше его все боялись, потому что он страшно орал. А потом кто-то увидел, как он после этого смеется, и на этом все кончилось… Однажды я читал книгу о грибковых заболеваниях. Он подскочил ко мне, выхватил книгу из рук и швырнул ее на землю. „Вы должны брать пример с меня. Я, по крайней мере, читаю детективы!“»

Гитлер вряд ли впервые соприкоснулся с антисемитизмом только в Вене, как он утверждает. Очевидно, там он занимался этой темой более основательно, чем в Линце. Судя по воспоминаниям в «Майн кампф», он читал в Вене до своего «обращения» в антисемитскую веру газеты «Нойе фрайе прессе» и «Винер тагеблатт», которые находились в собственности евреев и которые ему поначалу нравились ввиду солидности тона и «объективности изложения». Он отмечал только, что эта пресса слишком уж раболепствовала перед императорским двором, «почтительно кланялась даже последнему придворному жеребцу и приходила в восторг от любой похвалы свыше». «Что мне еще действовало на нервы, – писал он, – так это отвратительный культ, который большая пресса устроила в отношении Франции. Мне просто стыдно было, что я немец». Таким образом, Гитлер переключился на газеты, которые больше соответствовали его взглядам. Читая антисемитскую «Дойчес фольксблатт», он обратил особое внимание на Карла Люгера и его партию и пришел к выводу, что эта газета «несколько чище», чем большая венская пресса, хотя бы потому, что она избегала нападок на кайзера, в котором Гитлер видел «не только германского правителя», но и «в первую очередь создателя германского флота». Но, как он позже утверждал, ему первоначально претил резкий антисемитский тон этой газеты. И все же в результате ее чтения он ближе познакомился с Люгером и христианско-социальной партией, к которой до приезда в Вену относился резко отрицательно. Из врага Люгера он превратился в его почитателя. Гитлер, который расценивал это превращение, прежде всего как прогресс в познании и оценке еврейства, говорил по этому поводу: «Если в результате мои взгляды в отношении антисемитизма постепенно изменились, то это была моя самая кардинальная перемена. Она стоила мне большой внутренней душевной борьбы, и лишь спустя месяцы в схватке разума и чувства победа оказалась на стороне разума. Два года спустя чувства подчинились разуму и с тех пор стали его вернейшими спутниками и контролерами.

Во время этой ожесточенной борьбы между духовным воспитанием и холодным рассудком неоценимую службу сослужили мне наглядные уроки венских улиц. Пришло время, когда я уже не слепо бродил по этому великолепному городу, как в первые дни, а открытыми глазами рассматривал не только здания, но и людей. Гуляя однажды по центру города, я вдруг наткнулся на существо в длинном кафтане с черными пейсами». Кубицек, который старается подтвердить и дополнить описания друга своего детства, дает подробное описание и этого эпизода. Он рассказывает, что Гитлер, изучая в Вене «еврейский вопрос», посещал даже синагогу и однажды выступил в полиции свидетелем против задержанного еврея в кафтане и сапогах, из числа тех, что обычно торговали на улицах и площадях пуговицами, шнурками, подтяжками и другими подобными вещами. Он обвинялся в том, что занимался нищенством, и полиция якобы обнаружила в его карманах 3000 крон. Гитлер пишет, что после встречи с этим евреем, которую многие биографы расписывают, не жалея фантазии, он с особым усердием начал изучать всю доступную антисемитскую литературу, чтобы получить максимум информации о евреях. Как пишет сам Гитлер, изложенные там сведения «показались мне такими невероятными, а выдвинутые обвинения настолько серьезными, что меня охватил страх: а правильно ли я поступаю? Я снова потерял покой и уверенность». Он утверждает, что в это время уже перестал верить в чисто конфессиональное различие между немцами и евреями, хотя и не всегда понимал приводимые в антисемитской литературе аргументы, так как они все «исходили, к сожалению, из того, что читатель в принципе уже в определенной степени по крайней мере знаком с еврейским вопросом или даже хорошо разбирается в нем».

По мнению Вильфрида Дайма, речь здесь идет о публикациях в журнале «Остара». Этот журнал издавался расовым фанатиком Георгом Ланцем фон Либенфельсом с 1905 г. и зачастую содержал изображение свастики.

Задачи этого журнала, тираж которого якобы достигал временами 100 тысяч экземпляров, были изложены в № 29 (осень 1908) со ссылками на основополагающие заявления, сделанные в № 3 (1906), 14 и 18 (1907): «„Остара“ – это первый и единственный журнал, занимающийся изучением расовых вопросов и прав человека, который намерен претворить в реальную жизнь результаты расовой науки, чтобы путем планомерной расовой селекции и обеспечения прав человека защитить благородную героическую расу от уничтожения, которое несут с собой социалистические и феминистские подстрекатели». Комментарии излишни. Сказано достаточно красноречиво. В 1900 г. издатель «Остары» основал «Орден нового храма», в который могли вступать только светловолосые мужчины с голубыми глазами. Они брали на себя обязательство жениться лишь на светловолосых женщинах с голубыми глазами. Главным трудом Ланца фон Либенфельса, который был необычайно плодовит как публицист, стал появившийся впервые в 1905 и перепечатанный в журнале «Остара» в промежутке с 1928 по 1930 г. памфлет «Тео-зоология, или Наука о содомских обезьянах и божественном электроне. Введение в древнее и новейшее мировоззрение и оправдание аристократии и дворянства». «Содомскими обезьянами» Ланц называл темных представителей «неполноценных рас», которых он считал некачественной работой демонов в отличие от шедевров богов – светловолосых и голубоглазых арийских героев. Под богами он понимал древние исконные формы человеческого рода, наделенные электрическими органами. Путем расовой «селекции» он хотел возродить богов, «дремлющих в гробах из человеческой плоти», и наделить новую человеческую расу, возникающую на основе арийской героической расы, божественными «электромагнитными и радиологическими» органами, благодаря чему она станет «всезнающей, всемогущей и мудрой» подобно древним богам.

Ланц, считавший себя учителем политиков, творящих историю, называл в числе своих учеников не только Гитлера, но и Ленина, который, по его словам, был наряду с лордом Китченером единственным, кто «понял его учение о войне… и сделал из него надлежащие выводы». Это абсурдное утверждение Ланца фон Либенфельса, монаха, вышедшего в 1899 г. из ордена цистерцианцев, присвоившего себе дворянский титул барона, докторское звание и подделавшего себе свидетельство о рождении, изменив в нем место рождения и став старше на два года, говорит само за себя. Этого авантюриста звали на самом деле Адольф Йозеф Ланц (1874–1954), он был сыном венского учителя Иоганна Ланца из Пенцинга. Мнение Дайма, что он был не только автором сочинений, которые вызывали такие трудности у юного Гитлера, но и «человеком, снабдившим Гитлера идеями», содержит в себе два недоказанных положения. Вполне возможно, что Гитлер ознакомился в Вене с памфлетами Ланца, хотя он нигде не упоминает ни о Ланце, ни о его публикациях в отличие, например, от «Протоколов сионских мудрецов», ставших для него, по словам Александра Штайна [Поскольку Август Кубицек в беседе с Даймом не смог вспомнить о том, видел ли он когда-либо у Гитлера журнал «Остара», можно предположить, что тот познакомился с этими публикациями после того, как расстался с Кубицеком в конце лета 1908 г. В это время в журнале появились следующие статьи: «Облик расы. Очерк расовой физиогномики» (№ 28), «Общая расовая соматология» (№ 30) и «Особенная расовая соматология II» (№ 31).], настоящей школой. «Теории» Ланца, которому запретили публиковаться после ввода вермахта в Австрию, не имели особого значения для становления Гитлера как антисемита.

Идеологические понятия, аргументы и формулы, которыми Гитлер после сентября 1919 г. начинает подкреплять свои взгляды по еврейскому вопросу, можно отыскать во множестве близких друг другу по содержанию книгах, брошюрах, журналах и листовках «известных» авторов, которые формировали общественное мнение на германоязычных территориях еще до первой мировой войны и особенно после ее окончания. В Линце Гитлер наряду с газетами «Флигенде блеттер» и «Алльдойчес тагблатт» читал пользовавшийся особой популярностью среди учеников реального училища календарь «Зюдмарк» (использовавшееся пангерманистами название Австрии. – Прим. перев.), который пропагандировал идеи Общества охраны границы «Зюдмарка» и формулировал основные принципы «сознательной германской» политики. Так, например, в 1904 г., когда Гитлер переехал из Линца в Штайр, в этом издании содержались требования «усиления германского самосознания», «осознания сущности нашего народного духа и предназначения, указанного провидением немецкому народу», «воспитания сильных народных натур» и «глубокого изучения истории как путеводной звезды для любых действий на благо великого объединенного немецкого народа». Лексика Гитлера частично позаимствована из формулировок календаря «Зюдмарк».

Решающее значение для становления Гитлера как антисемита имели публикации австрийских пангерманистов, находившихся под влиянием Георга фон Шенерера, который, как и отец Гитлера, был родом из окрестностей Шпиталя и которого Гитлер боготворил еще в Линце. Еще до февраля 1908 г., когда антисемитски настроенный адвокат из Майнца Генрих Клас был единодушно избран лидером Всегерманского союза, Шенерер придал австрийскому пангерманистскому объединению антисемитское направление. Но и пангерманистам Германского рейха, о котором Гитлер мечтал еще в школьные времена, эти идеи не были чужды. Эрнст Хассе, бывший до февраля 1908 г. лидером пангерманистов, уже в 1897 г. в своей книге «Всемирная политика Германии» констатировал, что «наше будущее построено на крови», и его очень удивляло, что «такой, казалось бы, простой факт в течение долгого времени оставался незамеченным». После того как Людвиг Шеман перевел на немецкий язык изданную в XIX веке книгу графа Гобино «Эссе о неравенстве человеческих рас» и после появления «Основ XIX века» Хьюстона Стюарта Чемберлена» во Всегерманском союзе сразу же объявились поборники расовой теории. Место господствовавшей до этого либеральной идеи равенства всех существ, имеющих человеческий облик, заняла теория «значения расового состава нации».

Приверженец Шенерера Гитлер и в Линце, и в Штайре, и в Вене пристально следил за развитием событий во Всегерманском союзе и истолковывал все это на свой лад. Когда в феврале 1919 г., за полгода до того, как Гитлер в Мюнхене написал свое «исследование» по еврейскому вопросу, Всегерманский союз на своем съезде в Бамберге проповедовал биологический антисемитизм, Гитлер знал его программу и аргументы уже более десяти лет. Сформулированное в пункте 5 программы пангерманистов от 1919 г. положение о «борьбе с разлагающим еврейским влиянием как расовой задаче, не имеющей ничего общего с вопросами веры», находит свое отражение и в «исследовании» Гитлера 1919 г.

Спустя пять лет после написания этого исследования Гитлер, говоря о евреях, использует в «Майн кампф» формулировки, понятия и образы, с которыми он еще не был знаком в 1919 г. Новыми, например, являются такие выражения, как «паразит», «международный паразит», «бацилла», «бациллоноситель», «вампир», «разлагающий грибок человечества», а также утверждение, что «Земля, как и миллионы лет тому назад, будет нестись в эфире без людей, если еврей одержит победу над народами этого мира». Хотя Гитлер уже в Линце познакомился с запасом понятий того круга духовного общения, откуда происходят эти образы, он до 1921 г. охотнее пользуется формулировками и программными концепциями пангерманистов. Опыт общения со «свободолюбивыми идеями», понимание которых доставляло ему трудности в Линце, Штайре и, пожалуй, даже в Вене, оставил на нем свой отпечаток на длительное время. После 1921 г. он устраняет это препятствие. Когда благодаря его усилиям партия насчитывает 28 % чиновников и служащих (частично с высшим образованием), 20 % торговцев и владельцев магазинов и 7 % других представителей умственного труда, он уже не может себе позволить «чего-то не понимать». Таким образом, в «Майн кампф» уже появляются в качестве родоначальников идей «ученик» Дарвина Эрнст Геккель и его последователь Вильгельм Бёльше, не названные, правда, по имени. В 1921 г. Гитлер познакомился со вторым изданием вышедшей впервые в 1899 г. книги Бёльше «От бациллы до обезьяночеловека», в котором автор дает картину «неприкрытой борьбы за выживание зоологической особи человека против низшей формы органической жизни» [ «Выражение „бацилла“… я употребляю как самый удобный эвфемизм, – поясняет Бёльше. – Оно лучше всего передает угрожающее содержание, которое я имею в виду».], пророчит человеку XX века «последний и решительный бой» против «третьего рейха» бацилл и заявляет, что человек, лишь в XIX веке завоевавший «господство на земле», «по всей вероятности, останется победителем и в этом бою». Мысль о том, что бацилла угрожает человеку, который всего несколько десятилетий назад вовсе не знал своего «самого страшного врага», Гитлер своеобразно включил в свое «мировоззрение» и с тех пор больше не говорил о евреях как о людях. «Обнаружение еврейского вируса… стало одной из величайших революций, совершенных в мире, – пишет Гитлер. – Борьба, которую мы ведем, имеет ту же самую природу, что и борьба, которую в прошлом веке вели Пастер и Кох. Как много болезней вызываются еврейским вирусом… Мы вновь обретем здоровье лишь тогда, когда устраним евреев». В книге «Майн кампф», название которой, возможно, возникло вследствие изучения трудов Бёльше, говорится: «Еврей всегда был паразитом на теле других народов… Его способ распространения… типичен для всех паразитов. Он постоянно ищет новую питательную почву для своей расы… остается паразитом, который, подобно вредной бацилле, усиленно размножается, как только найдет подходящую питательную почву для этого. Последствия его жизнедеятельности также схожи с паразитами: там, где он появляется, рано или поздно погибает народ-хозяин». Следствием изучения Бёльше стали не только взгляды и формулировки Гитлера по еврейскому вопросу и ужасающие меры, которые предпринимались против евреев, которых в конце концов уничтожали, подобно вредным насекомым, средством для борьбы с вредителями «Циклон Б», но и личный страх Гитлера перед грязью, перед заразными болезнями и его прямо-таки болезненная мания постоянно мыть и без того чистые руки [Ожесточенную полемику дилетанта в естественных науках Бёльше с признанными авторитетами и с «умниками из числа институтских профессоров» Гитлер до конца своей жизни считал совершенно уместной.].

Подобная оценка евреев не дает Гитлеру повода считать себя убийцей бессчетного количества людей. Наоборот, он считает себя посланным провидением спасителем человечества [В 1924 г. Гитлер писал: «Я верю сегодня в то, что действую по воле всемогущего Творца. Борясь с евреями, я борюсь за дело Господа».]. Евреи для него подлежат полному уничтожению, русские в соответствии с извращенной идеологией времен второй мировой войны – «собаки» и «свиньи» или, в лучшем случае «недочеловеки», заслуживающие сострадания, так как (по Мольтке) гуманизмом является прекращение страданий врага путем его быстрого убийства. Почти единогласно высказываемое мнение, что сдерживающие факторы у Гитлера совершенно отмерли, исходит из недоказанных предпосылок. Можно поспорить, способен ли был Гитлер собственными руками убить кого-нибудь, чего он как само собой разумеющегося требовал от других [Как удалось установить автору в 1971 г., в Хадамаре убивали и немецких солдат, ранения которых не оставляли надежд на возвращение в строй: летчики пикирующих бомбардировщиков, у которых возникли нарушения в психической сфере, и другие военнослужащие, потерявшие, к примеру, обе руки или ноги.]. Даже в «период борьбы», когда ему постоянно приходилось участвовать в стычках в различных залах и когда он демонстративно носил с собой кожаную плетку, он лично не участвовал в драках. Лишь однажды, 9 августа 1921 г., он ударил политического противника. Он ни разу не присутствовал при убийстве или казни, если не считать его пребывания на фронте с 1914 по 1918 г. После того как некоторые из его соратников 9 ноября 1923 г. были убиты в Мюнхене, он боролся с желанием покончить с собой и страдал неврозом, который мучил его в течение многих лет и вновь возобновился после сталинградской катастрофы. Эрнст Рём, который отлично знал Гитлера еще с 1919 г., не случайно требовал в 1934 г., чтобы фюрер лично пришел и расстрелял его, после того как он не только открыто проигнорировал настойчивые и публичные предупреждения Гитлера, но и ответил на них неудачной попыткой государственного переворота [28 июня 1934 г. в различных частях рейха, например в Аннаберге, Шайбенберге, Шварценберге и Ауэ, были подняты в ружье военные части, а тысячи эсэсовцев ждали приказа выступить против СА. То, что ремовский путч является всего лишь выдумкой национал-социалистов, – это легенда. В Мюнхене отряды СА стояли с оружием на Кенигс-плац, в Кемнице они 30 июня вышли маршем «на маневры» с полной выкладкой и с полевыми кухнями. В одном только округе Ханау полиция изъяла у штурмовиков 4 грузовика винтовок, пистолетов, карабинов, пулеметов и боеприпасов.]. Хотя Гитлер уже в середине января 1934 г. более чем детально был проинформирован о действиях [Так, например, Рем 15 января 1934 г. направил 6-страничное циркулярное письмо с различными конкретными указаниями в приказном тоне баварскому премьер-министру, в министерства внутренних дел и юстиции, начальнику политической полиции, гауляйтеру Баварии и даже самому Генриху Гиммлеру, где заявлял, что начальникам подразделений СА в будущем отводится роль контрольной и надзирающей инстанции наряду с правительством рейха, поскольку все партии и «любая общественная оппозиция» устранены.] и намерениях Рема, а уже с началом акции против Рема и его последователей, развернутой по настоянию Геринга и Геббельса, отлично знал, что его старый соратник уже «назначил» послов за границей, снабдил их деньгами и наделил полномочиями [В багаже берлинского руководителя СА Карла Эрнста, например, которого вместе с молодой женой сняли 29 июня 1934 г. в Бремене с парохода, на котором он собирался отплыть в Тенерифу, было обнаружено 40 тысяч марок и письменные полномочия Эрнста Рема на занятие поста посла контролируемого Ремом правительства во Франции.], однако он отказался, к недоумению Гесса, Геринга и Геббельса, лично застрелить Рема. Заявление Бломберга от 1 июля 1934 г., что «фюрер с солдатской решимостью и образцовым мужеством лично разгромил предателей и бунтовщиков», могло обмануть только непосвященных, которым Гитлер, Геббельс и Геринг пытались из пропагандистских соображений навязать свою точку зрения.

Общеизвестно, насколько трудно было во время восточной кампании убедить Гитлера посетить командные пункты даже групп армий, хотя убитых и раненых там можно было увидеть лишь в исключительных случаях. От посещения передовых позиций его, вероятно, удерживало опасение, что при столкновении с действительностью рухнет его вера в победу, хотя в душе он уже в 1941–42 гг. утратил иллюзии на этот счет. Страха за свою собственную жизнь он не испытывал. Его ссылки на то, что фронтовые офицеры и командующие армиями, будучи у него в гостях, подробно информировали его обо всем и, следовательно, не было необходимости бывать на передовой, служили лишь отговоркой. Многие военные и люди из его непосредственного окружения были твердо убеждены, что он избегал посещения фронтов лишь потому, что не мог выносить вида убитых и раненых, хотя не испытывал никакой привязанности к солдатам, рассматривал их как инструмент и подсчитывал потери обычно по количеству «списанных винтовок», подбитых танков или самолетов.

После покушения на Гитлера 20 июля 1944 г., его охватили злость и чувство мести, и он потребовал, чтобы участников неудавшегося заговора подвесили «на крюках, как скот на бойне». Он приказал превратить казни в унизительные мучения и заснять их на пленку, что было его окружением воспринято как намерение время от времени показывать этот фильм сомневающимся или противникам, чтобы заставить их под страхом смерти отказаться от каких-либо действий, направленных против него. То, что он впоследствии сам посмотрел этот фильм, удивило их, тем более что они знали, что он не мог даже смотреть на разрушенные города. «Вы можете поверить мне, – спрашивал он сопровождавшего его врача Брандта в марте 1945 г., – что мне не хватает силы воображения, чтобы представить себе, как все это выглядит?» Мнение, что Гитлер, который без колебаний утверждал смертные приговоры и росчерком пера отменял приговоры суда, связанные с лишением свободы, настаивая на смертной казни, сам был вполне в состоянии сделать то, что приказывал другим, опирается на предположение, что он из-за невероятной физической и психической перегрузки должен был экономить силы и только поэтому избегал подобных ситуаций. Документально подтвержденные факты убедительно опровергают этот тезис. Тот факт, что он даже своей поварихе не смог сказать в лицо, что увольняет ее, когда выяснилось, что она еврейка, позволяет, кроме того, предположить, что он даже при убийствах евреев мог проявлять бесчеловечность только до тех пор, пока не глядел им в глаза. С Гретль Слезак он даже завязал роман, хотя знал, что ее бабушка была еврейкой. Гитлер поступал вопреки своему чувству, потому что был убежден, что его знания и представления содержат истинный ключ к истории и реальности.

Последовательное развитие антисемитизма Гитлера достаточно легко поддается описанию, но на вопрос, почему такой незаурядный, одаренный, начитанный и знающий человек, как Гитлер, мог поддаться такому ужасному заблуждению, ответить не так уж просто. Элементы, из которых он строил свои представления, складывались как из ясных, так и из туманных деталей. На один из этих элементов, сыгравших очень важную роль в его развитии, указывает тот факт, что антисемитизм в Австрии и Германии имеет особенно жестокие традиции.

Важнейшие этапы мученического пути евреев, причиной которого стал Гитлер, совпадают с историческим опытом еврейского народа в Австрии. В подтверждение этого достаточно привести лишь несколько примеров: 1 апреля 1933 г. в рейхе был объявлен бойкот немецким предприятиям. Штурмовики СА в форме стояли у входов в еврейские магазины с плакатами, призывавшими немцев ничего не покупать у евреев.

С сентября 1935 г. евреев объявили «нежелательными персонами» в общественных местах, кафе, ресторанах и магазинах. С 10 октября 1941 г. евреям, которые хотели выйти из своих квартир на улицу или воспользоваться общественным транспортом, требовалось специальное разрешение.

За 110 лет до этого, 14 декабря 1821 г., от всех евреев, живших в Карлсбаде, потребовали «…до двадцатого числа сего месяца включительно вывезти под угрозой штрафа все свои товары и вообще покинуть Карлсбад. В случае неисполнения товары будут конфискованы, владельцы насильственно препровождены куда положено, а домовладельцы, сдающие квартиры израилитам, подвергнутся строгому наказанию». Население города Райхенберга было извещено: «Сразу же после объявления сего… всем евреям, за исключением имеющих временное разрешение еврейских торговцев, предписывается покинуть город. Имеющим разрешение не дозволяется в их отсутствие оставлять в городе круглогодично прислугу. Одновременно строжайше запрещается деревенским жителям принимать у себя евреев под угрозой ареста». Ни одному из домовладельцев не разрешалось «под угрозой штрафа в 25 гульденов сдавать комнаты евреям за исключением имеющих временное разрешение». «В рыночные дни и при проезде через город» их надлежало препровождать «в гостиницы, предназначенные для проживания приезжих, а по истечении трех дней выселять». Власти недвусмысленно предупреждали: «Настоящим предупреждаем и напоминаем каждому жителю, что запрещается давать приют евреям под угрозой штрафа в 25 гульденов».

К весне 1939 г. около 250 тысяч евреев выехали из Германии, большей частью оставив все свое имущество.

Начиная с 19 июня 1941 г. известных граждан еврейской национальности начали депортировать на восток.

9 декабря 1836 г. 14 евреев были выселены из Карлсбада, 16 февраля 1839 г. еще десяти было приказано покинуть город в течение 48 часов.

В 1866 г., после победы Пруссии над Австрией и Саксонией, румынские евреи были объявлены иностранцами.

17 августа 1938 г., спустя несколько месяцев после «аншлюса», всех евреев в Австрии заставили носить имя Израиль, а евреек – Сара.

Еще в XVIII веке в Австрии многие евреи не имели фамилии, а в XIX веке выбор фамилий для них был регламентирован. Так, например, 18 февраля 1802 г. вышел указ, запрещавший евреям принимать дворянские фамилии. Очередной закон 1887 г. запрещал евреям брать «еврейские» имена, например из Ветхого Завета, или присваивать себе фамилии, образованные от названий австрийских населенных пунктов.

Несмотря на все знание деталей, причины антисемитизма Гитлера до конца не выяснены. Чтобы окончательно и полно прояснить этот феномен, недостаточно ни данных из его истории болезни, ни исторических фактов, ни документов, ни выводов, основанных на данных психологии и психиатрии. Показательным в ряду многочисленных сомнительных свидетельств психологов и психиатров является вывод Александра Митчерлиха, который утверждает, что в период с 1912 по 1914 г. Гитлер страдал «манией преследования», которая в значительной степени определяла его решения и образ действий вплоть до самой смерти. Он предполагает, что эта «мания» стала следствием описанной Гитлером в «Майн кампф» встречи с евреем в длинном кафтане. Митчерлих и его последователи так и не поняли, что рассказ Гитлера был не более чем литературным пропагандистским описанием превращения молодого человека, воспитанного в буржуазно-космополитическом духе, в фанатичного антисемита. Гитлер был антисемитом еще до приезда в Вену. Болезненные формы это приобрело лишь спустя десятки лет. В период с 1909 по 1913 г. Гитлер часто общался с евреями. Одному из них он поручал продавать свои картины и делился с ним выручкой. Почти ежедневно он вместе с Кубицеком посещал Венскую придворную оперу, хотя ее директором в то время был дирижер филармонического оркестра и композитор еврей Густав Малер [В октябре 1907 г. Малер переехал в Нью-Йорк.]. Подобно Митчерлиху, Алан Буллок тоже придавал чрезмерно большое значение рассказу Гитлера, повторенному Кубицеком. Ему представлялись роковыми упомянутый в описании Гитлера еврей в кафтане и изложенная в «Майн кампф» версия о первом столкновении с проституцией как чисто еврейским занятием и средством разрушения арийской расы. Аналогичные выводы делали также Уильям Ширер, Ганс Бернд Гизевиус и Макс Домарус. Гизевиус, озаглавивший даже один из разделов биографии Гитлера «Еврей в кафтане», делает из этого рассказа Гитлера следующий вывод: «Мы должны придавать этой судьбоносной встрече совершенно противоположный смысл. Гитлер уже давно ищет козла отпущения. Кто-то ведь должен быть, в конце концов, виноват в его теперешнем незавидном положении и грядущей беде, причем это должно быть не учреждение, не роковое стечение обстоятельств, не ложное учение, не недостаток знаний, не идея и не чей-то личный промах. Нет, это должен быть человек из плоти и крови». Такое толкование, вытекающее главным образом из версии Гитлера, изложенной им в «Майн кампф», что он бедствовал в Вене после 1908 г., так же мало соответствует реальным фактам, как и широко распространенная теория Ольдена, Буллока и Ширера, что Гитлер стал антисемитом вследствие приписываемой ему зависти, возникшей на сексуальной почве [Как и другие видные биографы (например, Ширер), Буллок придерживается мнения: «Возможно, Ольден прав, видя корни антисемитизма в мучавшей его сексуальной зависти».]. Предположение Перси Эрнста Шрамма, что антисемитизм Гитлера берет свое начало из «ранних юношеских впечатлений», получает «естественное» развитие за годы, проведенные в Вене, и неизбежно усиливается в «период борьбы», также в значительной степени основывается на «Майн кампф» Гитлера, где описания во многих случаях явно противоречат фактам. Утверждения, восходящие к Гансу Франку и сформулированные Францем Етцингером, о том, что Гитлер, возможно, сам был евреем и поэтому с такой звериной жестокостью ополчился на них, являются не более чем фантазией. Попытка американского историка Рудольфа Биниона объяснить антисемитизм Гитлера тем, что Клара Гитлер умерла после операции, в ходе которой ей давали «наркотический газ», а сам Гитлер во время первой мировой войны вследствие тяжелого отравления газом под Ла-Монтенем оказался в лазарете в Пруссии, где и пережил революцию, также является надуманной и не заслуживает дальнейшего рассмотрения.

Поскольку жизнь Гитлера до начала первой мировой войны была достаточно обеспеченной, то не выдерживает критики и другая широко распространенная теория, что он стал антисемитом, потому что потерпел в юношеском возрасте фиаско и для самоутверждения нуждался в «козле отпущения». За исключением ранней потери родителей, в его жизни не было факторов, которые могли бы сыграть отрицательную роль. Гитлер, который хотел стать художником и архитектором и вовсе не собирался вести нормальный «буржуазный» образ жизни, был талантлив, целеустремлен и жизнерадостен, хотя ему и не удалось с наскока поступить на учебу в Вене, как, впрочем, и будущему директору Академии изобразительных искусств. Кроме того, он располагал немалыми деньгами и мог вести беззаботную жизнь. Утверждение, что в 1918 г. в послевоенной Германии он мог сделать себе карьеру, только будучи ярым проповедником антисемитизма, исходит из предположения, что антисемитизм служил ему всего лишь средством для достижения цели, что также неверно. Неоднократные высказывания Гитлера, что он выполняет «волю Творца, борясь с евреями», выражают его глубокие убеждения. Этому не противоречит и то, что он наедине с самим собой сомневался в своем «предназначении» и в своей теории, о чем свидетельствует Генрих Хайм как человек, которому доводилось слушать самые сокровенные слова Гитлера и который с ведома Мартина Бормана тайком записывал их. По словам Хайма, Гитлер в 1941 г., находясь на вершине власти и своих военных успехов, в кругу особо доверенных людей сомневался, что его политика, проводимая в отношении евреев, является правильной в историческом аспекте. Неопубликованные высказывания Гитлера по этому вопросу не представляют особого значения по сравнению со всей совокупностью исторических фактов. Образ Гитлера предстает в еще более ужасном свете, если учесть, что его порой мучила мысль, что он своей антиеврейской политикой действовал вопреки «духу истории» и, таким образом, был неизбежно обречен на крах [Сходным образом высказывал свои сомнения и сам Гитлер: «Не заслуживает ли этот народ, вечно живущий на земле, награды в виде самой земли? Имеем ли мы объективное право на борьбу за самосохранение, или оно лишь субъективно существует в нас?»]. Якобы высказанное в этой же ситуации опасение, что будущие поколения, возможно, не поймут его антиеврейской политики [Рихард Корхер, которому Гиммлер в 1942 г. поручил собрать статистические данные об «окончательном решении еврейского вопроса в Европе», сообщил 31 марта 1943 г., что количество евреев в Европе с 1933 по март 1943 г. «сократилось примерно на 3,1 миллиона человек».], потому что они уже не будут знать, кто такие евреи, тоже может быть истолковано в этом смысле. Оно скорее демонстрирует убежденность Гитлера и его решимость оставить после себя рейх, свободный от евреев. При этом он думает о том, какой памятник воздвигнут ему в немецкой истории. Можно считать абсолютно доказанным, что Гитлер никогда всерьез не допускал, что заблуждается в этом отношении. В своем завещании, где он изложил мысли, занимавшие его вплоть до самоубийства, он призывал своих последователей: «Прежде всего я требую от руководства нации самым тщательным образом соблюдать расовые законы и оказывать безжалостное сопротивление отравителю всех народов мира, международному еврейству». В последние часы своей жизни он все же скорректировал свое представление о народах Востока, но не изменил отношения к евреям. «Если я на основании данного мне Богом разума изменяю свою жизнь, – заявил он 13 декабря 1941 г., – то могу ошибаться, но никогда не лгу».

В этой связи уместно задать вопрос об отношении Гитлера к религии и церкви. Здесь достаточно только упомянуть о том, что он, несмотря на явные параллели с учениями стоиков и идеями эпохи Просвещения, не основывался на теориях какой-либо одной школы или одного авторитета. Дополнительную трудность в определении его духовных отцов и ведущих воззрений представляет и тот факт, что Гитлер считал себя глубоко религиозным и «искренне благочестивым» человеком, положительно относился к религии и религиозным верованиям и в то же время отрицал церковь, которую в беседах зачастую идентифицировал с религией. Судя по внешним проявлениям, он был абсолютно не религиозен. Он хотя и принадлежал к церкви до самой смерти, демонстративно отстранился от нее, объявляя религиозные учения «однозначно сумасшедшими», угрожал ей, открыто боролся с ней и издевался над священнослужителями. Он считал само собой разумеющимся, что современные люди, знакомые с естественнонаучными изысканиями, не могут воспринимать церковь всерьез, однако постоянно называл религиозные верования благом для человечества. «Вера, – рассуждал он в ноябре 1941 г., когда военное счастье начало отворачиваться от него, – это совершенно чудесное явление для людей». Уже в октябре, когда его мучили болезни и он был убежден, что жить ему осталось недолго, он сказал: «Не подлежит сомнению, что мы – существа лишенные воли и что существует некая духовная сила… Отрицать это было бы глупостью. Тот, кто верит во что-то ложное, стоит все же выше того, кто не верит ни во что». Хотя он постоянно пытался навязать свое мировоззрение всем окружающим, однако в отношении религии, под которой он понимал «веру человека в божественное начало», он поступал совершенно по-другому. «Я не хочу навязывать крестьянке свою философию, – заявлял он. – Учение церкви это тоже своего рода философия, хотя она и не стремится к истине. Поскольку люди не в состоянии размышлять о великих вещах, это не приносит особого вреда. В конечном итоге все это приводит к пониманию беспомощности человека перед вечными законами природы. Не страшно, если мы придем к осознанию того, что… спасение человека состоит в том, чтобы попытаться понять божественное провидение и не восставать против закона. Если человек… покорно склоняется перед законом, то это прекрасно». Он охотно и часто, особенно в последние годы своей жизни, употреблял вместо слова «Бог» понятие «провидение», под которым стоики понимали силу, которая разумно управляет происходящими в мире событиями и человеческой жизнью. Утверждение Шрамма, что Гитлер понимал провидение в смысле своего биологического мировоззрения, употреблял для собственного самоутверждения и все «больше и больше сводил его к культу собственного „я“», опирается на высказывания Альфреда Йодля и Карла Брандта, чьи суждения в этой связи не слишком надежны. Гитлер говорил о «провидении» в том смысле, как его понимали стоики. Это некая сила, которая предусматривает все, поддерживает созданный ею мир и управляет им по своему усмотрению. Можно привести множество доказательств, что Гитлер искренне верил, будто подчиняется высшей божественной силе. Как перед широкой аудиторией, так и в узком кругу людей он с этой точки зрения оценивал и свои успехи, и неудачи. Так, например, 23 августа 1944 г. он рассказывал своему отоларингологу Эрвину Гизингу о поражении под Сталинградом, вину за которое он безусловно брал на себя: «Такие оплеухи, как Сталинград, судьба часто раздает во время войны, и я знаю, что провидение немало отвешивало их противнику до того и еще отвесит в будущем». А 21 сентября 1944 г. он заявил одному врачу в связи с событиями 20 июля 1944 г.: «Если у меня когда-нибудь и были сомнения в предназначении, которое уготовано мне провидением, то теперь они уже определенно исчезли. Мне каждый день… кажется чудом, что я вышел живым из этой груды обломков». В феврале 1945 г., незадолго до самоубийства, он успокаивал своего врача, попавшего к тому времени в немилость: «Провидение до сих пор четко указывало мне дорогу, и я буду непреклонно идти по предписанному мне пути, невзирая ни на что». Из-за своего негативного отношения к церкви, которая, по его мнению, использовала имя Господа в своих целях, и из-за влияния естественных наук на свое отношение к религии он не решался в открытую назвать «провидение» Богом. В узком же кругу он порой называл Бога «всемилостивейшим». «Если кто-то утверждает, – разъяснял он, например, 24 октября 1941 г., – что Бог сотворил молнию, то он не так уж и неправ. Но совершенно точно одно, что Бог управляет молнией не так, как утверждает церковь. Церковь извращает понятия в своих земных целях». По Гитлеру, религия возникла в момент истории человечества, не поддающийся точному определению. Оценивая мифы и легенды, он полагает, что она возникла вследствие того, что люди «осознали в понятийном плане полузабытые воспоминания и силой разума обогатили их представлениями, которые служили церкви для того, чтобы удержать власть». Это объяснение не так уж сильно расходится с интерпретацией Фридриха Энгельса, который, критикуя подход Людвига Фейербаха к сущности религии, полагает, что ее источником могла быть сравнительная мифология индоевропейских народов – индийцев, персов, греков, римлян, германцев, а также кельтов, литовцев и славян [Карл Маркс, напротив, утверждал в «Критике философии права Гегеля» (1843), что человек сам создает себе религию, которая отражает «самосознание и самоощущение человека, который или еще не нашел сам себя, или уже потерял», и которая представляет собой фантастическое «олицетворение человеческой сущности», поскольку «человеческая сущность не является подлинной реальностью».]. В представлении Энгельса, который признает за религией относительную долю правды, понимает ее как рефлексию объективных, хотя и имманентных факторов и интерпретирует ее как фантастическое отражение внешних явлений в головах людей, считающих их сверхъестественными силами, управляющими их бытием, религия возникла в «первобытные времена из древних ложных представлений человека о своей собственной и окружающей природе». Если Энгельс считал, что религия в течение некоторого времени играла положительную роль в процессе развития, и предсказывал, что она будет неизбежно вытеснена коммунизмом вследствие изменения экономических условий, то Гитлер вовсе не был в этом убежден и не желал такого развития событий. Он хотел сохранения религии, которая, по его мнению, «была поначалу… более человечной», как средства подавления человека и поддержки власти [В «Майн кампф» он утверждал, что общая религиозная идея «означает для каждого индивидуума чаще всего освобождение собственных мыслей и действий… не ведя к той эффективности, которая произрастает из внутреннего религиозного чувства в тот момент, когда из чисто метафизического и ничем не ограниченного мира мыслей формируется четко ограниченная вера». Безусловно, отсюда берет начало связанное с его мировоззрением требование веры, не терпящей возражений. Он писал, что высшие идеалы «постоянно соответствуют самым глубинным жизненным потребностям. Вера, помогая людям подняться над уровнем животного существования, в действительности способствует укреплению и обеспечению собственного существования. Если лишить человека религиозного воспитания, ничего не давая ему взамен, и тем самым отнять у сегодняшнего человечества его религиозные принципы, которые в практическом преломлении являются нравственными и моральными, то последствия проявятся в тяжелом потрясении основ его существования. Следовательно, можно с уверенностью предположить, что не только человек живет для того, чтобы служить высшим идеалам, но и эти высшие идеалы, в свою очередь, являются предпосылкой его существования как человека. Таким образом, круг замыкается». Насколько программным было это определение, ярко демонстрирует следующий отрывок: «Без четко ограниченной веры религия в своем расплывчатом многообразии будет не только бесполезной для жизни человека, но и может привести ко всеобщим потрясениям».], но не хотел сохранения церкви. В его понимании она не заслуживала положительной оценки в истории. «Период с III до середины XVII века, – писал он о средневековой церкви, – это самая жестокая эпоха в истории человечества. В это время царили жажда крови, подлость и ложь». В отличие от Энгельса он был убежден, что придет день, когда церковь нужно будет уничтожить силой. «Я не считаю, – заявил он в 1942 г., – что все должно остаться по-прежнему. Провидение дало человеку разум, чтобы он действовал в соответствии с ним. Разум говорит мне, что необходимо покончить с царством лжи. Однако он в то же время подсказывает мне, что для этого еще не настало время. Чтобы не участвовать во лжи, я держал священников подальше от партии. Если понадобится, я не испугаюсь борьбы и буду немедленно действовать, когда опыт покажет, что время настало». В юности, как заявлял Гитлер в декабре 1941 г., он придерживался мнения, что церковь надо уничтожить немедленно, безоговорочно и беспощадно, «словно динамитом». Теперь же он намерен вести действия, направленные на то, чтобы на церковных кафедрах «перед старушками стояли абсолютные остолопы» и чтобы церковь отмерла, «как пораженная гангреной конечность».

Известно, что Гитлер, для которого католическая церковь была во время учебы в начальной школе в Ламбахе и Леондинге таким авторитетом, что он сам хотел стать священником [Гитлер писал в «Майн кампф»: «При всем при том у меня была отличная возможность часто наслаждаться праздничным великолепием пышных церковных праздников (в Ламбахе. – Прим. автора.). Нет ничего удивительного, что сан священника казался мне в высшей степени достойным идеалом».], начал утрачивать свое положительное отношение к ней уже в Линце под влиянием своего «прогрессивно настроенного» отца, о котором линцская газета «Тагеспост» 8 января 1903 г. писала в некрологе как «об истинном стороннике свободной школы». Можно также считать доказанным, что не только Алоиз Гитлер отрицательно повлиял на отношение своего сына к церкви, но и сами преподаватели религии Зилицко и профессор Шварц, которого Гитлер и его одноклассники считали недалеким и нечутким человеком и которого они обвиняли в том, что почти 90 % учеников реального училища в Линце воспринимали католическую церковь и религию как нечто чуждое, а некоторые даже полностью отказывались от нее. Показателен в этом отношении рассказ Гитлера об уроках Шварца. «Уроки религии у нас вели священники, – рассказывал он в ночь с 8 на 9 января 1942 г. – Я постоянно задавал вопросы. Чисто экзаменационный материал я знал как никто. Тут со мной ничего нельзя было поделать. По религии у меня всегда были отличные оценки, зато по поведению неудовлетворительные. Я с удовольствием затрагивал сомнительные темы из Библии: „Скажите, пожалуйста, господин профессор, как это понимать?“ Следовал уклончивый ответ. Но я задавал вопросы до тех пор, пока у Шварца не лопалось терпение: „Ну, хватит, садитесь, наконец!“

Однажды он спросил меня: „А ты молишься утром, в обед и вечером?“

„Нет, господин профессор, не молюсь. Я не думаю, чтобы Господь Бог интересовался вопросом, молится ли ученик реального училища!..“

У Шварца был большой голубой носовой платок, который он доставал из-под подкладки пиджака. Он был такой грязный, что прямо хрустел, когда он его разворачивал. Однажды он забыл его в классе. Когда он стоял с другими учителями, я подошел к нему, держа платок кончиками пальцев за уголок: „Прошу вас, господин профессор, вы забыли платок“. Он взял его и просверлил меня взглядом насквозь. Класс ликовал! В этот момент подошел профессор Хюбер. „Послушайте, Гитлер, в следующий раз, когда будете нести платок, несите его как-нибудь по-другому!“ Я ответил: „По-другому я не мог его принести, господин профессор…“

На Штайн-штрассе у него (Шварца. – Прим. автора.) жила родственница, у которой был магазин… Мы заходили к ней и спрашивали самые немыслимые вещи вроде дамских панталон и всего такого прочего. У нее этого не было. Мы начинали кричать: „Какая отсталость! Ничего нельзя купить!“ На Пасху нам нужно было идти к исповеди. А перед этим нам устроили репетицию. Нас это развеселило. Вся исповедь состояла в том, что каждый подготовил себе громадный список грехов. Самые невероятные истории, на которые только способен последний сорванец. Во время перемены я написал на доске: „Всем списать!“ А дальше шло такое, на что ни один тринадцатилетний ученик просто не способен. Пока я писал, раздался свист (мы поставили одного сторожить). Я развернул доску и пулей полетел на место… На следующий день была пасхальная исповедь. Прошли каникулы, все и забыли об этом. И тут кому-то что-то надо было написать на доске, он подошел, развернул ее, а там: „Я противоестественным способом…“ Учитель читает и меняется в лице: „Я знаю этот почерк! Это не вы, случайно, Гитлер? Что это такое?“ „Это пример исследования собственной совести, такое задание нам дал профессор Шварц“. „Слушайте, держите свои примеры при себе, а то я вот посажу вас, например, под замок!“ Я часто зарекался сдерживать себя, но каждый раз мне это не удавалось. Чего я терпеть не мог, так это вранья. Я до сих пор вспоминаю его длинный нос. Меня это настолько выводило из себя, что я срывался и опять что-то отмачивал. Когда мать заходила в школу, он кидался к ней и объяснял, что я пропащий. „Ах ты, несчастный“, – говорил он мне. „Простите, господин профессор, я вовсе не несчастный“. „Ты еще узнаешь на том свете!“ „Простите, господин профессор, есть один ученый, который сомневается, что есть тот свет“. „Может быть, ты, наконец…“ „Извините, господин профессор, вы только что назвали меня на ‚тыʻ!“ „Вы не попадете на небеса!“ „А что, если я получу отпущение грехов?“ Я тогда очень любил ходить в церковь, бессознательно, из любви к архитектуре, наверное. Кто-то ему, видимо, рассказал об этом. Он просто представить себе не мог, что я там делаю, и заподозрил какую-то пакость. А я ходил туда от чистого сердца. Однажды я выхожу, а передо мной стоит Шварц. Он сказал мне: „Я уже считал тебя совсем пропащим, сын мой, но это не так“. Это было как раз в то время, когда мне ни к чему было нарываться, потому что аттестат был на носу, и я не стал возражать…

В пятнадцать лет… я начал диктовать своей сестре театральную пьесу. В Линце было „Общество отлученных от стола и постели“: разводиться в Австрии было запрещено. Общество проводило собрания в знак протеста против этого варварства. Общественные сборища были запрещены. Разрешались только закрытые собрания в соответствии со вторым параграфом, а это значило, что в них могут участвовать только члены. Я зашел туда, выписал себе на входе членский билет, послушал, и меня охватило негодование. Оратор рассказывал про мужчин, которые были закоренелыми подлецами и от которых женщины по закону не имели права уйти. Я решил, что народ должен узнать об этом! Мой почерк прочитать было невозможно, поэтому я ходил взад-вперед по комнате и диктовал своей сестре. Там было множество сцен, которые я разукрашивал своей фантазией.

„Послушай, Адольф, – сказала мне профессор Хаммитч, – такую вещь невозможно поставить!“ Я не стал возражать, а потом в один прекрасный день сестра забастовала и сказала, что больше не будет писать. Так я и не дошел до конца. Для меня это была тема, с помощью которой можно было действовать на нервы профессору Шварцу. На следующий день я с возмущением стал выступать. Он сказал: „Я не понимаю, Гитлер, как вам вообще могла прийти в голову такая тема!“ „Потому что это меня интересует!“ „Вас это не должно интересовать! Ведь ваш отец умер!“ „Я член общества“. „Кто, ты? Садитесь!“ Он (Шварц. – Прим. автора.) был у нас три года. А до этого был Зилицко… наш общий враг».

В годы учебы в Линце, когда мировоззрение Гитлера получало первые очертания, он находился под впечатлением популярного лозунга Шенерера «Прочь от Рима» и впервые познакомился с шовинистскими аргументами пангерманистов, направленными против католической церкви. Теории и догмы находились еще за пределами его критического понимания как в Линце, так и в Вене и Мюнхене, так как для этого у него еще не было предпосылок. То, что его конкретные знания в этом вопросе были даже в 1924 г. достаточно слабыми, доказывают его формулировки в «Майн кампф», где он, например, в связи с движением «Прочь от Рима» говорит о чешских приходах и их духовных наставниках. В «Майн кампф», где антигабсбургские настроения Гитлера выступают совершенно неприкрыто, речь в принципе идет об антинемецкой позиции «бессовестной монархии» Габсбургов и якобы систематически проводимой ими «славизации» австрийского государства с помощью управляемой из Рима католической церкви, которая для претворения в жизнь своих планов пользовалась услугами чешских священников. Открыто критиковать учение и догмы католической церкви Гитлер начал только после того, как понял, что опубликование «Майн кампф» было политической ошибкой. Однако до конца жизни он восхищался «конституцией» католической церкви, ее организацией, достоинством ее священников и церковной роскоши. Его отношение к этой стороне церкви оставалось в 1945 г. таким же, как и в 1905-м. Ему импонировали целостность и историческая последовательность католицизма, который никогда не испытывал серьезной опасности: ни в связи с собственными ошибками и слабостями, ни в результате действий политических и религиозных противников и врагов, за исключением, пожалуй, Мартина Лютера. Несмотря на множество кризисов и «совершенно идиотскую духовную основу», как выразился Гитлер 31 марта 1942 г., «конституция» папства выдержала испытание. Совершенно очевидно, что ему в рамках рейха не нужна была католическая церковь как духовное учреждение. Ему хотелось иметь «немецкую церковь», контролируемую государством. Его устроила бы даже «абсолютная государственная церковь, как в Англии». Он уже, будучи молодым человеком, в период жизни в Австрии понял, что римско-католическую церковь не переделать в государственную. Об этом свидетельствовали и результаты антиримской политики Шенерера. 6 апреля 1942 г. он констатировал, что «это просто скандал, что церкви в рейхе получают… государственные дотации» в размере 900 миллионов рейхсмарок в год. Что касается католической церкви, то эту сумму он намеревался после войны сократить до 50 миллионов марок [Гитлер назвал цифру в 900 миллионов марок с оговоркой: «Если я не ошибаюсь».]. Евангелическую церковь, которая вследствие семейных религиозных традиций Гитлера, родительского воспитания, школьного опыта находилась вне его поля зрения [Проблемой протестантизма Гитлер, по собственному признанию, занимался с 1908 по 1913 г.], по крайней мере до двадцати лет, он не считал «достойным партнером» [СЕПГ, напротив, спустя 15 лет обвинила евангелических священников в том, что они заключили союз с католицизмом, который «организовал длившиеся столетиями войны и убийства, охоту на ведьм и отлучение от церкви».] в борьбе против католической церкви. В качестве церкви для национал-социалистской Германии он уже в 1924 г. также не считал ее наилучшим решением. «Протестантизм лучше выражает нужды немецкого самосознания (чем католицизм. – Прим. автора.), поскольку это заложено уже в его возникновении и традициях», – пишет он в 1924 г. в «Майн кампф» и тут же критически замечает: «Но он непригоден там, где защита национальных интересов осуществляется в сфере, которая либо отсутствует в его системе понятий, либо отрицается им по каким-либо причинам. Так, протестантизм всегда выступал за развитие германского самосознания… поскольку дело касалось внутренней чистоты, углубления национального духа и немецкой свободы… но он встречает в штыки любую попытку вырвать нацию из удушающих объятий ее смертельного врага, так как его позиция по отношению к еврейству более или менее определена его догмами. А между тем речь здесь идет о вопросе, без решения которого любые попытки немецкого возрождения были и останутся абсолютно бессмысленными и невозможными». Поскольку Гитлер не был знаком с немецким протестантизмом и не считал его историческим фактором, он не видел оснований корректировать свои представления о нем. Со времен Реформации вплоть до 1918 г. в отдельных землях существовали по-разному организованные и различные с точки зрения церковных ритуалов церкви, отвечавшие интересам правящих кругов. Возникшие в XIX веке в качестве своего рода замены немецкой национальной церкви, о которой так мечтали немецкие протестанты, Внутренняя миссия, Общество Густава-Адольфа и Евангелический союз, история которых была известна Гитлеру, он тем более не мог признать действенной альтернативой в силу своих взглядов. Поэтому он и не стал расчищать дорогу для объединения земельных церквей в 1918 г. после окончания эпохи кайзера, хотя имел для этого возможность. Некоторое время он питал надежду посадить на трон евангелического епископа Людвига Мюллера в качестве «Папы евангелической церкви» и воплотить в жизнь свою мечту о немецкой евангелической церкви. Однако, поняв, что его планы иллюзорны, он отказался от симпатий к евангелической церкви, которые он, как и Наполеон Бонапарт, питал к ней в первое время после прихода к власти, и перенес решение церковного вопроса на более отдаленное время, которое должно было наступить после победы. Наступившее после его смерти и падения рейха евангелическое единство в виде Немецкой евангелической церкви, которая, правда, просуществовала всего 20 лет, было невольным следствием его политики. Гитлер обвинял последователей Лютера, которых он называл «эпигонами», в том, что они в XX веке дали католической церкви новые возможности для расширения. Хотя самого Лютера он называет «великим человеком», но упрекает его в том, что он перевел Библию на немецкий язык, сделав тем самым «все это еврейское пустозвонство» доступным для каждого, и открыл двери для «духовных потрясений и религиозного безумия». Подобно Марксу и Энгельсу, он признает, что этот сын шахтера из Мансфельда «потряс основы» католической церкви, но не понял, что по историческим соображениям было необходимо последовательно идти по пути большой крестьянской войны.

«Нам не повезло, – сожалел Гитлер 1 декабря 1941 г., рассуждая о греческой античности, – что наша религия убивает радость красоты. Протестантское ханжество еще хуже, чем католическая церковь» [Потребность Гитлера видеть вокруг себя прекрасное заходила настолько далеко, что даже адъютанты и обслуживающий персонал должны были иметь приятную внешность. Исключением был только его личный врач Тео Морелль.]. С позиций неоклассициста, знакомого с естественными науками, он сокрушается: «Философия, построенная в основном на античных воззрениях, стоит ниже научного уровня современного человечества». И тут же в сомнении задает вопрос, сможет ли научное познание когда-либо осчастливить человека, которому «либеральная наука» XIX века навязчиво внушала, что он повелитель мира. Однако он считает само собой разумеющимся, что самые различные верования могут сделать человека счастливым, и учит (совершенно вопреки своему образу действий), что политику необходимо быть терпимым в вопросах религии, а решение конфессиональных и церковных проблем следует оставить на откуп реформаторам, так как он не чувствует в себе призвания к этому. С тех пор как план «Барбаросса» стал развиваться не так, как он ожидал, а болезни начали доставлять все больше неприятностей, в его высказываниях по религиозным вопросам все чаще проскальзывают агрессивные нотки. Так, в декабре 1941 г. он заявляет: «Я не занимаюсь догматами веры, но и не потерплю, чтобы священник занимался земными делами. Надо так сломать организованную ложь, чтобы государство стало абсолютным властелином». Если в конце января 1942 г., когда вермахт ожесточенно сражался с ужасной русской зимой, он заявил, что не побоится открытой борьбы против церкви, когда для этого придет время, то в ноябре 1941 г. в узком кругу говорил: «Поскольку все потрясения приносят зло, я считаю, что лучше всего было бы безболезненно победить церковь в результате постепенного духовного просвещения». Церковным деятелям он после победы собирался объяснить, что «их царство не от мира сего». Как писал 23 сентября 1946 г. Иоахим фон Риббентроп, «после начала войны Гитлер запретил министерству иностранных дел обращать внимание на протесты Ватикана, которые касались положения церквей в оккупированных областях, поскольку Ватикан не признавал немецкого контроля над этими территориями… Борман, который возглавлял борьбу с христианскими церквями, убедил Гитлера в том, что министерство иностранных дел в переговорах с Ватиканом проявляет излишнюю уступчивость. Это зашло настолько далеко, что фюрер однажды был очень близок к тому, чтобы вообще изъять все переговоры с Ватиканом из ведения министерства иностранных дел и передать их партийной канцелярии или Розенбергу, чтобы обеспечить более жесткую политику в этих вопросах». После вторжения в Россию, объявления войны Соединенным Штатам и вступления в войну Японии Гитлер поведал, какое решение он бы считал идеальным, исходя из своих исторических взглядов: «Это состояние… в котором каждый знает, что он живет и умирает только ради сохранения своего биологического вида». В то же самое время он выдвигал следующую программу: «Война когда-нибудь кончится. Последней великой задачей нашего времени станет тогда решение проблемы церкви. Лишь тогда немецкая нация может считать свое будущее обеспеченным». В глубине души он не испытывал такой уверенности, которую демонстрировал перед всем миром. Ему вовсе не было безразлично, как реагирует католическая церковь на его мероприятия. «Я лучше на некоторое время выйду из лона церкви, – признавался он в своем ближайшем окружении, – чем буду чувствовать себя обязанным перед ней». Вопрос бытия, который ввиду болезней все чаще занимал его после прихода к власти, не давал ему покоя особенно во время войны, поскольку не согласовался с другим его программным представлением – жить только ради сохранения биологического вида. В вопросах религии он постоянно находился в поиске, заигрывал с мусульманским понятием «рая» [Так, например, он сказал 13.12.1941 г.: «Ислам мог бы заставить меня поверить в небеса», а 5.6.1942 он заявил: «Любой разумный немец должен был бы за голову схватиться от того, что немецкий народ в результате происков евреев и болтовни священников приведен в такое состояние, над которым мы смеемся, наблюдая за воющими турецкими дервишами и неграми. При этом особенно раздражает то, что если в других частях земли религиозные учения Конфуция, Будды и Мухаммеда дают религиозно мыслящему человеку несравненно более широкую духовную базу, то немецкий народ попался на удочку теологических изысканий, в которых нет никакой подлинной глубины». Сестра Евы Браун Ильза сообщает, что Гитлер часто говорил с Евой и с ней об исламе. Его многое привлекало в мусульманстве, например то, что Мухаммед объявил себя противником иудаизма, постоянная готовность к войне и отказ от догм (за исключением одной-единственной). Однако установить, насколько хорошо Гитлер был знаком с мусульманством, не представляется возможным. Его отдельные высказывания не дают оснований для однозначного вывода.], подобно исламским мутазилитам, которые, считая разум источником познания религиозных истин, полагали, что справедливый аллах не вправе возлагать ответственность на наделенных волей людей, отстаивал воззрения, оправдывавшие его решения, что, совершая ошибки, он не лжет, а всего лишь заблуждается, так как только претворяет в жизнь навеянные на него божественным промыслом мысли. В христианском учении о превращении, восходящем ко 2-му Посланию к коринфянам (5, 17), он видит «верх безумия, когда-либо созданного человеческим мозгом», и считает метаморфозу «издевательством над божественной идеей», упрекает особенно ценимого национал-социалистами английского писателя и зятя Рихарда Вагнера Хьюстона Стюарта Чемберлена, которого он знал не только по книгам, но и лично, в том, что он совершенно не разбирается в сути христианства, и в том, что он «верит в христианство как в духовный мир». Он не верил ни в мессианскую сущность Христа, которого он объявил «арийцем» и высоко ценил как личность, ни в Троицу, ни в загробный мир. «Я ничего не знаю о потустороннем мире и достаточно честен для того, чтобы признаться в этом», – писал он в ноябре 1941 г. «Материально понятый потусторонний мир, – парадоксально рассуждает он, – несостоятелен хотя бы уже потому, что каждый заглянувший туда вынужден был бы испытывать муки от сознания того, что люди постоянно совершали ошибки». Невозможно установить, что происходило в душе Гитлера в последние часы жизни. Сестра Евы Браун Ильза была в результате рассказов Евы, многочисленных бесед с Гитлерам и личных впечатлений от него убеждена, что он молился вместе с Евой, прежде чем покончить с собой. Уже 24 октября 1941 г., спустя пять дней после того, как Сталин объявил в Москве осадное положение и потребовал защищать лишенный правительства город до последнего человека, Гитлер заявил, что большевики полагают, «будто могут одержать триумф над Всевышним… Но мы, откуда бы мы ни черпали свои силы, будь то из катехизиса или философии, имеем возможность сделать шаг назад, в то время как они со своим материалистическим мировоззрением в конце концов съедят друг друга».

Несмотря на отступления Гитлера как от общепризнанных, так и от однозначно спорных учений и взглядов, можно составить целый каталог его духовных предшественников, начиная со времен стоиков. Таким образом, можно назвать только важнейшие имена деятелей XIX – начала XX столетия, которые оказали влияние на его взгляды (за исключением религии и церкви, техники и военной экономики) и были источниками его взглядов и (частично) формулировок [Разумеется, этот список (как видно из предыдущего повествования) не претендует на полноту. В нем содержатся только важнейшие имена, постоянно встречающиеся при рассмотрении духовно-исторического мировоззрения Гитлера.]: Томас Роберт Мальтус (1766–1834), Карл фон Клаузевиц (1780–1831), Артур Шопенгауэр (1788–1860), Чарльз Дарвин (1809–1882), Грегор Мендель (1822–1884), Роберт Хамерлинг (1830–1889), с которым он к тому же состоял в родстве, Альфред Плётц (1860–1940), Вильгельм Бёльше (1861–1939), Хьюстон Стюарт Чемберлен (1855–1927), Эрнст Геккель (1834–1919), Гюстав ле Бон (1841–1931), Зигмунд Фрейд (1856–1939), Рудольф Челлен (1864–1922), Уильям Магдугалл (1871–1938), Свен Гедин (1865–1952), Фритьоф Нансен (1861–1930), Ганс Хербигер (1860–1931) и Александр фон Мюллер (1882–1964).

Однако попытка однозначно свести мировоззрение Гитлера к какому-то определенному учению или к личности определенного мыслителя, исследователя или писателя, объявить его чьим-то учеником неизбежно привела к бы к искажению реальных фактов. «Феномен Гитлера невозможно объяснить его социальным происхождением, школой, окружением в ранние годы и тем более тем фактом, что он был выходцем из определенного народа. В лучшем случае это может объяснить лишь частности. Общая проблема личности Гитлера этим не охватывается. Гитлер, если рассматривать его в общем, не был ни „мелким буржуа“, ни „католиком“, ни „немцем“. Самое существенное в нем… определялось определенными задатками, определенными жизненными взаимосвязями, определенными решениями за и против, отдельными случайностями, благодаря которым стал возможным его уникальный взлет. Только изо всех этих околичностей, столкнувшихся воедино в одном человеке, можно попытаться понять Гитлера».

Все почерпнутые Гитлером из книг мысли, которые он считал объективными и пригодными к реализации, он старался претворить в жизнь и втиснуть действительность в прокрустово ложе своего духовного мира, искаженного жизненными обстоятельствами. Придерживаясь в техническом и естественнонаучном плане оптимистических взглядов, которые ясно свидетельствовали о влиянии духовных и научных достижений XIX века, он вряд ли сомневался в возможности реализации своих целей. Он придавал новый смысл традиционным понятиям и взглядам, формулировал новый смысл и основу жизни, представлял собственные воззрения как богоугодные, а самого себя как инструмент провидения, начал войну (слишком рано), истребил множество евреев как вредных насекомых, лишал свободы, кастрировал и стерилизовал множество мужчин и женщин, убивал больных, боролся с церковью, заставил юстицию слепо повиноваться себе, регламентировал общественное мнение, искусство и архитектуру, манипулировал массами и способствовал упадку буржуазной морали. Хотя он совершил целый ряд грубых ошибок, ложно оценивал объективную реальность и привел мир к конфронтации, ему удалось добиться многих удивительных успехов. Особые личные, национальные и международные обстоятельства, необычайная притягательная сила Гитлера, его невероятно сильная воля, способность удерживать власть, дезинформировать мировую общественность, подчинять себе людей, наполнять их надеждами и гордостью, обещать им новый привлекательный мир и в действительности давать им много положительного, изображать собой воплощение народной воли, сформированной им же самим или от его имени в течение многих лет, перевешивали разум и чувство реальности.

Здесь напрашивается вопрос, сколько языков понимал Гитлер и что он мог прочесть на иностранных языках. Французским языком он занимался в течение 5 лет по 5 часов в неделю в реальных училищах Линца и Штайра. В июле 1904 г. перед переводом в четвертый класс и переездом в Штайр, где французский язык в тамошнем училище преподавал профессор Кениг, ему в возрасте 15 лет пришлось выдержать переэкзаменовку по этому предмету, что говорит о том, что французский язык не принадлежал к его любимым предметам, о чем он и пишет в «Майн кампф». То, что учитель Грегор Гольдбахер прямо указывает на этот факт в своих воспоминаниях от 29 января 1941 г., позволяет предположить, что знания французского языка у Гитлера в период учебы были вовсе не такими уж безнадежными. В противном случае Гольдбахер в 1941 г. предпочел бы опустить этот момент. Август Кубицек вспоминал: «Французский был… единственным иностранным языком, который Адольф Гитлер когда-либо учил, точнее сказать, вынужден был учить (в младших классах)». То, что молодой Гитлер позднее в какой-то степени владел французским, подтверждается данными многих его знакомых до 1918 г. Сдававший Гитлеру комнату в Мюнхене Йозеф Попп, который до 1914 г. жил и работал в Париже и владел французским языком, имел достаточно возможностей, чтобы оценить знания 24-летнего Гитлера во французском. Однополчанин Гитлера Ганс Менд, который, как и Райнхольд Ханиш, распространял отрицательные слухи о Гитлере, рассказывал одному из своих знакомых, что Гитлер во время войны даже в моменты острой опасности умело и уверенно использовал знания французского языка, которые он за четыре года, проведенные на Западном фронте во Франции, сумел усовершенствовать, выполняя обязанности посыльного в штабе и общаясь с местным населением. Гитлер, без сомнения, прочел некоторые книги и статьи, выпущенные до 1914 г. на французском языке, что подтверждается путем сопоставления дат этих публикаций и высказываний Гитлера либо об авторах, либо о поднимаемых ими проблемах.

Судя по учебным программам и дневникам, Гитлер не учил английский язык ни в Линце, ни в Штайре. Однако по некоторым данным он уже к 1913 г. владел английским «для домашнего употребления». Где и когда он выучил этот язык, установить не удалось. Живший в Америке и говоривший по-английски Йозеф Попп-младший спустя 53 года на удивление положительно оценивал знание Гитлером английского языка. По просьбе Гитлера он в 1913–1914 гг. часто приносил ему английские книги и другие публикации из мюнхенских архивов и библиотек. Английский племянник Гитлера Патрик, правда, утверждал 5 августа 1931 г. в газете «Пари суар», что Гитлер сам сказал ему летом 1930 г., будто знает по-английски «только 4 слова – good morning и good night» (доброе утро и добрый вечер), но это, разумеется, не так. Высказывания Гитлера (например, в главе 11 «Майн кампф») об организации масс, на что, как известно, оказала большое влияние изданная в 1920 г. в Кембридже книга Макдугалла «Групповое мнение», указывают на то, что ему были известны основные положения этой книги, которая не была переведена на немецкий язык. Журналист Карл Виганд, писавший для американских газет и бравший в январе 1930 г. интервью по вопросам пунктов программы НСДАП, имевших антисемитскую направленность, в номере «Нью-Йорк Америкэн» от 5 января 1930 г. приводит ответы Гитлера, которые тот давал на английском языке. Безусловно доказанным можно считать тот факт, что Гитлер позднее (будучи уже фюрером и рейхсканцлером) охотно смотрел английские и американские кинофильмы и читал в оригинале английские, американские и французские газеты.

Ганс Северус Циглер, имевший высшее образование, говоривший по-английски и лично общавшийся с Гитлером в течение более чем двадцати лет, даже утверждает в своей очень субъективно окрашенной книге «Адольф Гитлер в моих воспоминаниях»: «Трудно даже предположить, чтобы филолог, изучавший в институте английский язык на протяжении нескольких семестров, владел этим языком лучше (чем Гитлер. – Прим. автора.)». То, что Гитлер порой довольно пространно говорил о духе и структуре английского, французского и итальянского языков, мало что значит в свете его натуры. Так, например, 7 марта 1942 г. он, в соответствии с записями Хайма, сравнивал немецкий язык как с английским, так и с итальянским и пришел к выводу, что английскому языку не хватает способности выражать мысли, выходящие за рамки общепризнанных фактов и представлений [Гитлер, впрочем, очень положительно оценивал английский язык, потому что он самый простой и ясный в выражениях и самый мужской по звучанию.], в то время как итальянский, будучи «языком музыкантов, звучит прекрасно с фонетической точки зрения», но в переводе представляет собой «ничего не говорящую чепуху». Правда, язык Муссолини он, по данным Франка, оценивал «как очень красивый итальянский» и утверждал даже, что он бы не смог так говорить по-немецки.

Некоторые соратники, знавшие Гитлера до 1924 г., утверждают, что он еще до написания «Майн кампф» занимался идишем и ивритом. Документальных доказательств этому не существует. Беседы Гитлера с Дитрихом Эккартом, описанные им в книге «Большевизм от Моисея до Ленина. Диалоги с Адольфом Гитлером», свидетельствуют, однако, что Гитлер приводил в подтверждение «правильности» своего антисемитского мировоззрения не только исторические или псевдоисторические, но и филологические «доказательства». В этих «диалогах», которые помимо всего прочего свидетельствуют об очень хорошем знании Гитлером Библии [Гитлер 5.6.1942 г. во время одной из своих застольных бесед сожалел о том, что Библия в результате перевода стала доступной для каждого и, таким образом, внесла религиозный бред и духовное смятение в умы множества людей.], он приводит имена известных еврейских исторических личностей в их древнееврейской форме, чем он потом с удовольствием занимался и в своих «застольных беседах». Так, например, в беседе с Эккартом он сказал об апостоле Павле, что тот был «кандидатом в раввины», что его на самом деле звали Шаулем, затем он стал называться по-латински Саулом или Савлом, а «впоследствии стал Павлом», что «заставляет задуматься». Ему чудилась в этом еврейская хитрость, и это, по его мнению, доказывало свойство еврейской натуры. О том, что Павел был евреем, «иудеем из Тарса», он и сам признавал, называя себя «иудеем из иудеев, по закону фарисеем» (Филон, 3, 5). То, что он был кандидатом в раввины, учеником («у ног») раввина Гамалиэля I, Гитлер, очевидно, почерпнул из Деяний Апостолов, которые не могут рассматриваться как надежный исторический источник, хотя не может быть спора о том, что Павел учился в раввинской семинарии в Иерусалиме, где жила его замужняя сестра.

Ссылка Гитлера на «кандидата в раввины Шауля» характерна не только для его способа аргументации, направленного на достижение эффекта, но и для его ассоциаций. Родители Павла были членами еврейской общины в Тарсе, где семья имела гражданство как Тарса, так и Рима, благодаря чему была защищена от унижений и в любое время имела право направить жалобу императору. «Возможность получения римского гражданства, появившаяся со времен Августа, значила в то время очень многое и существенно отличала молодого человека (Павла. – Прим. автора.) от бедных галилейцев, стоявших во главе первообщины». Уже эти рассуждения Гитлера, нашедшего связь между тем фактом, что еще не обращенный в веру «Шауль жестоко преследовал едва зародившуюся христианскую общину», и сменой имени на Павла, демонстрируют, каким образом он произвольно изменял документально подтвержденные исторические факты с помощью некоторых знаний языка и истолковывал их на свой лад, если они не вписывались в рамки его представлений. То, что Гитлер в дискуссиях порой не только использовал еврейские слова (например, в диспуте с Эккартом употреблял слово «pea» в значении «близкий», «соплеменник»), но и этимологически интерпретировал их, не может служить доказательством, что он самостоятельно занимался еврейской этимологией. Недвусмысленная ссылка Эккарта на то, что Гитлер почерпнул эти знания из основанного им в конце 1918 г. антисемитского журнала «Ауф гут дойч», носившего красноречивый подзаголовок «Еженедельник за порядок и право», может быть безусловно принята как исчерпывающее объяснение. Для художника Гитлера, который мыслил исключительно образами и обладал поразительной памятью, не составляло особого труда выучить в относительно короткие сроки достаточный запас еврейских слов (и букв), которые могли в дальнейшем оказать ему помощь.

То, что Гитлер в период с 1919 по 1924 г. не мог самостоятельно понять из иностранных публикаций, ему могли разъяснить его владеющие иностранными языками и опытные друзья Герман Эссер, Дитрих Эккарт и Эрвин фон Шойбнер-Рихтер [Погибший во время путча друг Гитлера доктор фон Шойбнер-Рихтер помог ему установить важные контакты с видными покровителями.]. Герман Эссер, единственный из них, кому удалось пережить 1923 г., подтверждал спустя двадцать пять лет после своей первой встречи с Гитлером, что это в действительности так и было.

Иностранные слова Гитлер употреблял охотно и всегда правильно, хотя и не всегда грамотно писал их. По данным Генриха Хайма, 7 марта 1942 г. в одной из «застольных бесед» в «Вольфсшанце» он заявил, что «мы должны радоваться», что благодаря иностранным словам «располагаем богатыми средствами выражения оттенков», и должны быть благодарны, что «иностранные слова, ставшие для нас понятиями, добавляют новые краски в речь». «Представьте себе, – говорил он, – что мы начнем искоренять иностранные слова. Где та граница, где нужно сделать остановку? Я уж не говорю об опасности ошибок относительно корней слов… Если вместе с понятием из иностранного языка позаимствовано слово, укоренившееся у нас, и если оно звучит хорошо, то это можно только приветствовать как средство обогащения нашего языка». Чтобы избавить людей от трудностей при написании иностранных слов, которые он и сам испытывал, Гитлер требовал, чтобы их написание совпадало с произношением, чтобы каждый мог их правильно произнести.

То, что Гитлер хранил свои знания языков буквально «в тайне», объяснялось его мнением, что великие личности, демонстрируя свои несовершенные способности и знания, теряют авторитет и значимость. Своей секретарше Кристе Шредер он доверительно сказал, что может понимать не слишком быструю английскую и французскую речь. Старший переводчик Пауль Отто Шмидт считал, что «Гитлер каким-то образом замечал, когда интерес его собеседников начинает ослабевать». Когда иностранные партнеры Гитлера по переговорам, например регент Хорти, владели немецким языком, он отказывался от услуг переводчика. Время, пока делался перевод на переговорах, он использовал для того, чтобы обдумать и сформулировать ответ, так как в общих чертах уже понял, что сказал его собеседник (английский или французский). Он придавал большое значение умению политика не только молниеносно принимать решения, но и точно формулировать их, хотя при этом порой отходил от темы и затрагивал второстепенные вопросы и проблемы. Андреас Хильгрубер, работая над документальной книгой «Государственные деятели и дипломаты в гостях у Гитлера», пришел к следующему выводу: «Гитлер обладал искусством употреблять слова, скрывавшие его намерения и изображавшие вещи в таком свете, который отвечал его тактическим целям в данной беседе». Нет необходимости еще раз подчеркивать и доказывать, что его знаний французского и английского языков было для этого недостаточно.

С пунктуацией и орфографией у Гитлера дело обстояло так же, как и у большинства художников. Его отношение к правописанию и в годы занятий живописью, и позже отличалось небрежностью, легкомысленностью и непоследовательностью. Слова, которые он в молодости писал правильно, если нужно было произвести хорошее впечатление или вызвать положительную реакцию, он нередко писал с ошибками, когда не ставил перед собой такую цель. Достаточно бегло посмотреть на его письмо того времени, чтобы с первого взгляда сказать, по какому поводу оно написано. Если почерк красивый, то все слова, правильность написания которых ему была известна, написаны грамотно. Если письмо написано небрежным почерком, то слова изобилуют ошибками. Позднее, в конце двадцатых годов, эти различия сглаживаются. Трудно однозначно ответить, почему он зачастую вопреки своему желанию делал орфографические ошибки. Можно лишь предположить, что за этим стояло неосознанное желание воспротивиться обязательным правилам, которые установил не он сам. Во всяком случае, это ярко выраженная черта его характера, которая позволяет точно проанализировать его почерк. После окончания школы Гитлер был в состоянии писать безупречные с орфографической точки зрения письма. Однако в пунктуации он постоянно делал множество ошибок, как и большая часть художников, в том числе с высшим образованием, у которых расстановка знаков препинания определяется зрительными образами.

Написанные им до 1908 г. письма и открытки своему другу Кубицеку относятся как к одной, так и к другой категории. Особое место среди ранних писем занимает благодарственное послание, которое он направил женщине, представившей его в 1908 г. профессору искусства Роллеру. В нем нет ни единой ошибки.

В его письмах с фронта во время первой мировой войны содержится, несмотря на их необычно большой объем, меньше орфографических ошибок, чем в его коротких довоенных письмах, хотя ему приходилось употреблять в них множество иностранных слов, названия французских населенных пунктов, новые понятия, имена и формулировки, а на фронте у него наверняка не было учебников правописания.

В рукописи «Майн кампф», написанной в 1924–1925 гг., немало ошибок, хотя и неясно, на чей счет их отнести. Дело в том, что текст писал не сам Гитлер, а его соратники, сидевшие вместе с ним в ландсбергской тюрьме. В том, что в последующих изданиях вплоть до 1939 г. на 800 страницах было сделано более 2500 корректорских правок, преимущественно стилистического характера, не только его вина.

Однако полностью на совести Гитлера орфографические ошибки в сотнях записках, которые он писал после 1919 г., готовясь к своим речам. И здесь дело не только в официальном австрийском правописании.

К моменту, когда австриец Гитлер стал гражданином Германии и правительственным советником в Брауншвейге, он владел немецким правописанием не хуже, чем большинство его сверстников-интеллектуалов с высшим образованием. Его способность находить подходящий для ситуации стиль, умение давать образные впечатляющие описания, доносить до читателя живые образы всегда отличались высокой степенью развития. «Какими глазами они на нас уставились! – писал он в 1914 г. своей мюнхенской квартирной хозяйке, описывая свою первую встречу с пленными французами. – Эти парни просто не могли поверить, что у нас еще так много войск. А вообще-то среди них в основном были очень рослые фигуры. Это остатки французских элитных войск, взятые в плен в самом начале нашего похода». Он поразительно часто любил заниматься чужими проблемами, которые не зависели от его решений. При этом он делал то, чего никогда не мог терпеть у других людей: ныл и критиковал, давал советы и подсказывал решения, на выполнение которых никак не мог повлиять. «Здесь мы закрепимся, – писал он с фронта, – до тех пор, пока Гинденбург не измотает Россию. Потом наступит расплата. В нескольких километрах за нашим фронтом полно наших свежих молодых войск. Их пока берегут и как следует обучают… а потом уж начнется пляска». «Сегодня… мы отправляемся в четырехдневный путь по железной дороге на фронт, – писал он после прохождения начальной военной подготовки в 1914 г., – вероятно, в Бельгию… Надеюсь, что доберемся и до Англии». За четыре года до этого, в августе 1908 г., он спрашивал в письме своего друга Кубицека: «Ты читал последнее решение общинного совета относительно нового театра? Мне кажется, что они решили еще раз подлатать старые обноски. Но у них это не выйдет, потому что они больше не получат разрешение от властей. Во всяком случае, вся болтовня их благородий доказывает, что они разбираются в деле, как бегемот в игре на скрипке. Если бы мой учебник по архитектуре не был так затрепан, я бы упаковал его и выслал им со своими замечаниями».

Вплоть до 1914 г. недоверчивый, критичный, полный фантазий и творческих замыслов ум Гитлера занят возведением мостов, зданий и сооружением площадей. Хотя в определенной степени он допускал различные версии по мелочам, но в целом отличался упрямством в выборе путей и целей. С 1914 по 1918 г. его интерес в соответствии с обстоятельствами переключился на военные аспекты, оценку которым он давал также с твердых и непреклонных позиций, как это было до 1914 г. в отношении архитектуры и изобразительного искусства.

Из писем Гитлера периода 1905–1918 гг. ясно видно, что писал их человек, страдавший отсутствием контактов и проявлявший внимание к людям только в том случае и до тех пор, пока они были для него полезны и делали то, что он считал правильным. О здоровье своих адресатов он справлялся лишь мимоходом [Интерес Гитлера к людям ограничивался обычно передачей приветов и формулами вежливости.], а их мнением вообще не интересовался. Он не искал обмена мнениями и не испытывал потребности сомневаться в своих суждениях. Ему нужны были только слушатели, интересующиеся его проблемами и бессловесно внимающие его точке зрения. Поскольку он умел это делать мастерски, критика в его адрес раздавалась очень редко – и чаще всего слишком поздно. Он писал, как все художники, которые не только видят окружающий мир в упрощенном и абстрактном виде, но и умеют красочно передать свои впечатления о нем. В своем на удивление небрежном и изобилующем ошибками письме с фронта мюнхенскому хозяину квартиры он так описывает позиции между Мессином и Витшете во Франции: «Местность частично равнинная, частично слегка холмистая, заросшая кустами и рядами деревьев, вроде аллей. Из-за вечного дождя (зимы здесь не бывает), близости моря и низменного расположения луга и поля похожи на бездонные трясины, а дороги по щиколотку покрыты жидкой грязью. Сквозь эти болота тянутся ряды окопов нашей пехоты, путаница блиндажей и траншей со стрелковыми позициями, ходы сообщения, проволочные заграждения, волчьи ямы, минные поля… Часто по ночам по всему фронту начинается пушечная канонада. Сначала вдалеке, потом все ближе и ближе, постепенно к ней добавляется винтовочный огонь, а через полчаса все постепенно стихает, только многочисленные осветительные ракеты светят вдалеке. На западе видны лучи больших прожекторов и слышится беспрерывный гул тяжелых морских орудий».

В рамках этого рассмотрения имеют значение и конспекты речей, которые Гитлер собственноручно готовил в ранние годы. С первого же взгляда видно, что их писал человек, обладающий необычайной памятью и знающий окончание речи уже в тот момент, когда пишет первую фразу. Эти конспекты нужны были Гитлеру только для того, чтобы напомнить о последовательности аргументов. Для этого ему было достаточно отдельных существительных, порой коротких предложений или устойчивых словосочетаний. Прочитав одно из таких ключевых слов, он реагировал буквально как автомат [Гитлер в течение многих лет так перенапрягал голос, что его отоларинголог Дермитцель в 1932 г. по медицинским соображениям порекомендовал ему срочно заняться постановкой голоса под руководством оперного певца Пауля Девриена (настоящее имя Пауль Штибер-Вальтер), чем Гитлер и занимался во время одной из своих предвыборных поездок с апреля по начало ноября 1932 г. в течение примерно 100 дней.]. В голове у него моментально всплывала вся нужная информация: имена, цифры, факты, детали, взаимосвязи, образные представления, примеры, речевые обороты – короче говоря, все, что отличает выдающегося оратора. Каким образом он составлял планы своих речей, прежде чем в 1930 г. начал диктовать их машинисткам, показывает приведенный выше конспект одной из его ранних речей о «еврейском господстве и обнищании народа».

Позднее, после прихода к власти, Гитлер диктовал свои речи, иногда не пользуясь записями и на одном дыхании, прямо на пишущую машинку. Его секретарша Криста Шредер подробно описала французскому следователю Альберу Цоллеру в 1945 г., как это обычно происходило. Обычно Гитлер оттягивал диктовку вплоть до последнего часа. Ему постоянно приходилось напоминать о сроке. Он постоянно отговаривался тем, что необходимо еще включить в речь последние сообщения послов, оценить соответствующую политическую ситуацию. Вплоть до последней минуты в нем шла работа мысли, тщательно скрытая от окружающих. Он размышлял над аргументацией, делал пометки, старался найти наилучшие формулировки [Секретарша Гитлера Иоганна Вольф, служившая ранее у друга Гитлера Дитриха Эккарта, подтвердила эти данные Шредер на допросе у Кемпнера 1.7.1947 г. (не зная содержания сведений, сообщенных Кристой Шредер).]. Когда подходило время, он вызывал звонком двух хорошо отдохнувших секретарш, чаще всего Кристу Шредер и Иоганну Вольф. Прежде чем начать диктовать, он беспокойно ходил взад-вперед, поправлял стоявшие в кабинете во множестве статуэтки на военные темы, останавливался перед портретом Бисмарка работы Франца фон Ленбаха, снова начинал ходить, потом вдруг в напряжении застывал на месте и начинал говорить. Уже во время диктовки он «репетировал» свои выступления. Даже обычные для многих его выступлений припадки злости его секретаршам приходилось испытывать на себе, записывая его речь. Он начинал, как и перед публикой, спокойно и сосредоточенно, находясь в физическом напряжении, словно спринтер перед стартом. Затем в нем просыпался природный талант страстного оратора. Он забывал об окружающих, выстреливал фразу за фразой, словно боясь понапрасну потратить свое время.

С последним предложением с него словно спадала ноша. Он снова успокаивался, чаще всего хвалил своих изможденных секретарш, делал им комплименты и порой приглашал на обед. Он опять был «нормальным» человеком, и все окружающие возвращались к нормальной работе. Опасность попасть под вспышку энергии Гитлера, испытать на себе его тиранический гнет проходила. Не случайно лишь немногие секретарши были в состоянии записывать вслед за Гитлером. Многие буквально дрожали, чувствовали себя скованно и стесненно, сильно нервничали и не успевали за ним. Как только он замечал это, он прерывал диктовку под различными предлогами, чтобы не дать почувствовать секретаршам, что прекратил работу из-за них.

Будучи уже в уравновешенном и спокойном состоянии, он спустя несколько часов вручную корректировал текст. Порой работа над текстом продолжалась вплоть до самого выступления. Последний штрих он зачастую делал в самую последнюю минуту. Если его рукописные конспекты речей начала двадцатых годов можно без труда прочесть, то о рукописных коррективах и вставках в машинописные тексты после 1939 г. этого сказать нельзя. Ему и самому порой было трудно впоследствии разобрать, что он написал незадолго до этого, и дело, видимо, не только в том, что с возрастом у него стало ухудшаться зрение.

Глава 6. Этапы политика и государственного деятеля

12.9.1919 г.:

По приказу командования 4-й группировки рейхсвера Гитлер принимает участие в собрании Германской рабочей партии (ДАП).

Сентябрь 1919 г.:

Прием в ДАП без заявления, членский билет № 555.

13.11.1919 г.:

Начало работы в ДАП в качестве оратора и ответственного за пропаганду.

1.1.1920 г.:

Открытие первого партийного бюро в ресторане «Штернэккерброй» в Мюнхене.

24.2.1920 г.:

Провозглашение партийной программы ДАП в мюнхенском «Хофбройхаусе». Вскоре после этого ДАП переименовывается в НСДАП.

13–17.3.1920 г.:

Капповский путч. Вместе с Дитрихом Эккартом по инициативе Эппа, Майра и Рема в Берлине согласовываются вопросы сотрудничества с путчистами.

31.3.1920 г.:

Увольнение из рейхсвера (41-й стрелковый полк).

7–8.8.1920 г.:

Выступление на межгосударственном совещании национал-социалистов немецкоязычных территорий в Зальцбурге.

29.9 – 11.10.1920 г.:

Выступления на собраниях в Австрии.

17.12.1920 г.:

НСДАП приобретает газету «Фелькишер беобахтер» (до 9.8.1919 г. «Мюнхенер беобахтер»).

11.7.1921 г.:

Ультимативный выход из НСДАП. Шантаж партийного руководства.

26.7.1921 г.:

Повторное вступление в НСДАП. Членский билет № 3680.

29.7.1921 г.:

Избрание первым председателем НСДАП по решению чрезвычайного собрания.

16.11.1921 г.:

По собственным показаниям в мюнхенском суде, Гитлер является владельцем всех акций «Фелькишер беобахтер» и мюнхенского издательства Франца Эера.

12.1.1922 г.:

Приговорен к трем месяцам тюрьмы за нарушение общественного спокойствия (на собрании Баварского союза).

10.3.1922 г.:

Обсуждение вопроса в баварском правительстве о высылке Гитлера из страны. Решение не принято.

24.6 – 27.7.1922 г.:

Отбывание наказания в мюнхенской тюрьме Штадельхайм (и досрочное освобождение).

14–15.10.1922 г.:

Участие в «Немецком дне» в Кобурге, организованном герцогом Кобургским совместно с националистическими союзами. Террор в отношении инакомыслящих на улицах Кобурга (здесь НСДАП впервые 23.6.1929 г. получит большинство на выборах в городской совет).

20.10.1922 г.:

Прием в НСДАП Юлиуса Штрайхера и его Германского профсоюза заводских рабочих, а также газеты «Дойчер фольксвилле».

13.12.1922 г.:

10 массовых митингов НСДАП в Мюнхене.

27–29.1.1923 г.:

Первый всеобщий съезд НСДАП в Мюнхене.

15.3.1923 г.:

Сенат государственной судебной палаты рейха отклоняет апелляцию на запрет НСДАП в Пруссии, Саксонии, Бадене, Мекленбург-Шверине, Гамбурге и Бремене.

Фото 22. Адольф Гитлер (второй слева) в ходе предвыборной компании 1923 года

1.5.1923 г.:

Марш вооруженных штурмовиков СА на поле Обервизенфельд в Мюнхене. Вынужденная капитуляция перед силой государства.

Август 1923 г.:

Визит в Швейцарию к единомышленникам и покровителям.

1–2.9.1923 г.:

«Немецкий день» в Нюрнберге с участием генерала Людендорфа. Основание Немецкого союза борьбы, к которому примыкают другие праворадикальные организации.

25.9.1923 г.:

Гитлер становится политическим руководителем Немецкого союза борьбы.

26.9.1923 г.:

Конец «пассивного сопротивления» в Рурской области. Объявление чрезвычайного положения в Баварии. Густав фон Кар становится генеральным государственным комиссаром с подчинением себе исполнительной власти в Баварии (убит в июне 1934 г. во время подавления ремовского путча).

27.9.1923 г.:

Запрет 14 массовых манифестаций НСДАП в Баварии.

8–9.11.1923 г.:

В результате разногласий с баварскими сепаратистами и противниками рейха (фон Кар и другие) гитлеровский путч в Мюнхене. Подавление путча властями. Запрет НСДАП и «Фелькишер беобахтер».

11.11.1923 г.:

Арест (после попытки бегства) в Уффинге на озере Штаффельзее.

26.12.1923 г.:

Смерть друга и духовного наставника Дитриха Эккарта.

26.2 – 1.4.1924 г.:

Судебный процесс по делу Гитлера в Мюнхене.

1.4.1924 г.:

Осуждение (за государственную измену) к пяти годам тюремного заключения и штрафу в 200 золотых марок.

7.7.1924 г.:

Отказ от руководства запрещенной НСДАП на период отбывания наказания в ландсбергской тюрьме.

20.12.1924 г.:

Досрочное освобождение из заключения.

4.1.1925 г.:

Прием у баварского премьер-министра Хельда в Мюнхене.

26.2.1925 г.:

Повторное основание НСДАП и возобновление выхода «Фелькишер беобахтер».

9.3.1925 г.:

Вследствие речи, произнесенной 27.2.1925 г., баварское правительство запрещает публичные выступления Гитлера. За этим следуют запреты на выступления в Пруссии, Бадене, Саксонии, Гамбурге и Ольденбурге. Разрешается выступать в Вюртемберге, Тюрингии, Брауншвейге и Мекленбург-Шверине.

11.3.1925 г.:

Грегору Штрассеру поручается создание организаций НСДАП в Северной Германии. Людендорф после смерти Фридриха Эберта (28.2.1925) назначается кандидатом на президентские выборы от НСДАП (Гитлер все еще является гражданином Австрии) и набирает всего 1,06 % всех поданных голосов.

26.4.1925 г.:

Генерал-фельдмаршал фон Гинденбург (который 30.1.1933 г. назначит Гитлера рейхсканцлером) во втором туре выборов становится президентом.

27.4.1925 г.:

Подача заявления о выходе из австрийского гражданства в магистрат города Линца.

30.4.1925 г.:

Правительство земли Верхняя Австрия разрешает выход из гражданства Австрии. До 25.2.1932 г. Гитлер остается лицом без гражданства.

18.7.1925 г.:

Выход первого тома «Майн кампф».

10–11.9.1925 г.:

Создание Рабочей группы гауляйтеров НСДАП в северо-западном регионе.

9.11.1925 г.:

Создание «охранных отрядов» (СС).

28.2.1926 г.:

Речь в «Национальном клубе 1919 г.» в Гамбурге.

11.5.1926 г.:

Австрийские национал-социалисты избирают собственное руководство.

3–4.7.1926 г.:

Второй всеобщий съезд НСДАП в Веймаре. Создание молодежной организации гитлерюгенд.

1.11.1926 г.:

Утверждение высшего руководства СА. Йозеф Геббельс начинает завоевание «красного Берлина».

10.12.1926 г.:

Выход второго тома «Майн кампф».

30.1.1927 г.:

НСДАП получает 2 из 56 мест в тюрингском ландтаге.

1.2.1927 г.:

Отмена запрета на выступления в Саксонии.

5.3.1927 г.:

Отмена запрета на выступления в Баварии.

9.3.1927 г.:

Гитлер снова произносит речь в Мюнхене.

1.5.1927 г.:

Речь на закрытом собрании (5000 участников) в берлинском зале «Клу».

19–21.8.1927 г.:

Третий всеобщий съезд НСДАП в Нюрнберге.

9.10.1927 г.:

Выборы в городской совет Гамбурга. НСДАП получает 1,5 % голосов и 2 мандата из 160.

27.11.1927 г.:

Выборы в ландтаг Брауншвейга. НСДАП: 3,7 % и 1 мандат из 48.

28.5.1928 г.:

Участие НСДАП в выборах в рейхстаг. НСДАП получает 2,8 % голосов.

28.9.1928 г.:

Отмена запрета на выступления в Пруссии.

16.11.1928 г.:

Гитлер впервые произносит речь в берлинском «Шпортпаласте».

12.5.1929 г.:

Выборы в ландтаг Саксонии. НСДАП: 4,95 % и 5 мандатов из 96.

23.6.1929 г.:

Выборы в ландтаг Мекленбург-Шверина. НСДАП: 4 % и 2 мандата из 51.

9.7.1929 г.:

Организация комитета по подготовке всегерманского референдума.

1–4.8.1929 г.:

Четвертый всеобщий съезд НСДАП в Нюрнберге.

27.10.1929 г.:

Выборы в ландтаг Бадена. НСДАП: 6,98 % и 6 мандатов из 88.

10.11.1929 г.:

Выборы в городской совет Любека. НСДАП: 8,1 % и 6 мандатов из 80.

8.12.1929 г.:

Выборы в ландтаг Тюрингии. НСДАП: 11,31 % и 6 мандатов из 53.

23.1.1930 г.:

Фрик становится первым министром от национал-социалистов (министр внутренних дел и народного образования в Тюрингии).

1.4.1930 г.:

Начало выхода журнала «Националь-зоциалистише монатсхефте» (редактор Альфред Розенберг).

22.6.1930 г.:

Выборы в ландтаг Саксонии. НСДАП: 14,4 % и 14 мест из 96. Вторая по величине партия в ландтаге.

14.9.1930 г.:

Выборы в рейхстаг. НСДАП: 18,2 % голосов и 107 мандатов из 577. Вторая по величине фракция рейхстага.

Выборы в ландтаг Брауншвейга. НСДАП: 22,2 % и 9 мандатов из 40. Правящая партия. НСДАП назначает министра внутренних дел.

15.9.1930 г.:

Гитлер дает перед судом в Лейпциге (на процессе по делу офицеров рейхсвера Рихарда Шерингера, Ганса Людина и Ганса Фридриха Вендта) клятву, что НСДАП будет соблюдать законность.

По поводу выступления Гитлера в приговоре суда от 4 октября 1930 г. было сказано: «Адольф Гитлер… под присягой недвусмысленно заявил, что будет добиваться своих целей только законными средствами. Действия в Мюнхене в ноябре 1923 г. были вынужденными, и он больше не пойдет этим путем, так как ввиду растущего понимания, которое Германия демонстрирует по отношению к национальному освободительному движению, противозаконные действия совершенно излишни. Власть со временем сама упадет к нему в руки законным путем».

5.10.1930 г.:

Прием у рейхсканцлера Брюнинга.

13.10.1930 г.:

Открытие заседания рейхстага. 107 депутатов от НСДАП появляются в коричневых рубашках.

9.11.1930 г.:

Первое участие кандидатов от НСДАП на выборах в Национальный совет Австрии. НСДАП: 5,4 %.

16.11.1930 г.:

Выборы в фолькстаг Данцига. НСДАП: 16,1 % и 12 мест из 72.

30.11.1930 г.:

Выборы в городской совет Бремена. НСДАП: 25,6 % и 32 мандата из 120.

5.1.1931 г.:

Назначение Эрнста Рема на пост начальника штаба СА.

1.5.1931 г.:

Образование иностранного отдела НСДАП в Гамбурге.

3.5.1931 г.:

Выборы в ландтаг Шаумбург-Липпе. НСДАП: 26,9 % и 4 места из 15.

13.5.1931 г.:

Выборы в ландтаг Ольденбурга. НСДАП: 37,2 % и 19 мандатов из 48.

9.7.1931 г.:

Обсуждение с Хугенбергом вопросов объединения национальной оппозиции.

15.9.1931 г.:

НСДАП назначает министра внутренних дел и народного образования в Брауншвейге (Дитрих Клаггес).

10.10.1931 г.:

Прием у рейхспрезидента Пауля фон Гинденбурга.

11.10.1931 г.:

Основание «Гарцбургского фронта».

27.1.1932 г.:

Выступление в Индустриальном клубе Дюссельдорфа.

25.2.1932 г.:

Поступление на службу в должности правительственного советника при брауншвейгском земельном ведомстве по вопросам культуры с исполнением должности делопроизводителя в брауншвейгском представительстве в Берлине и защита экономических интересов земли Брауншвейг. Получение германского гражданства.

13.3.1932 г.:

Участие в качестве кандидата в первом туре президентских выборов. Собрано 30,23 % всех голосов.

6.4.1932 г.:

В ходе предвыборных поездок, которые Гитлер первым из немецких политиков совершает на самолете, он с 4 апреля до начала ноября 1932 г. постоянно находится в пути. Уроки сценической речи и драматического искусства у оперного певца Пауля Девриена (Штибер-Вальтера).

10.4.1932 г.:

Во втором туре президентских выборов собрано 36,68 % (13,4 миллиона голосов). У Гинденбурга 19,4 миллиона, у Тельмана 3,7 миллиона.

1.6.1932 г.:

Франц фон Папен становится рейхсканцлером, не имея большинства в рейхстаге.

14.6.1932 г.:

Роспуск рейхстага.

14.6.1932 г.:

Отмена запрета на деятельность СА и СС.

Гитлер в ответ обещает проявлять терпимость по отношению к правительству.

15–30.7.1932 г.:

Выступления в 50 городах.

31.7.1932 г.:

Выборы в рейхстаг. НСДАП, набрав 37 % голосов, становится сильнейшей фракцией рейхстага: 230 мандатов из 608.

13.8.1932 г.:

Гитлера вместе с Папеном приглашают на прием к президенту. Когда отвергается требование Гитлера о предоставлении ему поста канцлера, он отказывается от предложенной должности вице-канцлера.

6.11.1932 г.:

Выборы в рейхстаг. Несмотря на потерю голосов (всего 31,1 % вместо 37,3) НСДАП остается сильнейшей фракцией рейхстага.

10.11.1932 г.:

Отказ от денежного содержания правительственного советника на период отпуска.

4.1.1933 г.:

Гитлер (вместе с Гессом и Гиммлером) проводит переговоры с Папеном в доме кельнского банкира фон Шредера. Подготовка свержения рейхсканцлера фон Шляйхера (занимающего этот пост со 2.12.1932 г.).

15.1.1933 г.:

Выборы в ландтаг Липпе (с 4 по 14.1.1933 г. в 16 населенных пунктах). НСДАП: 9 мандатов из 21.

28.1.1933 г.:

Отставка правительства Шляйхера.

30.1.1933 г.:

Пауль фон Гинденбург назначает Гитлера на пост рейхсканцлера.

16.2.1933 г.:

Прошение об отставке с поста правительственного советника в правительстве Брауншвейга.

5.3.1933 г.:

Выборы в рейхстаг. НСДАП: 43,9 % голосов и 162 мандата из 422.

17.3.1933 г.:

Образование лейб-штандарта СС «Адольф Гитлер».

21.3.1933 г.:

«День Потсдама» в гарнизонной церкви с участием Гинденбурга.

24.3.1933 г.:

Принятие закона о предоставлении чрезвычайных полномочий.

1.4.1933 г.:

Начало бойкота еврейских магазинов.

7.4.1933 г.:

Введение закона о единой для всех идеологии.

30.4.1933 г.;

Введение должности имперских наместников.

14.7.1933 г.:

Закон о перерегистрации политических партий.

20.7.1933 г.:

Принятие конкордата со Святым престолом в Риме с целью привлечения на свою сторону католиков.

31.8 – 3.9.1933 г.:

Пятый всеобщий партийный съезд НСДАП в Нюрнберге.

19.10.1933 г.:

Выход Германии из Лиги наций.

12.11.1933 г.:

Выборы в рейхстаг, связанные с вопросом одобрения выхода из Лиги наций. 92 % голосов отданы в поддержку политики Гитлера. Рейхстаг становится всего лишь декорацией.

14–15.6.1934 г.:

Первая встреча в Венеции с Бенито Муссолини.

30.6.1934 г.:

Ремовский путч. Ликвидация СА и уничтожение многочисленных политических противников с помощью тайной государственной полиции (гестапо).

20.7.1934 г.:

СС становится самостоятельной организацией в рамках НСДАП.

2.8.1934 г.:

Смерть Гинденбурга и совмещение должностей президента и рейхсканцлера. Гитлер получает титул «фюрера и рейхсканцлера». Вермахт присягает фюреру и рейхсканцлеру Адольфу Гитлеру.

19.8.1934 г.:

Референдум по закону «О главе Германского рейха» 90 % голосов при 99-процентном участии избирателей отданы в пользу Гитлера.

4–10.9.1934 г.:

Шестой съезд НСДАП в Нюрнберге.

31.1.1935 г.:

91 % избирателей голосуют за возвращение Саарской области в состав Германии.

16.3.1935 г.:

Закон об организации вермахта. Введение всеобщей воинской повинности.

18.6.1935 г.:

Соглашение о флотах между Великобританией и Германией.

9–16.9.1935 г.:

Седьмой съезд НСДАП в Нюрнберге. «Закон о защите германской крови и чести» (так называемые «нюрнбергские законы») от 15.9.1935. Запрет на заключение браков с евреями. Отныне условием для занятия государственных должностей становится «арийское» происхождение. «Закон о флаге рейха», «Закон о гражданстве».

7.3.1936 г.:

Расторжение договора Локарно и оккупация демилитаризованной зоны в Рейнской области. Восстановление полного военного суверенитета на этой территории.

1–16.8.1936 г.:

XXI летние Олимпийские игры в Берлине.

24.8.1936 г.:

Введение обязательного двухлетнего срока военной службы.

8–14.9.1936 г.:

Восьмой съезд НСДАП в Нюрнберге, имеющий ярко выраженную антибольшевистскую направленность. Провозглашение четырехлетнего плана.

25.10.1936 г.:

Ось Рим – Берлин. Антикоминтерновский пакт Германии и Японии.

30.1.1937 г.:

Продление еще на четыре года срока действия закона о предоставлении чрезвычайных полномочий.

6–13.9.1937 г.:

Девятый съезд НСДАП в Нюрнберге.

5.11.1937 г.:

Разъяснение внешнеполитических и военных намерений (протокол Хосбаха). Составление политического завещания.

4.2.1938 г.:

Увольнение военного министра фон Бломберга и командующего сухопутными войсками, генерал-полковника фон Фрича. Занятие должности военного министра. Назначение командующим сухопутными войсками генерал-полковника фон Браухича. Создание главного командования вермахта под руководством Вильгельма Кейтеля.

Замена министра иностранных дел. Иоахим фон Риббентроп сменяет Нейрата. Усиление партийного влияния на министерство иностранных дел.

11.3.1938 г.:

Вторжение немецких войск в Австрию.

13.3.1938 г.:

Присоединение Австрии к Германскому рейху.

2.5.1938 г.:

Составление частного завещания.

3–9.5.1938 г.:

Встреча с Муссолини в Риме.

Сентябрь 1938 г.:

Чехословацкий кризис.

16.9.1938 г.:

Переговоры с Чемберленом в Берхтесгадене.

22–24.9.1938 г.:

Переговоры с Чемберленом в Годесберге.

26.9.1938 г.:

Выступление в берлинском «Шпортпаласте».

Требование о возврате Судетской области Германии.

28.9.1938 г.:

Принятие посреднического предложения Муссолини, инициированного Англией, об устранении разногласий в рамках Конференции четырех в Мюнхене.

29.9.1938 г.:

Конференция с участием Муссолини, Даладье и Чемберлена в Мюнхене (мюнхенские соглашения).

1.10.1938 г.:

Ввод немецких войск на территорию, населенную судетскими немцами.

9.11.1938 г.:

«Кристальная ночь». Акции против евреев (разгром еврейских квартир, магазинов, синагог и т. п.) в ответ на убийство евреем в Париже сотрудника немецкого посольства Эрнста фон Рата.

15.3.1939 г.:

Ввод немецких войск в Чехию (после подписания чехословацким президентом Гахой и министром иностранных дел Хвалковским договора о создании имперского протектората Богемии и Моравии). Разоружение чешской армии.

16.3.1939 г.:

Указ о протекторате Богемии и Моравии.

Включение Богемии и Моравии в состав Германского рейха.

Фото 23. Адольф Гитлер принимает овации в Рейхстаге после объявления о «мирном» присоединении Австрии в 1938 году

23.3.1939 г.:

Ввод вермахта в Мемельскую область.

26.3.1939 г.:

Польша отклоняет требование Германии (от 24.10.1938 г. и 21.3.1939 г.) вернуть Данциг в состав рейха и обеспечить экстерриториальность коридора для автомобильных и железнодорожных перевозок взамен на долгосрочную гарантию неприкосновенности немецко-польской границы.

22.5.1939 г.:

«Стальной пакт». Военный союз Германии и Италии.

Июль 1939 г.:

Экономические переговоры с Советским Союзом.

23.8.1939 г.:

Договор с Советским Союзом о ненападении с секретным дополнительным протоколом. Германо-польский кризис.

1.9.1939 г.:

Нападение Германии на Польшу.

3.9.1939 г.:

Великобритания, Австралия, Индия, Новая Зеландия и Франция объявляют Германии войну.

28.9.1939 г.:

Германо-советский договор о дружбе.

6.10.1939 г.:

Мирное предложение западным странам. Южно-Африканский Союз (а 10.10.1939 г. и Канада) объявляет войну Германии.

8.11.1939 г.:

Выступление перед старыми соратниками в «Бюргербройкеллере» в Мюнхене. Неудачное покушение Георга Эльзера: 8 человек убито и 63 ранено.

9.4.1940 г.:

Начало военной кампании против Дании и Норвегии.

10.5.1940 г.:

Нападение на Нидерланды, Люксембург, Бельгию и Францию.

22.6.1940 г.:

Заключение перемирия с Францией.

6.4.1941 г.:

Нападение на Югославию и Грецию.

22.6.1941 г.:

Нападение на Советский Союз.

7.12.1941 г.:

Нападение Японии на американский флот в Перл-Харборе.

8.12.1941 г.:

Состояние войны с Китаем (чункинское правительство) и Францией (правительство де Голля).

11.12.1941 г.:

Объявление Германией войны Соединенным Штатам Америки и, таким образом, начало второй мировой войны. Состояние войны с Кубой, Доминиканской Республикой, Гватемалой и Никарагуа.

12.12.1941 г.:

Состояние войны с Гаити, Гондурасом и Сальвадором.

16.12.1941 г.:

Состояние войны с Чехословакией (чехословацкое правительство в эмиграции).

19.12.1941 г.:

Увольнение генерал-фельдмаршала фон Браухича. Гитлер становится верховным главнокомандующим.

20.1.1942 г.:

Совещание в Ванзее об окончательном решении еврейского вопроса. До конца войны по имеющимся (и в некоторой степени достоверным) оценкам убито, главным образом в газовых камерах, около 152 тысяч евреев в Хельмно, 200 тысяч в Люблине/Майданеке, 250 тысяч в Собиборе, 600 тысяч в Бельзеке, 700 тысяч в Треблинке и миллион в Освенциме.

Состояние войны с Панамой (13.1), Люксембургом (правительство в изгнании, 15.1), Мексикой (28.5), Бразилией (28.8) и Абиссинией (9.10).

7–8.11.1942 г.:

Высадка союзных войск в Северной Африке.

18.11.1942 г.:

Сталинградская битва.

2.2.1943 г.:

Состояние войны с Ираком (16.1), Боливией (7.4), Ираном (9.9), Италией (правительство Бадольо, 13.10) и Колумбией.

13.5.1943 г.:

Капитуляция остатков немецкой военной группировки в Северной Африке.

6.6.1944 г.:

Высадка союзников во Франции. Состояние войны с Либерией (26.1), Румынией (16.8), Болгарией (8.9), Сан-Марино (21.9) и Венгрией (31.12).

20.7.1944 г.:

Покушение Штауфенберга.

25.6.1944 г.:

Создание ополчения «Фольксштурм».

16.12.1944 г.:

Начало наступления в Арденнах.

30.1.1945 г.:

Последнее выступление по радио.

Состояние войны с Эквадором (2.2), Парагваем (8.2), Перу (12.2), Чили (14.2), Уругваем (15.2), Венесуэлой (16.2), Турцией (23.2), Египтом (24.2), Сирией (26.2), Ливаном (27.2), Саудовской Аравией (1.3), Финляндией (3.3) и Аргентиной (27.3).

29.4.1945 г.:

Заключение брака с Евой Браун. Составление частного и политического завещания.

30.4.1945 г.:

Самоубийство в бункере рейхсканцелярии.

Глава 7. Женщины

«Что мне… приходится терпеть от фюрера, я не могу тебе описать», – жалуется Ева Браун своей подруге Герте Остермайр 22 апреля 1945 г., а на следующий день она просит свою сестру Гретль упаковать в водонепроницаемую оболочку и зарыть письма, которые Гитлер писал ей на протяжении многих лет. Множество соперниц и поклонниц отравляли жизнь ей, многолетней возлюбленной фюрера, которая в последние часы жизни стала его женой. За весь период их связи Гитлер не всегда был верен ей. Верность он хранил лишь одной ее предшественнице: родственнице Гели Раубаль. Она была родом из Линца, где он впервые тайком влюбился в девушку, которая узнала об этом более чем четверть века спустя. Своим секретаршам и бывшей мюнхенской экономке фрау Винтер, которым он 2 мая 1938 г. завещал «пожизненно по 150 марок в месяц», он рассказывал порой, что уже в Линце искал знакомства с симпатичными девушками, даже если они находились в сопровождении матерей. Действительно ли дело обстояло так, сказать трудно, к тому же сам Гитлер 10 мая 1942 г. рассказывал, что даже в Вене был еще очень застенчивым и ему не хватало смелости показать себя. Нет никаких данных о его близких знакомствах с девушками ни по периоду проживания в Линце, ни в Вене и Мюнхене до 1914 г. Его собственное утверждение, что он в Вене (до 1913 г.) «встречался со многими красивыми женщинами», не позволяет сделать каких-то конкретных выводов. Кубицек рассказывает, что во время жизни в Линце у Гитлера была романтическая любовь, которая ничем не закончилась. Гитлер, который с неохотой посещал школу и уже в 1904 г. ходил в Линце слушать доклады в «Обществе отлученных от стола и постели», испытывал тайную страсть к симпатичной светловолосой девушке по имени Штефани, с которой он не обмолвился ни единым словом. Эта девушка, которая в 1904 г. окончила школу, казалась 15-летнему Гитлеру идеалом женской красоты. В отношении ее он давал волю своей фантазии, еще не испорченной опытом. Этой девушке, охотно флиртовавшей с молодыми офицерами [Штефани впоследствии вышла замуж за офицера.], он открыл свои чувства, однако не напрямую, так как знал, что это не увенчается успехом. Он написал ей только одно письмо, в котором заявил, что он студент, что обожает ее и будет просить ее руки, как только закончит учебу. Отношение Гитлера к Штефани не отличалось от романтических чувств других юношей в возрасте 15–17 лет к девушкам, которые казались им недоступными. Однако предвзято настроенные и недостаточно информированные публицисты превратили этот повседневный и ничего не значащий эпизод в любовное приключение и утверждали, что он оказал существенное влияние на характер Гитлера [Етцингер говорит даже о «комплексе Штефани».]. То, что испытывали молодые люди всех поколений и времен, то, что постоянно воспевали поэты, в отношении Гитлера изображалось почти без исключения как болезненные, извращенные и «ненормальные» влечения.

Имеются свидетельства очевидцев о периоде жизни Гитлера в Линце и Вене, где, как он сам рассказывал, окружающие считали его «чудаком». К их числу относятся Кубицек, Грайнер, доктор Блох, Преватцки-Вендт, Ханиш, Хониш, а также одноклассники и учителя. Однако к «женской» теме они, за исключением Кубицека, ничего добавить не могут. Кубицек рассказывал, что однажды в Вене они после представления «Пробуждения весны» Ведекинда по инициативе Гитлера с целью приобретения опыта навестили Шпиттельберггассе, где полуголые и голые проститутки из-за полуоткрытых окон завлекали проходящих мужчин. По его словам, это был первый и единственный поход в «это гнездо разврата», хотя некоторый опыт в этом отношении они приобрели еще раньше, когда Кубицек пытался найти себе комнату в Вене. Кубицек описывает это так: «И тут мы увидели на одном доме (на Цоллергассе. – Прим. автора.)… объявление: „Сдается комната“. Мы постучали, нам открыла очень прилично одетая служанка и провела нас в элегантно обставленную комнату, где стояла роскошная двуспальная кровать. „Госпожа сейчас придет“, – сказала девушка и удалилась. Мы оба сразу поняли, что для нас это слишком шикарно. Но тут в дверях как раз появилась хозяйка, не слишком молодая, но очень элегантная. На ней был шелковый халат, перчатки, изящные домашние туфли с меховой опушкой. Она с улыбкой поздоровалась с нами, внимательно посмотрела на Адольфа, потом на меня и предложила сесть. Мой друг спросил, какую из комнат она сдает. „Вот эту самую“, – ответила дама и указала на кровати. Адольф покачал головой. „Тогда одну из кроватей придется убрать, потому что моему другу нужно будет поставить рояль“, – сказал он. Дама была очевидно разочарована и спросила, а есть ли уже комната у Адольфа. Когда он сказал, что есть, она предложила ему пустить меня вместе с роялем в его комнату, а самому снять эту. Пока она все это оживленно объясняла Адольфу, она нечаянным движением развязала поясок, который удерживал полы халата… Этого момента было достаточно, чтобы увидеть, что под ним на ней не было ничего, кроме маленьких трусиков. Адольф побагровел, встал, взял меня за руку и сказал: „Пойдем, Густль!“ Я не помню уже, как мы выбрались из квартиры. Я вспоминаю только, что, когда мы вышли на улицу, Адольф в бешенстве процедил сквозь зубы: „Ну и шлюха!“».

Ангелика (Гели) Мария Раубаль (1908 – 1931) – племянница Адольфа Гитлера (дочь единокровной сестры Ангелы Раубаль-Гитлер, впоследствии Ангелы Раубаль-Гаммитцш)

Кубицек в своих воспоминаниях настолько последовательно ориентируется на «Майн кампф» Гитлера, что его сведения имеют лишь второстепенную ценность. Как доказывают протоколы и записи научных сотрудников бывшего Главного архива НСДАП, относящиеся к 1938 г., между Кубицеком и архивом было заключено соглашение, что Кубицек во всех деталях и максимально приближенно к устной речи запишет «свои воспоминания о фюрере». Достаточно красноречива запись, которую сделал один из сотрудников архива, подробно побеседовав с Кубицеком: «Если Кубицек сможет записать свои воспоминания о фюрере так же, как рассказывает… то эти сведения станут самыми значительными в центральном архиве». Там же он пишет под впечатлением от беседы с Кубицеком: «Можно смело утверждать, что в юношеском романтизме фюрера уже просматривался цельный образ Великой Германии». После разговора с Кубицеком сотрудник архива вынес следующее заключение: «Все не постижимое для нас величие фюрера проявлялось уже в молодости». Рассказы Кубицека о Гитлере – это заметки наивного и довольно односторонне ориентированного жителя маленького городка, с большим чувством и богатой фантазией подтверждающие то, что Гитлер в «Майн кампф» (проходящей красной нитью через весь рассказ Кубицека) зачастую лишь отмечал мимоходом. Нигде в своем повествовании Кубицек не отходит от согласованной между ним и национал-социалистскими историками договоренности.

Высказывания Гитлера в «Майн кампф» о «гнезде разврата», о котором сообщал и Кубицек, а также о сифилисе побудили падких на выдумки и недостаточно информированных публицистов в начале двадцатых годов к утверждению, что Гитлер в период проживания в Вене заразился сифилисом от проститутки и всю жизнь мучился им. Даже Гиммлер был склонен в 1942 г. поверить в эту чепуху и сделать ее частью своих интриг, как сообщает его массажист Феликс Керстен. Можно с уверенностью сказать, что у Гитлера никогда не было сифилиса, а также то, что он никогда не страдал прогрессирующим параличом. Это доказывают результаты анализов на сифилис (реакции Вассермана, Майнике и Кана) проведенные 11 и 15 января 1940 г.

В той же плоскости лежат и относящиеся примерно к этому же периоду утверждения, что у Гитлера были гомосексуальные склонности, чему немало способствовал рассказ Кубицека в 1953 г., где, в частности, говорилось: «На углу Мариахильфер-штрассе и Нойбау-гассе однажды вечером с нами заговорил хорошо одетый мужчина приличного вида и спросил, чем мы занимаемся. Когда мы объяснили ему, что мы студенты, изучаем музыку и архитектуру, он пригласил нас на ужин в отель „Куммер“. Там он предложил нам заказать все что хотим… При этом он рассказал, что он фабрикант из Феклабрука, не заводит знакомств с женщинами, так как они хотят только денег. Мне особенно импонировали его суждения о музыке, которая ему очень нравилась. Мы поблагодарили его за ужин, он проводил нас на улицу, и мы пошли домой. Дома Адольф спросил, как мне понравился этот господин… „Это гомосексуалист“, – объяснил мне Адольф со знанием дела… Мне показалось само собой разумеющимся то отвращение и презрение, с каким Адольф относился к этому и всем другим сексуальным извращениям большого города. Он отвергал даже распространенный среди молодых людей онанизм и во всех сексуальных делах придерживался строгих жизненных правил, которые он намеревался установить и в своем будущем государстве».

Один из врачей, который в 1939 г. делал рентгеновский снимок Гитлера, рассказывал в 1952 г.: «Глаза Гитлера, его речь и походка оказали на меня как на гомосексуалиста притягательное воздействие. Однако я сразу почувствовал: это не наш человек». Комментарии здесь излишни.

Относительно периода с мая 1913 по август 1914 г. неоднократно появлялись сообщения об «отношениях» Гитлера с женщинами и девушками в Мюнхене. Его рассказ 10 марта 1942 г. в штаб-квартире, что он в годы юности был «скорее чудаком-одиночкой, который не нуждался в обществе», дает слишком мало оснований для выводов, к тому же шестью неделями раньше он в той же связи рассказывал, что уже в Вене встречался «со многими красивыми женщинами». В Мюнхене, где 25-летний Гитлер, несмотря на наличие отдельного входа в свою комнату, был все же под определенным контролем своего квартирного хозяина Поппа, он никогда не приводил к себе женщин и не назначал свиданий девушкам, которых можно было бы рассматривать как потенциальных сексуальных партнерш. Днем он использовал дневной свет, чтобы рисовать, а по вечерам дискутировал с семейством Поппа о политике и вопросах войны [Элизабет и Йозеф Попп не могли вспомнить, чтобы когда-нибудь видели Гитлера с женщиной или слышали от него, что у него в Мюнхене была подруга.].

Однако все эти источники отнюдь не могут служить доказательством, что Гитлер до первой мировой войны совсем не имел сексуального опыта. До первой мировой войны, то есть до тех пор, пока социальная структура со своей строгой дифференциацией классов сохранялась в неприкосновенности, неженатые мужчины из буржуазной среды по соображениям общественной морали хранили в тайне свои сексуальные похождения. Как показало исследование, проведенное Мейровски и Найсером в 1912 г., то есть в последний год жизни Гитлера в Вене, 75 % опрошенных (а речь шла о молодых врачах [Из 300 врачей, к которым обратились Мейровски и Найсер, ответили на вопросы анкеты 90 человек (86 из них были женаты). Выводы опираются на данные 90 опрошенных.]) получили свой первый сексуальный опыт с проститутками, 17 % со служанками и официантками и лишь 4 % с девушками «из буржуазных семей», которых можно было рассматривать как будущих супруг [В 1966 г. 55 % студентов назвали в качестве мотива своего первого сексуального контакта «любовные отношения», около 50 % из них женились на своей первой половой партнерше. Менее 10 % имели первый половой контакт с проституткой.]. Рассказ Гитлера 1 марта 1942 г. в своей штаб-квартире о том, что он «зачастую лишь задним числом узнавал, что у многих девушек, особенно официанток», были внебрачные дети, дает пищу для размышлений. Вполне понятно, что сыновья из буржуазных семей, к которым относился и Гитлер вследствие своего происхождения, финансового положения и рода деятельности, скрывали свои отношения с проститутками, опасаясь негативной реакции общества. Историческое исследование отношений Гитлера с женщинами до 1914 г. построено на предположениях, то есть на критериях, которые не могут служить основанием для надежных выводов. И все же позволим себе замечание, что Гитлер с большой вероятностью для удовлетворения своих сексуальных потребностей уже в период пребывания в Вене с 1908 по 1913 г. встречался с женщинами и девушками. Вполне возможно, конечно, что финансово обеспеченный Гитлер, свободно располагавший своим временем, имевший симпатичную внешность, обращающую на себя внимание женщин, и привлекательный темперамент, вел себя совершенно не так, как молодые врачи, 45 % из которых указали в качестве мотива для первого сексуального опыта «внутреннюю потребность», а 55 % утверждали, что их «соблазнили». Но слишком многое говорит против этого: отношение Гитлера к добрачным и внебрачным половым связям, осуждение матерей, имеющих внебрачных детей, да и вообще презрительное отношение к женщинам в целом.

С августа 1914 до конца 1918 г. Гитлер находился на Западном фронте. В период пребывания в лазарете с 9 октября по 1 декабря 1916 г. и с 16 по 21 октября 1918 г., а также во время отпусков с 30 сентября по 17 октября 1917 г. и с 10 по 27 сентября 1918 г., которые он проводил у своих родственников в небольшой австрийской деревушке Шпиталь, он вполне мог иметь сексуальные отношения с женщинами. То же самое можно сказать и о его командировке с 23 по 30 августа 1918 г. в Нюрнберг. Правда, по периоду пребывания в Шпитале отсутствуют какие бы то ни было основания для такого предположения. Его родственники знали каждую девушку в Шпитале и контролировали времяпрепровождение своего племянника и двоюродного брата. От их внимания не ускользнули бы возможные интимные контакты Гитлера с девушками. Трудно сомневаться в том, что во время войны Гитлер, общаясь со своими более «опытными» фронтовыми товарищами, которые, как показывает опыт, в обстановке вынужденного воздержания говорили главным образом о «женщинах и постели», в деталях познакомился с вопросами любви и секса в той форме, которая ранее не была ему известна. Однако благодаря свидетельствам некоторых фронтовых друзей и жителей французских деревень Премон, Фурн, Ваврен, Ла-Бассе, и Нуайель-ле-Секлен, а также бельгийской деревни Ардойе можно считать доказанным, что в 1916–1917 гг. у него была любовная связь по меньшей мере с одной французской девушкой. Ее имя было Шарлотта Юдокси Алида Лобжуа, она была похожа на цыганку, и Гитлер в 1916 г. нарисовал ее портрет в пестром платке, с распущенными волосами, в блузке с глубоким вырезом, частично открывающим грудь, и в подчеркнуто чувственной позе. В марте 1918 г. она родила в Секлене в доме друзей внебрачного сына, которому она лишь 13 сентября 1951 г. сообщила, умирая, что его отцом был Адольф Гитлер [Об этом более подробно см. приложение в конце данной книги.].

После войны Гитлер, как и большинство однополчан, лихорадочно пытался наверстать сексуальные пробелы. В течение многих лет он в глазах своего ближайшего окружения, друзей, товарищей по партии и противников был человеком, который ведет отнюдь не монашеский образ жизни. С начала двадцатых годов он считался «донжуаном» и «королем Мюнхена», у ног которого лежали самые красивые и богатые женщины. Сам он рассказывал своим гостям в ставке «Вольфсшанце» в ночь с 16 на 17 января 1942 г.: «Я тогда (в «период борьбы». – Прим. автора.) был знаком с очень многими женщинами. Некоторым из них я нравился». Достаточно широко известно, что некоторые из хорошо информированных в этом плане лиц после 1945 г. усиленно публиковали истории о многочисленных «романах» Гитлера.

Многочисленные женщины, в том числе и замужние, считались интимными подругами Гитлера. Правда, многие из них, особенно впоследствии, заявляли, что они испытывали к «Вольфу» (так часто называли Гитлера в этот период) чисто «материнские чувства». Елена Бехштейн, жена владельца фабрики пианино Карла Бехштейна, Виктория фон Дирксен, которую хорошо информированные национал-социалисты за глаза называли «мать революции», Гертруда фон Зайдлиц, богатая покровительница Гитлера, Эльза Брукман, жена известного мюнхенского издателя Гуго Брукмана, Эрна Ханфштенгль, сестра бывшего друга Гитлера Эрнста Ханфштенгля, которому вследствие неправильно понятой грубой шутки пришлось эмигрировать в Америку, Карола Хофман, вдова мюнхенского профессора, некая финка по фамилии фон Зайдль, принцесса Стефания фон Гогенлоэ, бросившая своего мужа принца Франца фон Гогенлоэ-Вальденбурга-Шиллинга, Дженни Хауг, сестра шофера Гитлера, Сузи Липтауэр, землячка Гитлера, бывшая монашенка Пиа (настоящее имя Элеонора Бауэр), которая, будучи фанатичной поклонницей Гитлера, в ноябре 1923 г. даже приняла участие в марше к мюнхенскому «Залу полководцев», а позднее родила ребенка, который получил образование на средства НСДАП и некоторое время работал в редакции газеты НСДАП «Фелькишер беобахтер», Мария Райтер (-Кубиш) [Мария Райтер (-Кубиш), с которой Гитлер познакомился в 1926 г., была дочерью одного из основателей организации СДПГ в Берхтесгадене. В 1927 г. она, якобы из-за неразделенной любви к Гитлеру, пыталась повеситься. В 1930 г. вышла замуж за владельца отеля из Инсбрука, с которым переехала в Зеефельд. С 1931 по 1934 г. (а также в 1938) она неоднократно встречалась с Гитлером. В 1934 г. развелась с мужем, в 1935-м вышла замуж за гауптштурмфюрера СС Кубиша, погибшего в 1940 г. во Франции.], неоднократно посещавшая в 1938 г. дом Гитлера в Леондинге и жившая после 1945 г. у сестры Гитлера Паулы, Марта Додд, дочь посла США в Берлине Уильяма Додда, леди Юнити Валькирия Митфорд, дочь лорда Ридесдейла и свояченица английского лидера фашистов сэра Освальда Мосли, Зигрид фон Лафферт [Граф Чиано писал: «22.5.1939 г. я впервые услышал в кругу близких людей намек на нежные чувства фюрера к одной красивой девушке. Ей было двадцать лет, у нее были ясные глаза, правильное лицо и чудесное тело. Ее звали Зигрид фон Лаппус. Они часто виделись, в том числе и наедине». Чиано не запомнил точно имени. Он имел в виду Зигрид фон Лафферт (род. 28.12.1916 в Дамаретце, Мекленбург), дочь Оскара фон Лафферта.], прекрасная незнакомка [Генрих Хоффман рассказывал, что у Гитлера в 1921 г. была одна история с девушкой, которая попыталась повеситься в номере гостиницы. Хоффман не назвал ее, потому что она позднее вышла замуж и оглашение ее имени могло привести к осложнениям в семье.], Инга Лей, бывшая актриса и последняя жена Роберта Лея и Гели (Ангела) Раубаль, дочь Ангелы Гитлер, сводной сестры Адольфа, – вот лишь некоторые из них, если не считать красивых танцовщиц и актрис.

Мария Райтер

Трудно бесспорно установить, кто из этих женщин имел интимные контакты с Гитлером. Кроме того, сомнительно, чтобы у него были слишком близкие отношения с принцессой фон Гогенлоэ и Дженни Хауг. Не доказана также любовная связь с женой болгарского генерального консула Эдуарда Августа Шаррера в начале двадцатых годов и с женой Роберта Лея Ингой Лей, которая в 1943 г. выбросилась из окна, предварительно написав Гитлеру письмо, которое якобы сильно озадачило его. Велика доля вероятности, что он был причиной некоторых попыток самоубийства, но виновником одного самоубийства он определенно был. Неразделенную любовь к Гитлеру называли причиной попыток самоубийства Сузи Липтауэр, леди Митфорд, Марты Додц, «прекрасной незнакомки», Марии Райтер (-Кубиш) и Евы Браун. Гели Раубаль, которую он в 1928 г. перевез к себе в Мюнхен и которая стала его большой любовью, застрелилась 18 сентября 1931 г. [Узнала ли Гели, изучавшая в Мюнхене медицину, что-то из истории семьи, что привело ее в ужас и отчаяние, установить невозможно. Ее брат Лео, который до 1955 г. находился в советских тюрьмах в Москве, об этом ничего не говорит. Он лишь сказал в личной беседе (март 1967), что его дядя Адольф Гитлер абсолютно невиновен в смерти его сестры.], будучи предположительно беременной от Гитлера.

Эрна Ханфштенгль

Адольф Гитлер в цилиндре и Гели Раубаль в вечернем платье

Гитлер знал о своем влиянии на женщин и пользовался им. Своим гостям в «Вольфсшанце» он рассказывал 10 марта 1942 г.: «Из моих подруг, которые мне в матери годились, только госпожа Хоффман постоянно по-доброму заботилась обо мне. Даже в салоне у фрау Брукман был такой случай, что одну даму из мюнхенского общества перестали приглашать, потому что хозяйка дома заметила взгляд, который бросила на меня эта женщина, когда я поклонился ей при прощании. Она была очень красива, и я, должно быть, был ей интересен. Я знаю одну женщину, у которой голос становился хриплым, если она замечала, что я обменялся парой слов с другой женщиной». Не случайно женщины были самыми главными покровительницами Гитлера и его партии. Так, например, газета «Мюнхнер пост» от 3 апреля 1923 г. писала о «влюбленных в Гитлера женщинах», которые ссужали его деньгами или жертвовали на нужды партии, и не только наличными деньгами. Немало богатых покровительниц передавали Гитлеру ценные предметы искусства и украшения, которыми он мог свободно распоряжаться. Одна из них, Елена Бехштейн сказала после допроса в мюнхенской полиции 27 мая 1924 г., что не только ее муж «оказывал финансовую поддержку» фюреру НСДАП, но и она сама давала Гитлеру значительные ценности, «но не в денежной форме». И пояснила: «Я дала ему для продажи несколько произведений искусства, сказав, что он может делать с ними все, что захочет. Речь шла о предметах, имевших высокую стоимость». Гертруда фон Зайдлиц 13 декабря 1923 г. дала показания мюнхенской полиции, что не только поддерживала Гитлера собственными деньгами и привлекала для этих целей спонсоров внутри страны и за рубежом, но и убеждала их при необходимости покрыть предоставленные НСДАП средства своими акциями.

Гели Раубаль сидит за столом между Геббельсом и Гитлером

Ценности, полученные от «влюбленных женщин», он обычно использовал в качестве гарантий под предоставленные кредиты, с помощью которых ему удавалось поддерживать партию в трудных ситуациях. Это недвусмысленно подтверждается выдержкой из договора о предоставлении кредита, который уполномоченный НСДАП заключил по заданию Гитлера с фабрикантом кофе Рихардом Франком летом 1923 г. В нем говорится, что «в качестве гарантии кредита» в размере 60 тысяч швейцарских франков господин Адольф Гитлер передает господину Рихарду Франку право собственности на заложенные в банке Генриха Эккерта в Мюнхене «ценности… платиновый кулон с изумрудом и бриллиантами на платиновой цепочке… платиновое кольцо с рубином и бриллиантами… платиновое кольцо с сапфиром и бриллиантами… серебряное кольцо с бриллиантом; золотое кольцо, 14 карат… венецианские кружева ручной работы длиной 6,5 м, шириной 11,5 см (XVII век)… красное шелковое покрывало для рояля испанской работы с золотой вышивкой».

В узком кругу в отсутствие женщин Гитлер частенько чрезвычайно презрительно отзывался о браке и о женщинах вообще. Так, например, 25–26 января 1942 г. он заявил: «Самое плохое в браке то, что он создает юридические права. Лучше уж содержать любовницу». Правда, он допускал это только «для выдающихся мужчин». «Мужчина, – говорит он, – должен иметь возможность навязать свою волю любой женщине. Женщины… ничего другого и не хотят». А 1 марта 1942 г. он заявил: «Если женщина начинает размышлять о вопросах бытия, это плохо… она начинает действовать на нервы». Спустя десять дней он сказал: «Мир мужчины значительно больше мира женщины… Мир женщины – это мужчина. Обо всем остальном она думает лишь время от времени… Женщина может любить глубже, чем мужчина. Об интеллекте у женщины и речи быть не может». У женщин «только одно жгучее желание, – рассуждает он в кругу военнослужащих 10 апреля 1942 г., – чтобы за ними ухаживали все симпатичные мужчины». А перед этим 1 марта он говорил: «Если женщина украшает себя, то она делает это в тайной надежде позлить другую. У женщин есть способность, которой мужчины лишены. Она может целовать подругу и одновременно колоть ее булавкой. Совершенно бесполезно пытаться исправить женщин в этом отношении. Оставим им эту маленькую слабость! Если этим можно осчастливить женщину – ну что ж, прекрасно! Лучше уж пускай женщины занимаются этим, чем метафизическими вещами».

Несмотря на пренебрежительные высказывания о женщинах, он пытается убедить каждую из них, что находит ее привлекательной и достойной восхищения. Каждой даме этот очаровательный австриец целует руки, даже своим замужним секретаршам. Он никогда не кричит на них, даже если они делают грубые ошибки. Никогда не проявляет своего недовольства по отношению к ним. Чаще всего он называет их «красавицы мои». Он всегда уважительно здоровается с ними, пропускает вперед себя. Никогда не садится первым в их присутствии, хотя порой позволяет себе это, принимая иностранных государственных деятелей. Так было, например, во время встречи с Чемберленом и Даладье в 1938 г. В присутствии женщин его гортанный голос становится мягким и завораживающим. Многие женщины, которые перед встречей с Гитлером ожидали увидеть грубияна с плохими манерами, расставались с ним совершенно восхищенными и покоренными. Если он замечал у женщины хоть малейшую ранку, он демонстрировал подчеркнутое сочувствие и заботу. Он иногда прощал дамам даже нарушение правил, которые неукоснительно соблюдали все в его окружении, в том числе Геббельс, Шпеер, Борман и другие влиятельные люди, например запрет на курение в его присутствии. При этом он еще иногда и шутил. Однажды Макс Шмелинг, Альберт Шпеер, Йозеф Геббельс и Ильза Браун сели играть в карты, когда Гитлер уже отправился спать. Некоторые из них курили. Когда он неожиданно вошел, все попрятали сигареты. Ильза Браун села на пепельницу, в которую положила свою незатушенную сигарету, и это не укрылось от Гитлера. Он остановился рядом с ней и начал обстоятельно объяснять ей правила карточной игры. Затем он ушел, не подав виду. На следующее утро Ева Браун осведомилась у своей сестры, «нет ли у нее на заду волдырей от ожогов». Женщинам он прощал высказывания, которые мужчинам могли стоить свободы или даже жизни. Если интеллектуалы из числа мужчин, особенно имевшие ученые степени, позволяли себе высказывать в его присутствии мнение, отличающееся от его, он чаще всего возражал резко и безапелляционно, так как терпеть не мог суждений, родившихся в ходе диалектического мыслительного процесса. По отношению же к женщинам он всегда проявлял терпимость, внимание и реагировал беззлобно, даже если они говорили неприятные для него вещи. Он лишь однажды резко поставил на место Генриетту Хоффман (фон Ширах), когда она посмела выступить в защиту евреев, а Ильзе Браун в ответ на подобное замечание сделал только ироническое внушение, что у каждого немца есть еврей, которого он любит, хотя на самом деле столько евреев и не наберется.

Нельзя сказать, чтобы Гитлер был неспособен на глубокую и искреннюю любовь, как часто утверждают. Когда в 1931 г. его племянница Гели покончила с собой [Нет никакого сомнения, что в случае с Гели Раубаль речь идет о самоубийстве.], он пережил глубокое потрясение. Он хотел застрелиться, замкнулся в себе [Его близкие родственники ни до этого случая, ни после не видели его в таком состоянии. 23.12.1931 г. он послал своему любимому племяннику Лео Раубалю, брату Гели, деньги в виде подарка на Рождество, сопроводив их следующими словами: «Дорогой Лео! Мои сердечные поздравления тебе и тете Марии по случаю нынешнего печального Рождества… Твой дядя Адольф Гитлер». Гитлер не принимал участия в похоронах Гели в Вене, потому что у него не было на это ни физических, ни психических сил (личное свидетельство Лео Раубаля, сделанное им в 1967 г.). Однако 18.9.1931 г., за три месяца до того, как он отправил процитированную выше записку своему племяннику, он тайно съездил в Вену. Геббельс отметил эту поездку в своей книге «От кайзеровского двора до рейхсканцелярии»: «Фюрер выехал в Вену по частным делам. Никто об этом не знал, чтобы избежать стечения народа».], впал в тяжелую депрессию, мучил себя упреками и никогда с тех пор больше не ел мяса и животных жиров. Он запретил посещать комнату Гели в своей мюнхенской квартире на Принцрегент-плац, 16, кому бы то ни было, кроме себя и экономки Анни Винтер. Скульптору Йозефу Тораку он поручил сделать бюст Гели, который он впоследствии выставил в новой рейхсканцелярии. Художник Адольф Циглер, которого Гитлер ценил за его политическую позицию [Поскольку он обычно рисовал обнаженные модели, Гитлер порой шутливо называл его художником «голого тела Германии».], нарисовал ее портрет, который занял почетное место в большой комнате резиденции «Бергхоф» и был постоянно украшен цветами. Даже в своем частном завещании от 2 мая 1938 г. Гитлер вспоминает о своей покойной возлюбленной. «Обстановка комнаты мюнхенской квартиры, в которой жила моя племянница Гели Раубаль, – пишет он, – должна быть передана моей сестре Ангеле». Всему вышесказанному не противоречит то, что Гитлер относительно быстро пережил, по крайней мере внешне, это тяжелое событие (спустя 15 месяцев после самоубийства Гели попытку самоубийства совершает Ева Браун) [Ева Браун 1 ноября 1932 г. попыталась покончить с собой, выстрелив себе в шею. В ночь с 28 на 29 мая 1935 г. она совершила вторую попытку самоубийства с помощью таблеток снотворного. Сестра Евы Браун Ильза подтверждает эти сведения.].

Скромная первоначальная могила Гели Раубаль

Дочь мюнхенского учителя Ева Браун впервые встретилась с Гитлером в 1929 г. у его соратника, личного фотографа и друга Генриха Хоффмана в Мюнхене на Шеллинг-штрассе, 50. Неопытная 17-летняя светловолосая ученица монастырской школы сразу же очень понравилась ему, хотя он любил Гели, которая к тому времени уже год как жила с ним в Мюнхене. Когда бы он ни появлялся у Хоффмана, а это было довольно часто, он искал встречи с Евой Браун, которая, несмотря на то что Гитлер был на 23 года старше ее, была в восторге от него в отличие от своего отца и старшей сестры, работавшей в приемной у врача-еврея Мартина Леви Маркса. К концу 1930 г. они начали встречаться все чаще. Днем он ходит с ней в кино, обедает в ресторане «Остария Бавария», посещает оперу и приглашает ее на пикники в окрестностях города. Он все больше увлекается молодой девушкой, хотя симпатичная пышнотелая дочь Хоффмана Генриетта, которая была на три года старше Евы, пытается отодвинуть ее на задний план и завладеть Гитлером. Впоследствии она выйдет замуж за лидера нацистской молодежной организации Бальдура фон Шираха. Усилия Генриетты оказались бесплодными. Хотя Гитлер охотно видится с ней, шутит и ходит с ней в музеи, но относится к ней всего лишь как к дочке друга, перед которым он чувствует свою ответственность. Вечера и ночи принадлежат Гели Раубаль, которой сразу же становится известно, что у ее дяди появилась подруга, с которой она не хочет встречаться. Гитлер любит Гели Раубаль, а с Евой Браун флиртует вне всякой меры. Обе девушки, не знакомые друг с другом, знают об этом и страдают, но каждая реагирует по-своему. После того как Ангела в отчаянии в сентябре 1931 г. покончила с собой, наступил час Евы Браун, и она сумела воспользоваться им, возродить своей самоотверженной любовью находившегося в тяжелой депрессии и подавленного Гитлера и полностью завоевать его расположение. Теперь он появляется с ней в обществе и по вечерам, приводит к себе на квартиру, а в начале 1932 г. она становится его любовницей. С тех пор она была всегда с ним, в горе и в радости, хотя и мучилась порой от вполне оправданной ревности. В письмах к сестре она называла его «фюрером». Под его чуткой опекой она расцвела с годами. В соответствии с «полученными указаниями» она держится в тени, по мере возможности занимается повышением своего образования, сидит на диете, занимается гимнастикой, переезжает в резиденцию «Бергхоф» и все же остается только бледной тенью фюрера, чья фотография стоит у нее на столе [Личное свидетельство Луиса Тренкера (1967), который неоднократно обедал вместе с Евой Браун и видел при этом, как она ставила на стол фотографию Гитлера.], когда приходится садиться обедать в одиночестве. За тринадцать лет она начинает понимать, как мало для него значит брак. «Представить себе только, – говорит он 1 марта 1942 г., – как мало на свете людей, которым женитьба дала все, что они хотели, – исполнение великих жизненных желаний. Это величайшее счастье, когда встречаются два человека, созданных природой друг для друга».

Лени Рифеншталь (1902–2003) – немецкий кинорежиссёр и фотограф, а также актриса и танцовщица. Одна из самых популярных, но и одна из самых неоднозначных фигур в кинематографе XX века

После смерти Гели Йозеф и Магда Геббельс, у которых Гитлер с удовольствием обедал, некоторое время ненавязчиво пытались познакомить фюрера с привлекательными женщинами. Так, например, они приглашали дочь знаменитого оперного певца Гретль Слезак, которой к тому времени едва исполнилось 30 лет, чтобы развеселить Гитлера и отвлечь его от мрачных мыслей. Насколько далеко зашли отношения Гитлера со светловолосой дочерью Слезака (бабушка которой была еврейкой), точно установить невозможно. Известно, однако, что супруги Геббельс немало позаботились, чтобы Гретль Слезак и Гитлер достаточно часто оставались наедине. После истории с дочерью Слезака Геббельс познакомил Гитлера с красивой, обаятельной, опытной и умной актрисой Лени Рифеншталь, которая со временем приобрела ни с чем не сравнимые привилегии и в конце концов получила право на съемки всемирно известного фильма об Олимпийских играх 1936 г. в Берлине, хотя на это претендовали такие опытные и международно признанные режиссеры, как, например, Луис Тренкер. О характере отношений Гитлера с Лени Рифеншталь отсутствуют надежные доказательства [Лени Рифеншталь в беседе с автором в сентябре 1970 г. вела себя подчеркнуто сдержанно и скрытно.]. Светловолосая, интеллигентная и эксцентричная актриса Мади Раль, которую также называли «фавориткой» Гитлера, после его смерти погрузилась в молчание.

Широко распространенное утверждение, что Гитлер был неспособен на плотскую любовь к женщинам, – это лишь порождение фантазии. В соответствии с опубликованными протоколами советской врачебной комиссии, которая якобы идентифицировала труп Гитлера в мае 1945 г., у покойного отсутствовало левое яичко, которого не удалось найти ни в мошонке, ни в семенных каналах, ни в малом тазу, что после опубликования протоколов привело к неверным выводам о Гитлере. Морель неоднократно исследовал половые органы Гитлера и сделал по этому поводу следующую запись: «Половые органы не имеют признаков аномалии или патологии, вторичные половые признаки выражены нормально». Врачи, которые 11 и 15 января 1940 г. проводили пробу на сифилис, также не отметили у Гитлера каких-либо аномалий. Даже если бы у Гитлера было только одно яичко, это не обязательно означало, что этим самым были ограничены его половые контакты. Люди, страдающие монорхизмом (имеющие одно яичко) или крипторхизмом [При крипторхизме яичко не опускается к моменту рождения плода в мошонку. Оно отстает в развитии и не производит сперматозоиды, оставаясь, таким образом, бесплодным. Небезынтересны результаты исследования последствий монорхизма и крипторхизма в животном мире. Известно, что лошади и собаки, у которых наблюдается такая аномалия, имеют чрезвычайно злобный характер, так что их чаще всего приходится убивать либо кастрировать. Как установили в последнее время кинологи, речь здесь идет о наследственных дефектах, которые имеют место особенно при близкородственном скрещивании и наиболее часто встречаются у определенных пород. У собак это главным образом карликовые породы и породы с явно выраженным укороченным черепом, например немецкий боксер.], – не такая уж большая редкость, и они, как правило, в состоянии вести половую жизнь, даже если и не всегда могут зачать потомство. Нет никаких сомнений, что Гитлер вел нормальную половую жизнь [Утверждение Рерса, что Ева Браун якобы была беременна от Гитлера, не доказано. Ильза Браун отрицает беременность и заявляет: «Моя сестра, совершенно определенно, никогда не была беременной. Если бы она забеременела, она ни в коем случае не прервала бы беременности. Это противоречило ее отношению к жизни. Так же как она не позволила Гитлеру в апреле 1945 года отослать себя из Берлина и умерла вместе с ним, точно так же она, конечно же, отказалась бы прервать беременность».]. В этой связи недвумысленным представляется замечание Евы Браун, которое она в марте 1935 г. занесла в свой дневник. «Я нужна ему (Гитлеру. – Прим. автора.) только для определенных целей, – жаловалась она. – По-другому, наверное, и быть не может… Когда он утверждает, что любит меня, то говорит правду, но только в данный момент». Личный вран Гитлера Тео Морель дал в 1945 г. показания перед американской комиссией, что Гитлер, совершенно очевидно, поддерживал сексуальные отношения с Евой Браун. В это же время он доверительно сообщил своему бывшему пациенту посланнику Паулю Шмидту (-Кареллю), что Ева Браун часто во время приездов к Гитлеру донимала его (Мореля) просьбами стимулировать лекарственными препаратами сексуальное желание Гитлера, которое в последние годы жизни снизилось в результате непрерывных болезней, переутомления, груза забот, ответственности и все более тяжелых поражений.

Фантастичным представляется и очень широко распространенное утверждение, что женщины, с которыми Гитлер устанавливал близкие отношения, были чаще всего «миниатюрными блондинками». Гели Раубаль, например, имела типично славянский тип лица и черные волосы. У Гитлера были женщины с черными, каштановыми, рыжими и светлыми волосами. Невозможно установить, отдавал ли он предпочтение какому-либо «идеальному типу» в отношении цвета волос. Его юношеская романтическая любовь Штефани была блондинкой. Блондинкой была и Ева Браун, хотя дантист Гитлера Блашке, который лечил и ее зубы, утверждал: «Самая малость перекиси водорода. Она не была такой уж блондинкой, ей приходилось слегка осветляться». С точки зрения фигуры Гитлер предпочитал женщин с пышной грудью, как у Марии Райтер (-Кубиш), Зигрид фон Лафферт и леди Митфорд, которая 3 сентября 1939 г., после того как Англия объявила войну Германии, пустила себе две пули в голову, но осталась жива [Юнити Митфорд умерла в 1948 г.]. Не отличавшаяся пышными формами Ева Браун, которой, разумеется, были известны вкусы Гитлера, на первых порах подкладывала себе в бюстгальтер платки, чтобы создать видимость большой груди. Своему дневнику она 10 мая 1935 г. доверила следующую горькую запись: «Как мне мило и бестактно сообщила фрау Хоффман, у него есть для меня замена. Ее зовут Валькирия [Во время войны он, как правило, отказывался от частных встреч с женщинами. Посещать ставку «Вольфсшанце» в Восточной Пруссии не имела права даже Ева Браун. Секретарши и поварихи были единственными женщинами, которых Гитлер мог там видеть. В резиденции «Бергхоф» он иногда сидел за столом (помимо Евы Браун) с женами своих гостей.], и выглядит она соответственно имени, включая и ноги. Ему ведь нравятся такие размеры. Если это верно, то он ее скоро доведет до похудания, если только она не обладает способностью толстеть от огорчений». По возрасту возлюбленные Гитлера в основном были более чем на двадцать лет моложе его. Гели родилась в 1908 г., Мария Райтер (-Кубиш) в 1909-м, Ева Браун в 1912-м, леди Митфорд в 1914-м, а Зигрид фон Лафферт в 1916-м.

Гитлер любил, особенно с 1921 г. и вплоть до начала войны [Под «Валькирией» Ева Браун очевидно имела в виду леди Митфорд.], чтобы его окружали красивые женщины. «Я попросту не в состоянии больше оставаться один, – сознается он 10 марта 1942 г., – и предпочитаю обедать с женщинами». Нередко, находясь в уединении в своей ставке в Восточной Пруссии, он рассказывал о своих встречах с женщинами в прошлом. «Какие все же есть красавицы, – задумчиво рассказывал он в ночь с 25 на 26 января 1942 г. – Мы сидели в „Ратскеллер“ в Бремене. И тут вошла женщина. Можно было подумать, что прямо Олимп разверзся! Просто ослепительная! Посетители побросали ножи и вилки и уставились на эту женщину.

А еще был случай в Брауншвейге! Я потом так упрекал себя, да и все мои спутники чувствовали себя не лучше. К машине подбежала светловолосая девушка, чтобы вручить мне букет цветов. У каждого из нас это осталось в памяти, но никому не пришло в голову спросить у нее адрес, чтобы потом написать слова благодарности. Крупная красивая блондинка! Но так всегда и бывает: кругом толпы народа. К тому же мы торопились. Я сейчас так жалею об этом.

Юнити Валькирия Митфорд (1914–1948) – дочь британского аристократа Митфорда, сторонница идей национал-социализма.

В ресторане „Байришер хоф“ я однажды присутствовал на каком-то торжестве, где было множество красивых женщин в бриллиантах. И тут вошла женщина, такая красивая, что рядом с ней все померкло (на ней не было никаких украшений). Это была фрау Ханфштенгль. Я ее видел раньше у Эрны Ханфштенгль, где она была вместе с Мари Штукк. Три женщины – одна красивее другой. Вот это была картинка!». Когда у Гитлера в период до 1933 г. возникала потребность отдохнуть от мужской компании крикунов и дебоширов, которые целыми днями окружали его, он искал общества женщин. Когда его пилот Ганс Баур, который еще в 1962 г. утверждал, что ничего не знает о частной жизни Гитлера, посочувствовал ему, что он может смотреть на женщин только издали, Гитлер ответил: «Я не могу себе этого позволить. Женщинам я нужен только для рекламы, а будучи человеком, который находится в центре внимания общественности, я должен этого остерегаться. Если вы сходите налево, то этого никто и не заметит, а если я позволю себе это, то мне скоро нельзя будет показаться на людях. Женщины не умеют держать язык за зубами». «В этом и в некоторых других случаях, – продолжал Баур, – я разговаривал с женщинами и девушками о Гитлере. Все эти фанатички и истерички были в восторге от него. В тот вечер разговор с моей соседкой крутился только вокруг одной темы: Гитлер. Она призналась мне, что влюблена в Гитлера и боится… что никогда не найдет себе мужа, так как сравнивает всех мужчин с Гитлером и не находит похожих на него. Я не мог удержаться и рассказал о том, чем поделился со мной Гитлер… Она разочарованно поглядела на меня: „Он так и сказал? Скажите ему, что я не пророню ни слова, лучше отрежу себе язык…“ Гитлер, когда я на следующий день сообщил ему об этом, только рассмеялся».

С течением времени, особенно во время войны, непосредственные физические контакты с женщинами отошли на второй план, в частности, потому, что соблюдались особо строгие меры безопасности. Кроме того, болезни, работа, обязанности и ответственность все в большей степени сказывались на половом влечении Гитлера. Но тема женщин все же порой присутствовала в разговорах. В таких беседах Гитлер иногда приоткрывался, и можно было понять, что же он на самом деле думает об этом. После того как Эрвин Роммель захватил Бенгази и Эль-Газалу и готовился к атаке на форт Бир-Хашейм, что возродило надежды Гитлера на осуществление его планов, он высказал свое мнение о добрачных сексуальных отношениях и внебрачных детях (что в его семье было правилом), которое не вполне вписывалось в его радикально-консервативное мировоззрение. Спустя тридцать лет социал-демократическое правительство Вилли Брандта осуществило на части территории ФРГ то, о чем говорил Гитлер и что он считал правильным: равноправие детей, рожденных в браке и вне брака. «Девушку, имеющую ребенка и заботящуюся о нем, – заявил он 1 марта 1942 г., – я предпочту старой деве. Общественные предрассудки постепенно отходят в небытие. Природа берет свое. Мы на правильном пути». Показательно то, как Гитлер обосновывает эти взгляды, ясно говорящие об их происхождении: «Католическая церковь, – говорит он, – уже в течение столетий мирилась с этим явлением, терпимо относясь к так называемым „пробным бракам“… Если дело шло к рождению ребенка, то пастор указывал отцу на необходимость жениться. К сожалению, протестантизм… покончил с этим хорошим обычаем и открыл дорогу для ханжеской морали, которая пыталась путем писаных и неписаных законов дискриминировать брак, вызванный предстоящим рождением ребенка, и объявить его порочным».

Отношение Гитлера к женщине лучше всего характеризует его точка зрения, что великий человек может позволить себе «содержать девушку» для удовлетворения своих физических потребностей и обходиться с ней по своему усмотрению, без сочувствия и сознания ответственности, как с несовершеннолетним, полностью зависимым и почти бесправным ребенком. О его взглядах ясно свидетельствуют слова Евы Браун: «Когда он утверждает, что любит меня, то говорит правду, но только в данный момент».

Гитлер жил уединенно и платил за это высокую цену. В 1907 г. он потерял мать, в 1931-м – Гели Раубаль. После 1937–38 гг., когда он считал себя уже очень больным, он потерял личный контакт и с мужчинами из числа соратников и старых сотрудников. После смерти Гели у него пропала способность понимать других людей и поддерживать с ними глубокие душевные контакты. С тех пор он лишь в ограниченной мере был способен общаться с другими людьми, за исключением отношений с Евой Браун. Его всегда окружало одиночество. Женщины, за исключением Гели и Евы Браун, интересовали его только в физическом аспекте или как благодарные слушательницы. Ева Браун неоднократно жаловалась на это своей сестре, секретаршам Гитлера и его экономке Анни Винтер. Глубоких отношений Гитлер не поддерживал ни с одной женщиной, кроме своей матери, Гели Раубаль и Евы Браун. Он не испытывал тяги ни к одному человеку: ни к родным, ни к чужим людям [С Августом Кубицеком, например, который особо подчеркивал, что был «единственным другом юности» Гитлера, он расстался, как с пришедшим в негодность костюмом.], ни к какой бы то ни было социальной группе. Его «австрийский» шарм, который невероятным образом моментально очаровывал множество людей, никогда не претворялся в развитие внутренних отношений с ними. Ему не хватало ни терпения, ни готовности дождаться эффекта, производимого им. Психологически легко объяснить, что он порой пытался вытеснить из сознания это обстоятельство, особенно когда стали заметны признаки старения, которые, правда, почти не затронули его души. Он всегда, особенно находясь на вершине власти и на волне военных успехов, защищал свое самосознание от воспоминаний об обращении, которое он испытывал со стороны своего энергичного и целеустремленного отца, честолюбивого и аффектированного государственного чиновника из маленькой австрийской деревушки, отмеченного темным пятном неясного происхождения. Гитлеру не приходилось ребенком падать на колени и целовать ноги своего отца, как это делал служивший ему великим примером Фридрих Великий после побега в юношеском возрасте из дому, но, как он сообщает в «Майн кампф», отец частенько лупил его и загонял в моральном плане в оборонительную позицию [Своей квартирной хозяйке Анни Винтер он неоднократно рассказывал, что во время последней порки, которую он получил от отца, тот ударил его 32 раза подряд.]. Поскольку ему не нужно было бороться с собственным характером (за исключением 1903 г. и в период с 1914 по 1919 г.), он решил создать культ из своего действительно необычного жизненного пути и не учел при этом, что его поистине незаурядные задатки мешали последовательному развитию (как это зачастую бывает с невротиками) и не позволили сделать детство и юность «нормальной» частью жизни. Приобретенный им опыт вследствие отсутствия контактов с другими людьми остался бесплодным в плане «нормального» развития. Чувства он принципиально ставил ниже воли, которая определяла всю его жизнь, и признавал их только в том случае, если они казались ему полезными. Таким образом, тяжелые удары судьбы, обостряющиеся болезни, личные поражения, жестокие разочарования лишь в редких случаях могли побудить его изменить цель, которую он в свое время поставил перед собой. В этом отношении он был чрезвычайно упрям. Ни ранняя смерть родителей, ни неудача при поступлении в венскую Академию изобразительных искусств в 1907–1908 гг., ни потеря родины после проигранной войны, ни неудавшийся путч в ноябре 1923 г., следствием которого стала гибель 20 человек и который мог означать конец его политической карьеры, ни заключение в ландсбергской тюрьме, ни другие тяжелые ситуации его более позднего жизненного пути не дали ему оснований сомневаться в достижении поставленной цели. До 1941 г. он почти без исключений добивался всего, что пожелает, одерживал победы, не испытывая потребности существенно менять свои взгляды.

Правда, дважды в своей жизни он был уверен, что на нем лежит вина за происшедшее, и поэтому намеревался расстаться с жизнью, которая в соответствии с его идеологией олицетворяла собой судьбу немецкого народа: после неудавшегося ноябрьского путча 1923 г. и после самоубийства в 1931 г. его великой любви Гели Раубаль.

В первом случае его реакция вполне понятна. Следствием его попытки захвата власти стали не только 20 убитых в Мюнхене и роспуск его партии. В конце 1923 г., когда Гитлер предпринял мюнхенский путч и потерпел катастрофическое поражение, в Германии впервые после свержения монархии сложились условия, которые еще за год до этого вряд ли кто-либо рискнул бы всерьез предсказать. Несмотря на все трудности, национальные и международные проблемы, наступила ситуация, прямо противоположная той, которая необходима была Гитлеру и национал-социалистскому движению. Был сбалансирован государственный бюджет, создан временный банк для распоряжения крупными иностранными кредитами. Выпущенная в обращение в ноябре 1923 г. в соответствии с планами Шахта и Хельфериха «рентная марка» была стабильной, в то время как снижались цены, сокращалась безработица и росло производство всевозможных товаров. К весне 1924 г. было издано более 70 постановлений по реформированию финансовой и бюджетной политики Германии. Намечалось «экономическое чудо», подобное тому, которое наступило после второй мировой войны. Демократический центр вышел из выборной кампании, значительно усилив свои позиции. Даже монархисты, казалось, начали постепенно привыкать к республике. Иностранные наблюдатели даже полагали, что в Германии создались предпосылки буржуазной эйфории. Черно-красно-желтые цвета флага приобрели характер прочно устоявшегося символа, празднование Дня конституции проходило с таким энтузиазмом, который невозможно было даже представить себе до 1924 г. Хотя рейхстаг и передал основные права органам исполнительной власти, хотя конституция была в значительной степени выхолощена, а парламентаризм заметно утратил свою силу, однако в 1923 г. уже явно просматривалось окончание кризиса.

Гитлер и НСДАП, которые находили выгоду во всеобщем недовольстве, в нужде, заботах и страхах, а также в чувстве национального унижения, распространившемся после окончания первой мировой войны и особенно после подписания Версальского мирного договора, в конце 1923 г. оказались перед тупиком. Продолжение начатого пути внезапно оказалось бесперспективным. Для вождя партии Гитлера, который в этом случае оставался без родины и без профессии, эта ситуация, по крайней мере в то время, казалась невыносимой.

То, что Гитлер осенью 1931 г. после самоубийства Гели Раубаль хотел покончить с собой, озадачило и удивило значительно большее количество людей из числа его непосредственного окружения, хотя они считали, что достаточно хорошо знают его. Лишь Генрих Хайм был убежден, что такое решение отвечало истинному характеру Гитлера.

Дневник, который Ева Браун собственноручно вела с 6 февраля по 28 мая 1935 г., дает больше сведений об отношении Гитлера к женщинам, чем большинство объемистых исследований и рассуждений «посвященных» очевидцев и якобы хорошо информированных биографов.

Кроме того, все, что Ева Браун доверила своему дневнику, не намереваясь публиковать его в будущем и без всяких стилистических правок, настолько недвусмысленно раскрывает тему, что комментарии можно свести лишь к коротким информационным пояснениям [Опубликованная в 1947 г. Луисом Тренкером версия дневника была разоблачена как фальшивка, в значительной степени позаимствованная из публикации графини Лариш-Валлерзее о трагической любви Мари Ветсера к Рудольфу фон Габсбургу. По иску семьи Браун мюнхенский гражданский суд приговорил Тренкера 10.9.1948 г. к уплате денежного штрафа и тюремному заключению. Дневник, опубликованный американским журналистом Нерином Э. Ганом в книге «Ева Браун Гитлер. Жизнь и судьба», основывается, правда, на подлинном тексте, однако передача содержания записей Евы Браун не всегда совпадает с рукописным оригиналом.].

6. II.35

Сегодня самый подходящий день, чтобы начать этот «шедевр» [Под «шедевром» Ева Браун подразумевала свой дневник.].

Вот я и дожила счастливо до 23 лет. Правда, насколько они были счастливыми, это другой вопрос [Луис Тренкер, который в это время часто виделся с Евой Браун, описывает ее как «рано опечаленную красивую женщину, которая часто жаловалась, что Гитлер мало обращает на нее внимание». Часто упоминаемые в дневнике предположения Евы Браун, что Гитлер изменяет ей, основываются частично на недостатке у нее информации о деятельности Гитлера. В то время, когда она предполагала, что он проводит время с другими женщинами, он находился в поездках или занимался другой политической деятельностью. Соответствующие примечания и комментарии на этот счет основываются на записях одного из сотрудников Мартина Бормана, который в 1935 г. вел в штабе заместителя фюрера в «Коричневом доме» в Мюнхене «Книгу ежедневных записей канцелярии Бормана». Бывший сотрудник Бормана предоставил эту книгу для изучения автору.]. В данный момент я уж точно не могу это утверждать.

Я, видимо, слишком уж многого ждала от этого «важного» дня [Имеется в виду день, когда ей исполнилось 23 года.].

Если бы у меня была хотя бы собака, я бы не была так одинока.

Но я, пожалуй, требую слишком многого.

Пришла фрау Шауб [Жена личного адъютанта Гитлера Юлиуса Шауба.] в качестве «посыльной» с цветами и телеграммой.

Весь мой кабинет выглядит как цветочная лавка, а запах стоит как на панихиде.

Вообще-то это неблагодарность. Но я так хотела себе таксу, и опять ничего не получилось.

Может быть, на следующий год. Или еще позже, тогда это больше будет подходить к старой деве [Позже Гитлер, устав от ее настойчивых просьб, подарил ей скотчтерьера. Такс он не переносил, так как они обычно не только очень упрямы, но и непослушны, о чем было хорошо известно знатоку собак Гитлеру. Так, например, Генри Пиккер 5.5.1942 г. записал монолог Гитлера в ставке «Вольфсшанце» в Восточной Пруссии: «За обедом шеф (Гитлер. – Прим. автора.) начал рассказывать о своей новой овчарке Белле, в которой ему все очень нравилось (за исключением имени. – Прим. автора.). Во время прогулок она поначалу упрямилась… Теперь он настолько приучил ее… что она реагирует на окрик, причем без всякого проявления неохоты, чего он абсолютно не переносит». Кота Петера, которого Ева Браун приобрела себе, Гитлер сначала не любил, так как он не поддавался дрессировке подобно овчарке. Позднее, когда кот привык к Гитлеру, он не только ласкал его, но и проявлял «ревность», если он шел к другим людям.].

Главное – не терять надежды. Пожалуй, скоро я научусь терпению.

Я сегодня купила себе 2 лотерейных билета, потому что была твердо уверена: сейчас или никогда. Они оказались пустышками.

Видно, не суждено мне стать богатой, тут уж ничего не поделать.

Я хотела сегодня поехать с Гертой [Герта Остермайр, которую Ева Браун часто называет своей «лучшей подругой».], Гретль [Сестра Евы. Ее муж, группенфюрер СС, заместитель Гитлера Герман Фегеляйн был по приказу Гитлера расстрелян незадолго до окончания войны по подозрению в намерении дезертировать (судя по положению вещей, подозрение было вполне обоснованным).], Ильзой [Сестра Евы Браун.] и мамой в горы, на Цугшпитце и весело провести там время. Самая большая радость, когда другие тоже радуются.

Но из этой поездки ничего не вышло.

Сегодня я иду ужинать с Гертой. Что же еще остается делать одинокой женщине в 23 года. Таким образом, я отмечу свой день рождения «неумеренным обжорством».

Думаю, что он этого и хочет.

11. II.35

Только что он был здесь. Но ни собаки, ни гардероба. Он даже не спросил меня, чего я хочу на день рожденья. Теперь я сама купила себе украшения: 1 цепочку, серьги и впридачу кольцо за 50 марок.

Все очень красивое. Надеюсь, что ему понравится. Если нет, то пусть сам что-нибудь найдет мне.

15. II.35

Переезд в Берлин, похоже, становится реальностью. Но пока я не окажусь в рейхсканцелярии, все равно не поверю. Надеюсь, что это будет радостное событие.

Жалко, что вместо Чарли [Подруга Евы Браун по имени Шарлотта.] не может поехать Терта [Имеется в виду Герта Остермайр.]. Тогда была бы гарантирована пара веселых дней. А так будет, вероятно, сплошное ворчание, потому что трудно предположить, что Брюкнер в виде исключения проявит к Чарли любезность.

Я все еще не решаюсь радоваться по-настоящему, но как будет чудесно, если все получится. Будем надеяться!

18. II.35

Вчера он пришел совершенно неожиданно, и получился восхитительный вечер.

Самое прекрасное, однако, то, что он задумал забрать меня из магазина и… лучше я пока повременю радоваться, подарить мне домик [В конечном итоге Гитлер сделал и то, и другое. Он забрал Еву Браун из магазина Генриха Хоффмана и взял ее к себе личной «секретаршей» и «хозяйкой» резиденции «Бергхоф» в Берхтесгадене. В ее бывшем доме в Мюнхене находится в настоящее время офис одной из немецких фирм.]. Я просто не решаюсь думать об этом, настолько это все чудесно. Мне не придется открывать двери перед нашими «уважаемыми покупателями» и играть роль магазинной прислуги. Дай Бог, чтобы это оказалось правдой и стало действительностью в обозримом будущем.

Бедная Чарли заболела и не может поехать в Берлин. Ей действительно не повезло. Но может, так и лучше. Б. [Адъютант Гитлера Брюкнер.] бывает с ней порой довольно грубым, а она от этого наверняка еще больше огорчится.

Я так бесконечно счастлива, что он меня любит, и молюсь, чтобы так было всегда. Я не хочу чувствовать себя виноватой, если он однажды разлюбит меня.

4. III.

Я опять смертельно несчастна, потому что не могу написать ему, и вместо этого приходится доверять свое нытье дневнику.

В субботу он приехал [2 марта 1935 г. Гитлер после проведения праздника Саара (1 марта 1935) предпринял поездку по Саарской области.]. В субботу вечером был мюнхенский городской бал. Фрау Шварц [Жена казначея НСДАП Франца Ксавера Шварца.] подарила мне билет в ложу, и мне пришлось идти, тем более что я уже дала согласие.

До 12 часов я провела у него несколько чудесных часов, а потом с его разрешения еще два часа была на балу.

В воскресенье он обещал мне, что мы увидимся. Но несмотря на то, что я звонила в «Остерию» [Любимый ресторан Гитлера в Мюнхене.] и передала через Берлина [Директор заводов «Даймлер-Бенц».], что жду известий, он взял и уехал в Фельдафинг и даже отказался от приглашения к Хоффману [Личный фотограф Гитлера Генрих Хоффман.] на кофе и ужин. Все ведь можно рассматривать с двух сторон [Часто употребляемое Гитлером выражение, которое порой шутливо пародировали его секретарши: «Одно из двух: или пойдет дождь, или будет хорошая погода».]. Может быть, он хотел побыть наедине с доктором Г. [Йозеф Геббельс. В его доме Гитлер в то время встречался с женщинами, с которыми его знакомил Геббельс (Ева Браун не знала об этом). Среди них была и дочь Лео Слезака певица Гретль Слезак.], который тоже был здесь, но хотя бы сообщил мне. Я сидела у Хоффмана как на иголках и думала каждую секунду, что он вот-вот войдет.

Гретль Слезак

Потом мы поехали к поезду, потому что он вдруг срочно решил уехать [У Гитлера была привычка из соображений безопасности сообщать окружающим о своих поездках лишь в последнюю минуту.], и увидели только огни уходящего последнего вагона. Хоффман опять слишком поздно выехал из дома, и мы даже не смогли попрощаться. Может быть, я опять все вижу в черном свете, но он не приходит уже 14 дней, и я очень несчастлива и не могу успокоиться.

Я, право, не знаю, почему он вдруг рассердился на меня. Может быть, из-за бала, но он же сам разрешил.

Я понапрасну ломаю себе голову, почему он уехал так рано («так рано» зачеркнуто Евой Браун), не попрощавшись.

Хоффманы дали мне билет на «Венецианскую ночь» [Очевидно, Ева Браун имеет в виду оперетту Иоганна Штрауса «Ночь в Венеции».] на сегодняшний вечер, но я не пойду. Мне слишком грустно.

11. III.35

Я хочу только одного: тяжело заболеть и по меньшей мере 8 дней ничего не слышать о нем. Почему со мной ничего не случается, почему я должна все это терпеть? Лучше бы я его никогда не видела. Я в отчаянии. Сейчас куплю себе снова снотворное, буду находиться в полутрансе и не думать так много об этом.

Почему меня дьявол не заберет? У него наверняка лучше, чем здесь [Уже 1 ноября 1932 г., спустя 11 месяцев после самоубийства Гели Раубаль, Ева Браун пыталась покончить с собой. Она выстрелила себе в шею, но отделалась легким испугом.].

3 часа я ждала у «Карлтона» [Название отеля.] и увидела, как он покупает цветы Ондре [Анни Ондра, жена бывшего чемпиона по боксу в тяжелом весе Макса Шмелинга.] и приглашает ее на ужин.

(Сумасшедшее воображение, записано 26.III.).

Я нужна ему только для определенных целей. По-другому, наверное, и быть не может (глупость).

Когда он утверждает, что любит меня, то говорит правду, но только в данный момент. Это точно так же, как и с его обещаниями, которые он никогда не выполняет.

Почему он мучит меня и не покончит сразу со всем?

16. III.

Он снова уехал в Берлин [17 марта, на следующий день после введения всеобщей воинской повинности, Гитлер принял участие в праздновании дня памяти героев в Берлине. Затем он вернулся на самолете в Мюнхен, где принимал (17 марта) парад перед отелем «Четыре времени года».]. Почему я сразу же схожу с ума, когда вижу его реже, чем мне хотелось бы? Вообще-то понятно, что у него сейчас меньше интереса ко мне, потому что он так занят политикой.

Сегодня я еду с Гретль на Цугшпитце и думаю, что мое сумасшествие уляжется.

До сих пор все улаживалось хорошо, так будет и на этот раз. Нужно только уметь спокойно ждать.

1 апреля 35

Вчера он пригласил нас на ужин в «Четыре времени года». Я сидела с ним рядом 3 часа и не могла даже словечком с ним перемолвиться. На прощание он протянул мне, как это уже было однажды, конверт с деньгами. Как было бы здорово, если бы он еще написал пару теплых слов, я бы так была рада. Но он о таких вещах не думает.

Почему он не приходит к Хоффманам на обед? Может быть, он нашел бы тогда пару минут и для меня [Гитлер в это время часто разъезжал между Мюнхеном и Берлином. Так, 1 апреля он встретился с Евой Браун в Мюнхене. 4 апреля он давал партийный прием, а 5 апреля принимал генералов в Берлине.]. Я не хочу только, чтобы он приезжал, пока не закончат его квартиру.

29 апреля

Мне плохо. Даже очень. В любом отношении. Я все время пою «Все будет опять хорошо», как Луис [По всей вероятности, имеется в виду Луис Тренкер, с которым Ева Браун была в дружеских отношениях.], но это мало помогает. Квартира готова, но мне нельзя к нему. Похоже, что любовь в данный момент вычеркнута из его программы. Теперь, когда он снова в Берлине [Гитлер находился в Берлине и готовился к приемам, которые он давал 4 и 5 апреля. См. сноску [Гитлер в это время часто разъезжал между Мюнхеном и Берлином. Так, 1 апреля он встретился с Евой Браун в Мюнхене. 4 апреля он давал партийный прием, а 5 апреля принимал генералов в Берлине.] на предыдущей странице.], я понемногу опять оттаиваю. Но на прошлой неделе были дни, когда я каждую ночь выплакивала свою порцию слез. Давненько я не проводила Пасху одна дома. Я экономлю изо всех сил. Всем уже действую на нервы, потому что продаю все подряд, начиная от костюма, фотоаппарата и кончая билетом в театр.

Ничего, все будет опять хорошо. Долги ведь не такие уж большие.

10. V.35

Как мне мило и бестактно сообщила фрау Хоффман, у него есть для меня замена. Ее зовут Валькирия [Очевидно, Юнити Валькирия Митфорд, дочь лорда Ридесдейла, которая 4 года спустя пыталась покончить с собой в Мюнхене из-за неразделенной любви к Гитлеру. 3 сентября 1939 г., после объявления Англией войны Германии, она пустила себе в голову две пули, но осталась жива.], и выглядит она соответственно имени, включая и ноги [Ева Браун описывает тип пышной женской фигуры, который предпочитал Гитлер.]. Ему ведь нравятся такие размеры. Если это верно, то он ее скоро доведет до похудания, если только она не обладает способностью толстеть от огорчений, как Чарли. У нее неприятности вызывают аппетит.

Но если это наблюдение фрау Хоффман [Жена личного фотографа Гитлера Генриха Хоффмана, позднее теща руководителя молодежной нацистской организации Бальдура фон Шираха. Она в то время, очевидно, не слишком благоволила к Еве Браун, так как ее дочь Генриетта (позднее ставшая женой фон Шираха) была ровесницей Евы и «имела виды» на Гитлера.] верно, то я считаю низостью с его стороны ничего не сказать мне об этом.

В конце концов, он же достаточно меня знает, чтобы понять, что я никогда не встану у него на пути, если его сердце займет другая. Ему ведь все равно, что будет со мной.

Я подожду еще до 3 июня – это будет как раз четверть года с момента нашей последней встречи [Под этим имеется в виду не простая встреча на людях. Это подтверждается записью от 1.4. («вчера он пригласил нас на ужин в „Четыре времени года“»). С 1.4.1935 до 3.6.1935 прошла не «четверть года», как пишет Ева Браун, а 2 месяца.] – и попрошу его объясниться. И пусть только кто-нибудь скажет мне, что я проявляю нескромность.

Погода такая замечательная, а я, возлюбленная величайшего человека Германии и мира, сижу и смотрю на солнце сквозь окошко [Луис Тренкер сообщает, что он часто видел, как Ева Браун сидит за столом, поставив на нем фотографию Гитлера («чтобы, по крайней мере, иметь возможность всегда видеть его»).].

Почему он так мало обращает внимания на меня и всегда заставляет пресмыкаться перед посторонними людьми?

Но человек располагает… и. т. д. Как постелешь…

В конце концов, это моя вина, но мы всегда любим свалить всё на других.

Этот пост [Гитлер опять постоянно был в разъездах. Так, 19 мая он открывал автостраду во Франкфурте-на-Майне, вечером поехал в Веймар, остался там на ночь и 20 мая выехал в Берлин. 25 и 26 мая в Гамбурге проходил День немецкого мореплавания. Затем последовали День Мекленбурга и совещание партийного руководства в Мюнхене.] когда-нибудь закончится, и тогда все покажется еще слаще.

Жалко только, что сейчас как раз весна.

28. V.35

Я только что отослала ему решающее для себя письмо [Ева Браун, очевидно, не была информирована о том, где Гитлер находился и чем в данный момент занимался. Кроме того, она в тот период не только заблуждалась относительно взглядов Гитлера на «любовь», но и неправильно оценивала свое собственное положение. Правда, иногда Ева Браун признавала, что слишком многого требует от Гитлера, особенно если учесть, что женщины служат ему только «для определенных целей», что она поняла достаточно рано. См. ее дневниковые записи от 11.3, а также от 16.3 и 10.5.1935 г.]. Сочтет ли он его важным?

Что ж, посмотрим.

Если я сегодня вечером до 10 часов не получу ответа, я просто приму 25 таблеток и тихо усну.

Что же это за такая сумасшедшая любовь, в которой он мне так часто клянется, если он за 3 месяца не сказал мне ни одного доброго слова? [Эта короткая фраза Евы Браун очень красноречиво характеризует отношение Гитлера к женщине, с которой его особенно многое связывало после смерти Гели. Не обязательно увязывать ее с записью Евы Браун от 11 марта 1935 г. («я нужна ему только для определенных целей») в связи с отношениями, которые Гитлер поддерживал в то время с женщинами.]

Ну хорошо, голова у него все это время была забита политическими проблемами, но разве сейчас не стало легче? А как было в прошлом году? Тогда Рем и Италия доставляли ему тоже много забот, но он все же находил время для меня.

Мне, конечно, трудно судить, может быть, нынешняя ситуации несравненно тяжелее для него, и все же пара теплых слов у Хоффманов или еще где-нибудь не слишком бы отвлекли его.

Я боюсь, что за этим кроется что-то другое.

Я не виновата в этом, совершенно определенно нет.

Может быть, здесь другая женщина? Конечно, это не Валькирия, это уж слишком невероятно, но ведь есть еще много других.

Какие могут быть еще причины? Других я не нахожу.

28. V.

Боже, я боюсь, что он сегодня не даст ответа. Если бы кто-нибудь мог мне помочь. Все так ужасно и беспросветно.

Может быть, мое письмо пришло к нему в неподходящую минуту. Может быть, мне вообще не стоило писать. Как бы то ни было, неизвестность хуже, чем внезапный конец.

Господи, сделай так, чтобы я еще сегодня могла поговорить с ним. Завтра будет уже поздно.

Я решила принять 35 штук. На этот раз будет уже действительно надежно.

Хоть бы он позвонил, по крайней мере [На этом дневник Евы Браун заканчивается. Ильза Браун, которая поздно вечером навестила Еву, чтобы вернуть взятое у нее бальное платье, обнаружила сестру без сознания, вырвала страницы с записями из раскрытого «шедевра» и вызвала врача, который спас жизнь Евы. Позднее Ильза вернула сестре дневник. Ева хранила его в Оберзальцберге. Ильза и Гретль не последовали ее просьбе уничтожить записи, которую она изложила в письме к ним незадолго до своего самоубийства в Берлине. Они спрятали 22 страницы у матери одного офицера СС, где американцы, узнав об этом от одного из посвященных, обнаружили их, конфисковали и переправили в Америку.].

Глава 8. Больной фюрер, рейхсканцлер и верховный главнокомандующий вермахтом

В 1925 г., после освобождения из ландсбергской тюрьмы, Гитлер пишет во втором томе книги «Майн кампф»: «Дух, если он здоров, может, как правило, долго жить лишь в здоровом теле». Диктуя эту фразу, он уже болен. У него дрожат левая рука и левая нога. Он может лишь ограниченно двигать левым предплечьем. Спустя двадцать лет его личный врач Тео Морель заявил, что болезнь Гитлера, возможно, имела психогенный характер. Причинами могли стать провал гитлеровского путча в Мюнхене, сознание им своей вины в смерти 20 человек, роспуск партии и арест. Друзья и соратники по партии, в том числе Рудольф Гесс, Герман Эссер и другие арестованные путчисты убеждали его в том, что он невиновен, что он нужен партии и ни в коем случае не имеет права делать то, что угрожал сделать, находясь в депрессивном состоянии под впечатлением катастрофы: покончить с собой. Дрожь в руке проходит лишь через несколько лет. Левая нога перестает дрожать относительно быстро.

В 1931 г. его постигает еще один тяжелый удар: 18 сентября в его мюнхенской квартире уходит из жизни его любимая женщина Гели Раубаль, дочь сводной сестры Ангелы. Вновь, как и в 1923 г., он страдает от тяжелой депрессии. Он опять хочет поставить точку в своей жизни. Рудольф Гесс в последний момент хватает его за руку и вырывает из нее пистолет, которым он хочет застрелиться. Хотя конечности у него уже не дрожат, как в 1923 г., он отказывается с тех пор употреблять мясо, хотя нередко и жалуется по этому поводу. «И за счет этого человек должен жить… Как же тут проживешь?» – задает он вопрос Альберту Шпееру в 1935 г. И все же он в течение целого года самостоятельно разрабатывает себе диету, состав которой уже давно признан недостаточным. С 1931 г. он становится последовательным вегетарианцем. Если раньше он ел довольно много мяса, пил пиво, не боялся физических нагрузок, мог похвастать немалой силой в правой руке и способен был целыми днями выступать перед аудиторией, то теперь начисто отказывается от животных белков и жиров.

Весной 1934 г., спустя год после назначения на пост рейхсканцлера, врачи берлинской клиники «Вестенд» после тщательного обследования констатируют, что органически он абсолютно здоров, но сам он в это не очень верит. Уже к 1935 г. он полностью убеждает себя, что серьезно болен. Частые боли в желудке и вздутие живота вследствие составленной им диеты, которой он и сам был недоволен, кажется, подтверждают его опасения. Он плохо спит и часто жалуется на боли в сердце. Однако в этот период времени он еще не страдает серьезными болезнями. У него наблюдается только постоянная хрипота, которая его, естественно, тревожит. Без своего богатого голоса он, конечно же, не смог бы стать тем, кем стал. Эрнст Ханфштенгль, который впервые услышал его выступление в 1922 г., писал об этом почти полвека спустя: «Тогда в его баритоне была еще сила и звучность, в нем слышались гортанные звуки, которые пробирали людей до глубины души. Его голосовые связки были еще не изношены и давали ему возможность добиваться непревзойденных оттенков. Из всех выдающихся ораторов, которых мне доводилось слышать на протяжении жизни, – а среди них были, например, такие виртуозы, как Теодор Рузвельт, слепой сенатор Гор из Оклахомы и Вудро Вильсон, человек с „серебряным языком“, – никто не мог добиться такого эффекта, которым в совершенстве овладел Гитлер на беду себе и нам». В 1932 г. Гитлер, опасаясь повторения судьбы кайзера Фридриха III, обратился к отоларингологу Дермитцелю с жалобой на хрипоту и боли в горле. Тот провел курс лечения, и по его совету Гитлер с начала апреля до конца ноября брал уроки сценической речи и драматического искусства у оперного певца Пауля Девриена, которому рукоплескали Берлин, Барселона, Лондон и Нью-Йорк. После этого специалист по болезням горла профессор фон Айкен удалил у Гитлера безобидные полипы голосовых связок. Узнав, что у него нет рака, Гитлер, конечно, испытал облегчение, но полностью от тревоги не избавился. Его мучают боли в желудке и в области правой почки, а также скопление газов и вздутие верхней части живота. Врач Тео Морель, державший ранее практику на престижной улице Курфюрстендамм в Берлине и специализировавшийся по кожным и венерическим болезням, склонен был объяснять это увеличенной левой долей печени.

Морель родился в июле 1886 г. в Трайзе (Гессен). Гитлер познакомился с ним в 1936 г. через Генриха Хоффмана, который обычно навещал «фюрера и рейхсканцлера» по выходным дням и порой приглашал его к себе на обед. Альберт Шпеер, который разделял нелюбовь большинства видных чинов нацистской партии к Морелю, писал в 1969 г. в своих «Воспоминаниях», что Хоффман в 1935 г. «серьезно заболел» и Морель «лечил его сульфонамидами». Чем страдал его личный фотограф, не знал, пожалуй, даже сам Гитлер. После 1945 г. Морель нарушил врачебную тайну и показал на допросе, что до того, как стать врачом Гитлера, лечил Хоффмана от гонореи.

К моменту, когда Мореля представили Гитлеру в резиденции «Бергхоф», у него за плечами была уже бурная карьера. Он учился в Гиссене, Гейдельберге и Париже, с 1912 г. был ассистентом врача в Мюнхене и Бад-Крёйцнахе, в 1913 г. работал судовым врачом на линии Гамбург – Южная Америка и в страховом агентстве «Ллойд», а в 1914 г. стал частнопрактикующим врачом в Дитценбахе неподалеку от Оффенбаха. В 1915 г., когда на фронтах даже неопытным врачам поручали ответственные задачи, он, не имея специальной подготовки, стал хирургом на Западном фронте, а затем работал во многих клиниках Германии. В 1918 г. имел практику в Берлине как «специалист по электротерапии и урологии», хотя и здесь специального образования у него не было. Тем не менее уже в 1920 г. он считался опытным врачом в определенных берлинских кругах и даже лечил видных членов военной комиссии союзников. В 1922 г. министр иностранных дел Вальтер Ратенау был среди бела дня убит на улице Германом Фишером и Эрвином Керном. Вслед за этим был принят «Закон в защиту республики» и создан чрезвычайный трибунал. Но даже когда на повестку дня встал конфликт между Берлином и Мюнхеном, а доверие к немецкой марке вследствие инфляции было окончательно утеряно, он позволил себе отказаться от должности придворного врача персидского шаха. Несмотря на все политические и экономические трудности периода Веймарской республики, дела у него всегда шли хорошо [Когда, например, румынское посольство в 1925 г. предложило ему поступить на службу, он отказался.]. Живой, деловой и падкий до денег Морель, который, по слухам, лучше был знаком с текущим курсом валют, чем с современными медицинскими учениями, но всегда имел под рукой адреса и имена известных специалистов медицины и медицинских институтов, уже к 1936 г. стал модным врачом, лечившим знаменитостей. Он с удовольствием вращался в кругах партийных функционеров, деятелей сцены, киноартистов, режиссеров и продюсеров, не затмевая, однако, собой их славы.

Гитлер довольно быстро убедился в способностях Мореля. Его не смущало то, что этот пучеглазый очкарик, умеющий так быстро принести облегчение от болей, вступил в НСДАП лишь в 1933 г. Хотя у Гитлера была прямо-таки болезненная мания к чистоте, ему вовсе не мешало, что его врач слывет среди своего окружения дурно пахнущим неряхой, от которого Еву Браун просто тошнило.

В 1936 г. Гитлер, которого Морель в своей картотеке и переписке с коллегами постоянно называет «пациент А», весит около 70 килограммов при росте 1,75 метра. У него группа крови «А», нормальный пульс, температура и дыхание. На ноге у него имеется экзема, которую Морель в конечном итоге приписывает неправильному пищеварению. Он дает поручение лаборатории доктора Ниссле в Бактериологическом институте Фрайбурга провести посев бактерий из экскрементов Гитлера, чтобы составить представление о его кишечной флоре. Результат подтверждает дисбактериоз кишечника, что дает Морелю основание прописать пациенту мутафлор. В первый день Гитлер принимает одну желтую капсулу, со второго по четвертый день по одной красной капсуле, а затем (с короткими перерывами) вплоть до 1943 г. ежедневно по две красные капсулы. Мореля не смущает то, что многие сторонники традиционной медицины считают Ниссле шарлатаном и узколобым специалистом и не воспринимают его всерьез из-за его методов лечения, сводящихся исключительно к регулированию кишечной флоры. Он лечит Гитлера от болезней желудочно-кишечного тракта мутафлором и пытается устранить вздутие живота, вызванное вегетарианской пищей, прописывая ему антигазовые пилюли доктора Кестера, содержащие стрихнин и беладонну. Гитлер принимает их с 1936 по 1943 г. с короткими перерывами по 2–4 штуки ежедневно [Коллеги Мореля хирург Карл Бранит и отоларинголог Эрвин Гизинг, которые лечили Гитлера (с разрешения Мореля и в рамках своей специализации), упрекали его в том, что кумулятивный эффект стрихнина, содержащегося в пилюлях Кестера, мог провоцировать возникновение болей.], причем утверждает, что доза недостаточна. Оба средства – и мутафлор, и пилюли Кестера – не снимают боль, а предназначены только для того, чтобы регулировать кишечную флору Гитлера и предотвращать образование газов.

Гитлер, который с 1935 г. уже нуждается в очках, страдает и воспалением десен, которое Морель лечит витамином С и путем полоскания антисептической жидкостью. Язык у него постоянно обложен, давление крови колеблется, левый желудочек сердца расширен. Прослушиваются шумы в аорте, лицо становится отекшим и одутловатым. Хотя с помощью мутафлора Морелю и удается частично наладить процесс пищеварения у Гитлера, но это носит временный характер. Временами, особенно после еды, возникают сильные боли в желудке. Внутримышечные инъекции прогинона (фолликулярный гормон) служат для стимуляции обмена веществ в слизистой оболочке желудка и профилактики спазмов кровеносных сосудов желудка.

Несмотря на лечение, проводимое Морелем, которому Гитлер абсолютно доверяет, его состояние постоянно ухудшается и Гитлер считает, что жить ему осталось недолго. Он жалуется на сердце и уже к 1937 г. убежден, что у него серьезное сердечное заболевание. Его непосредственному окружению бросается в глаза не свойственная ему ранее суетливость. Его мучит страх что-то упустить и даже умереть, не реализовав своих конечных целей. Неожиданно для многих он уже с 1933 г. отказывается от широко пропагандируемой «политики мира», которую и в Германии, и за рубежом принимают за чистую монету, и начинает открыто говорить об экспансионистской политике. В разговорах с архитектором Шпеером он настаивает на реализации своих юношеских планов, которым уже более двадцати пяти лет. Еве Браун, которая уже с начала 1932 г. стала его любовницей, он намекает, что скоро ей придется жить без него. Его боязнь заходит настолько далеко, что 5 ноября 1937 г. он, излагая свою программу на будущее, упоминает о возможности своей скорой смерти и составляет политическое завещание, к которому он 2 мая 1938 г. добавляет написанное от руки подробное частное завещание.

Тем временем он отходит от окружающих его людей и возносит себя на не досягаемый ни для кого пьедестал, на котором никто не имеет права стоять рядом с ним. Дистанция по отношению к старым соратникам Франку, Розенбергу, Гессу, Эссеру и другим становится непреодолимой. Партийный лидер, который раньше славился чувством товарищества и верностью дружбе, превращается в идола с головой Медузы, в глаза которому имеет право безнаказанно заглянуть лишь тот, кто смиренно признает его божеством. Возражать уже больше никому не разрешается, а давать советы можно только тогда, когда он попросит об этом. Уверенность в том, что он болен и что ему осталось не так уж много времени, становится определяющей для всего, о чем Гитлер думает, что он планирует и делает.

Утверждение Дойерляйна об изменениях в характере Гитлера в принципе согласуется с фактами, однако его обоснования остаются не более чем предположениями.

Резкий поворот Гитлера к внешней политике является следствием, проистекающим из желания реализовать за якобы оставшееся короткое время все то, к чему он стремился в течение многих лет в рамках поэтапного плана: обеспечить Германии положение европейско-атлантической мировой державы, увеличенной за счет африканских территорий и усиленной путем сооружения морских баз по всему миру. Уже к началу войны, которую он не устает прославлять еще со времен юности, он чувствует себя больным человеком, который хочет оставить после себя дом в достатке, но уже не имеет достаточно времени для выполнения своих грандиозных планов. «Домом» он считает не рейх, а мировую державу.

Уже с 1937 г. Гитлер избегает физических нагрузок. Хотя он, будучи австрийцем, считался в свое время неплохим лыжником [Широко распространенное мнение, что Гитлер не умел ни ходить на лыжах, ни ездить на велосипеде, не соответствует фактам.], Ева Браун не может уговорить его хотя бы сопровождать ее на лыжных прогулках. Он поручает это всемирно известному актеру и режиссеру Луису Тренкеру [Личное свидетельство Луиса Тренкера (1967). В кругу близких друзей он имитировал ходьбу на лыжах и подшучивал над тем, что разрывается между соблазном и мучением.], что само по себе говорит о многом, так как Тренкер считается «ловеласом», а Гитлер слывет ревнивцем и скандалистом. То, от чего Гитлер раньше отказывался без всякого объяснения причин, он теперь считает важным и необходимым. Так, например, он проходит рентгенологическое обследование. Во всех его делах и речах чувствуется спешка. Когда он в 1939 г. настаивает на скорейшем начале войны, а в сентябре вторгается в Польшу, хотя Германия в это время вследствие своего экономического положения и предпосылок военного характера способна вести войну лишь в течение очень короткого времени, он лишь вредит сам себе. Спустя четыре месяца, в январе 1940 г., когда в окружении Гитлера царит приподнятое настроение ввиду быстрой победы над Польшей и удивившего весь мир успеха в Москве, Морель проявляет недовольство своим высокопоставленным пациентом, которого он с 1938 по 1940 г. лечит для стимуляции переваривания растительной пищи и от вздутия живота гликонормом, с 1936 г. (по 1940) для пополнения запаса калорий и улучшения строфантинового эффекта глюкозой, с 1938 г. (по 1944) витамультином с кальцием «в сочетании с другими лекарствами», а с 1936-го от нарушений процесса пищеварения мутафлором и (с 1939) эвфлатом [Пилюли Кестера Гитлер принимал с 1936 по 1943 г.].

Гитлер, постоянно жалующийся на здоровье и вынужденный в течение многих лет принимать необычно большое количество лекарств, считает себя смертельно больным человеком и требует от своего личного врача, чтобы тот без прикрас рассказал ему, как он и независимые специалисты оценивают его состояние. Морель организует многодневное основательное врачебное обследование. С 9 по 15 января проводятся важнейшие обследования, но окончательный итог подводится только тогда, когда 18 января приходит заключение профессора Ниссле о кишечной флоре, чему Морель и Гитлер придают особое значение.

Заключение врачей о «пациенте А» гласит:

9 января 1940 г.:

Анализ крови нормальный, пульс 72, давление крови 140/100.

11 января 1940 г.:

Сахар и белок в моче – результат отрицательный, содержание уробилина повышенное, реакция Вассермана (на сифилис) – отрицательная, осадок в моче умеренный, состоящий из углекислого кальция и одиночных лейкоцитов.

15 января 1940 г.:

Сахар в моче – отрицательный. Реакция Майнике (МКРП) – отрицательная, реакция Кана (на сифилис) – отрицательная.

Давление крови сильно повышено. При диастолическом давлении 100 мм систолическое составляет от 170 до 200 мм в возбужденном состоянии и 140 мм в спокойном. Нормальным было бы диастолическое давление до 90 мм. Морель проявляет беспокойство о сердце Гитлера и советует ему поберечь себя.

За исключением повышенного давления и связанных с ним изменений в сердце (расширенный левый желудочек и шумы в аорте), а также жалоб на боли в желудке и образование газов в кишечнике, Гитлер здоров. Однако он чувствует себя очень больным, постоянно листает специальные медицинские публикации, читает учебники по терапии и 21 декабря 1940 г. вновь настаивает на полном медицинском обследовании. Результат несколько отличается от январского: обнаруживается небольшое количество белка в моче, уробилин слегка повышен, в осадке в моче отдельные лейкоциты, небольшое количество фосфата аммония и магния. В целом же отличия с медицинской точки зрения очень незначительны.

Однако Гитлер видит в этом прямое подтверждение своих ипохондрических опасений и полагает, что нуждается во враче больше, чем когда бы то ни было. Неверный вывод Буллока, что Гитлер «до 1943 г. был практически здоровым», может быть, очевидно, объяснен только тем обстоятельством, что ему были недоступны соответствующие документы.

Когда в 1941 г. у Гитлера обнаруживаются отеки на икрах, Морель назначает еженедельно по 10 капель кардиазола и корамина, которые воздействуют на центр кровообращения и дыхания в мозгу, а также на нервы кровеносных сосудов. Для применения обоих этих средств не имеется медицинских показаний, и они не совсем безопасны с врачебной точки зрения: у Гитлера слишком высокое давление крови, и его легкая возбудимость известна не только Морелю. Но Гитлер возбуждается не только от корамина и кардиазола. Морель дает ему также кофеин и первитин. Под воздействием такого лечения меняется порой вся его сущность. Завораживающий взгляд глаз приобретает опасный блеск, уверенность в себе сменяется агрессией, высказывания свидетельствуют о недостаточном контроле над собой. 4 сентября в берлинском «Шпортпаласте» во время речи, которая в целом была грамотно построена с пропагандистской точки зрения, изобиловала меткими шутливыми изречениями и умелым использованием эффекта от ранее одержанных побед, он вдруг называет Черчилля, Идена, Чемберлена и Даффа Купера «болтунами» и «мокрыми курицами». Он угрожает, что за одну ночь может сбросить на Англию миллион килограммов бомб. Позднее, «протрезвев», он при публикации речи заменяет эту формулировку на «400 тысяч и более килограммов», потому что названное под влиянием стимулирующих средств количество кажется ему чрезмерным. В разговорах он иногда выдвигает фантастические и нереальные проекты, которые заставляют забыть о его знании технических деталей, поражавшем ранее специалистов. Теперь он уже не настаивает, как в 1935 г., на реализации возможного, а разрывает границы реальности и требует, чтобы специалисты готовились к претворению в жизнь его представлений.

На этот период приходятся также указания по «окончательному решению» еврейского вопроса в Европе. 2 апреля 1941 г. в гостях у Гитлера находится Розенберг. Гитлер говорит с ним о вещах, которые Розенберг не рискует даже занести в свой дневник. «Сегодня я не могу писать об этом, но я этого никогда не забуду», – записывает он после двухчасовой беседы с Гитлером, который, очевидно, проинформировал его о своих планах уничтожения евреев. 20 мая 1941 г. отдел IV В 4 под руководством Адольфа Эйхмана получает указания о «предстоящем в скором времени окончательном решении еврейского вопроса», в которых всем подразделениям полиции в Германии и Франции предписывается предотвращение выезда евреев из Франции и Бельгии и об оставлении последних возможностей пересечения эмигрирующими из рейха евреями границы рейха «ввиду предстоящего в скором времени окончательного решения еврейского вопроса».

Еве Браун, Шпееру, Геббельсу и другим лицам из числа непосредственного окружения Гитлера приходится слышать от него, что сердце беспокоит его все сильнее. В июле 1941 г., после начала операции «Барбаросса», он во время оживленной дискуссии с Риббентропом хватается за сердце и говорит, что опасается сердечного приступа или даже смерти. 31 июля 1941 г. Геринг дает поручение Гейдриху взять на себя руководство «решением еврейского вопроса». Начиная с этого момента Эйхман и Хёсс в Освенциме изучают наиболее рациональные методы умерщвления: расстрел, удушение выхлопными автомобильными или другими отравляющими газами. Генрих Гиммлер, недоверчиво наблюдающий за Гитлером, давно знает, что фюрер болен. Уже к весне 1941 г. он, мучась сомнениями, через посредников в Швейцарии начинает изучать вопрос, как Англия прореагирует на компромиссное предложение мира, если ее партнером на переговорах будет уже не Адольф Гитлер, а он.

Вечером 2 августа Гитлер после ужина начинает разговор о России и Сталине, о большевизме и прибалтийских странах, о национал-социализме и демократии, о возможных будущих источниках энергии: о воде, ветре, приливах, а также о плантациях каучуконосов и использовании процессов гниения ила для получения газа. Затем он идет спать. Целую неделю он не появляется за общим столом. Генриху Хайму, который стенографировал в этот период времени застольные беседы, бросилось в глаза, что Гитлер был бледным, производил подавленное и явно болезненное впечатление. Это четко подтверждают фотографии, на которых Гитлер изображен 6 августа 1941 г., сразу после падения Смоленска. Гитлер выглядит больным, усталым и задумчивым.

9 августа он снова готов принимать участие в застольных беседах. Гости слышат от него высказывания программного характера, которые похожи на завещание. Он задумчиво рассказывает об основных понятиях чести офицерского корпуса, о немецком самосознании, мужестве, верности, искренности, чувстве долга, морали, женской чести и браке. Гитлеру нездоровится. Он жалуется на боль в желудке, тошноту, озноб и приступы слабости. К этому добавляется понос. Морель обнаруживает у него отеки на ногах. 14 августа ему делают электрокардиограмму, которая показывает быстро прогрессирующий коронарный склероз. Наряду с кардиазолом и корамином Морель назначает ему внутривенные инъекции прострофанты, никотиновой кислоты и строфантина. Уколы продолжаются с 1942 по 1945 г. циклами по 2–3 недели с ежедневной дозой по 0,2 мг, что соответствует общепринятым методам лечения. Спустя некоторое время для увеличения минутного объема сердца и повышения сердечной активности, а также для преодоления сосудистой недостаточности Гитлер дополнительно начинает ежедневно принимать по 10 капель симпатола.

Озабоченный своим состоянием здоровья, Гитлер проявляет недовольство генералитетом и ставит ему в вину, что продвижение на востоке осуществляется слишком медленно. Свой стратегический приказ от 21 августа 1941 г. он начинает словами: «Предложения командования от 18.8 о путях продолжения операции на востоке не совпадают с моими намерениями».

Лишь 8 сентября «шеф», как его называют ближайшие сотрудники, снова появляется за столом вместе с гостями. Никто не замечает, что его монологи 8, 9 и 10 сентября носят характер завещания, где он, в отличие от 2 и 9 августа, устанавливает континентальные в географическом отношении и глобальные в политическом отношении масштабы. Он заявляет: «Тем, чем для Англии была Индия, для нас станет пространство на востоке. Если бы я мог показать немецкому народу, что означает для будущего эта территория… Мы должны направить на восток всех: норвежцев, шведов, датчан, голландцев. Это будут части рейха… Я этого уже не переживу, но я рад за немецкий народ, что он однажды увидит, как Англия и Германия совместно выступят против Америки… Если уж кто и молится за победу нашего оружия, так это персидский шах: как только мы окажемся поблизости от него, ему уже нечего будет опасаться Англии… Если представить себе, какие созидательные силы таятся на европейском пространстве – в Германии, Англии, северных странах, во Франции, Италии – что против этого американские возможности!.. Колоссальное влияние окажет то, что в новом рейхе будет только один вермахт, одно СС, одно управление».

Гитлер постепенно идет на поправку, хотя ситуация в конце 1941 г. в Африке развивается совсем не так, как ему хотелось бы. 28 ноября под Гондаром в Абиссинии капитулируют последние 23 тысячи итальянцев, да и во всей остальной Африке начинают доминировать союзники. 10 сентября англичане занимают Тобрук, 26 декабря освобождают Бенгази. 2 января 1942 г. капитулируют войска в Бардии, 18 января – в Соллуме. Эти поражения не оказали заметного влияния на здоровье Гитлера. К моменту, когда его здоровье весной 1942 г. снова начинает ухудшаться, Роммель уже 30 января захватил Бенгази, а 2 февраля Эль-Газалу и начал готовить атаку на форт Бир-Хашейм, который 11 июня оказался в руках немцев. Гитлер жалуется на сильные головные боли и впервые признается, что память начинает подводить его. Незадолго до того, как он переносит свою ставку из Восточной Пруссии в Винницу, где его особенно донимает яркое солнце, от которого не может защитить редкая рощица посреди полей подсолнухов, его настигает тяжелое воспаление мозга. 4.7.1942 г., после переезда в ставку «Вольфсшанце», он производит на окружающих впечатление здорового и бодрого человека, однако, ссылаясь на близкую смерть и на то, что «в могилу с собой ничего не заберешь», заявляет, что будет нести расходы на содержание ставки из собственного кармана. В Восточной Пруссии он идет на поправку, но как только в феврале 1943 г. вновь приезжает в Винницу, ему опять нездоровится. На этот раз у него грипп. Теперь уже катастрофа под Сталинградом, вину за которую он безусловно берет на себя, и неудачи в Северной Африке не проходят для него бесследно. Его внешний вид в течение короткого времени буквально преображается. Потерявшие блеск глаза навыкате, остановившийся взгляд, на щеках красные пятна. Осанка становится сутулой вследствие легкого кифоза позвоночника в грудном отделе, а походка не совсем нормальной из-за легкого сколиоза, однако потеря симметрии еще малозаметна. Как и после ноябрьского путча 1923 г., у него снова дрожит левая рука и левая нога, которую он подволакивает. Заметны явные нарушения координации движений. Он возбуждается легче, чем раньше, раздраженно реагирует на возражения и неприятные ситуации. Упрямо держится за свои идеи и представления, которые его окружению кажутся порой ошибочными и странными. Речь в значительной степени теряет богатство оттенков. Он часто повторяется и, словно старик, постоянно возвращается к своему детству и началу политической деятельности, однако сознание остается нормальным. Ответы и вопросы следуют так же быстро, как и раньше. Тем не менее Гиммлер, которого Гитлер 18 августа наделяет дополнительными полномочиями, видит, что его опасения и выводы подтверждаются. Когда находившийся с ним в особо доверительных отношениях шеф СД Шелленберг предлагает ему в Виннице заменить Гитлера и начать переговоры о сепаратном мире, Гиммлер всего лишь делает вид, что озадачен. Он уже давно не верит, что больной фюрер в состоянии одержать победу. Об этом знает даже граф Чиано, которого в апреле проинформировали о готовности Гиммлера к компромиссному миру. В октябре 1942 г., когда страдающий от головных болей Гитлер лечит грипп и готовится к возвращению из Винницы в Восточную Пруссию, сотрудники гестапо, которым Гиммлер поручил в период отсутствия фюрера в Германии (с марта по октябрь) заняться исследованиями его происхождения, докладывают, что не нашли ничего заслуживающего внимания. Гиммлер запирает ничего не значащие «результаты исследований» своих ищеек из СС в сейф и тут же предпринимает следующий шаг. Он поручает людям из гестапо собрать весь материал о болезнях Гитлера, который только удастся отыскать. Его личный «врач», массажист Феликс Керстен утверждает, что узнал от Гиммлера в 1942 г., будто у того есть досье на 26 страницах, которое доказывает, что Гитлер болел сифилисом и что ему угрожал прогрессирующий паралич. Если такое «досье» действительно существовало, то это было не более чем собрание фантастических измышлений, на которые клюнул введенный в заблуждение Гиммлер [Несмотря на давно доказанные детали и взаимосвязи, подобные утверждения все еще в ходу.]. Можно с уверенностью утверждать, что у Гитлера никогда не было сифилиса и он никогда не страдал прогрессирующим параличом.

С течением времени Гитлер начинает разбираться в лекарствах и тонкостях заболеваний не хуже, чем его врач. Время от времени он пытается посадить Мореля в лужу, что ему порой удается ввиду плохой памяти врача. Тот не всегда в состоянии ответить на вопросы, которые то и дело задает недоверчивый Гитлер. Хотя фюрер и выполняет указания своего врача, который к этому времени уже становится вполне влиятельным человеком и в конце концов приобретает в собственность несколько фармацевтических предприятий, но он принимает прописанные медикаменты, как правило, только тогда, когда точно знает, какое влияние они оказывают. «Однажды, – как сообщает Криста Шредер, – Морель воскликнул: „Мой фюрер, я же взял на себя ответственность за ваше здоровье. Что будет, если с вами что-нибудь случится?“ Гитлер пронзил его взглядом, в котором горел демонический блеск. Подчеркивая каждое слово, каждый слог, он ответил: „Морель, если со мной что-нибудь случится, то ваша жизнь ничего не будет стоить!“» Несмотря на все старания Мореля, Гитлер был убежден, что лишь он сам может распоряжаться своим здоровьем.

Когда Гитлер в марте 1943 г., за несколько недель до капитуляции в Тунисе (15 мая), возвращается из Винницы в Восточную Пруссию, он выглядит стариком. Для возбуждения аппетита, снятия усталости и повышения сопротивляемости организма он дважды в день (с 1942 по 1944) принимает таблетки витаминов А и D и содержащий глюкозу интелан, а для восполнения содержания фосфора и стимуляции гладких мышц – тонофосфан (натриевую соль диметиламинометил-фенилфосфиновой кислоты), а также антигазовые пилюли Кестера и мутафлор, который в 1943 г. заменяется на препарат колигамма. Дополнительно Гитлер принимает для стимуляции пищеварения (с 1939 по 1944) эвфлат, для снятия депрессивного состояния дважды в день (в 1943) по две ампулы простакрина, представлявшего собой экстракт из семенников и предстательной железы, а с 1938 г. (по 1944) в сочетании с другими лекарствами через день витамультин с кальцием (по 4,4 см^3 внутримышечно).

С конца 1942 г. Гитлер не принимает никаких стратегических решений [В лучшем случае можно упомянуть подготовленное по его инициативе наступление в Арденнах в конце 1944 г.]. В создании военных планов он участвует лишь эпизодически. Утверждение генерала Варлимонта, что «не могло даже идти речи о внезапном снижении уровня руководства» Гитлера, не подтверждается фактами. Начиная с 1942 г. Гитлер опасается военного риска и боится осуществлять оперативное руководство войсками. Он отказывается добровольно отдавать захваченные территории, что, исходя из ситуации, сложившейся к 1943 г., было порой необходимо. Он не берет на себя смелость оголять второстепенные театры военных действий и фронты в пользу решающих участков фронта и оттягивает принятие неприятных решений до последней возможности, хотя обстановка требует быстрого реагирования. Если в 1935 г. он спешил, проявлял настойчивость, то теперь чрезмерно осторожничает, проявляет старческое упрямство. Единственным принципом военного руководства он, как и Сталин в 1941 г. под Москвой, объявляет защиту любой ценой каждого квадратного метра территории. Если Сталин в 1942 г. отказался от своей тактики, которая чуть было не стала роковой для Советского Союза, то Гитлер, становясь все подозрительнее, придерживается ее, несмотря на весь опыт. С какой бы стороны к нему ни поступали предложения, он рассматривает их не как помощь и поддержку, а как попытку поставить его в зависимое положение. От его все более заметной недоверчивости, все более частых припадков ярости и агрессивного упрямства пострадало множество военных. В их числе все командующие сухопутными войсками: фон Хаммерштайн, фон Фрич и фон Браухич; все начальники Генерального штаба сухопутных войск: Бек [Покончил с собой в связи с событиями 20 июля 1944 г.], Гальдер, Цайцлер [Гальдер и Цайцлер были с позором уволены со службы.] и Гудериан [Последний начальник Генерального штаба генерал Кребс погиб в Берлине.]; 11 из 18 фельдмаршалов [В том числе и фон Браухич. Лишь Кейтель и Шернер пользовались расположением Гитлера вплоть до конца войны. Трое погибли в связи с событиями 20 июля 1944 г. (фон Вицлебен, фон Клюге, Роммель), один умер от инфаркта (Райхенау), один покончил с собой (Модель), один попал в плен (Паулюс).]; 21 из 37 генерал-полковников [В том числе фон Фрич, фон Хаммерштайн, Гудериан. Лишь четверо оставались с Гитлером до самого конца: фон Фитингхоф, Хильперт, Рендулич и Йодль. Трое погибли в результате неудачного покушения на Гитлера 20 июля 1944 г. (Фромм, Хепнер и Бек), шестеро погибли или умерли по другим причинам (фон Шоберт, Дитль, Хубе, Хазе, Дольман, Хайтц), один попал в плен (фон Арним). Гальдер и Цайцлер были уволены со службы.] и (кроме Шернера) все командующие группы армий «Север» в результате Восточного похода: фон Лееб [Фон Лееб вошел также и в число пострадавших фельдмаршалов.], фон Кюхлер, Линдеман, и Фриснер [Линдеман и Фриснер вошли в число 21 генерал-полковника.].

Начиная с февраля 1944 г. Гитлер жалуется на внезапное ухудшение зрения правым глазом. Он рассказывает, что почувствовал острую боль и затем в течение примерно двух недель видел все будто сквозь туман. Морель связывается с директором берлинской университетской клиники офтальмологом Вальтером Леляйном, который проводит обследование Гитлера. Он обнаруживает кровоизлияние в глаз и его значительное помутнение, однако в ходе обследования глазного дна констатирует, что никаких болезненных изменений не имеется. Это означает, что высокое давление крови у Гитлера не носит патологического характера. Леляйн рекомендует облучение глаза и прописывает гоматропин для правого и веритол для левого глаза. После подробного обсуждения с Морелем он рекомендует беречь Гитлера от волнений и склонить его к чтению перед сном легкой литературы (что было нереально с учетом состояния на фронтах).

Хотя Леляйн и выписывает Гитлеру новые очки, он «по психологическим соображениям» придерживается мнения, что дальнейшие обследования глаз следует прекратить. Он всего лишь выражает пожелание через 6–8 недель еще раз взглянуть на правый глаз. Новые очки имели двойные стекла с различными диоптриями, что было в то время редкостью. В верхней части у Гитлера на левом глазу простое стекло, а на правом +1,5 диоптрии, в нижней части (для чтения) слева +3,0, а справа +4,0 диоптрии, что вполне нормально для его возраста. Чтобы не носить постоянно очки, он пользуется большой лупой, которая позволяет ему при чтении карт и текстов одновременно охватывать взглядом общую картину.

То, что Гитлер был «почти слепой» на правый глаз, как утверждает, например, Дэвид Ирвинг, является измышлением. Гитлер очень плохо видел лишь в течение нескольких недель с середины февраля 1944 г., да и то это касалось только правого глаза.

Внезапное ухудшение зрения правым глазом имеет серьезные психологические последствия. Недоверчивость Гитлера, которая была существенной чертой его характера, приобретает в это время прямо-таки пугающие формы. Резкие необоснованные обвинения шокируют не только деликатных дипломатов. Так, например, в марте 1944 г. он осыпал упреками венгерского регента Хорти, договорившись даже до того, что венгерское правительство ведет переговоры с англосаксами и русскими. В невротическом запале Гитлер не контролирует свои критические высказывания. Не слишком понятная позиция венгерского правительства и высших органов военного управления в то время не давала поводов для таких грубых нападок, нанесших политический вред, хотя боевая готовность венгерских войск и была сомнительной. Дипломатический совет врача Леляйна снисходительно отнестись к фюреру «по психологическим причинам» был не просто формулой вежливости.

К этому времени все, кто имеет возможность видеть, как фюрер стоит или ходит, уже замечают его искривленный позвоночник. Правда, Морель после смерти Гитлера утверждал, что у Гитлера отсутствовала чувствительность в области спины и таза, но военные, окружавшие своего верховного главнокомандующего, не могли догадываться об этом, к тому же большинство из них имели возможность видеться с ним лишь в течение короткого времени, учитывая недоверие Гитлера к специалистам.

Пока Гитлер, верящий лишь в то, что способен увидеть собственными глазами, страдает от ухудшения зрения правым глазом и тем самым теряет часть способности контролировать себя [Даже Морелю он не сообщил сразу о болях в правом глазу.], на востоке наступает расплата за его манеру ведения войны, ориентированную только на оборону. Предложения генералитета, направленные на предотвращение угрозы, он отметает, упрямо настаивая на своем способе ведения боевых действий, к которому он привык после Сталинграда, приказывает держать находящийся в опасности фронт на Днестре и обосновывает свой отказ перебрасывать войска для крупных операций тем, что ожидает вторжения союзников на западе. Затем, 25 марта 1944 г., когда он вследствие лечения гоматропином чувствует облегчение, он вдруг уступает давлению фельдмаршала фон Манштейна, настаивающего на создании перевеса сил и оперативного простора. Однако вскоре после этого короткого отступления от своих принципов руководства войсками он решает проблему «дипломатическим» путем: снимает Манштейна с поста.

Отказ Гитлера от оперативного руководства в это время объясняется его физическим и психическим состоянием. В этой фазе войны он не может себе позволить слепо следовать предложениям военных, которые пытаются настоять на принципах руководства войсками времен 1939 г., поскольку реализация их планов может привести к большому риску для других театров военных действий и тяжелым политическим, экономическим и военным последствиям. После своего заявления 12 декабря 1942 г. о том, что реванша под Сталинградом быть не может, раз уж битва под ним проиграна, он знает и чувствует окончательно, что время для него идет слишком быстро. «Если бы моя жизнь закончилась 20 июля, – заявляет он 31 августа 1944 г., – это стало бы для меня избавлением от забот, бессонных ночей и тяжких душевных страданий!»

Болезни, недомогания и лекарства, монотонная жизнь в течение нескольких лет в бункере, однообразная вегетарианская пища, а в последнее время еще и всего два-три часа сна в сутки, поражения на фронтах, бомбардировки немецких городов и беспрестанные физические и нервные нагрузки явно сказываются на нем, отравляют его мысли и делают дальнейшую жизнь для него пыткой.

14 мая немцы оставляют Крым. Два дня спустя Гитлер приказывает в середине июня начать ракетный обстрел Британских островов. Его физическое недомогание в эти дни становится все очевиднее. Его мучают боли в желудке. Левая рука уже с весны дрожит сильнее обычного. Морель по-прежнему делает ему инъекции тестовирона (препарат на основе половых гормонов), тонофосфана, глюкозы, кормит экстрактами для стимуляции работы сердца и печени и дает, как и прежде, витаминные таблетки, содержащие первитин и кофеин, а также антигазовые пилюли Кестера. Кроме того, он заставляет Гитлера два-три раза в день дышать чистым кислородом и дает ему право неограниченного приема кардиазола, влияющего на обмен веществ в мозгу и на дыхательный центр. При этом он, вероятно, руководствуется заключением Леляйна, сделанным им в начале марта, что высокое давление крови у Гитлера не имеет патологического характера.

1 января 1944 г. больной и усталый Гитлер заявляет: «1944 год будет иметь тяжелые последствия для всех немцев. Жестокая война в этом году приблизится к критической точке». В ночь с 20 на 21 июля, сразу же после неудачного покушения Штауфенберга, он издает свой часто цитируемый после 1945 г. приказ, в котором, в частности, говорится: «Небольшая кучка бессовестных саботажников совершила покушение на меня и штаб вермахта, чтобы захватить власть в государстве. Провидение помогло предотвратить это преступление». Гитлер остался в живых, но бесследно это для него не прошло. Он чувствует, что неспособен целый день быть на ногах. В его кожу внедрились многочисленные деревянные занозы. Из одних только ног их было извлечено более ста. На лице имеются легкие порезы. На лбу виднеется шрам, на правом локте и кисти левой руки кровоподтеки. Правая рука вывихнута. Волосы на затылке опалены. Повреждены барабанные перепонки обоих ушей. Ушные проходы кровоточат. Правое ухо некоторое время не слышит, левое слышит очень плохо. Он жалуется на привкус крови во рту, сильные боли в ушах и бессонницу, однако с удивлением констатирует, что произошло «чудо» и нервная дрожь левой руки в результате этого шока почти полностью прошла. Но это улучшение длится недолго. В скором времени не только снова начинается дрожь в левой руке и ноге, но дрожит уже вся левая половина тела. Походка становится шаркающей. Все движения происходят как бы в замедленной съемке. Дрожат веки глаз. Впервые явно проявляются сильные нарушения равновесия. Во время коротких прогулок он то и дело шатается. Начиная с 22 июля лечением его ушей занимается военный врач Эрвин Гизинг. По желанию Гитлера он прижигает края барабанных перепонок без наркоза, массирует их и замечает, что нос пациента, с которым он имеет дело впервые, отличается от нормального. Анатомически он сужен, слизистая оболочка на внутренней перегородке слева во многих местах искривлена, а вблизи корня нос имеет сильное утолщение. Однако, за исключением частого насморка и закупоривания носовых каналов, это никогда не доставляло Гитлеру никаких беспокойств, хотя он постоянно избегал общения с людьми, страдающими насморком.

Ни в коей степени не согласуется с фактами утверждение Тревор-Ропера, что «хотя события 20 июля 1944 г. представляли собой военный, политический и психологический кризис, они лишь в малой степени оказали физическое влияние на жизнь Гитлера».

В сентябре, еще не избавившись от головных болей (особенно в области лба), которые непрерывно мучили Гитлера начиная с августа и с которыми доктор Гизинг боролся с помощью кокаина, он заболевает желтухой. Его кожа и склера окрашиваются в желтый цвет. Моча становится темно-коричневой, в ней отмечается содержание пигмента желчи. По всей видимости, у него в это время имеется заболевание печени. Он жалуется на боли в области желчного пузыря, и Морель прописывает ему галлестол. Гитлер не покидает бункера, и ему повсюду чудится опасность. Головные боли и желтуха ослабляют его, как никогда до того. К этому добавляются еще неприятности с сердцем, зубная боль и заботы о положении на фронтах. 15 апреля союзники высаживаются на Ривьере, 25 августа войска генерала де Голля входят в Париж, к концу месяца немцам приходится оставить Гренобль, Тулон и Марсель. Профессор Гуго Блашке, который лечит Гитлеру зубы начиная с 1933 г., удаляет ему зуб. Зубы у Гитлера очень плохие уже в течение многих лет. Свои собственные немногие пожелтевшие и стершиеся с возрастом зубы перемежаются с коронками, мостами и пломбами. В верхней челюсти девять золотых и фарфоровых зубов: все резцы, оба клыка и три коренных зуба. Они соединены золотым мостом, который крепится штифтами ко второму слева и второму справа резцам.

Из пятнадцати зубов нижней челюсти десять искусственных. В середине месяца, когда союзники 17 сентября высаживаются в Арнхейме и Нимвегене, Гитлер переживает сильный надлом. Сердечный приступ укладывает его в кровать. После 1945 г. Блашке вспоминал: «Когда я вошел, он неподвижно лежал в кровати, но глаза были ясные… Он говорил тихо и только самое необходимое. Я каждый день полоскал ранку. Через пару дней я нашел его сидящим на стуле, а еще через несколько дней он встал» [В октябре и ноябре Блашке особенно часто бывал у Гитлера. В последний раз он видел его и разговаривал с ним 20 апреля 1945 г. в Берлине.].

В сентябре и октябре Гитлеру делают рентгенограмму головы, а 24 сентября электрокардиограмму. ЭКГ показывает не только склеротические изменения в коронарных сосудах, но и нарушенную нервную проводимость и гипертрофию левого желудочка сердца. Имел ли место во время описанного приступа инфаркт, с уверенностью утверждать по результатам ЭКГ нельзя. Однако это очень вероятно.

После изучения кардиограммы, проведенного директором Института исследования сердца в Бад-Наухайме профессором Карлом Вебером, которому Морель переслал ЭКГ, врач может порекомендовать и без того придерживающемуся лежачего режима апатичному Гитлеру только одно: еще больше беречь себя.

Рентгеновские снимки показали наличие воспаления в левой гайморовой полости и левой решетчатой кости, примыкающей к придаточной полости носа. Профессор фон Айкен начинает лечение и снова (как и в октябре 1935 г.) удаляет у него полипы голосовых связок. Гитлер выглядит очень слабым, говорит тихим голосом и, кажется, потерял всякую волю к жизни. Вдобавок ко всему у него начинается воспаление лобных пазух вследствие перенесенной инфекции, он страдает приступами головокружения и обливается холодным потом на своей военной койке, почти ничего не ест, но постоянно хочет пить. Его мучат спазмы желудка. С 28 по 30 сентября он теряет три килограмма веса. На следующий день, 1 октября, когда англичане и американцы подошли к границам рейха, доктор Гизинг проводит его обследование. У Гитлера учащенный слабый пульс. Во время осмотра ему становится плохо и он на короткое время теряет сознание. Гизинг описывал этот случай спустя несколько недель после самоубийства своего пациента следующим образом: «Гитлер откинул одеяло и задрал ночную рубашку, чтобы я мог осмотреть тело… У него был слегка вздут живот. При аускультации был явно заметен метеоризм (скопление газов в кишечнике). Болевых ощущений в животе при нажатии пальцем не чувствовалось. Не было боли и в правой половине верхней части брюшины и в области желчного пузыря. С помощью иглы я проверил рефлексы диафрагмы… которые показались мне очень отчетливо выраженными. Затем я попросил у Гитлера разрешение провести контрольное неврологическое обследование… Он согласился. Я снова накрыл живот ночной рубашкой и откинул одеяло с ног… Аномалий половых органов я не заметил. Рефлексы Бабинского, Гордона, Россолимо и Оппенгейма – отрицательные. Тест Ромберга я не проводил, так как больной лежал в постели… исходя из прежних данных, он, вероятно, также дал бы отрицательный результат. Потом я попросил Гитлера снять рубашку, что он и сделал с помощью моей и Линге. Мне бросилось в глаза, что кожа тела была белого цвета и очень сухая. Даже под мышками не было никаких следов потообразования. Рефлексы трицепса и предплечья были с обеих сторон хорошо выражены, спастические рефлексы верхних конечностей (Лери, Мейера и Вартенберга) – отрицательные. Адиадохокинез не наблюдался. Отсутствовали также прочие симптомы мозжечка. При проверке лицевого рефлекса путем постукивания по околоушной железе возникали легкие сокращения, как при феномене Хвостека. Рефлексы Кернига и Лазега были безусловно негативными, никаких признаков закрепощения шеи. Голова свободно поворачивалась во всех направлениях. В мускулатуре плеча наблюдалась некоторая ригидность при быстрых движениях, сгибаниях и разгибаниях руки… Гитлер следил за этим неврологическим обследованием с большим интересом и затем сказал мне: „…Если не считать излишней нервной возбудимости, то у меня совершенно здоровая нервная система, и я надеюсь, что скоро все пройдет. Спазмы кишечника уже стали меньше. Морелю вчера и позавчера с помощью клизмы из ромашки удалось вызвать стул, а после вас он сделает мне еще одну клизму… Мне в последние три дня почти не хотелось есть, так что кишечник у меня сейчас практически пустой“. Линге и я помогли Гитлеру надеть ночную рубашку. Потом Гитлер сказал: „Давайте за разговорами не забывать о лечении. Взгляните еще раз на мой нос и давайте это кокаиновое зелье. Гортань у меня уже стала лучше, но я все еще хриплю“. Затем он лег, и я обработал 10-процентным раствором кокаина левую ноздрю. После этого я еще раз осмотрел уши и горло. Спустя несколько секунд Гитлер сказал: „У меня теперь голова такая ясная, и я чувствую себя так хорошо, что скоро уже смогу встать. Я просто ослабел от спазмов в кишечнике и от того, что мало ем“. Еще через несколько секунд я заметил, что Гитлер закрыл глаза и порозовевшая перед этим кожа лица вновь стала бледной. Я взял его за руку, чтобы пощупать пульс, который был учащенным, слабого наполнения. Частота пульса составляла примерно 90, но он был, как мне показалось, значительно слабее обычного. Я спросил Гитлера, как он себя чувствует, но не получил ответа. Очевидно, наступил легкий обморок, и Гитлер меня не слышал. Линге направился к двери маленькой комнаты и начал стучать в нее… Должно быть, я оставался наедине с Гитлером всего несколько секунд, потому что, когда Линге вернулся, я все еще обрабатывал кокаином левую ноздрю… Вернувшись, Линге встал у торца кровати и спросил, долго ли мне еще осталось. Очнувшись от своих мыслей, я сказал: „Сейчас закончу“. В этот момент лицо Гитлера стало еще бледнее, у него появились легкие судорожные сокращения лицевых мышц и он подтянул обе ноги. Когда Линге увидел это, он сказал: „У фюрера опять спазм кишечника, оставьте его в покое. Сейчас ему надо спать“. Затем мы тихонько собрали инструменты и быстро вышли из спальни Гитлера».

После этого инцидента 1 октября физическое состояние Гитлера стало ухудшаться еще быстрее, чем прежде. Тот факт, что он вновь начал воспринимать шепот с расстояния шести метров, всего лишь облегчил общение с ним. В сентябре, к досаде Мореля, Гизинг и Брандт узнали о том, что Морель лечит его антигазовыми пилюлями, и сочли это опасным. После подробной беседы с Гизингом о методах лечения Мореля Гитлер принимает однозначное решение в пользу Мореля. Доктор Карл Брандт (приговоренный Гитлером в апреле 1945 г. к смертной казни) и его заместитель доктор Ганс Карл фон Хассельбах получают отставку, а Гизинга с 7 октября больше не вызывают к фюреру. Гитлер не хочет больше иметь дело с врачами, которые высказывают противоречащие друг другу мнения. По его желанию Гиммлер находит замену для Брандта и фон Хассельбаха. Он рекомендует фюреру доктора Людвига Штумпфеггера, способного, хитрого и рабски преданного ученика своего собственного врача Карла Гебхарда, которого некоторые из окружавших Гиммлера людей считают противным и бессовестным эгоистом, коррупционером и стяжателем. О чем думает Гиммлер, посылая Штумпфеггера по совету такого человека к фюреру в Восточную Пруссию, можно только догадываться. Возможно, он надеется найти в ученике своего склонного к интригам врача подходящий инструмент, чтобы вывести Гитлера из игры, когда это понадобится. Если это так, то он ошибается. Штумпфеггер, впервые прибыв 31 октября в ставку фюрера, моментально переходит на сторону Гитлера. Тот охотно ходит с ним на прогулки и даже оставляет его с собой, отправив 21 апреля 1945 г. Мореля в Берхтесгаден.

Гитлер еще ничего не знает о планах Гиммлера, но он слишком недоверчив и даже в таком состоянии не выпускает ситуации из-под контроля. Он пристально следит за тем, чтобы на фронтах ничего не происходило без его ведома и тем более против его воли. Его очевидное для каждого одряхление к концу 1944 г. вроде бы приостанавливается. 20 ноября он покидает Восточную Пруссию (навсегда). До 10 декабря его штаб-квартира располагается в Берлине, где он с 1935 по 1939 г. одерживал решающие победы. Затем он переезжает в резиденцию «Адлерхорст» в горах Таунус, которая была построена уже в 1939 г. 16 декабря начинается наступление в Арденнах, первоначальные успехи которого приносят ему удовлетворение и заставляют поверить, что он еще не «конченый человек». Когда доктор фон Айкен после четырехнедельного перерыва 30 декабря навещает его в «Адлерхорсте», его поражает состояние Гитлера. У Гитлера опять нормальная речь, он производит впечатление набравшегося сил и уверенного в себе человека. Он старается держаться прямо, но это удается ему с трудом. Спина у него неизлечимо больна, лицо сероватого оттенка. Он передвигается шаркающей походкой. Вся левая половина тела дрожит. Если он хочет сесть, кто-нибудь должен придвинуть ему стул. Сам он уже не в состоянии это сделать. У него болят глаза от яркого света. Свежим, бодрым и быстрым остается только его дух, хотя и здесь заметны признаки усталости. Замечательная память по-прежнему не подводит его. У него всегда наготове при первой же необходимости все цифры, даты, имена. Но разум уже лишен контроля и не так гибок. В таком состоянии от него трудно ждать каких-то значительных дел. «Выдающийся полководец» первой фазы войны, как охарактеризовал его генерал-фельдмаршал фон Рундштедт, превратился в «военного планировщика и архитектора второго сорта». Его внешний вид настолько отличается от образа Гитлера в 1939 г., что посетители, которые до этого встречались с ним в промежутке между 1937 и 1939 гг., приходят в ужас и с трудом узнают его. Даже доктор Гизинг, который лечил его до октября 1944 г., поражен. «Когда я смог увидеть лицо Гитлера (в середине февраля. – Прим. автора.), я был удивлен произошедшими изменениями. Он показался мне постаревшим и еще более сутулым, чем прежде. Лицо у него было неизменно бледным, а под глазами были большие мешки. Речь у него была хотя и ясной, но очень тихой. Мне сразу же бросилась в глаза сильная дрожь левой руки, которая сразу же усиливалась, если рука не имела опоры. Поэтому Гитлер все время клал руку на стол или опирался ею на скамейку… У меня сложилось впечатление, что он был рассеян и не мог сосредоточиться. У него был абсолютно изможденный и отсутствующий вид. Руки у него тоже были очень бледными с синевой под ногтями». После этого состояние Гитлера быстро ухудшается. Пожилой офицер Генерального штаба, который впервые после длительного перерыва увиделся с ним 25 марта в бункере рейхсканцелярии, испугался его вида. «Прежде чем поехать в рейхсканцелярию, – писал он после 1945 г., – один из штабных офицеров сказал мне, чтобы я был готов увидеть в Гитлере не того человека, который был мне знаком по фотографиям, кинофильмам и прежним встречам, а изможденного старика. Действительность намного превзошла ожидания. Я до этого только дважды мельком видел Гитлера: во время торжественной церемонии у памятника погибшим в 1937 г. и на параде по случаю его дня рождения в 1939 г. Тогдашнего Гитлера невозможно было даже сравнить с той развалиной, которой меня представили 25.3.1945 г. и которая устало протянула мне слабую дрожащую руку… Его физическое состояние было ужасным. Он лишь медленно и с трудом смог дойти из жилых комнат бункера в зал заседаний, наклонив вперед верхнюю часть туловища и волоча ноги. Он постоянно терял равновесие. Если ему приходилось останавливаться на этом коротком пути в 20–30 метров, то он вынужден был либо садиться на одну из скамеек, которые специально были поставлены вдоль стен, либо держаться за своего собеседника… Глаза были налиты кровью. Хотя все предназначенные для него документы печатались на специальной „машинке для фюрера“ с буквами втрое больше обычных, он мог читать их только в сильных очках. Из уголков рта постоянно капала слюна. Это была ужасающая и жалкая картина… В духовном отношении Гитлер был по сравнению с физическим состоянием значительно свежее. Правда, порой у него была заметна усталость, но он все еще часто демонстрировал свою достойную удивления память… Из множества сообщений, которые поступали к нему из самых разных источников и зачастую противоречили друг другу, он отбирал самое существенное, каким-то чутьем распознавал грозящие опасности и реагировал на них». Но и замечательная память начинает давать заметные сбои, чего офицер не мог заметить, так как недостаточно знал Гитлера и не имел представления о его первоначальных способностях. Гизинг уже в феврале отметил, что Гитлер многократно повторяет один и тот же вопрос, на который он уже получил ответ. Еще осенью 1944 г. такое было немыслимо. Начиная с февраля 1945 г. Гитлер действительно представляет собой развалину. Несмотря на свое известное всем болезненное упрямство, он уже допускает в своем присутствии возражения, чего прежде никогда не терпел или терпел лишь в особых случаях, да и то в ограниченных пределах. Так, например, 13 февраля 1945 г., за день-два до встречи с Гизингом, у него была двухчасовая дискуссия с Гудерианом, который описывает ее следующим образом: «Дрожащий всем телом человек с покрасневшими от злости щеками и поднятыми кулаками стоял передо мной весь в ярости, не контролируя себя. При каждой вспышке гнева Гитлер начинал ходить по краю ковра, затем останавливался вплотную передо мной и обрушивал на меня очередное обвинение. Голос его при этом срывался, глаза вылезали из орбит, а вены на висках вздувались». Гудериан продолжал настаивать на своем мнении, и тут Гитлер вдруг очень мило улыбнулся и попросил его: «Продолжайте, пожалуйста, свой доклад. Сегодня генерал выиграл сражение». Генеральный штаб незадолго до окончания войны «выиграл сражение» у своего больного верховного главнокомандующего и удовлетворился этим. Генрих Гиммлер, который никогда не отваживался выступить против фюрера с открытым забралом, пытается втихомолку придать новый поворот судьбе после того, как Гитлер унизил СС [Гитлер приказал спороть нарукавные нашивки в лейбштандарте СС «Адольф Гитлер» после проведения операции в верхнем течении Дуная.] и как один из врачей высказал ему свою озабоченность по поводу состояния Гитлера. В начале апреля Шелленберг навестил своего друга, директора психиатрической и неврологической университетской клиники «Шарите» Макса де Крини, который заявил ему, а впоследствии и Гиммлеру, что фюрер (которого де Крини никогда не лечил), очевидно, страдает от болезни Паркинсона. Это соответствует чисто теоретическим планам Гиммлера вынудить фюрера уйти в отставку при удобной возможности, арестовать или даже убить его. В это время он еще не готов к непосредственной реализации этих планов, но тем не менее соглашается на предложение де Крини передать Гитлеру через Штумпфеггера подготовленное де Крини лекарство. Однако влияние Гитлера пока еще оказывается сильнее. Штумпфеггер отказывается взять лекарство.

Гитлера не могут убить ни заговорщики, ни болезни, ни лекарства, ни образ жизни. Он остается в живых до того самого момента, когда спустя несколько дней оканчивает жизнь самоубийством.

21 апреля профессор Тео Морель покидает Берлин и своего «пациента А», который готовится к концу. Он и без аптечки Мореля располагает нужным запасом лекарств, чтобы продержаться последние дни. Он знает назначение медикаментов и их действие и принимает то, что считает нужным. Те, кто мог наблюдать за его поведением в последние дни и слышать его высказывания на совещаниях 23, 25 и 27 апреля 1945 г., которые по-прежнему протоколировались, может легко представить себе, что было причиной этих ирреальных, фантастических образов, в которые он верил. Изнеможение и эйфория, усталость и допинг быстро сменяют друг друга и явно свидетельствуют о зависимости Гитлера от искусственных стимуляторов, приготовленных ему Морелем. 22 апреля Ева Браун пишет своей подруге Герте Остермайр: «…Он потерял веру». А 28 апреля, когда обстановка становится еще безнадежнее: «Мне кажется, что сегодня он смотрит в будущее с большим оптимизмом, чем вчера».

* * *

Спустя два дня он совершает самоубийство. Утверждение Безыменского, сделанное им в 1968 г., что Гитлер отравился, не доказано. Морелю удалось пережить фюрера лишь ненадолго. Сбылось предсказание Гитлера, что жизнь его личного врача «ничего не будет стоить», если что-то случится с фюрером.

Когда посланник Пауль Шмидт (-Карелль) навещает его в лазарете американского лагеря для военнопленных в Дахау, он лежит парализованный, истерзанный и в глубокой депрессии на американской армейской койке, жалуется на сердце и с трудом рассказывает своему бывшему пациенту жалобным голосом о своей судьбе [Шмидт трижды или четырежды навещал Мореля. Когда он в очередной раз появился в госпитале, немецкий санитар сказал ему: «Профессора сегодня утром увезли».]. Весной 1948 г. он умирает в лазарете на озере Тегернзее, передав предварительно американским властям все свои бумаги: запротоколированные диагнозы, назначения, экспертизы и другие медицинские документы, переписку с коллегами, которые консультировали Гитлера, а также свои личные впечатления о знаменитом «пациенте А», чье физическое и психическое состояние он знал лучше, чем кто бы то ни было.

Распорядок дня и меню Гитлера

[Вызванные войной отклонения от распорядка дня даются в тексте.]

10 часов:

Гитлер (в ночной рубашке) берет со стула, стоящего у двери комнаты, утренние газеты, не очень важные телеграммы, предназначенные для него лично сообщения, доклады и т. д., положенные туда камердинером (с 1934 по 1939 г. это был Карл Вильгельм Краузе, с 1939 по 1945 г. – Хайнц Линге), снова ложится в постель и просматривает бумаги. Затем умывается, бреется (позднее, когда у него в результате болезни начали дрожать руки, его брил парикмахер) и одевается.

Около 11 часов:

Камердинер стучит в запертую дверь и говорит: «Доброе утро, мой фюрер. Пора!»

С 11 до 12 часов:

Гитлер звонком просит подать ему завтрак. В первые годы он обычно состоит из стакана молока и подсушенного ржаного хлеба, позднее из сладкой булочки, яблочного, мятного или ромашкового чая (при простудах с добавлением коньяка) и яблока. Иногда он просит подать себе сыра (обычно «Жерве»).

В 1944–45 гг. он съедает за завтраком много пирожных с шоколадом и кашу из замоченных в молоке овсяных хлопьев, натертого яблока, орехов, лимона и пророщенных зерен.

Адъютант приносит важнейшие сообщения и согласовывает с Гитлером расписание встреч и совещаний на день. В бункере рейхсканцелярии Гитлер около 8 часов (после завтрака и игры со щенком овчарки Вольфом) ложится спать. В 11 часов обычно объявляют воздушную тревогу, которая прерывает короткий сон.

В годы войны после 12 часов совещание с сотрудниками и советниками канцелярии, прием членов правительства и посетителей.

Между 14 и 17 часами:

Обед: фрукты, суп (не на мясном бульоне), бобы, морковь и другие овощи, картофель и обязательно салат (всегда с лимоном). Гитлер с удовольствием ест густой суп с бобами, горохом и чечевицей. Кроме того, он любит картошку в мундирах, которую он очищает и макает в масло. Если за обедом подают бифштекс, то Гитлер в угоду гостям ест «фальшивый» бифштекс, состоящий обычно из овощей. Внешне его обеденные блюда обычно напоминают блюда для гостей. Он ест то же, что подают и гостям, за исключением мяса. Начиная с 1941 г. он ест сардины в масле, но по-прежнему отвергает все блюда, приготовленные из мяса (за исключением фрикаделек из печени). Некоторое время он с удовольствием ест яйца с икрой, однако когда узнает цену на икру, запрещает подавать ее.

Гитлер охотно ест яичницу с пресным хлебом, который ему подают с обрезанной корочкой. Он ничего не имеет против того, чтобы несколько дней подряд есть клецки из пшеничной муки, но приготовленные по-разному (запеченные, жареные, вареные).

Между 20 и 24 часами:

Ужин: Гитлеру чаще всего подают вареные яйца, картошку в мундирах и творог.

После ужина Гитлер спит в течение часа (во время войны это не всегда было возможно). После Сталинграда он выпивает один-два стакана пива, так как полагает, что быстрее уснет. Однако впоследствии отказывается от пива, так как замечает, что начинает полнеть.

После «промежуточного» сна в довоенное время проходили «беседы у камина», во время войны – обсуждение обстановки, которое по мере продолжения войны затягивалось порой до рассвета, а нередко и до 6 часов утра и даже позже. В 1944–45 гг. (прежде всего в Берлине) он порой в 8 часов утра еще сидел со своими секретаршами, адъютантом Шаубом или личным врачом Морелем.

Два из запротоколированных 1 ноября 1944 г. и 25 февраля 1945 г. камердинером Хайнцем Линге «обычных» дней Гитлера. 31 октября 1944 г. рабочий день Гитлера вставке «Вольфсшанце» длился 16 часов 40 минут (с 11.40 до 4.20 1 ноября 1944 г.), а 24 февраля 1945 г. в Берлине в бункере рейхсканцелярии – 16 часов 15 минут (с 12.30 до 4.45 25 февраля 1945 г.). Дни в Берлине отличались от дней в «Вольфсшанце» воздушными тревогами и присутствием высших партийных функционеров, которых Гитлер очень неохотно принимал в своих прежних резиденциях.

Обвинения, выдвигавшиеся против Мореля в связи с его деятельностью в качестве личного врача Гитлера, пестрят выражениями типа «быстродействующие наркотики», «фантастические тайные средства» [Брандт заявлял после 1945 г.: «Когда я спросил Мореля о названиях применявшихся лекарств, он отказался ответить».] (так и не названные ни одним врачом Гитлера – ни Эрвином Гизингом, ни Гансом Карлом фон Хассельбахом, ни Карлом Брандтом), «недостаточно испытанные лекарства», «вредные профилактические методы», «эксперименты шарлатана», «знахарство». Лишь незначительная часть их подтверждается фактами. С 1936 по 1945 г. Морель назначал своему пациенту около 30 различных медикаментов. Приводим их в алфавитном порядке:

антигазовые пилюли Кестера для предотвращения вздутий живота. Применялись с 1936 по 1943 г. (с небольшими перерывами) перед каждым приемом пищи;

бром-нервацит (бромид калия, диэтилбарбитурат натрия, пирамидон) каждые два месяца в качестве успокаивающего средства и как снотворное: по 1–2 таблетки;

веритол 1(С4-гидроксифенил)-2-метиламинопропан. В 1 г (20 капель) содержится 0,01 г действующего вещества. В 1 мл раствора 0,02 г сульфата веритола. Применялся для лечения левого глаза с марта 1944 г.;

витамультин с кальцием (витамин А, В-комплекс, С, D, Е, К, Р) применялся в комбинации с другими лекарствами с 1938 по 1944 г. в форме инъекций по 4,4 см^3 через день;

гликонорм (ферменты обмена веществ, содержащие козимазу I и II, витамины и аминокислоты), для предотвращения нарушений пищеварения. Применялся время от времени (по словам Мореля, редко) с 1938 по 1940 г. в виде внутримышечных инъекций по 2 см^3;

глюкоза (5–10-процентный раствор для инъекций) для восполнения дефицита калорий и улучшения эффекта строфантина. Применялась с 1937 по 1940 г. (с короткими перерывами) через два-три дня по 10 см^3;

гоматропин (глазные капли, 0,1 г гоматропин-гидроброма, 0,08 г хлористого натрия, 10 мл дистиллированной воды) для лечения правого глаза;

интелан (витамин A, D3 и В2) для улучшения аппетита, ускорения процесса восстановления, защиты от инфекций, улучшения сопротивляемости организма и снятия усталости. Применялся с 1942 по 1944 г. (как и витамультин) в форме таблеток, два раза в день до еды;

кардиазол (пентаметилентетразол) и корамин (диэтиламид никотиновой кислоты) для стимуляции кровообращения мозга, сосудистых нервов и дыхательного центра с 1941 г. (после появления отечности на ногах) с перерывами. Использовались в форме раствора по мере появления отеков: по 10 капель в неделю;

кортирон = кортикостерон (ацетат дезоксикортикостерона, на основе гормона коры надпочечников) против мышечной слабости, для улучшения усваиваемости жиров и углеводного обмена. По словам Мореля, применялся только один раз в виде внутримышечной инъекции;

луизим (пищеварительный фермент: целлюлаза, гемицеллюлаза, амилаза и протеаза) для улучшения пищеварения и усваиваемости белков, предотвращения метеоризма, по одной таблетке после еды;

мутафлор (эмульсия на основе бацилл colli-communis) для лечения заболеваний, связанных с дисбактериозом толстой кишки (например, метеоризма, экзем, мигрени и депрессивных состояний). Применялся Морелем с 1936 по 1940 г. для регулирования флоры кишечника в форме капсул, растворимых в кишечнике (примерно 25 миллиардов микроорганизмов в одной капсуле). В первый день желтая капсула, со второго по четвертый день по одной красной капсуле и начиная с пятого дня по две красные капсулы;

омнадин (смесь белков, липоидов желчи и животного жира) против простудных инфекций в начальной стадии заболевания. Обычно применялся в сочетании с витамультином в форме внтуримышечных инъекций по 2 см^3;

опталидон (анальгетик из барбитуратов и амидопиринов: аллилизо-бутилаллил, 0,05 г барбитуровой кислоты, диметиламино-феназон, 0,125 г пирамидона, 0,025 г кофеина) против головной боли по 1–2 таблетки;

орхикрин (экстракт из семенников и предстательной железы молодых быков) для повышения потенции и снятия усталости и депрессии (по словам Мореля, был применен только один раз), 2,2 см^3 внутримышечно;

пенициллин-гамма применялся 8–10 дней после покушения 20 июля 1944 г. в форме порошка для обработки правой руки;

прогинон В-олеозум (эфир бензойной кислоты фолликулярного гормона) для улучшения обмена веществ в слизистой оболочке желудка, снятия спазмов стенок желудка и сосудов. Применялся внутримышечно с 1937 по 1938 г.;

простакрин (экстракт из семенников и предстательной железы) для профилактики депрессии. Кратковременно применялся в 1943 г. по две ампулы внутримышечно с промежутком в два дня;

прострофанта (0,3 мг строфантина в комбинации с глюкозой и витамином В, никотиновая кислота). Применялась, как и строфантин, для инъекций;

ромашка для клизм, применялась каждый раз по желанию пациента;

септоид против инфекций дыхательных путей (Морель полагал, что с помощью септоида можно также замедлить развитие атеросклероза). Максимальная доза 20 см^3;

симпатол (параоксифенилэтинолметиламин) для увеличения минутного объема сердца, повышения сердечной активности и профилактики сердечной и сосудистой недостаточности. Применялся с 1942 г. (с перерывами) ежедневно по 10 капель;

строфантин (гликозид, полученный из Strophantus gratus) для лечения склероза коронарных сосудов. Применялся с 1941 по 1944 г. циклами по 2–3 недели в форме ежедневных внутривенных инъекций по 0,2 мг;

тонофосфан (натриевая соль диметиламинометилфенилфосфорной кислоты, неядовитый фосфоросодержащий препарат) для восполнения содержания фосфора и стимулирования гладкой мускулатуры. Применялся периодически с 1942 по 1944 г. в форме подкожных инъекций;

ультрасептил (сульфонамид) для лечения воспалительных процессов в дыхательных путях, а также для предотвращения образования камней в почках. Принимался по 1–2 таблетки с фруктовым соком или водой после еды;

хиневрин (хининосодержащий препарат, средство от гриппа) принимался по терапевтическим показаниям при простудах;

эвбасин (сульфонамид) применялся в виде инъекций по 5 см^3 против инфекций и колибактерий;

эвкодал (полученный из тебаина хлоргидрат дигидроксикодеина, наркотическое и обезболивающее средство) для снятия боли и предотвращения спазмов;

эвпаверин (производное изохинолина) против судорог и колик;

эвфлат (активные желчегонные экстракты из Radix angelica, папаверин, алоэ, активированный уголь, панкреатин) для стимулирования пищеварения и предотвращения метеоризма. Применялся с 1939 по 1944 г. в виде таблеток.

Из этих медикаментов, среди которых отсутствуют изготовлявшиеся Морелем «золотые» таблетки витамультина, содержавшие первитин и кофеин, в наши дни применяются (наряду с ромашкой) бром-нервацит, кардиазол, кортирон, эвфлат, эвкодал, эвпаверин, глюкоза, гоматропин, интелан, луизим, мутафлор, омнадин, опталидон, прогинон В-олеозум, строфантин, симпатол и веритол. Остальные лекарства с течением времени вышли из обращения и заменены новыми. Ни одно из этих лекарств не заслуживает обвинений, выдвигаемых Тревор-Ропером, Брандтом и другими. Все эти вещества не похожи на фантастические тайные средства, и их применение не имеет ничего общего со знахарством. Разумеется, при неправильной дозировке и показаниях они могут оказаться вредными и даже опасными. Дозировки, которые назначал Морель, были правильными, а в некоторых случаях даже слишком осторожными. Это касается и быстродействующих наркотических средств. Лишь в отношении кардиазола и корамина он совершенно очевидно исходил из неправильных показаний.

Гитлер, который не пил и не курил, охотно пользовался фармацевтическими стимулирующими средствами. Перед своими многочисленными речами и другими ситуациями, требовавшими физического напряжения, он сосал, например, таблетки Дальмана, до сих пор имеющиеся в продаже и содержащие колу, кофеин и сахар. Когда доктор Гизинг обрабатывал нос Гитлера раствором кокаина, Гитлер чувствовал, что от кокаина его голова становится «свободнее», и настаивал, чтобы Гизинг чаше проводил эту процедуру, хотя постоянное лечение кокаином может иметь вредные последствия. Кофеин и первитин, которые в больших дозах также могут отрицательно сказываться на нервной системе и которые Морель включал в состав производимых им таблеток витамультина, Гитлер, видимо, принимал в устрашающих дозах. Так, например, профессор Эрнст-Гюнтер Щенк, бывший советником при министерстве здравоохранения, рассказывал: «Однажды в 1942 или 1943 г. мне были переданы из заслуживающего доверия источника несколько золотых (то есть завернутых в золотую фольгу) квадратных пластиночек, длина стороны которых составляла примерно 3 см, а толщина 0,4–0,5 см. Мне сказали, что этот „золотой“ витамультин получает от Мореля только фюрер… Я лично растолок их в ступке и передал в институт военно-медицинской академии для проведения анализа на алкалоиды и наркотические вещества. Я получил ответ, что порошок содержит кофеин и первитин. Их концентрация… меня ошеломила». Обвинение Брандта, что Морель давал фюреру «тайные средства», может касаться только этих «золотых» таблеток витамультина. К тому же Морель никогда не рассказывал ни о концентрации, ни о количестве таблеток, которые принимал Гитлер.

Работа Мореля в качестве личного врача, за которую он получал в год около 60 тысяч марок, была очень незавидной. Он нередко жаловался, что нелегко быть врачом фюрера, который сам предписывает своему врачу, что надо делать [Личные свидетельства лиц, окружавших Гитлера (1969 и 1970), в том числе секретарши Кристы Шредер. В 1945 года Морель признался посланнику Паулю Шмидту (-Кареллю), что ему нелегко было с помощью медицинских аргументов противостоять настойчивым требованиям Евы Браун прописать измученному работой и болезнями фюреру стимулирующие средства для возбуждения половой потребности.]. Морелю приходилось идти на компромиссы. Он не мог выписать Гитлеру «бюллетень», отправить его в постель или в отпуск. Ему приходилось давать Гитлеру стимулирующие вещества, когда тот нуждался в них или требовал их. Поэтому не имеет большого веса утверждение Брандта, что Морель слишком часто назначал Гитлеру инъекции из профилактических соображений.

В апреле 1945 г., за десять дней до того, как Гиммлер предложил через графа Бернадотта западным союзникам сепаратный мир без Гитлера, друг Шелленберга де Крини, изучив фотографии и киносъемки Гитлера, пришел к убеждению, что Гитлер, которого он никогда не лечил, страдает болезнью Паркинсона. Преемник доктора Брандта, протеже Гиммлера Штумпфеггер, бывший вместе с Гитлером с октября 1944 г., не разделял этого мнения. Брандт даже после 1945 г. не смог прийти к какому-либо однозначному выводу по этому вопросу. Морель говорил о психогенном характере болезни Гитлера, но не называл ее. «Важно знать, – писал Шрамм в 1965 г., – применял ли Морель противосудорожные средства, и делал ли он это в связи с подозрениями на болезнь Паркинсона». Этот вопрос разрешен. Морель давал Гитлеру противосудорожные средства эвкодал и эвпаверин. Но он делал это не потому, что предполагал наличие у Гитлера болезни Паркинсона, а для того, чтобы снять спазмы желудка у своего пациента. Гитлер никогда не принимал беладонну-606, которая в то время применялась для лечения болезни Паркинсона. Подробный отчет Мореля о функционировании центральной нервной системы и обо всех важнейших рефлексах не содержит никаких указаний на возможность болезни Паркинсона. Он писал, что мозг работает нормально, что у пациента не наблюдается ни «эйфории», ни «раздвоения личности». В области моторики он указывал на отсутствие судорог, тика и паралича речевой мускулатуры. Мозжечок и спинной мозг, по мнению Мореля, также не имели заболеваний.

Он специально подчеркивал, что у него никогда не было повода для ревизии результатов тестирования рефлексов.

В пользу болезни Паркинсона у Гитлера, который считал дрожь в конечностях «тяжелым нервным заболеванием», говорит шаркающая походка мелкими шажками в последние три года жизни, все более отрывистые с течением времени движения, сутулость, застывшие черты лица, затруднения речи, явно негибкая позиция в поведении и образе мышления и изменение почерка. Дрожь в левой руке и ноге могла бы служить доказательством, хотя этот факт не имеет решающего симптоматического значения. К тому же болезнь Паркинсона практически никогда не бывает односторонней и не может исчезать и вновь появляться через несколько лет, как это было у Гитлера. Из причин, которые могут вызвать болезнь Паркинсона (воспаление мозга и склероз сосудов мозга), у Гитлера можно с уверенностью констатировать воспаление мозга в 1942 г.

После изучения результатов неврологических исследований Мореля подозрение на болезнь Паркинсона отпадает.

Левые конечности Гитлера впервые начали дрожать после неудавшегося путча, который угрожал перечеркнуть всю его дальнейшую жизнь. С течением времени дрожь полностью прошла и возобновилась лишь примерно через 20 лет, после того, как Гитлер 12 декабря 1942 г. на совещании пророчески заявил: «Мы не имеем права ни при каких обстоятельствах отдавать Сталинград. Мы не сможем снова захватить его» [Гитлер, очевидно, не страдал этой формой невроза во время первой мировой войны, так как за исключением времени, проведенного им в лазаретах, которое можно восстановить с точностью до дня (9.10.1916 – 1.12.1916, осколок гранаты в левом плече; 15.10 – 16.10.1918 и 21.10 – 19.11.1918, отравление газом, – список личного состава 7-й роты 1-го запасного батальона 12-го Баварского пехотного полка, и отпусков (30.9 – 17.10.1917, 23.8 – 30.8.1918, 10.9 – 27.9.1918), он постоянно находился на передовой в полной готовности. Возможно, правда, что после отравления газом в октябре 1918 г. у него была гипертрофированная (истерическая) реакция. То, что он относительно легко впадал в шоковое и депрессивное состояние, доказывает, например, его спор с Грегором Штрассером в 1932 г., но при этом нельзя упускать то, что он в это время еще находился в состоянии шока, вызванного самоубийством его племянницы Гели. Он так и не сумел преодолеть его. С этого момента он больше никогда не ел мяса. Но шоковые и депрессивные реакции у него наступали только тогда, когда ничто не угрожало его физическому существованию.]. Дрожь в конечностях, которая на время прекратилась после шока, пережитого 20 июля 1944 г., указывает на невроз, который относительно часто встречался у фронтовиков первой мировой войны и считается гипертрофированной примитивной реакцией инстинкта самосохранения. Этот невроз проходил у фронтовиков, как только исчезала опасность для их физического существования. У Гитлера также к 1923 г. дрожь в конечностях прошла. То, что она возобновилась в 1942–43 гг., связано не в последнюю очередь с отвернувшейся от него военной удачей и с ожиданием расплаты.

Гитлер и Наполеон

Гитлера часто сравнивают с Наполеоном в связи с началом, развитием и исходом его военного похода в Россию. При этом были обнаружены поразительные параллели [Так, например, Ганс Франк пишет в своей книге-исповеди «В преддверии виселицы»: «…Можно взять для сравнения жизнь французского императора Наполеона I. Мы увидим тогда, что политическая жизнь Гитлера почти в точности совпадает с политической жизнью Наполеона I, будучи отделенной от нее 129 годами». Франк выделяет следующие этапы: 1789 г. – Французская революция. Спустя 129 лет, в 1918 г. – революция в Германии. 1790–1794 гг. – интенсивная политическая деятельность Наполеона, который некоторое время находится в тюремном заключении. Спустя 129 лет начинается интенсивная политическая деятельность Гитлера, который был арестован (в 1924) после ноябрьского путча 1923 г. 1795 г. – Наполеон находится «не у дел». Спустя 129 лет Гитлер находится в заключении в ландсбергской тюрьме. В 1796–1804 гг. активная деятельность Наполеона приводит его к руководству государством, сначала на посту консула, а затем императора. Спустя 129 лет Гитлер «легальным» путем приходит к власти и становится в 1933 г. рейхсканцлером. Спустя 129 лет после коронации Наполеона Гитлер (в августе 1934) становится главой государства. В 1809 г. Наполеон находится в Вене. Гитлер находится там же спустя 129 лет (в 1938). Июнь 1812 г. – Наполеон начинает свой поход в Россию. Июнь 1941 г. (129 лет спустя) – Гитлер нападает на Советский Союз. 1815 г. – Ватерлоо. 1944 г. – открытие Второго фронта.]. До сих пор не исследовалось, что у Гитлера с Наполеоном было общего и в чем они различались. Этот обзор, который в отношении Наполеона позаимствован у Ланге-Эйхбаума (с. 413 и далее), демонстрирует как совпадения, так и различия.

Глава 9. Политик

В «Майн кампф» Гитлер рассказывает [Поскольку в главах 4, 5, 6, 8 и 10 постоянно и с различных точек зрения описывается Гитлер как политик, мы можем в этой главе ограничиться лишь принципиальными вопросами и аналитическими аспектами. По этой причине здесь нет надобности в перекрестных ссылках и сносках.], что незадолго до окончания первой мировой войны и начала революции он, находясь в состоянии глубокого разочарования и неуверенности, решил «стать политиком». Фронтовые товарищи и друзья, знавшие, как он отзывался о политиках, называя их «типом людей, чьим единственным убеждением является отсутствие всяких убеждений» [Хотя это выражение позаимствовано из «Майн кампф», оно по содержанию перекликается со взглядами Гитлера в 1918 г., что подтверждают его однополчане и друзья.], тем не менее не удивились такому решению, так как он уже на фронте помышлял о том, чтобы когда-нибудь самому заняться политикой. Обосновывая в 1924 г. свое решение в пользу политики за счет отказа от своей прежней мечты стать знаменитым архитектором, он пишет: «Разве не смешно строить дома на такой почве?» Так как он довольно рано стал считать себя гением, прежде всего в области политики, и начал рассматривать людей всего лишь как «средство для достижения цели», его решение стать политиком было не более чем логическим следствием собственной самооценки. Гитлеру, который мыслил историческими понятиями и считал себя орудием провидения, уже в 1918 г. было известно, что любой из политиков и государственных деятелей, приковывавших в то время взгляды всего мира, был «запрограммирован» именно так. Таким образом, относительным источником опасности могли быть «только» его складывающаяся концепция мировоззрения и личные задатки и способности, которые в то время еще никому не были известны. В 1918 г. даже он сам еще не мог знать, что заложенные в ходе самостоятельного образования политические концепции уже никогда не будут меняться, а могут только крайне гипертрофироваться. С самого начала своей политической карьеры Гитлер твердо убежден, что действует по воле «провидения», знает ключ к истории и войдет в нее не простым политиком. Он никогда не допускал возможности, что будет использовать свои способности и знания политика для решения «практических повседневных вопросов» и в лучшем случае будет пользоваться славой у современников, повторяя судьбу тех политиков, о которых он писал в «Майн кампф». Его путь к вершинам власти проходил параллельно с физическим одряхлением вследствие болезней, а ипохондрический страх перед смертью служил питательной почвой для все более фанатичной нетерпеливости. И все же он был убежден, что может добиться даже того, что другим в определенной ситуации кажется политически нецелесообразным или невозможным. Даже в 1924 г., находясь в заключении и став второстепенным политиком, стоящим на обломках партии, он истолковывает знаменитое выражение Бисмарка о политике как об «искусстве возможного» таким образом, который характеризует его политические представления, строящиеся исключительно на применении насилия. Обвиняя Бисмарка в том, что он «вообще слишком скромно интерпретировал политику», а его последователей в том, что они планировали внешнюю политику, «не имея цели», и рассматривали лишь те проблемы, которые можно было реализовать в данный момент, он хочет, чтобы его понимание политики было признано как истина в последней инстанции. «Бисмарк, – пишет он, – хотел лишь сказать, что для достижения определенной политической цели должны использоваться все возможности и методы». С точки зрения Гитлера, «правильно» понятая политика предстает как беспощадная борьба за власть в рамках диктуемой законами природы борьбы за существование. Поэтому угроза применения силы всегда таилась за его политическими переговорами, которые в принципе никогда не предназначались для приобретения партнеров в традиционном смысле. Как правило, он даже для частных целей, которые представляли собой лишь этапы на пути к зафиксированной в мировоззрении конечной цели, ставил на карту все завоеванное в течение долгого времени им самим и другими людьми. Так, в 1936 г. он расторг договор Локарно, который Штреземан за десять лет до того считал важным шагом на пути к обретению Германией положения великой державы, ввел в марте войска в Рейнскую область и восстановил там военный суверенитет рейха, хотя одна только Франция без особого труда могла нанести ему сокрушительное поражение. В марте 1938 г. он оккупировал Австрию, в октябре 1938 г. области расселения судетских немцев, в марте 1939 г. Чехию и Мемельскую область, а в сентябре, добившись уже на самом деле поразительных успехов и сплотив за собой большую часть немецкой нации, развязал войну с Польшей, хотя отлично знал, что вермахт готов только к краткосрочной военной кампании. Другие подходы к политике он рассматривал как следствие неправильного понимания истории, личную слабость политиков, состоящих на службе у «международного еврейства» и бессознательно причиняющих вред (или сознательно, если речь шла о политиках-евреях). Сколь мало значили для него международные пакты и договоры, демонстрирует его подход к германо-польским отношениям, к заключенному между этими странами в 1934 г. соглашению о ненападении и к собственным обещаниям сохранять мирные отношения с Польшей. Уже в «Майн кампф» он открыто заявлял: «Союз, цель которого не содержит военных намерений, не имеет смысла и ценности. Союзы заключаются только для борьбы».

Сформулированная таким образом политика неизбежно порождает зло и должна в конечном итоге потерпеть поражение, так как ее проводникам никогда не удастся полностью идеологически подчинить собственный народ, исключить все факторы риска и удерживать в угнетенном состоянии другие народы. Этому не противоречит тот факт, что Гитлер потерпел поражение так поздно. Он лишь доказывает, что Гитлер был в состоянии невероятно долго и поразительно успешно проводить политику, которая в принципе не имела права на существование [Это относится и к Гитлеру как к полководцу. См. следующую главу.]. Для него как для политика существенное значение имел уже 1923 г., когда он впервые потерпел ощутимое поражение. Вместо того чтобы отойти в тень, чего ожидали почти все без исключения, он сумел вернуться в политику. И вернулся не униженным и раздавленным, а вдобавок еще и сумел заткнуть рты своим критикам. «В ходе длительного развития человечества, – поучает он в уже написанной к этому времени «Майн кампф», – бывают случаи, когда в человеке возникает сочетание политических качеств и умения видеть на дальнюю перспективу. Чем прочнее этот сплав, тем сильнее сопротивление, которое приходится преодолевать такому политику. Он работает не над потребностями, понятными каждому обывателю, а над целями, суть которых ясна лишь немногим. Поэтому его жизнь разрывается между любовью и ненавистью. Протест современников, не понимающих такого человека, борется с признанием потомков, ради которых он работает. Чем величественнее труд этого человека ради будущего, тем меньше его могут понять в настоящем…» Из этих слов ясно видно, что он претендует на объединение в себе обоих этих качеств и на исключительное положение в истории в качестве «Полярной звезды для ищущих людей». Как пророк он должен был определить цель движения, а как политик найти средства для ее осуществления. В то время как мышление «стратега» определяется «вечными истинами», мышление политика ориентируется на ту или иную практическую реальность. Великим он считал такого стратега, чьи идеи были истинными в «абсолютно абстрактном отношении», и такого политика, чей подход к фактам и их использование можно было считать «правильным». Ему, смотрящему далеко в будущее, цель, путеводная звезда политика, представлялась важнее, чем путь, который ведет к ней. Для него было само собой разумеющимся, что он при этом не обязан ориентироваться на «целесообразность» и нести ответственность перед «реальностью». Решающее значение для него имела принципиальная правильность идеи, а степень трудности на пути к ее осуществлению не заслуживала внимания. Оценивая способности того или иного политика, он брал за основу его видимые успехи в реализации планов, но был убежден, что таким способом невозможно оценить значение стратега, так как его «конечные цели» никогда не могут быть претворены в жизнь ввиду того, что человечество неспособно на это. Чем величественнее, абстрактнее и правильнее идея, писал он в «Майн кампф», тем «невозможнее ее полное осуществление», что в конечном итоге означает, что поистине великий политик вообще не может быть оценен своими современниками [Там же Гитлер заявлял, что великого политика невозможно «оценить по реализации его целей».].

Германский рейх, который Гитлер хотел превратить в невиданную в истории мировую державу, существует в наши дни в виде двух государств среднего уровня (книга издана до воссоединения Германии в 1990 г. – Прим. перев.). Его значительные части находятся на польской и советской территории. Австрия уже не принадлежит Германии. Произошедшее по вине Гитлера исключение Германии из группы стран, которые были в состоянии проводить большую европейскую политику, привело к гегемонии США и СССР, снизило значение Великобритании, которая хотя и стоит во главе Содружества наций, но потеряла свои былые позиции. Германия и Великобритания, благосклонности и союза с которой Гитлер добивался почти два десятилетия с целью достижения немецкого мирового господства, играют сегодня второстепенную роль в борьбе мировых держав за ведущие позиции. Гитлер, вероятно, навсегда положил конец притязаниям Европы на главенствующее положение в мире, вывел Германию как самостоятельный внешнеполитический фактор из расклада сил ведущих государств и немало способствовал тому, что колониальные и полуколониальные нации, к которым он относился с презрением, в конце концов заявили о своем праве на самоопределение и превратили «Третий мир» в фактор силы, который вынуждены учитывать в своей политике и США, и СССР. 1945 г. пережили лишь отдельные моменты, которые частично подтверждают взгляды Гитлера. Так, например, его представление о том, что политика – это всегда политика силы, действует по-прежнему в неизменном виде.

* * *

Без изменений воспринимается и роль войны как важнейшего средства проведения политики силы. Взгляды Гитлера на мораль и ее значение в международной политике также не претерпели существенных изменений в современной практике. Так происходило везде в мире, где после Нюрнбергского процесса нарушались нормы международного права. Именно поэтому представления Гитлера о политике не должны восприниматься так однозначно, как это делают многие историки. Этому не противоречит тот факт, что мировоззрение Гитлера подготовило почву для практической национал-социалистской политики господства и уничтожения в период после 1939 г. в Европе, на всех этапах оправдывало ее и стало определяющим для выработки внешней политики. Существующее мнение о том, что в 1933 г. были заложены национал-социалистские основы, к 1939 г. была выработана тактика, а к 1943 г. определены цели германской внешней политики как «логические следствия национал-социалистского мировоззрения» и что внешняя политика Германии в 1933 г. была более содержательной, чем «национал-социалистская внешняя политика», не выдерживает критики, хотя именно благодаря Гитлеру характерными аспектами этой политической фазы стали тотальное духовное оболванивание народа, систематическое уничтожение противников и врагов и стремление к построению радикального нового порядка в Европе по расово-идеологическим принципам [Тезис немецкого историка Ганса-Адольфа Якобсена о том, что 1933 г. «и весь дальнейший период истории Германии вплоть до окончания войны должны рассматриваться не столько как последовательное развитие, сколько как революционные преобразования», слишком односторонне сводится к последствиям политики Гитлера, которая отяготила Германию «тяжелой исторической данью», как выражается Якобсен с «народно-педагогических» позиций.].

То, что Германский рейх как великая держава был мечтой многих немцев, Гитлер узнал еще в школьные годы не только из учебников и программ Союза пангерманистов. Гитлер еще до первой мировой войны участвовал в дискуссиях по вопросу целей, которые отстаивал адмирал Альфред Тирпиц, которого высокопарно именовали «создателем немецкого флота» и который, будучи с 1897 г. государственным секретарем в министерстве по делам флота, вынужден был в 1916 г. уйти в отставку [Тирпиц превзошел самого кайзера. Характерна в этом плане карикатура в газете «Симплициссимус» от 15.4.1912 г., где Вильгельм II, стоя перед кроватью, говорит своему слуге: «Загляните-ка под кровать, нет ли там Тирпица. Я не могу себе представить, что проведу пару недель, не слыша звука военных труб».] из-за того, что кайзер Вильгельм II отклонил его требование атаковать немецкими подводными лодками корабли нейтральных стран без предупреждения. Вошедшая в историю концепция Тирпица, направленная в области внешней политики на свержение Британии с трона владычицы морей, а во внутренней политике на предотвращение социальных реформ, которые он рассматривал как предшественниц социальной революции [Целью Бисмарка была прежде всего стабилизация компромиссного союза, вынужденно сложившегося в 1848 г. между дворянством и промышленной буржуазией, а также между королевским двором и парламентом против пролетариата.], базировалась на получившем всемирное распространение вульгарном дарвинизме, к которому сводились и важнейшие аспекты политических представлений Гитлера. Тирпиц хотел придать Германии статус не только великой европейской, но и мировой державы, стоящей на равных с Британской империей. Этих взглядов он, в принципе, придерживался и в 1924 г. [В предисловии к своей книге «Построение германской мировой державы» он подчеркивал в 1925 г., что не хочет «после проигранной войны отказываться от возможности избрать другой путь, в том числе и по отношению к Англии». Однако это было всего лишь вынужденное решение, продиктованное ситуацией, что можно без труда доказать.], когда Гитлер находился в заключении и работал над «Майн кампф».

Мы хотим «полного международного признания, соответствующего нашей культурной, экономической и военной мощи, – писали 20 июня 1915 г., за девять месяцев до отставки Тирпица, 1347 видных представителей немецкой буржуазии в «совершенно секретном меморандуме» [Меморандум, который, несмотря на запрет, был вручен Бетману Хольвегу с целью развертывания общей дискуссии о военных целях, подписали 352 преподавателя высших учебных заведений, 148 судей и адвокатов, 158 священников, 145 чиновников высокого ранга, бургомистров и депутатов магистратов, 40 парламентариев, 182 промышленника и финансиста, 18 действующих генералов и адмиралов, 52 помещика и 252 деятеля искусства, литератора и издателя.] в адрес рейхсканцлера фон Бетмана Хольвега. – Нам, очевидно, не удастся достичь одновременно всех целей в сфере национальной безопасности перед лицом такого превосходства наших врагов. Однако достигнутые ценой такого большого числа жертв военные успехи должны быть использованы до предела возможностей.

Мы хотим раз и навсегда покончить с французской угрозой после столетий грозившей нам со стороны Франции опасности и после реваншистских воплей, раздававшихся с 1815 по 1870 и с 1871 по 1915 г. Это должно быть достигнуто не путем неуместных попыток примирения, которым Франция всегда противилась с крайним фанатизмом. Мы настоятельно предостерегаем немцев от самообмана. Ради нашего собственного существования мы должны решительно ослабить эту страну политически и экономически.

Пограничный рубеж на восточной границе и основу для сохранения роста нашего народонаселения составят земли, которые нам должна уступить Россия. Это должна быть территория, заселенная сельским населением, которая даст нам здоровых крестьян – вечно молодой источник народной и государственной силы.

Если бы мы были в состоянии потребовать у Англии, которая никогда не любила жертвовать своей кровью, возмещения военных потерь, то никакая сумма не показалась бы слишком высокой. Своими деньгами Англия восстановила против нас весь мир. Кошелек – самая чувствительная точка этой нации лавочников. Именно по кошельку ее и надо беспощадно бить, если у нас хватит для этого сил» [4 августа 1914 г. видный немецкий историк Фридрих Майнеке, которого так же высоко ценили в 1914 г., как и после 1945 г., заявил, что Германия должна проводить империалистическую политику и «эта война», которую он характеризовал как оборонительную, «одновременно затрагивает все, что у нас есть и что мы собой представляем». Нет никакого сомнения, что это высказывание и эта позиция полностью совпадают с представлениями, которые отстаивал Гитлер.].

Взгляды рейхсканцлера, министерства иностранных дел и Генерального штаба времен кайзера на великодержавные претензии Германии и Австро-Венгрии по сути не очень отличались от планов Тирпица. В то время как рейхсканцлер Бетман Хольвег ориентировался на традиционные представления об обеспечении для Германии и Австро-Венгрии статуса великой державы в смысле полной свободы внешнеполитических действий и сохранения относительного военного превосходства в рамках европейского расклада сил, высшие представители армейского командования во главе с генералом Людендорфом ставили перед собой цель прямого господства над замкнутой территорией континентального масштаба.

В результате мировой войны должна была возникнуть германская мировая держава, которая после включения важных в экономическом отношении территорий России должна была стать по возможности не зависимой в военно-экономической сфере от иностранных государств, гарантированной от блокады и способной защититься как от Англии, так и в случае необходимости от обеих англосаксонских морских держав одновременно и иметь прочную базу на случай ожидаемых конфликтов с другими государствами. Насколько эти представления верховного командования и концепция двух фаз Людендорфа оказали влияние на план Гитлера по расширению территории и созданию Великой Германии, не имеет столь уж большого значения, поскольку и Гитлер, и Людендорф думали о том, чтобы сначала обеспечить для Германии положение европейской великой державы и лишь затем обратить свой взгляд за океан.

Во времена Веймарской республики великодержавные идеи продолжали жить в делах ведущих политиков, в том числе и Гитлера, который уже со времен первой мировой войны был убежден, что является свидетелем великого поворота в истории. Он уже во время заключения в ландсбергской тюрьме не сомневался в том, что эра малых морских держав с их морскими базами, флотами и богатствами, добытыми в колониях, подходит к скорому концу. Благодаря этим мыслям он отверг в «Майн кампф» требование о «восстановлении Германии в границах 1914 г.» как абсолютно недостаточное и устаревшее и охарактеризовал его как политическое недомыслие. Широко распространенное в Германии требование о восстановлении в прежних границах и возвращении немецких колоний, которое, как следует из документов британского кабинета министров, в принципе готов был поддержать британский премьер-министр Невилль Чемберлен за десять дней до вторжения Гитлера в Австрию в марте 1938 г. [Чемберлен, несмотря на принципиальные возражения других членов британского кабинета министров, предлагал, чтобы Германия приняла участие в управлении вновь поделенной колониальной зоной, ограниченной на севере Сахарой, а на юге – Юго-Западной Африкой, и вернула себе колонии в результате возврата Англией, Францией, Бельгией и Португалией мандатов Лиги Наций.], казалось Гитлеру просьбой о милостыне, на которую Германия ни при каких обстоятельствах не должна была соглашаться. Перед ним, как и перед военными, уже в начале двадцатых годов стояла цель грядущей великой державы нового типа, что в его представлении означало завоевание большой замкнутой территории. Насколько Гитлер был убежден в этом своем мнении, демонстрирует в том числе и тот факт, что во время написания «Майн кампф» в Ландсберге он предсказал, что Германия и Россия, то есть страны, проигравшие мировую войну и находившиеся в состоянии упадка, станут новыми мировыми державами. Германия, которая должна была, по его мнению, обрести такой статус, не могла стать таковой из Веймарской республики, так же как и не могла быть подготовлена к этому марксистским путем. Возрождение монархии он также не считал подходящим путем для того, чтобы обеспечить будущее рейха. Монархию, которая для радикального консерватора Гитлера была слишком консервативной, он считал пригодной лишь для того, чтобы в лучшем случае поддерживать имеющиеся империи, но не завоевывать новые. На это способны, по его мнению, только революции, имеющие историческое значение. То, что он считал себя человеком, который не только понимает историю, но и способен «творить» ее, он продемонстрировал уже в ноябре 1923 г. в Мюнхене.

Подготовленный уже 20 декабря 1918 г. на первом после заключения перемирия совещании военного руководства в здании Генерального штаба в Берлине план генерала фон Зекта как можно быстрее сделать Германию великой державой, что позволило бы ей вновь вступать в политические союзы, остался без реальных последствий, потому что республика не была способна реализовать его ни внешнеполитическими, ни внутриполитическими средствами. Концепция Зекта, заключавшаяся в подчинении Польши при поддержке России, чтобы обеспечить себе надежный тыл на случай войны с Францией, не только осталась иллюзией, но и не совпадала с представлениями Гитлера, которые он сформулировал уже в 1920 г. и отстаивал вплоть до 1945 г. Ведущим военным и политикам Веймарской республики, не поддерживавшим никаких отношений с Гитлером, реальная ситуация не мешала активно поддерживать эти экспансионистские устремления. Так, например, Штреземан, проводивший «политику взаимопонимания» и видевший в договоре, подписанном им и рейхсканцлером Гансом Лютером в декабре 1925 г. в Локарно, шаг для Германии в направлении возврата себе положения великой державы, обратил свой взгляд на Польшу и заявил, что этого восточного соседа необходимо путем экономического давления принудить вернуть «коридор» рейху. Гитлер, начертавший на своих знаменах пересмотр Версальского договора, с самого начала пребывания на посту канцлера уделял большое внимание проблеме Польши. Примечательно, как он пытался поначалу ее решить. Хотя он сразу же после прихода к власти открыто заявил о необходимости национального самоопределения рейха в качестве великой державы и о пропорциональных претензиях на участие в принятии европейских решений, считал предпосылкой разумной политики равноправие Германии, уважение ее национального достоинства в Европе, обеспечение безопасности границ, развитие немецкой промышленности, он в то же самое время проявлял большую терпимость, чем некоторые канцлеры времен Веймарской республики. В качестве рейхсканцлера он открыто заявлял, что его не интересуют чужие территории и идеологическая обработка чужого населения. После того как он заявил французскому послу Франсуа-Понсе в апреле 1933 г., что существующая восточная граница рейха не может его устроить на длительную перспективу, он успокоил польского посланника Липского в ноябре 1933 г., заверив его, что считает бессмысленным вести войны ради решения мелких пограничных споров. А в декабре 1933 г. он даже приветствовал наличие Польши в качестве буферного государства между большевистской Россией и западной цивилизацией. Позднее он «осудил слухи о немецко-польской исконной вражде. Подписание германско-польского договора о ненападении в 1934 г., связанное со взаимным отказом от применения силы, казалось лучшим доказательством, что Гитлер вовсе не так догматично настроен на реванш, как дипломаты времен Веймарской республики, которые постоянно отказывались заключить с Польшей такое же соглашение о признании границ, как с западными державами в 1925 г. в Локарно» [Далее там говорится: «Ввиду непростого положения рейха Гитлер до 1937 г. придерживался метода так называемых „мирных изменений“ статус-кво и тем самым Версальского договора. С поразительной ловкостью и выдержкой он демонстрировал свои мирные намерения, постоянно говорил о тяге немецкого народа к спокойствию и миру, а также о своем опыте фронтовика, накопленном им во время первой мировой войны, который лучше всего помогает ему оценить принесенные жертвы. Такие лозунги, жадно воспринимаемые людьми, он произносил при любой возможности, во время широковещательных выступлений в рейхстаге, в интервью и беседах с иностранцами. Обеспечение мира, казалось, занимало первое место в его шкале ценностей среди всех остальных национальных интересов Германии».].

Незадолго до того, как Гитлер стал рейхсканцлером, генерал фон Шляйхер попытался воспользоваться ситуацией и, отойдя от традиционной немецкой кабинетной политики, подчеркивавшей приоритет внешней политики, осуществить решение, которое, хотя и было рассчитано на последовательное наращивание сил вовне, однако прежде всего должно было восстановить «порядок» внутри самого рейха и активизировать германскую экономику. Через создание солидной внутриполитической базы он хотел недвусмысленно заявить о германских интересах и на внешнеполитической арене с конечной целью восстановить статус рейха как великой державы. Примером Гитлеру служил один из его предшественников Густав Штреземан, который вошел в историю не только как сторонник позиции международного взаимопонимания, но и как поборник восстановления Германией статуса великой державы на экономической основе. После предварительного решения вопроса о репарациях и оживления немецкой экономики этому рейхсканцлеру от Немецкой народной партии удалось сделать заметный шаг по направлению к «большой политике». Не было ничего удивительного в том, что Штреземан рассматривал подписание договора в Локарно в декабре 1925 г. как этап на пути к ревизии Версальского договора. Его политику ревизии Андреас Хильгрубер метко охарактеризовал как, с одной стороны, умелое проведение своей линии вопреки требованиями военного руководства путем традиционных тайных переговоров, а с другой – как использование противоречий среди своих бывших противников, публичное высказывание своих взглядов на трибуне Лиги Наций и ловкий розыгрыш политико-экономических возможностей с учетом усиления военного потенциала. Такая политика поэтапно вела к Адольфу Гитлеру, у которого военная мощь являлась решающей базой для внешней политики. Открытый разрыв с положениями Версальского договора начал вовсе не рейхсканцлер Гитлер, который с сентября 1933 г. подчеркнуто осторожно проводил в жизнь свою военную программу и за это подвергался критике со стороны министра иностранных дел Константина фон Нейрата и министра обороны Вернера фон Бломберга, настаивавших на открытой политике вооружения, а военные, дипломаты и крупные правительственные чиновники, работавшие под руководством Шляйхера. Они умело использовали вызванные мировым экономическим кризисом 1929 г. внешнеполитические и военные затруднения европейских держав [Преемник Штреземана на посту министра иностранных дел Юлиус Куртиус, ведущие сотрудники министерства и особенно государственный секретарь фон Бюлов уже на заключительном этапе правления социал-демократического рейхсканцлера Германа Мюллера (с июня 1928 по март 1930) придали немецкой внешней политике ярко выраженные черты государственного эгоизма.], которые нельзя было причислить к партнерам Германии, и проводили политику, за которую официально не несли никакой ответственности.

Как и подавляющее большинство немецкого народа, Гитлер открыто требовал отказа от выплаты репараций и формального военного равенства рейха, чего не мог себе позволить в сложившейся политической ситуации центристский кабинет Генриха Брюнинга (1930–1931) даже несмотря на позицию рейхсканцлера [Так, например, 8.7.1930 г. Брюнинг в открытую заявил, что он требует справедливого и прочного порядка в Европе и «достаточного естественного жизненного пространства для рейха». Решение проблемы репараций Брюнинг рассматривал как первоочередную задачу, в то время как переговоры по вопросам разоружений он отодвигал на второй план.], хотя это и не помешало руководству рейхсвера превратить тайное вооружение, начавшееся после роспуска союзнической контрольной комиссии (в 1927), в неприкрытый рост армии.

С приходом к власти фон Папена и его «кабинета баронов» [Рейхсканцлер фон Папен, министр иностранных дел фон Нейрат, министр продовольствия фон Браун, министр внутренних дел фон Гайль.], который сместил социал-демократическое прусское правительство и повел Пруссию, как и весь рейх, по антидемократическому пути, центр тяжести немецкой политики сместился к открытому вооружению, что казалось слишком рискованным для Брюнинга, свергнутого с помощью генерала фон Шляйхера и сотрудничавших с ним национал-социалистов.

Когда 30 января 1933 г. Гитлер, в чьей внешней политике доминировали традиционные средства дипломатии и угрозы силой, пришел к власти, он официально вел себя в этом отношении сдержаннее, чем его предшественники Штреземан, Брюнинг, Шляйхер и Папен. Поначалу те, кто не был знаком с его мировоззрением, вполне могли подумать, что национал-социалистский рейхсканцлер не сможет оправдать возлагавшихся на него надежд. Правда, 17 мая 1933 г. в своей речи в рейхстаге, подготовившей выход из Лиги Наций, он затронул проблемы экономики, вооружения и положения Германии среди других государств, но это было сделано таким образом, что не каждому удалось распознать его истинные замыслы. В соответствии с высказываниями своих предшественников на посту канцлера он наметил следующие политические проблемы: «В течение многих столетий европейские государства и их границы строились на воззрениях, берущих свое начало исключительно в государственном мышлении. Благодаря победоносному шествию национальной идеи и национальных принципов на протяжении прошлого века и из-за отсутствия учета этих новых идей и идеалов государствами, создававшимися на основе других предпосылок, были посеяны семена многочисленных конфликтов. По окончании большой войны не может стоять более высоких задач перед действительно мирной конференцией, чем новое деление и новый порядок европейских государств, основанные на ясном понимании этого факта и максимально отвечающие этому принципу… Этот территориальный передел Европы с учетом действительных национальных границ мог бы стать историческим решением, перед лицом которого в будущем и для победителей, и для побежденных кровавые жертвы последней войны оказались бы не напрасными… Ни одна новая война в Европе не смогла предложить ничего лучшего по сравнению с нынешней неудовлетворительной ситуацией.

Напротив, применение силы в любой форме в Европе ни с политической, ни с экономической точки зрения не могло бы создать более благоприятной ситуации, чем та, что имеется сегодня. Даже при полном успехе нового силового решения конечным итогом стало бы усугубление нарушения равновесия в Европе и тем самым… зародыш новых будущих противоречий… Следствием стали бы новые войны, новая неуверенность и новая экономическая нужда. Такое бесконечное безумие неизбежно приведет к краху сегодняшнего общественного и государственного порядка. В утопающей в коммунистическом хаосе Европе возникнет кризис невообразимого масштаба и непредсказуемой длительности… Германия разоружилась. Она выполнила все заложенные в мирном договоре обязательства, лежащие далеко за пределами целесообразности и даже рассудка… Германия готова в любое время в случае создания всеобщей системы международного контроля над вооружениями поставить под такой контроль свои воинские части при условии такой же готовности со стороны других государств, чтобы недвусмысленно продемонстрировать перед всем миром их абсолютно немилитаристский характер… Эти требования означают стремление не к вооружению, а к разоружению других государств… Единственная нация, которая с полным правом может опасаться агрессии, – это немцы, которым не только запретили иметь наступательное оружие, но и ограничили право на оборонительное и на создание пограничных укреплений… Германия думает не об агрессии, а о своей безопасности».

До сентября 1933 г. Гитлер сдерживал себя, изображал миролюбивого канцлера и, казалось, изменил своему мировоззрению, центральное место в котором занимали борьба, война, истребление «неполноценных» особей и идеологический антисемитизм. Но это делалось из тактических соображений. «Обстоятельства заставляли меня в течение десяти лет говорить практически только о мире, – открыто заявил он 10 ноября 1938 г. на секретном совещании с главными редакторами немецких газет и другими представителями прессы. – Лишь постоянно подчеркивая стремление Германии к миру, я мог шаг за шагом завоевывать свободу для немецкого народа и давать ему в руки оружие, которое служило необходимой предпосылкой для следующего шага. Разумеется, такая пропаганда мира имеет и свои негативные стороны, так как она легко может привести к тому, что в умах многих людей закрепится представление, будто сегодняшний режим… идентифицирует себя с решением сохранить мир при любых обстоятельствах… То, что я в течение многих лет говорил о мире, носило вынужденный характер» [В этих опубликованных Фехнером сразу же после 1945 г. «выдержках» из фиктивных «дневников» Геббельса уже прослеживается «поэтапный план» Гитлера, впервые упомянутый в специальной литературе Андреасом Хильгрубером.].

Произнося эти слова, Гитлер уже болен, и его мучит страх перед смертью. Он считает, что его дни сочтены, и чувствует необходимость претворить в жизнь как можно больше своих планов и идей. Если в 1933 г. он был совершенно здоров, а в 1934 г. врачи, несмотря на то, что у него было на этот счет другое мнение, подтвердили ему, что он ничем не болен, то в 1938 г., составляя свое политическое и личное завещание, он действительно страдает многочисленными болезнями, от которых его заботливо лечат врачи, и полагает, что не успеет завершить труд своей жизни. По его политическим и военным решениям и поступкам ясно видно развитие болезни, определяющее их темп, объем и способ действий.

Поскольку Гитлер был убежден в своей незаменимости, он считал, что должен использовать оставшийся ему, как он полагал, короткий срок, чтобы реализовать свои замыслы, которые он в выступлении перед профессорами и студентами Эрлангенского университета 13 ноября 1930 г. кратко сформулировал следующим образом: «Каждое существо стремится к экспансии, а каждый народ – к мировому господству. Лишь тот народ, у которого есть эта цель, находится на правильном пути». Уже перед началом войны все в большей степени чувствовалась суетливая спешка. Гитлер брался за все подряд и хотел всего сразу. До тех пор, пока он себя более или менее хорошо чувствовал, между его высказываниями, устремлениями «старых» руководящих кругов [Живущие с XIX века в Германии политические идеи сильной Центральной Европы под немецким руководством, необходимости экспансионистской политики на востоке, глобальной мировой державы и неизбежности военной конфронтации с другими великими державами приобрели широкое развитие после прихода Гитлера к власти.] времен Бисмарка и планами воинственной «правой» оппозиции при Вильгельме и в эпоху Веймарской республики прослеживалась неоспоримая идентичность целей. Политические цели Гитлера и средства их реализации, которые многие историки ошибочно считают принципиально новыми, представляли собой окрашенные мессианским духом и перенесенные на почву современности бесчеловечные антисемитские политические меры, которые были известны Гитлеру из истории своей родины и которые он считал для себя путеводными. Его продиктованные расовой идеологией решения и действия, война и истребление евреев, планы полной биологической перестройки немецкой нации и господства новой правящей верхушки над всей Европой, а впоследствии и над миром уходили корнями в немецкую и австрийскую историю, хотя и не выпячивались до Гитлера на передний план.

И «Майн кампф», и предшествовавшие ей рукописные заметки доказывают, что Гитлер уже с самого начала был убежден, что приобретение «необходимого» жизненного пространства не сможет привести к желаемым результатам без одновременного истребления евреев не только в Германии, но и на завоеванных территориях. Объявления войны Польше в 1939 г. и Советскому Союзу в 1941-м сопровождались приказами об уничтожении евреев. В «Майн кампф» он сожалел, что к началу и во время первой мировой войны «не удалось отравить газом двенадцать – пятнадцать тысяч этих еврейских предателей народа», а 30 января 1939 г., за семь месяцев до начала военной кампании в Польше, угрожал: «Если международным еврейским финансовым кругам в Европе и за ее пределами удастся снова втянуть народы в мировую войну, то ее результатом станет… не победа еврейства, а уничтожение еврейской расы в Европе». Вместе с началом польской кампании он одним росчерком пера дает начало акции по уничтожению людей. На востоке под прикрытием победоносного вермахта должно быть убито 30 миллионов евреев и славян, чтобы расчистить территорию для немцев.

1 сентября 1939 г. он приказывает своему врачу Карлу Брандту и рейхслейтеру Филипу Булеру «расширить полномочия определенного круга врачей таким образом, чтобы они могли обеспечить милосердную смерть неизлечимо больным после критического изучения их состояния здоровья». С сентября 1939 по лето 1941 г. в Хадамаре, Бранденбурге, Графенекке, Хартхайме, Зонненштайне и Борнбурге в результате этого погибает более 50 тысяч больных, слабоумных, евреев, полуеевреев, лиц, имевших еврейских предков, а также иностранцев, прежде всего поляков и русских. Среди них были и немцы, в том числе тяжелораненые немецкие солдаты первой и второй мировых войн [Немецкие солдаты, большинство из которых были в униформе вермахта, доставлялись в Хадамар на автобусах, которые унтерштурмфюрер СС д-р Беккер описывал 16.5.1942 г. следующим образом: «Автобусы группы „Д“ я замаскировал как жилые, сделав в маленьких по одному, а в больших по два окошечка с каждой стороны, похожих на те, что можно увидеть в крестьянских домах».].

Тысячи документов, извещения родственникам о смерти и медицинские свидетельства без зазрения совести подделывались по шаблону [В секретном сообщении от 17.10.1941 г. говорится: «При приюте создано собственное бюро записи актов гражданского состояния, сотрудники которого сознательно подделывают документы».]. Все это хранилось в такой тайне, что даже партийные функционеры и такие видные военные, как Вильгельм Кейтель, не могли узнать больше, чем предполагало население тех мест, где ежедневно проводилась «эвтаназия». Это наглядно демонстрирует, насколько умело Гитлер проводил в жизнь свою концепцию, в которую зачастую не могли всерьез поверить даже старые соратники. И если, например, верховный судья НСДАП Вальтер Бух пишет 7 декабря 1940 г. Гиммлеру, что совершенно необходимо, чтобы «действия, предпринимаемые нами сегодня… ради завоевания вечной жизни для нашего народа… хранились в строгой тайне», то до министра юстиции доходят запросы, в которых эвтаназия называется незаконной и содержатся требования о ее прекращении. Руководитель штаба заместителя фюрера (Рудольфа Гесса) вынужден разбираться с протестами, на которые «по указанию из Берлина» не дается ответов, так как они «составляют государственную тайну». Партийные функционеры разных уровней, прокуроры и врачи сталкиваются со слухами различной степени достоверности, на которые не могут дать ответы.

Прокурорам запрещено давать ответы на подобные вопросы. Если что-то «станет достоянием гласности», объясняет Гиммлер партийному судье Буху 19 декабря 1940 г. то это означает, что «были допущены ошибки при проведении». Насколько часто Гитлера информировали о реализации его указания от 1 сентября 1939 г., установить не удалось. Однако не подлежит сомнению, что он был прекрасно осведомлен обо всех деталях не только в связи с эвтаназией, но и по поводу концлагерей и прочей машины убийства.

15 августа 1942 г. во время инспекции польского лагеря смерти Гиммлер и группенфюрер СС Одило Глобочник дают Гитлеру пояснения. Гитлер недоволен тем, что систематическое убийство «лишних людей» осуществляется слишком медленно и требует: «Вся акция должна проводиться быстрее, намного быстрее». Один из спутников высказал мнение, что в целях сохранения тайны было бы, вероятно, лучше «сжигать трупы, чем хоронить их», на что Глобочник, который, как и его шеф Гиммлер, был одержим гигантскими расово-биологическими проектами, ответил, что будущие поколения, вероятно, будут «не такими трусливыми и слабыми», чтобы не понять «такого доброго и необходимого дела», и заявил: «Наоборот, надо закапывать вместе с ними… бронзовые доски с надписью, что это дело наших рук… и что у нас хватило мужества завершить этот колоссальный труд». Гитлер подтвердил: «Да, Глобочник, я тоже так считаю».

Спустя пять дней, 20 августа 1942 г. Гитлер прибывает в свою ставку в Виннице, где заболевает воспалением мозга. Одновременно он жалуется на сердце и впервые в жизни на то, что его подводит память. Предчувствуя скорую смерть, Гитлер, который становится все фанатичнее и упрямее, диктует указ «Об особых полномочиях министерства юстиции», в котором сказано: «Для выполнения задач Великогерманского рейха требуется сильное правосудие. Настоящим я даю полномочия министру юстиции и поручаю ему создать по моим указаниям и по согласованию с шефом рейхсканцелярии и руководителем партийной канцелярии систему национал-социалистского судопроизводства и провести все необходимые для этого мероприятия. При этом ему разрешается отходить от норм существующего права».

Невероятные физические и психические нагрузки, которые испытывал неизлечимо больной полководец, вынудили Гитлера, у которого традиционные правовые проблемы вызывали глубокое отвращение [Так, например, он отказался создать правовые основы для мероприятий по эвтаназии, на которых настаивали министры.], отложить на послевоенное время решение правового спора, разгоревшегося между шефом рейхсканцелярии Генрихом Ламмерсом, министерством юстиции и министерством внутренних дел по поводу отклонений от «существующего права», в частности, по вопросу расторжения браков между евреями и немцами и стерилизации и убийства полуевреев. Часто встречающиеся в последнее время утверждения, что он и уничтожение «чистых евреев» намеревался осуществить лишь после войны [Роберт Кемпнер во время Нюрнбергского процесса уже после допросов государственных секретарей Франца Шлегельбергера и Вильгельма Штуккарта, принимавших участие в конференции в Ваннзее 20 января 1942 г. и еще до обнаружения протокола Ваннзее от 20.1. 1942 г. пришел к убеждению, что планы Гитлера по уничтожению евреев относились не к послевоенному времени.], в победный исход которой он в то время уже сам не верил, не выдерживают критики. «Победа партии означает смену правительства, – заявил Гитлер 19 марта 1934 г., – а победа мировоззрения – это революция, которая изменяет саму природу народа». От этого крикливого и демонстративно воинственного агитатора, который уже 14 октября 1922 г. промаршировал по Кобургу с 800 штурмовиками, избивающими по пути протестующих горожан, а спустя два года с невероятной прямотой рассказал в «Майн кампф» о своих помыслах и желаниях, каждый ожидал, что он будет пробивать себе дорогу с прямотой тарана [Ганс-Адольф Якобсен в 1968 г. писал: «Национал-социалисты временами сознательно отказывались от четкого определения методов и путей по стабилизации и расширению собственной власти, так как многое зависело для них от того, в какой ситуации и в каких обстоятельствах им приходилось действовать. Это имело определенные последствия для ведущих нацистских деятелей, работавших в сфере внешней политики… В этой связи напрашивается вопрос, была ли эта „система“ национал-социалистской внешней политики случайностью или методом, проводилась она сознательно или бессознательно. Очень возможно, что и то, и другое. Очень многое говорит за то, что Гитлер, несмотря на свой революционный порыв и несомненные достижения, не в состоянии был в достаточной степени контролировать внешнюю политику и осуществлять духовное руководство ею. К тому же он очень многое пускал на самотек, исповедуя внутри себя принцип борьбы: сильнейший рано или поздно должен победить. В остальном же доказано, что он сознательно стремился к многообразию инструментов, служащих для достижения цели или по определенным соображениям допускал это многообразие».]. Не только его критики задавались вопросом, куда он стремится и чего хочет. Алан Буллок, некритично воспринявший высказывания Германа Раушнинга, который уже с 1934 г. был ярым последователем Гитлера, и придавший его записям бесед с Гитлером характер первоисточника, что заведомо не соответствует действительности, считает Гитлера политиком, стремившимся к абсолютному господству любой ценой и не связывавшим себя ни с одной доктриной, несмотря на все свои идеологические заверения. Он называет его беспринципным оппортунистом без каких-либо основополагающих целей. Английский коллега Буллока А. Дж. П. Тейлор высказывает даже предположение, что Гитлер вообще был неспособен к последовательным действиям и постоянно выбирал подходящие к случаю пассажи из собрания взаимозаменяемых основных идей и теорий. Точно к таким же неправильным выводам приходит и немецкий историк Ганс-Адольф Якобсен, который, в частности, говорит: «Если и можно вообще говорить об основополагающих принципах, то к ним можно причислить континентальную политику власти, самообеление и идеологическое миссионерство. В повседневной же политике Гитлер в значительной степени проявлял импровизацию, чутье, экспериментаторство и действия под влиянием текущего момента, а также оппортунизм. При этом он всегда действовал целеустремленно, не обращая внимания на все окружающее, особенно тогда, когда это затрагивало его личные интересы».

Действительно, многое в действиях Гитлера кажется непонятным, противоречивым, а иногда даже случайным. Когда, например, побежденной Германии, которой иностранные государства не предоставляли кредитов вследствие внутренних беспорядков и инфляции, не удалось после первой мировой войны добыть на международных рынках признанные платежные средства путем свободного товарообмена и когда 11 января 1923 г. французские и бельгийские войска заняли Рурскую область, Гитлер повел себя так, что даже самые верные последователи НСДАП не могли его понять. В то время как все правые силы и левые радикалы в этой ситуации внезапно объединились в единый фронт, чтобы превратить провозглашенную правительством Куно политику «пассивного сопротивления» в активное, Гитлер со своей партией держался в сторонке, хотя ее штурмовые отряды (СА), насчитывавшие в то время около 6000 человек, представляли собой самые боеспособные подразделения. К недоумению своих сторонников, он объявил, что выгонит из партии каждого, кто примет участие в «активном сопротивлении» оккупационным войскам. Вряд ли кто-нибудь понимал замыслы Гитлера и его тактические концепции. Спустя два года он откровенничал в «Майн кампф», что этот кризис, по его мнению, создал особенно благоприятные предпосылки для того, чтобы «окончательно положить конец» деятельности «марксистских предателей и убийц», как он именовал правительство. «Точно так же как 1918 г. кроваво отомстил нам за то, что в 1914 и 1915 гг. мы не смогли навсегда раздавить голову марксистской змее, – пишет он в «Майн кампф», – события отомстили бы нам самым жестоким образом, если бы весной 1923 г. мы не воспользовались поводом, чтобы окончательно положить конец деятельности марксистских предателей и убийц… Как гиена никогда не откажется от падали, так и марксист не откажется от измены отечеству». Коммунисты, которых Гитлер обвинял в государственной измене, заявили устами своей широко известной в то время представительницы Рут Фишер на встрече с националистически настроенными студентами: «Тот, кто призывает к борьбе с еврейским капиталом, – уже классовый боец… Давите еврейских капиталистов, вешайте их на столбах, топчите их». В 1923 г. Гитлер не был заинтересован в объединении всех национальных сил для поддержки правительства, что вызвало подозрения в его адрес как слева, так и справа и даже конкретные обвинения в том, что он состоит на службе у Франции [В течение многих лет ему пришлось защищаться от этих обвинений, в том числе в «Майн кампф» и в ряде судебных разбирательств.]. Уже в той ситуации стало ясно, что Гитлер ставил свой успех и реализацию своего мировоззрения выше судеб нации. Между этим его решением и часто цитируемым после 1945 г. высказыванием о том, что немецкий народ должен исчезнуть из истории, если не будет бороться, имеется лишь несущественное различие.

Если Гитлер был убежден, что не сможет достичь цели прямым путем, то он не только шел на компромиссы, но и открыто действовал вопреки собственному учению, невзирая на то, что тем самым разоблачал себя и свое мировоззрение [Особенно хорошо это заметно на примере его недолгого заигрывания с Советским Союзом.]. Мнение презираемых им широких масс интересовало его в подобных случаях настолько мало, что сосредоточение диктаторских полномочий в его руках уже тогда представляло собой громадную опасность. Как метко подметила газета «Таймс» от 25 марта 1939 г., «его комментарии о массах настолько же циничны, как и наши рекламные тексты». От народа, с историей которого он себя публично идентифицировал, он требовал веры в то, что лишь он один знает и в соответствии со своим предназначением добивается того, что является наилучшим для народа и государства. Вплоть до последних дней своей жизни ему удавалось убедить своих сторонников, что он действует «правильно», даже если многое казалось им непонятным или неверным. Не оставлявшая его очень долго и ставшая буквально притчей личная удача также использовалась им как доказательство того, что он избранник провидения. Немало способствовала этому и его внешняя уверенность, которую он сам после на удивление удачно сложившегося для него внешнеполитического решения в марте 1936 г. назвал «уверенностью лунатика» [Так выразился Гитлер после ввода войск в Рейнскую область в марте 1936 г.]. Он целенаправленно и умело использовал свои выступления и интервью как средства проведения внешней политики и как официальные политические вехи. Произнесенные вслух слова, которым он как политик всю жизнь отдавал преимущество по сравнению с написанными, становились в его устах «руководящими указаниями и крупными дипломатическими акциями. Они служили прежде всего диалектическим средством выражения своей позиции как внутри страны, так и за рубежом». Гитлера мало смущало, что эти высказывания не всегда совпадали с положениями, изложенными им в «Майн кампф». Он никогда не соглашался изменять в письменном виде свои основополагающие мировоззренческие принципы, когда они начинали терять актуальность. Так, например, в феврале 1936 г. на вопрос французского писателя Бертрана де Жувенеля, почему он не хочет привести в соответствие с нынешним положением места из «Майн кампф», имеющие явно враждебную по отношению к Франции направленность, он ответил: «Вы хотите, чтобы я скорректировал свою книгу подобно писателю, выпускающему новое переработанное издание своих трудов? Но я ведь не писатель. Я политик. Все исправления я делаю в своей внешней политике, направленной на достижение взаимопонимания с Францией… Я вношу корректуры в великую книгу истории». Разумеется, умный политик умолчал бы обо всем том, что он написал в «Майн кампф» в возрасте тридцати пяти лет, не имея дипломатического опыта. Однако став государственным деятелем, он уже далеко не всегда выражал готовность открыто говорить о своих планах и целях. Когда удача его уже покинула, он, оценивая все, что он говорил и писал на протяжении многих лет, выразил мнение, что каждый политик должен учиться «говорить, ничего не говоря».

Совершенно очевидно, что ему многое приходилось скрывать после 1933 г. После прихода к власти Гитлер не мог сразу же отказаться от принципов внешней политики, связанной с веймарской конституцией, международными обязательствами и внутриполитической практикой. Ему неизбежно приходилось в течение определенного времени идти на тактические уступки, если он хотел реализовать свою единоличную волю и свои расово-идеологические принципы во внутренней и внешней политике, что могло создать впечатление о его недостаточной целеустремленности. В Веймарской республике последнее слово в сфере внешнеполитических решений принадлежало президенту, с которым Гитлеру приходилось считаться до 1934 г., рейхсканцлеру и министру иностранных дел, которым, в свою очередь, приходилось в значительной степени считаться с рейхстагом, его комитетом по внешней политике, с политическими партиями и общественным мнением. Гитлер, который даже после смерти Гинденбурга вынужден был с уважением относиться к влиянию определенных групп в правящих кругах и к мнению различных слоев населения, не мог попросту игнорировать все это. Его политика была в определенной степени непоследовательной и не в полной мере соответствовала программным обещаниям, которые делались до 1933 г. Поэтому многим старым членам партии она представлялась как предательство национал-социалистской идеи. Но не только им трудно было поверить, что Гитлер никогда в принципе не отходил от своих целей. «Задачи в целом были определены», – пишет Якобсен в 1968 г., касаясь внешней политики, и делает неправильный вывод: – Каждый функционер НСДАП (или каждая группа) старались по своему усмотрению придать намерениям фюрера конкретное наполнение. Хотя они и не знали, как, когда и при каких условиях должны быть достигнуты намеченные ранее цели, но каждый вносил свой вклад в конкретной сфере деятельности. Им мешали столкновения компетенций, временные компромиссы, тактические изменения текущего политического курса, и все же они проявляли неустанную активность. Не зная, чем занимаются соседи, какую цель фюрер в действительности преследовал в данный момент, они стремились только к тому, чтобы предугадать его намерения и добиться доверия и расположения диктатора, которые, в свою очередь, были необходимы для того, чтобы усилить собственную базу власти. Из-за этого зачастую царило прожектерство и возводились карточные домики… Но все это мало трогало Гитлера. Главным для него был успех и полный контроль над всеми… Ему было бы, наверное, легче произнести веское слово и положить конец хаосу, принять однозначное решение и ясно разграничить компетенцию. Но он этого предусмотрительно не делал».

Английский историк Хью Редволд Тревор-Ропер одним из первых понял, что у Гитлера были ясные цели и что он последовательно претворял в жизнь свое мировоззрение. Так, например, в 1960 г. он пояснял: «Часто возникали сомнения в последовательности и целенаправленности его действий. При жизни Гитлера вряд ли кто-либо из немецких и иностранных наблюдателей мог поверить в это: может быть, потому, что они, подобно некоторым государственным деятелям Запада, предпочитали страусиную политику перед лицом такого пугающего развития новой власти, или потому, что они, как некоторые немецкие политики, надеялись использовать эту зарождающуюся власть в своих собственных ограниченных целях. Даже после 1945 г. возникали сомнения в последовательности действий Гитлера, в том числе и со стороны некоторых историков, на которых его вульгарная и античеловечная натура производила такое отталкивающее действие, что они просто не могли признать за ним такие позитивные качества, как острота ума и последовательность в действиях… Исторические события опровергли точку зрения государственных деятелей. И я могу утверждать, что историки, в том числе и мои глубокоуважаемые соотечественники Льюис Неймиер, Аллан Буллок и А. Дж. П. Тейлор, совершают ошибку и на основании низких моральных качеств делают вывод о низком интеллекте».

Жизнь Гитлера как политика полна всевозможных противоречий и загадок. Уже первый шаг его политической карьеры, который он, по собственному признанию, совершил против своей воли, не слишком типичен для политика. Гитлер, писавший в «Майн кампф», что во время пребывания на фронтах первой мировой войны не собирался проявлять политической активности, начал свою «чисто политическую деятельность» [В «Майн кампф» сказано буквально следующее: «Это была моя первая более или менее чисто политическая акция».] лишь тогда, когда это было ему недвусмысленно приказано армейским начальством. Тот факт, что его знания и умения сразу же бросались в глаза и вызывали у его руководителей не только доверие, но и подчеркнутое уважение, несмотря на занимаемое ими высокое положение, свидетельствует о том, что он уже был в достаточной степени подготовлен для выполнения таких поручений, хотя и подчеркивал постоянно, что в душе он хочет оставаться всего лишь художником и архитектором. Его прием в сентябре 1919 г. в Германскую рабочую партию (ДАЛ), насчитывавшую лишь 54 члена, можно посчитать «случайностью». Создается впечатление, что до этого момента он предоставлял право принятия важных решений инстанциям, чей авторитет использовал в собственных интересах как беспринципный оппортунист. Однако это впечатление обманчиво. Тот факт, что Гитлер не сам примкнул к партии, а получил без собственного согласия членский билет за номером 555 и лишь затем согласился с этим решением, хотя и находил эту партию смешной [В «Майн кампф» Гитлер метко характеризует свой прием в партию: «Попал словно в капкан».], лишь внешне подтверждает этот тезис. Гитлер всегда вступал в дело по «заданию» начальства или следуя указующему персту «провидения» только в том случае, если это совпадало с его представлениями и целями. Лишь тот, кто не знаком с его биографией, может утверждать, что он стал совершенно другим в политическом плане человеком с момента приема в ДАП. Едва выйдя из безвестности в серой солдатской шинели, Гитлер тут же пытается добиться в сфере политики того, что он уже давно считает правильным и возможным, хотя окружающим его мероприятия и цели кажутся несовременными и недостижимыми. С той минуты как он по приказу военного начальства вышел на политическую арену, его уже ничто не могло остановить. Он прекрасно овладел искусством политика, плел изощренные интриги как опытный партийный деятель, без тени сомнения использовал слабости окружающих и сталкивал лбами вышестоящих партийных функционеров, что сделало бы честь самому Макиавелли.

Свой политический талант Гитлер продемонстрировал в первые же недели пребывания в партии, которую он вывел из безвестности и вскоре превратил в заметный внутриполитический фактор власти. Когда в июле 1921 г. он почувствовал, что достаточно силен, он поставил партийное руководство перед выбором: либо признать его как единоличного руководителя партии, либо обходиться без его помощи, чего партия уже не могла себе позволить, видя его положительный вклад. В период с 1921 по 1923 г. он с помощью нескольких людей из своего окружения вырос до положения вождя и основал «легенду о фюрере».

Во время заточения в Ландсберге у Гитлера было достаточно времени, чтобы подготовиться к политике, которая была новой как по внешнему выражению, так и по сути. Чтобы вновь начать там, где ему пришлось, повинуясь силе, остановиться в ноябре 1923 г., он после своего досрочного освобождения поклялся, что отказывается от планов насильственного захвата власти, и пообещал, что придет к власти «легальным» путем. Он без колебаний пользовался свободами, гарантированными конституцией, и систематически подрывал ее, используя букву закона в противовес его духу. Вопреки своим прежним взглядам на национал-социалистское движение, он направил своих представителей в земельные парламенты и в рейхстаг, которые всегда презрительно называл «говорильнями». Немногие понимали, что этим самым он приближает свою цель по захвату власти, хотя и сам он, и Геббельс открыто заявляли об этом. Так, например, Геббельс писал 30 апреля 1928 г. в издаваемой им газете «Ангрифф»: «Мы вступаем в рейхстаг, чтобы добыть в этом арсенале демократии оружие против нее самой. Мы становимся депутатами рейхстага, чтобы подавить веймарский дух при его же собственной поддержке. Если демократия настолько глупа, чтобы за эту медвежью службу снабжать нас бесплатным проездом и питанием, то это ее дело… Нам подходит любое законное средство, чтобы внести революционный дух в сегодняшнюю ситуацию. Если нам удастся на этих выборах провести в различные парламенты шестьдесят – семьдесят агитаторов нашей партии, то государство само создаст и оплатит наш боевой аппарат на будущее… Не следует думать, что парламентаризм примирит нас… Мы приходим как враги, как волк, ворвавшийся в овечье стадо. Теперь вы уже не находитесь среди своих!»

От неприятного факта, что Гитлер с апреля 1925 по февраль 1932 г. был лицом без гражданства [До апреля 1925 г. Гитлер был гражданином Австрии (заграничный паспорт № 6537). В апреле 1925 г. он обратился в магистрат Линца с заявлением о выходе из австрийского гражданства. Просьба была удовлетворена.] и, следовательно, находился в безнадежной позиции как политик с амбициями государственного руководителя [Он заявил об этом уже во время своего путча в ноябре 1923 г.], он сумел избавиться с помощью влиятельных товарищей по партии, начав подготовку к президентским выборам, которые дали бы ему возможность «легальным» путем стать главой германского государства. Попытки выслать этого назойливого «иностранца» из страны за угрозу общественному порядку или наказать его другим образом [Весной 1922 г. и социал-демократические, и буржуазные баварские политики обсуждали вопрос о высылке Гитлера из страны. В Баварском ландтаге и рейхстаге раздавались требования о его высылке. Однако в марте 1922 г. баварский политик от социал-демократической партии Эрхард Ауэр, который считал Гитлера всего лишь «комической фигурой», настолько решительно выступил за соблюдение принципов демократии и свободы, которые, по его мнению, распространялись и на Гитлера, что вопрос о высылке был снят. В 1930 г. Гитлеру по инициативе прусского министра внутренних дел Альберта Гжезинского и Карла Северинга грозила высылка или наказание в соответствии с § 128 и 129 уголовного кодекса. По их распоряжению отдел 1а политической полиции Берлина назначил расследование для выяснения вопроса, в какой степени Гитлер и его соратники по НСДАП нарушали закон. Расследование, проведенное юристом прусского министерства внутренних дел Робертом М. В. Кемпнером, доктором Шохом (впоследствии советник министерства) и доктором Иоганнесом Штуммом (после 1945 – полицай-президент Западного Берлина), результаты которого были направлены в министерство юстиции и министерство иностранных дел рейха, показало, что в отношении Гитлера и некоторых его коллег должно быть возбуждено уголовное дело ввиду совершенных ими противоправных действий. Юридические инстанции прекратили уголовное преследование Гитлера и отказали в возбуждении дела (верховный прокурор Карл Август Вернер, который остался на своем посту и после 1933 г., отнесся к Гитлеру чересчур снисходительно, что Кемпнер еще раз письменно подтвердил 27.7.1972 г.). Попытка Кемпнера (под псевдонимом «Прокуратор») через статью в журнале «Юстиц» (№ II, август 1930) публично указать верховному прокурору на необходимость соблюдать свои обязанности не возымела действия. Не повредил Гитлеру и тот факт, что осенью 1930 г. на судебном процессе по так называемому «делу рейхсвера» в Ульме он поклялся, что НСДАП работает только в рамках закона, и тем самым солгал под присягой. 7 августа 1932 г., спустя две недели после совершенного Папеном 20 июля 1932 г. переворота, в ходе которого он с помощью рейхсвера сместил социал-демократическое правительство Пруссии и вложил, таким образом, в руки Гитлера ключ к власти в рейхе, верховный прокурор Вернер прекратил дело против Гитлера и отказал в его уголовном преследовании.] сорвались. В это же время земля Брауншвейг 25 февраля 1932 г., не долго думая [Незадолго до этого провалилась попытка назначить Гитлера экстраординарным профессором «органического обществоведения и политики» в Техническом институте Брауншвейга, так как у него не было высшего образования и отсутствовали данные о сданных им экзаменах, а также из боязни, что в институте вспыхнет недовольство.], назначила его правительственным советником и, таким образом, автоматически предоставила ему немецкое гражданство [24 февраля 1933 г. Гитлер формально подал в отставку с государственной службы в Брауншвейге.].

В то время как политики обычно ориентируются на реальность, мышление Гитлера было направлено главным образом на то, чтобы втиснуть действительность в прокрустово ложе своего мировоззрения. Он буквально довел до абсурда ненавистную для себя марксистскую теорию, в соответствии с которой экономический базис является определяющим по отношению к идеологической надстройке, и некоторое время небезуспешно пытался строить мир в соответствии со своими представлениями, многие из которых были явно далеки от реальности. Поскольку это было возможным только с помощью четко функционирующих и антидемократично настроенных кадров, он с самого начала политической деятельности систематически создавал аппарат, который дал бы ему возможность достичь своих политических целей. Он руководил партией, а позднее и государством по принципу школьного класса в прусской школе кайзеровских времен, где каждый, как солдат, подчинялся приказам вышестоящего. В НСДАП, организованной по военному образцу, с июля 1921 г. не допускалось никаких обсуждений и возражений [Партийную комиссию НСДАП, решения которой до июля 1921 г. были обязательными для руководства партии, Гитлер 14.7.1921 г. в ультимативной форме поставил перед выбором: либо предоставить ему диктаторские полномочия, либо отказаться от его услуг. Полученный от комиссии ответ свидетельствовал о подчинении ему: «Комиссия готова, признавая Ваши громадные знания, Вашу самоотверженную и бескорыстную деятельность на благо движения, Ваш редкостный ораторский талант, предоставить Вам диктаторские полномочия».]. Партийные комиссии, с тех пор как Гитлер в 1921 г. осуществил свой изощренный и целенаправленный план, позволивший прийти к полновластному господству над партией, играли лишь декоративную роль. С тех пор уже не было больше объединений и коалиций с партнерами, претендовавшими на равноправие. Гитлер отвергал, к примеру, объединение своей партии не только со множеством мелких групп, образовавшихся после 1918 г., но и с крупными объединениями и другими политическими партиями. Так, например, уже в марте 1921 г., еще не будучи лидером НСДАП, он вопреки желанию председателя партии Антона Дрекслера выступил против объединения с образовавшейся в апреле 1920 г. в Ганновере Немецкой социалистической партией, которая, как и НСДАП, имела ярко выраженную антисемитскую, но относительно демократическую направленность. В отличие от НСДАП эта партия приняла в мае 1920 г. участие в выборах в рейхстаг и располагала сетью организаций на местах, в том числе в Лейпциге, Берлине, Билефельде, Дуйсбурге, Киле, Ванне-Айкеле, Мюнхене, Нюрнберге и Дюссельдорфе, а также сотрудничала с национал-социалистами в области расселения судетских немцев и в Австрии [На международном совещании национал-социалистов всех германоязычных территорий в августе 1920 г. в Зальцбурге, за одиннадцать месяцев до захвата Гитлером власти в партии, Немецкой социалистической партии была отведена зона деятельности севернее Майна, в то время как НСДАП действовала в областях южнее Майна.]. Гитлер в зародыше подавлял все попытки ассимилировать НСДАП с другими движениями или сотрудничать с ними в качестве равноправного партнера. С самого начала своей политической деятельности он был последовательным противником всех партий, имевших демократическую, консервативную, социалистическую и коммунистическую ориентацию, а также всех правых и праворадикальных конкурентов НСДАП независимо от того, признавали ли они в принципе его мировоззрение и цели возглавляемого им политического движения или нет. Как из тактических, так и из принципиальных соображений он отвергал растворение НСДАП в среде праворадикальных группировок, выступавших не только в роли партий, но и боевых союзов, тайных кружков и лож. Он лучше, чем кто-либо другой, понимал, что НСДАП никогда не сможет стать «массовым движением», если не будут приняты его цели и меры. С тех пор как Гитлер встал у руля партии, в нее не разрешалось принимать людей, ставивших при вступлении какие-либо условия. Он запретил прием в партию коллективных членов и при первой же возможности расторг налаженное своими предшественниками сотрудничество с другими националистическими группами.

Все эти принципы он перенес впоследствии на свою политику государственного деятеля и применил в отношении Германии и Европы. «Если прежде партия была постоянно находившимся в распоряжении инструментом, – метко подметил Ганс Буххайм, – то теперь им стал Германский рейх. Если раньше его целью был переворот, а тактикой легальная деятельность и уличный террор, то теперь он замахнулся на господство над Европой и попытался воздействовать на своих противников заверениями в мирных намерениях и угрозами применения силы. Если раньше он, не заботясь об общественном благе, подрывал основы Веймарской республики, то теперь, невзирая на общие интересы европейских народов, спекулировал на слабостях и особых интересах отдельных наций. Он, не задумываясь, отравлял международные отношения явной ложью и нагнетал опасность войны в Европе. Хотя таким путем он и достиг за короткий срок блестящих успехов, до которых было далеко демократическим политикам, но при этом нанес ущерб намечающейся европейской стабилизации и восстановил против себя весь мир. Постоянная боязнь Гитлера ограничить свою свободу действий путем вступления в коалиции выразилась в области внешней политики в том, что он избегал многосторонних международных связей, пактов и организаций, в рамках которых ему приходилось бы иметь дело с несколькими партнерами, а все достигнутые соглашения гарантировались бы несколькими государствами. Вместо этого он предпочитал вести переговоры в каждом случае лишь с одним партнером и заключать двусторонние соглашения, соблюдение которых нужно было обсуждать только с одним собеседником».

С самого начала своей политической карьеры Гитлер использовал интриги, карьеризм, компрометирующие факты биографии и честолюбие, ярко выраженное среди его подчиненных, большинство из которых происходили из мелкобуржуазных семей. Так, например, он с удовольствием использовал тактику, при которой важные полномочия обрисовывались лишь расплывчато и поручались соперничавшим друг с другом людям, у которых вдобавок были темные пятна в прошлом. На протяжении всей своей политической карьеры он не только охотно, но и необычайно мастерски использовал шантаж как средство управления. Соперничавшие друг с другом партийные деятели, чиновники, министры или генералы, у которых порой было небезупречное прошлое и которые полностью зависели от его неограниченной власти, никогда не объединились бы против своего вождя, как показывает исторический опыт. «Негодяи, у которых рыльце в пушку, – это легко управляемые люди. Они очень тонко чувствуют угрозу, потому что знают, что с ними может произойти, – объяснял Герман Геринг своему защитнику Хензелю во время Нюрнбергского процесса. – Им можно что-нибудь предложить, и они возьмут… Их можно повесить, если они начнут проявлять самостоятельность. Пусть вокруг меня будут сплошь отъявленные мерзавцы, но только при условии… что я полностью распоряжаюсь их жизнью и смертью». Личные отношения и вытекающие из них политические устремления и действия Германа Геринга, Альфреда Розенберга, Йозефа Геббельса и Альберта Шпеера убедительно доказывают, что Гитлер в большинстве случаев умел найти «нужного» человека [При всем этом Гитлер постоянно старался как можно дольше держать на своем посту людей, которые уже вошли в курс дела и хорошо себя зарекомендовали, даже если они не были национал-социалистами, поскольку придерживался мнения, что лишь в этом случае можно осуществлять планирование на длительную перспективу.] и хорошо разбирался в людях и в обстановке. Именно поэтому он с момента решительного захвата власти в своей партии в июле 1921 г. и вплоть до 1933 г., будучи партийным политиком в Баварии и других землях рейха, мог безнаказанно позволять себе невероятные вещи. Он прекрасно понимал, а позднее даже публично подтверждал, что это обстоятельство имело решающее значение для его становления как политика. Какие бы меры ни принимались против него внутри страны с 1921 по 1933 г. или в международном масштабе с 1933 по 1939 г., чтобы положить предел его притязаниям, он никогда не отказывался от своих принципиальных целей. В течение многих лет его мировоззрение, казалось бы, подтверждалось политическими событиями. Поэтому не удивляет его убежденность, что все политические решения зависят только от его воли. Его уверенность в том, что при наличии власти он может единолично определять всю внутреннюю и внешнюю политику, неизбежно должна была привести к тяжелым последствиям, особенно если учитывать постоянно дискутировавшийся в Германии вопрос о необходимости главенства внешней политики над внутренней.

Все, что Гитлер делал, и все, что делалось по его приказу – будь то расстрел Эрнста Рема и многочисленных других противников 30 июня 1934 г., объединение постов президента и рейхсканцлера 2 августа 1934 г., физическое уничтожение оппозиции, – национал-социалистская пропаганда подавала как великие исторические свершения, пользуясь при этом невозможностью ее общественной критики и каких-либо возражений. НСДАП, нашедшая в лице Гитлера с самых первых дней своего существования агитатора и пропагандиста невиданного масштаба и ставшая с 1921 г. инструментом в его руках, повиновалась ему беспрекословно и немало способствовала тому, что в национал-социалистской Германии (до начала войны Гитлер запрещал использование оборота «третий рейх») пропагандистские фразы становились непреложными «фактами», а государственные учреждения, организации и ведомства послушными исполнительными органами и пособниками убийц и демагогов.

В Германии никогда не было политика и государственного деятеля, который бы так нуждался в пропаганде, как Гитлер в период с 1933 по 1945 г. Правда, ни перед одним политиком прежде не стояла задача молниеносного превращения из неистового агитатора, яростно отрицающего буквально все основы государства, в государственного деятеля, который должен непосредственно претворить в жизнь все обещанное, даже если это было невыполнимо или трудно реализуемо с человеческой точки зрения. Чтобы не дать уличить себя во лжи, он настолько перенасытил свою политику пропагандой, что многие важные внешнеполитические и стратегические решения времен второй мировой войны были заранее обречены на провал.

Однако Гитлеру мастерски удалось не только обеспечить себе поддержку большей части немецкого народа, но и настолько оболванить его, что трудно сыскать в истории другой такой пример. Почти все неправильно понимали его высказывание: «Я хотел стать „барабанщиком“ не из скромности. Это было самым главным, а все остальное – мелочи». Ведь в начале политической карьеры он повел за собой не только «массы». «Разумеется… образованные люди примкнули к этому движению, скрепя сердце, даже со внутренним сопротивлением… И все же остается фактом: духовные слои принимали во всем этом участие… Идеология национал-социализма сотрясала не только пивные подвалы и массовые арены, она жила и в ученых кабинетах». Гитлер знал «свой» народ и «массы», которые он ненавидел. Более того, он презирал их и открыто, без тени смущения, говорил об этом, и все же эти массы устраивали ему овации.

Очевидно, что оваций Гитлеру было недостаточно. Он всегда хотел не только властвовать над своим народом, но и полностью переделать его в духовном плане по расово-идеологическим принципам. Важность этого утверждения доказывает тот факт, что в многочисленных трудах, посвященных исследованию фашизма, несмотря на все исторически доказанные факты о Гитлере, его мировоззрении и национал-социалистском режиме, так и не выработано до сих пор единого мнения о том, было ли гитлеровское господство авторитарным или тоталитарным режимом [Так, например, национал-социализм как система управления даже в последнее время изображается как чисто авторитарный режим, поскольку Гитлер якобы «не стремился к революции в смысле кардинальной ломки общественной структуры». Появившаяся сразу же после 1945 г. в западных странах официальная теория трактовала фашизм как обобщенное понятие систем правления группы государств (Германии, Италии и Японии), противостоявших в войне «демократическим» странам. После Нюрнбергского процесса и с началом «холодной войны» фашизмом стали называть не только национал-социализм, но и сталинизм, в то время как итальянский фашизм и режимы Франко и Хорти изображались как авторитарные и противопоставлялись тоталитаризму. С ослаблением «холодной войны» в 1960 г. возобладало представление, что итальянский фашизм – это развитый в полной мере тоталитаризм, а национализм – это один из способов его проявления. Мартин Липсет рассматривал фашизм в 1959 г. с позиций классового анализа и определял его как экстремизм среднего класса и неизбежное проявление западного общества, хотя ранее он называл страны восточного блока «империалистическими». Лишь после 1960 г. постепенно стали слышны голоса исследователей, рассматривавших это явление с позиций понятийного анализа. Они изучали фашизм не сам по себе, а с помощью исторических методов. Значительная заслуга в этом принадлежит прежде всего Эрнсту Нольте.].

Пропаганда, которая оказала решающее влияние на политическую карьеру гениального оратора Гитлера, способного на образные упрощения и абстракции, была одним из самых важных аспектов его политики после 1919 г. Не случайно Йозеф Геббельс 17 июня 1935 г. сказал: «Чем бы стало это движение без пропаганды! И что случилось бы с этим государством, если бы поистине творческая пропаганда не придавала ему сегодня духовный облик!» Роль, которую Гитлер отводил пропаганде, в общих чертах видна из его представлений, которые он идентифицировал с реальными возможностями. Так, например, он был убежден, что Германия в 1918 г. проиграла войну только потому, что недееспособной оказалась немецкая пропаганда. Военное поражение, которое открыто признавали самые популярные немецкие полководцы первой мировой войны фельдмаршал фон Гинденбург и генерал Людендорф, Гитлер попросту игнорировал и трактовал по-своему в пропагандистском плане. Он знал, что если хочет со своим мировоззрением добиться успеха как политик, то должен оказывать влияние на «свободу выбора человека», особенно после проигранной мировой войны. Его заявление о том, что пропаганда является «средством» и должна оцениваться «с точки зрения целесообразности», ясно показывает, что он надеялся с ее помощью ставить факты с ног на голову и добиваться недостижимого. Очевидно, что при такой постановке задачи пропаганда должна быть рассчитана не на научное образование отдельного человека, а на то, чтобы «указывать массам на определенные факты, события, взаимосвязи и т. д., о значении которых они узнают впервые». Перед политической пропагандой, где для Гитлера не было места ни эстетике, ни гуманизму, не могла стоять задача «объективного исследования истины» и взвешивания различных аргументов. Она должна была непрерывно «с доктринерской правотой» утверждать исключительно то, на что была нацелена. Поэтому, с точки зрения Гитлера, было «в корне неправильно» рассматривать вопрос вины в первой мировой войне «с той точки зрения, что нельзя всю ответственность за развязывание этой катастрофы возлагать только на Германию». По его мнению, «правильно было бы… полностью возложить вину на противника». При этом для него в принципе было безразлично, подтверждаются ли эти утверждения фактами. Он хотел освободить политическую пропаганду от половинчатых утверждений и сложных определений, которые могли бы побудить к сравнениям и сомнениям. Поскольку «массам», как он вычитал у Ле Бона, незнакомы сомнения в правоте, тяга к истине и неопределенность, поскольку их реакция всегда проста и преувеличенна, поскольку они немедленно прибегают к крайним мерам и невосприимчивы к логическим построениям, он был твердо убежден, что должен соответствующим образом обращаться к ним и поступать с ними. Поэтому в пропаганде для него существовали только «добро или зло, любовь или ненависть, правота или неправота, правда или ложь и никаких половинчатостей и т. п.». Определения и различные вариации, по замыслу, не должны допускать разных выводов, а должны «постоянно в конечном итоге приводить к одному и тому же». Точно так же при анализе лозунгов, имеющих большое значение в пропаганде, они могут рассматриваться с различных сторон, но «окончательный вывод должен содержаться уже в самом лозунге».

Политическая пропаганда, как учили Ле Бон и Макдугалл, должна быть простой. Поэтому Гитлер требовал, чтобы она была «постоянно обращена к массам», которые в принципе не в состоянии различить, где, например, «кончается чужая неправота и начинается своя». Ле Бон считал, что интеллектуальные способности в коллективе подавляются, а способность к аффективным поступкам возрастает. Поэтому в соответствии с его теорией индивидуум, попадая в толпу, становится безвольным автоматом и руководствуется лишенными личностных ценностей побуждениями, которым свойственны примитивный героизм и легковозбудимая активность. Красноречие политического вождя может гипнотизировать его и заражать чувством подчинения непреодолимой власти. Он превращается в варвара, мыслящего образами, легко поддающегося чужому влиянию, принимающего на веру простые повторения и преувеличения и не оценивающего объективно свои права и ответственность. Все это мы встречаем у Гитлера. Если Ле Бон заявляет, что «сознательная духовная жизнь (масс)… составляет лишь незначительную часть по сравнению с бессознательными чувствами», то Гитлер в слегка перефразированном виде утверждает: «Способность к восприятию у больших масс очень ограничена, понимание незначительно, но зато велика забывчивость». Для практической политической деятельности он делает вывод в духе Ле Бона: «Любая действенная пропаганда должна ограничиваться лишь очень немногими моментами, чтобы буквально каждый, слыша эти слова, мог представить себе то, что требуется. Если пожертвовать этим принципом в угоду многосторонности, то эффективность распыляется, так как толпа не в состоянии ни переварить этот материал, ни запомнить его. От этого результат ослабевает и в конечном итоге исчезает». Для «интеллигенции или тех, кто в последнее время охотно называет себя этим словом, – язвительно пишет Гитлер в «Майн кампф», – существуют научные аргументы, которые отличаются от пропаганды так же, как плакат от картин, о выставке которых он извещает». Таким образом, пропаганда, по убеждению Гитлера, должна «во все большей степени обращаться к чувствам, чем к так называемому разуму», тем более что «народ… в своем подавляющем большинстве проявляет женские черты» и «его мысли и поступки определяются не столько трезвым рассудком, сколько чувственным восприятием». Это обстоятельство Гитлер учитывал также, обставляя свои речи всевозможными церемониями, обращенными к чувствам: флагами, барабанным боем, световыми эффектами. Путь через ряды публики к трибуне и гимн были такими же составляющими частями речей Гитлера, как министранты в церковной службе, что было знакомо Гитлеру с детства.

Так как Гитлер считал, что пропаганда необходима «не сама по себе», а как средство для достижения цели, заключающейся в создании массового политического движения, она должна была быть народной и соответствовать «духовному уровню самого ограниченного человека из тех, на кого она направлена». Гитлер исходил из того, что уровень пропаганды должен зависеть как от важности целей, так и от количества людей, к которым она обращена. Он делал вывод: чем больше масса и чем выше и важнее поставленная цель, тем проще должна быть пропаганда, так как «чем скромнее ее научный балласт и чем более она учитывает исключительно чувства масс, тем эффективнее будет ее результат». Гитлер, который оценивал мир только через посредство стоящих перед ним очередных целей, кратко сформулировал советы для пропагандистов: «Влияние на широкие массы, концентрация на небольшом количестве пунктов, постоянное повторение одного и того же, уверенность в изложении, не терпящая возражений, упорство в распространении идей и терпение в ожидании результата».

Подчеркнутая антипатия Гитлера по отношению к интеллектуалам в политике, часто ошибочно трактуемая как бессознательное признание своей неуверенности перед специалистами, основывалась на его убеждении, что интеллектуалы в принципе играют роль песка в механизме политики. То, что интеллектуалы порой добивались в политике совсем других результатов, чем те, которых ожидал от них Гитлер, доказывают, например, дневники Курта Рицлера, который был секретарем и доверенным лицом у Бетмана Хольвега, рейхсканцлера, который привел Германию к первой мировой войне. Из них вытекает, что все, что Гитлер делал после 1933 г., обсуждалось задолго до него в Германии при Бисмарке и в Австрии. Они доказывают, что многое из того, что в устах Гитлера звучало чудовищно и охотно истолковывалось как извращенные амбиции недоучки, было задолго до него продумано и написано политиками, память которых чтят потомки. «Я… воспринимаю преступление, совершенное ради дела, как правильный поступок, продиктованный жестокостью мира». Это изречение принадлежит не Гитлеру, а Рицлеру. Не в «Майн кампф», а в дневнике Рицлера написано: «Вера в Бога или легкомыслие, доверие или ослепление – все это не имеет значения, ибо только так мы можем победить». Точно так же перу Гитлера могло бы принадлежать то, что записал в дневнике Рицлер в октябре 1918 г., после того как в качестве начальника канцелярии министра иностранных дел принял участие в совещании с политическими партиями молодой парламентской демократии: «Как ужасны эти коллективные совещания с абсолютно неполитическими личностями… каждый лезет со своими советами. Все это абсолютно нежизнеспособно».

В отличие от Рицлера, который был на 7 лет старше и до своей работы у Бетмана Хольвега, когда Гитлер еще готовился в Вене к карьере архитектора, писал речи рейхсканцлеру фон Бюлову, а после первой мировой войны был руководителем канцелярии президента Фридриха Эберта, Гитлер был настолько твердо убежден в значении истории, что можно было легко объяснить нетерпение, проявляемое им с такой пугающей страстью в выступлениях, его отношением к истории. Однако это неверно, так как за его все более поспешными политическими решениями и действиями после 1937 г. стояло не опасение опоздать и упустить свой час, а боязнь скорой смерти, что не дало бы ему возможности реализовать историю в соответствии со своими представлениями. В течение 20 лет он доказывал, что умеет ждать, если считает это целесообразным по тактическим соображениям. Так было, например в 1919 г. во время правления Советов в Мюнхене, в 1921 г. во время захвата власти в НСДАП, в 1924 г. в тюрьме, в августе 1932 г., когда ему был предложен пост вице-канцлера, в 1934 г. во время ремовского путча и т. д. Но затем, когда он был уже болен и считал, что его дни сочтены, в его политических решениях начали чувствоваться нетерпение и спешка. 5 ноября 1937 г. он составляет свое политическое, а 2 мая 1938 г. частное завещание. Его врач и ближайшее окружение с каждым днем все сильнее чувствуют эти пугающие перемены. Во внешней политике нетерпение Гитлера впервые четко проявляется во время судетского кризиса, когда Чемберлен и Муссолини препятствуют гитлеровскому военному вторжению в Чехословакию. Его побудительные причины особенно явственно заметны в 1939 г. в кульминационный момент польского кризиса, когда он попросту боится, что придет какой-нибудь «деятель» и удержит его от начала первого «блицкрига», хотя в военном плане он еще совершенно не готов к войне. Затем ситуация быстро ухудшается, и виновато в этом не только состояние здоровья, но и тот факт, что во время войны он не всегда в состоянии подкреплять свои требования силой и проводить ту политику, которая соответствует его представлениям. Он оккупировал Францию. Англия, где Уинстон Черчилль считал войну с Германией неизбежной, даже после быстрой победы Гитлера над Францией не проявила готовность встать на его сторону. Франко не поддался на его давление и отказался участвовать в войне и напасть на Гибралтар. Япония находилась вне его сферы влияния, а Советский Союз после визита Молотова в ноябре 1940 г. в Берлин не удалось склонить к оказанию давления на англичан на юге азиатского континента. Развязанная в июне 1941 г. под кодовым названием «Барбаросса» превентивная война, в ходе которой ему лишь на короткое время удалось опередить нападение Сталина на Германию, проходит буквально синхронно с изменениями его личности. Таким образом, война с Россией не принесла ему ожидаемого успокоения.

После того как Гитлер оставил за спиной пик своей карьеры и понял, что из этой войны он не выйдет победителем, он пришел к выводу, что оценивать политиков необходимо с точки зрения их положительных качеств и заслуг, что всех пессимистов следовало бы расстрелять и что политик должен проявлять в своей сфере деятельности большую храбрость, чем солдат в бою. Он не должен обладать большим политическим опытом, но обязан учитывать влияние предыдущих исторических решений и не имеет права игнорировать исторические примеры. За собой Гитлер оставляет право благодаря знанию истории и будущего определять основные направления в политике. Так, например, 9 апреля 1942 г., он рассуждает: «Если бы, к примеру, битва на Каталунских полях не привела к победе Рима над гуннами, то культурный расцвет Европы стал бы невозможным, а культурный мир того времени неизбежно пришел бы к упадку, как случилось бы и с нами в случае поражения от Советов». Его высказывание, что у идеального политика должен быть твердый характер, смелость, оптимизм и выдержка, ясно указывает, что в качестве примера он имел в виду самого себя. Однако он явно говорил не о себе, когда утверждал, что политику не нужен большой опыт, что ему не обязательно много знать, так как «всезнайки» в кризисных ситуациях чувствуют скованность в решениях вследствие своей осведомленности в отрицательных аналогиях и поэтому чаще испытывают срыв, чем люди, у которых нет таких больших знаний. Именно поэтому он никогда не поручал должностей, связанных с большой политической ответственностью, и тем более министерских постов видным интеллектуальным критикам общественных порядков, так как они, на его взгляд, слишком осторожны, все хотят сделать правильно и поэтому делают все медленно и совершенно непригодны для политики. После 1942 г. он называл политиков, которые при оценке «реальных событий» используют слово «если», неправильно запрограммированными, хотя сам, выступая в роли полководца и стратега, нередко употреблял слово «если», что дало впоследствии некоторым из его генералов основание объяснять этим обстоятельством некоторые неудачи и поражения. Однако Гитлер зачастую не придерживался своих собственных моделей и рецептов. Так, например, в «Майн кампф» он утверждал, что «порядочный» политик должен подать в отставку и не имеет права претендовать вновь на доверие «сограждан» и на продолжение политической деятельности, если ему пришлось «покинуть платформу собственного мировоззрения… ввиду ее неправильности». После того как он приобрел неограниченную власть над жизнью и смертью каждого в отдельности, а также народа и страны в целом, любой, кто указал бы Гитлеру, что политика и история не подчиняются его законам, поплатился бы жизнью. В 1925 г. он писал в «Майн кампф»: «В те часы, когда народ испытывает явный крах и переживает самые тяжелые испытания по вине кучки негодяев, повиновение им и исполнение своего долга являются чистым формализмом и сумасшествием». В ночь с 20 на 21 июля 1944 г., после того как неудачей закончилось покушение на него людей, действовавших в духе этого изречения из «Майн кампф» и в соответствии с обещаниями, данными им в 1933 г. [10.2.1933 г. Гитлер сказал: «Немецкий народ… я клянусь, что буду действовать впредь так же, как и вступая в эту должность». 24.2.1933 г. он заявил: «Немецкий народ будет решать, давать оценку и судить и может распять меня, если сочтет, что я не исполнил своего долга». 24 октября 1933 г. он, выступая в берлинском «Шпортпаласте», сказал: «Если я буду заблуждаться или если народ сочтет мои действия недопустимыми, то он может казнить меня. Я готов к этому».], он объявил немецкому народу: «Крошечная кучка бесчестных, бессовестных офицеров, движимых преступной глупостью, составила заговор, чтобы устранить меня и одновременно со мной уничтожить штаб командования вермахта».

Точно так же как Гитлер еще до прихода к власти отождествлял себя с рейхом и, говоря о Германии, постоянно имел в виду только самого себя, он после восхождения к власти продолжал игнорировать волю народа, хотя до этого письменно и устно торжественно клялся в обратном. Даже во времена своих крупных внешнеполитических неудач и военных поражений он не собирался держать данное слово, что уйдет в отставку [Как бы ни изображала ситуацию нацистская пропаганда, события нельзя было искажать вечно. В 1942 г. было трудно, а в 1944-м уже невозможно поддерживать веру в победу Германии. В начале 1944 г. русские перешли бывшую восточную границу Польши. В апреле они достигли румынской границы. Немецкие войска не смогли выдержать их массированного наступления в июне 1944 г. В июле были освобождены Минск, Вильнюс, Пинск, Гродно, Белосток и Даугавпилс. Немецким дивизиям в прибалтийских государствах угрожала опасность окружения. Красная Армия приближалась к Восточной Пруссии. Военно-воздушные силы союзников регулярно бомбили немецкие города, деревни и пути сообщения. В марте 1944 г. американцы совершили первый дневной воздушный налет на Берлин. В Италии немецкие войска были выбиты в мае со своих позиций и вынуждены были отступать. 4 июня союзники вошли в Рим. Спустя два дня англичане и американцы начали решающее наступление на западе.]. Бесполезно искать ответы на вопрос, как вел бы себя Гитлер, если бы не был болен и если бы его личность не изменилась под влиянием болезней. Ведь между 1937 и 1945 гг. произошли очень большие изменения даже в сформировавшихся еще до 1914 г. представлениях о такой «неполитической» сфере, как живопись и архитектура.

Не соответствуют действительности частые утверждения, что Гитлер, даже будучи государственным деятелем, оставался «творческой натурой», терпеть не мог «дисциплины ежедневных правительственных дел» и поэтому пытался уклоняться от выполнения административных задач. В период с 1939 по 1945 г. он подвергал себя изнуряющей дисциплине вплоть до полного изнеможения. Альфред Йодль на Нюрнбергском процессе сравнивал эту дисциплину с атмосферой концлагеря. То, что он порой подчеркнуто пренебрежительно относился к определенным политическим проблемам, объясняется не привычками «богемной» жизни, не отсутствием дисциплины и не отвращением к управленческим вопросам, а всесторонне обоснованным и принципиальным убеждением, что работа с повседневными политическими проблемами может интересовать политика такого ранга лишь косвенно. Поскольку он считал, что почти все зависит от его личных решений, то пренебрежение юридическими, административными и финансовыми проблемами оборачивалось против него самого, что особенно ярко проявилось во время войны, которую он, в отличие от Бисмарка, считал не продолжением политики другими средствами, а необходимостью и исторически важным актом по претворению в жизнь своего мировоззрения. Его увлечение функциями полководца и стратега отнимало столько времени, что даже Геббельс в 1943 г. записал в своем дневнике: «Мы слишком много управляем войсками и слишком мало занимаемся политикой. В нынешней ситуации, когда наши военные успехи не слишком велики, было бы лучше снова обратить побольше внимания на политические инструменты». Исходя из мировоззренческих соображений, Гитлер игнорировал то, что является само собой разумеющимся для каждого военного историка еще со времен Полибия: пропорциональный учет роли политики в войне. Типичным смещением акцентов является его высказывание 4 мая 1942 г., что «выплата вызванных войной государственных долгов» не составляет никакой проблемы с учетом приобретения территорий, хотя государственный долг, составлявший в 1933 г. 12–15 миллиардов рейхсмарок, к концу войны значительно превысил 350 миллиардов марок [Данные о государственном долге в 1933 г. варьируют от 12 (у Больмуса) до 15 миллиардов (у Пиккера), а к концу войны от 379,8 (Больмус) до 390 миллиардов (Пиккер).], и эти инфляционные потери в значительной степени приходилось возмещать за счет населения Германии. Гитлер и здесь поставил реальность с ног на голову и остался при своем убеждении, что время политических решений еще не назрело. Он сослался на то, что отсутствие военных успехов и тяжелые поражения вынуждают его отказаться от политики, что выглядело вполне реалистично с его точки зрения. До самого конца жизни Гитлер, как и обещал в 1924 г. в «Майн кампф», остался верен своему мировоззрению и категориям политического мышления, сформированным еще в молодые годы. То, что он, будучи политиком, постоянно стремился к власти и пытался удержать ее, вполне естественно и не может быть поставлено ему в вину. Политика без власти и власть без успеха не в состоянии существовать долго. Однако его политика была враждебной людям, бесчеловечной и гибельной, и он систематически использовал свою законную власть для расширения незаконных властных полномочий, чтобы претворять в жизнь свои мировоззренческие представления, иметь тактическую свободу и нарушать любые обязательства, которым он в нормальных условиях должен был подчиняться. Будучи политиком, принципиально ориентированным на власть, он был ненасытен в своей жажде власти и пытался сконцентрировать в своих руках все больше сил, что еще больше усугублялось под влиянием болезней. Тот факт, что он был не в состоянии сохранить на длительный период времени уже достигнутое, являлся неизбежным следствием такой политики. Таким образом, все достигнутые им при определенных обстоятельствах политические и военные успехи в конечном итоге должны были превратиться в мнимые, особенно если учесть, что он и внутри страны, и на международной арене постоянно искал новые цели для своей агитации.

Глава 10. Полководец и стратег

3 февраля 1933 г., спустя 4 дня после назначения на пост рейхсканцлера, Гитлер заявил высшему командному составу рейхсвера: «Самое опасное время – это период строительства армии. Теперь станет ясно, есть ли во Франции государственные деятели. Если да, то они, не дав нам времени, нападут на нас». Хотя до сентября 1933 г. он вел себя в этом отношении сдержанно, в отличие от Константина фон Нейрата и Вернера фон Бломберга, которые открыто призывали к вооружению, но в принципе он уже раньше готов был стать военным лидером и стратегом и, веря в правильность своей программы [Под программой здесь понимается не программа НСДАП из 25 пунктов, а программа мирового господства.], в свои задатки, знания, способности, интуицию и силы, попытать счастья в военной области, памятуя о своих прежних политических успехах. Когда в сентябре 1939 г. разразилась война, он подошел к ней не с пустыми руками и с полным правом мог ставить требования, а в случае необходимости проводить их в жизнь насильственными методами, что он ставил себе в заслугу в сложных ситуациях до самого конца жизни. За шесть лет и шесть месяцев он принял закон о предоставлении чрезвычайных полномочий (24.3.1933), подготовил первую ступень ада на земле для евреев на территории Германии, устранил профсоюзы (2.5.1933), вынудил политические партии к «самороспуску» (июнь – июль 1933), заключил конкордат между Германией и папской курией (22.7.1933), провозгласил закон «о возрождении рейха» (30.1.1934), подавил претензии СА на преимущественный статус по отношению к рейхсверу (30.6.1934), провозгласил себя «фюрером и рейхсканцлером» (2.8.1934) и принял у вермахта присягу на верность «Адольфу Гитлеру, фюреру немецкого народа и рейха». 19 августа 1934 г. он собрал 90 % голосов на референдуме, а 13 января 1935 г. – 91 % голосов в Саарской области и записал в число своих побед решение Лиги Наций о возврате Саара Германии. 16 марта 1935 г. он ввел всеобщую воинскую повинность, а 7 марта 1936 г. восстановил полный военный суверенитет над Рейнской областью, введя войска в демилитаризованную зону. Он «возвратил» в состав Германии Австрию и Судетскую область (с марта по октябрь 1938), а в марте 1939 г. оккупировал Богемию и Моравию, создав там протекторат.

Немецкие солдаты, отправлявшиеся на войну с Польшей, не испытывали особого восторга, но в большинстве своем считали совершенно естественным отдать свои жизни на защиту завоеваний Адольфа Гитлера, который в первые годы после прихода к власти постоянно заявлял о своем миролюбии и даже в 1939 г. был для них лишь великим политиком и удачливым государственным деятелем, но не считался полководцем и стратегом, да и внешне не претендовал на это. Как заявил Йодль перед Международным военным трибуналом в Нюрнберге, командование «и вместе с ним вся германская армия были поставлены перед неразрешимой задачей: вести войну, которой они не хотели, под руководством верховного главнокомандующего, чьим доверием они не пользовались и которому сами доверяли лишь в определенной степени». Однако это заявление лишь частично соответствует действительности.

За шесть лет и шесть месяцев до 1 сентября 1939 г. в Германии не было еще ни автострад, ни кредитов для молодых семей, ни детских пособий, ни крайне выгодных условий получения земельных участков для горожан, решивших поселиться в сельской местности, ни школ имени Адольфа Гитлера, ни национал-политических воспитательных заведений, ни военной подготовки для молодежи, ни всеобщей трудовой повинности, ни «примирения социальных классов», ни Великогерманского рейха, ни гордого национального самосознания в народе, ни работы и хлеба для каждого. Для многих все это было связано с национал-социализмом, который был исключительной заслугой Адольфа Гитлера. Солдаты и подавляющая часть генералов верили [Геббельс еще 5.4.1940 г. говорил: «До сих пор нам удавалось держать противника в неведении о подлинных целях Германии, точно так же как и наши внутриполитические противники до 1932 г. не замечали, куда мы движемся, и не понимали, что обещание действовать законными способами было всего лишь уловкой. Мы хотели прийти к власти законным путем, но мы не хотели легально пользоваться ею… В 1933 г. французский премьер-министр должен был бы сказать (и я на месте французского премьер-министра сказал бы это): „Рейхсканцлером стал человек, написавший книгу ‚Майн кампфʻ. Мы не можем терпеть по соседству такого человека. Или он уйдет, или мы пустим в ход армию“. Это было бы совершенно логично. Нам дали время, чтобы пройти через эту рискованную зону, и мы смогли обойти все опасные рифы. А когда мы были готовы и хорошо вооружены, они начали войну».] в то, о чем заявил Гитлер 1 сентября 1939 г.: «Польское государство отказалось от предложенного мной мирного урегулирования соседских отношений. Вместо этого оно взялось за оружие». Они так и не услышали из его уст, как все было на самом деле. Ведь фюрер, будучи даже полководцем и стратегом, оставался в первую очередь пропагандистом, который уже в 1938 г. отстранил от политики сторонников традиционный великодержавной политики, добивавшихся «всего лишь» создания немецкого центра власти в Центральной Европе и поддерживавших «либерально-империалистический» курс [Хьялмар Шахт был последним представителем «либерально-империалистического» курса.], и устранил дуализм из немецкой внешней политики. Несмотря на «Майн кампф» и прочие многочисленные публичные недвусмысленные высказывания Гитлера, они так и не узнали от него, что он хотел поэтапно расширять германское пространство в Европе путем сначала «мирных» политических мер, а затем, по мере того как они исчерпывались, путем локальных «молниеносных» войн, ведущихся каждый раз только против одного противника. В отличие от того, что излагалось в «Майн кампф», он собирался приобрести колонии в Центральной Африке, подготовить германскую военно-промышленную базу ко второй мировой войне и в конечном итоге превратить рейх в мировую державу, построенную по принципам расовой идеологии. Учитывая свой более чем 20-летний опыт, он часто обращал больше внимания на идеологическую ширму, чем на трезвую реальность, и молчал или лгал там, где необходимо было сказать правду. Так, например, после начала войны с Польшей он последовательно возлагал ответственность за развязывание второй мировой войны, которая началась для него слишком рано и не совсем «по плану», на поляков, евреев, итальянцев, англичан и поколение немцев времен первой мировой войны [Ему он ставил в вину то, что оно в 1918 г. отказалось от решительного продолжения войны и, таким образом, несет ответственность за начало второй мировой войны.]. 19 сентября 1939 г., спустя три недели после того, как он заверил английского посла Гендерсона, что принимает английское посредничество в переговорах с Польшей и намерен 30 августа принять полномочного польского представителя в Берлине, он заявил: «Я не знаю, в каком душевном состоянии находилось польское правительство, отвергая эти предложения… Польша ответила… мобилизацией. Одновременно был развязан дикий террор. Моя просьба польскому министру иностранных дел посетить меня в Берлине, чтобы еще раз обсудить эти вопросы, была отклонена. Вместо Берлина он поехал в Лондон!» При этом он умолчал, что 25 августа 1939 г., спустя два дня после заключения договора Германии с Советским Союзом, который японцы посчитали нарушением антикоминтерновского пакта, был подписан англо-польский договор о взаимной помощи. 21 марта 1943 г., вскоре после сокрушительного поражения под Сталинградом, Гитлер заявил: «Вечное еврейство навязало нам эту жестокую и беспощадную войну», а 29 апреля 1945 г. он внес в свое политическое завещание следующие строки: «Войны хотели и ее развязали исключительно те международные государственные деятели, которые имеют либо еврейское происхождение, либо работают в интересах евреев». 18 декабря 1940 г., спустя восемь недель после оккупации Румынии и четверть года после заключения инициированного им тройственного пакта с Италией и Японией, он возложил ответственность за войну на Италию, так как она в 1939 г. хранила нейтралитет и этим ослабила его позиции в европейском раскладе сил. «Если бы Италия в то время (в 1939. – Прим. автора.) заявила, – полагал Гитлер в 1940 г., – что она солидарна с Германией… то война не разразилась бы. Ее не начали бы ни англичане, ни французы».

Однако в феврале 1945 г. он признался: «Союз с Италией, очевидно, больше помог нашим врагам, чем принес пользы нам».

Вторая мировая война, о которой уже к 1961 г. было написано более 50 тысяч книг и серьезных журнальных статей, вплоть до поздней осени 1941 г. велась в Европе, причем таким способом, какого никто не мог бы предположить. Поэтому Гитлер в согласии с видными военными пришел к убеждению, что является выдающимся полководцем и стратегом. Генерал-фельдмаршал фон Рундштедт был согласен с этим мнением в первой фазе второй мировой войны. С этим соглашались и адмирал Дениц, генерал-полковник Йодль, причем не только до Сталинграда, Триполи и Северной Африки. Генерал-фельдмаршал Гюнтер фон Клюге и генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель считали его военным гением. Кейтель, между прочим, признал в 1946 г., что фюрер был не только военным гением, но и «был настолько осведомлен в организации, вооружении, вопросах управления и снабжения всех армий и флотов мира, что было невозможно уличить его хотя бы в одной ошибке». Даже «по относительно простым повседневным вопросам организации и снабжения вермахта и другим сопутствующим проблемам» я был «учеником… а не учителем». Генерал-майор Вальтер Шерф, который охотно именовал себя «историком фюрера», видел в Гитлере «величайшего полководца и государственного деятеля всех времен», что дало ему основание увековечить Гитлера в военном дневнике как «полководца, стратега и человека непобедимой веры».

Сам ход войны, ее окончание и необъективность «летописцев и судей» не позволяют полностью принять на веру эти суждения. К тому же определение Клаузевица, понимавшего под стратегией «использование боевых действий в военных целях», претерпело кардинальные изменения. Для войны, которую вел Гитлер, это определение было уже устаревшим. Позаимствованное из англоязычной литературы и кратко сформулированное Андреасом Хильгрубером толкование этого понятия как стыка политики и управления войсками является слишком узким. «Стратегия, – как формулировал в духе Гитлера в 1946 г. начальник штаба вермахта Альфред Йодль, – это высшая стадия военной управленческой деятельности. Она охватывает внешнюю и внутреннюю политику, военные операции и военную экономику, пропаганду и руководство нацией и должна согласовывать все эти элементы в политических военных целях». Очевидно, что понятия «полководец» и «стратег» при таком рассмотрении не могут быть идентичными, так как во время второй мировой войны стратегами были не фельдмаршалы и генералы, а наделенные всеми полномочиями и осуществлявшие диктаторское руководство государством личности: Гитлер в Германии и Сталин в Советском Союзе. Военные чины и по одну, и по другую сторону осуществляли только войсковые операции по их указаниям. Гитлер не только формально был главой государства и верховным главнокомандующим, но и с 1941 г. непосредственно руководил войсками и был единоличным лидером всех государств, входивших в союз с рейхом. Он командовал не только вермахтом, но и в деталях руководил всеми политическими, экономическими и военными аспектами войны, насколько ему позволяли его знания, представления, темперамент и способности. Все эти факты еще не доказывают, что он действительно располагал всеми предпосылками для выполнения функций полководца и стратега.

Поскольку большинство военных старшего поколения в Германии не хотели признавать подобных изменений в их профессиональной сфере деятельности ни во время второй мировой войны, ни после нее, для них по-прежнему в передвижениях больших войсковых соединений «стратегия» отождествлялась с «оперативным искусством». Кроме того, они часто настолько переоценивали свои знания и опыт, что комментарии здесь излишни. Даже такой признанный не только в Германии, но и во всем мире военный деятель, как фельдмаршал фон Манштейн, написал в 1964 г. в своей книге с многозначительным названием «Потерянные победы»: «Гитлер прекрасно знал, что в войсках многие именно меня хотели бы видеть на посту начальника Генерального штаба или главнокомандующего восточным направлением». Мысль Безыменского, что «в послевоенной литературе… наблюдается сильная тенденция отнести все поражения… на счет решений фюрера, а все победы приписать командованию и Генеральному штабу», взята вовсе не с потолка. Советские историки и военные высказывают мнение о том, что не слишком порядочно выглядят те немецкие генералы, которые служили Гитлеру в течение двенадцати лет, а после его смерти начали проклинать его, оспаривать его военные решения как дилетантские, приписывать ему всю вину за поражения и утверждать, что война могла бы иметь другой исход, если бы не Гитлер, а они вели ее. Несмотря на зачастую идеологизированный подход, это мнение заслуживает внимания, особенно если учесть, что Гитлеру принадлежали и важные стратегические планы, и очень успешные военные операции.

Поскольку исторические исследования о второй мировой войне не считаются в Германии, в отличие от США и Англии, общепризнанной специальной областью науки и многие видные историки неохотно включают военно-исторические вопросы в свои работы, в этой сфере существует такое множество белых пятен (в том числе и из-за большой разницы в понятиях), что вряд ли возможно полностью описать роль Гитлера в рамках одной главы. Задача этого раздела заключается лишь в том, чтобы впервые в должной мере осветить один из важнейших с точки зрения автора аспектов, которому уделяли недостаточное внимание многие историки, в том числе Ф. X. Хинсли, Герт Буххайт, Хью Редволд Тревор-Ропер, Перси Эрнст Шрамм, Андреас Хильгрубер, Алан Буллок и другие. Оценивая роль Гитлера во второй мировой войне, они, будучи под влиянием предубеждений, упускают из виду тот факт, что Гитлер очень изменился в ходе войны под воздействием болезней и уже с 1942 г. представлял собой совсем не того человека, который в 1939 г. отдал приказ о наступлении на Польшу.

Уже в начале войны его физическое и психическое состояние было далеко не лучшим. Пик его функциональных способностей пришелся на период, когда он не был еще в состоянии по экономическим и военным причинам серьезно ввязываться в пусть даже небольшую локальную войну. Часто высказываемое мнение, что он 2 мая 1938 г. составил свое частное завещание и дал распоряжения о своем имуществе на случай смерти только потому, что уже в то время собирался начать войну, не соответствует фактам. В 1938 г., зная лучше, чем кто-либо, что вермахт еще далеко не готов к войне, он не собирался приводить в действие вторую часть своей «программы мирового господства», которая до этого успешно реализовывалась. Даже в 1939 г. Гитлер, чьи прогнозы развития событий в Европе, сделанные 5 ноября 1937 г. [Имеются в виду высказывания Гитлера в рамках встречи с министром иностранных дел, военным министром и главнокомандующими трех видов вооруженных сил в министерстве иностранных дел.], оказались точнее, чем у других государственных деятелей в Европе (включая и Сталина), считал, что еще слишком рано делать этот шаг. Когда в сентябре 1939 г. Гитлер, развязав свой первый «блицкриг», начал тем самым войну в Европе, он был убежден, что эту войну ему навязали. При этом он исходил из того, что нет никакой необходимости вести войну с Англией, чья политика после чешских событий давала ему надежду, что локальный конфликт с Польшей сойдет ему с рук. О войне с Францией он в то время также не думал. Совершенно справедливо мнение Буллока, что Гитлер пошел на тщательно «просчитанный риск», когда после некоторой отсрочки и войны нервов отдал вермахту приказ наступать на Польшу, а перед этим попытался пойти ва-банк и, как в Мюнхене, вынудить к «капитуляции» Польшу, Францию и Англию. Однако его утверждение, будто Гитлер в 1939 г. определенно знал, что Великобритания выполнит свои обязательства по отношению к Польше, продиктовано стремлением приукрасить задним числом непонятную позицию Англии в период с 1938 по август 1939 г. Гитлер составил в 1938 г. завещание не потому, что собирался начать войну, а потому, что оценивал свое состояние здоровья в то время значительно серьезнее, чем его врачи.

Уже в 1939 г. многие немцы наверняка поостереглись бы безоглядно посвящать свою жизнь фюреру, если бы знали его состояние здоровья, структуру характера, образ поведения, способности, сильные и слабые стороны натуры. Достаточно красноречивый характер носит психо-графологическое исследование, проведенное на основании рукописи его завещания от 2 мая 1938 г. [Немецкий графолог и консультант Зигурд Мюллер получил от автора в 1970 г. рукопись Гитлера, не будучи проинформированным о том, кому принадлежит этот почерк. Автор отрезал шапку бланка, подпись и дату, а также удалил из завещания те места, которые могли бы указать на авторство Гитлера. Графологу было сообщено, что речь идет о почерке Гитлера, только спустя неделю после того, как исследование было завершено. Сам он в ходе работы пришел к убеждению, что речь идет об образце почерка «крупного промышленника» примерно 50 лет, имеющего явно выраженные художественные наклонности.] Анализ почерка содержит наряду с многочисленными положительными качествами очень точно подмеченные данные о слабостях характера, на которые не имеет права полководец и стратег: ошибочные представления, ограниченные критические способности, непостоянство и ненадежность, целеустремленность со склонностью к спекулятивным суждениям, ограниченная контактность с людьми вследствие преувеличенного самомнения и догматического склада ума, ярко выраженное безразличие к окружающим и тенденция к нагнетанию напряженности в связи со стремлением к расширению своего жизненного пространства.

Карл фон Клаузевиц, на которого Гитлер порой ссылается, требовал от военного гения, которым Гитлер себя считал, ожидая такой же оценки от не слишком высоко ценимых им военных [Характерным в этом плане является замечание Геббельса, которое он записал 9.3.1943 г. в свой дневник: «В отношении генералитета у фюрера только негативные впечатления. Они обманывают его, где только могут. Кроме того, они необразованны и ничего не понимают даже в своей собственной военной профессии, чего следовало бы ожидать… То, что они так плохо разбираются в чисто материальных вопросах ведения войны, говорит против них. Их воспитание на протяжении нескольких поколений осуществлялось неправильно…»], особого склада ума и характера, а также мужества, чтобы идти навстречу опасности и брать на себя ответственность как перед судом внешних сил, так и в своей собственной стране. Кроме того, он должен быть в состоянии переносить большие физические и духовные нагрузки. Сила и уравновешенность натуры и рассудка, большая энергия, стойкость и твердость характера завершают список качеств, которые, по мнению Клаузевица, должны отличать выдающегося полководца. При этом они могут быть выражены в разной степени. Часть этих качеств была присуща Гитлеру в значительной мере. Своим интеллектом он мог смело поспорить со знаменитыми фельдмаршалами и генералами второй мировой войны. Его рассудок и смелость, его стойкость, энергия и твердость были выдающимися. Как он сам выразился 20 мая 1943 г., в вопросах стратегии у него был настолько «хороший нюх», что он «предугадывал события заранее» [Альберт Шпеер, ссылаясь на собственный опыт, сообщил автору в беседе (ноябрь 1967): «У Гитлера всегда присутствовало шестое чувство».]. Тонко развитым чутьем он моментально выявлял слабые места противника и в большинстве случаев умел лучше военных использовать время и ситуацию, чтобы претворить в жизнь свои замыслы. «Он умел использовать для своих целей и к своей выгоде невыгодную ситуацию, в которую демократические страны загнали себя в столкновении с политикой „третьего рейха“».

Гитлер уверенно проводил в жизнь свою волю по отношению как к военным, находившимся в плену традиций, так и к партийным функционерам и министрам своего правительства. Относительно односторонне информированные военные не могли противостоять его натиску, так же как и представители гражданского дворянства и буржуазии. Показательно в этом плане суждение Йодля, высказанное им в Нюрнберге: «Гитлер был вождем и личностью невероятного масштаба. Его знания и ум, его ораторские способности и воля в конечном итоге одерживали верх в любом споре». Его харизматические способности даже под конец жизни были настолько велики, что даже глубоко разочарованные генералы, которые незадолго до окончания войны приходили на основании военной ситуации к выводу, что их пути с Гитлером расходятся, не могли избавиться от его влияния. Так, например, Эберхард фон Брайтенбух, адъютант фельдмаршала Энста Буша, рассказывал, что в марте 1945 г. изможденный и раздраженный фельдмаршал в перепачканной полевой форме отправился к Гитлеру в Берлин, чтобы высказать ему, наконец, в открытой форме «свое мнение». Когда он после беседы уходил от Гитлера, его как будто подменили, и он в этот момент верил в окончательную победу Германии. Гитлер за короткий срок радикально переубедил этого опытного фронтовика, который всего час назад видел вещи такими, какими они были на самом деле, в правильности своих аргументов и мер, хотя они в то время отражали лишь его искаженные и ирреальные представления. Однако столь же сильно были в нем выражены и его недостатки и слабости характера. Таким образом, ему не хватало одной из важнейших предпосылок, которая, по мнению Клаузевица, отличает «военного гения»: гармонии не противоречащих друг другу черт характера. Так, с одной стороны, Гитлер просто невероятным образом очаровывал своих сторонников, а с другой – уклонялся от любых личных человеческих контактов. В 1945 г. никто не мог бы похвастать тем, что является его другом. Исключительно хорошо разбираясь в технике, он своевременно отдавал распоряжения о производстве новых совершенных видов оружия и отправке их на фронт [Йодль диктовал, находясь в заключении в Нюрнберге: «Гитлер создал министерство вооружений и боеприпасов под руководством Тодта. Только самолетостроение и кораблестроение оставались в ведении люфтваффе и военно-морского флота. Начиная с этого времени он ежемесячно устанавливал цели, направление и объем производства оружия и боеприпасов вплоть до последних мелочей. Он требовал только точные цифры наличия, расхода и производства за последний месяц. Но помимо этого Гитлер со своим поразительным тактико-техническим кругозором был создателем современного вооружения для армии. Его заслугой является то, что на смену 3,7– и 5-сантиметровым противотанковым пушкам пришла 7,5-сантиметровая, что танки перестали оснащать короткоствольными орудиями и поставили на них длинноствольные 7,5– и 8,8-сантиметровые. По инициативе Гитлера появились современные танки „Пантера“, „Тигр“ и „Королевский тигр“».]. И все же, проявляя особый интерес к новшествам, он ограничивался лишь теми из них, которые вписывались в сферу его кругозора, и противился другим относительно понятным и полезным новинкам, отстаивал взгляды, казавшиеся невероятно примитивными по сравнению с его неоспоримыми интеллектуальными способностями, и порой упрямо цеплялся за мелочи, упуская важные вещи. Можно однозначно доказать, что упрямство и самомнение Гитлера, его нетерпимость, недоверчивость, нежелание слушать чужое мнение, то есть все те качества, которые затемняли несомненные задатки полководца, были следствием болезней. Тот факт, что, несмотря на тяжелые недомогания, Гитлер на протяжении войны переносил невероятные физические и психические нагрузки и был подлинным мотором с успехом выстроенной им гигантской военной машины, он объяснял своим вегетарианским образом жизни. Однако один из его врачей придерживался другого мнения: «Если Гитлер, несмотря на вегетарианство, оставался достаточно дееспособным в физическом и духовном плане, то это… можно считать исключением, почти феноменом» [Гизинг отмечал: «Факты противоречат этому. Перед приходом к власти он был более работоспособным. По данным Шауба и Линге… Гитлер любил (до 1932 г. – Прим. автора.) очень жирное свиное мясо и уже за первым завтраком потреблял животный белок».]. О том, что поддерживало его жизнь в 1944 г. (наряду с многочисленными лекарствами Мореля, картофелем, фруктами и овощами), можно узнать из письма Мартина Бормана, которое он направил секретной почтой в адрес Генриха Гиммлера спустя две недели после покушения Штауфенберга и в котором заказывались продукты питания для Гитлера «предположительно на один месяц»: 20 пакетов подсушенных хлебцев, 20 пакетов сухарей, 3 пакета пшеничных хлопьев, 3 пакета овсяных хлопьев, 3 пакета проросших зерен пшеницы, 15 пакетов глюкозы в таблетках, 2 флакона витаминов А и R, 1 флакон филоцитина (дрожжевой препарат), 2 пакета эндокринной соли, 2 пакета сушеных плодов и чашелистиков шиповника, 4 пакета «Базики» (смесь минеральных веществ, имеющих щелочную реакцию), 1 килограмм льняных семян, чай из ромашки и 2 пакета титровальной соли. Большую часть войны Гитлер провел под толстой бетонной крышей в своей ставке в Восточной Пруссии, которая, по известному выражению Йодля на суде в Нюрнберге, представляла собой смесь монастыря и концлагеря. Он ушел от реальности и избегал непосредственного соприкосновения с ней. Хотя он был ярко выраженным «человеком воли и дела», как писал его врач доктор Гизинг в ноябре 1945 г., «он уже не мог смотреть на нужды и ужасы повседневности, отчаянную ситуацию на фронтах и бедственное положение гражданского населения. Это не было заботой о собственной безопасности… 15 сентября 1944 г., например, он после рентгенологического обследования с незначительным количеством охраны прошел через большую толпу напиравших на него людей и даже неоднократно фотографировался с ними. Уже начиная с предыдущего года (1943. – Прим. автора.) он не вылетал на фронт и не совершал поездок на промышленные предприятия… В течение длительного времени он жил в бункере, где узнавал обо всех неудачах и успехах только по телеграфу и по радио, а не из бесед с очевидцами». Показателен анализ медицинских материалов, сделанный Гизингом в 1945 г., где описано состояние Гитлера после 20 июля 1944 г. В нем, в частности, говорится: «Гитлера нечасто удавалось переубедить». Это было почти невозможно даже в медицинских вопросах, «когда факты однозначно свидетельствовали против него». На основе его «конституциональной психопатии и связанного с ней твердого убеждения, что он все знает и умеет лучше других, возникла тяжелая нейропатия. Одним из признаков этого… было то постоянное преувеличенное внимание, которое он уделял деятельности своего кишечника и желудка. Сюда же можно отнести и то, что он часто щупал пульс… а также его постоянные мысли о скорой смерти. Он неоднократно говорил осенью 1944 г., что ему осталось жить 2–3 года… Еще одним признаком была его постоянная бессонница, на которую почти не оказывали воздействия медикаменты, а также распорядок дня, составленный вопреки всем законам физиологии, когда ночь превращалась в день, а день в ночь… Несмотря на то что после ночного обсуждения обстановки он еще один-два часа пил чай, он все же не мог уснуть, несмотря на большую усталость. В то же время он энергично отказывался от длительных прогулок, которые могли бы вызвать физиологическую потребность в сне». Тот факт, что он начиная с 1942 г. ставил несгибаемую выдержку и упорство выше гениальных стратегических планов, а по мере продолжения войны все чаще восхвалял фанатичную волю, отражает взаимосвязь между его болезнями и положением на фронтах. Хотя его ум вплоть до самой смерти оставался ясным и острым, но с 1942 г. он утратил гибкость. Заранее составленные «программы» и сформированные в прошлом мнения все в большей степени доминировали над реальностью и выдвигаемыми ею требованиями. Под конец Гитлер признавал только те события и ситуации, которые укладывались в сложившуюся у него общую картину. Насколько далеко это заходило, демонстрируют протоколы совещаний от 23, 25 и 27 апреля 1945 г., где, в частности, говорится: «Продвинуться вперед может только тот, кто собирает всю силу в кулак и атакует как сумасшедший!» Всего за неделю до того, как Красная Армия, насчитывавшая 2,5 миллиона солдат, 41 600 орудий, 6250 танков и 7560 самолетов, нанесла удар по немецким оборонительным порядкам, в которых было задействовано всего 44 630 солдат, 42 531 ополченец фольксштурма и 3532 члена гитлерюгенда и других вспомогательных формирований, лишь половина из которых была вооружена винтовками, водрузила советское знамя над рейхстагом в Берлине и начала поиски его трупа, Гитлер все еще ссылался на Клаузевица, рассуждал о разногласиях между союзниками, надеялся на военные успехи фактически уже давно не существующего рейха, передвигал армии по зеленому сукну стола, проявлял беспокойство по поводу добычи нефти в Австрии, отдавал ничего не значащие распоряжения и планировал стратегические операции, которые ввиду сложившейся обстановки можно было приписать лишь пациенту сумасшедшего дома.

Утверждение Перси Эрнста Шрамма, что Гитлер в результате кризиса на Восточном фронте зимой 1941–42 гг., катастрофы под Сталинградом, капитуляции в Северной Африке и других военных поражений очень изменился и стал «упрямее и, как он сам выражался, фанатичнее», настолько же не соответствует фактам, как и точка зрения Варлимонта, что после изменения характера войны не могло быть и речи о «внезапном снижении уровня руководства». Гитлера изменили не военные события, а течение болезней, которое оказывало влияние на ход войны, что осознавал и сам Гитлер. Не случайно он постоянно беспокоился о состоянии здоровья Муссолини, которое он считал «решающим» фактором в оценке развития событий в Италии (а следовательно, и всего военного союза). Его собственное самочувствие в принципе никогда (за исключением конца 1944) не отражало военного положения. Так, он порой выглядел заметно подавленным и усталым и говорил о предчувствии смерти, когда у него были все основания для радости, например в начале августа 1941 г. после взятия Смоленска. С другой стороны, он относительно неплохо выглядел, когда немецкие войска терпели поражение на фронтах, как это было в 1941 г. в Африке. Серьезные неудачи под Гондаром в Абиссинии, в Тобруке, Бенгази, Бардии и Соллуме не оказали заметного влияния на его физическое состояние. И наоборот, весной 1942 г., когда его болезни обострились, Роммель добился больших успехов и находился на пути в форт Бир-Хашейм, который 11 июня был захвачен немцами. Тяжелое воспаление мозга, которое он перенес вскоре после этого в Виннице [Сразу же после этой болезни, за которой последовали сталинградская катастрофа и поражения в Северной Африке, у Гитлера стали заметны красные пятна на щеках, начали дрожать левая рука и левая нога, взгляд стал неподвижным. Он легко возбуждался и приходил в бешенство, если кто-то допускал возражения, которые его не устраивали.], оказалось решающим моментом. С тех пор у него больше не возникало стратегических идей, и даже планы военных операций он излагал только в общем виде.

Неудачи и поражения всегда лишь на короткое время выбивали Гитлера из колеи. Сильных изменений личности они у него, по всей видимости, не вызывали. Он довольно легко и быстро перенес смерть матери, отказ в приеме в Академию изобразительных искусств, крах своих идеалов в 1918 г., провалившийся путч 1923 г., некоторые разочарования в ходе выборов во времена Веймарской республики и ряд тяжелых военных поражений в годы второй мировой войны. За исключением смерти Гели все это не оставило на нем видимых следов. Покушение Штауфенберга, которое, с одной стороны, нанесло ему множество физических повреждений, а с другой – даже принесло ему на некоторое время облегчение состояния здоровья, он стряхнул с себя, как Кейтель пыль с мундира после взрыва. Переводчик Муссолини слышал, как Гитлер сказал во время приема дуче вскоре после покушения, что ему жалко только испорченных новых брюк. В течение 5 недель он полностью восстановился после событий 20 июля 1944 г.

Лишь немногие критически настроенные личности из непосредственного окружения Гитлера осознавали, что он уже в 1942 г. был совсем не тем человеком, который создал НСДАП, взял власть в 1933 г. и целенаправленно усиливал ее, в 1939 г. начал войну и вел ее до 1941–42 гг. с неожиданным успехом. Некоторые из них, в том числе, как ни странно, и Генрих Гиммлер, пришли поэтому к убеждению, что Гитлер в корне изменился и его вряд ли можно считать нормальным. Поэтому его необходимо было отстранить от власти или даже устранить физически. К лету 1942 г. относятся первые попытки борцов сопротивления по созданию подходящих взрывчатых веществ для покушения, которое должно было устранить бесповоротно «свихнувшегося» Гитлера. Уже в то время, как Гитлер 1 августа 1942 г. писал «приказ № 46», в котором указывалось на необходимость «усиления борьбы с бандитизмом на востоке», где возлагал на Генриха Гиммлера полную ответственность за борьбу с бандами в рейхскомиссариатах и накопление и анализ опыта в области борьбы с бандитизмом, Гиммлер и его начальник разведки Вальтер Шелленберг встретились в полевой ставке Гиммлера в Виннице на Украине и, как сообщил Шелленберг в 1956 г. [Описание Шелленберга, очевидно, соответствует действительности. Уже 4 августа 1942 г. Гиммлер дал указание гестапо собрать сведения о происхождении Гитлера.], разработали план отстранения Риббентропа и лишения Гитлера власти, который предусматривал, что Гиммлер займет место фюрера и начнет мирные переговоры с западными союзниками. Утверждение Безыменского, что Гиммлер, Шелленберг и Вольф, вступая в контакты с западными странами, действовали по заданию Гитлера [Здесь достаточно только указать, что Гитлер не стал бы участвовать в акциях, которые предусматривали его полное устранение.], не соответствует действительности [28.4.1945 г. около 21 часа, за два дня до самоубийства, Гитлер узнал из перехваченной телеграммы корреспондента агентства «Рейтер» Пола Скотта Рэнкина, что рейхсфюрер СС предложил западным союзникам капитуляцию Германии. Он пришел в бешенство, как писала позднее Ханна Райч. Затем он продиктовал: «Перед смертью я исключаю бывшего рейхсфюрера СС и министра внутренних дел Генриха Гиммлера из партии и лишаю его всех государственных постов… Геринг и Гиммлер своими тайными переговорами с врагом, проводимыми без моего ведома и помимо моей воли, а также противозаконными попытками захвата власти в государстве причинили неисчислимый ущерб стране и всему народу, не говоря уже о том, что они предали лично меня». Последовавший немедленно вслед за этим приказ генерал-фельдмаршалу фон Грайму, которого Гитлер назначил преемником Геринга, вылететь из Берлина и арестовать Гиммлера, уже не мог быть исполнен вследствие сложившейся ситуации. Гиммлер покончил с собой лишь 23 мая 1945 г., спустя 23 дня после Гитлера. Его заместитель группенфюрер СС Герман Фегеляйн, который якобы 27.4.1945 г. пытался сбежать за границу, поплатился жизнью не только за свое дезертирство, но и одновременно за измену своего шефа, которого Гитлер как-то назвал «верным Генрихом», То, что Фегеляйн был зятем Евы Браун (а следовательно, и самого Гитлера), его в тот момент не интересовало.]. Разумеется, Гитлер не был осведомлен и о том, что Гиммлер, присягая ему 25.7.1942 г. в верности и преданности и сообщая, что благодаря его заслугам уже 4500 голландцев, 200 швейцарцев и 250 шведов проходят военную службу в рядах ваффен-СС, одновременно интересовался у своего личного врача Феликса Керстена, можно ли «с полным основанием утверждать, что фюрер душевнобольной».

Гитлер не был «душевнобольным», как полагал Гиммлер, хотя его аргументы, поведение и решения уже в 1943 г. порой давали основания для таких предположений. Они стали следствием того факта, что болезни лишили его ум гибкости и очень ускорили отдельные проявления старения. Так, например, он переоценивал силу своей воли, с помощью которой прежде добивался удивительных результатов, но которая во время войны должна была стать источником поражений, если противопоставлять ее действиям противника без учета обстановки. Характерна в этом отношении его реакция на совещании 20 мая 1943 г., в котором принимали участие Кейтель, Роммель, Варлимонт, Хевель, Шмундт и Шерф. Когда обсуждался вопрос переброски дивизии «Герман Геринг» с Сицилии, Гитлер категорично заявил: «Самое главное – это не паромы, а воля». Он отказывался в сложных ситуациях учитывать в должной мере намерения и силу противника. Легендой является утверждение, что он всегда очень быстро принимал смелые военные решения. Насколько смело, рискованно и авантюристично он принимал политические решения и действовал до 1939 г. (например, в ходе оккупации Рейнской области и Австрии), настолько же медлительно и нерешительно он поступал как полководец (если не считать норвежской кампании). В качестве военачальника он вовсе не был похож на человека, который «атакует как сумасшедший». Он обычно уклонялся от принятия военных решений, которые ему не нравились из-за большой степени риска. Если обстановка складывалась таким образом, что эти решения были неизбежны, он оттягивал их до последней возможности, что зачастую давало возможность противнику укрепить свое положение или подготовиться к ним другим образом. Он упрямо отказывался сдавать позиции, которые уже невозможно было удержать. Если же в конце концов он соглашался на настойчивые требования генералов, то только скрепя сердце, когда время уже было упущено. Насколько его состояние здоровья влияло на принятие военных решений, видно, в частности, из его отношения в начале 1944 г. к Манштейну, который был самым опасным противником союзников после Лиддела Харта, чья отставка была связана не только с хроническими болезнями, но и еще с добавившимся заболеванием правого глаза. По мере обострения болезней Гитлер, опираясь на «свой опыт времен первой мировой войны, все чаще отказывался пусть даже на короткое время оставлять завоеванные прежде территории и оголять второстепенные фронты и театры военных действий ради тех участков фронта, где можно было добиться решающих успехов. Предложения генералов о подготовке запасных позиций и укреплений в тылу он не принимал. Тыл оставался открытым вплоть до осени 1944 г., когда было уже поздно, хотя уже в 1943 г. было ясно, что это роковая ошибка. В результате измотанные войска, вынужденные покинуть свои позиции, не могли найти никакого пристанища и опоры, вследствие чего отступление, которому Гитлер противился всеми силами, происходило еще быстрее. Однако он упорно оставался на своей точке зрения, сформированной на основе опыта времен первой мировой войны, что генералы думают только об отступлении.

Его неправильные решения по техническим вопросам, в частности относительно люфтваффе и танковых войск, после 1941 г. стали причиной многих неудач. Так, например, он не поддержал создание реактивных самолетов, над которыми уже с 1941 г. велась работа на заводах Хейнкеля в Ростоке, так как надеялся, что сможет в ходе молниеносной войны одолеть и Советский Союз. В день начала операции «Барбаросса» он приказал снизить производство вооружений. Однако распоряжение об окончательном прекращении серийного производства реактивного самолета «Мессершмит-262», отданное им в сентябре 1943 г., было всего лишь следствием тупой упрямости вследствие обострения болезней в середине 1942 г. и нежелания воспринимать новшества, что ему было свойственно и до этого. Уже за шесть месяцев до этого, в марте 1943 г., когда он вернулся из Винницы в Восточную Пруссию, он был стариком и очень плохо выглядел. Вследствие кифоза грудного отдела позвоночника и легкого сколиоза у него была несимметричная и сгорбленная осанка. Левая рука и левая нога дрожали. У него был неподвижный взгляд выпученных глаз, он с яростью реагировал на безрадостные известия и предложения, не соответствовавшие его планам, и упрямо отстаивал «запрограммированные» ранее точки зрения. Для улучшения аппетита, снятия усталости и стимуляции сопротивляемости организма он дважды в день принимал витамины А и D, а также интелан, содержавший глюкозу, а для восполнения дефицита фосфора и стимуляции гладкой мускулатуры тонофосфан, а вслед за этим антигазовые пилюли Кестера и мутафлор, замененный впоследствии на сухой препарат «коли-гамма». Кроме того, он принимал для улучшения пищеварения эвфлат, для снятия депрессивных состояний через день по 2 ампулы простакрина (экстракт из семенников и предстательной железы) и, в сочетании с другими лекарствами, витамультин с кальцием через день. То, что Гитлер в начале 1944 г. вопреки своим же принятым в сентябре прошлого года решениям (которые саботировал Альберт Шпеер, отвечавший за вопросы вооружения) вдруг усиленно начал настаивать на скорейшем массовом производстве реактивных самолетов «Мессершмит-262», особенно ярко подчеркивает диагноз, поставленный его лечащими врачами. Но и это еще не все. Несмотря на то, что многие специалисты настоятельно советовали ему использовать этот самолет в качестве истребителя, Гитлер упрямо сопротивлялся этому и принял решение выпускать его в качестве бомбардировщика без стрелкового оружия на борту. Насколько хорош, по мнению экспертов, был бы «Мессершмит-262» как истребитель, настолько же бесполезен он был как бомбардировщик. Когда немецкие летчики-истребители умоляли Гитлера разрешить использовать этот самолет против американских армад бомбардировщиков, он уклонился от принятия решения. Он не был готов даже к тому, чтобы провести испытания. Он упрямо оставался при своем мнении и утверждал, что «Мессершмит-262» из-за своей высокой скорости будет уступать более медленным, но, на его взгляд, более маневренным самолетам противника. Осенью 1944 г. он запретил в дальнейшем обсуждать эту тему, когда офицеры Генерального штаба и генералы люфтваффе в очередной раз окольным путем попытались убедить его в ошибочности этого решения. По мнению Шпеера, «Мессершмит-262», достигавший с помощью двух реактивных двигателей скорости в 800 км/час и невиданной для того времени скорости набора высоты, мог бы уже в 1944 г. производиться серийно. Точно так же серийно могли производиться и ракеты класса «земля-воздух», и морские торпеды. Ракеты обладали еще большей скоростью, чем «Мессершмит-262», и самостоятельно наводились с помощью тепловых лучей на самолеты противника, в то время как торпеда реагировала на звук и поражала корабли даже при самых искусных попытках маневрирования. Однако Гитлер запретил и их производство, тем самым ослабив свои позиции. «Я и сегодня придерживаюсь мнения, – заявлял Шпеер в 1969 г., – что ракеты в сочетании с реактивными самолетами весной 1944 г. могли бы сорвать воздушные атаки западных союзников на наши промышленные объекты. Вместо этого (с июля 1943 г. – Прим. автора.) колоссальные средства были брошены на конструирование и производство ракет „Фау-2“, которые к моменту их применения осенью 1944 г. оказались совершенно ошибочным решением». Гитлеровская программа мирового господства имела относительно долгосрочный характер, а его стратегия в целом была рассчитана на тот способ ведения войны, который с 1939 по 1941 г. привел в изумление весь мир: на молниеносный «блицкриг». «Будучи более прозорливым, чем его военные советники, он понял, что Германия, имевшая ограниченные источники… в случае затягивания войны всегда будет находиться в невыгодном положении. Единственным способом выиграть войну были быстрые внезапные наступательные действия, при которых страх и превосходство сил первого удара определяли исход сражения, прежде чем жертва успевала собрать силы или обратиться за посторонней помощью». Военные кампании до 1941 г. подтверждали точку зрения Гитлера. Война против Польши длилась четыре недели, против Норвегии – восемь, Голландия была покорена за пять дней, а Бельгия за семнадцать. В течение шести недель Гитлер завоевал Францию, за одиннадцать дней Югославию, за три недели Грецию. До начала операции «Барбаросса» рецепт Гитлера себя оправдывал. Однако в России, которую он также намеревался покорить в ходе молниеносной войны [Вермахт был оснащен только для ведения боевых действий в летних условиях. В день начала наступления Гитлер приказал снизить производство вооружений, а 14.7.1941 г. заявил в своем приказе № 32 b, что численность армии также должна быть сокращена.], этот рецепт дал сбой. То, что иначе и быть не могло, Гитлер понял лишь тогда, когда было уже слишком поздно и война в принципе была уже проиграна.

Можно привести несколько примеров того, как Гитлер играл роль полководца и стратега. Тому, что Гитлер, несмотря на оказываемое против Польши военное давление, стремится к политическому решению, как и в случае с Чехословакией в Мюнхене в 1938 г., верил в августе 1939 г. даже Генеральный штаб [Пилот Гитлера Ганс Баур рассказывал о беседе Гитлера с Риббентропом утром в день объявления войны: «По моему мнению, Гитлер решился на войну лишь тогда, когда понял, что Англия и Франция не станут вмешиваться».], который Гитлер держал в неведении и информировал ровно настолько, насколько считал нужным. В качестве военачальника он был еще скрытнее, чем обычно. Примером могут служить его высказывания, сделанные 28 декабря 1944 г. в связи с наступлением в Арденнах. «Тот, кому не положено знать об этом, – заявил он командному составу, – тот и не должен знать. Тот, кто должен знать, может узнать об этом не ранее, чем это необходимо. Это самое главное. И никто из тех, кто что-то знает, не имеет права появляться на передовой, чтобы его не взяли в плен. Это главное требование…» Он никому не доверял больше того, что было необходимо. Даже Ева Браун, например, не знала до начала операции «Барбаросса», что должно произойти. Незадолго до этого Гитлер сказал ей, что ему необходимо на пару дней съездить в Берлин. В действительности же он направился в Восточную Пруссию, чтобы завершить последние приготовления к восточной кампании. До начала польского похода ни один из военачальников, кроме Германа Геринга, не был посвящен в суть происходящего. Генерал-полковник Йодль, бывший начальником штаба вермахта, диктовал своей жене в 1946 г. в тюрьме: «Ни один военный не мог знать… начнется ли наступление, будет ли это наступление спровоцированным или нет, будет ли это наступательная или оборонительная война… Когда вслед за этим начала раскручиваться пропагандистская машина, когда началась концентрация войск у польской границы, то все крупные военачальники хотя и были в курсе оперативных задач… но политическая и стратегическая сторона дела оставалась для них непроницаемой тайной… Стояла ли вообще за мобилизацией серьезная цель нападения на Польшу, или это было задумано только как средство оказания давления, чтобы усадить Польшу за стол переговоров, как в 1938 г. Чехословакию? Разве не должна была эта надежда превратиться в уверенность, когда наступление, назначенное на 26 августа, было приостановлено? Командующие армиями и руководство Генерального штаба, за исключением Геринга, не были осведомлены о деталях политической борьбы великих держав за сохранение мира».

После на удивление успешного польского похода, в котором Гитлер возложил решение военных задач на Генеральный штаб, учитывавший его пожелания по ведению наступательных действий с территории Восточной Пруссии, западные страны не начали военных действий, что Гитлер истолковал как признание слабости. 27 сентября 1939 г. он без предварительного согласования с командующим сухопутными войсками заявил верховному командованию, что уже осенью намерен начать наступление на западе, даже если все соображения военного характера говорят не в пользу этого решения. «Командующий сухопутными войсками был не согласен с этим, – вспоминал Йодль. – Он хотел перейти к обороне на границе и у Западного вала приостановить течение войны. Он пытался прикрыть это свое желание военными причинами, в первую очередь недостаточной готовностью армии к задачам такого гигантского масштаба… Все генералы воспротивились планам Гитлера. Но им это не помогло». «Дальнейшее выжидание, – говорится в приказе Гитлера от 9 октября 1939 г., за которым просматривается целенаправленный и хорошо продуманный со стратегической точки зрения план войны, – приведет не к отказу Бельгии и, возможно, Голландии от нейтралитета в пользу западных стран, а в значительной степени усилит военную мощь наших врагов, лишит нейтральные страны веры в окончательную победу Германии и не будет способствовать привлечению Италии на нашу сторону в качестве военного союзника… В связи с этим для продолжения военных операций приказываю…

а) Подготовить наступательную операцию на северном фланге Западного фронта на территории Люксембурга, Бельгии и Голландии. Наступление должно быть начато максимальными силами и в возможно кратчайшие сроки.

б) Целью операции должен стать разгром максимального количества оперативных соединений французской армии и воюющих на ее стороне союзников и одновременный захват по возможности большей территории Голландии, Бельгии и Северной Франции в качестве плацдарма для развертывания воздушных и морских военных действий против Англии и обеспечения безопасности жизненно важной Рурской области».

Верховное командование вермахта, низведенное Гитлером практически до роли послушного исполнителя приказов, смирилось с этим решением и разработало приказ на начало наступления, хотя ведущие военачальники сомневались в его успехе. Они были знакомы с проведенным уже в конце польской кампании по заданию верховного командования исследованием генерала Генриха фон Штюльпнагеля по вопросу продолжения войны на западе, которому они в силу своей профессиональной ограниченности придавали больше значения, чем стратегическим и оперативным представлениям Гитлера. Заключение Штюльпнагеля о неспособности германской армии прорвать линию Мажино до 1942 г. они восприняли буквально как истину в последней инстанции. Поэтому их весьма озадачил план Гитлера [Вероятно, Штюльпнагель и командование принимали во внимание, что германское правительство лишь незадолго до того гарантировало этим странам уважение их позиции нейтралитета.] обойти линию Мажино по территории Бельгии и Голландии. То, что его план не мог быть реализован в 1939 г., объясняется погодными условиями. «Сильнее Гитлера, – писал Йодль, – оказался только бог погоды. Похолодание так и не наступило. Пришлось ожидать сухой весны. Дата 10 мая 1940 г. была выбрана правильно. Гитлер наметил направление прорыва через Мобеж на Аббевиль. Планы Генерального штаба по охвату противника он сломал путем поначалу осторожного, а затем все более настойчивого и бесцеремонного вмешательства в оперативное руководство войсками». Замысел Гитлера, основывавшийся на соображениях Манштейна, отличался от традиционных взглядов Генерального штаба, который намеревался совершить прорыв на правом фланге. Гитлер решился на нарушение нейтралитета Голландии, Бельгии и Люксембурга и на наступление по центру в направлении Седана – Аббевиля, что побудило Йодля записать 13 февраля 1940 г. в свой дневник: «Я должен обратить внимание на то, что прорыв на Седан – это путь скрытого обхода, на котором может устроить ловушку бог войны».

О том, что в немецкой оборонной промышленности дела в то время обстояли не лучшим образом, не знали ни германская общественность, ни разведывательные службы союзников. Хотя в соответствии с требованием Гитлера, выдвинутым им в 1936 г., вермахт и экономика должны были уже к 1940 г. быть готовы на случай войны, однако программа вооружений, исходя из возможностей немецкой промышленности, разворачивалась медленно. Вплоть до сентября 1939 г. ни в одной отрасли немецкой экономики ничто не предвещало подготовки к войне. Даже в мае 1940 г., когда доля оборонной промышленности в общем объеме производства составляла все еще менее 15 % [В 1941 г. она составляла уже 19 %, в 1942 – 26 %, в 1943 – 38 %, а в 1944 – 50 %. По данным Шпеера, индекс производства взрывчатых веществ возрос со 103 в 1941 г. до 131 в 1943-м и до 226 в 1944 г. Индекс производства боеприпасов, включая авиабомбы, вырос со 102 в 1941 г. до 106 в 1942-м, 247 в 1943-м и 306 в 1944 г.], ежемесячно производилось менее 40 танков (в 1944 г. более 2000 в месяц). Ежемесячное производство самолетов в Германии (включая гражданские, учебные и транспортные самолеты) в 1939 г. не достигало уровня 1000 штук, в то время как в 1944 г. после длительных бомбардировок, вызвавших сильные разрушения, одних только истребителей за тот же срок выпускалось более 4000. Громогласное заявление Гитлера 1 сентября 1939 г., что он выделил 90 миллиардов марок на нужды вооружения, могло, исходя из сложившейся ситуации, обмануть только дилетантов. Военное руководство знало, что запасов сырья могло хватить в лучшем случае на 12 недель войны, что 25 % цинка, 50 % свинца, 65 % минеральных масел, 70 % меди, 80 % каучука, 90 % олова, 95 % никеля и 99 % бокситов импортировалось из-за границы. Разумеется, это не было секретом для Гитлера, но он знал и то, что стратегическое и военно-промышленное положение рейха существенно изменилось после заключения 23 августа 1939 г. советско-германского пакта о ненападении. Он распорядился интенсифицировать производство искусственного каучука и синтетического топлива, положившись на экономическую поддержку и нейтралитет Советского Союза, который, помимо прочего, должен был обеспечить ему после захвата Польши возможность сосредоточить все войска на западном направлении, не опасаясь угрозы с тыла, и планировал поставки сырья из Юго-Восточной Европы и Скандинавии.

Однако сразу же после польского похода Гитлер оказался в тяжелой ситуации. И он, и Генеральный штаб знали, как долго можно продолжать боевые действия, даже с учетом расходов на «молниеносную войну». Они в состоянии были подсчитать, что хотя запасов сырья могло хватить примерно на три месяца, война закончилась бы в течение всего 14 дней, если бы французы и англичане начали наступление на западе. И почти полностью израсходованные в ходе польской кампании запасы боеприпасов, и совершенно недостаточная численность войск в районе Западного вала были реальными фактами, которые превращали продолжение наступательных действий в авантюру. Однако Гитлер был готов к этому. Он знал, что время работает не на него, а против него. Трудно сказать, переоценивал ли он в то время свои позиции или недооценивал противника. Генеральный штаб, которому были известны и история НСДАП, и вера Гитлера в свою удачу, базирующаяся на военном опыте, и его готовность к риску, проявлял скепсис. Он не мог получить к 1939 г. в свое распоряжение 3,2 миллиона солдат, необходимых ему для войны. Подготовку получили лишь четыре призыва – 1914, 1915, 1916 и 1917 г. рождения. Однако Гитлер, лучше осведомленный в деталях, чем Генеральный штаб, верил, в отличие от обескураженных военных, что его наступление принесет не дополнительные проблемы, а быструю победу над Францией. Франция, которая была важнейшим партнером Англии на континенте, должна была потерпеть поражение в ходе блицкрига, что заставило бы Англию под впечатлением этой победы окончить войну.

После удачного исхода «судетского кризиса» Гитлер был более, чем когда-либо, убежден, что сердца немецкого народа принадлежат ему безоговорочно. Даже обидчивые военные успели забыть, как он во время «судетского кризиса» проигнорировал мнение верховного командования и внушал военному руководству, что в этой ситуации необходимы не военные, а политические решения, которые может принять только он один [Выступление против Гитлера, подготовленное во второй половине сентября 1938 г. ведущими военачальниками (к которым принадлежал и генерал-фельдмаршал Эрвин фон Вицлебен), сорвалось ввиду успехов Гитлера в Берхтесгадене, Годесберге и Мюнхене.]. С полной убежденностью Гитлер заявлял 8 ноября 1938 г.: «Если вообще существует человек, который несет ответственность за немецкий народ… то это я».

Сразу же после того, как адмирал Эрих Редер 12 декабря 1939 г. указал на опасность, грозящую рейху и немецкой военной экономике, если англичане оккупируют Норвегию, как рекомендовал правительству английский морской министр Уинстон Черчилль 19 сентября 1939 г., Гитлер [Уинстон Черчилль настаивал на захвате норвежских портов Нарвик и Берген.], к ужасу своих генералов, отстранил и командование вермахта, и начальников Генерального штаба и оперативного отдела от стратегического руководства войсками [Уже 13.12.1940 г. Йодль вопреки существовавшим прежде традициям передал 1-му офицеру Генерального штаба люфтваффе (отдел L) приказ Гитлера, что «изучение вопроса оккупации Норвегии будет осуществляться минимальным по численности штабным аппаратом».]. Подобно Наполеону, он решил, что впредь его должны окружать только помощники и исполнители его воли. Правда, возмущенные в глубине души военные (даже Геринг чувствовал себя оскорбленным и проявлял недовольство) тоже выступали за централизованное руководство войсками, но они представляли себе это несколько иначе, чем Гитлер. С учетом того, что операция в Норвегии должна была осуществляться совместными усилиями трех видов вооруженных сил, они не стали бы возражать против объединенного верховного командования вермахта, если во главе его стоял бы один из них. Гитлера это не устраивало, чему можно найти подтверждение в его приказе от 27 января 1940 г., где говорится, что план «Норд» «в дальнейшем будет осуществляться под его личным и непосредственным руководством с учетом общей военной обстановки». Он был убежден, что именно он лучше всего справится с общим (в том числе и оперативным) руководством норвежской кампанией. Будучи знатоком истории и абсолютным диктатором, он стремился исключить трения между внешней политикой и вопросами военного управления, как было, например, во время прусско-французской войны 1870–71 гг. в связи с вопросом, возникшим между Бисмарком и Мольтке, надо ли обстреливать Париж. Не нужны были ему и трудности, которые пришлось преодолевать союзникам при координации стратегии и внешней политики в годы второй мировой войны. Так как он по сути исполнял функции и министра иностранных дел, а само министерство сделал всего лишь исполнительным органом, то его исходная политическая позиция была очень выгодной. Дилемма, возникшая несмотря на значительные преимущества никем не контролируемой концентрации власти, заключалась в том, что Гитлер постоянно проводил главным образом стратегию престижа и в определенных случаях принимал не те решения, которые были необходимы с военной точки зрения.

Гитлер своевременно распорядился о том, чтобы «сосредоточить в своих руках всю норвежскую кампанию». С полной самоуверенностью и опорой на помощь штаба вермахта и других органов, созданных им специально в рамках верховного командования в 1940 г. [27.1.1940 г. Кейтель передал командующим трех видов вооруженных сил соответствующее «пожелание» Гитлера следующего содержания: «Фюрер и высшее командование вермахта хотят, чтобы план „Н“ в дальнейшем осуществлялся под его личным и непосредственным влиянием в теснейшем сотрудничестве с общим военным руководством. По этой причине фюрер поручил мне взять на себя дальнейшие предварительные разработки. Для этих целей в верховном командовании вермахта создается рабочий штаб, который одновременно составит ядро будущего оперативного штаба».], он берет на себя верховное командование сухопутными силами и придает первоначальным военным замыслам Редера наступательный и внешнеполитический характер. После того как соображения Редера после некоторых колебаний были приняты и переработаны им в своем духе, он окончательно уверился, что в данном случае решения должны принимать не военные, а он, глава государства. Начиная с января 1940 г. ему не давал покоя тот факт, что союзники оккупировали Скандинавию, установили господство над Балтийским морем, заблокировали единственный надежный выход из Северного моря в Атлантику и могли помешать Германии в получении необходимой руды из Швеции. Кроме того, он был в тот момент сильно обеспокоен тем, что не сможет сам реализовать собственную «программу» из-за болезней. 9, 11 и 15 января 1940 г. он проходит тщательное медицинское обследование. Результаты, очевидно, оправдывают его опасения. У него очень высокое давление крови. Морель зафиксировал систолическое давление в состоянии возбуждения от 170 до 200 мм при диастолическом давлении 100 мм. Сердце Гитлера, в котором прослушиваются шумы аорты, деформировано и имеет расширение левого желудочка, что дает Морелю основания предписать фюреру полный покой. Однако Гитлер не бережет себя, а настойчиво готовит новый «блицкриг», сам замысел которого кажется генералам слишком смелым, слишком рискованным [Даже Йодль назвал в 1946 г. приказ Гитлера «крайне рискованным». Варлимонт называет эту кампанию «авантюрой». Характерной для описания настроений среди военных является дневниковая запись Йодля от 28.3.1940 г., несомненно относящаяся к планам Гитлера. Там, в частности, говорится: «Отдельные морские офицеры, похоже, проявляют недовольство по поводу учений „Везер“, и их нужно хорошенько встряхнуть».] и даже исключительно безответственным. Однако Гитлер, приняв решение, уже не отступает от него и опасается, что внешнеполитические решения могут лишить его полководческих лавров [Запись в дневнике Йодля от 12 марта 1940 г. гласит: «Ситуация не устраивает нас в военном отношении, так как если вскоре будет заключен мир, то трудно будет найти мотивацию для подготовленной акции». Уже в декабре 1939 г. Гитлер учитывал в своих планах позицию дружественных Германии норвежских политиков. Дневниковая запись Йодля от 12.12.1939 г., где он задает вопрос, что делать, «когда нас призовут», позволяет предположить, что Гитлер в первую очередь думал о Видкуме Квислинге.]. Военные советники придерживались мнения, что оккупация скандинавских стран стала излишней после заключения мирного договора между Финляндией и Советским Союзом 12 марта 1940 г., так как теперь ни у Германии, ни у Англии не было повода для вторжения. Однако Гитлер был не согласен с этим, так же как и с точкой зрения командования военно-морскими силами, что лучшим решением является сохранение Норвегией нейтралитета. Утверждение Йодля, что англичане высадятся в Нарвике, если немцы оккупируют страны Бенилюкса, несомненно, отражает концепцию Гитлера, о непосредственном начале реализации которой Йодль сделал 13 марта запись в своем дневнике: «Фюрер отдал приказ о начале учений „Везер“… Он все еще ищет обоснование». Намерения Гитлера однозначны и хорошо спланированы. С помощью военного похода, который должен для мирового общественного мнения носить «характер мирной оккупации» и аргументироваться необходимостью «вооруженной защиты нейтралитета северных государств» [Гитлер в своем приказе особо подчеркивает, что «сопротивление должно быть сломлено путем применения всех военных средств».], он хочет обезопасить «рудную базу в Швеции» и расширить военно-морские и военно-воздушные базы для борьбы с Англией, а также укрепить положение рейха как морской державы. Гитлер буквально на несколько часов опередил союзников [Не подтверждается фактами утверждение Домаруса, что «Гитлер, часто заверявший, что он своими действиями упредил противника всего на несколько дней или даже на 24 часа, не мог сослаться на то, что западные страны со своей стороны также намеревались высадиться в Норвегии».], которые одновременно готовились к аналогичной акции и 7 апреля 1940 г. начали погрузку на корабли войск, предназначенных для занятия Норвегии.

После того как вермахт 9 апреля перешел в наступление на море и на суше, захватил Данию и высадился в районе Кристиансанда, Ставангера, Бергена и Дронтхейма, а затем после тяжелых кровопролитных боев [При этом были потоплены тяжелый крейсер «Блюхер» и легкие крейсеры «Карлсруэ» и «Кенигсберг».], подавив береговую артиллерию, во фьорде Осло немцы начали нести тяжелые потери. 10 эсминцев, с борта которых полковник Эдуард Дитль высадился в Нарвике вместе с полком горной пехоты, были 10 и 13 апреля уничтожены английским флотом. Для Гитлера, который уже готов был поспешно оставить Нарвик, бывший ключевым звеном всей операции, и вывести войска из Норвегии, этот поход чуть было не стал роковым. Ему пришлось признать, что его опыт первой мировой войны оказался бесполезным и что ему еще предстоит не только многому научиться, но и многое пережить, чтобы стать полководцем, что он может в один миг лишиться целенаправленно создававшегося в течение долгих лет нимба фюрера, и именно в глазах военных, на которых нужно было произвести максимально положительное впечатление для реализации будущих планов. После «длившейся более недели сцены жалкой несостоятельности», по словам Варлимонта, нервный, беспомощный и не уверенный в себе Гитлер вновь обрел себя. Хотя Йодль 17 апреля записал в своем дневнике, что «фюрер вновь начал проявлять темперамент», но еще долгое время после этого дело доходило до крупных трений и порой хаотических ситуаций в связи с тем, что Гитлер многословно рассуждал о деталях и перекраивал планы военных. Не заслуживает особого внимания утверждение Варлимонта, которому так и не довелось во время второй мировой войны командовать даже фронтом, что Гитлер не проявлял в своем поведении образцового спокойствия и уверенности, как Мольтке на полях сражений в Чехии и Франции. В Норвегии опыт операций, в которых задействуются флот, авиация и сухопутные войска, отсутствовал не только у Гитлера. Даже Фридрих Великий, на которого Гитлер охотно ссылался, особенно в конце войны, во время битвы под Мольвитцем в кризисной ситуации присоединился к бегущей кавалерии и позорно оставил в беде свои войска.

Убеждение Гитлера, что в случае войны во Франции и странах Бенилюкса не приходится рассчитывать на то, что Норвегия как театр военных действий останется в стороне, оказалось точным. Англичане покинули Норвегию лишь 8 июня, за день до того, как вермахт достиг Сены и нижнего течения Марны [Норвежские сухопутные части и войска союзников, высадившиеся с 16 по 19 апреля в Намсосе и Андальснесе, были разбиты 20 апреля. Норвежцы капитулировали, союзники в спешке погрузились на корабли и отступили. Хотя англичане, высадившись 14 апреля в Харстаде, вновь спустя две недели захватили Нарвик, но 8 июня они опять покинули Норвегию, которая на следующий день капитулировала. Уже 24 апреля Гитлер передал власть в Норвегии рейхскомиссару Тербовену, которого поддерживал норвежский лидер нацистов Видкун Квислинг.]. Правильным оказалось и реализованное вопреки предложению Йодля решение Гитлера начать наступление на западе 10 мая [Йодль предложил проводить обе операции независимо друг от друга и разнести их по времени.], когда еще продолжалась норвежская кампания и большие силы немецкой авиации были еще связаны в Норвегии.

14 мая 1940 г., спустя четыре дня после начавшегося с опозданием из-за норвежской кампании и погодных условий наступления на западе, Гитлер в указании № 11 изложил основные направления по продолжению операции, где содержался ясный намек в адрес верховного командования, что отныне он намерен сосредоточить в своих руках и оперативное руководство войсками. Штабы нужны ему только в роли аппарата советников, которые на основании его решений формулируют приказы, издаваемые от его имени как верховного главнокомандующего. Спустя 25 лет после французской кампании Варлимонт упрекнет Гитлера в том, что наступление на западе планировалось и осуществлялось без обычной подготовительной штабной работы [Тем не менее Йодль заявил в Нюрнберге, что Гитлер до принятия решения «запросил и тщательно изучил все материалы, карты, сводки о силах противника».]. Однако успешное завершение операции говорит в пользу Гитлера, который снова оказался прав. Подтвердилось его предположение, что французы будут сражаться не так ожесточенно, как в 1914–1918 гг. Генерал Гудериан в 1953 г. писал: «Наступление привело к неожиданному для немецкого верховного командования большому и быстрому успеху». Йодль заявил в Нюрнберге: «Вновь одержала триумф воля и вера Гитлера. Сначала лопнул фронт, а затем рухнули Голландия, Бельгия и Франция. Солдаты поражались, столкнувшись с этим чудом…»

Однако вскоре выяснилось, что далее стратегические планы Гитлера начали давать сбои. Его уверенность в том, что Англия ввиду быстрого поражения Франции изъявит готовность закончить войну, побудила его к тому, чтобы рассматривать победу на западе как окончание этого этапа боевых действий. Однако англичане, хотя и предпочли поберечь свой экспедиционный корпус под Дюнкерком, реагировали все же не так, как ожидал Гитлер, и он начал рассматривать возможность прямого нападения на Англию. В его указании № 16 от 16 июля 1940 г. говорится: «Поскольку Англия, несмотря на безвыходное с военной точки зрения положение, не проявляет готовности к пониманию, я решил подготовить и при необходимости провести операцию по высадке войск в Англии. Цель этой операции заключается в том, чтобы исключить возможность использования английской метрополии в качестве базы для продолжения войны против Германии, а в случае необходимости и полностью оккупировать ее».

Поскольку Англия представляла собой не просто остров у берегов побежденной Франции, а мощную морскую державу, располагавшую колониальными войсками в Канаде, Новой Зеландии, Австралии, Египте, Индии и Южной Африке, Гитлеру после победы над Францией следовало бы срочно начать действовать в духе своего указания № 16 или попытаться реализовать план Редера, который рекомендовал косвенно оказывать военное давление на Англию, чтобы вынудить ее отказаться от продолжения войны. Однако Гитлер, лицо которого уже во время норвежской кампании приобрело одутловатые контуры, оказался вдруг не готов к риску, который таило в себе нападение на Англию. Он медлил и не прислушивался ни к чьим советам. Порой его глаза вспыхивали блеском, который не замечался за ним ранее, а уверенность в себе приобретала агрессивные черты. Еще четыре года назад он был совершенно другим человеком, и не только внешне. Гитлер, тщательно следивший за своим здоровьем, знал это и все чаще обращался к своему личному врачу. Когда он на третий день после заключения перемирия посетил Париж, то вовсе не выглядел сияющим победителем, хотя многие из окружающих этого не заметили. Альберт Шпеер, архитекторы Герман Гислер и Арно Брекер, за которыми Гитлер послал самолет, чтобы доставить их в Париж, рассказывали в своих мемуарах, что фюрер не только отличался от своего окружения, опьяненного победой, но даже прослезился, когда раздался сигнал фанфар. Причиной этого была не «ярко выраженная противоречивость натуры», как полагал Шпеер, не любовь к миру и архитектуре, как предполагали Брекер и Гислер, не скорбь по убитым и раненым, по разрушенным городам и памятникам искусства, а тот факт, что Гитлер, почти непрерывно принимавший лекарства [В это время он принимал антигазовые пилюли Кестера, мутафлор, эвфлат, глюкозу, гликонорм и витамультин с кальцием.], был в то время уже очень болен и считал, что не сможет дожить до исполнения своих конечных целей.

Однако в стратегическом плане дела у Гитлера обстояли совсем неплохо. Франция была разбита, Италия вступила в войну на стороне Германии, что привело к тому, что Англия не только не могла теперь рассчитывать на французский флот, но и временно лишилась своего господства в Центральном Средиземноморье. Германские базы подводных лодок и авиабазы, которые могли наносить серьезный ущерб Англии, Гибралтару и единственной все еще доступной из Европы морской базе в Египте, контролировавшей Суэцкий канал, простирались от Бордо до Нордкапа. После вступления Италии в войну у Гитлера появилась возможность серьезно угрожать Британской империи путем захвата Суэцкого канала, что рекомендовали адмирал Редер, генерал Карл Штудент и Эрвин Роммель. Однако Гитлер медлил. В то время еще никому не бросались в глаза принципиальные перемены в его характере, хотя уже тогда стали заметны нежелание идти на риск и снижение общей гибкости ума. В задачи историка не входит спорить сегодня о том, увенчалось ли бы успехом нападение Германии на Англию. Ничего не меняет в этом и тот факт, что США, которым Гитлер в то время еще не объявил войну, были мало заинтересованы в поддержке Великобритании, исходя из сложившейся обстановки, и Уинстон Черчилль вынужден был доказывать президенту США Рузвельту после немецких успехов в Северной Африке (Бенгази и Тобрук) и на Кипре, что Англия может потерять не только Египет, но и весь Ближний Восток, что будет иметь неблагоприятные последствия для Испании, вишистской Франции и даже Японии.

Складывалось впечатление, что энтузиазм Гитлера и его концептуальные способности иссякли. Он с головой ушел во второстепенные вопросы. Так, например, 12 ноября 1940 г. он дал поручение проверить возможность оккупации Мадеры и Азорских островов и заявил, что его политика по отношению к Франции приведет к «эффективному сотрудничеству» в плане предстоящей борьбы с Англией и побудит Испанию ко вступлению в войну. Он рассчитывал захватить Гибралтар и после оккупации Иберийского полуострова изгнать англичан из Западного Средиземноморья. Но все это были чисто теоретические рассуждения. Все его мысли еще со времен окончания первой мировой войны крутились вокруг «германского похода на восток». Спустя 446 дней после заключения пакта с Советским Союзом он отдает распоряжение «продолжить подготовку к восточной кампании, о которой ранее были отданы устные приказания», и ожидать его приказов о «координации по времени отдельных операций». Его решение игнорировать советы Редера, Роммеля, Штудента и Кортена, которые считали решающей операцией ликвидацию английских позиций в Средиземноморье и на Ближнем Востоке, захват Суэцкого канала и Персидского залива, и направить главный удар на Россию отвечает не только его идеологии и мировоззрению, но и стратегическим «континентальным» представлениям, сложившимся у него еще в годы первой мировой войны на полях сражений во Франции. То, что Гитлер в июне 1941 г., напав на Советский Союз, отказался от своих прежних официальных высказываний последних лет и вернулся к первоначальной точке зрения, шокировало часть народа и военное руководство, которое опасалось такого шага, памятуя уроки походов Карла XII и Наполеона I, хотя после финской кампании русских вряд ли можно было считать слишком опасным противником [23.8.1939 г. Риббентроп и Молотов подписали пакт о ненападении между Германией и Советским Союзом, в котором, в частности, говорилось: «Обе договаривающиеся стороны обязуются воздерживаться от любых актов насилия, любых агрессивных действий и нападения друг на друга как по отдельности, так и совместно с другими государствами… Правительства… будут впредь регулярно осуществлять консультации с целью взаимного информирования по вопросам, затрагивающим их общие интересы».]. Еще 4 мая 1941 г., за неделю до того, как заместитель фюрера Рудольф Гесс вылетел с его ведома и с его директивами [Двухмоторный дальний штурмовик «Мессершмит-110», на котором Гесс улетел в Шотландию, был тщательно подготовлен к дальнему полету. Старый знакомый Вилли Мессершмит, с которым они порой вместе совершали тренировочные полеты, оборудовал его двумя дополнительными топливными баками по 900 литров (вдобавок к основному баку емкостью 1200 литров). Подобные тренировочные полеты Гесс уже совершал в январе и конце апреля 1941 г. на глазах у гестапо, которое следило за тем, чтобы эти полеты не стали достоянием общественности и чтобы не случилось никаких происшествий. За несколько дней до полета Гитлер принял Гесса и имел с ним четырехчасовую беседу, на что обратило внимание ближайшее окружение Гитлера, так как таких длительных встреч между ними не случалось с момента начала войны. Другие многочисленные факты доказывают, что Гесс не только полетел в Англию с ведома Гитлера с целью ведения переговоров, но и что он пользовался при этом конкретными указаниями фюрера. Гесс сам говорил об этом после провала своей миссии 9 сентября 1941 г. в письме лорду Бивербруку, английскому издателю и министру авиационной промышленности: «Условия, которые выдвигает Германия, известны мне из многочисленных бесед с фюрером и подтверждаются многочисленными новыми фактами».] на «Мессершмите-110» из Аугсбурга в Англию, Гитлер, вспоминая в рейхстаге победоносные походы, разглагольствовал о «мирных предложениях», называл Черчилля поджигателем войны, дураком, лжецом и преступником, выдвигал «третий рейх» в качестве альтернативы «еврейской демократии» и политическим сословным и классовым системам «еврейского капитала», однако не допустил ни единого грубого обвинения в адрес большевизма, как бывало раньше. Обескураженные военные вынуждены были признать, что Гитлеру раньше удавалось все, за что он брался, и что он, в отличие от них, очень редко ошибался. И все же они не в состоянии были понять его, о чем свидетельствуют слова Гудериана, что «советчики заблуждались как относительно своих противников, так и относительно стратегических качеств своего верховного главнокомандующего».

Относительно планов ведения войны против Советского Союза мнения Гитлера расходились с намерениями командования, которое считало, что главный удар должен быть направлен на Москву, а силы противника должны быть уничтожены в центре страны. Стратегические планы Гитлера вытекали в первую очередь из политических и военно-экономических соображений. Он рассчитывал, что перелом может быть достигнут на флангах, намеревался захватить на севере Ленинград, установить связь с дружественно настроенными финнами, обеспечить господство на Балтийском море и снабжение левого фланга морским путем, а на юге захватить Украину, использовать для нужд вермахта сырьевые и промышленные мощности в донецком регионе и в конечном итоге получить доступ к нефтяным месторождениям Кавказа. Лишь затем он планировал взятие Москвы и придавал этому большее значение, чем шведский король Карл XII и Наполеон I [В приказе № 21 от 18.12.1940 г. говорится: «Взятие этого города будет решающим политическим и экономическим успехом и, кроме того, выведет из строя важнейший железнодорожный узел».].

В то время как вермахт быстро продвигался вперед, а русский центральный фронт разваливался, командование и фронтовые генералы настойчиво уговаривали Гитлера использовать шанс и захватить Москву, не дожидаясь, пока будет взят Ленинград, как было предусмотрено планом «Барбаросса». Но Гитлер медлил в течение шести недель и колебался между своим планом первоочередного захвата Ленинграда и желанием немедленно направить удар на столицу и взять ее. Он медлил, хотя ему было известно, что численно превосходящая его и хорошо технически оснащенная Красная Армия четыре года назад потеряла значительную часть своих генералов, офицеров и комиссаров в результате спровоцированной им самим «чистки» и что немецкие офицеры и генералы намного превосходят своих советских коллег, занимающих высокие командные посты.

После того как войска вермахта форсировали Березину в районе Борисова и захватили Смоленск, Гитлер 21 августа 1941 г., к ужасу военных, заявил, что по стратегическим соображениям нет необходимости штурмовать Москву до наступления зимы, как они намеревались, а вместо этого необходимо обеспечить безопасность собственных нефтяных месторождений в Румынии, захватить Крым и промышленный и угольный донецкий регион, перекрыть снабжение России нефтью с Кавказа, взять в кольцо Ленинград и добиться объединения с финнами. Он отказывается от нанесения удара на Москву, направляет группу армий «Центр» на юг и даже частично на юго-запад и приказывает захватить Украину. Рекомендации Генерального штаба он игнорирует и обвиняет его в том, что он не способен в достаточной мере оценить политические и военно-экономические проблемы. Гудериану приходится повернуть на юг и вместе с Рундштедтом захватить Киев, что ему, к удивлению многих военачальников, удается и позволяет не только разгромить значительные силы русских на юге, но и взять в плен около 665 тысяч человек.

После неожиданного успеха под Киевом Гитлер лишь недолгое время пользуется благосклонностью бога войны, как и предполагал Йодль еще в феврале 1940 г., оценивая решения Гитлера в ходе французской кампании. Он начинает делать ошибки, которые вскоре становятся роковыми. Адольф Хойзингер, бывший с 1940 по 1944 г. начальником оперативного отдела Генерального штаба сухопутных войск, спустя 25 лет, в отличие от генерала Блюментритта [Генерал Блюментритт заявил: «…очень скоро и 2-я танковая группировка, и шедшая вслед за ней 2-я армия поняли, что этот противник заслуживает большего уважения. Сквозь него нельзя было пройти парадным маршем».], обвинял своего верховного главнокомандующего: «В августе… наступил решающий поворотный момент. Гитлер отказался от немедленного прорыва на Москву… Таким образом, был упущен последний шанс». Тем не менее маршал Георгий Жуков, занимавший в начале войны пост начальника Генерального штаба, а затем до октября 1941 г. – командующего советскими войсками в Ленинграде, придерживался мнения, что решение Гитлера было правильным. «Немецкие войска, – писал он, – были не в состоянии с ходу взять Москву в августе, как планировали некоторые немецкие генералы. В случае наступления они оказались бы в более тяжелом положении, чем в ноябре и декабре 1941 г. под Москвой… Поэтому все попытки немецких генералов… и военных историков свалить вину за поражение на Гитлера… несостоятельны». Маршал Константин Рокоссовский также утверждал, что решение Гитлера, принятое вопреки мнению Генерального штаба, было правильным с военной точки зрения: «Положение советских войск было очень сложным… И все же я считаю, что у немецких войск… не было реальных шансов на продолжение крупномасштабного наступления на Москву. Им обязательно нужна была передышка, которая наступила в августе». Маршал Василий Соколовский, бывший осенью 1941 г. начальником штаба Западного фронта, критиковал немецких военачальников и называл решение Гитлера единственно возможным. Хотя подобные оценки, разумеется, в значительной степени объясняются намерением подкрепить тезис о «непобедимости» Советского Союза, многочисленные соображения военного характера говорят в пользу этих аргументов.

Было ли это августовское решение действительно ошибкой Гитлера, невозможно ни достоверно доказать, ни опровергнуть. Однако можно с уверенностью сказать, что он допустил ошибку (вину за которую частично несет и командование вермахта), когда исходил в планировании военных мероприятий из того заблуждения, что Красная Армия находится на грани краха и требуется всего лишь небольшой толчок. Так, в начале сентября он отдал приказ об одновременном наступлении на Москву, захвате кавказских нефтяных месторождений и блокаде Ленинграда, а 17 сентября отозвал с севера танковую группировку Хёпнера и соединения люфтваффе и, таким образом, сам противодействовал намеченному взятию Ленинграда.

Гитлер, на ногах у которого появились отеки, что дало основания Морелю назначить ему корамин и кардиазол для поддержания центра кровообращения в мозгу и дыхательных центров, а также возбуждающие средства кофеин и первитин, хотя у пациента был обнаружен быстро прогрессирующий коронарный склероз, хотел слишком многого одновременно. И все же и в этот раз он, по-видимому, оказался прав. После того как группа армий «Центр» 2 октября 1941 г. быстрыми темпами начала наступление на Москву [2-я танковая группировка перешла в наступление уже 30 сентября 1941 г.] и вышла на линию Орел – Брянск – Вязьма [Северный фланг Восточного фронта в это время главным образом оборонялся под Волховом, а группа армий «Юг» прорывалась к Ростову.], Гитлер 7 и 10 октября 1941 г. приказал начать немедленное преследование врага всеми имеющимися силами, хотя знатоки России предупреждали его о грозящей распутице, которая поставила неразрешимые задачи перед шведским королем Карлом XII и Наполеоном I. В приказе № 37 от 10 октября 1941 г. говорилось: «После того как основная масса советских войск разбита или уничтожена на центральном театре военных действий, нет больше веских причин, заставляющих осуществлять наступление и связывать русские силы в Финляндии. Имеющихся в наличии войск и времени не хватит для того, чтобы до наступления зимы взять Мурманск или полуостров Рыбачий и перерезать Мурманскую железную дорогу в Центральной Финляндии. Таким образом, важнейшей задачей остается сохранение достигнутого, обеспечение безопасности никелевых рудников в Петсамо и подготовка всего необходимого для того, чтобы в следующем году, начиная уже с зимы, окончательно захватить Мурманск, полуостров Рыбачий и Мурманскую железную дорогу». Гитлер полагал, что еще до наступления зимы, реальных условий которой не представлял себе ни он сам, ни кто-либо другой, сможет достичь Москвы, и ему удалось убедить в правильности своего мнения советников из верховного командования [Генерал-фельдмаршалу фон Боку, который указал ему на трудности, связанные с наступлением на Москву в это время года, и порекомендовал провести зиму на укрепленных позициях, Гитлер 24.9.1941 г. заявил: «Когда я еще не был рейхсканцлером, я считал, что Генштаб похож на собаку, которую надо крепко держать на поводке, чтобы она не напала на других людей. Став рейхсканцлером, я понял, что Генштаб – это вовсе не собака. Генеральный штаб всегда мешал мне делать то, что я считал необходимым. Генеральный штаб возражал против вооружения, против оккупации Рейнской области, против ввода войск в Австрию, оккупации Чехии и даже против войны с Польшей. Генеральный штаб пытался меня отговорить от наступательной политики в отношении Франции… Мне самому приходится постоянно натравливать эту собаку».]. Веря в то, что ему удастся одолеть и Россию в ходе молниеносной войны, он приказывает продолжать наступление, не позаботившись о каких-либо существенных подкреплениях для сухопутных войск и авиации и игнорируя тот факт, что боевой запал вермахта уже в значительной степени утрачен. Он по-прежнему не представляет себе реально «пустынных» просторов российской территории, которые ему необходимо завоевать. Как и прежде, он рассчитывает на хорошие укрепленные дороги, свежие войска, полные энтузиазма, безукоризненно работающие оружие, моторы и машины и необходимое оснащение. Он не включает в свои стратегические и оперативные планы ни пыль и грязь российских проселков, которые портят, а порой и совершенно выводят из строя оружие, ни плохое обмундирование своих войск, ни болезни, ни высокий боевой дух Красной Армии. Уже в ходе планирования похода он недооценил транспортную проблему, которая ввиду колоссальных расстояний и крайне плохого состояния дорог играла роль первостепенного оперативного фактора. Ширина колеи русских железных дорог, где паровозы топились дровами, не совпадала с колеей немецких дорог, и рельсовый путь необходимо было заменять. Оснащение российских железных дорог было примитивным и совершенно недостаточным, особенно если принять во внимание, что Гитлеру ввиду численного превосходства советских войск необходимо было как можно быстрее перебрасывать воинские части, вооружение и другие военные материалы. Авиация, базировавшаяся на берегах Атлантики, в Южной Италии и Северной Африке, понесла тяжелые потери в воздушной войне над Англией и Критом и не смогла сыграть должной роли в России.

Гитлер значительно переоценивал возможности использования в русской кампании современной боевой техники, развитие которой он порой сам тормозил в отдельных областях. Это доказывает его точка зрения, высказанная в марте 1941 г., что с помощью техники, особенно танков и самолетов, он сможет, несмотря на частичную демобилизацию сухопутных войск, добиться в России того, что не удалось ни Карлу XII, ни Наполеону I. Эта роковая ошибка демонстрирует, что, несмотря на необычайно широкие познания в технической и военной области, он все же не был подлинным полководцем. И после 1941 г. он совершенно недостаточно учитывал реальные условия, хотя был знаком с ними лучше, чем большинство его советников. То обстоятельство, что он трезво оценивал обстановку лишь в тех случаях, когда она отвечала его представлениям, нельзя было считать нормальным. Все это неизбежно должно было в конце концов привести к роковым последствиям. Уже осенью 1940 г. и особенно весной 1941 г., когда он начал принимать корамин и кардиазол, а также первитин и кофеин, было заметно, что отдельные его решения и высказывания выходят из-под контроля разума. Высказанные под влиянием лекарств и стимулирующих средств (кофеина и первитина) фантастические и гипертрофированные утверждения, которые затем в трезвом состоянии пугали даже его самого, сопровождались изданием приказов, которые вызывали буквально ужас. Так, например, в конце марта 1941 г., после стодневных размышлений и проволочек, появился приказ «о комиссарах», а в начале апреля 1941 г. – «об окончательном решении еврейского вопроса». Поскольку подобные приказы сопровождались порой логически неопровержимыми и дальновидными комментариями, почти все окружение и, в частности, военные даже не догадывались, что фюрер не всегда отдает отчет в своих действиях. Генерал-фельдмаршал Эрих Мильх, внимательно следивший за Гитлером, заявил в 1946 г.: «Ненормальность в его поведении была не настолько заметна, чтобы утверждать: этот человек… душевнобольной… Ненормальность… часто остается скрытой от масс и даже от близких людей. Я полагаю, что на этот вопрос врач ответит лучше, чем я». 30 марта 1941 г., например, Гитлер отметил в полном соответствии с мнением Генштаба, что величина российской территории сама по себе составляет особую проблему и требует концентрации собственных мероприятий, что Красная Армия располагает самым большим количеством танков в мире и очень сильной в количественном отношении авиацией, а союзники немцев не дают никакого повода для иллюзий. И в то же самое время он заявил, что обращение с пленными советскими высшими офицерами и политкомиссарами «не является предметом рассмотрения военными судами», а «с комиссарами и сотрудниками ГПУ» следует обращаться как с преступниками [Тот факт, что Гитлер не отменил ни приказа «о комиссарах» ни «об окончательном решении еврейского вопроса», доказывает тем не менее, что он считал эти меры правильными.]. После того как Гитлер, который с 19 декабря 1941 г. занимал еще и пост верховного главнокомандующего, что дало повод некоторым военным позднее характеризовать его как узурпатора, остановил зимой 1941–42 гг. все фронты на восточном направлении, хотя войска крайне плохо были снабжены зимней одеждой, он задался вопросом, какое продолжение должна иметь война в 1942 г. Он сам был виноват в том, что эта война уже не укладывалась в задуманные им рамки. Он развязал на востоке идеологическую войну, которая развязала руки у русских и в декабре 1941 г. втянула в боевые действия США. Таким образом, война стала мировой, хотя это было предусмотрено лишь на последней стадии его «поэтапной программы». К этому времени он уже знал или, по крайней мере, догадывался о двух вещах. Он больше не верил в победу [Показания от 15.5.1945 г. генерал-полковника Альфреда Йодля, который ежедневно по несколько часов общался с Гитлером. Йодль сказал: «Гитлеру стало ясно: начиная с того момента, как зимой 1941–42 гг. разразилась катастрофа, ни о какой победе не может идти и речи».] и был убежден, что развязывание мировой войны после нападения японцев на Перл-Харбор является «всемирно-исторической ошибкой» [Когда представитель министерства прессы в ставке фюрера Хайнц Лорец сообщил Гитлеру 8.12.1941 г. о нападении японцев на Перл-Харбор, тот заявил: «Теперь англичане потеряют Сингапур. Этого я не хотел. Мы ведем войну не с тем противником. Мы должны быть в союзе с англосаксонскими странами. Но обстоятельства вынудили нас совершить всемирно-историческую ошибку».]. Все, что последовало за этим, было только попыткой затянуть войну и продлить свою жизнь. Однако в первую очередь его интересует вопрос, как должен действовать вермахт весной 1942 г. Если и в дальнейшем придерживаться оборонительной тактики, то вследствие его стратегии, направленной на достижение пропагандистских эффектов, у мирового общественного мнения могло сложиться впечатление (которое он и сам разделял), что операция «Барбаросса» потерпела в этой войне свою первую неудачу. 5 апреля 1942 г., когда очередной период распутицы сорвал наступление, он заявил в приказе № 41, что после завершения «зимнего сражения» немецкие войска «вновь вернули себе превосходство и свободу действий» и «должны окончательно уничтожить… все еще имеющиеся у Советов военные силы и максимально лишить их важнейших военно-экономических источников». В этой фазе войны, когда стало совершенно очевидно, что Гитлер, в отличие от Советского Союза, совершенно неправильно оценивает боеготовность своих союзников, войска которых в тот момент насчитывали 35 дивизий [Тот факт, что Гитлер сформировал фронт на Донце и на Дону из своих неопытных союзников, буквально побудил Красную Армию к наступлению. 19.11.1942 г., когда русские прорвали позиции 3-й румынской армии северо-западнее Сталинграда и прорвали фронт на участке 4-й румынской армии к югу от города, началась катастрофа.], особенно ярко проявилось, что он не является полководцем в традиционном смысле. Несмотря на ряд военных успехов, все четче вырисовывается образ агрессивного политика, который может осуществить свою «программу» только в наступательном плане, для чего был изобретен метод «блицкрига». Оборонительная война, которая была совершенно неизбежна вследствие растянутого на большом протяжении фронта и которую Клаузевиц даже называл самой высшей формой ведения войны, не отвечала ни планам, ни образу мыслей Гитлера. Таким образом, в 1942 г. началось новое наступление, подготовленное лично самим Гитлером, которое летом еще раз подтвердило его правоту, даже если его планы были ошибочны, с точки зрения военных академиков.

28 июня 1942 г. Гитлер посылает в наступление пять немецких, две румынских, одну итальянскую и одну венгерскую дивизию, разделенные на две группы армий, в восточном направлении от Изюма и Харькова. Южная группа («А») должна достигнуть нижнего течения Дона, а северная («Б») выйти на широком фронте к Волге по обе стороны от Сталинграда. Однако левый фланг вследствие мощного сопротивления русских вскоре останавливается, и ему не удается форсировать Дон. Русские особое внимание обращают на целостность фронта, маневрируют и больше не дают окружить себя, как в 1941 г. Хотя они и несут серьезные потери, но об их разгроме не может быть и речи. Поскольку Гитлер требует, чтобы наступление группы армий «А» продолжалось в направлении нефтяных месторождений Кавказа, а группу «Б» нацеливает на Сталинград, чтобы перерезать Волгу, которая была важнейшей транспортной артерией, и парализовать промышленность Сталинграда, группы армий расходятся и растягивают фронт, который теперь пролегает от Туапсе до Сталинграда и Воронежа и составляет 2000 км в длину и 750 км на оперативную глубину при общей протяженности всего Восточного фронта в 3000 км. Когда 6-я армия генерала Паулюса, усиленная дополнительными дивизиями, достигает Сталинграда, она представляет собой недостаточно защищенный с флангов узкий клин в советских оборонительных порядках. Гитлер, опасающийся в августе 1941 г. советского нападения на фланги, вновь принимает решение вопреки мнению военных, хотя на этот раз они правильно оценивают возможности и планы противника. Он упрямо верит в свое счастье, отказывается дать отдых войскам, которые уже не в состоянии взять Сталинград, и придает битве за этот город настолько символический характер, что назад дороги уже нет. 19 ноября 1942 г. разражается катастрофа: русские прорывают фронт на участке 3-й и 4-й румынских армий и смыкают клещи наступления за спиной 6-й армии в излучине Дона к западу от Сталинграда. 22 ноября русские окружают город. Просьбу Паулюса разрешить ему прорыв из окружения Гитлер отклоняет. Геринг не в состоянии выполнить свое обещание ежедневно доставлять самолетами 500 тонн грузов окруженным войскам. Попытка Манштейна прорвать кольцо окружения извне проваливается, в том числе и по причине отсутствия превосходства немецкой авиации. Гитлер, заявлявший еще в середине декабря, что если Сталинград будет потерян, то вновь завоевать его уже не удастся, впервые осознает, насколько роковой может быть стратегия престижа. Однако уже поздно. 30 января 1943 г., в день десятилетней годовщины прихода Гитлера к власти, 6-я армия капитулирует. Из 265 тысяч человек более 100 тысяч убиты, 34 тысячи ранены, 90 тысяч попадают в плен. Осенью 1944 г. Гитлер рассказывал своему отоларингологу Эрвину Гизингу: «Нельзя сказать, что наша разведка ошиблась и мы не были информированы о большом скоплении русских войск на левом берегу Волги. Нельзя также сказать, что мы были застигнуты врасплох внезапным наступлением русских или капризами погоды. Я все учел и намерен был бороться той зимой и добиться здесь решающего успеха. Но когда в декабре 1942 г. обстановка под Сталинградом ухудшилась, меня подвела авиация, хотя Геринг обещал, что может гарантировать все снабжение 6-й армии в течение по меньшей мере 6–8 недель… Вдобавок в самое критическое время под Сталинградом, когда итальянцы сверху, а румыны снизу не смогли удержать фронт, меня не было на месте, так как я был в пути на своем спецпоезде. В течение примерно 24 часов я не мог руководить сам, а когда узнал о несчастье, было уже слишком поздно». Не говоря уже о том, что бессмысленно было оправдывать таким способом свое поражение, Гитлеру уже в конце 1941 г., когда шла битва за столицу, следовало бы понять, что люфтваффе вряд ли может оказать существенное влияние на решающие операции. То, что он поверил заверениям Геринга, говорит не в его пользу, хотя генерал-фельдмаршал Альберт Кессельринг в 1945 г. уверял, что рейхсмаршал обещал Гитлеру снабжение окруженной группировки по воздуху «лишь при условии соблюдения определенных предпосылок и на протяжении короткого периода времени». И все же Гитлер не побоялся взять на себя вину за поражение под Сталинградом, после которого войскам пришлось перейти к обороне. Трудно с уверенностью сказать, разделял ли он мнение Манштейна, высказанное им спустя 20 лет, что эта битва не обязательно должна была стать решающей в войне [Манштейн, в частности, говорит: «Русские считают битву за Сталинград решающим поворотом в войне. Англичане придают такое же значение исходу „битвы за Британию“, то есть отражению немецкого воздушного наступления… в 1940 г. Американцы склонны приписывать окончательный успех союзников… своему участию в войне. Даже в Германии многие придерживаются мнения, что Сталинград был „решающей битвой“… Разумеется, Сталинград был поворотным пунктом в истории второй мировой войны, поскольку… на Волге был остановлен немецкий наступательный вал… Но какие бы тяжелые последствия ни имела потеря 6-й армии, война на востоке, а значит, и война в целом, вовсе не была еще проиграна. По-прежнему оставалась возможность добиться ничейного исхода…»]. Как бы ни оценивать значение Сталинградской битвы для второй мировой войны в целом, однако именно с этого времени дела неуклонно пошли все хуже и хуже. Даже убежденные национал-социалисты с тех пор втихомолку задавали себе вопрос, действительно ли фюрер такой гениальный полководец, за какого они его принимали.

В апреле 1943 г., когда верховный главнокомандующий вскоре после своего возвращения из Винницы праздновал свой 54-й день рождения, фронт на востоке был восстановлен. Начальник Генерального штаба пытается убедить сильно постаревшего Гитлера, которого лишь с трудом удается поддерживать с помощью лекарств, что настало время сломить наступательный порыв русских и взять инициативу в свои руки. Он предлагает фюреру атаковать далеко вклинившийся в немецкий фронт выступ, образованный позициями русских войск под Курском, но Гитлер даже не в состоянии помыслить о наступлении. То, что он не был готов по рекомендации своих военных советников выровнять примыкающую с севера линию фронта, было следствием эгоистического стремления удержаться изо всех сил и таким путем продлить собственную жизнь. А то, что она придет к концу с последним днем войны, он знал лучше, чем кто бы то ни было. Во время первой мировой войны он понял, насколько легко войска при планомерном отступлении могут «покатиться» и потерять больше территории, чем было предусмотрено командованием. Он реагирует на все как утопающий, хватающийся за соломинку, и неспособен здраво рассуждать. По привычке он сначала заявляет, что план, подготовленный Генеральным штабом, не имеет шансов на успех. Однако 5 июля, к моменту начала операции «Цитадель» [Детали операции «Цитадель» общеизвестны, так что подробное ее описание здесь излишне. После того как Гитлер принял решение начать наступление на Курской дуге, он заявил 15.4.1943 г. перед руководством вермахта: «Победа под Курском должна стать знамением для всего мира». Однако настроен он был все же скептически. Его опасения оправдались. Операция, начатая 5 июля одновременно с севера и юга, развивалась на юге успешно, но потерпела неудачу на севере и повлекла за собой тяжелые потери с немецкой стороны, которые не могли быть восполнены в той ситуации. К тому же часть сил пришлось отвлечь на Италию. 13 июля операция была прервана. Русские прорвали фронт на участке группы армий «Центр», но были отброшены в ходе контрнаступления и вынуждены были 4.8.1943 г. сдать Орел.], он все же позволяет уговорить себя.

Собственное понимание военной ситуации, болезни и их влияние на личность делают Гитлера по-стариковски упрямым и мешают ему прислушаться к мнению окружающих. Основным принципом ведения войны он объявляет защиту каждого окопа. На возврат здоровья, решимости и гибкости рассчитывать уже не приходится. Его болезни уже нельзя рассматривать как временное явление и следствие самовнушения. Они становятся постоянным фактором, оказывающим все более негативное влияние. Откуда бы ни исходили всевозможные предложения, он считает их не желанием оказать помощь, а попыткой сломить его волю и ограничить власть. Результаты его все более обостряющейся недоверчивости и злобы, постоянно повторяющихся припадков ярости испытали на себе практически все видные военачальники – все главнокомандующие сухопутными войсками, начальники Генерального штаба, 11 из 18 фельдмаршалов, 21 из 37 генерал-полковников и все (за исключением Шернера) командующие группой армий «Север».

Мнение Манштейна о том, что Гитлер избегал риска в военной области, недостаточно обосновано и лишь частично соответствует действительности [Манштейн оставляет за рамками рассмотрения норвежский поход.]. Его политика, приведшая к неизбежной, по мнению Буллока, войне, была полна риска. В первой фазе войны он тоже охотно шел на риск. Буллок даже утверждает: «Мне кажется… что любая победа (начиная с сентября 1939) использовалась им как основа для того, чтобы поднять ставки в следующей, еще более смелой игре». Правда, Гитлер побоялся нападать на Англию, но зато вместо этого начал операцию «Барбаросса». Как стратег он мыслил и действовал очень рискованно, но как полководец в оперативной сфере был лишен этого качества. Взяв на себя ответственность за ту или иную военную операцию, он слишком долго медлил с принятием решений, если они ему не нравились, и упускал при этом возможный успех. Все это еще больше усугубилось с переходом к оборонительной тактике войны. Он неделями не подпускал к себе генералов, которые настойчиво уговаривали его сдать позиции, которые уже невозможно было защищать, как, например, в 1943 г. на Донце и в 1944 г. на Днепровской дуге. Предположение Манштейна, что он в принципе опасался излишнего риска, так как не имел достаточного военного образования, представляется несостоятельным. Такие сомнения в собственной непогрешимости не были свойственны Гитлеру, который был твердо убежден, что в состоянии сделать все и даже навязать свою волю врагу. Он хорошо осознавал, что он делает и какие приказы отдает. Так, например, 2 июня 1942 г., прочитав сообщения советской прессы о боях южнее Харькова, он заявил, что русские скрывают свое поражение и не находят в себе мужества «немедленно прекратить операцию, которая уже не обещает успеха». Начиная с 1942 г. Гитлер избегал военного риска и его приказы вследствие подозрительности и неверия в собственную победу сводились к мелким вопросам на уровне полкового командира. Любой полководец и государственный деятель, руководствуясь соображениями морали, должен был бы в такой ситуации прекратить войну. Гитлер не сделал этого, так как хотел жить. Можно только предполагать, какие решения он как стратег и политический руководитель мог и должен был бы принять, поняв, что война проиграна. Мы не можем дать ответов на вопросы, не лучше ли было бы, например, перебросить на восток войска, вооружение и боеприпасы, задействованные в ходе арденнского наступления, и не стоило ли бы отказаться от немецкого наступления на озере Балатон в Венгрии, где были растрачены последние оперативные танковые резервы, которые можно было использовать впоследствии для защиты рейха.

Перечень военных ставок Гитлера

Во время польской кампании с 3 сентября 1939 г.:

«Специальный поезд фюрера» (рабочий и жилой вагон для Гитлера, по одному вагону с зенитными установками в голове и хвосте поезда, несколько вагонов со средствами связи, а также вагон-ресторан и спальные вагоны для штабных работников).

Отель «Казино» в Сопоте.

16 сентября 1939 г.:

Возвращение в Берлин.

Западный поход (Франция):

С 10 мая 1940 г. – «Фельзеннест» («Гнездо в скалах») в Родерте. С 4 июня 1940 г. – «Вольфсшлухт» («Волчье ущелье») в Брюли-де-Пеш. Гитлер живет в бараке, его штаб размещается в школе и доме священника. С 25 июня 1940 г. – «Танненберг» на горе Книбис в Шварцвальде. По словам секретарши Гитлера Кристы Шредер, там было «несколько маленьких сырых бункеров, в которых практически невозможно было жить».

Поход на Югославию и Грецию (апрель 1941 г.):

«Специальный поезд фюрера» в Менихкирхене.

7 июля 1940 г.:

Возвращение в Берлин.

Поход против Советского Союза:

С 24.6.1941 г. – «Вольфсшанце» в Растенбурге в Восточной Пруссии. Надземные бетонные бункеры и несколько деревянных бараков. По словам генерал-полковника Йодля, это было «…нечто среднее между монастырем и концлагерем». С июля по октябрь 1942 г. и с февраля по март 1943 г. – «Вервольф» («Оборотень») в Виннице на Украине. Два бетонных бункера, блокгаузы и бараки в редком лесу.

С октября 1942 г.:

«Вольфсшанце», «Бергхоф» (личное владение Гитлера с 20-х годов, после 1933 г. было расширено за счет «Фонда Адольфа Гитлера») в Оберзальцберге под Берхтесгаденом, а также замок Клесхайм под Зальцбургом.

С 20 ноября по 10 декабря 1944 г.:

Рейхсканцелярия в Берлине (в 1943 г. в саду рейхсканцелярии был построен бункер для фюрера). По словам секретарши Гитлера Кристы Шредер, «Гитлер жил в очень маленькой комнате, где помещался только небольшой письменный стол, узкий диван, стол и три кресла. Комната была холодной и неуютной. Дверь слева вела в ванную, а справа – в очень тесную спальню».

Декабрь 1944 – январь 1945 гг. (наступление в Арденнах):

«Адлерхорст» («Орлиное гнездо») – перестроенное в 1939 г. под ставку фюрера поместье Гутсхоф в Цигенберге в горах Таунус.

С 16 января 1945 г.:

Рейхсканцелярия в Берлине (бункер фюрера до дня самоубийства: в саду рейхсканцелярии).

В 1943 г. Гитлер еще менее был в состоянии, чем в 1942-м, использовать завоеванное на востоке пространство в качестве базы для того, чтобы в ходе оборонительных боев добиться ничейного результата в войне, что многие немецкие генералы в то время считали еще возможным [4 декабря 1943 г. начальники объединенного комитета штабов США разделили Германию на три оккупационные зоны. В это же время начала свою работу союзная комиссия по расследованию военных преступлений.]. Гитлер знает, что это иллюзия, так как прекрасно осознает, что война уже проиграна. Но его тактика строится на внушении уверенности в окружающих, чтобы они были готовы пожертвовать жизнью за его убеждения, сознавая, что делают великое дело. Уже в середине февраля 1945 г. он пытается после авиационного налета на Берлин убедить своего бывшего врача Гизинга, что наверняка одержит победу в войне. В его указаниях, предназначенных для узкого круга лиц, явно заметно расхождение между пониманием ситуации и надеждой. Так, например, 3 ноября 1943 г. он констатировал: «Жестокая и связанная с большими потерями борьба против большевизма за последние два с половиной года потребовала участия больших военных сил и исключительных усилий… Опасность на востоке осталась, но еще большая вырисовывается на западе: опасность англосаксонского вторжения!» Гитлер знает, что война продлится недолго, если не удастся предотвратить массированной высадки западных стран. «Если врагу удастся… вторгнуться на широком фронте в наши порядки, – предвещает он, – то последствия этого проявятся уже в ближайшем времени». Варлимонт вспоминает, что в конце 1943 г. частенько слышал из уст Гитлера, что война будет проиграна, если вторжение союзников увенчается успехом. Гитлер скептически относится даже к своим успехам на востоке. Генералы, к которым он до сих пор относился как к простым рядовым в казарме, на этот раз проявляют себя как неплохие военачальники, если речь идет о тактических и оперативных вопросах, но они мало смыслят в военной экономике и в вопросах внешней политики, которые Гитлер должен учитывать в своих решениях. Кроме того, они уже упустили момент, чтобы завоевать в глазах своего верховного главнокомандующего то положение, которым постоянно пользовались их англосаксонские коллеги. «Мое влияние на фюрера, – признавался, например, Йодль на заседании военного трибунала в Нюрнберге, – было далеко не таким сильным, как это можно было предположить и как должно было бы быть в соответствии с занимаемым мною постом». А Кейтель рассказывал о Гитлере, что уже «начиная с 1938 г. ни одно важное решение не было принято им коллегиально или в результате обсуждения», а всегда выражалось только в форме «отдания приказа». В 1943, 1944 и даже в 1945 гг. Гитлер еще настолько силен, что военные лишь исподтишка решаются саботировать его приказы или использовать свои знания на собственное благо, как, например, министр вооружений Альберт Шпеер незадолго до краха рейха.

Если Гитлер порой и шел на уступки, как, например, по отношению к Вильгельму Листу, Гудериану или Манштейну, то он, как и прежде, начиная еще с норвежской кампании, в принципе отказывался признавать своих военных советников, а если и делал такой широкий жест, то исключительно по собственной прихоти [Показания Кейтеля на Нюрнбергском трибунале касаются политических решений Гитлера.].

Окруженная 1 ноября 1943 г. в Крыму 17-я армия под давлением советских войск вынуждена очистить Керченский полуостров. В апреле 1944 г. она отходит к Севастополю и держит оборону на подготовленных в 1942 г. Красной Армией позициях. Гитлер приказывает удерживать город. Его требование учитывать в стратегии не только военные, но и политические и экономические вопросы было в принципе правильным, однако ввиду сложившейся военной обстановки и желания Гитлера продлить свой конец [Так, например, 1.9.1942 г. он сказал: «Если ему (генерал-полковнику Бласковицу) это удастся (быстрый прорыв 19-й армии к основным силам), то я торжественно прощу ему все» (имелась в виду опала после возражений генерала против немецкой оккупационной политики в Польше).] все стратегические, оперативные и тактические меры после 1941–42 гг. стали этапами немыслимого преступления.

Гитлер не позволил оставить Крым в то время, когда это можно было сделать без особых потерь, так как предполагал, что Турция, снабжавшая немецкую военную экономику жизненно важной хромовой рудой, ввиду нарастающего советского давления в районе Черного моря может отказаться от своей нейтральной позиции и встать на сторону союзников. Ситуация после отвода войск подтвердила эти опасения: была потеряна необходимая для вермахта румынская нефть. Теперь советская авиация могла эффективно бороться с целями в Румынии. Советское военно-морское командование снова обрело утерянную в 1941–42 гг. оперативную базу, оттеснило немецко-румынский флот к узкой полоске румынского и болгарского побережья и могло уже не опасаться немецких нападений на побережье Кавказа и Крым. Оправдалось и предсказание Гитлера, что свобода действий Турции будет существенно ограничена, как только Крым перестанет быть немецким.

Гитлер теперь в состоянии «спокойно» оценивать факты только в том случае, если они соответствуют его представлениям, и игнорирует информацию, за которую был бы благодарен любой полководец. Так, например, он не обращает внимания на информацию разведки, которая сообщает не только детали о боевом духе и настроениях в Красной Армии, но и о точных датах ее наступления. Русское наступление под Орлом в июле 1943 г., атаки на немецкие позиции в августе под Брянском и в марте 1944 г. на южном фланге Восточного фронта – это всего лишь некоторые операции противника, к которым он, безусловно, мог подготовиться, если бы оставался в «нормальном» состоянии. Однако он в припадке ярости отвергает все эти предсказания и не использует их.

Неприятные последствия высадки войск союзников в районе Анцио-Неттуно в январе 1944 г. Гитлер еще может предотвратить, но этого уже нельзя сказать о начавшемся 6 июня наступлении в Нормандии. Он понимает, что никакие разумные аргументы уже не могут оспорить факта его окончательного поражения, и избегает бесед наедине с ведущими военными руководителями. Тем не менее он не готов к тому, чтобы начать переговоры о мире или подать в отставку. Судьбу Германии и ее народа он связывает с собственной жизнью, о которой он сам 31 августа говорит, что если бы покушение 20 июля удалось, то оно освободило бы его от забот, болезней и бессонных ночей. Все его мысли только о последнем дне, но все же он надеется прожить еще хотя бы несколько месяцев. Запасов хромовой руды должно хватить еще на весь 1945 г., значит, воевать еще можно. Роммеля и Рундштедта, которым в конце концов удается встретиться с ним 17 июня 1944 г., он убеждает в успехе применения ракет «Фау-1» и «Фау-2». 31 августа 1944 г. он заявляет в ставке «Вольфсшанце»: «Для политического решения время еще не созрело. Я не раз доказывал в своей жизни, что могу добиваться политических успехов. Мне не приходится никому объяснять, что я не упущу такой возможности. Но, разумеется, было бы наивным во времена тяжелых военных поражений надеяться на благоприятный политический момент. Такие моменты могут возникнуть, когда придут успехи… Настанет момент, когда разногласия среди союзников станут настолько велики, что дело дойдет до разрыва. Коалиции во всемирной истории всегда когда-нибудь рушились, надо только выждать момент, как бы тяжело ни было. Моя задача, особенно после 1941 г., заключается в том, чтобы при любых обстоятельствах не терять голову, находить выход из положения и средства, когда где-то что-то рушится, и подправлять историю».

Неправда, что Гитлер до самой смерти действительно верил в победу, как часто утверждают. О том, что игре конец, он знал еще до конца марта 1945 г., когда на замечание генерала Йозефа Каммхубера о том, что победы одержать не удастся, он мрачно ответил: «Это я знаю и сам». Он чувствовал и знал «лучше всех в мире… что война проиграна». Йодль писал, сидя в тюрьме в Нюрнберге, что фюрер не верил в победу уже тогда, когда «зимой 1941–42 гг. разразилась катастрофа». А в конце 1942 г. он, по словам Йодля, был более, чем когда-либо, уверен, что из этой войны он не выйдет победителем. «Когда вслед за этим в конце года (1942) Роммелю, разбитому у ворот Египта, пришлось отойти к Триполи, когда союзники высадились во французской Северной Африке (в ноябре 1942), Гитлер ясно осознавал, что бог войны отвернулся от Германии и перешел в другой лагерь».

В конце декабря 1944 г. могло показаться, что вновь засияла звезда прежнего Гитлера. Военные вновь увидели готового на риск полководца и стратега, который приводил в изумление и ужас специалистов в 1940–1941 гг. Когда фон Айкен 30 декабря во время арденнского наступления навещает Гитлера в его ставке «Адлерхорст» после четырехнедельного перерыва, он не может скрыть удивления. Гитлер кажется посвежевшим и уверенным в себе. Несмотря на слабость голосовых связок, он вновь нормально говорит. Он пережил последствия покушения Штауфенберга и держится прямо, хотя ему приходится прилагать для этого все силы. Спина у него неизлечимо больна, цвет лица пепельно-серый. 22 июля 1944 г. доктор Гизинг испугался, увидев его впервые. Гитлер «произвел на меня… впечатление состарившегося… усталого и истощенного человека, – писал он в 1945 г., – который держится из последних сил… Его сутулая осанка, впалая грудь и поверхностное дыхание представляли собой астенически-лептосомные признаки, многие из которых, по-видимому, следовало приписать его физическому и духовному истощению». Лишь позднее, теснее общаясь с Гитлером, он понял, что этот Гитлер уже два года как не имеет ничего общего с фотографиями Хоффмана.

Уже в конце 1942 г. Гитлер с трудом переносит яркий свет. Его глаза защищает необычно широкий козырек фуражки. При поездках по железной дороге окна вагона должны быть занавешены шторками. У него очень бледная, белая и дряблая кожа. Он очень остро реагирует на определенные вкусовые ощущения и запахи, что Гизинг объяснял в 1945 г. воздействием стрихнина, содержавшегося в антигазовых пилюлях, которые Гитлер принимал в течение нескольких лет. У него нарушено чувство равновесия. «У меня постоянно такое чувство, будто я валюсь вправо», – рассказывает он в июле 1944 г. и жалуется при этом, что еще более неуверенно чувствует себя в темноте. Он становится все более замкнутым и недоступным для общения, перестает слушать музыку и резко обрывает беседы, если они затрагивают детали, которых ему не хочется слышать. У него поседевшие волосы, большие мешки под потускневшими глазами. Губы сухие и слегка потрескавшиеся. Однако наблюдательность у него по-прежнему острая. Так, например, он 22 июля рассказывает Гизингу, что во время взрыва принесенной Штауфенбергом бомбы «явственно видел это дьявольски яркое пламя… и подумал при этом, что это может быть только английская взрывчатка, потому что немецкие взрывчатые вещества никогда не дают такого интенсивного, яркого и желтого пламени».

Однако все это лишь тень прежнего Гитлера, слегка ожившая под влиянием разработанной им после начала битвы в Нормандии в условиях строжайшей секретности операции «Северный ветер», к которой не были допущены даже офицеры штаба вермахта. Ее исход еще раз доказывает, насколько слабо Гитлер в определенных ситуациях оценивает реальность. Прежде чем этот план в начале января 1945 г. в Эльзасе начинает оказывать влияние на театр основного наступления на севере, Гитлер признает, что «продолжение арденнской операции не имеет шансов на успех». Что же касается операции в Эльзасе, то Гитлер признает ее полный провал лишь спустя несколько дней. 14 января 1945 г., на следующий день после переноса ставки фюрера в Берлин, он уже не может не признать, что наступательная инициатива перешла к противнику.

Теперь ему осталось жить лишь 106 дней. Уже 22 августа 1944 г., за пять дней до того, как он посчитал, что время для принятия политических решений еще не созрело, Рузвельт в своем меморандуме сообщил военному министру: «Необходимо разъяснить немецкому народу, что вся нация позволила втянуть себя в противозаконный заговор против морали современной цивилизации». Вряд ли можно было связывать с этими словами радужные надежды. Для Гитлера их, во всяком случае, уже не оставалось.

22 апреля 1945 г., на следующий день после того, как профессор Тео Морель окончательно покинул своего пациента, тот рассуждал в бункере рейхсканцелярии о самоубийстве: «Мне следовало бы принять это самое важное в моей жизни решение еще в ноябре 1944 г. и не покидать ставки в Восточной Пруссии» [В конце ноября 1944 г. окружению удалось убедить Гитлера перенести ставку в бункер рейхсканцелярии, чтобы готовить там наступление в Арденнах. Руководство операцией Гитлер осуществлял из ставки «Адлерхорст» в горах Таунус.]. Говоря это, он прекрасно осознает, что вся его борьба начиная с 1941 г. была направлена только на то, чтобы как можно дольше оттянуть принятие такого решения. Когда спустя пять дней в Берлине он все же принимает решение покончить с собой [23.4.1945 г. он сказал: «С моей точки зрения, было бы… в тысячу раз трусливее покончить с собой в Оберзальцберге, чем погибнуть здесь».] и разом положить конец «всей этой суете», как он выразился, в стиле игрока ва-банк он приукрашивает и придает героический дух этому решению в глазах окружающих и заявляет: «В этом городе у меня было право отдавать приказы. Теперь я должен повиноваться приказу судьбы. Даже если бы у меня была возможность спастись, я не сделал бы этого. Капитан тонет вместе со своим кораблем». 13 апреля Ева Браун интересуется у генерал-лейтенанта Герхарда Энгеля, как можно надежнее всего застрелиться. Несмотря на уговоры своего окружения, в частности Ханны Райч и Ганса Баура, которые хотели вывезти Гитлера на самолете, он остается в Берлине и кончает с собой, когда все уже потеряно. За три дня до этого он, находясь под воздействием стимуляторов, спокойно ложится в постель и отдает распоряжение разбудить его только в том случае, если перед его спальней остановится русский танк, чтобы завершить «последние приготовления».

Описание последних дней Гитлера, сделанное Тревор-Ропером, настолько подробно и достоверно, что излишне повторять его здесь.

Совсем по-другому обстоит дело с обнаружением трупа Гитлера. Опубликованное Львом Безыменским спустя 23 года после этого события утверждение, будто он был обнаружен советскими солдатами в начале мая 1945 г., опознан спустя несколько дней экспертной комиссией и в конце мая «окончательно сожжен, после чего пепел… был развеян по ветру», не подтверждается фактами.

По внешнему виду труп, выкопанный советскими солдатами в начале мая 1945 г. из засыпанной воронки от гранаты, никем не мог быть опознан. По данным акта № 12 советской комиссии по расследованию, он был обожжен до неузнаваемости. От головы остались только обожженные части затылочной кости, левой височной кости, нижние части скуловой и носовой кости, а также верхняя и нижняя челюсти, в то время как вся кожа на лице и верхняя часть черепа отсутствовали. Не лучше выглядели туловище, руки и ноги. Таким образом, комиссии Красной Армии в качестве доказательства, что ею обнаружен «предположительно труп Гитлера», оставались только челюсти. То, что ее данные о зубах, мостах, коронках и пломбах убитого поразительно совпадали с описанием челюстей Гитлера, объяснялось обстоятельствами, к возникновению которых комиссия не имела отношения. После того как комиссия завершила работу, в руки советских экспертов через ассистентку дантиста Гуго Блашке Кете Хойзерман попала медицинская картотека с точными данными о зубах Гитлера и несколько его рентгеновских снимков, а зубной техник Фриц Эхтман, изготовивший для Гитлера несколько коронок и мостов [Эхтман подробно объяснил автору 20.10.1971 г., что он на основании предъявленной ему челюсти не мог сделать вывод, что эти зубы принадлежали Гитлеру. Он полагает, однако, что «другой признак», который он не «захотел» (то есть не смог) назвать, указывал на Гитлера, что было невозможно, так как русские не нашли его голову.], снабдил их дополнительными сведениями. Этими фактами они не только воздействовали на людей из числа ближайшего окружения Гитлера, которых находились в плену и которых постоянно допрашивали о месте его нахождения и смерти, но и использовали полученные от них данные и не относящиеся к делу фотографии в 1968 г. в качестве «доказательства», что Гитлер якобы был найден и опознан. По сведениям людей из окружения Гитлера, которые либо наблюдали за его сожжением и похоронами 30 апреля 1945 г., либо непосредственно занимались сжиганием трупа, туловище и голова Гитлера горели с 16 и по меньшей мере до 18 часов 30 минут (данные после 18.30 не могут считаться достаточно достоверными). Незадолго до 23 часов тело, которое, по их словам, почти полностью сгорело, было захоронено. «Обугленный труп, у которого уже не было лица, а вместо головы были ужасно обгоревшие остатки, был положен на брезент и под сильным советским артиллерийским огнем закопан на изрытом воронками поле вблизи рейхсканцелярии. Воронка, в которую его положили, была зарыта землей и утрамбована сверху», – рассказывал личный адъютант Гитлера Отто Гюнше, который поджег тело в 16 часов, спустя полчаса после самоубийства. Не только Гюнше, но и другие люди, участвовавшие в сожжении, например слуга Гитлера Хайнц Линге и его водитель Эрих Кемпка, достававший для этих целей бензин, показали, что от головы Гитлера ничего не осталось. Допрошенный советскими властями Гарри Менгесхаузен, несший караульную службу в составе боевой группы СС «Монке» в рейхсканцелярии и наблюдавший через окно за церемонией сожжения с расстояния 60 метров, рассказал, что голова Гитлера была «сожжена» [Утверждение Менгесхаузена о том, что тело Гитлера «сгорело уже спустя полчаса», не соответствует действительности и объясняется, очевидно, его возбужденным состоянием во время этой процедуры.], прежде чем труп был захоронен. А один из полицейских, который служил в личной охране под командованием Раттенхубера и не пожелал быть названным, доложил Геббельсу вскоре после 22 часов, то есть непосредственно перед захоронением, что «фюрер полностью сожжен и от него почти ничего не осталось» [Раттенхубер позднее, как рассказывал Ганс Баур, безуспешно пытался установить имя этого человека.]. Некоторые из свидетелей, которые впоследствии уже не столь уверенно говорили о «полном сожжении», делали это явно под влиянием внушенного им представления, что человек не может полностью сгореть при наличии всего 90 литров бензина. Так, например, пилот Ганс Баур, которому Гитлер поручил позаботиться о полном уничтожении его тела, заявил: «Если бы я знал, что Кемпка сможет достать всего 180 литров бензина для фюрера и его жены, то я бы позаботился о том, чтобы кремировать его в одной из больших коксовых печей». Несмотря на некоторые более поздние оговорки, все выжившие свидетели придерживаются мнения, что после эксгумации тела Гитлера совершенно невозможно было обнаружить у него во рту «части стенки и донышка тонкостенной стеклянной ампулы», как указано в акте № 12 советской комиссии от 8 мая 1945 г. При этом они даже не ссылаются на показания Кемпки о том, что голова была полностью раздроблена в результате выстрела в рот [Поскольку голова у Гитлера была раздроблена, Линге завернул его тело в одеяло, прежде чем вынести и сжечь его.].

Советские авторы, в том числе генерал Розанов и Лев Безыменский, в течение 23 лет утверждали в соответствии с показаниями свидетелей и результатами исследований иностранных историков, что Гитлер застрелился. В 1968 г. Безыменский вдруг во всеуслышание заявил: «…Наша комиссия не смогла 8 мая 1945 г. обнаружить никаких следов выстрела». Неизвестные документы из московских архивов якобы опровергали то, что Гитлер застрелился. Тот факт, что он, несмотря на совершенно определенное заключение главного судебно-медицинского эксперта Шкаравского, не обнаружившего на найденном трупе никаких следов выстрела [Шкаравский был членом комиссии, опознавшей труп Гитлера.], пытался выяснить, кто же все-таки выстрелил Гитлеру в голову [Раттенхубер, находясь в русском плену, 20 мая 1945 г. дал показания, что, вероятно, в Гитлера, уже принявшего яд, стрелял Линге по приказу самого фюрера, в то время как «советские историки придерживаются мнения», что это был Гюнше.], ясно демонстрирует, что он и сам не слишком верил московским документам и тем, кто их составлял. Неуверенность советских историков (подкрепленная к тому же диаметрально противоположными свидетельскими показаниями) проявляется не только в противоречивости данных, которыми они пользуются. Помимо всего на них строятся и совершенно неправильные выводы. Безыменский, в частности, «с достаточной долей уверенности» утверждает, что Гитлер был не в состоянии застрелиться [Можно только догадываться, в какой мере созданию этой новой версии способствовало мнение Эриха Куби, что превозносимый национал-социалистской пропагандой великий полководец и стратег Гитлер был слишком труслив, чтобы уйти из этой жизни как солдат.]. Несмотря на плохое состояние здоровья, Гитлер все же мог есть без посторонней помощи. Поэтому ему было значительно легче выстрелить себе в рот, чем, например, многократно в течение дня подносить ко рту вилку и ложку [Утверждение Линге и Гюнше, что Гитлер выстрелил себе в висок, о чем узнали от Геббельса и Баура непосредственно после самоубийства, вероятно, не соответствует действительности, хотя его и нельзя исключить. Если кровь, обнаруженная русскими на правом подлокотнике дивана, где лежала голова Гитлера, действительно принадлежала ему (в отличие от предположений и утверждений журнала «Лайф» от 23 июля 1945), то это еще совершенно не доказывает, что она текла обязательно из виска.].

Утверждение Безыменского, что Советский Союз так долго тянул с опубликованием результатов обследования трупа, обнаруженного в 1945 г., поскольку опасался, «что кто-нибудь может попытаться выступить в роли чудом спасшегося фюрера», абсурдно и говорит само за себя. Безыменский еще в 1970 г. был заметно озабочен тем, что кем-то могут быть обнаружены неоспоримые доказательства, опровергающие утверждения и предположения русских. Неизвестным для Безыменского, Тревор-Ропера и других исследователей, занимавшихся вопросом смерти Гитлера, остался тот факт, что русские не сожгли обнаруженный ими труп в мае 1945 г., как утверждал Безыменский в 1968 г., а законсервировали его. Спустя четыре месяца после осмотра ими трупа в Берлине они попытались выяснить у американской спецслужбы СИС, что известно американцам и англичанам о смерти Гитлера и местонахождении его останков, и интересовались, нет ли у американцев на примете врача, который мог бы идентифицировать голову Гитлера. Поскольку американцы, естественно, были заинтересованы в таком расследовании и у них находился в заключении отоларинголог Гитлера Эрвин Гизинг, хорошо знавший голову и зубы Гитлера по рентгеновским снимкам, сделанным в сентябре 1944 г. [24.11.1971 г. они были показаны Гизингом в одной из программ немецкого телевидения и сравнены с фотографиями Безыменского, на которых были изображены зубы другого человека.], они дали свое согласие. Офицеры 4-го отдела американской военной разведки под псевдонимами Стюарт и Фелбс проинформировали Гизинга о намерениях русских. Тот в это время переводил для разведки свои дневниковые записи, снабжая их оправдательными примечаниями и комментариями в надежде добиться скорейшего освобождения. Когда русские узнали от американцев, что у них находится Гизинг, который готов опознать голову Гитлера, они пошли на попятную. Они не рискнули показать тело и другим немногим немецким пленным, которые были бы в состоянии развеять их сомнения. Кроме того, уже 3 мая 1945 г. им пришлось признать, что один из найденных ими и предъявленных для опознания трупов не был телом Гитлера, так как на ногах у него были заштопанные носки [Поначалу вице-адмирал Ганс Фосс, который незадолго до самоубийства Гитлера виделся с ним, опознал этот труп как тело Гитлера.]. Они пришли к выводу, что в обстановке нарастающей напряженности между союзниками нельзя упускать шанс, имея на руках такой козырь, как тело Гитлера, тем более что эти утверждения было не так-то легко опровергнуть. Когда пилот Гитлера Ганс Баур, которому они предъявили фотографии челюсти Гитлера и в которого они в буквальном смысле слова вколотили свою версию, выразил готовность, находясь в 1946 г. в Советском Союзе, осмотреть и опознать труп, который якобы все еще был в Берлине, русские промолчали и больше к этой теме не возвращались. Объяснение советского врача немецкого происхождения, который допрашивал Баура, что они «хотят в конце концов знать, можно ли уничтожить труп», говорит само за себя.

Хотя рост Гитлера составлял почти 175 см, а в советском протоколе был указан рост трупа 165 см, это не обязательно опровергает советскую версию, так как тело подверглось воздействию высокой температуры при сожжении. Однако были и другие факты, которые бесспорно говорят против того, что обнаруженный труп принадлежал Гитлеру. Главный судебно-медицинский эксперт Шкаравский, судебно-медицинский эксперт Богуславский, главные врачи Краевский и Маранц, а также военный врач Гулькевич под руководством Василия Горбушина, которого Безыменский называет экспертом и который до войны был мастером на московском заводе «Красный путиловец», в подписанном ими «заключении» указывают: левое яичко не было обнаружено ни в мошонке, ни в семенных каналах, ни в малом тазу. Предположение Безыменского, сделанное им в 1968 г., что этот «врожденный порок» Гитлера до сих пор не упоминался в литературе, поскольку «фюрер всегда решительно отказывался подвергаться врачебному обследованию» [Ссылаясь на высказывание врача Гитлера Хассельбаха в адрес Рера, Безыменский пишет: «Возможно, что этот его отказ был связан с физическим недостатком».], исходит из фактов, которые не имеют к Гитлеру никакого отношения. Бесспорно доказано, что Гитлер с 1934 по 1945 г. необычайно часто обследовался врачами и никогда ничего не имел против тщательного обследования своих половых органов. О том, что они были нормальными, не имели недостатков и были совершенно здоровыми, свидетельствует один из врачей, который проводил обследование Гитлера в берлинской клинике Вестенд вскоре после его прихода к власти и уделил особое внимание его пенису и яичкам вследствие слухов об имевшейся у него якобы склонности к гомосексуализму. Тео Морель также неоднократно подтверждал, что половые органы Гитлера, его пенис и яички были нормальными [Своему другу Гансу Бауру на вопрос, почему Гитлер по возможности избегает открытого общения с женщинами, Морель ответил, что «фюрер абсолютно нормален, что касается его половых органов». Личное свидетельство Ганса Баура (10.6.1971).]. В 1940 г., когда Гитлер полагал, что ему уже недолго осталось до смерти, он 9, 11 и 15 января потребовал у специалистов, чтобы они ему откровенно сказали, как у него обстоят дела со здоровьем. Пользуясь случаем, он заодно прошел тщательную проверку на сифилис. При этом реакции Вассермана, Майнике и Кана дали отрицательную реакцию.

Важнейшие результаты обследования, проведенного врачами Бринкманом, Шмидтом-Бурбахом и Ниссле, которые мы еще раз приводим здесь, гласили:

9 января 1940 г.:

Анализ крови нормальный. Пульс 72, кровяное давление 140/100.

10 января 1940 г.:

Сахар и белок в моче отсутствуют, повышен уробилин. Реакция Вассермана (на сифилис) – отрицательная, осадок в моче умеренный, состоящий из углекислого кальция. Отдельные лейкоциты.

15 января 1940 г.:

Сахар в моче отсутствует. Реакция Майнике (MKRII) на сифилис отрицательная. Реакция Кана (на сифилис) отрицательная.

Последнее прижизненное фото Гитлера на пороге бункера

Отоларинголог Эрвин Гизинг, лечивший Гитлера с 22 июля по 7 октября 1944 г. и без всяких трудностей получивший 1 октября разрешение подробно исследовать все тело лежавшего в кровати пациента, в том числе половой член и яички, записал сразу же после этого в дневнике: «Я снова накрыл живот ночной рубашкой и откинул одеяло с ног… Аномалий половых органов я не заметил. Рефлексы Бабинского, Гордона, Россолимо и Оппенгейма – отрицательные». Он недвусмысленно подтверждает, что яички у Гитлера были нормальными. У трупа же, вскрытого русскими в морге армейского полевого госпиталя № 96 в Берлине, отсутствовало левое яичко. Этот факт доказывает, что в руки русских попали не сожженные останки Гитлера (которые, по данным Отто Гюнше, еще до появления Красной Армии были в спешке захоронены его ближайшими сотрудниками). Представленные ими в состоянии упоения победой части тела не принадлежали Гитлеру. Не имел отношения к Гитлеру и труп, обнаруженный ими 3 мая, который они даже не стали предъявлять на опознание, так как у него были заштопанные носки.

Когда Адольф Гитлер 12 сентября 1919 г., будучи «никому не известным солдатом из народа», как он сам себя охотно называл, выступил на одном из собраний ДАЛ в небольшом мюнхенском ресторанчике, в результате чего ему был вручен членский билет за номером 555 и началась его карьера «политика и фюрера», свидетелем этого события стали 46 человек, разочарованных первой мировой войной и ее результатами и искавших вождя и избавителя. Когда 30 апреля 1945 г. он после беспримерного жизненного пути совершил в подземелье самоубийство подобно разыскиваемому преступнику, его окружало примерно столько же отчаявшихся и разочарованных людей [В связи с официальным объявлением Гитлера умершим в 1956 г. было заслушано 42 свидетеля.], уставших от войны, которую развязал их фюрер. Лишь теперь они осознали, что связали свою жизнь с ложным пророком. «Смерть Гитлера… означала для нас окончание состояния массового гипноза, – писала спустя двадцать лет секретарша Гитлера Траудль Юнге, остававшаяся с ним до самого конца. – Мы вдруг обнаружили в себе непреодолимое желание жить, стать самими собой, вернуться в человеческий облик. Гитлер нас больше не интересовал». А другая секретарша Иоганна Вольф заявила в июле 1947 г., что она была «так несчастна», когда Гитлер признал, что «все кончено». В 1919 г. Гитлеру было 30 лет, он был полон сил и одержим потребностью доказать всем окружающим и всему миру, что можно совершить то, что он считает возможным. В 1945 г., хотя ему было всего 56 лет, это был абсолютно сломленный и конченый человек, который лишь с трудом мог пройти 30–40 метров, держась при этом за своего собеседника правой рукой, так как левая его уже не слушалась. До 1941 г. он владел собой и своим лицом как опытный актер. В 1945 г. свежесть, остроту и бодрость сохранил только его дух, да и то он уже не был в состоянии реагировать на окружающее так, как четыре года назад. Когда в 1945 г. из уголков его рта текла слюна, а усталые, слезящиеся и налитые кровью глаза недоверчиво смотрели на окружающий мир, его удивительная память работала почти так же, как и раньше. Дух, который создал «третий рейх», остался почти таким же в тот момент, когда его творение рассыпалось в прах. Лишь тело, служившее вместилищем для этого духа, было больным, изуродованным и приближалось к своему концу. Хорошо еще, что не наоборот. Ведь в противном случае его сторонники имели бы возможность сослаться на то, что все «могло быть по-другому», и попытаться довести этот ужас до конца.

Приложение

Данные документальные материалы (приведенные здесь в слегка измененном виде) были опубликованы автором в специальном историческом журнале «Zeitgeschichte» исторического института Зальцбургского университета. В середине шестидесятых годов от жителей населенных пунктов Премон, Фурн, Ваврен, Ла-Бассе и Нуайель-ле-Секлен во Франции, а также Ардойе в Бельгии начали поступать сведения, что от Адольфа Гитлера в начале 1918 г. во Франции родился сын у одной француженки, которая в 1916–1917 гг. была его любовницей. Никто не знал, кем была эта девушка, откуда она родом и как ее звали. Без ответа оставался также вопрос о местонахождении ее сына, в отношении которого данных было еще меньше, несмотря на всевозможные намеки, что подробные сведения где-то имеются, но тщательно скрываются. В скором времени выяснилось, что французское и бельгийское население этих мест уже в мае-июне 1940 г. рассказывало немецким солдатам, что их фюрер в 1918 г. оставил «здесь, во Франции» сына и любовницу. Так, например, баварский правительственный чиновник Ганс Бухен рассказывает: «В июне 1940 г. я был… командиром взвода 14-й роты 519-го стрелкового полка. Во время ввода наших войск во Францию в районе Лилля я получил приказ подготовить расквартирование для нашей части в деревне Себонкур. Для этого потребовались длительные переговоры с мэром… После окончания переговоров мэр по секрету сказал мне, что из его деревни родом один молодой человек, который является родным сыном Гитлера. Гитлер во время первой мировой войны проходил здесь службу некоторое время. Мэр подчеркнул, что он, разумеется, знает не только сына Гитлера, но и его мать, так как она тоже родом из его общины. Мэр произвел на меня впечатление человека, который, безусловно, заслуживает доверия. Он, в свою очередь, вероятно, почувствовал ко мне доверие, так как я высказывал свои пожелания в приличной форме и вежливо. Видимо, он заметил также, что я недолюбливаю войну. Я очень хорошо помню, что мэр рассказывал мне, будто французская пресса неоднократно сообщала о сыне Гитлера, не называя его, правда, по имени. После того как Гитлер стал главой государства, сообщений в прессе по этому поводу больше не появлялось. Следовательно, речь могла идти о времени смерти Гинденбурга 2 августа 1934 г.».

В Германию и Австрию эта информация попала, однако не через солдат, которые обычно молчали об этом факте, как о военной тайне [Так, например, советник магистрата Курт Грюневальд заявил 13.12.1977 г. под присягой: «Поскольку данные о расследовании появились в газетах, я не хочу скрывать сведения, полученные от некоторых француженок (зимой 1940–41) об отцовстве Гитлера».]. Йозеф Геббельс уже в 1936 г. в доверительных беседах рассказывал некоторым из своих работников, что у фюрера во Франции есть сын, который со времен первой мировой войны воспитывается во французском интернате.

Немецкая художница Элизабет Кайзер-Линднер, которая в качестве признанного эксперта по физиогномическому анализу часто привлекается видными генетиками и антропологами к судебным экспертизам, 13 декабря 1977 г. под присягой заявила: «В двадцатые годы… я училась в Государственном художественном училище текстильной промышленности в Плауэне (закончила с отличной оценкой по портретному рисунку) и впоследствии настолько часто рисовала портреты рейхсканцлера Адольфа Гитлера, с которым я познакомилась еще в 1925 г., будучи 14-летней школьницей, что не могу даже приблизительно сказать, сколько портретов мною нарисовано. О том, что у Гитлера был сын во Франции от француженки, я узнала 47 лет назад из абсолютно достоверного источника. Тогда, в 1940 г., я жила по соседству с известным фабрикантом плауэнских кружев и гауляйтером Мартином Мучманом, который оказывал финансовую поддержку Гитлеру с начала двадцатых годов (чему имеются свидетельства в специальной литературе) и поддерживал с ним дружеские отношения, если с Гитлером вообще можно было быть „в дружбе“. К числу ближайших сотрудников Мучмана принадлежал Герхард Петцольд, который сделал себе карьеру уже при основании организации гитлерюгенд в Плауэне и пользовался полным доверием Мучмана. С Петцольдом я дружила с 1925 г. (документы на этот счет я могу представить в любое время). В 1930 г. Петцольд рассказал мне, что Мартин Мучман, которого я тоже хорошо знала и рисовала его портреты, доверительно сообщил ему, что у фюрера на севере Франции со времен первой мировой войны остался 12-летний сын от француженки, который в настоящее время находится в интернате. Гауляйтер Мучман узнал об этом лично от Гитлера еще до путча 8–9 ноября 1923 г. в Мюнхене. Гитлер рассказал ему также, что где-то есть портрет маслом его бывшей любовницы, нарисованный им во время первой мировой войны» [Относительно квалификации Кайзер-Линднер судебный эксперт профессор Отто Рехе (Гамбург) высказался следующим образом: «Во всяком случае, новый метод идентификации гениальной изобретательницы (Элизабет Кайзер-Линднер) имеет колоссальное значение и пользу. Он уже хорошо зарекомендовал себя в ходе так называемого процесса по делу „Анастасии“. Специалисты могут быть ей только благодарны».].

Большой тайной (даже для ближайшего окружения Гитлера) этот факт стал только после начала войны. Но даже позднее эта тема, в принципе, не принадлежала к числу запрещенных. Гитлер сам поднял разговор об этом деликатном обстоятельстве после вторжения во Францию. 29 мая, 2, 25 и 26 июня 1940 г. он выезжал в некоторые населенные пункты, которые французы и бельгийцы считают непосредственной родиной любовницы Гитлера. 19 июля 1940 г. он приказал Гиммлеру разыскать свою бывшую любовницу и ее сына в Северной Франции. Хайнц Линге вспоминал: «Я хорошо помню поездку Адольфа Гитлера в Ардойе (29 мая 1940 г.) и в Фурн (26 июня 1940 г.), куда мне пришлось сопровождать его (вместе с Максом Аманном, Эрнстом Шмидтом и другими)… Посещая места, где фюрер бывал во время первой мировой войны, он расчувствовался. В Ардойе он у входа в дом вступил в разговор со своим бывшим квартирным хозяином Гутхальсом. О чем он говорил с ним, мы не слышали. Очевидно, Гитлер и не хотел этого [2 июня 1940 г. Гитлер в сопровождении большого количества людей посетил некоторые из этих населенных пунктов, не вступая при этом в разговоры со своими бывшими «знакомыми».]. Я отметил, что он и позднее часто возвращался к разговору об этих поездках в Ардойе и Фурн, но поначалу не придал этому значения. Лишь спустя три недели после возвращения из Фурна ситуация изменилась. В присутствии генерала Герхарда Энгеля (адъютанта) Гитлер в Берлине еще раз завел разговор об этих деревнях и о том времени, которое он провел там, будучи солдатом во время первой мировой войны. Он говорил не о войне, не о боях и противнике. Его волновало что-то другое. Затем зашел Генрих Гиммлер, и фюрер тут же приказал ему организовать поиски кого-то в окрестностях указанных населенных пунктов. Поскольку мы вскоре вышли из комнаты, я не знаю, какие конкретные указания Гиммлер получил от фюрера. О ком шла речь, я тоже не знаю. Ввиду того, что Гитлер не хотел, чтобы при его разговоре с Гиммлером присутствовали свидетели, я сделал вывод, что речь шла о какой-то необычной ситуации».

После того как иностранный отдел СД осенью 1940 г. нашел в Париже и бывшую любовницу Гитлера Шарлотту Лобжуа, и ее родившегося в марте 1918 г. сына Жана Мари Лоре-Фризона, их в очень вежливой форме допросили в октябре 1940 г. в парижском отеле «Лютеция», где размещалась штаб-квартира абвера [Здесь исследования поначалу опирались исключительно на данные самого Лоре (за исключением показаний Сержа Мартена; см. далее в этом примечании). Хотя многие французы в один голос уверяли, что 30.10.1977 г. во Франции слышали в передаче радио Люксембурга интервью бывшего немецкого офицера, утверждавшего, что он был одним из тех офицеров, которые допрашивали Лоре в октябре 1940 г. в отеле «Лютеция», однако эти данные проверить не удалось. Радио Люксембурга 2.11.1977 и 4.11.1977 г. подтвердило, что такое интервью имело место, но отказалось сообщить имя и адрес этого офицера. Серж Мартен, внук бывшей любовницы Гитлера, подтвердил 20.11.1977 г., что его бабушку в октябре 1940 г. в отеле «Лютеция» допрашивали немецкие офицеры.], и провели антропологическое обследование молодого человека, которому к тому времени исполнилось 22 г. Ни одного из них Гитлер не пожелал видеть лично. Однако, как достоверно подтверждено, он в период с 1940 по 1944 г. неоднократно высказывал намерение взять к себе молодого француза, отцом которого он себя считал. О мотивах Гитлера, который всегда придерживался ярко выраженных антифранцузских взглядов, можно только догадываться.

Опубликованные в ноябре и декабре 1977 г. во Франции и за границей утверждения сына Шарлотты Лобжуа, что осенью 1940 г. его допрашивало гестапо в отеле «Лютеция», могут создать впечатление, что абвер и сотрудники разведывательной службы главного управления имперской безопасности работали в Париже совместно, чего обычно не бывало. Проблема для Гиммлера заключалась в том, что его служба безопасности до 1 июня 1942 г. не располагала собственным органом во Франции. Посланные в военной форме после захвата Франции в Париж 10 человек во главе с оберштурмбанфюрером СС доктором Хельмутом Кнохеном, специалистом по государственно-правовым вопросам, занимавшим пост на кафедре литературоведения, расположились в отеле «Дю Лувр» и в 1940 г. вели весьма скромное существование по сравнению с полевой жандармерией и насчитывавшей 2500 человек тайной полевой полицией наместника во Франции генерала Отто фон Штюльпнагеля. Взаимоотношения между абвером, резиденция которого располагалась в отеле «Лютеция», и людьми СД в отеле «Дю Лувр» вряд ли можно было назвать сотрудничеством. Хотя Вильгельм Канарис порой приглашал на ужин в «Лютецию» не только своих сотрудников, но и представителей гестапо, по службе они обычно не соприкасались, так как военные не хотели уподобляться гестаповцам в идеологическом отношении. Таким образом, работа по этому деликатному делу велась разными путями, что соответствовало намерениям Гитлера, который полагал, что каждый должен знать только то, что ему необходимо. Сотрудники СД нашли Шарлотту Лобжуа и Жана Мари Лоре-Фризона, а не зависимый от влияния Гиммлера и Гейдриха абвер провел их допрос, не зная подлинных причин.

Сестра Евы Браун Ильза убеждена, что Гитлер не проинформировал об этом обстоятельстве из своего прошлого даже Еву Браун. «Если бы Ева знала об этом, – считает Ильза, – она наверняка прожужжала бы все уши Гитлеру, что он должен соответствующим образом позаботиться о сыне и его матери». Нельзя, конечно, сбрасывать со счетов возмущенное обвинение, прозвучавшее в адрес Евы Браун из уст одной ее близкой подруги, что она «предала сына фюрера». Однако более вероятным представляется, что Гитлер после поражения Франции решил с помощью подобного жеста снять остроту и напряженность во взаимоотношениях с Францией, возникшую в результате открыто провозглашенной им с 1920 г. антифранцузской внешней политики.

Как бы то ни было, можно считать доказанным, что Гитлер уже в мае 1918 г. [В мае 1918 г. Гитлер узнал от своего фронтового товарища Людольфа Карлетсхофера, уроженца Месхофена под Ульмом, что Шарлотта Лобжуа родила от него сына.] знал о существовании своего родившегося в 1918 г. в Секлене сына Жана Мари (с 1918 по 1922 г. он носил фамилию Лобжуа, затем Лоре, спустя 12 лет Лоре-Фризон, а впоследствии опять Лоре) [Сначала Жан Мари Лобжуа, с мая 1922 г. Жан Мари Лоре (Шарлотта Лобжуа 20.5.1922 г. вышла замуж за парижского литографа Клемана Феликса Лоре). К. Ф. Лоре заявил 29.4.1922 г. в присутствии свидетелей супругов Жильсон, что внебрачный сын жены будет носить его фамилию. В 1926 г. в Сен-Кентене был проведен католический обряд крещения. Незадолго до этого проживавший в Сен-Кентене весьма состоятельный предприниматель Фризон начал процедуру его усыновления, в результате чего Лоре некоторое время носил имя Жан Мари Лоре-Фризон. В соответствии с официальными документами Жан Мари Лоре родился 25.3.1918 г. в Себонкуре, что не подтверждается фактами. Как бесспорно доказано, он появился на свет в марте 1918 г. в Секлене. Бывшие друзья любовницы Гитлера подтвердили 17, 18 и 19 мая 1977 г., а также 12, 13, 14 и 15 июля 1977 г. в Себонкуре, что Шарлотта Лобжуа переехала «в конце 1918 г.» вместе с грудным ребенком к своим родителям в Себонкур, когда немцы ушли из этих мест (вторая неделя ноября).]. Гитлер, немецкий солдат с австрийским гражданством, впервые повстречался со Шарлоттой Юдокси Алидой Лобжуа, родившейся 14 мая 1898 г. в деревне Себонкур на севере Франции, в апреле 1916 г. в Премоне (Северная Франция). Незадолго до этого очень симпатичная, женственная и привлекательная дочь мясника из Себонкура Луи Жозефа Альфреда Лобжуа и его супруги Мари Флор Филомены Лобжуа, урожденной Кольпен, приехала из Себонкура в Премон, где родственники и знакомые познакомили ее с Гитлером. Молодая девушка, воспитанная родителями в подчеркнуто антирелигиозном и свободолюбивом духе, но приученная к очень строгой дисциплине, словно сорвалась с цепи, оказавшись вдали от родного дома. Ее родственники, проживавшие на улице генерала Тисона, дали ей полную свободу и не имели ничего против отношений Шарлотты с усатым немецким солдатом. Впервые она встретилась с Адольфом Гитлером в компании друзей в доме своих родственников на рю-де-Серен. Она осталась в Премоне, вступила с Гитлером в сексуальные отношения и вплоть до осени 1917 г. (за исключением периода с октября 1916 по март 1917 г.) переезжала вслед за ним в Фурн, Ваврен и Секлен (Северная Франция), а в мае, июне и июле 1917 г., как бесспорно доказано, жила вместе с ним в Ардойе (Фландрия). Так, например, Мария Гутхальс, невестка бывшего квартирного хозяина Адольфа Гитлера в Ардойе, сообщила 19 мая 1977 г.: «Мой тесть Йозеф Гутхальс рассказывал мне, что когда Гитлер был в Ардойе, он любил одну женщину. Однако Йозеф не знал, кем была эта женщина и куда она потом делась… Возможно, эта девушка была не местной. Если бы она была из Ардойе, ее бы кто-нибудь знал. Люди говорили, что она француженка. Однако возможно, что она была родом из одной из бельгийских деревень поблизости. Ее имя знал только Гитлер».

Любовница Гитлера Шарлотта Лобжуа вплоть до своей смерти 13 сентября 1951 г. оставалась безвестной и чужой для всех. Немногие соотечественники, знавшие ее лично и информированные о ее связи с Гитлером, держали свои знания при себе [Эти данные подтверждают, например, Орфелия Асслен Делакур, подруга юности Шарлотты Лобжуа, Жанна Вассо и Анна-Мари Р., которая видела сына Гитлера Жана Мари Лобжуа еще грудным младенцем.]. В результате того, что она после отвода немецких войск в конце 1918 г. переехала в Париж, а в 1926 г. окончательно оборвала контакты с родственниками, она считалась в семье пропавшей без вести. При заключении брака 20 мая 1922 г. с Клеманом Феликсом Лоре, а затем 7 июня 1940 г. с Жанвье Эммануэлем Годино она меняла фамилию. О последнем замужестве даже ее сын Жан Мари узнал только в октябре 1940 г. от немецких спецслужб. У Шарлотты Лобжуа было много спутников жизни, но только Гитлер придал какой-то смысл ее существованию. Хотя во время первой мировой войны он был всего лишь одним из многих солдат, проходивших службу на этом участке фронта, многие из старожилов, встречавшихся с ним в 1916–1917 гг., запомнили его. А вскоре после окончания войны они вновь увидели его. Уже в ноябре 1923 г., спустя пять лет после отъезда из этих краев, его фотографии замелькали в мировой прессе, после того как ему пришлось под градом пуль баварской полиции похоронить в Мюнхене свою мечту по насильственному захвату власти. Анна Мари Р., дочь уважаемого французского банкира, жившая во время первой мировой войны в Секлене у своих родственников и называвшая Гитлера «дядя Адольф», рассказывала: «Хотя у Гитлера после войны были не такие усы, как те, что он носил в 1917 г. у нас в Секлене, мы все сразу же узнали его». Он остался в памяти людей, потому что, будучи посыльным, жил всегда в «цивильных» домах [Фриц Видеман, адъютант полка и бывший военный начальник Гитлера, писал в 1964 г.: «Полк находился на позиции южнее Лилля, а штаб полка в Фурне, в доме тамошнего нотариуса. В те периоды, когда во фронтовых сводках сообщали, что „на Западном фронте без перемен“, у наших посыльных, да и у всего штаба полка жизнь была относительно спокойной. Гитлер жил в доме мясника Гомбера, где встречался с Шарлоттой Лобжуа. 26 июня 1940 г. он вновь навестил свою прежнюю квартиру, владельцем которой к этому времени стал мясник Кустенобль».]. Располагая свободным временем, он часто ездил по округе на велосипеде с мольбертом, делал зарисовки на улицах и площадях, рисовал развалины домов, комнаты, в которых жил (например, в Ардойе), а порой и обнаженных женщин, сопровождал иногда штабных офицеров на охоту, вел явно «не солдатский» образ жизни, довольно хорошо говорил на «школьном» французском языке и вступал в беседы со многими местными жителями. Один из его квартирных хозяев (в мае – июле 1917 г.) крестьянин Йозеф Гутхальс из Ардойе, проживавший по адресу Ам-Маркт, 18, при очередном посещении Гитлером этого местечка 29 мая 1940 г. на вопрос, помнит ли он его, ответил: «Да, ты тот, кто все время рисовал!»

В творческом наследии Гитлера того времени остались не только архитектурные мотивы Линца, Вены и Мюнхена. Юноша, уже давно забывший свою давнюю романтическую любовь в Линце к «Штефани», превратился в мужчину, который оценивал женскую красоту не только взглядами. Свою любовницу Шарлотту Лобжуа он изобразил в расстегнутой блузке, открывавшей часть обнаженной груди. Во всей картине явственно чувствуется гордость обладания. Внимание к себе приковывают глядящие с лукавым вызовом выразительные большие глаза на широком лице и пышная грудь. Каштановые волосы покрыты светло-красным платком с цветочным узором. Взгляд и полный чувственный рот на портрете напоминают открытки и плакаты с изображением девушек, которые в годы второй мировой войны возили с собой американские солдаты.

Распространенное в последнее время мнение, что эта картина, возможно, написана не Гитлером, поскольку он испытывал большие трудности в портретной живописи, является следствием поразительной неосведомленности. В действительности же Гитлер лишь до своего первого поступления в 1907 г. в Венскую академию изобразительных искусств испытывал затруднения в изображении людей, хотя и во время учебы в Линце и Штайре ему порой удавались довольно хорошие портреты, многие из которых удивительно напоминали картину, написанную в 1916 г. Сравнение с его акварелью «Мальчик с верблюдом», которая была написана в Линце и с 1956 г. хранится в Федеральном архиве в Кобленце под номером NS 26/65, не оставляет сомнений в авторстве Гитлера по отношению к портрету Шарлотты Лобжуа. Уже начиная с 1908 г., когда Гитлер начал брать уроки портретной живописи у венского педагога Панхольцера, которого ему посоветовал известный австрийский профессор искусствоведения Альфред Роллер, в прорисовке лиц на его портретах все явственнее заметна систематическая школа. Во время первой мировой войны Гитлер рисовал не только очень удачные ландшафты и пейзажи, но также карикатуры и портреты. До 1914 г., будучи свободным художником, он относительно мало занимался этим, так как портреты обычно продаются значительно хуже пейзажей. Когда Гитлер в 1919 г., будучи еще солдатом, посещал в Мюнхенском университете лекции и семинары Александра фон Мюллера, Карла фон Ботмера и Михаэля Хорлахера по истории, политике и экономике [У Александра фон Мюллера Гитлер прослушал лекции «Немецкая история после реформации» и «Политическая история войн», у Карла фон Ботмера «Социализм в теории и практике» и «Взаимосвязь внешней и внутренней политики», а у Михаэля Хорлахера «Наше экономическое положение и условия мира».], он передал на рецензию известному художнику Максу Цеперу, жившему в Мюнхене, некоторые из своих работ, в основном времен первой мировой войны. Сам он при их оценке не присутствовал. Цепер был настолько поражен качеством картин Гитлера, что на всякий случай показал их своему приехавшему из Чехословакии коллеге Фердинанду Штегеру, чтобы услышать и его мнение. Профессор Штегер посмотрел рисунки, акварели и картины маслом Гитлера (пейзажи и портреты) и сделал заключение: «…совершенно удивительный талант». К схожему выводу пришел после изучения картин Гитлера времен первой мировой войны и международно признанный английский сценограф и режиссер Эдвард Гордон Крейг.

Профессор Альфред Целлер-Целленберг 29 ноября 1977 г. написал в своем экспертном заключении: «Я очень хорошо… знаком с портретами работы А. Гитлера. Не может быть никаких сомнений в авторстве… картины „Шарлотта Лобжуа“. Она принадлежит кисти Адольфа Гитлера».

Несмотря на занятость обязанностями полкового посыльного, у Гитлера во время войны во Франции и Бельгии было достаточно возможностей для развития своих художественных способностей и закрепления навыков, полученных им до 1907 г. самостоятельно, а после 1908 г. в ходе систематической учебы. При этом он мог пользоваться помощью и советами коллег, уже сделавших себе имя как художники, что, очевидно, и происходило в действительности. Не случайно некоторые из его фронтовых акварелей производят впечатление копий или вариаций работ Отто Аманна и Макса Мертенса, которые были однополчанами Гитлера, как и Ганс фон Хайек, Вильгельм Ку, Альфонс Попп, Макс Берингер и Курт Петер. Как и он, они получали различные заказы и неоднократно выступали в роли и художников, и маляров. Так, например, бывший начальник Гитлера полковой адъютант Фриц Видеманн рассказывал: «Вскоре после моего перевода в 16-й запасной пехотный полк мы решили сделать небольшую офицерскую столовую при полковой канцелярии, которая размещалась на вилле в Фурне (в доме нотариуса). Одного из художников, которые часто навещали нас, мы попросили нарисовать для столовой картину. Он подарил нам красивое полотно, сюжет которого не вполне подходил для столовой. На нем был изображен умирающий солдат, висящий на проволочном заграждении перед линией окопов. Свет заходящего солнца окрашивал всю картину в какой-то фиолетовый цвет… Окраска стен в помещении не подходила к нему. Поэтому я позвал Аманна (в то время полкового фельдфебеля, а впоследствии рейхслейтера) и спросил его: „Нет ли у нас в штабе человека, который мог бы покрасить комнату?“ Аманн, который в отличие от Гитлера всегда отличался лаконичными ответами, щелкнул каблуками и сказал: „Так точно, господин обер-лейтенант, есть у нас такой. Я его сейчас же пришлю“. Вслед за этим появился ефрейтор Гитлер. Я сказал ему: „Взгляните на ту картину. Ее надо повесить вон там. Но цвет стен не подходит. Как вы считаете, лучше взять голубой или розоватый колер? Может быть, вы за это возьметесь?“ Гитлер взглянул на стену и на картину и предложил выбрать голубоватый тон. Потом он принес лестницу и краску… Я время от времени наблюдал, как он работает, и при этом беседовал с ним…»

Пользовался ли Гитлер осенью 1916 г., рисуя портрет Шарлотты, помощью своих более опытных коллег-художников, точно не известно [Гитлер рассказал 8 ноября 1923 г. плауэнскому фабриканту кружев, позднее гауляйтеру Мартину Мучману, что где-то во Франции или Бельгии находится портрет его работы, на котором изображена мать его сына.]. Однако можно с большой долей уверенности утверждать, что никто из них не мог написать эту картину, подписать ее «А. Гитлер» и датировать 1916 г. А если бы даже такое по каким-то причинам и произошло, то это опять-таки явилось бы подтверждением, что существовала любовная связь между Гитлером и Шарлоттой Лобжуа.

Секретарь общины Ардойе Люсьен ван Аккере, которого особенно интересует вопрос пребывания Гитлера в Бельгии и, в частности, в Ардойе, где Гитлер провел май, июнь и июль 1917 г. с Шарлоттой Лобжуа, рассказал 19 мая 1977 г. о том, что ему сообщил бывший квартирный хозяин Гитлера Йозеф Гутхальс перед смертью. Гутхальс наблюдал, как Гитлер рисовал «голых женщин» (по памяти). На вопрос, известен ли ему нарисованный в 1916 г. портрет девушки, принадлежащий предпринимателю из Ицегемера Вальтеру Дейку, он ответил: «Я знаю эту картину. На ней… нарисована девушка… с вилами на спине». Аукцион «Сотби» в Лондоне провел исследование этой картины и установил, что она действительно принадлежит кисти Гитлера.

Немецко-французские «отношения», подобные тем, которые в 1916–1917 гг. осуществляли Гитлер и Шарлотта Лобжуа, были отнюдь не редкостью. Дети и внуки, появившиеся на свет в результате этих связей, живут не только в Премоне, Фурне и Ваврене. В одной только бельгийской деревне Ардойе, где любовные отношения между Гитлером и Шарлоттой Лобжуа переросли в окончательную фазу, родилось тринадцать детей, отцами которых были немецкие солдаты. Эвакуация отдельных населенных пунктов, проводившаяся французскими (или бельгийскими) властями, была совершенно бесполезной. Пережив первый шок, население возвращалось в свои родные места, когда выяснялось, что немцы вовсе не людоеды. Родное местечко любовницы Гитлера Себонкур было эвакуировано в течение восьми недель. Затем жители вернулись в свои дома. Деревню Фурн, куда Шарлотта Лобжуа приехала вслед за своим немецким возлюбленным, вопреки указаниям французских властей покинули менее половины жителей. Около 800 из них остались в официально эвакуированной деревне, которая находилась сразу же за немецкой линией фронта. Некоторая часть населения состояла из женщин и девушек, пришедших из соседних деревень, чтобы стать «солдатскими подружками». Среди них было немало проституток, которые торговали не только своим телом.

Трудно установить, насколько родители Шарлотты Лобжуа были осведомлены о связи своей дочери с Гитлером. Своему сыну она после смерти Гитлера сообщила лишь, что ее отец был лично знаком с Гитлером. Мадам Гомбер подтверждает, что Луи Лобжуа и Гитлер время от времени встречались в Фурне, где Лобжуа иногда подрабатывал у мясника Гомбера на рю-де-Фадерб. Однако Гитлер, видимо, уже спустя четыре недели после первой встречи с Шарлоттой Лобжуа навещал дом ее родителей в Себонкуре. Сделать такой вывод позволяет один из его беглых набросков, сделанный в мае 1916 г. и названный им «Дорога в Фурн». Этот рисунок можно было сделать только со стороны улицы, где находился дом семейства Лобжуа в Себонкуре. Сестра Шарлотты Алиса Лобжуа, которой в то время было четырнадцать лет, утверждает, что видела немецкого друга своей сестры не в доме, а только на улице возле дома вместе с Шарлоттой.

Фурн и Ваврен в 1916 г. находились за линией фронта, проходившей через Фромель. Здесь (а также в Премоне и Себонкуре) Гитлер и Шарлотта Лобжуа могли встречаться практически без помех. В Ваврене штаб немецкого полка располагался на изысканной дорогой вилле находившегося на фронте французского врача Капеля. Гитлер жил в пристройке, вне офицерского надзора. В главном доме наряду с немецкими офицерами проживали жена доктора Капеля, слуга и время от времени некоторые родственники. По данным соседей, Шарлотта Лобжуа в 1916 г. так часто бывала в доме доктора Капеля, что ее по ошибке принимали за сестру его жены. Ровесница Шарлотты Лобжуа и родственница Капеля Луиза Дюбан, чья сестра вышла замуж за его сына, еще и сегодня с презрением отзывается об «этой крестьянке», которая в уважаемом доме ее родственников «вступила в связь с Гитлером и родила от него сына». Приведенный ниже протокол беседы с мадам Дюбан от 21 июля 1977 г. очень характерен для многих французов, которые опрашивались в качестве очевидцев:

Вопрос: Вы знали доктора Капеля?

Ответ: Разумеется…

Вопрос: Вы знали, что Адольф Гитлер в 1917 г., будучи солдатом, проживал на вилле доктора Капеля?

Ответ: Да, конечно. Но сам доктор Капель был на фронте. В доме, где жил Гитлер, была только его жена.

Вопрос: Вы смогли бы узнать мадам Капель на фотографии?

Ответ: Разумеется! Она моя родственница. Моя сестра была замужем за сыном доктора Капеля…

Вопрос: Одна дама в Ваврене сказала, что на этой фотографии (мадам Л. Д. демонстрируется фотография Шарлотты Лобжуа) изображена мадам Капель. Она в 1916 г. часто видела эту женщину в доме доктора Капеля.

Ответ: Это не мадам Капель. Взгляните на эти фотографии. Они сделаны немецкими солдатами (на фотографиях, по словам Л. Д., изображена мадам Капель с домашней прислугой).

Вопрос: Знаете ли вы эту женщину (мадам Дюбан предъявляется фоторепродукция портрета Шарлотты Лобжуа работы Гитлера)?

Ответ: У Гитлера здесь поблизости (имеется в виду Секлен. – Прим. автора.) была не дочка, а сын.

Вопрос: А это действительно был Гитлер?

Ответ: Конечно. Здесь все это знали. Он повсюду бегал со своим мольбертом и подписывал свои картины. В июне 1940 г. он еще раз приезжал сюда.

Вопрос: Вы сказали, что у него здесь остался сын. Где он, что вам известно о нем?

Ответ: Здесь это все знают.

Вопрос: Что все знают?..

Ответ: …что у Гитлера здесь был сын… Но с ним никто не знаком!

Вопрос: Вы разговаривали об этом со своими родственниками доктором Капелем и мадам Капель?

Ответ: Нет. Мы патриоты и любим свою страну… Мы избегали разговоров о Гитлере и его любовнице у себя в семье и в беседах с родственниками.

Вопрос: Но вам известно, что у Гитлера здесь остался сын?

Ответ: Да, конечно! Женщина, которая родила от него, постоянно бывала вместе с ним в доме доктора Капеля. Но она не настоящая француженка. Сама мысль об этом для меня невыносима. Как подумаю о войне, у меня сердце кровью обливается…

Вопрос: Вы не хотите еще раз взглянуть на фотографию?

Ответ: Да, но я не знала любовницу Гитлера в лицо. Поэтому я и не могу сказать, изображена ли здесь Шарлотта Лобжуа, та женщина, которая бывала здесь с Гитлером и родила от него сына.

Любовная немецко-французская идиллия нарушилась лишь однажды, в октябре 1916 г. 5 октября, спустя пять месяцев после первой встречи с Шарлоттой Лобжуа, Гитлер был под Ле Барпором легко ранен в левое бедро и попал в лазарет в Беелитце, неподалеку от Берлина. Шарлотта Лобжуа в это время, очевидно, вернулась в Себонкур. Таким образом, 6 октября 1916 г. Гитлеру пришлось распрощаться и со своим полком, и с девушкой. В Беелитце его ничто не удерживало. Он стремился поскорее вернуться к Шарлотте Лобжуа, а это было возможно только в том случае, если он будет вновь затребован своим полком. Гитлер приложил к этому усилия. Из Беелитца он написал адъютанту полка: «После длительного пребывания в лазарете я несколько недель назад назначен в запасной батальон 2-го пехотного полка в Мюнхене. Я снова годен к строевой службе и, по слухам, должен буду вскоре войти в состав пополнения 2-го пехотного полка. Господину обер-лейтенанту должно быть понятно, что я мечтаю вновь попасть в свой старый полк, к своим товарищам. Я прошу господина обер-лейтенанта затребовать меня в 16-й полк. Ефрейтор Адольф Гитлер».

Полковой адъютант (Видеман) лично послал ефрейтору Гитлеру телеграмму и добился по инстанциям его возвращения после выздоровления в прежний полк, а тем самым и к любовнице.

С 1934 по 1939 г. Видеман был руководителем личной канцелярии фюрера, где занимался письмами и обращениями граждан, просьбами, вопросами о помиловании в партийных разбирательствах и т. п. В 1964 г. он написал в своих мемуарах: «Вот лежит человек, который так хотел стать художником, любил почитать газеты, примитивно пофилософствовать по вопросам политики и мировоззрения. Он ранен, и у него нет другого желания, кроме возвращения в свой полк. У него нет семьи, а если разобраться, то нет и родины. Для ефрейтора Гитлера родина – это полк имени Листа».

Уже в 1965 г. было совершенно ясно, что все это легенда. Хотя у Гитлера во время первой мировой войны уже и не было родителей, но у него была и семья, и родина, и друзья, которые писали ему и слали посылки.

Как ни рвался Гитлер к своим старым товарищам (а на самом деле к Шарлотте Лобжуа), ему пришлось ждать встречи с ней почти полгода. После выписки из лазарета его сначала отправили в Мюнхен, в 4-ю роту 1-го запасного батальона пехотного полка имени Листа, где он уже служил, записавшись 16 августа 1914 г. добровольцем в армию. Лишь 5 марта 1917 г. он снова возвращается на фронт, где для его полка 5 марта начались позиционные бои, 27 марта сражение при Аррасе, а с 21 мая вновь позиционные бои под Артуа.

В военных документах Гитлера, переведенного 7 октября 1915 г. в 3-ю роту 16-го запасного пехотного полка содержатся следующие даты, места пребывания и другие детали, которые имеют отношение к его связи с Шарлоттой Лобжуа:

14.10.1915 – 29.2.1916 гг.: позиционные бои во Фландрии; 1916 г.: 1.3 – 23.6: позиционные бои во Фландрии (под Артуа). 24.6 – 7.7: разведка боем 6-й армии в связи со сражением на Сомме. 8–18.7: позиционные бои во Французской Фландрии. 19–20.7: сражение под Фромелем. 21.7 – 25.9: позиционные бои во Французской Фландрии. 26.9 – 5.10: сражение на Сомме. 5.10 – 1.12: госпиталь в Беелитце. 3.12: перевод в 4-ю роту 1-го запасного батальона 16-го Баварского пехотного полка в Мюнхене.

1917 г.: 5.3: служба на передовой в составе 3-й роты 16-го Баварского пехотного полка. 5.3 – 26.4: позиционные бои во Французской Фландрии. 27.4 – 20.5: весеннее сражение при Аррасе. 21.5 – 24.6: позиционные бои в Артуа. 25.6 – 21.7: 1-я фаза сражения во Фландрии. 22.7 – 3.8: 2-я фаза сражения во Фландрии. 4.8 – 10.9: позиционные бои в Верхнем Эльзасе. 17.9: награждение Крестом III степени с мечами за военные заслуги. 30.9 – 17.10: отпуск в Шпитале.

Как может убедиться даже неспециалист, фронт постоянно проходил на одном и том же участке. Позиционные бои быстро сменили во Франции и Бельгии маневренную войну. Войска держали позиции, а после пребывания на передовой обычно отводились на отдых в близлежащие деревни в непосредственном тылу. В официальных военных документах эти населенные пункты конкретно не перечисляются. Так, например, главная линия боевых действий в 1916 г. проходила западнее Фромеля, а штаб полка размещался в Фурне на вилле нотариуса. Там же жил и Гитлер в доме мясника Гомбера. Многочисленные французские девицы легкого поведения ждали здесь сменяющихся с передовой солдат. Для Гитлера, который постоянно находился при штабе полка и чья «постоянная девушка» всегда находилась рядом, таких проблем не существовало. Он постоянно жил на отведенных ему квартирах и время от времени отправлялся с донесениями в траншеи на передовую или к артиллерийским наблюдателям.

О том, как оценивали квартиры в тылу солдаты, сражавшиеся на передовой, рассказывал в 1934 г. однополчанин Гитлера Адольф Майер: «Мы были приятно удивлены. Нас встретили прекрасные спокойные квартиры в Ардойе и Коолскампе. Впечатление было такое, словно вернулся домой. Приличная кровать в вычищенном до блеска доме! Приветливые фламандцы, чей язык давал возможность легко общаться с ними, позволяли быстро забыть ужасы последней битвы при Аррасе и гул канонады начинающегося сражения на Ипре». Сходным образом Майер описывает и отдых в феврале 1917 г. после боев в Артуа и под Ла-Бассе, но делает существенное добавление: «9 февраля нас сменил 14-й Баварский пехотный полк. Наконец-то наступил долгожданный отдых. Мы отошли в „глубокий“ тыл. 3-й и 4-й батальоны, а также штаб полка в Сомен, а 1-й – в Аниш. Отдых использовался для того, чтобы дать возможность старым фронтовикам вспомнить о мирной жизни. Долгие вечера оставили в памяти у многих воспоминания, которые каждый держал при себе».

5 октября 1916 г. оправившийся от ранения Гитлер вновь вернулся к своей девушке и своему полку, позиции которого теперь находились на западной окраине сильно разрушенного вражеским огнем села Ла-Бассе, которое немцы удерживали с конца сентября 1914 г.

С марта по май (и с июля по сентябрь) Шарлотта Лобжуа не всегда находилась вместе с Гитлером. В Ла-Бассе, где он был расквартирован, почти не было гражданского населения, так как там отсутствовали условия для жизни и не было безопасных мест. Француженка ожидала своего немецкого друга в крестьянской усадьбе в Секлене неподалеку от Ваврена. Регулярно приезжая из Ла-Бассе, Гитлер всегда заходил там к 25-летней крестьянке Мадлен Каби, чей 27-летний муж Дезире Каби находился на фронте. Здесь он пил пиво, обедал и шутил с Мадлен Каби, с которой они были на «ты», разговаривал с работницами и с Анн-Мари Р., племянницей Мадлен. Шарлотта Лобжуа, которая была подругой юности Дезире Каби, ожидала поблизости, так как встречаться с Гитлером в усадьбе Каби ей не разрешали.

С мая по июль 1917 г. условия для немецко-французской влюбленной пары изменились. Гитлера поселили в Ардойе у крестьянина Йозефа Гутхальса, и у него появилось достаточно времени для Шарлотты Лобжуа. На одной из своих картин он поставил особенно запомнившуюся ему дату (что он делал очень редко): 27 июня 1917 г. Спустя 280 дней Шарлотта Лобжуа родила сына Жана Мари. На этом рисунке Гитлера бросается в глаза, что, в отличие от прежних картин того времени, он изобразил там только неповрежденные строения. Здесь даже нет намека на его потребность рисовать во время войны только разрушенные дома и села. Церковь, возвышающаяся в центре деревни, кажется, выражает стремление художника к покою, безопасности и олицетворяет надежды на будущее. Трудно сказать, можно ли на основании этого сделать вывод, что сын Шарлотты был зачат в этот день не в результате «несчастного случая», а запланированно.

Начиная с июля 1917 г., снова оказавшись в окрестностях Ла-Бассе, то есть неподалеку от Фурна, Ваврена и Нуайель-ле-Секлена, куда в конце июня 1917 г. перебралась беременная Шарлотта Лобжуа, Гитлер уже, видимо, всерьез задумывается о том, чтобы прекратить эту связь, которая начинает тяготить его. 30 сентября 1917 г. он получил отпуск и поехал к своим родственникам в австрийскую деревушку Шпиталь неподалеку от Вайтры, колыбели всего рода Гитлеров. Шарлотта Лобжуа с тех пор больше ни разу не видела его, за исключением фотографий в газетах и кадров кинохроники. В марте 1918 г. в Секлене у соседки Мадлен Каби она родила сына Жана Мари. Племянница Мадлен Каби, чей отец был немецкого происхождения, очень хорошо помнит разговоры о ребенке немецкого солдата Адольфа Гитлера, которого она в свое время называла «дядя Адольф». Она, как и многие другие, тоже ходила посмотреть на младенца. Имя своего отца Лоре узнал в 1948 г., а место рождения – в 1977-м. Когда бывшие знакомые матери сообщили ему, что в его документах неправильно указан Себонкур в качестве места рождения, он начал обращаться с запросами в мэрии различных общин. Ответы отовсюду были отрицательными. В мэрию же Нуайель-ле-Секлена, где он на самом деле родился, он по незнанию не обращался. Однако и там факт его рождения в официальных бумагах не отмечен, так как мать его там не зарегистрировала. Позднее она вместе с ним переехала в Себонкур к своим родителям, где и была произведена официальная запись о его рождении, причем в качестве места рождения ошибочно был указан Себонкур. Когда Лоре сделал аналогичный запрос в Ардойе, так как знал, что его мать бывала там вместе с Гитлером, общинный секретарь ван Аккере «сразу же подумал, что речь идет о ребенке Гитлера». Однако в документах Ардойе не может быть сведений ни о Жане Мари Лоре, ни о Жане Мари Гитлере.

Опубликованное в ноябре 1977 г. в немецкой прессе высказывание мэра Себонкура о том, что «тайна рождения сына Адольфа Гитлера в течение 59 лет хранилась» в книге записей гражданского состояния за 1918–1922 гг., ровным счетом ничего не добавило к решению вопроса о действительном месте рождения Жана Мари Лоре.

Гитлер резко порвал отношения со своей любовницей в конце сентября 1917 г. Очень кстати для него пришелся отпуск, предоставленный 30 сентября. Вопрос о том, пыталась ли Шарлотта Лобжуа впоследствии вновь разыскать Гитлера, остается без ответа. Гитлеру, которому с детства требовались собеседники, умеющие слушать без возражений, теперь уже не нужна была эта француженка, умеющая довольно хорошо говорить по-немецки. Он снова возобновил переписку со своими знакомыми довоенного периода, которая почти заглохла с момента знакомства с Шарлоттой Лобжуа. Однако корреспонденция носила теперь несколько иной характер. Показательно то, что в мюнхенскую семью Попп, которую Гитлер до 1916 г. буквально забрасывал описаниями пережитых им во Франции событий, письма больше не приходили. Это мелкобуржуазное семейство, которое с мая 1913 по август 1914 г. сдавало ему комнату, прислушивалось к его мнению и видело в нем талантливого молодого художника с большим будущим. Теперь он был «бывалым солдатом», и такое признание с их стороны ему больше не требовалось. Этот перелом, ставший следствием приобретения фронтового опыта, он описывает в «Майн кампф»: «Добровольцы из полка имени Листа, может быть, и не умели воевать, но умирать они умели как старые солдаты. Это было лишь началом. Затем год шел за годом. Вместо романтики боев наступили суровые будни. Энтузиазм постепенно охладел, и страх перед смертью занял место безудержного восторга. Настало время, когда в каждом боролись инстинкт самосохранения и чувство долга. Я тоже не избежал этой борьбы… Зимой 1915–1916 гг. эта борьба закончилась. Безоговорочную победу в ней одержала воля. Если в первые дни я мог ходить в атаки со смехом и восторгом, то теперь я был полон спокойствия и решимости. И это осталось навсегда… Молодой доброволец превратился в опытного солдата».

Это не объясняет прекращения переписки с друзьями и знакомыми. Для мюнхенского семейства Попп Гитлеру требовалась «замена», которая могла бы не только слушать его, но и придавать ему уверенность в том, что он состоялся как мужчина и любовник. Как относилась к Гитлеру молодая француженка во время первой мировой войны, установить уже невозможно. Она лишь сказала своему сыну в 1948 г. в Париже: «Тебе не надо его стыдиться и упрекать себя». Ей пришлось дорого заплатить за смелый поступок, который она совершила в 1916 г., будучи юной девушкой. После того как Гитлер в 1918 г. оставил ее с ребенком, ей пришлось работать танцовщицей в Париже, а в 1940 г., когда ее бывший любовник оккупировал Францию, она от отчаяния и страха спилась и умерла в нищете в возрасте 54 лет.

На Гитлера, который во время захвата Франции, видимо, все еще видел перед собой симпатичную девушку из Себонкура, какой она была в 1916–1917 гг., вид Шарлотты Лобжуа в 1940 г. должен был произвести отталкивающее впечатление. За те двадцать лет, в течение которых он из «неизвестного солдата времен первой мировой войны» превратился в самого могущественного человека земли, его когда-то привлекательная и самоуверенная любовница стала алкоголичкой, лишившейся смысла в жизни. Нетрудно представить себе, какое впечатление должны были произвести на него фотографии с ее одутловатым и потасканным лицом и сообщения абвера, который в июле 1940 г. выполнял это деликатное поручение. Как и всегда, он сделал из личного опыта свои собственные выводы. Рассматривая 24 апреля 1942 г. фотографии иностранок, на которых изъявили желание жениться немецкие солдаты, он сказал, что браки немецких солдат с «кривыми, косыми и уродливыми иностранками» не могут дать никаких гарантий счастливой семейной жизни.

Гитлер знал, о чем говорил, принципиально отклоняя просьбы немецких солдат о заключении браков с иностранками, ставших следствием «определенной сексуальной неудовлетворенности» или «необычных сексуальных переживаний». Все подобные просьбы он считал «распущенностью» и вместо этого рекомендовал своим солдатам «потихоньку ходить налево». В узком кругу он аргументировал это следующим образом: тот, кто ожидает от солдата на фронте, что он женится на девушке только потому, что та родила от него ребенка, оторвался от жизни и потерял реальный взгляд на вещи. Ссылаясь на высказывание Фридриха Великого, он 23 апреля 1942 г. сказал: «Если немецкий солдат должен быть готов умереть, не ставя никаких условий, то он должен иметь и возможность любить без всяких условий».

Вполне возможно, что Шарлотта Лобжуа оказала ощутимое влияние на отношение Гитлера к женщинам. В ночь с 25 на 26 января 1942 г., он, например, рассуждал у себя в ставке: «Нет ничего прекраснее, чем воспитать молодую девушку. В 18–20 лет она податлива как воск. Мужчина должен оставить на ней свою печать. Да женщины ничего другого и не хотят!» Когда он познакомился с Шарлоттой Лобжуа в апреле 1916 г., ей было как раз 18 лет. Не случайно некоторые из ее последовательниц (в особенности его «большая любовь» Гели Раубаль, покончившая с собой в 1931 г. в его мюнхенской квартире) имели очень схожие с ней черты. Неизвестно, имел ли Гитлер, который в принципе положительно относился к добрачным половым связям и к детям, рожденным вне брака, сексуальные контакты с женщинами до первой мировой войны. Надежных свидетельств на этот счет не существует. Его собственного высказывания о том, что он в Вене (до мая 1913) «встречался со многими красивыми женщинами», недостаточно для конкретных выводов. Свидетельств очевидцев о жизни Гитлера в Линце и Вене, где он, по его собственным словам, слыл среди окружения «чудаком», вполне достаточно. К ним принадлежат Август Кубицек, Йозеф Грайнер, доктор Эдуард Блох, Преватцки-Вендт, Райнхольд Ханиш, Карл Хониш, а также многочисленные соученики и учителя. Однако к вопросу о женщинах они, за исключением Кубицека, ничего добавить не могут.

Относительно мюнхенского периода с мая 1913 по август 1914 г. отсутствуют даже сведения о случайных сексуальных связях Гитлера, хотя ему в то время было уже 25 лет. Его высказывание, сделанное в ставке 10 марта 1942 г., о том, что он в юности не нуждался в обществе других людей, мало что говорит в этой связи, тем более что за шесть недель до этого он в той же обстановке рассказывал о своих встречах в Вене «со многими красивыми женщинами». В Мюнхене, где он, несмотря на отдельный вход в свою комнату, был все же под определенным «контролем» со стороны квартирного хозяина Поппа, он никогда не приводил к себе в комнату девушек и не ходил к ним на свидания. Все это, однако, ни в коей мере не может служить доказательством того, что у Гитлера до первой мировой войны не было сексуального опыта. В довоенном обществе, где социальная структура со строгими классовыми разграничениями была еще незыблемой, неженатые отпрыски буржуазных семей, как правило, скрывали свои сексуальные похождения по общественным соображениям.

Никто из однополчан Гитлера в своих публикациях также не смог сообщить по этой теме ничего конкретного, что, в общем-то, легкообъяснимо, так как Гитлер, будучи полковым посыльным, значительную часть времени проводил вне контакта с другими солдатами, унтер-офицерами и офицерами. Лишь четверо из них – Макс Аманн, Якоб Вайс, Эрнст Шмидт и Людольф Карлетсхофер – могли бы сообщить достоверные детали, но они предпочитали молчать. Макс Аманн, бывший фельдфебелем в полку Гитлера и ставший позднее рейхслейтером, вместе с Эрнстом Шмидтом сопровождал Гитлера в 1940 г. в Фурн, Ваврен, Секлен и Ардойе. Он уже вскоре после войны попал в полную зависимость от своего бывшего подчиненного [Гитлер писал в «Майн кампф»: «В середине лета 1921 г., когда движение оказалось в тяжелом кризисе и я уже больше не мог мириться с некоторыми служащими… я обратился к бывшему однополчанину (Максу Аманну), с которым меня свел однажды случай, и попросил его заняться делами движения… Аманн… согласился… но с обязательным условием, что он признает только единого хозяина».]. Бывший посыльный в полку имени Листа Якоб Вайс, которого Гитлер еще 20 февраля 1933 г. в одном из писем называл «дорогой Вайс Якль», как и Эрнст Шмидт [Шмидт (упоминаемый Гитлером в «Майн кампф») и после 1945 г. не отвернулся от своего бывшего однополчанина Гитлера. Он ограничивался намеками, которые в лучшем случае могли только дать основу для предположений о связи Гитлера с француженкой, и рассказывал о «внезапной перемене» в отношении Гитлера к войне и французам, указывая в качестве возможной причины событие личного характера в жизни Гитлера.], опасался сообщать любые сведения о Гитлере, которые могли бы подорвать его авторитет. Людольф Карлетсхофер, прекрасно осведомленный об отношениях Гитлера и Шарлотты Лобжуа и о ее сыне, даже после смерти Гитлера придерживался этого же принципа.

Однополчане Гитлера, написавшие после первой мировой войны книги воспоминаний на основе действительных фактов, могли лишь изредка встречаться с Гитлером в окопах или на наблюдательных пунктах, где, конечно же, не было ни женщин, ни других гражданских лиц. Показательна в этом плане публикация Адольфа Майера «Вместе с Адольфом Гитлером в 16-м Баварском запасном пехотном полку имени Листа», где, в частности, говорится: «Впервые я встретился с посыльным Гитлером в укрепленном пункте „Штарнберг“. Само собой разумеется, что ротный унтер-офицер и штабной ефрейтор могли встретиться лишь чисто случайно. Именно такой случайной и была наша первая встреча. Я находился в укрепленном пункте. Мы хотели сделать снимок наших позиций или, точнее говоря, сфотографироваться на фоне позиций, и нам нужен был кто-нибудь, кто мог бы нас сфотографировать. Будить мы никого не хотели… Ждать долго не пришлось. Вскоре на полосе между нами и передовой мы увидели человека, который, пригнувшись, бежал к нам… Добравшись до нас, он уже собирался бежать по траншее в направлении Фромеля. Мы попросили его сфотографировать нас… Кто-то из нас спросил, из какого он полка, так как у этого ефрейтора в соответствии с приказом погоны были скатаны (приказ гласил: „В районе боевых действий не допускаются никакие опознавательные знаки“). На наш вопрос он кратко ответил: „Посыльный 16-го полка Гитлер“. Разумеется, это сообщение не произвело на нас особого впечатления, и мы бы вскоре забыли об этом эпизоде, если бы за этой встречей не последовали другие».

Изучение источников позволяет сделать обоснованный вывод об отцовстве Гитлера. Чтобы придать большую доказательную силу документам и показаниям свидетелей, Жан Мари Лоре подвергся биогенетическому обследованию в Институте антропологии и человеческой генетики при Гейдельбергском университете. Директор института профессор Фридрих Фогель и доктор Кристина Штеффенс пришли в ходе обследования к заключению, что отцовство Гитлера исключать нельзя.

Поскольку не имеется никаких медицинских данных о матери Лоре Шарлотте Лобжуа, а данные в отношении Гитлера неполны [Отсутствуют прежде всего серологические данные. Материалов Тео Мореля и других врачей Гитлера об исследованиях крови недостаточно для выводов об отцовстве.], сравнению подверглись лишь 25 % признаков, которые обычно используются при экспертизах по установлению отцовства. В заключении говорится: «Основным фактором неопределенности при принятии решения о возможном отцовстве Гитлера является большое количество признаков, которые при обычном порядке экспертизы по установлению отцовства непосредственно исследуются и сравниваются у всех участников, в данном же случае такая возможность сравнения отсутствовала, так как степень выраженности этих признаков у матери Лоре и у Адольфа Гитлера неизвестна». Речь идет о следующих признаках: направление роста волос в затылочной части, антропологическое измерение длины головы, антропологическое измерение ширины головы, форма черепа (вид сверху), антропологическое измерение наименьшей ширины лба, антропологическое измерение ширины скуловой дуги, антропологическое измерение угла нижней челюсти, антропологическое измерение морфологической длины лица, форма завитков бровей, направление роста волос бровей в продольном направлении, признаки ресниц, тонкое строение внутренней части радужной оболочки, тонкое строение внешней части радужной оболочки, антропологическое измерение высоты носа, антропологическое измерение ширины носа, общая форма основания носа, форма носовой перегородки, форма ноздрей, взаимное расположение осей ноздрей, угол каемки губ, профиль верхней губы, форма зубов, антропологическое измерение длины уха, антропологическое измерение ширины уха, форма ногтей на руках, форма ступней и пальцев на ногах, форма ногтей на ногах, распределение папиллярных узоров на подушечках пальцев, количество папиллярных линий в пальцевых узорах (морфологические особенности пальцевых узоров), направление основных линий на правой ладони, направление основных линий на левой ладони (морфологические особенности направления основных линий), узоры на ладонной подушечке мизинцев, узоры на ладонной подушечке больших пальцев, положение осей радиальных линий ладоней, узоры на подушечках пальцев ног (морфологические особенности), узор подушечки стопы, прилегающей к большому пальцу, узор 2-й подушечки стопы, узор 3-й подушечки стопы, узор 4-й подушечки стопы (морфологические особенности узоров подушечек стоп).

Установленные специалистами совпадения и схожие черты у Гитлера и Лоре, несмотря на отсутствие 75 % признаков, необходимых для такого рода исследований, позволяют сделать определенный вывод: с генетической и антропологической точек зрения Адольф Гитлер может быть отцом Жана Мари Лоре. В заключении специалистов говорится: «Нельзя исключить отцовство Гитлера в отношении Лоре».

У Лоре обнаружены схожие черты и совпадения с Адольфом Гитлером по следующим признакам: форма лица, пропорции век, изгиб нижнего края крыльев носа, высота верхней губы, контуры каймы верхней губы, форма подбородка в передней проекции, долихоцефалия задней части черепа, профиль свода черепа, профиль задней части головы, высота основания носа, профиль подбородка, очертания внутреннего края завитка верхней части уха, форма завитка уха, форма Fossa triangularis, ширина противозавитка ушной раковины и ширина верхней ветви противозавитка.

Кроме того, существует морфологическое сходство между Гитлером и Лоре в «густоте бровей, ширине бровей… очертаниях складок верхних век, форме век, высоте и полноте средней части верхней губы, очертаниях разреза рта, степени отстояния ушей от головы».

Правда речь здесь идет о признаках, которые наблюдаются как у Гитлера, так и у Шарлотты Лобжуа.

Если Фридрих Фогель и Кристина Штеффенс не сочли возможным дать однозначное подтверждение отцовства Гитлера, главным образом из-за отсутствия значительной части необходимых материалов, однако не исключают отцовства, то психолог и графолог Зигурд Мюллер 21 сентября 1977 г. пришел к заключению: «Жан Мари Лоре, по всей вероятности, является родственником первой линии Адольфа Гитлера». В заключении, основанном на надежных научных методах, говорится, в частности, что «характерные совпадения» у родственников первой линии (родителей, братьев и сестер, детей) составляют, как известно из практики, «от 50 до 70 %». В вышеназванном исследовании, по данным эксперта, «фактор совпадений составил 66 %».

По действующему немецкому законодательству (параграфы 1600а–1600о гражданского кодекса) в случае процесса по делу об установлении отцовства на основании имеющихся данных отцовство Гитлера могло быть установлено в судебном порядке с присуждением ему выплаты алиментов, если бы он сам неоднократно не заявлял, что является отцом Лоре [Гитлер рассказывал до 9.11.1923 г., что у одной француженки есть сын от него. В 1940 г. он приказал разыскать его, провести антропологическое обследование и после изучения материалов обследования размышлял над тем, чтобы забрать Жана Мари Лоре-Фризона к себе.]. Генетическая и антропологическая экспертиза, проведенная Гейдельбергским университетом, не исключает его отцовства. Сравнительная графо-психологическая экспертиза доказывает родство первой линии между ним и Лоре. Лоре под присягой заявляет, что узнал от своей матери, что его отцом является Гитлер. Свидетели подтверждают (также под присягой), что Гитлер и Шарлотта Лобжуа в 1916–1917 гг. состояли в любовной связи во Франции и Бельгийской Фландрии и что Шарлотта Лобжуа, которая в указанный период времени общалась исключительно с Гитлером, в марте 1918 г. родила в Секлене сына (Лоре).

Так как Лоре является гражданином Франции, родившимся во Франции от француженки, то он добивается принятия решения в соответствии с французским гражданским кодексом. В ближайшее время французский суд вынесет по этому поводу решение.

Если бы судебное разбирательство по этому делу проводилось по месту жительства отца, который с февраля 1932 г. был гражданином Германии, то при этом учитывалось бы решение федерального суда, отменившего существовавшее ранее положение, сыгравшее существенную роль в так называемом процессе «Анастасии» от 17 февраля 1970 г., в соответствии с которым общее правило по предоставлению доказательств не применяется в делах, где рассматривается идентичность личности. Таким образом, бремя доказывания теперь должно лежать на той стороне, которая высказывает сомнения в идентичности личности. Тот факт, что Лоре является сыном Адольфа Гитлера, оспаривается лишь некоторыми из его родственников. Их аргументы по сравнению с бесспорно доказанными фактами представляются такими абсурдными и лежащими на поверхности, что опровергают сами себя [Так, например, сестра Шарлотты Лобжуа Алиса Лобжуа, которая даже демонстративно сменила написание своей фамилии (Lobjoit вместо Lobjoie), чтобы отмежеваться от своей сестры и ее сына, утверждает, что Гитлер не мог быть отцом ее племянника, так как немецкий любовник ее сестры «был очень красивым», Опубликованные ею данные о том, что отец Жана Мари Лоре был «темноволосым» немецким унтер-лейтенантом, свидетельствуют о незнании обстоятельств дела. Каждому известно, что Гитлер не был блондином. Нельзя также отрицать того факта, что в немецкой армии не было звания «унтер-лейтенант». В конце концов Алиса Лобжуа, которая ни при каких обстоятельствах не хотела состоять в родстве с сыном Гитлера, попыталась даже распространить версию, что ее племянник Жан Мари родился не в 1918, а в 1922 г., что, естественно, исключало возможность отцовства Гитлера. Даже официально подтвержденные сведения, что она, Алиса Лобжуа, была крестной матерью Лоре при совершении католического обряда крещения, не могло помешать ей извратить факты таким образом. Муж сводной сестры Лоре, сотрудник уважаемого французского института по изучению общественного мнения, пытается оспорить происхождение своего родственника, утверждая, что Гитлер «в этой области (имеются в виду сексуальные отношения) был не слишком силен».]. Мотивы родственников, выступающих против признания происхождения Лоре и публикаций материалов по этому делу, настолько очевидны, что ни французский, ни немецкий суд не может положить на весы правосудия их по-человечески понятные, но почти всегда ложные аргументы. Общественные и деловые интересы, слегка прикрытые соображениями морали, определяют содержание и тон этих странных заявлений в отношении Жана Мари Лоре [Лоре нередко обвиняли в том, что он не отдает отчета в своих действиях, склонен к «фантазиям» и ленив, хотя он уже в возрасте 25 лет (с ноября 1943) занимал ответственный пост в полиции Сен-Кентена. В этой должности он оставался до мая 1946 г.], который, как он сам выразился при посещении концлагеря в Дахау, «не выбирал» себе отца.

Примечания

1

Кн. записей о браке, т. XIII в Рансхофене, 268.

2

Кн. записей о браке, т. XIII, стр. 68, 281.

3

Дополнения в квадратных скобках принадлежат автору. – Прим. ред.

Content

Вернер Мазер
Адольф Гитлер. Легенда. Миф. Действительность

Предисловие к 1-му изданию

Вместо предисловия к 12-му изданию

Глава 1. Происхождение и семья

Глава 2. Детство и юность

Глава 3. Художник и архитектор

Глава 4. Солдат Рейха

Глава 5. Духовный мир

Глава 6. Этапы политика и государственного деятеля

Глава 7. Женщины

Глава 8. Больной фюрер, рейхсканцлер и верховный главнокомандующий вермахтом

Глава 9. Политик

Глава 10. Полководец и стратег

Приложение

Примечания