Росоховатский Игорь

АЗЫ

— Ваше изобретение похоже на анекдот, профессор, — сказал академик Т. Б. Кваснин. — Знаете, что вы «изобрели» и как назывались когда-то ваши «азы»?

Он раскрыл 2-й том «Жизни животных»…

(Из газеты «Передовая наука» — органа Академии наук).

Профессор Аскольд Семенович Михайлов — мой друг и однокашник. Только поэтому он разрешил мне заглянуть в «святая святых» — в его дневник. С профессором мы учились вместе в школе, начиная с шестого класса, и ни разу не подрались. Он списывал у меня сочинения, я у него — решения математических задач. Его мозг работал уверенно и быстро, как вычислительная машина, был надежен, как арифмометр. Но Аскольд отнюдь никогда не слыл сухарем. Всегда — с друзьями, всегда — улыбчивый, внимательно-прищуренный, доброжелательный, — он умел соглашаться там, где я бы непременно затеял жаркий спор и нажил врагов. Он соглашался, кивая большой головой с красивым покатым лбом, а потом доказывал свое.

Мы выбрали его старостой, комсоргом, редактором стенной газеты, членом учкома, председателем секции по плаванию, заместителем председателя шахматного кружка, президентом Малой академии наук, объединявшей школьные научные кружки целого района.

После школы наши пути разошлись. Аскольд поступил в университет, я не прошел туда же по конкурсу, хотел завербоваться строителем на Луну здоровье подкачало, два года работал шофером в родном городе, учился заочно в политехническом институте, бросил, перешел в автодорожный, бросил, поступал в театральный — не приняли, начал писать стихи — их не печатали, взялся за прозу — мои рассказы увидели свет в молодежном журнале. Я поступил в литературным институт.

С Аскольдом Михайловым мы встретились, когда я уже был известным писателем, а он — руководителем лаборатории Объединенного научного центра бионики имени академика Курмышева.

Аскольд мало изменился внешне, даже пробор в его густых волосах был таким же идеальным, как прежде. Профессор Михайлов сделал то, чего никогда бы не позволил себе школьник Михайлов, — «спасовал». Он так обрадовался мне, что не пошел на заседание научной секции, и мы болтали часа три без передышки. Самые лучшие друзья у каждого — друзья детства и ранней молодости. Хотите знать — почему? У меня есть свое мнение на этот счет, но я умолчу о нем. А вот один французский писатель сказал: «Тогда тигрята и котята, ягнята и волчата играют вместе».

Я, конечно, не совсем согласен с этим утверждением — ведь люди не звери и не животные, с которыми экспериментирует мой друг Аскольд Михайлов. Однажды он пригласил меня в виварий и показал бесконечные ряды клеток с табличками.

— Ты различаешь этих белых мышек поименно? — удивился я.

— Они одинаковы только на первый взгляд, — уверенно ответил он. — Вот сейчас я должен выбрать троих для очень сложных опытов. Если выберу не тех, опыты могут провалиться.

И он посмотрел на животных сосредоточенным и оценивающим, каким-то «выборочным» взглядом.

Я вспомнил, что так он часто смотрел и на нас, когда, например, надо было отобрать команду пловцов для участия в соревнованиях…

Не очень часто, но все же регулярно мы продолжали встречаться с Аскольдом. Скорее всего нас — таких разных — влекла друг к другу тоска по бескорыстной дружбе, которая остается у людей с детства на всю жизнь, толкая их на бесконечные поиски и заставляя любить школьных друзей. Однажды я застал Аскольда совершенно подавленным и растерянным. Я даже не представлял, что он может быть таким.

— Что случилось? — встревожился я.

Он молча покачал своей великолепной профессорской головой. Ему не хотелось говорить, но он нуждался в немедленном утешении. И он впервые дал мне заглянуть в свой дневник. Потом это стало и для него и для меня потребностью, хотя мы не могли тогда знать, что мне предстоит быть его биографом.

Страницы из дневника профессора А. С. Михайлова, восстановленные мной по памяти 14 марта.

Итак, мы оказались в тупике. Это я понял, как только взглянул на сводную таблицу. Я боялся поднять голову, чтобы не встретиться со взглядом Николая Ивановича. За долгие годы совместной работы между нами установилось полнейшее понимание, и сейчас он, конечно, тоже предвидел все последствия: и научные, и служебные. Никто не простит нам десятки тысяч рублей, истраченных на опыты, которые мои недруги назовут «бесполезными». Да я и сам должен был признать, что польза от них состоит лишь в том, что они да деле доказали бесперспективность одного из возможных путей поиска.

А ведь меня предупреждал об этом академик Кваснин. О его выступлении вспомнят все члены ученого совета, слушая доклад.

— Интересно получилось, — произнес я, не поднимая головы. — Особенные успехи у нас в экономии государственных средств.

— Поэтому я возражал вчера против покупки нового оборудования, — сказал Николай Иванович.

Неужели он считает, что я не понял его тогда же? Но согласиться с ним при всех — это признать поражение. Не рано ли?

— Давайте смету.

Он передвинул ее с дальнего конца стола в поле моего зрения.

— Закажем только электронное оборудование для шестого отдела, произнес я приговор.

Он понял:

— Значит, и сокращение штатов?

— Подготовьте на всякий случай проект приказа и покажите мне. Завтра после обеда проведем совещание, — тогда все выяснится.

Стараясь идти почти неслышно, почти «на цыпочках», он удалился из кабинета.

Подождав несколько минут, я вслед за ним пошел в лабораторию.

— Аскольд Семенович, можно вас на минуточку, — окликнула меня заведующая первым отделом Маргарита Романовна и вперевалочку, по-утиному направилась ко мне.

Я поспешил к ней, зная, что «минуточка» будет стоить мне доброго получаса. Но если не выслушать Маргариту Романовну здесь, она придет ко мне в кабинет, и тогда я не отделаюсь и часом.

— Внимательно слушаю вас, Маргарита Романовна.

— Опять Зима выкручивается.

Слово «выкручивается» одно из самых любимых и обличительных у Маргариты Романовны. Сама она никогда не «выкручивается», и, может быть, поэтому на ее лице — пятидесятилетней женщины, истерзанной заботами о коллективе, совсем нет морщин.

— Что же он сделал?

— Пробовал нетипичные связи на «аз-два» и «аз-три». Представляете? Короткое замыкание. Сгорели магнитные диски. Сколько вы будете ему покровительствовать?

Вопрос ответа не требовал, и она продолжала без передышки:

— Я говорила вам, что он регулярно опаздывает на работу. Это раз!

Она загнула один палец и торжествующе посмотрела мне в глаза. Я сразу же вспомнил, что она никогда не опаздывает на работу.

— В служебное время он отвлекает других бесполезными дискуссиями. Это два.

Маргарита Романовна не участвовала ни в каких дискуссиях, считая все их бесполезными.

— Он не уважает товарищей, грубит. Три.

Она загнула третий палец, на ее холеных щеках зарделся морковный румянец. Она была у нас первейшей общественницей, умела чутко относиться к товарищам, вникать в их жизнь. На собраниях ее называли иногда «совестью коллектива».

— Дяде Васе — и тому он умудрился нагрубить…

Она призывно махнула рукой, и тотчас к нам направился дядя Вася, который до этого сосредоточенно занимался монтажом панелей и, казалось, даже не смотрел в нашу сторону.

— Василий Матвеевич, расскажите профессору о последнем инциденте с Зимой.

— Да чего тут особенно рассказывать, — смутился дядя Вася. — Вестимо, он нас за людей не считает. Сколько раз ему говорено, чтоб работал как люди. Да он ведь без фокусов не может. Вот «аз-три» после него ремонтирую. А что обозвал он меня, то это не в диковинку. Работу бы выполнял. А то целый день по лаборатории слоняется, всех от дела отвлекает, понарошку спор заводит. Для новеньких — дурной пример, ох, дурной…

Он укоризненно глянул куда-то вдаль, повернулся и поспешил на свое рабочее место. Василий Матвеевич был одним из старейших наших лаборантов-механиков. Его руки подобно точнейшим механизмам так производили монтаж приборов, что проверка требовалась лишь для формы. Раньше в отделе было три таких лаборанта. Остался дотягивать до пенсии один. Двое других перешли в КБ. Вместо них нам прислали роботов марки «К-7».

— Когда же вы прислушаетесь к голосу коллектива, Аскольд Семенович? — мягко спросила Маргарита Романовна, и на ее лице появилось участливое выражение. Я знал, что сейчас она скажет: «Не о себе — о товарищах забочусь». Она сказала:

— Я ведь не о себе беспокоюсь — о людях, товарищах наших, о деле нашем общем…

— Хорошо, хорошо, Маргарита Романовна, — быстро проговорил я. Подумаю. Сегодня же.

— Ох, сколько их было, этих «сегодня», — вслед мне с сомнением произнесла Маргарита Романовна.

Я шел между монтажными столами. Три года тому назад наша лаборатория кончалась вот здесь. Но с той поры, когда мы начали заниматься «азами» анализаторами запахов, — ее площадь увеличилась в шестнадцать, а число сотрудников — в двенадцать раз, не считая четырех роботов. Наши приборы, моделирующие органы обоняния пчелы, завоевали популярность на международных выставках. Они с потрясающей точностью регистрировали колебания разнообразных веществ и производили их анализ. Наш метод запахолокации уже применялся повсеместно. Кое-где он даже вытеснял радиолокацию.

И тут какой-то насмешливый черт заставил меня ухватиться за сумасшедшую идею усовершенствования «азов». Кто из моих аспирантов высказал ее впервые, я забыл, ведь идея давно уже стала моей. Я хотел на первых порах усовершенствовать «азы» до такой степени универсальности, чтобы они регистрировали любые колебания молекул и различали ультразапах. Мне удалось добиться того, что моим коллегам казалось несбыточным сном, увеличения ассигнований в пятнадцать раз. Мы истратили на усовершенствование аппаратов почти двадцать миллионов рублей, но пробились не к ультразапаху, а в тупик.

Сейчас я с тоской смотрел на монтажные столы, на густую паутину разноцветных проводов и нагромождение деталей, на своих исполнительных сотрудников, которых обрек на невыполнимую работу.

— Как дела? — задал я «дежурный» вопрос Афиногенову.

Он повернул ко мне молодое курносое лицо, на котором черная остроконечная бородка казалась приклеенной:

— Заканчиваем наладку «аза-шестого». Вчера бы закончили, если бы не Зима. Я уж запретил ему приходить в наш отдел. И почему вы с ним панькаетесь?

Я сделал вид, что не расслышал его последних слов, быстро пошел дальше.

15 марта.

С утра у директора было совещание руководителей лабораторий. Академик Кваснин, выделяющийся среди всех громадным ростом и широким, веснушчатым лицом, то и дело косил в мою сторону лукавым глазом. Он ожидал, что я потребую новых ассигнований. В моем молчании он заподозрил что-то неладное.

В этот день коридор из административного в лабораторный корпус казался мне бесконечным и унылым. В моем кабинете уже ожидал Николай Иванович с проектом приказа о сокращении штатов. Первой, конечно, стояла фамилия Зима. Я зачеркнул ее, и он взорвался:

— Никак не пойму, чего вы с этим брандахлыстом возитесь?

— А тут и понимать нечего, — ответил я, зачеркивая фамилию «Зима» второй жирной линией.

— Да ведь он весь коллектив разваливает. На работу опаздывает регулярно, подает дурной пример другим. Разве вы не знаете?

— Знаю.

— Отвлекает товарищей от дела, грубит…

— Это все мне известно, — перебил я его.

— Так в чем же дело?

— Подождем. Пусть поработает, притрется.

Николай Иванович пожал плечами, выразив этим жестом сложную смесь недоумения и возмущения. Он был одним из опытнейших конструкторов института, что не мешало ему оставаться очень выдержанным и скромным человеком. Всегда вежливый, умеющий слушать другого, даже если тот нес чепуху, готовый помочь товарищу в трудную минуту, он с первых же дней возненавидел Зиму за его бесцеремонность и нежелание считаться с другими людьми. Но, увы, на этот раз я не мог действовать заодно со своим заместителем, ибо это значило поступить наперекор интуиции и собственным интересам.

— Зовите товарищей на совещание, — попросил я Николая Ивановича.

В кабинете стало тесно. Рассаживались все по своим местам, как будто стулья были пронумерованы. Ближе всех ко мне сели Маргарита Романовна и Афиногенов. В дальнем углу сбилась молодежь и, конечно, у самых дверей уселся Зима. Не прошло и нескольких секунд с момента его появления, а он успел уже два раза демонстративно зевнуть.

Я начистоту рассказал товарищам, в каком положении мы оказались и что ожидает нас всех: сокращение штатов, перевод на другие, ниже оплачиваемые должности, потеря авторитета лаборатории, позор. Умолчал только о том, что ожидает меня лично: какое это имело сейчас значение, в годину общих неприятностей?

— Что делать? — спрашивал я у товарищей. Но они молчали.

Я видел полнейшую растерянность на лицах Маргариты Романовны и Афиногенова, тупую покорность судьбе — на лице дяди Васи, напряженное раздумье — у молодых сотрудников. Только лицо Зимы радостно оживилось, черные жгучие глаза заблестели, плечи распрямились. На его щеках появился румянец, и, весело глядя на меня, он сказал:

— А ведь выход есть.

Молодежь обернулась к нему. Маргарита Романовна выразительно махнула рукой: дескать, опять какой-то бред понесет, Николай Иванович наклонился поближе ко мне и шепнул:

— Напрасная трата времени.

— Говорите, Зима, — предложил я.

Как обычно, он начал издали — с известного всем. О том, что мы идем от природных образцов, где все построено на принципах универсализма, к приборам с узкой специализацией. О том, что их сложность ведет к понижению надежности, а проблемы повышения надежности требуют взаимозаменяемости частей, дополнительного контроля и таким образом ведут ко все большей сложности. Он говорил о неразрешимых противоречиях с таким упоением, как будто наконец попал в родную стихию.

Маргарита Романовна переглядывалась с Афиногеновым так, чтобы я это видел, презрительно изгибала губы и возводила глаза к потолку. Николай Иванович взял у меня со стола брошюру с правилами пожарной безопасности для академических лабораторий и стал ее изучать. Кто-то из молодых сказал Зиме:

— За старые анекдоты в Древнем Риме рубили голову.

Зима умолк, но я дал знак ему продолжать. И в конце концов он перешел непосредственно к своему предложению:

— Беда в том, что новое мы ищем на старых испытанных путях и не находим его не потому, что не умеем искать, а потому, что его там нет. Мы забыли о правиле спирали. Пришло время возвращаться от специализации к универсализму, перейти от неорганики к органике, от печатной схемы и кристалла к живой клетке. По сути, все, что мы делали до сих пор, если собрать это воедино, позволит нам разработать схему живого существа с почти идеальным устройством обоняния. Это и будет тот универсальный прибор, который мы мечтали создать.

Представляете, что тут поднялось? Все заговорили наперебой, заспорили. Николаю Ивановичу стоило большого труда навести подобие порядка. Совещание затянулось до полуночи. Домой я шел вместе с Зимой. Прощаясь, сказал ему:

— Вы временно возглавите отдел по разработке — общей схемы нового «аза». Николай Иванович будет осуществлять связь с Институтом синтеза белка, а я добьюсь новых ассигнований.

— Только не суйте мне в отдел эту Маргарину Помадовну, — сказал Зима.

Я понял, кого он имеет в виду.

— Как вам не стыдно? Она старейший, преданный делу работник. Ее называют совестью коллектива, а вы так…

— Ну и добейтесь для нее соответствующей должности. Замруководителя по совести, что ли… Где-нибудь в канцелярии она окажется на своем месте.

Он был неисправим.

«Демонстрация нового „аза“ — „аза-16“, созданного лабораторией профессора А. С. Михайлова совместно с Институтом синтеза белка, проходила в сессионном зале Академии наук, так как никакой другой зал не вместил бы всех желающих присутствовать при таком событии. Профессор А. С. Михайлов под приветственные возгласы друзей взошел на кафедру и стал рассказывать об истории изобретения. Два лаборанта принесли клетку, задернутую шторками. Профессор нажал кнопку, и шторки раздвинулись. В клетке находился зверек, напоминающий лабораторную мышь, но его шкурка была совершенно иного цвета.

— „Аз Один Вэ“, — произнес А. С. Михайлов. — Орган обоняния, смонтированный в этом живом организме, позволяет зверьку не только улавливать и предельно точно анализировать малейшие запахи, но и воспринимать иные колебания, иные волны. С помощью своего органа он может, например, сигнализировать космонавтам о возникновении трещин в обшивке корабля еще тогда, когда никакой иной прибор не способен этого сделать.

На демонстрационном экране вспыхнули колонки цифр, описывающие характеристики зверька и его удивительного органа обоняния.

Но вдруг со своего места поднялся академик Т. Б. Кваснин. Его лицо пылало негодованием. Он поднял над головой, как оружие, увесистый том „Жизни животных“.

— Ваше изобретение похоже на анекдот, профессор, — сказал академик Т. Б. Кваснин. — Знаете, что вы изобрели и как назывались когда-то ваши „азы“?»

(Из газеты «Передовая наука» — органа Академии наук).

Газета «Передовая наука» и на этот раз, как всегда, сумела точно и лаконично передать обстановку в зале. Она забыла только указать, что там присутствовало много журналистов — корреспондентов центральных и зарубежных газет, явно кем-то приглашенных. Каждое движение моего друга Аскольда Михайлова тотчас запечатлевалось на пленку. А он вел себя так, будто открывал новую эру в науке, стеснялся этой своей значительности, но ничего не мог с ней поделать.

И когда академик Кваснин обрушил на него свой сарказм и возмущение, он не дрогнул. Склонил набок голову, внимательно слушал академика, а тот продолжал:

— Подумать только, зверек, видите ли, сигнализирует космонавтам о возникновении трещин в обшивке! А он не может предсказать катастрофу? Именно так невежды говорили о его предках, покидающих морские корабли задолго до того, как они шли на дно. Вы просто воспользовались тем, что теперь на нашей планете остались только лабораторные белые мыши, у которых нюх слабо развит. Вы, очевидно, полагали, что никто не помнит об их предках — серых мышах, так называемых «полевках»? Так вот, вы изобрели, сконструировали, синтезировали серую мышь-полевку! И это обошлось государству в два миллиарда рублей!

Хохот, раздавшийся в зале, можно было сравнить разве что с ревом Ниагарского водопада или стартующей ракеты устаревшей конструкции. Нервное напряжение разрядилось. Академики хохотали, как дети, размазывая слезы по щекам. Не смеялись только некоторые далекие от науки журналисты, не понимающие анекдотичности случившегося.

Я тоже не мог сдержаться. И хоть мое сочувствие к бывшему однокашнику не дремало, я хохотал до истерики.

А профессор Михайлов стоял на кафедре, все так же склонив голову набок, и смотрел то на академика Кваснина, то на людей в зале. Его лицо оставалось спокойным, веселым, чуточку насмешливым. Это так подействовало на присутствующих, что зал постепенно затих, с удивлением глядя на него. И тогда Аскольд произнес слова, которые знает наизусть половина жителей планеты.

— Разве мало истин высказано в форме анекдота? И разве не оказывались анекдотами некоторые истины, высказанные всерьез?

Он положил руку на клетку со зверьком и обратился к академику Кваснину:

— Вы правы, «Аз Один Вэ» похож на мышь-полевку. Но только похож. Мы не повторили природу. Перед вами таблица характеристик «Аза Один Вэ». Сравните ее с характеристикой обоняния обычной мыши, существовавшей в природе…

На второй половине экрана вспыхнули колонки цифр. Потом они сменились другими цифрами.

— Это уже характеристика возможностей обонятельного аппарата собаки. Как видите, по сравнению и с мышью, и с собакой у нашего «аза» преимущество в семь диапазонов. Благодаря ему мы установили, например, что запах приятен животному, если модуляции колебаний молекул пахучего вещества соответствуют модуляциям биотоков в определенных группах клеток. Более того. Синтезированная «мышь» чувствует ультразапах. Но самое удивительное состоит в том, что ультразапах вот в этих частотах колебаний становится похож на некоторые виды жестких излучений, а здесь — отличается от всех известных нам волн, напоминая по способности проникновения некие пси-волны, придуманные фантастами. Анекдот же заключается в том, что подобные свойства ультразапаха предсказывали вы сами, академик Кваснин!

«Вчера в Токио для участия в Первом Всемирном конгрессе по ультразапаху вылетела советская делегация. В ее составе академик Т. Б. Кваснин и профессор В. И. Афиногенов. Возглавляет делегацию всемирно известный ученый академик А. С. Михайлов».

(Из газеты «Передовая наука» — органа Академии наук).

Я тоже был среди провожающих. Просто не мог не придти. У каждого есть свои слабости, а я очень горжусь дружбой со знаменитым Аскольдом Семеновичем Михайловым. Кстати, мы продолжаем регулярно встречаться с ним до сих пор, и Аскольд Семенович при всех называет меня просто Митей. Частенько он просит меня отредактировать его статью для журнала или газеты.

На аэродроме я встретил Маргариту Романовну и дядю Васю. Мы поговорили о разных разностях, а больше всего — о моем знаменитом друге — академике, о его выдающихся качествах ученого и руководителя. И тут Маргарита Романовна не удержалась от нетактичного, я бы даже сказал, злопыхательского замечания:

— Да, нашему Аскольду Семеновичу не откажешь в умении бесподобно использовать своих друзей и сотрудников, особенно их идеи…

Мне не понравились ни ее слова, ни тон, которым они были сказаны, и я, не мешкая, поспешил отомстить. Мой вопрос о Зиме заставил Маргариту Романовну поморщиться. Ведь ей так и не удалось выжить его из лаборатории, и он, оказывается, уже собирает материал для кандидатской диссертации.

Возвращаясь домой, я все время вспоминал, как уверенно держался тогда Аскольд Семенович под ударами Кваснина, и мысленно любовался им. Жаль только, что несколько мешало этому ядовитое замечание Маргариты Романовны, которое я почему-то никак не мог забыть.

А еще я подумал о том, какой незаметной бывает подчас граница между истиной и анекдотом, между спиралью и кругом, и каким зрением нужно обладать, чтобы суметь их различить…

Content

Росоховатский Игорь
АЗЫ