Росоховатский Игорь

РИТМ ЖИЗНИ

Острие самописца вывело на ленте пик — и голова Андрея откинулась вправо, на подушку. Пик — спад — пик — спад: голова моталась вправо-влево. Мутные капли пота дрожали на его лбу, глаза были закрыты сине-желтыми веками. Мне все здесь казалось сейчас нереальным: и эта голова, и светящиеся индикаторы модулятора, и змеи магнитных лент, вползающие и выползающие из одного окошка в другое, и я сам у постели умирающего Андрея.

Реальной была только усталость. Она накапливалась во мне, тяжелила ноги — от ступней к бедрам, руки — от пальцев к плечам, будто превращала меня в каменную статую. Пришлось сделать усилие, чтобы потянуть к себе микрофон.

— Шестая программа, — отдал я команду компьютеру, управляющему модулятором. Послышался щелчок, шевельнулся наборный диск…

Голова перестала мотаться. Между сухими губами показался кончик языка, облизнул их.

— Мать, а мать, — внятно сказал Андрей, — спой мне песню. — И закричал: — Спой, спой! Ты знаешь, какую!

Я манипулировал кольцом, включая цепочки нейристоров, пытался поскорей нащупать поправку к модуляции.

А он продолжал:

— Спой, мать…

Я снова потянул к себе микрофон:

— Тринадцатая!

Щелчок — и гудение модулятора изменилось, в нем появились высокие тона.

Глаза Андрея открылись. Сначала они были тусклыми, но совсем недолго. В них появился блеск, они остановились на часах, потом — на мне.

— Устал, старик? — спросил он.

— Есть немного, — ответил я.

Если бы это был любой другой в его положении, я бы удивился вопросу.

— А результаты близки к нулевым?

Пожалуй, надо что-то сказать. Вот только бы найти нужные слова… А он не ждет:

— Введи в медицине обозначение — бесперспективный больной. На карточке гриф — «БП». Чтобы врачи знали, кого бояться…

Сейчас он начнет развивать эту мысль. Он был четырнадцать лет моим командиром. Когда вездеход разбило о рифы и мы оказались в ледяной воде, он высказал предположение, что именно здесь начинается теплое течение, и развивал свою мысль почти три часа, пока нас не обнаружили с вертолета.

— Не мучайся напрасно, старик. Еще встречаются больные, которые не соглашаются выздоравливать. Тебе необходимо отдохнуть и хорошенько поразмыслить над всем этим…

— Не болтай, вредно, — сказал я как можно тверже.

Я никогда не посмел бы так разговаривать с ним. Но сейчас когда он пытался храбриться, то становился еще беспомощнее, а это было невыносимо.

— Ну, ну, не злись. Постараюсь исправиться. Сколько программ ты перепробовал?

— Семнадцать.

Семнадцать характеристик электромагнитного поля, в котором, будто в ловушке, я пытался удержать жизнь в его угасающем теле с перебитым позвоночником. Это было последнее, что я мог применить: химия и механика оказались бессильными.

— А не достаточно ли, старик? Может быть, перестанешь мучить меня и переведешь в отделение Астахова?

Понимает ли он, что предлагает? Вряд ли… Скорее всего, хочет забыться с помощью обезболивающих препаратов… Перевести в терапевтическое отделение? Там — лекарства, аппараты: искусственные легкие, сердце, почка, печень; переливание крови, иглоукалывание… Все, что уже доказало в данном случае свою бесполезность. А для меня перевести его — значит закончить наконец бессонную вахту, снять с себя вместе с эстериновым халатом ответственность, уйти домой, отоспаться… В медицине есть случаи, когда ничего сделать нельзя. И мой модулятор не всемогущ…

Вот до чего я дошел! Лживые фразы, подлые мысли!

Его глаза с любопытством смотрят на меня, изучают… Неужели он предложил это нарочно? Разуверился во мне и в моем модуляторе и решил помочь? От него можно ожидать всего. Почему мы называли его не по имени, почему не придумали ему прозвище, как всем остальным? Мы называли его командиром даже между собой. И как только кто-то произносил это слово, все знали, что речь идет не о командующем базой, не о командире вездехода, а именно об Андрее. Он был очень прост в обхождении, он называл каждого из нас по имени, а мы называли его только командиром…

— Так не хочешь перевести? — словно походя поинтересовался он.

— Нет!

Кажется, я слишком повысил тон. Его взгляд стал удивленным, и я почувствовал, как мои щеки начинают гореть.

— Ты же знаешь, что модулятор всесилен, — просительно проговорил я. Он может излечить любого. Нужно только найти характеристику модуляции для твоего организма.

— Одну-единственную? — заговорщицки подмигнул он.

— Точно.

— Среди скольких?

Я понял, что попал в ловушку. В медицинской карточке Андрея была электрическая карта его организма. Я мог вычислить по ней серию и тип модуляции: мощность поля и примерную частоту импульсов. Но карточка составлялась девять лет назад. Тогда модуляторов еще не было. И я не знал главного — номера модуляции, а он определял, как расположить импульсы во времени, с какими интервалами подавать их. Поэт бы выразился наиболее точно: я не знал ритма. И компьютер — мозг модулятора — пока не сумел определить искомой комбинации…

— Компьютер работает все время, — пробормотал я. — Раньше или позже, но мы найдем…

— А сколько у нас времени?

Противоестественная ситуация. Больной доказывал врачу безнадежность положения. Но от этого больного можно ожидать всего… Неужели он всерьез хочет, чтобы я передал его Астахову?

Я взглянул на часы. Андрей отдыхал десять минут. Можно сменить программу.

Он заметил, как дрогнула чашечка микрофона, и поспешно сказал:

— Ты опять погрузишь меня в электромагнитные кошмары?

— Потерпи, — сказал я как можно ласковей.

— А что я болтаю в бреду?

Я заглянул в его глаза. За долгие годы медицинской практики я научился отыскивать страх в глазах самых мужественных больных. Но в его глазах не было ничего, кроме любопытства.

— Ты звал мать. Просил, чтобы она спела песню.

— Вот как… Погоди, старик!..

Что заставило меня подчиниться ему и не включить микрофон?

— Песню… А знаешь, какую?

Он попробовал запеть, но в горле клокотало, и мелодия не получалась.

— Не напрягайся, — сказал я и положил руки ему на плечи. — Расслабься.

Его мышцы послушно расслабились под моими пальцами, и я подумал, что ему не протянуть и суток. В то же мгновение меня словно кольнуло что-то, заставило посмотреть на больного. В его взгляде, устремленном на меня, сочувствие сменилось жалостью. Несомненно, он видел мою растерянность и бессилие.

— Погоди, погоди, старик, дай сообразить, вспомнить… Ты достаточно рассказывал мне о модуляторе. Тебе нужен номер модуляции, характеристика ритма… характеристика…

Его взгляд стал напряженным. Четкие морщины прорезали лоб — и беспомощный умирающий человек вдруг стал опять похож на командира, водившего нас на штурм бездны Аль-Тобо.

— Вот что, старик, ты когда передал сообщение моей матери?

— Позавчера, — ответил я, не понимая, куда он клонит.

— Значит, она прибудет с минуты на минуту, вечерним рейсом.

— Ну что? — спросил я.

— Ты выполнишь мою просьбу, старик. Ты впустишь ее сюда. И она споет мне.

Я не находил слов. Что можно было ответить на его просьбу?

— И вот что, старик. Постарайся запомнить. Пусть все будет, как обычно. Пусть модулятор работает себе на здоровье. Она не помешает ни ему, ни тебе.

Он говорил таким тоном, каким отдавал когда-то нам команды. Он никогда не повышал голоса и не очень жаловал повелительные наклонения. Он просто говорил, а мы выполняли, даже если его слова казались абсурдными. Так сильно мы верили ему и его словам.

Конечно, он на многое имел право, потому что рисковал чаще других и выбирал для себя самые трудные места. Но Павел был смелей его, Илья остроумней, Саша — эрудированней. А ведь все мы беспрекословно, без предъявления доказательств слушались только его. В наше время не могло быть и речи о суровой армейской дисциплине прошлых столетий. Командиры не назначались, а выбирались. Но если бы нам пришлось тысячу раз выбирать, мы бы остановились только на нем. Почему?

— А теперь валяй, старик, — сказал Андрей. — Я буду послушным.

Морщины на его лбу разгладились, углы губ опустились. Таким мы видели его очень редко. Даже во сне его лицо полностью не расслаблялось — за долгие годы он привык к состоянию постоянной готовности действовать, принимать решения, отвечать не только за себя, но и за других. Лишь во время отпуска иногда он позволял себе расслабиться так, как сейчас. Впрочем, сейчас у него был помощник в этом деле — угрюмый и грозный. Он все время незримо стоял за его плечами.

Я включил четвертую программу — подготовительную. Вышел в коридор. Здесь остановил медсестру и, проклиная себя за слабость, попросил:

— Спуститесь в приемную, разыщите Веру Савельевну Городецкую и приведите ее ко мне.

Я поспешно вернулся в палату, продолжая честить себя. Почему я выполнил более чем странную просьбу Андрея? Право тяжело больного, умирающего? Жалость? Нет, я пытаюсь обмануть себя. Я сделал это вовсе по другой причине. Сработала привычка выполнять распоряжения командира, следовать его советам, верить в его непогрешимость. Я нарушил святой закон медицины — видеть в каждом больном только больного. И в самом деле — что осталось в этом жалком, бессильном теле, в бредящем мозгу с воспаленными очагами клеток, в невидящих глазах и потрескавшихся губах от непогрешимого командира?

Дверь приоткрылась, заглянула сестра:

— Городецкая здесь.

— Пусть войдет, — сказал я.

Полная женщина с измученным лицом. Самая обычная пожилая женщина. Глаза круглые, испуганные. Под глазами отечные мешки. Даже не верилось, что она мать нашего командира.

— С ним очень плохо?

Пожалуй, лучше всего не отвечать прямо. Но почему она сказала не «ему», а «с ним»? Случайно?

Голос ее дрожит. Дрожащие пальцы рук мнут кофточку. Сейчас она повторит свой вопрос, а потом начнет рассказывать об Андрее и умолять спасти его.

— Вы не ответили мне, доктор.

Вместо ответа я выразительно посмотрел на нее и заметил, как отчаянно изогнулись ее губы. Она заплачет и закричит: «Спасите его, сделайте что-нибудь!»

Я услышал короткий стон и костяной звук — скрип зубов и поискал взглядом стакан с тоником…

— Что можно сделать, доктор?

Да, да, это ее слова: в комнате, кроме нас и Андрея, никого. Ее лоб прорезали знакомые мне по другому лбу морщины, глаза остро и сухо блестели. Выходит, первое впечатление обмануло меня. Он не случайно был ее сыном.

— Андрей просил… — Я запнулся. Кому петь? Лежащему без сознания? И все же продолжил: — Чтобы вы спели песню. Он сказал, что знаете какую…

Теперь она поймет, что надежды не осталось. Я подошел к столику, где стоял стакан с тоником…

— Ладно, спою.

Я внимательно посмотрел ей в лицо. Не поняла? Даже не удивилась?

Но удивление отразилось не на ее лице, а в словах:

— Сейчас?

— Сейчас, — выдавил я, протягивая ей стакан с тоником.

Она отрицательно покачала головой, тихонько кашлянула и запела:

— На реку садится синий туман,

А завтра будет ясный день…

У нее был приятный голос. Наверное, действовала необычность обстановки, и песня воспринималась острее, особенно слова «уходит сынок мой в трудный поход».

Я искоса взглянул на Андрея. Его лицо оставалось таким же сине-бледным, как прежде, с невидящими полураскрытыми глазами. А чего же я ожидал? Изменения? Чуда? Вот как далеко заводит человека привычка верить в чью-то непогрешимость!

Я рывком придвинул микрофон и скомандовал:

— Меняю программу…

Я уже хотел было сказать «на седьмую», но подумал: а что, если сразу перескочить на одиннадцатую? Не слишком ли резкий переход? Не вызовет ли стресса и перенапряжения нервных узлов? Зато потом можно перейти на двенадцатую, и это пройдет для него безболезненно…

Я углубился в расчеты…

— Еще петь?

Совсем забыл и о ней, и о песне.

Я хотел извиниться перед женщиной, но не успел этого сделать, потому что посмотрел на Андрея. Наверное, никто не уловил бы в нем перемены. И все же я заметил, что он уже не облизывает губы. Они слегка порозовели. А может быть, мне это почудилось?

— Ему немного лучше, — сказала женщина.

И она заметила? Случайное улучшение? На несколько минут? Совпадение по времени с песней?

Я снова посмотрел на Андрея, скользнул взглядом от его губ к руке, к белым пальцам с синими ногтями. Пальцы уже не были такими белыми, а ногти такими синими. Опять совпадение? А не слишком ли много их?

Но в таком случае… В таком случае выходит, что… Но ведь каждый здравомыслящий человек знает, что этого не может быть. Значит, я не здравомыслящий. Я такой же, как он, как эта женщина, его мать.

«Постой, постой, старик, — сказал бы Андрей, командир, — а кого мы называем здравомыслящим? Да, да, ты правильно понял меня, старик. Возможно, по этой самой причине именно безумные идеи оказываются верными. Ну, что ты на это скажешь?»

«Чепуха! — говорю я себе. — Так в самом деле недолго свихнуться. Мы бесповоротно заблудились бы в лабиринте идей, потонули бы в них, если бы не… Не что? Не факты. Это они являются проверкой любых идей — здравых и безумных, они все решают и выносят приговор. Факты…»

Факты тоже безумны, или у меня что-то неладно с глазами. Андрею явно становится все лучше и лучше, он дышит все ровнее.

Пусть глаза врут. А приборы?

Я прилип, прикипел взглядом к контрольной доске и опять не поверил своим глазам. Показатели пульса, наполнения, насыщения кислородом, азотом, иннервации отдельных участков менялись. Менялись — и все тут.

Песня?

Чепуха! Да и песня смолкла, а показатели меняются. Пора делать выводы, необходимые для дальнейших шагов.

Но прежде всего надо успокоиться.

Я закрыл глаза, несколько раз напряг все мышцы и медленно расслабил их. Немного помогло…

Я вспомнил еще об одном, безмолвном участнике происходящего, на объективность которого можно полностью положиться. Компьютер — мозг модулятора. Я сказал в микрофон:

— Нуждаюсь в совете. Оцени состояние больного и действенность программы. Какая программа предпочтительней сейчас?

Индикатор на выходе загорелся голубоватым огоньком. Засветился экран, на нем появились слова и цифры: «Состояние больного по шкале Войтовского 11x9x4. Искомая модуляция найдена».

Меня била нервная лихорадка. Что же это такое? Что спасло его? Песня? Голос матери? Ее присутствие? Конечно, это было бы красиво. Каждому приятно верить, что его могут спасти ласка матери, песня детства, руки любимой, бинтующие рану. Приятно верить в сказку. И вера тоже иногда помогает исцелению. Но не в этом случае и не в такой мере.

И я не сказочник, а ученый. Я не имею права верить. Чем приятнее сказка, тем больше должен я ее опасаться. Опасаться самого присутствия веры. Я должен ЗНАТЬ, что происходит.

Но ведь здесь произошли весьма определенные явления. Они кажутся мне сверхъестественными, загадочными. Кажутся. Мне. Однако они подтверждаются объективно: показаниями датчиков и компьютера, режимом работы модулятора. Значит, явления происходят на самом деле. Просто их надо объяснить. Найти причину того, что кажется сказкой. И эта причина должна быть совсем не сказочной, а реальной, поддающейся математическому описанию.

Итак, была просьба. Была песня. Песня: музыка и слова. Звуковые волны. В определенном ритме. В определенном ритме. В определенном ритме…

А что же ты искал, болван? Чего тебе не хватало для определения модуляции? Данных мощности поля? Частоты импульсов? Да нет же! Расположения их между паузами! Ритма! Тебе не хватало ритма — и ты его получил. Может быть, ты забыл тривиальную истину? Ритм — основа всех процессов организованной системы. Основа жизни в любом ее проявлении. Любая болезнь нарушение ритма. Восстановление его — выздоровление.

Перейдем к человеку, к миру, который он сам создал для себя. В этом мире наивысшее средоточие ритмов, их отчеканенная устойчивость, их плавные переходы — музыка. Даже животные не безразличны к музыке. Музыка стимулирует рост растений.

А человека музыка сопровождает с детства. Есть любимая музыка. Что это такое? В определенном смысле — ритмы, наиболее соотносящиеся с ритмами организма. Нервная настройка усиливает или ослабляет их…

Стоп! Я делаю непростительную ошибку. Музыка сама по себе не оказала бы ТАКОГО влияния на больного. Я искал ритмы для задания модулятору. Они могли ТАК воздействовать на больного только через команду компьютеру, управляющему модулятором… Но команды исходили от меня…

Что же произошло?

Я постарался с мельчайшими подробностями вспомнить все, что происходило здесь в течение последнего часа. Песня… Я отдаю команду о смене программы с четвертой на… На какую? Я сказал «меняю программу», затем… Затем я стал размышлять, вычислять… А песня звучала. И аппарат, ищущий модуляции компьютер, подчинился моим словам о смене программы. Он, возможно, начал анализировать ритмы песни, восприняв ее как программу. И если он ввел какой-то из них в модулятор… Но зачем мучиться? Я ведь могу довольно просто проверить это предположение.

Я спросил в микрофон, стараясь говорить разборчивее:

— Недостающий компонент искомой модуляции был в песне?

«Да, — загорелось на экране. — Вот его формула».

Я тяжело встал со стула, пошатнулся…

Чьи-то руки поддержали меня.

— Вам нехорошо, доктор?

Опять я забыл об этой женщине, о матери командира.

— Вам необходимо отдохнуть, доктор…

А мне послышалось насмешливое: «Что, старик, замучился ты с этими больными?»

Много бы я дал за то, чтобы спросить его сейчас же, немедленно:

— Я всегда признавал, что ты необычный человек. Мне известно, что знания твои в самых разных областях науки огромны, а умение делать необычные выводы поразительно. Я ничего не спрашивал у тебя на плато Сигон, когда ты вывел нас из пекла. Я помню твою шутку после того, как мы выбрались живыми и почти невредимыми из Глотающего моря на Венере. Но сейчас, больной, умирающий, неужели ты мог предвидеть все это? Искать вместе со мной выход, когда я рассказывал тебе о своих затруднениях, о том, что ищу ритм? Вспомнил о любимой песне? Подумал, почему она была такой любимой? Выдвинул гипотезу и с моей помощью проверил ее? Ты и это сумел? Ты, командир…

Content

Росоховатский Игорь
РИТМ ЖИЗНИ