Адам Шогенцуков

Солнце перед ненастьем

ПОВЕСТЬ

Об авторе

Перед ненастьем солнце бывает необычно ярким, жгуче жарким. Набежит туча, и оно меркнет. Но настоящее солнце не гаснет — пройдет непогода, и снова оно сияет ярко.

На иного мальчика посмотришь — смелый, сильный, красивый человек. А чуть столкнется с трудностями — и куда все девается. Не узнать его, померк человек. Но, если в его груди бьется доброе сердце, он найдет силы и преодолеет трудности. Об этом и написана повесть «Солнце перед ненастьем».

Впервые она была издана в Нальчике в 1964 году. Для нового издания автор значительно переработал повесть.

Автор этой книги, поэт и прозаик А. О. Шогенцуков, родился в 1916 году в селении Старая Крепость, Баксанского района, Кабардино-Балкарской АССР. Окончил Нальчикский педтехникум, Кабардино-Балкарский пединститут и Высшие литературные курсы.

В годы Великой Отечественной войны прошел боевой путь от предгорий Кавказа до Вены и Праги.

До войны и в послевоенное время А. Шогенцуков занимался педагогической деятельностью, был министром культуры Кабардино-Балкарии, возглавлял писательскую организацию республики, неоднократно избирался депутатом Верховного Совета КБАССР.

Важнейшие поэтические произведения А. Шогенцукова вошли в сборники «Песни сердца», «Восхождение», «Стихи в пути», «Предгрозье» и др.

Успешно работает он и в прозе. А. Шогенцуков пишет рассказы, очерки, повести. На сцене кабардинского драматического театра поставлены его пьесы — «Девичье горе» и «Влюбленные».

А. Шогенцуков перевел на родной язык многие произведения русской и мировой классики.

В 1966 году за заслуги в развитии советской литературы писатель был награжден орденом «Знак Почета».

В САДУ, ЗА ДОМОМ

Старый Маза́н вышел из дому, глянул на солнце и зажмурился.

— Валлаги́[1], быть непогоде! — пробормотал он. — Только взошло, а разгорелось так, что глядеть больно. Это перед ненастьем солнце злое — огнем жжет, глаза открыть не дает…

Старик умолк — ему показалось, что неподалеку кто-то разговаривает. Уж не Зали́м ли? Медленно переступая, Мазан обернулся в ту сторону, откуда слышался голос, приложил ладонь к уху. Нет, видно, почудилось. Вокруг ни души, громадное селение Шоджа́на, вольно раскинувшееся в долине, дремало, полное мирной утренней тишины.

Мазан снова принялся раздумывать о погоде, определять по приметам, каков-то будет новый день. А примет этих он знал — не перечесть!

Старик внимательно оглядел небо. На западе грудой непряденой шерсти дыбились белые кучевые облака, тяжелые бурдюки туч завалили далекие заснеженные горы в верховьях Бакса́на, двуглавую вершину Ошхама́хо[2] укутало серым сукном… И тут Мазан увидел то, что искал:

— Валлаги, вот! Вот она, самая верная примета!

На севере, там, где высился Бешта́у, по небу ползли крутые темные валы. Оттуда тянуло свежим ветерком. «Тучи с Бештау — что буйволы из реки: нальют воды — утопишь и сапоги!»

Как всегда по утрам, Мазан чувствовал себя бодрым. Пьянил легкий горный воздух, веселила яркая, умытая росой зелень, радовало неумолчное гурканье голубей, нахальная болтовня воробьев. Старик любил чистые утренние голоса природы.

Обычно с утра, стоило только Мазану шагнуть за порог, его тотчас окружала шумная птичья ватага: индюки гордо несли свои пышные, похожие на пестрые букеты головы, важно вышагивали заносчивые петухи с острыми, как сабли, шпорами, тугими кабачками катились под ноги белые утки. Но сейчас все вокруг было тихо. Как видно, Жанти́на, невестка Мазана, еще не открыла двери птичника.

Кто-то потерся о его ноги. Мазан оглянулся. Миша́ж! Старый верный пес! Короткие обрубки его ушей чуть шевелились, печальные глаза умильно глядели на хозяина.

— Мишаж! Добрый Мишаж! — Мазан ласково потрепал пса по голове. — Поседели мы с тобой, друг. Поседели и постарели…

Мишаж лениво зевнул, облизнулся, тихо заскулил.

— Да, голубчик, время пощады не знает, — продолжал рассуждать Мазан. — Старость, Мишаж, неслышно крадется: не успеешь оглянуться — а она уже тут как тут… Давно ли, кажется, носился ты по селенью — самый прыткий, самый сильный. Бывало, швырнешь тебе кость, да не какую-нибудь — бедренную, а ты ее хвать! Да пошел рычать, да грызть-дробить — в момент расправишься и снова просишь, снова есть хочешь. Вот какой ты был! А нынче, мой Мишаж, лежишь ты у порога да греешься на солнышке — вот и вся твоя жизнь… И я уже не тот, что лет десять назад. Был я вынослив, как вол, резв, как кабардинский скакун, а теперь куда что девалось? И топор-то мне тяжел, и пила тупа, и мягкая липа для меня каменный дуб… Но я не сдаюсь, Мишаж. Не-ет, сдаваться нельзя. Остановишься, приляжешь — тут и залежаться недолго.

Пес снова зевнул, заскулил и потерся мордой о колено хозяина.

— Что скулишь? Есть хочешь? Ладно, погоди немного: выгоню корову в стадо, вернусь, тогда и покормлю.

Мазан направился было к хлеву, но тут же остановился: навстречу ему, торопясь и обгоняя друг друга, неслось все пернатое семейство.

Птицы подняли такой гомон, что старик даже прикрикнул на них:

— Замолчите, бессовестные! Вы что, из голодного края? Будто вас неделю не кормили!

Но крик не унимался. С трудом разогнав шумную ораву, добрался Мазан до птичника, высыпал на землю несколько горстей зерна и повернулся, намереваясь уйти. Однако не тут-то было: птицы мгновенно расклевали корм и устремились следом за хозяином. Пришлось еще раз остановиться, чтобы бросить им оставшееся зерно.

Наконец прожорливые индюки угомонились, куры разбрелись кто куда, а утки запрудили псиари́шу — маленькую искусственную речку, пересекавшую участок.

Третий год откармливал Мазан птиц для колхозной птицефермы: брал только что вылупившихся в инкубаторе птенцов, а когда они подрастали, сдавал в колхоз. В этом году у него набралось до сотни таких «нахлебников». Глядя на Мазана, и другие старики в селении взялись за эту работу.

— Пора вам отправляться на ферму, — ворчал Мазан, поглядывая на успокоившихся птиц. — Вот вернется сын — мы вас и отвезем. Недолго осталось вам здесь разбойничать.

И тут Мазан снова услышал, теперь уже совершенно явственно, голос, еще прежде привлекший его внимание. Старик прошел вдоль дома, заглянул за угол — и остановился как вкопанный. Стоит Мазан, голова его низко опущена, подстриженная борода аккуратным белым полукругом лежит на черном сатине бешмета, стоит не шелохнется, только теребит пальцами пышные усы, никогда не знавшие бритвы.

Тем временем Жантина подоила корову и выпустила ее в проулок; круторогая, важная Адию́х принялась щипать бурую придорожную траву.

А Мазан все еще стоял, пристально глядя из-под нависших бровей в глубину сада. Что он там рассматривает? Невестка прошла под навес, захватила подойник с парным молоком и скрылась в доме. Вскоре она снова вышла во двор — старик продолжал стоять в прежней позе. Вдали на шоссе послышались резкие окрики пастуха. Жантина торопливо вышла за калитку и погнала корову в стадо.

Услыхав голос внука, Мазан в первую минуту решил было, что тот учит стихи. Но вот старик заглянул за угол дома и увидел, что перед Залимом стоит девочка — стройная светловолосая девочка с книгой под мышкой. Опустив голову и покусывая кончик длинной былинки, она внимательно слушала. Мазану почудилось, что стихи, которые читал внук, были не простые, а любовные. На душе у него стало вдруг тревожно. Почему Залим читает девочке стихи? Такого раньше никогда не было. Достойно ли ведет себя внук?

Дорогой читатель, позволь мне на минуту свернуть с прямой дороги, по которой до сих пор катилась тележка этой повести, и сказать несколько слов о прошлом ее героев. Обе дочери Мазана Машу́кова вышли замуж еще задолго до войны и уехали в один из аулов за реку Ма́лку. Мужья их приходились друг другу двоюродными братьями. За пятнадцать лет, что минули после войны, только дважды зятья навещали тестя, а дочери отца. Внуков же и внучек своих Мазан видал лишь раз, да и то до войны. Так и остались они старику чужими. Залим — иное дело, он вырос на руках у деда. Родители мальчика долго жили в Германии: Жантина работала там учительницей, Хади́с, младший сын Мазана, капитан, служил в танковой части.

Старший сын с первых же дней войны ушел на фронт, да так и не вернулся домой. Весть о его гибели пришла из Германии в сорок пятом году: «Ваш сын, Машуков Асла́н Мазанович, пал смертью храбрых… за свободу и независимость нашей Родины…» Вовек не забыть этих слов!..

Еще не улеглась первая скорбь, как слегла Дыша́на — жена старого Машукова. Поболела с месяц и угасла — не перенесла гибели первенца…

Когда началась война, Хадису только что минуло шестнадцать. Он тоже рвался на фронт, да поначалу его не взяли — сказали, что молод. А потом война пришла в ущелье реки Шоджана, и селение Шоджана стало прифронтовым. Тут-то бойцы и приметили смуглого рослого парня: он всюду поспевал — помогал солдатам подносить снаряды, маскировать орудия, копать траншеи. Его полюбили за смелость и веселый нрав. Юноша дневал и ночевал в окопах, не уходил даже во время артиллерийских обстрелов.

Однажды в Шоджановский сельсовет явился сержант и от имени командира полка попросил рекомендовать какого-нибудь комсомольца или коммуниста, который мог бы провести советских разведчиков в тыл врага. Председатель сельсовета тут же вспомнил о Хадисе Машукове.

— Малый он смелый, хорошо знает наши места. Вот только молод еще…

— В самый раз! — улыбнулся сержант. — Мы Хадиса уже давно за своего солдата считаем.

Так Хадис стал проводником разведчиков. А потом отступал вместе с войсками, был призван в армию и попал в танковое училище.

Кончилась война. Хадис наезжал на родину, женился, но продолжал служить в Германии. Как-то раз, приехав погостить в родное селение, он привез с собой маленького Залима.

Месяц отпуска пролетел быстро. Когда же гости стали собираться в обратный путь, Мазан вдруг затосковал, да так, что ни спать, ни есть не мог. Хадис перепугался — уж не заболел ли отец? Старик долго отмалчивался, не хотел говорить о своей хвори, а потом не выдержал и попросил: пусть Залим останется у него.

Что было делать? Не обижать же старого отца, да еще такого одинокого. Пришлось оставить ему сынишку.

Нелегко было Мазану управляться с домашним хозяйством, воспитывать внука, а когда тот подрос, следить за его занятиями в школе. Да, нелегко. Зато сколько радости приносил старику мальчик!

Устанет, бывало, Мазан, так устанет, что уж и ноги не держат, а прибежит с улицы Залим, обнимет покрепче да примется болтать о своих ребячьих делах — дед будто живой воды хлебнет.

«Шестой год пошел, — думал старый Машуков, не спуская глаз с внука и белокурой девочки, — шестой год с того самого дня, как повел я тебя в школу. А теперь ты стоишь, будто заправский жених возле своей невесты, и читаешь стихи… Нет! — тут же оборвал он себя. — Нет! Теперь другие времена: мальчики и девочки вместе учатся, вместе играют. Дружат… Но что за стихи он ей читает?»

Мазан шагнул вперед и отчетливо услышал:

Тишиною северного вечера

Кажется мне ласковый твой взор.

Всем несхожи мы, тут спорить нечего,

Но люблю тебя, как песню гор[3].

Что это?! В тринадцать лет — стихи о любви… Уж не почудилось ли старому Мазану?

Снова слышится голос Залима:

— Нина, приходи завтра, я покажу тебе наш сад. У нас и яблоки есть, и орехи, и груши… Мои деревья, сам сажал!

— Нет, лучше ты приходи к нам. Обязательно приходи!

«У Залима — деревья? — возмутился Мазан. — Ах, пустой болтун!» Мальчишку чуть ли не силком приходится тащить в сад, ни одного деревца он не посадил. Два-три раза ковырнет лопатой и примется ныть — там у него болит, тут колет. Ну, дед и отпускает внука. А теперь вон как расхвастался!

Голос девочки показался Мазану знакомым. Старик хотел было подойти поближе, чтобы разглядеть гостью, по та вдруг скользнула за дом. Скрипнула боковая калитка.

Залим почувствовал, что сзади кто-то стоит, и оглянулся. Деду стало неловко: мальчик может подумать, что за ним следили. Но внуку это, видно, и в голову не пришло.

— Дедушка, ты позабыл, что обещал? — спросил он. — Корзину для кукурузы. Скоро уборка, всего пять дней осталось.

— Из чего же я ее сплету, милый? Ведь мы договорились, что ты принесешь прутьев.

Упрек был справедлив. Не в первый раз мальчик давал обещание и не выполнял его. А дедушка, по доброте своей, не напоминал ему — не хотел обижать внука резким словом. Сколько раз, бывало, делал он за мальчика задания по труду. Залим обычно удирал с уроков труда, а потом жаловался, что ему грозит двойка, скулил, приставал к деду, и тому приходилось выручать своего любимца.

Опять ты скажешь, читатель, что я свернул в сторону. Но не могу я молчать, не могу не похвалить золотые руки старика Машукова. Все-то он умеет делать. «В пахоту Мазан — кузнец, в уборку — плотник», — говорят о нем люди. За свою долгую жизнь поработал Мазан и плотником, и кузнецом. В сарае у него стоит токарный станок, на полках лежат всевозможные инструменты. А скольких односельчан он обучил ремеслу! Вся молодежь из строительной бригады — ученики Мазана.

Теперь дедушка Машуков на пенсии, но хлопот у него не убавилось. От дел не отрывается, только чтобы поесть и помолиться. Да и молитву свою — нама́з — совершает лишь по привычке. «Нет, милый, лучше беги играй, — сказал он однажды Залиму, когда тот еще несколько лет назад вздумал было молиться, как дедушка. — Для меня это вроде отдыха, а тебе ни к чему».

Мазан рад, когда может смастерить что-нибудь для людей, любит он поплотничать. Инструменты так и играют в его руках — весело взлетает топор, заливается звонкой песней пила, рубанок плавно скользит, снимая тонкую, хрупкую стружку.

И еще одна сила преображает старика — дети. С ними он сам превращается в ребенка, неутомимого фантазера, выдумщика веселых игр и шуток.

Если бы не боязнь злых языков, Мазан, верно, все дни возился бы с ребятишками. А уж о внуке и говорить нечего: в Залиме он души не чает.

Жантину тревожила чрезмерная нежность и снисходительность свекра к ее сыну. Она понимала, что слепое обожание деда только портит мальчика. Но могла ли она, кабардинка, противиться воле старшего в доме?

И все-таки иногда она делала попытки образумить старика:

— Право, да́да, оттого, что вы сами возитесь с этими досками, Залим не научится пилить и строгать. Надо бы ему своими руками…

— Будь покойна, голубушка, он еще успеет всему научиться, — отвечал обычно Мазан. — И строгать, и пилить научится. Да разве мы готовим его в плотники? Он у нас инженером будет, таким большим инженером, что только шевельнет пальцем — и все наши горы, как сундуки, раскроют людям свои сокровища. Машину счастья придумает! Вот какого мастера я из него сделаю.

— По-вашему получается, дада, что инженеру не нужны руки. Может быть, ему зазорно знать, как пользоваться молотком и рубанком?

— Всему свое время, дочь моя, всему свое время. И молот он научится держать в руках, и рубанок, и самыми умными машинами управлять. Говорят же в народе: «Что глаза увидят, то и руки сделают». Покамест он посмотрит, как надо работать, а потом и сам начнет мастерить.

— Нет, дада, но так все это просто. Сердцем постигнешь только то, что сотворишь своими руками.

— Но ведь Залим, наш отличник, может получить двойку… Нет, нет, это не годится! Надо помочь мальчику.

— Ничего, пусть. Разок-другой получит двойку, а там, глядишь, и научится.

Такие споры между свекром и невесткой вспыхивали довольно часто. Сейчас, войдя во двор, Жантина услышала, что дед обещает мальчику сплести корзину из прутьев, которые припас для улья.

— Очень прошу вас, дада, не делайте этого, — вмешалась Жантина. — Пусть он сам нарежет лозы и сам сплетет корзину. Отличникам это тоже полезно. Довольно ему обманывать людей.

— Что ты говоришь! Кого он обманывает?

— Да всех! Табуретку, которую вы для него сделали, отнес в школу и сказал, что сделал сам. Учитель посмотрел — работа отличная, и решил послать ее на районную выставку.

— И правильно, голубушка! Ведь ее в самом деле смастерил Залим. Я только помог… ну, там, распилить… постругать…

— Короче говоря, сделали. Поэтому я и забрала табуретку с выставки. Не хотела, чтобы вы краснели за внука.

Оба — Мазан и Залим — стояли перед Жантиной молча, виновато потупившись, словно ученики перед строгим учителем. Наконец старик прервал молчание:

— Ну хорошо, душа моя, хорошо… С этой табуреткой и в самом деле вышло неладно. Лгать — ведь это все равно что убивать счастье… Но, голубушка, ты, верно, позабыла, что Залим еще совсем ребенок. Кончится детство — сотрутся все его приметы, сотрутся, как пушок на темени младенца… Не тревожься, мальчик принесет прутья и сплетет корзину… — Мазан на секунду умолк и, разведя руками, добавил: — Не знал я, не думал, что моя помощь такой ложью обернется…

— Так что же будет с корзиной? — обратилась Жантина к мальчику.

Залим стоял молча, упорно глядя себе под ноги и ковыряя песок носком ботинка.

— Скажи, Залим, скажи, родной мой! — принялся уговаривать дед.

— Ладно, сам сплету… — не поднимая головы, буркнул Залим.

А ВДРУГ БЫ ОН НА МЕНЯ БРОСИЛСЯ!

Мазан поглядывал на небо и хмурился: обманули приметы, не было вчера дождя. Немного погромыхал гром, огненные иглы молний простегали пуховое одеяло туч над Бештау, а дождь так и не пролился. Для кукурузы и подсолнуха он был вроде и ни к чему, зато озимые полил бы на славу. Но дождевые тучи уползли за вершину Канжа́л.

Возле псиариши Залим возился с водяной мельницей: ленивая вода никак не хотела крутить колесо. Пришлось построить запруду и приладить желоб — старую водосточную трубу. В струях маленького водопада колесо завертелось так быстро, что вокруг него рассыпались снопы брызг.

Мазан выгнал корову в стадо и вернулся во двор.

— Сын мой, — окликнул он Залима, — ты думаешь нынче идти за прутьями?

— Думаю, — отозвался тот, не отрываясь от колеса.

— Когда же? Смотри, осенний день короток, не заметишь, как пройдет.

Мальчик шмыгнул носом, хитровато покосился на деда.

— А может, пойдем вместе? — спросил он. — Я не знаю, какие нужны прутья.

— А что тут знать? Возьми садовый нож и режь самые гибкие и длинные, без сучков. Вот и вся премудрость.

— Один я боюсь идти на Джермеши́ч… — признался Залим. — Помнишь, там волчье логово было?..

— Волчье логово было в прошлом году, а сейчас там спокойно, волков перебили. Ну, да уж так и быть, пойдем вместе. Мне самому нужна тонкая лоза для ульев.

— Ой, дедушка, вот здорово! — И Залим повис на шее старика.

— Ну хорошо, хорошо, собирайся, мой козленок! — с доброй улыбкой сказал Мазан, приглаживая волосы внука.

После завтрака отправились на Джермешич. Залим шел следом за Мазаном, размахивая аккуратной связкой веревки, и глядел по сторонам. В спокойной воде, тянувшейся вдоль улицы псиариши, отражались опрокинутые вниз крышами белые стены домов, и он сам, и дедушка, и невысокие изгороди, из-за которых выглядывали длинные плети умытых росой огурцов, а за ними — фруктовые деревья, убранные янтарем груш, алыми самоцветами яблок, лилово-сизым мерцанием слив. Как жаль, что утро нынче такое серое, тусклое… Вот если бы светило солнышко и небо было высокое, синее-синее! Тогда вся эта красота была бы словно нанизана на золотые нити солнечных лучей.

Залим двигался будто во сне или в сказке. Не заметил, как вышли за селение. И вдруг в глаза ему и в самом деле брызнуло солнце: это ветер разодрал полотнище облаков и погнал серые лоскуты к заснеженным вершинам гор. Мальчик с радостной улыбкой глянул на небо, окинул взором равнину. Над ней реял сладкий запах вянущих трав, и тут и там — рядами, в копнах и стогах — лежало сено. Порой покос уходил в мелколесье, в невысокую поросль молодых деревьев, среди которых неожиданно вздымалась одинокая вершина дикой груши или яблони, а потом снова раскидывал свой жесткий бурый ковер на просторе лугов.

Подошли к мосту, перекинутому через неширокую речку. Здесь Залим немного задержался, послушал, как звенит вода, обегая закрепленные в речном дне опоры. Вот бы где поставить водяное колесо! Вода кипит ключом, не то что дома, в псиарише. Здесь и настоящую мельницу можно сделать, с жерновами.

За речкой начинался лес. Залим не раз приходил сюда прежде, но сейчас почему-то все выглядело совсем по-новому.

— А вот и Лесной богатырь, большой дуб, — заметил Мазан.

Мальчик поглядел и от удивления даже разинул рот.

В самом деле, какой великан! Как же он раньше-то не замечал? И стоит совсем один, в стороне от стайки молодых дубков.

— Ох и ворчун, наверно, этот Лесной богатырь! — продолжал между тем Мазан. — Молодые, они неугомонные, доняли старика болтовней да шутками, вот он и ушел от них, и молчит, и думает в одиночку свою думу. Посмотри, как он насупился, оскалил зубы-желуди. А молодые парни-дубки знай себе смеются да перешептываются с длинноногими девчонками-лиственницами. Как думаешь, о чем это они?

Ох уж этот дедушка! Целую сказку сочинил! Залим даже рассмеялся. Длинноногие девчонки-лиственницы… Ну да, вот эта, тоненькая, с мягкой пушистой зеленью ветвей — точь-в-точь Нина Баву́кова. Жаль, что не позвал ее с собой в лес — сейчас тут полно орехов, ежевики. Славно погуляли бы.

— Погляди, сын мой, сколько здесь пней, — сказал Мазан. — Люди срубили старые деревья себе на потребу, но добрая сила земли не оскудевает. Вот она, молодая поросль. Тянутся вверх крошки дубки, продолжают жизнь предков. Слышишь, как шелестят листвой, заводят ту же лесную песню, что певали когда-то деревья, от которых теперь остались лишь седые пни. Голоса у них пока еще слабые, но дай срок, войдут дубки в силу и зашумят на весь лес. Так-то, мой мальчик. Правда, хорошо?

— Хорошо! — отозвался Залим.

«Хорош-ш-шо…» — зашуршала листва под налетевшим ветерком.

Дед и внук миновали орешник, подошли к зарослям лозняка, стройного, гибкого, с атласно-гладкой кожицей.

Мазан резал лозу, Залим связывал ее в небольшие вязанки. И вдруг ветер, сильный, низовой, налетел откуда-то со степи и пустился озорничать: ворошить сено, трепать листву на деревьях. Навалился на низкорослые деревца, продрался, будто великан зубр, через заросли кустов, ударил по молодым дубам — и стих, словно обессилел в борьбе со стойкими лесными богатырями, и лег у корней их подстреленным зверем.

— Вот и все, — сказал Мазан, увязывая отдельно шиличевые прутья. — Ветер унялся, и работа кончена. Ветру в лесу делать нечего. Это в степи он — горный поток, а в лесу — псиариша…

Старик не закончил фразу: мимо с писком пронеслась какая-то птица, за ней — другая, и скрылись в зарослях орешника.

— Ястреб! — воскликнул Мазан, бросая вязанку. — Скорей беги за ними!

Залим стоял, испуганно глядя вслед ястребу.

— Что же ты медлишь, сын мой! Гони его прочь!

Старик затрусил к орешнику, ворча на ходу:

— Вот разбойник! Мышей ловить — так его нет, все норовит за птицами охотиться!

Возле кустов на земле валялась горстка свежих сизых перьев горлинки. Позвал внука, тот ни с места. Пришлось самому лезть в заросли. Ястреб уже собирался унести свою добычу, когда Мазан запустил в него палкой. Разбойник улетел. Под кустом жалким окровавленным комочком осталась лежать горлинка. Мазан поднял ее и понес внуку.

— Гляди, что наделал этот злодей! — сокрушался дед. — А побежал бы ты за ними, может, она и спаслась бы.

— Да, «побежал»! — буркнул Залим. — А вдруг бы он на меня бросился!

— Ты что же, ястреба испугался? Вот так мужчина!

Залим молча глядел на птицу, лежавшую на ладонях деда. Вдруг она судорожно передернула крыльями, раскрыла клюв, ширкнула лапкой и затихла.

— Дедушка, она померла?

— Да…

Старик расковырял палкой мягкую землю, завернул горлинку в большой лопух и закопал.

Всю дорогу до самого дома дед и внук не обменялись ни словом. Доброе, легкое настроение, навеянное лесом, было испорчено.

СОБЫТИЯ ВОЗЛЕ БЕДАРКИ

— Хаба́р! Новости! — послышался после обеда зычный крик на центральной улице. — Хабар! Интересные новости!

Это Мажи́д, продавец газет и журналов, ехал на своей одноконной бедарке и по старинке, как водилось еще лет сорок назад, когда в селениях грамотеев было раз, два — и обчелся, выкликал последние газетные новости.

— Хабар! Спешите купить журналы и газеты, не то разберут — вам не достанется! Интересные новости! Выборы в Америке! Народ на распутье, не знает, за кого голосовать. Новости! Торопитесь, добрые люди! Кончаются газеты! Останетесь без журналов!

Первым у бедарки Мажида оказался Залим. Следом за ним спешил Мазан. Обложки журналов — одна ярче другой. У Залима глаза разбежались. Вначале он загляделся на «Огонек», потом потянулся к «Ошхамахо».

— Напрасно ты, Залим, шныряешь глазами где не следует, — заметил дед. — Вон куда тебе надо смотреть, там твоя доля… Мажид, дай-ка этому молодцу журнал «Пионер».

Залим выхватил «Пионер» из рук продавца, полистал, посмотрел картинки и, скорчив недовольную гримасу, швырнул на бедарку так неловко, что журнал упал на землю. Страницы зарылись в пыль.

— Щенок! — возмутился Мазан. — Что ты делаешь?!

— Не надо мне этого, я не маленький, — проворчал мальчик.

Вот такой он всегда, этот Залим. В первую минуту заинтересуется, загорится, а там, глядишь, остыл и ничего-то ему не интересно.

Поступок Залима не на шутку рассердил старика. Стоявший неподалеку от них бледный худенький мальчик нагнулся, чтобы поднять журнал. Мазан остановил его:

— Не надо, милый. Спасибо тебе. Кто бросил журнал, тот его и поднимет… Ты слышал, что я сказал, Залим? Сейчас же подними. Кому я говорю?

Тем временем люди со всех сторон окружили тележку Мажида. Отовсюду тянулись к нему руки с деньгами, каждый требовал свое:

— Мне «Правду», Мажид!

— Дай одну «Комсомолку»!

— А мне «Известия»!

— Один «Ленин гок»! Дай один «Ленин гок»!

Мажид совсем запутался.

— Стойте! Подождите! — закричал он наконец. — Что это за порядок? Орете, будто на базаре. Станьте друг за другом, подходите по одному. Тогда и я смогу работать и вы скорей получите ваши газеты.

Люди выстроились в очередь, шум постепенно утих.

…Никогда еще Мазан так не сердился. Внук не обратил на его слова ровно никакого внимания.

— Ты, видно, оглох, негодник! Сейчас же подними журнал!

Залим насупился, отвернулся от деда и стоял молча, колючий, как еж. Тогда Мазан ухватил внука за плечи и пригнул его к земле. Волей-неволей Залиму пришлось поднять журнал. Люди в очереди — одни удивленно, другие с неодобрением — глядели на эту сцену.

Залим стоял посреди дороги с журналом в руке, всем своим видом показывая, что его обидели: тер кулаком сухие глаза, размазывал по лицу пыль, шмыгал носом. Такими приемами ему всегда удавалось смягчить сердце деда. Удалось и на этот раз.

— Ну можно ли так себя вести, мой мальчик! — с доброй укоризной сказал он. — Кругом люди, что они скажут? Бросить на землю новый журнал… Пойми, дорогой, я хочу, чтобы ты вырос грамотным, чтобы много знал, для того-то и покупаю тебе журналы… А ты так с ними обращаешься! Ну не надо, не расстраивайся. Ну успокойся, золотой мой!

Между тем торговля у Мажида шла полным ходом. Вскоре около тележки остались лишь немногие, те, что интересовались книгами. Да, да, в бедарке Мажида были и книги: специальные библиотечки для механизаторов, животноводов, кукурузоводов, садоводов, кое-что из художественной литературы.

— Ну, чем ты сегодня нас порадуешь? — спросила продавца пожилая колхозница, Марзи́да Бавукова.

— У меня всегда новинок хоть отбавляй, — отозвался Мажид. — А где же мои постоянные покупатели — Жамбо́т, Темиржа́н, Касбо́т? Что-то я их давно не вижу.

— До них нынче так просто не доберешься: они в десяти километрах от села. Выстроили у подножия Са́нтха коровник — чистый дворец! Зимовать, говорят, там собираются.

— Это хорошо, — одобрил Мажид. — Старики мудрые, много добра принесут ферме. Но, да будет тебе известно, дорогая Марзида, мне теперь до Сантха рукой подать. Могу шутя пятьдесят километров за час проехать.

— На этой-то кляче?!

— Зачем на кляче? У меня мотоцикл есть, да не какой-нибудь — с коляской! По лотерейному билету выиграл.

— О-о, вот это хорошо! Дай бог тебе еще больше счастья!

— А вы чему обрадовались? — сердито вмешался стоявший неподалеку хмурый толстяк с обвисшим животом. — Много ли нам корысти от того, что Мажид выиграл мотоцикл? Думаете, он будет трепать свою машину ради газет? Как бы не так! Ждите!

— А почему бы и нет? — отозвался Мажид. — Зачем я его стану беречь? Чтобы он в сарае поржавел?

— Угробишь свою собственность на чужом деле?!

— Э-э, совсем ты заврался, Хафи́ца! О каком чужом деле говоришь? Все мы делаем одно общее дело: не для чужих — для себя работаем. — Говоря это, Мажид аккуратно раскладывал книги по краю бедарки. — Возьми, к примеру, наших стариков Жамбота, Касбота, Темиржана, — говорят, они вон какой коровник построили. Для чьих коров? Для наших — твоих, моих, ее коров, — указал он в сторону Марзиды. — А знаменитый чабан Мисху́д, тот, что выращивает каждый год по полторы: сотни ягнят от ста маток? А ребятишки из нашего селения, что откормили для колхозной птицефермы двадцать тысяч штук птицы? Или ты не слыхал о них? Или уши заложило? Вот и видно, что ты ни газет не читаешь, ни радио не слушаешь. О наших делах даже в Москве знают. Вот так-то. «За общим столом еда вкуснее, на общей ниве труд веселее, дружная семья быстрей богатеет», — говорят в народе.

— Наболтал много, а толку мало, — усмехнулся Хафица. — Уж если ты такой добрый да до людей жалостливый, отвез бы лучше мне два мешка картошки на пятигорский базар.

— А зачем тебя потянуло на пятигорский, когда баксанский рядом?

— Говорю — значит, надо.

— Ты бы лучше спросил, откуда у него картошка, — вмешалась Марзида. — Скупает он ее за бесценок в Верхнем Чеге́ме, а потом продает втридорога в Пятигорске да на Минеральных Водах. И не по два мешка — целыми машинами! Послушай меня, Хафица, брось ты эти темные дела. Помяни мое слово — не кончишь ты добром!

— Что ты ко мне прилипла? — вконец разозлился Хафица. — Далась тебе моя торговля! Может, у тебя волос из косы полезет, оттого что я лишний рубль заработаю?

— Может, и волос полезет. Видеть не могу торгашей-спекулянтов! И не подумай, что одной мне, — всем добрым людям глядеть на тебя тошно!

— Так его! Верно! — зашумели возле бедарки.

Почувствовав, что общественное мнение не на его стороне, Хафица счел за лучшее убраться подальше.

А Мазан все уговаривал Залима не сердиться. Как всегда, выходило, будто это не внук, а дед провинился. Мальчик дулся до тех пор, пока Мазан не купил ему «Огонек». Лишь после этого он смог наконец и сам посмотреть, что нового привез нынче Мажид.

Мазан любовно перебирал книжки, тщательно рассматривал, подмечал малейшую царапину или изъян. «Книгу надо беречь, как лучшего друга», — любил говаривать он.

— Интересно, для кого это старик покупает столько книг? — тихонько спросил молодой парнишка.

— Как — для кого? Для себя, — отозвалась Марзида.

— Да разве он грамотный? Разве в его времена в школе учились?

— А ты думаешь, грамоте только за партой учатся? — засмеялась Марзида. — Знаешь, говорят: «Захочешь полететь — крылья вырастут». Как захотеть. Упорства Машукову не занимать. По-русски он давно знает, еще когда в МТС работал, выучился, а потом покойный сын его — он ведь учителем был — научил старика читать и писать. Теперь ему что русская, что кабардинская книга — все нипочем. И очки не нужны.

— Дядя Мажид, а у вас стихи есть? — обратился к продавцу тот самый худенький мальчик, который хотел поднять брошенный Залимом журнал.

— Есть, милый, есть. У меня, да чтобы не было стихов!.. Вот тебе Твардовский, вот Леонидзе, а вот новая книжка, только что из Москвы, — стихи балкарского поэта Кайсына Кулиева…

— Отпусти-ка меня, Мажид, — прервал его Мазан. — Сколько за эти три книжки?

— Два рубля тридцать.

Мазан вынул кошелек и принялся отсчитывать деньги.

— Так какие же стихи ты хотел купить, Хаса́н? — спросил Мажид худенького мальчика.

— Поэму Али Шогенцукова[4] «Юный воин».

— Отдельной книжки у меня нет, есть только в однотомнике, там все поэмы Али.

— А сколько стоит?

— Восемьдесят шесть копеек.

— У меня, наверное, не хватит… — начал было Хасан и тут же осекся: улица вдруг огласилась визгливым криком.

К повозке бежала женщина. Платок сполз с ее головы и болтался на спине, волосы космами рассыпались по плечам, рукава платья были засучены, будто она приготовилась к драке, жирное тело колыхалось на бегу.

— Не смей давать ему книжки! — кричала она Мажиду. — Говорю, не смей ничего давать!.. Ах ты паршивец! — обрушилась она на мальчика. — Чтоб ты пропал! Пока ты здесь околачивался, индюки растащили целую корзину зеленого лука!.. А ну ступай собери лук, весь до единой былки собери и тащи на базар!

Женщина протянула руку, норовя ухватить Хасана за шиворот, но тут между нею и мальчиком стал Мазан. Пожалуй, эта ведьма не посмотрела бы на седины почтенного человека и столкнула его с дороги, но кругом были люди, и в их взглядах женщина почувствовала осуждение.

— Ну, чего уставились? — проворчала она. — Или никогда меня не видели?

— И то правда, таких, как ты, видеть не приходилось, — отвечала Марзида. — Ты, Хагури́на, как туча, из которой град бьет, доброму хлебу взойти не дает.

— Чтоб тебя гром поразил из этой тучи! Подумаешь, какая праведница выискалась!

— Да не связывайся ты с ней, тетушка Марзида! — шепнула стоявшая рядом женщина. — Разве ее переговоришь? Что с ней спорить, что бить палкой по свежему навозу — толк один: замараешься, и все.

Как ни тихо говорила женщина, Хагурина услышала ее слова.

— Сама ты дрянь навозная! — заорала она. — Прежде чем в чужие дела соваться, поглядела бы, что у тебя под носом!..

— А что у меня?

— А то, что я своего племянника холю да нежу, а ты родного сына в Тырныа́уз спровадила! Думаешь, никто не знает, что его там в шахте газами травят?

— Люди добрые, послушайте только, что она мелет! Посмотрите на ее несчастного племянника — у ребенка только и осталось что кожа да кости. Да если бы Хасан попал не к тебе в лапы, а на шахту, он бы человеком стал!

— Как же, стал бы! Видали мы твоего парня, от него нынче и тень не падает.

— Думай, что говоришь, Хагурина! Моего сына весь Тырныауз знает, портрет его на Доске почета висит. А по вечерам он на инженера учится, заочно институт кончает. Легко ли это, сама посуди!

— Ох, уморила! Инженером ее парень станет! Виданое ли дело, чтоб из тощего шахтера инженер вышел?!

— А вот и выйдет!

— Полно врать! Я и слушать-то тебя не хочу! Хагурина вновь повернулась к Хасану.

— Не становись мне поперек дороги, Мазан, не то я, знаешь, и на твои седины не посмотрю… — С этими словами Хагурина отстранила старика, схватила племянника за руку и, ни на кого не глядя, поволокла его прочь.

У тележки Мажида сразу стало тихо. Мужчины и женщины говорили вполголоса. Все осуждали Хагурину.

— В лохмотьях водит мальчишку! — сокрушалась мать горняка. — Сколько этот Хасан горя видит — никакими словами не расскажешь. Он и дрова на себе из лесу таскает, и лозу режет, и плетни плетет на продажу. Видали, какой ров у нее вокруг усадьбы? Тоже его руками сделан. А как только пошли овощи, Хагурина его торговать приспособила — гоняет с корзинами на базар. Ни дня не дает передохнуть мальчонке!

— Может, он ей не родной? — предположил кто-то.

— Да нет, тетка она ему, — сказала мать горняка. — Старшая сестра покойной матери. Хасан уже в шестом классе был, когда тетке вздумалось отыскать его в детском доме. Так он с тех пор и не учится.

— И откуда взялась эта Хагурина?

— Она в Нальчике жила, в магазине работала, да, говорят, растратила большие деньги. Недостачу покрыла, от суда как-то отвертелась, но торговать уж ей не разрешили. Тогда она вернулась к своим старикам, благо у них сад да огород на все селенье славятся, и приспособила Хасана вместо батрака…

— Ну нет! — гневно прервал Мазан. — С сегодняшнего дня она оставит ребенка в покое.

— А что мы можем с ней сделать? — вздохнула Марзида.

— Еще как сделаем! Если не перестанет гонять мальчика на базар и не отдаст в школу — отберем. Пусть живет в интернате. Слава аллаху, интернат у нас хороший.

С покупками наконец было покончено. Мазан и Залим отправились домой. Старик был встревожен. Надо помочь Хасану вырвать его из жадных лап Хагурины… И как же это он, Мазан Машуков, председатель комиссии по культуре и народному образованию при исполкоме сельского Совета, до сих пор не знал, что в селении живет мальчик, которого не пускают в школу?! Нехорошо получилось, ах как нехорошо! И Залим… Залимом тоже придется заняться посерьезнее. Что-то неладное с ним творится.

Одолели Мазана думы, не видит он, чем занят внук. А тот свернул новый «Огонек» и глядит в него, как в подзорную трубу, прикладывает то к одному, то к другому глазу. Резкий гудок грузовой машины заставил деда опомниться. Мимо с грохотом промчался большой самосвал, волоча за собой хвост рыжей пыли. На минуту Мазану показалось, что он ослеп.

— Залим! — всполошился он. — Залим, где ты?

— Здесь я! — громко прогудел внук в самое его ухо.

Старик вздрогнул. И тут он увидел, что сделал Залим с новым журналом. Мазану стало досадно, что внук так бесцеремонно напугал его своим криком, что измят «Огонек».

— Отдай журнал, — приказал дед.

Внук и ухом не повел.

— Кому я говорю! — Мазан выхватил из рук мальчика «Огонек» и расправил его. — Погляди, как помял обложку!

Залим надулся и обиженно скривил губы. И опять дед сдался:

— Ну ладно, ладно… Я не хотел тебя огорчать. На, возьми, только не мни…

Некоторое время они шли молча.

— Залим, ты знаешь мальчика, что живет у тетки Хагурины?

— Ну, знаю. Это Хасан.

— Жалко беднягу. Ни отца, ни матери, в школе не учится…

— И вовсе не жалко! Он торгаш, редиску продает, лук, яблоки. Я сам сколько раз видел.

— Нет, дорогой, этот мальчик не торгаш. Он не по своей воле на базар ходит — его заставляют. Ты же видел, как тащила его тетка Хагурина. Это она велит ему торговать на базаре. А вы, пионеры, должны помочь Хасану. Он славный мальчик.

— Подумаешь, славный! — криво усмехнулся Залим.

— Да, славный, — повторил дед. — Он любит книги, хочет учиться. Ну ничего, с завтрашнего дня он снова станет школьником, я не я буду, если не заставлю Хагурину отпустить его! А ты вот что… Ты хорошо учишься. Подружись с ним, пригласи к нам. Поможешь ему догнать класс. Хорошо?

— Нет, не хочу, — чуть помедлив, сказал Залим и подбросил журнал в воздух.

— Что ты делаешь! Нельзя же так!.. Ты слышал?

— Слышал, дедушка, слышал!

Залим вновь свернул журнал в трубку, загудел и вприпрыжку пустился к дому.

— Залим! Сейчас же перестань! Залим!

Но Залим уже мчался по пыльной дороге, подгоняя ногой камешек.

— Я давно Залим! Не буду я дружить с торгашом!

Мазан брел следом, грустно качал головой: неладно, ох неладно растет внук!

НОВЕНЬКИЙ

Этот худой, бледный мальчик был на год старше ребят шестого класса, но выглядел даже меньше их. Возможно, так казалось из-за его одежды: ветхой рубашонки, потрепанных коротких штанишек да тесных чувяк из сыромятной кожи. Из рукавов рубашки чуть не до локтя высовывались тонкие, дочерна загорелые руки.

Мазан Машуков поглядывал на эти тонкие руки и досадливо кряхтел: «Ишь до чего довели ребенка!»

В школу они вошли со звонком, у дверей класса встретили учительницу.

— Здравствуйте, Амина́т Хацу́евна, — приветствовал ее Мазан.

— Здравствуйте, дедушка. Вы насчет Залима?

— Да нет, сегодня я по другому делу. Привел я вам, Аминат Хацуевна, нового ученика, Хасана Тхашо́кова. Мальчик хороший, умный, да не легко ему этот год жилось. Вот тут у меня документы, в них все написано.

И он передал учительнице картонную папку-скоросшиватель.

— Та-ак, — протянула учительница, просматривая бумаги. — Значит, ты уже учился в шестом классе? — спросила она Хасана.

— Да… — смущенно прошептал он.

— Ну что же, идем в класс. А вы, дедушка Мазан… — обратилась было она к старику, но тут же прервала речь, заметив высунувшуюся из двери лукавую мальчишескую физиономию. — Что тебе, Бирты́м? Ты почему не на месте?

Физиономия мгновенно скрылась.

— Сейчас мне некогда, дедушка, — торопливо сказала учительница. — Передайте, пожалуйста, Жантине, чтобы она заглянула ко мне.

И, пропустив Хасана вперед, она вошла в класс. Застучали крышки парт. Зашаркали подошвы. Ученики встали.

— Здравствуйте, ребята. Садитесь.

Снова шарканье, стук крышек. Ребята во все глаза глядели на Хасана.

— Ребята, — продолжала учительница, — к нам в класс пришел новый ученик, Хасан Тхашоков. Пожалуйста, примите его как хорошие товарищи. Он начинает учебный год немного позже, чем вы, поэтому, если ему что-нибудь будет непонятно, помогите.

— Очень надо помогать второгоднику! — послышался возглас с задней парты.

Класс загудел.

Хасан съежился от стыда.

Учительница пришла ему на помощь:

— Тише, ребята! Перестаньте шуметь. А тебе, Биртым, стыдно! Подслушал и болтаешь, не разобравши, что к чему!

— Аминат Хацуевна, но ведь это правда, что Тхашоков второгодник?

— Хасан несколько лет жил в детском доме и там учился в школе. Хорошо учился, вот его табель, на перемене могу вам показать. Но в шестом классе Хасана взяла к себе его тетя. Она решила, что племяннику незачем учиться, и Хасан почти год не ходил в школу. Ему трудно живется, ребята, гораздо труднее, чем всем вам. Ему приходится много работать. И вы должны стать для него настоящими друзьями.

В классе стояла тишина. Учительница подошла к Хасану, положила руку на его худенькое плечо, пригладила выгоревшие волосы, попыталась застегнуть пуговку на рубашке, по не смогла: воротник был тесен и не сходился. Мальчик не знал, куда девать глаза, лицо его залилось краской.

— Ну что ты, дружок? — ласково спросила Аминат Хацуевна. — Успокойся. Ребята у нас славные, ты с ними быстро сойдешься.

Она оглядела класс, раздумывая, куда бы посадить мальчика. Увидела поднятую руку.

— Что тебе, Бавукова?

— Аминат Хацуевна, я одна за партой, пусть Хасан сядет ко мне.

Смущенный чуть ли не до слез, Хасан подошел к парте, за которой сидела тоненькая светловолосая девочка.

На перемене Хасан не вышел в коридор. Он сидел за партой, положив перед собой единственную свою тетрадь, подперев рукой подбородок, а в ушах у него гудела ругань Хагурины. Как она бесилась, как поносила членов комиссии, во главе с Мазаном явившихся к ней из сельсовета! И вот Хасан снова в школе… Как-то теперь сложится жизнь?

Кто-то осторожно тронул его за плечо:

— Учительница!

Он вскочил.

Аминат Хацуевна посадила класс и начала новый урок.

— Ребята, достаньте чистые тетради, напишите сегодняшнее число. Сейчас мы проведем небольшую контрольную работу.

Защелкали замки на портфелях, зашелестели тетради. Учительница подошла к Хасану:

— Ты решал задачи на проценты?

— Решал.

— Тогда и ты пиши контрольную. — И уже ко всему классу: — Откройте задачник на сто тридцать восьмой странице. Те, кто сидит слева, решают задачу двести двадцать шесть, те, кто справа, — задачу двести двадцать восемь. Прочитайте условие, хорошенько подумайте. Кому что не понятно? Все понятно? Тогда решайте.

Она снова наклонилась к Хасану:

— Ты понял задачу?

— Понял.

В классе воцарилась тишина.

Прочитав условие, Хасан подумал было, что задачка совсем легкая. Но оказалось, что все не так просто: он основательно забыл действия с десятичными дробями. Что делать? Где ее ставить, эту запятую?

— У тебя учебник арифметики с собой? — тихонько спросил он соседку.

— Зачем тебе? Что-нибудь не понятно?

— Хочу вспомнить деление десятичных дробей.

— Давай помогу.

— Нет, лучше я сам.

— Как хочешь. Вот, держи.

Нина быстро решила задачу, закрыла тетрадь и положила на край парты. Хасан увидел — и испугался: ему показалось, что один он плетется в хвосте. Оглянулся — нет, другие тоже сидят, уткнувшись в тетради, пишут на черновых листках. На душе стало полегче.

Наконец Хасан одолел свою задачу. Но стоило ему закрыть тетрадь, как сзади кто-то резко толкнул его в плечо. Оглянулся — это Залим пригнулся к парте и шепчет:

— Покажи ответ!

Хасан потянулся было к тетради, но тут вмешалась Нина:

— Не показывай! Пусть сам шевелит мозгами!

Хасан покорно отложил тетрадь. Но ведь есть еще черновик. Он тихонько положил исчерканный листок на заднюю парту.

Нина сразу подружилась с Хасаном. Она догадалась, что это о нем рассказывала вчера бабушка Марзида. Нине понравилось, что мальчик не принял подсказки и сам разобрался в задаче. И вообще он хороший: скромный, простой. Болтая с Хасаном, девочка успела подметить, что одежда на нем хоть и старенькая, но аккуратная — все пуговицы на месте и рубашка чистая. Наверное, сам для себя все делает…

— Хасан, ты знаешь мою бабушку?

— Нет, а кто она?

— Марзида Бавукова.

— А-а! Ну как же, слышал!

— Хочешь, покажу ее портрет?

— А где?

— Здесь, в школе.

Нина потащила нового приятеля по коридору. Прямо против лестницы мальчик увидел большой портрет пожилой женщины в черной шали. Глаза женщины светились доброй лукавинкой. Возле портрета по обеим сторонам висели фотографии поменьше. Над теми, что слева, было протянуто красное полотнище с надписью: «Наши односельчане — герои Великой Отечественной войны», справа на таком же полотнище написано: «Лучшие люди нашего колхоза — мастера животноводства и полеводства».

Хасан подошел к большому портрету и прочел: «Бавукова Марзида Камбо́товна, мастер высоких урожаев кукурузы… награждена орденом Ленина…»

Нина оглянулась на Хасана. Тот стоял перед стендом и внимательно разглядывал фотографию. «Выкован в горниле трудностей, закален в борьбе лишений» — так говорила бабушка Марзида об одном герое-подводнике, бывшем их соседе. Вот так и Хасан, бледный, худенький Хасан в застиранной ситцевой рубашонке, он тоже «выкован в горниле трудностей, закален в борьбе лишений». Это не Залим!

Многих, пожалуй, удивят такие рассуждения тринадцатилетней девочки. По не следует забывать, что Нина приходится внучкой своей бабушке, а Марзида Бавукова прославилась не только выращиванием кукурузы. Равной ей по уму не найдешь во всем селении. Нина, единственная внучка, души не чает в бабушке. Не раз случалось взрослым дивиться тому, как умно и складно говорит девочка. Не знали они, что Нина повторяет пословицы и меткие словечки бабушки Марзиды, которые та во множестве храпит в памяти, а порой и сама сочиняет. Это от нее пошло: «Пышна голова у индюка, да пришлась на дурака»; или про тех, кто любит побахвалиться: «Полный колос долу клонится, пустой — торчком торчит».

— Ты давно знаешь Залима? — спросила Нина.

— Да нет…

— Он у нас человек известный.

— Да, я слышал, как он колхозников приветствовал на собрании. Здорово говорит, толково.

В ответ Нина только усмехнулась.

Между тем Залим с другого конца коридора наблюдал за ними. Ему не нравилось, что его подружка и новенький стоят вместе. И что это Нине взбрело в голову, будто он, Залим, собирался списывать?

Нина и Хасан подошли к Залиму.

— Ты что нос повесил? — спросила девочка. — Задача не вышла?

— Нет, по тебе соскучился. Еле дождался, пока придешь.

— Моня, может, ты и не ждал, а вот кое-чего на контрольной не дождался.

— А мне ничего и не надо было. Только сверить ответ.

— Ну да, ври больше!

И тут Залим совсем разобиделся:

— Молчала бы лучше, Нинка-половинка! А ты, Хасан-торгаш, почем лук продашь? Убирайтесь оба, откуда пришли! — И, круто повернувшись, Залим убежал в класс.

Хасан стоял посреди коридора, малиновый от стыда. Ну, назвал бы как-нибудь еще, а то — торгаш… Нина не обратила внимания на дразнилку.

— Моя бабушка говорит: кто сам черен, любит других сажей мазать, — только и сказала она.

Но Хасан никак не мог успокоиться. Уже не раз приходилось ему слышать это «Хасан-торгаш»… Верно, и Нина знает, за что его так дразнят. И она, конечно, презирает его…

Прозвенел звонок, ребята вернулись в класс. Последние два урока — родной язык. Ждали учителя, а его не было. Класс гудел. Наконец пришла старшая вожатая Сали́ма и объявила:

— Ваш учитель сейчас в поле — получает участок, который мы будем убирать, и готовит все к нашему приезду. Поэтому вы можете идти домой. Выходите тихо, помните — в других классах идут занятия. И не забудьте: на уборке кукурузы у каждого должна быть своя корзина. Так что кто не успел сплести — торопитесь.

— А когда мы выйдем в поле? — спросил кто-то из ребят.

— Должны были в воскресенье, но, говорят, кукуруза еще не поспела, недельки две придется подождать… Да, Машуков и пионеры второго звена, останьтесь, вы мне нужны.

Несмотря на предупреждение вожатой, ребята шумной ватагой вырвались в коридор, с визгом и гомоном, обгоняя друг друга, скатились по лестнице и высыпали во двор.

Хасан хотел было идти со всеми, но Нина шепнула, чтобы он подождал. Они уселись на заднюю парту.

— А вы почему не идете домой? — спросила вожатая.

— Залима ждем, — отвечала девочка.

Вожатая подошла к учительскому столику.

— Ну-ка, товарищи, садитесь поближе. Вот так. Сегодня у нас десятое сентября, через три дня открывается районный слет кукурузоводов. Нам поручили приветствовать слет от имени пионерской организации района и подготовить монтаж. Краткое приветственное слово скажет Залим Машуков, он же будет ведущим в монтаже. Вот текст твоей речи, Залим. А это стихи для монтажа, продиктуй их ребятам, каждому его часть. Я разметила, кому что говорить, смотри не перепутай.

Залим подошел к вожатой, взял у нее пачку исписанных листков и окинул Нину с Хасаном торжествующим взглядом, как бы говоря: «Ага! Видали? Кто будет выступать на слете? Я! Кого будут слушать знатные люди района? Меня! А вас кто послушает?» Он уселся на учительское место и громко, размахивая рукой, принялся читать текст приветствия.

— Видал? — шепнула Нина. — Вот тебе и «оратор»! Идем!

Они на цыпочках подошли к двери и выскользнули в коридор. Залим не заметил их ухода: важничая и покрикивая на товарищей, он диктовал текст.

С ПОЛИЧНЫМ

Небо заволокло тучами, похоже было, что пойдет дождь. Над Бештау сильно погромыхивало. Но вот все вокруг помрачнело, раскаты грома стали ближе, огненная стрела вспорола тяжелую пелену туч. Вихрь взъерошил ржавые шапки деревьев и пустился плясать по улицам, завивая в высокие столбы пыль, солому и мусор.

Мазан плотничал в сарае. Он так увлекся работой, что не заметил, как потемнело. Только тогда, когда ветер с силой ударил дверью о стенку сарая, он наконец поднял голову.

— Неужто уже смеркается? — удивился старик.

Он подошел к двери. Действительно, через несколько мгновений по земле рассыпалась первая дождевая дробь. Мазан поспешил переставить под навес две только что сделанные маленькие табуретки. Когда он вернулся в сарай, дождь уже припустил по-настоящему.

— Валлаги, сейчас дождь пойдет! — воскликнул он.

Во двор вбежала Жантина, прижимая к груди большую стопку тетрадей.

— Скорей, дочка, иди сюда! — позвал ее свекор. — Тетрадки купила? Верно, для Залима. Вот спасибо, что позаботилась!

— Очень нужны нашему Залиму тетради! — хмуро сказала Жантина, вытирая носовым платком мокрое от дождя лицо. — Ремень по нем плачет, вот что!

Старик промолчал. Он и сам в последнее время был недоволен внуком, но как можно говорить о ремне!..

— Так что же это у тебя за тетради? — спросил он, желая перевести разговор на другое.

— Гербарии.

— Гер-бари?..

— Коллекция трав. Мои старшеклассники во время каникул собирали. Помните, недавно к нам приезжал ученый-ботаник, Юрий Иванович, интересовался работой на пришкольном участке? Я показала ему гербарий, он очень нас хвалил, помог мне рассортировать растения и записать их названия.

— А для чего тебе это?

— Как — для чего? Я ботаник, вот и учу ребят распознавать растения. Здесь собраны сорняки, которые растут на наших полях. И знаете, что мы обнаружили? Оказывается, за те три года, что я тут работаю, добрая треть сорняков совсем исчезла. И вот еще интересная вещь… Погодите, я вам покажу.

Жантина быстро перебрала несколько тетрадок, раскрыла одну, другую, наконец, отыскав нужную, протянула старику.

— Видите желтые крапинки на листьях?

— Вижу, дочка.

— По каким-то причинам этот сорняк уцелел после химической прополки. Сейчас мы — я и мои ученики — пытаемся разобраться в том, почему сорняки выживают.

— Для того-то ты и принесла домой все эти тетрадки?

— Что вы! Наблюдениями у меня ребята на пришкольном участке занимаются. А тетради я принесла вам. Мы собрали около двух тысяч видов растений, а Юрий Иванович — три тысячи: он по всей нашей республике собирал. С его помощью я записала все названия этих растений по-русски и по-латыни. А вот кабардинских названий он не знает. Может, вы нам сумеете помочь? Вы-то, уж верно, знаете, как эти травы называют у нас в народе.

— Ох, доченька, да что же я смыслю в травах?! Посмотрю, конечно, может, какие-нибудь и знаю, но чтобы две тысячи…

В сарай влетел Залим. Как видно, он меньше всего ожидал встретить здесь взрослых, и растерянно остановился на пороге.

— Ах, бедный мой мальчик, как же тебя вымочило! — всполошился Мазан. — Иди скорее сюда!

Он торопливо зажег фонарь и прикрыл дверь сарая. Затем притянул к себе внука, вытер чистым носовым платком лицо мальчика, откинул назад пряди влажных волос.

— Не стоит его жалеть, дада, — сказала Жантина. — Он не заслужил вашей ласки. И как он, бессовестный, смеет вам в глаза смотреть?!

— Ну, ты уж слишком! По-моему, ты слишком много требуешь от мальчика.

— Ах, дада, зачем вы так говорите! Да еще при нем… Вы ведь не знаете, что он натворил.

— Откуда же мне знать, голубушка? Конечно, не знаю. Скажи мне, мой мальчик, что случилось? За что мама на тебя так сердится?

Залим молчал. Кто знает, о чем проведала мать?

— Ну что же ты молчишь, родной? — не унимался дед. — Скажи мне, скорее скажи, что случилось?

— Я не знаю, дедушка… — На всякий случай Залим шмыгнул носом.

— Ах, ты не знаешь! — возмутилась Жантина. — Оказывается, я должна объяснять, в чем ты провинился. А ну-ка, покажи дневник.

Залим вздрогнул. Вот оно, сейчас все раскроется… Он нарочно забежал в сарай, думал до поры до времени спрятать дневник…

— Покажи дневник, мальчик, — приказал дед.

Медленно, с неохотой раскрыл Залим портфель, вывалил его содержимое на верстак. Негнущимися пальцами перебирал книги, тетради. Нет… Нет ни дневника, ни тетради с контрольной по русскому языку. С той самой контрольной, под которой красуется жирная красная двойка…

— Ну, в чем же дело? — спросила мать. — Почему ты не даешь дедушке дневник?

— Я искал… В портфеле его нет.

— Куда же ты его дел? Забросил куда-нибудь, чтобы дедушка не узнал?

— Не знаю я, где дневник. Наверное, забыл в классе…

— Ничего не скажешь, вовремя забыл. Ну погоди, вернется отец, я ему все расскажу…

— Да говорите толком, что случилось?

Жантина была так расстроена, что совсем позабыла привычную почтительность, с какой она и ее муж обращались к старику.

— Залим лжет! — гневно сказала она. — Лжет на каждом шагу. Отметки подделывает. Тройку по русскому языку в дневнике переправил на пятерку! А сегодня он получил двойку.

— Не может быть! — испуганно воскликнул дед.

— Спросите Залима.

— Не станет мой мальчик меня обманывать!

— Он всех нас обманывает.

— Нет, нет, ты что-то путаешь!

— Я своими глазами видела журнал.

— Но как же так? Каждый день он веселый возвращается из школы, каждый день приносит радостную весть: «Дедушка, пятерка!» Редко-редко когда бывает четверка.

— Ложь, все ложь! — с досадой проговорила Жантина. — Ни одному его слову больше не верю! На собраниях да на слетах с чужого голоса поет, умные речи произносит, чужую работу выдает за свою, а все хвалят — ах какой умный! Вот и научился врать!

— Ты снова что-то путаешь, голубушка, — с недоумением заметил Мазан.

— Что значит — путаю? Речи за него пишут вожатые, а он чванится, нос задирает, работать совсем перестал.

— Ох, беда, беда! Упаси аллах, узнают люди… Чужие слова — все равно что чужое платье…

— Для Залима, верно, и чужое — свое, — возмущенно продолжала Жантина. — Ему все равно… Однако довольно! С сегодняшнего дня он у меня шагу за ворота не сделает, день и ночь будет сидеть за уроками. Никаких слетов! Никаких выступлений! Я так и вожатой сказала. И вы, дада, пожалуйста, не спускайте ему ничего. Ничего за него не делайте. Пусть сам работает.

— Но, голубушка, если он не может…

— Пусть учится.

— А если не выходит?

— Ничего, постарается — и выйдет. — Тут Жантина увидела стоявшие под навесом табуретки и снова вскипела: — А это что? Опять для него делали?

— Нет, нет, доченька! Это я для нашего детского сада. Вчера зашел к ним, поглядел — плохо живут ребятишки: сидеть не на чем, играть не во что… У меня была доска — две табуретки сделал, на третью не хватило. Пойду завтра к председателю колхоза, пусть выписывает материал на мебель для малышей.

— И корзину свою пусть сам сплетет. — Жантина вдруг остановилась, глядя в угол сарая, где лежала связка лозняка и начатое плетение. — Дада, что же это вы!..

— Это я для пчел, для пчел…

Наконец Жантина ушла в дом. Дед с внуком остались одни. Оба молчали; Залиму было стыдно. Но, пожалуй, не менее стыдно было и Мазану. Старик не знал, с чего начать разговор.

— Как же это у нас с тобой получилось, мой мальчик? — сказал он наконец.

Залим забился в темный угол — и ни слова.

— Ну разве можно так, мой родной? — выговаривал Мазан. — Отец твой дни и ночи трудится в поле, мама ребят учит, работает не покладая рук, чтобы в доме был порядок; я старый человек, но и я стараюсь делать что могу. А ты? Стыдно, мой милый, ох как стыдно! Берись-ка ты за ум. Я ведь знаю — ты мальчик толковый, все одолеешь, со всем справишься, стоит только захотеть…

Мазан говорил, а сам все поглаживал слипшиеся от дождя волосы внука.

Залиму стало вдруг тепло, уютно. Какой добрый у него дедушка! Ни у кого нет такого… Он и не сердится вовсе.

— Скажи, родной, ты в самом деле не нашел дневника? — осторожно спросил дед.

— М-м, — отрицательно мотнул головой мальчик.

— А в школу ты его брал?

— Угу.

— Куда же он мог деться?

— Не знаю… Да это все ерунда, заведу новый. Дедушка, а мы сегодня снова победили!

— Кого вы победили, мой мальчик?

— Команду с улицы Ехшо́ко.

— Что еще за улица?

— Это мы так Верхнюю улицу прозвали, потому что капитана их футбольной команды зовут Ехшоко. Слабаки они. Мы их уже второй день подряд бьем.

— Ах вот оно что!.. — невесело протянул дед.

«Права Жантина, — подумал он. — Плохи дела у мальчика. Ни о чем-то он не беспокоится. Только что, кажется, грянула беда, а у него одно на уме — мячик гонять».

— Здорово сыграли, три — один в нашу пользу, — болтал между тем Залим. — Если бы не этот мазила Хасан, мы бы им сухую влепили!

— Какой Хасан?

— Да тот, торгаш.

— Я же тебя просил, дорогой, не называть его торгашом. Хасан этого не заслуживает, он и в самом деле хороший мальчик. Приходил он сегодня в школу?

— Приходил. Третий день ходит.

— Почему же ты не пригласишь его к нам?

— Кого?

— Хасана.

— Еще чего! Я его к нашему дому близко не подпущу!

— Почему?

— Торгаш несчастный! Очень нужны мне друзья торгаши!

— Еще раз говорю тебе, Залим, ты ошибаешься. Никакой он не торгаш. Попомни мои слова: больше вы не увидите его на базаре. Тетку Хагурину мы так пробрали, что теперь она тише воды, ниже травы! Только, думается мне, и мы должны помочь Хасану. Жизнь у него нелегкая, а мальчик он умный.

— Ты, дедушка, можешь помогать своему Хасану сколько хочешь, но в дом к нам я его не пущу, — сердито сверкнув глазами, проговорил Залим.

— Не говори глупостей!

— Пусть я говорю глупости, по такого друга мне не надо! Да он и не умеет дружить.

— Почему не умеет? Ты его совсем не знаешь, как же ты можешь судить?

— Нет, знаю! Я еще позавчера убедился, чего он стоит.

— Он сделал тебе что-нибудь плохое?

— Тот, кому наплевать на людей, — самый подлый человек, верно? Так вот, Хасан именно такой.

— Да с чего ты это взял?

— Позавчера мы писали контрольную по арифметике, и Хасан не показал мне решения.

— И правильно сделал!

— Правильно? Я сам решил задачку, мне хотелось только сверить ответ.

— Тогда, наверное, он тебя не понял. Надо было ему объяснить…

— А если бы я в самом деле не мог решить задачку? Он что же, спокойно смотрел бы, как товарищ получает двойку? Разве это друг? Разве такому можно верить? Да он и на войне предаст, лишь бы самому спастись!

— Нет, ты неправ. То, что сделал Хасан, совсем не предательство. Дать списать — не помощь.

— Все равно я с ним дружить не стану!

— Ладно, оставим этот разговор. Скажи мне лучше, для чего ты подделал отметки в дневнике?

Залим сразу сник и принялся старательно ковырять земляной пол носком ботинка.

— В правде стыда нет, от правды худа не будет. Отвечай честно: почему ты так поступил? И отчего стал хуже заниматься? Только говори правду. Я не буду тебя ругать.

— Но ведь это только по русскому…

— Ну и что же, что по русскому? Надо догонять. Если у тебя плохие книги — скажи, я куплю другие. Или, может, что-нибудь тебе мешает? Нет?

— Нет… — выдавил Залим, с ожесточением грызя ноготь.

Мазану надоело задавать попусту вопросы, и он умолк. Но тревожные мысли не оставляли его: «А не слишком ли много у мальчика книг? Может, он увлекается чтением и ему некогда готовить уроки?»

А ливень тем временем разошелся вовсю. Вода стояла стеной — хоть подставляй лестницу и забирайся на небо. Гром то ворчал далеко и глухо, то злобно рявкал над головой, по небу разливались огненные ручьи молний. Вдруг раздался такой сильный удар, что Мазан даже присел. Он выглянул наружу — посмотреть, не вспыхнул ли где-нибудь поблизости пожар.

Двор утопал в серой мгле ранних осенних сумерек. Повсюду хлюпала вода. Псиариша разлилась и превратилась в бурный поток.

Мазан хотел прикрыть дверь, когда вдруг заметил белевшую с наружной стороны надпись. Старик сиял со стены фонарь. В его неверном свете на темных дверных досках выступили размытые дождем русские буквы: «Терпенье и труд все перетрут».

Откуда это? Мазан посмотрел на внука.

— Что это такое, мой мальчик?

Залим глянул исподлобья на дверь и тут же отвел глаза.

— Пословица такая, — буркнул он.

— А кто ее тут написал?

— Наверно, Нина… Кому же еще?

— Какая Нина?

— Да здешняя…

— Кто ее отец?

— Агроном.

— Наш новый агроном?

— Да.

Вот упрямый мальчишка! Хоть клещами тяни из него слова!

Раздражение все сильнее овладевало стариком, но он старался не подавать виду и держаться спокойно.

— Ты знаком с отцом этой девочки?

— Нет. Так, видал на собраниях…

— Жаль! С Бета́лом Бавуковым стоит познакомиться: он человек умный, ученый, академию в Москве кончил. Сейчас они с Камбула́том над новым сортом кукурузы колдуют. Ты ведь нашего Камбулата знаешь?

— Какого Камбулата?

— Да что с тобой, мой мальчик? Где ты живешь? Камбулата вся страна знает. Он у нас вроде хозяина урожаев, новые сорта хлебов выводит.

— Подумаешь, — протянул Залим. — Было бы что интересное, а то кукуруза…

— Что… что ты сказал?! — возмутился дед.

— Говорю — скучно все это. Вот если бы что-нибудь про космос придумали…

— Да знаешь ли ты, как по-кабардински зовется кукуруза?

— Ну, знаю. Нарту́х.

— А что такое нартух, тебе известно?

— Нартух… ну, это такое растение.

— Правильно, растение. А какое оно?

— Почем я знаю! Мы его не проходили.

— Так вот запомни, мой мальчик: нартух — самое главное из всех хлебных растений. Потому и зовут его — нартух, богатырское зерно. А пошло это название от слова «нарт» — богатырь. Помнишь нартов?

— А откуда я их должен помнить?

— Как — откуда? Я же купил тебе книги о подвигах богатырей — нартов. Такие большие, в синих переплетах… С картинками…

— А-а, да, большие книги…

Не очень-то уверенно прозвучали эти слова. Залим и в самом деле помнил, что на столе у него лежали два каких-то толстых тома в синих переплетах. Только он их не открывал. Все как-то руки не доходили.

А Мазан… Мазан только вздохнул. Нет, не книги виноваты в бедах мальчика. Что же тогда? Залим неглуп. Залим всегда хорошо учился. У Залима прекрасная память. А что он любит в жизни? С кем дружит? Плохо, Мазан. Ничего-то ты не знаешь о внуке.

— Так ты думаешь, пословицу написала Нина?

— Она, больше некому…

— Это такая беленькая девочка, которой ты как-то утром читал стихи?

— Да.

— Зачем же она написала?

— Так, чудит. Объявила вдруг, что терпенье воспитывает характер, а труд украшает жизнь, — так ее бабушка говорит. Вот и прицепилась: «Хочу, чтобы ты это запомнил, и на всякий случай напишу на видном месте».

— Что ж, пословица мудрая. Скажи, Нина хорошо знает русский?

— Еще бы ей не звать! У нее мать русская.

— Тем лучше для нее: отец кабардинец, мать русская, — два родных языка.

— Ну да! То-то у нее по всем предметам пятерки, а по кабардинскому тройка!

— А у тебя?

— Я меньше четверки в жизни не получал!

— Тогда знаешь как мы сделаем? Пригласим Хасана и Нину, чтобы вы вместе занимались.

— Только не Хасана!

Мимо открытой двери сарая кто-то пробежал, шлепая по лужам босыми ногами.

— Кто это к нам в такую погоду? — удивленно проговорил Мазан.

Внук молча пожал плечами. В глубине двора ярко вспыхнул и тут же погас четырехугольник двери — это Жантина впустила гостя.

— Пойдем и мы, дорогой, дождь как будто немного унялся, — сказал Мазан, выходя из сарая.

В этот момент дверь снова распахнулась и послышался голос Жантины:

— Залим! Домой!

ДРУЖЕСКАЯ УСЛУГА

Пропустив внука вперед, Мазан погасил фонарь, закрыл на щеколду сарай и, осторожно ступая по залитой водою земле, побрел к дому. Тем временем Залим уже добрался до крыльца, отворил дверь — и остановился как вкопанный. Мазан поднялся по ступенькам, внук посторонился, давая ему дорогу. «Нет, что бы ни говорили, а он вежливый, славный мальчик!» — с умилением подумал дед.

Яркий электрический свет ударил в глаза, старик зажмурился. Однако он успел заметить возле самой двери небольшую фигурку гостя; с одежды его ручьями стекала вода. И тут же раздался знакомый звонкий голос:

— Здравствуйте, дедушка Мазан!

Хасан? Да, конечно, он!

— О-о, вот, оказывается, кто к нам пришел! Да как же ты добрался в такой ливень?.. Залим, родной мой, смотри, у нас гость!

Мазан оглянулся — внука не было. Старик понял, что Залим уступил ему дорогу вовсе не из вежливости — просто не захотел встречаться с Хасаном. Выглянул за дверь — так и есть: Залим стоял на крыльце, прислонившись спиной к притолоке.

— Иди скорее, тебя ждет товарищ.

Залим нехотя вошел в дом и, не взглянув на Хасана, прошмыгнул в свою комнату. Мазан проводил его растерянным взглядом, покачал головой.

— Ну, сын мой, откуда ты к нам? — спросил он Хасана.

— Из дому.

— Ай-ай-ай, как ты промок! Сухой нитки нет. Ну можно ли выходить на улицу в такую погоду!

— Я принес Залиму его дневник и тетрадь по русскому языку. Он так торопился, что забыл их на парте. Я побежал следом за ним, да не догнал. А тут дождь. Думал — дома пережду, пока пройдет, а он вон как зарядил. Ну, я и решил — не растаю, не сахарный…

«Слава аллаху, значит, Залим не солгал, он действительно нечаянно оставил дневник в школе, — с облегчением подумал Мазан. — А уж что в этом дневнике, разберемся потом, когда уйдет гость».

— Зачем же обязательно сегодня? Отдал бы завтра, — сказал он Хасану.

— А уроки? — возразил тот. — Ведь задание на завтра записано в дневнике, — что бы Залим стал делать? И тетрадь по русскому здесь, к завтрашнему дню надо разобрать ошибки.

— Ты прав, сын мой, большое тебе спасибо! — растроганно поблагодарил Мазан. — Но ты, верно, продрог, как бы не простудился.

— Ничего, дедушка, я дома обсушусь.

— Не-ет, так мы тебя не отпустим. Дождик-то — слышишь? — снова льет. Сейчас мы что-нибудь придумаем… Невестка, пожалуй-ка сюда! — позвал он в открытую дверь кухни.

— Иду! — откликнулась Жантина.

Она вошла с большим подносом, уставленным блюдами, и начала накрывать на стол.

— Что нам делать с нашим гостем, невестка? — обратился к ней Мазан. — Он совсем промок.

— Сейчас я им займусь.

— А ты знаешь, кто он, этот герой?

— Знаю. Эх, дада, у нас в селении таких «дикорастущих» еще трое оказалось! Чтобы решить их судьбу, специальное заседание педсовета собирали. Родственники, у которых они живут, люди скверные, заставляют ребятишек работать от зари до зари, торговать на базаре, а то и воровать. Неплохо устроились — бесплатных батраков получили!

— Вот-вот! И у нас на собрании исполкома о том же говорили. Ничего, мы этих умников крепко прижали… Ну, а у тебя как дела дома? — спросил он Хасана. — Хагурина обещала больше не посылать тебя на базар.

— На базар она сама теперь ходит, — сверкнув глазами, отозвался Хасан. — И в школу пускает.

— А домашней работой тебя не очень загружают?

— Я должен помогать нашему дедушке — в огороде, в саду…

— Это справедливо, сын мой. Каждый человек обязан трудиться в меру своих сил, иначе нельзя.

Тем временем Жантина поставила на стол приборы и позвала Хасана в другую комнату. Оттуда он вышел в брюках и рубашке Залима.

— А теперь садись обедать, — пригласила Жантина.

— Спасибо, я не голоден.

— Что значит — не голоден! — прикрикнул на него Мазан. — Пусть даже ты сыт — в гостях от еды не отказываются. Садись-ка за стол!.. Залим, а ты что не идешь? — позвал он внука.

— Не хочется.

— Как так — не хочется? Где это видано, чтобы хозяин не ел при гостях?

Залим мялся в дверях своей комнаты. Суровый взгляд матери заставил его сесть за стол.

В семье Машуковых придерживались строгого правила — за едой не болтать. Мазан любил повторять услышанную им однажды русскую поговорку, — он и теперь не преминул сказать:

— В нашем доме, Хасан, существует обычай есть молча. Знаешь такую русскую поговорку: «Когда я ем, я глух и нем»? Ты понял, что я сказал?

— Понял.

— Ты хорошо знаешь русский язык?

— Не так чтобы очень хорошо, но, в общем, говорю.

— Еще бы ему не знать, он ведь городской! — ввернул Залим. В тоне его звучали завистливые потки.

— Верно, я и забыл, — сказал Мазан.

— Он в детском доме сколько лет прожил! — не унимался Залим.

— Ну хорошо, хорошо, — остановил дед внука. — А теперь ешьте. Только условие — ничего не оставлять на тарелках. Помните: недоеденный кусок — частица счастья. Будете каждый день оставлять хоть немного — прахом пойдет ваше счастье.

С обедом покончили быстро. Жантина ушла в кухню, налила в стиральную машину горячей воды, выстирала одежду Хасана, немного подсушила ее над плитой, затем включила утюг, чтобы окончательно все высушить и выгладить.

А Мазан предложил ребятам пройти в комнату Залима, посмотреть его библиотеку.

— Будь хозяином, мой мальчик, — сказал он внуку, — покажи нашему гостю все, что у тебя есть хорошего.

Хасан вошел в комнату товарища и ахнул:

— Сколько книг!

— Да, книг у нашего Залима много, — с гордостью сказал Мазан. — Ну что же ты молчишь, дорогой? — обратился он к внуку. — Показывай Хасану свои сокровища.

Залим ничего не ответил и, повернувшись спиной к гостю, хмуро уставился в темное окно.

— Вот его стол, — стараясь сгладить неловкость, продолжал дед. Он чуть было не сказал: «Здесь наш мальчик кует свои пятерки», да вовремя вспомнил злополучную историю с дневником и промолчал.

А на столе у Залима творилось что-то невообразимое: громоздились раскрытые учебники, валялись тетради, листки черновиков, огрызки карандашей, перья и просто клочки бумаги. Огорченный дед дрожащими руками принялся убирать весь этот хлам, закрывать и складывать книги. Хасан помогал ему. А Залим, надувшись, стоял у окна.

Наконец порядок был наведен — аккуратными стопками легли учебники и тетради, дед вынес мусор.

— Гляди-ка, у тебя есть «Нарты»! — воскликнул Хасан. — Обе книги — и русская, и кабардинская. Вот красота!

Мальчик раскрыл книгу. Но что это? Страницы плотно слиплись, переплет не отгибается. Видно, в нее так ни разу и не заглянули.

— Ты что, еще не читал «Нарты»? — с удивлением спросил Хасан.

Горько стало на душе у деда. Он начал перебирать книгу за книгой, с хрустом раскрывал — да, и эта, и эта не читана. Пересмотрел целую стопку книг — все они лежали запыленные, никому не нужные.

Может быть, Мазан промолчал бы — не стал при госте делать замечания внуку, — но тут он увидел этажерку Залима: книги на ней стояли вкривь и вкось, некоторые вывалились и теперь лежали тут же, на полу, растрепанные и жалкие.

— Залим! — тихо, но решительно позвал дед. — Сейчас же наведи порядок на этажерке.

Залим нехотя отошел от окна, собрал книги, распихал их кое-как на полки, а те, что не входили, кулаками стал вгонять в общий ряд.

— Что ты делаешь, сын мой! — в отчаянии зашептал старик. — Ведь это книги, а по дрова!

Отстранив внука, он сам принялся расставлять книги.

А Хасан уткнулся в «Нарты» — рассматривал великолепные рисунки и один за другим читал куски из сказаний на кабардинском языке.

— Молодец, сын мой! — похвалил его Мазан. — А можешь сказать, из какой песни то, что ты сейчас прочел?

— Это из песни о Бадыно́ко, — не задумываясь, ответил Хасан.

— Правильно! А ты, оказывается, неплохо знаешь наши «Нарты».

— Мой дедушка хорошо их знает. Я много записал с его слов и выучил на память: из сказаний о Тле́пше, о Сосру́ко, о Дахана́го.

— А ну-ка, прочти нам что-нибудь о Даханаго.

Хасан не заставил себя просить.

— Ну, молодец, молодец! — восторгался Мазан. — Спасибо, сын мой, порадовал ты меня, старика. Давно уже не слышал я наших древних песен.

А Залим со злобой поглядывал на Хасана. И охота дедушке носиться с этим противным торгашом! А тот так и вцепился в чужие книги. Лезет, куда его не просят. Подумаешь, сказания на память читает! Зубрил, верно, дни и ночи, а теперь хвалится.

— А это тоже Залима? — спросил Хасан, разглядывая протянувшиеся вдоль стены полки, тесно уставленные книгами.

— Я мечтаю о том дне, когда подарю все это моему внуку, — ответил старик. — Конечно, если он будет хорошо учиться и любить книги…

— Вот счастливый! — воскликнул Хасан.

Залим стоял насупившись, зло поджав губы. Как ни старался Мазан, ему не удалось сломить упорство внука и заставить его быть приветливым с гостем.

Хасан никак не мог понять, почему Залим на него сердится. Очень хотелось уйти домой, да неловко было перед дедушкой Мазаном.

— Мне пора, — сказал наконец Хасан.

— Что ты, сын мой, зачем же спешить? — всполошился Мазан. — Разве тетя Хагурина не знает, что ты у нас?

— Знает. Но уже поздно…

— Сейчас только семь. Через полчаса начнется передача по телевизору. Ты любишь глядеть телевизор?

— Не знаю… У нас нет телевизора.

— Так оставайся. Наш телевизор новый, с большим экраном. Называется «Рубин»… Ну-ка, Залим, включай!

Залим нехотя побрел к телевизору, небрежно повернул ручку. Потом вошел во вкус, стал с удовольствием крутить рукоятки настройки, презрительно поглядывая на Хасана и всем своим видом как бы говоря: «Вот с какими сложными приборами я управляюсь. Ты и понятия не имеешь, что тут надо делать».

А Хасан смотрел на телевизор без особого интереса: сердце его осталось в комнате Залима, у полок с книгами.

— Это дорогой подарок, мальчик, — говорил между тем Мазан. — Его поднесли моему сыну, отцу Залима, за большую победу. Иди-ка сюда. Читай, что тут написано.

Хасан подошел к большому полированному ящику. На привинченной к нему медной пластинке было выгравировано: «Мастеру высоких урожаев кукурузы, передовому механизатору Кабардино-Балкарии Хадису Мазановичу Машукову — победителю в социалистическом соревновании кукурузоводов 19… года».

— Да это же он! — воскликнул вдруг Хасан. — Он! Я его знаю! Еще с прошлого года, по ремонтным мастерским… А весной я сбежал от тети Хагурины и выехал с ним на пахоту. Два дня прожил у трактористов, дядя Хадис меня и на трактор сажал.

Услышав последние слова, Залим потемнел от гнева.

— Ври, да не завирайся! — грубо оборвал он Хасана. — Чтобы мой отец посадил тебя на трактор?!

— А почему бы и нет? — вступился за гостя Мазан.

— Да потому! Не посадит — и все.

— А вот сажал, сажал! — не сдавался Хасан.

— К рулевому управлению?

— Да, к рулевому управлению.

— Что же тут особенного, Залим? Если бы ты бывал в поле, отец и тебя научил бы управлять трактором. Так что напрасно ты споришь.

— Врет он все! Не пускал его отец за руль! Не пускал! Не пускал!

Видя, что Залима не переубедить, Хасан умолк.

— Ну что ты заладил одно и то же? — с укоризной сказал Мазан. — Не знаешь, а споришь. Вернется отец, спроси у него. А я верю Хасану.

— Зачем мне врать, дедушка Мазан? Я два дня прожил в поле у трактористов. А потом тетя Хагурина отыскала меня и увела домой. Если бы не она, я всю пахоту провел бы в бригаде…

Звук отворяющейся двери прервал Хасана. На пороге показался высокий широкоплечий человек в мокром офицерском плаще. Войдя в комнату, он стянул с головы капюшон и с трудом принялся расстегивать залубеневший на дожде плащ. Это был Хадис Машуков, отец Залима.

Немало пересудов в селении вызвало то, что Хадис Машуков, офицер, после демобилизации пошел в механизаторы. Почему бы такому человеку не стать секретарем райкома или хотя бы секретарем колхозной партийной организации? Так нет, ему, видишь ты, понадобилась «мазутная работа» в тракторной бригаде. «Может, он никакой не капитан? Может, свои четыре звездочки по случаю получил? На фронте, говорят, и не такое бывало», — болтали досужие сплетники.

Подобные разговоры так или иначе доходили до Хадиса Машукова, но он только посмеивался. Живя в чужих краях суровой, напряженной жизнью солдата, он иногда до боли в сердце мечтал о таком, казалось бы, пустяке, как узкая, нагретая солнцем стежка за огородом у родного дома, стежка, по которой можно пробежаться босиком. А вернувшись на родину, он всем существом своим ощутил, что больше всего на свете хочет пахать землю. К ней, по-матерински щедрой, сторицей воздающей за ласку и заботу, были обращены все помыслы Хадиса — бывшего солдата, а теперь хлебороба.

Хадис справился наконец с непослушными петлями, повесил плащ на вешалку и обернулся.

— А-а, вот, оказывается, кто у нас в гостях! — весело сказал он. — Юный механик! Привет, дружище. — Он, как взрослому, пожал мальчику руку и тут же обратился к Мазану: — Как здоровье, отец? Как жили тут без меня?

— Слава аллаху, сын мой. И со здоровьем благополучно, и жили неплохо.

— А ты как прыгаешь, Залим? Значит, вы друзья с нашим механиком?

Залим вспыхнул от досады.

— Так я и поверил, что он механик!

— А почему же нет? Значит, ты не знаешь своего товарища.

— Не знаю и знать не хочу!

— О, да ты, оказывается, злой.

Хадис отвернулся от сына и принялся стаскивать мокрую гимнастерку.

— Жантина, дай, пожалуйста, сухую рубашку! — крикнул он жене в открытую дверь кухни.

— Да ты весь мокрый, — сказал Мазан. — Иди как следует переоденься.

— И то верно.

Хадис ушел в спальню. Следом за ним поспешила Жантина.

— А твои вещи в комнате Залима, — на ходу сказала она Хасану.

Быстро переодевшись, Хасан простился и вышел. Мазан укоризненно глянул на внука.

— Как же так? Наш гость уходит один, никто его не проводит?

Но Залим сидел не шелохнувшись, будто слова деда не имели к нему ровно никакого отношения. Тогда старик вынул из кармана электрический фонарик и решительно шагнул за порог.

— Хасан, сын мой, где ты?

— Я здесь, дедушка Мазан!

— Подожди, мой мальчик, я тебя провожу.

— Что вы, дедушка! На улице грязь — ноги не вытащишь. Не надо, не ходите! Я быстро добегу до дому.

— А я недалеко, только до моста…

— Нет, дедушка, и до моста не надо! Пожалуйста, вернитесь домой.

— Ну ладно, не до моста, так хоть до ворот…

— Нет-нет! Возвращайтесь домой!

Хлопнула калитка, Хасан ушел. Старик немного постоял на крыльце. «Что же это творится с нашим Залимом? — горестно раздумывал он. — Совсем не умеет вести себя с людьми. Не проводил товарища… Хасан прибежал в ливень, принес его дневник и тетрадь, а он хоть бы спасибо сказал. Посмотришь на него — вроде хороший мальчик, неглупый, понятливый, а получше приглядишься — страшно становится».

Когда Мазан вернулся в дом, телевизор уже работал. Залим развалился на стуле перед экраном. Родители были у себя. В комнате дед разыскал на столе дневник. Да, вот эта пятерка прежде была тройкой… А вот и двойка по русскому…

Старик прошел в столовую и, ни слова не говоря, выключил телевизор.

— Что ты делаешь, дедушка! — завопил Залим. — Сейчас будет выступать московский поэт!

— Ну и что же? Пусть выступает.

— Но я хочу посмотреть!

— Ты недостоин того, чтобы смотреть на хороших людей.

— А я снова включу!

— Нет, не включишь. Тебе смотреть там нечего, а я уж такого нынче нагляделся, что на много лет хватит. И разбросанные книги, и грязь на столе, и двойка.

Старик с досадой отвернулся от внука — и вдруг осекся: на пороге столовой стоял Хадис.

— А где же наш гость? — удивленно спросил он.

— Ушел.

— Вот как? Уж не ты ли виноват, что Хасан поспешил уйти? — спросил он сына.

— Право, не знаю… — Мазан и не заметил, что отвечает вместо внука.

— Извини, отец, но я спрашиваю Залима, не из-за него ли ушел Хасан?

— Почему же из-за него, сын мой? — в замешательстве проговорил Мазан.

— А о какой двойке шла речь?

— Валлаги, Хадис, не хотел я тебя расстраивать, да, видно, придется… Ссоримся мы с Залимом.

— А в чем дело?

— Людей он не уважает. Грубит…

Жантина, мывшая в кухне посуду, слышала весь этот разговор и про себя досадовала на свекра. Не о том говорит дедушка! Грубость — только часть беды. Старик выгораживает Залима, не хочет по-серьезному говорить с Хадисом. На языке у Жантины так и вертятся нужные слова, но старый кабардинский обычай повелевает невестке молчать, когда свекор беседует со своим сыном.

— Ну-ка, ну-ка, расскажи поподробнее, — попросил между тем Хадис.

— Видишь ли, наш мальчик позабыл сегодня в школе дневник и тетрадь. Хасан не посмотрел на дождь и принес их к нам домой. И что же ты думаешь, Залим поблагодарил его? Нет! Доброго слова не сказал. Даже до ворот не проводил товарища.

— Он мне не товарищ! — буркнул Залим.

— Почему? — В голосе Хадиса послышались грозные нотки.

— Я не хочу с ним дружить!

— Он что, хуже тебя? Глупее? Нечестен? Недостоин твоей дружбы?

Молчание.

— Залим говорит, что Хасан — торгаш, — снова пустился в объяснения Мазан. — Он сирота, живет у тетки, — ты, верно, знаешь Хагурину? Она заставляла Хасана торговать овощами и фруктами. Вот наш Залим и прозвал его торгашом.

— Глупости! — возмутился Хадис. — Хасан — честнейший парень. Дельный, толковый, понятливый! Он еще зимой у нас в мастерских вертелся, про тракторы выспрашивал. «Торгаш»! Да у кого язык повернется назвать так Хасана?! Ты понимаешь, что означает слово «торгаш»? — спросил он сына.

Залим, словно ожидавший этого вопроса, уверенно ответил:

— Конечно, понимаю. Торгашом называют всякого, кто торгует.

— Так вот в другой раз, прежде чем употребить какое-нибудь слово, узнай, что оно означает. Торгаш — это тот, кто наживается за счет других. Предателя тоже можно назвать торгашом — он совершил бесчестный проступок ради своей выгоды. А тот, кто за дружбу платит грубостью, ничуть не лучше торгаша.

— Валлаги, истинно так! — воскликнул Мазан. — Золотые слова! Это очень стыдно — быть неблагодарным.

— Нет, отец, это не просто стыдно, это подло.

— Не понимаю, хоть убей, не понимаю, сын мой, что сделалось с нашим мальчиком. И учился он всегда отлично, и вел себя хорошо. Ясным солнышком был для всех нас…

Тут Жантина не выдержала и нарушила старый обычай.

— Ложное это было солнце, а не ясное! — воскликнула она, появляясь на пороге кухни. — Так, поблескивал отраженным светом, а настоящего тепла мы от него не видели. Вы тут говорили — невнимателен, груб… Я вам скажу хуже — он нечестен. В дневнике свою тройку по русскому языку переделал на пятерку. Клянчил у дедушки, чтобы тот выполнял за него работы по труду, а потом выдавал их за свои. Ничего не скажешь — работы хорошие, на выставку идут!

— Что-о? Не может быть! — ужаснулся Хадис.

— Не знаю, право, не знаю, сын мой!.. — На всякий случай Мазан придвинулся поближе к внуку: Хадис человек горячий и ударить может мальчика. — Невестке, конечно, виднее: раз она говорит, значит, так оно и есть. Только, право, ума не приложу — откуда это у Залима? В нашей семье нечестных людей не было.

— Так, значит, у нас в доме завелся жулик?

Хадис замахнулся было, чтобы дать сыну пощечину, но старик перехватил его руку.

— Нет, нет! Пока я жив, этого не будет!

— Ну, благодари деда, не то бы я тебе показал!.. И не стыдно тебе стоять рядом со старым, достойным человеком? Ступай прочь и не попадайся мне на глаза!

— А что я такого сделал? — проворчал Залим, глядя исподлобья на отца.

— Нет, ты окончательно обнаглел! — с возмущением воскликнул Хадис. — Трусишь, жульничаешь, да еще огрызаешься! Сейчас я тебе объясню, что ты сделал! — И он звякнул пряжкой своего офицерского ремня.

Залим был уверен, что дед отведет от него беду. Но вот отец снял ремень, сложил его вдвое и решительным движением отстранил старика.

— Именем аллаха заклинаю, не трогай! — закричал Мазан.

— Не-ет, довольно! Ему говорили по-хорошему — он не слушал, так пусть отведает солдатского ремня!

Хадис взмахнул ремнем. Залим отскочил в сторону и пулей вылетел из дому.

— Стой! Сейчас же вернись! — гремел в темноту отец, но мальчика и след простыл.

Долго Хадис и Мазан искали сбежавшего «преступника»: шарили в сарае, бродили по саду и по огороду, выходили на улицу, мокрые и усталые, месили дорожную грязь.

Жантина не находила себе места от тревоги. Она то выбегала на крыльцо и вглядывалась в немую черноту двора, то вновь возвращалась в ярко освещенный пустой дом. Дождь все еще моросил, ветер стал чуть послабее, но каждый порыв его пронизывал до костей. А Залим выскочил из дому в одной рубашке, даже шапку не надел… Простудится! Обязательно простудится! Просторные комнаты казались Жантине тесными и душными. Снова и снова выбегала она на крыльцо. Вот они — сараи, плетни, сапетки…[5] Разве могут они уберечь от стужи и непогоды самое дорогое ее сокровище — единственного сына?

А время шло. Жантине казалось, что ожиданию не будет конца. Куда девались свекор и муж? Где сейчас ее мальчик? Она пристально всматривалась в чернильную мглу. Временами ей чудилось, что у плетня мелькнула чья-то тень, где-то неподалеку прошлепали по лужам шаги, кто-то пробежал мимо окон. «Залим! Залим!» — звала она. В ответ — ни звука. Лишь монотонно барабанил дождь да глухо шумели деревья. Но вот будто и в самом деле шаги… «Дада! Дада! Не нашли его?» Нет, снова тишина…

Во двор вошли Мазан и Хадис. Жантина кинулась им навстречу. Она и думать забыла о старых обычаях, не позволяющих женщине обращаться к свекру, когда тот беседует с ее мужем.

— Ну как, дада, не нашли?

Мазан недовольно пожевал губами. Жантина мгновенно поняла свою оплошность — отступила назад и, низко склонив голову, прошептала:

— Простите, дада, я совсем разум потеряла.

Старик понял, как истомилась невестка, ожидая их возвращения, и смягчился.

— Ничего, родная, ничего… Это все неважно. Да, по совести сказать, давно бы пора забыть эти обычаи. Не нужны они стали. Об одном надо думать — где сейчас наш дорогой мальчик… Погода-то какая — и взрослого с ног свалит. А наш Залим где-то бродит бесприютный…

Хадиса тревожило исчезновение Залима, но ведь надо было как-то успокоить отца и жену.

— Не так уж это страшно, как тебе кажется, отец, — возразил он. — Никуда Залим не денется. Увидишь, немного погодя явится с повинной.

— Да ночь-то какая! — вздохнула Жантина. — Ребенок простудится, заболеет…

— Не такой уж он ребенок.

— Но ведь и не взрослый, — заметил Мазан. — Может заблудиться, упасть в речку…

— Еще раз говорю вам — ничего с ним не случится. Явится как миленький. Идемте-ка домой.

— Что ты! Без мальчика?..

— Да.

И Хадис решительно направился к крыльцу. Жантина и Мазан покорно двинулись за ним.

ЛУЧШЕ УЖ ПОЛУЧИТЬ ТРЕПКУ

Хотя в присутствии родных Хадис держался спокойно, заснуть он не мог. Не спала и Жантина. Мазан ворочался на своей постели. Отец в душе ругал себя за резкость и вспыльчивость, дед только вздыхал, мать плакала.

А виновник всех этих волнений скрывался тут же, неподалеку, — в старой сапетке, что позади сарая. Он слышал голоса взрослых, чувствовал их тревогу и только посмеивался. Отец — тот спокоен, его ничем не проймешь. «Ничего, и ты испугаешься, — думал Залим. — Вот простужусь, заболею, посмотрим, что ты тогда скажешь!»

Залиму совсем не было страшно. Да и чего бояться, когда сидишь под крышей, на своем дворе, а вокруг слышатся ласковые, тревожные призывы матери и деда? Но вот отец потребовал, чтобы все шли домой. В окнах погас свет. И тут Залиму стало не по себе. Ночь вдруг сделалась совсем черной, поглотила все вокруг, даже плетеные стенки сапетки. Где он, дом? В какой стороне? Дверь, верно, закрыли… Что делать?

Вдруг налетевший шквал так боднул сапетку, что она едва не опрокинулась. Грозно загудели деревья, по-волчьи завыл камыш на крыше сарая. Стиснув зубы, Залим прижался спиной к холодным прутьям, вцепился в них пальцами. Ему казалось, что еще немного, и ветер вырвет его из этого ненадежного укрытия — вырвет и увлечет в дождь и бурю… Мгновениями ветер утихал — тогда шум деревьев становился слабее, умолкал вой камыша и откуда-то из черной мглы доносились крики совы, а это, пожалуй, было еще страшнее.

Ветер продувал насквозь. Мальчик съежился, свернулся в комок. Потом решил встать. Закружилась голова; чтобы не упасть, схватился рукой за стенку. Некоторое время постоял с закрытыми глазами — так было легче. Наконец снова открыл их. Торопливо нащупал дверцу, с трудом вылез наружу. Огненно-белая трещина, на мгновение расколовшая небо, ослепила Залима. Его била дрожь. Зубы стучали, как в лихорадке. Куда теперь? Домой? Там его ждет наказание. Оставаться до утра на улице? Нет, только не это! Лучше уж получить трепку…

Окоченевший, напуганный, неверными шагами побрел Залим к дому. На столбике, подпиравшем крыльцо, висел большой медный таз. Поднимаясь на ступеньки, Залим задел его плечом. Таз с грохотом упал, и ветер погнал его по двору, как большое звенящее колесо. Мгновенно в доме вспыхнул свет, и все высыпали на крыльцо. Первым увидел мальчика Хадис, схватил его за руку и втащил в дом. Мазану и Жантине оставалось только стоять в стороне и молча смотреть, как отец расправляется с негодным сыном.

Залиму было больно и очень обидно. Однако на этот раз он не плакал. Губы его были плотно сжаты, глаза колюче глядели из-под насупленных бровей. Взрослые молчали — им было стыдно смотреть друг на друга. Хадис ждал, что Мазан примется утешать любимого внука, но старик не произнес ни слова. Жантина сокрушенно думала о том, какое униженно пережил ее сын. Как она, учительница, допустила эту позорную расправу!

Окоченевший, напуганный, неверными шагами побрел Залим к дому.

Хадис чувствовал, что и отец, и жена — оба осуждают его. Стремясь оправдаться перед ними и как-то избавиться от мучительной неловкости, он сердито проговорил:

— Легко отделался, паршивец! Его еще не так следовало…

— Я не спорю, сын мой, ребенка надо воспитывать, но только не побоями, — возразил Мазан.

— Для таких, как он, все средства хороши. Лаской да уговорами его не проймешь.

Между тем Залим был как в тумане. Слова отца, ответ деда — все шло мимо сознания. Звенело в ушах, голова казалась большой и тяжелой.

— Ложись спать! — сурово приказал Хадис.

Залим покорно лег, но сон почему-то не приходил. В голове теснились мысли, одна печальнее другой. На глаза навернулись слезы. Ну конечно, он несчастный. Самый несчастный на свете. Все его ненавидят — и мама, и отец, и дедушка. Раньше дедушка жалел его, защищал… Почему же теперь?.. Завтра о его позоре узнают ребята, учителя…

Постепенно мысли становились все бессвязнее, начинали путаться. Неожиданно всплыли строки любимого стихотворения:

Тишиною северного вечера

Кажется мне ласковый твой взор…

Вместе со стихами пришла Нина, весело улыбнулась. Стояла, перебирая пальцами блестящую, как шелковая пряжа, косу. Глаза синие, ясные. Глаза друга. Друга? И опять пропал подкравшийся было сон. Какой же Нина друг? Водится с торгашом Хасаном… Дедушка сам как-то говорил, что бывают люди как тени: пока солнышко светит — за тобой ходят, как туча набежала — их не сыщешь. Нет больше Нины, есть Нинка-половинка. Э-эх! Ну и пусть!..

Тихо в доме Машуковых. Спят измученные тревогой люди. Только Мазан лежит без сна, глядит в темноту открытыми глазами и прислушивается к дыханию спящего на соседней кровати внука. Буря унялась, стих ветер, деревья замерли в усталой дреме, роняя на взмокшую землю тяжелые капли. Одни петухи нарушают тишину звонкой ночной перекличкой.

…Залим спал тревожно — шумно ворочался, что-то бормотал. Дед несколько раз окликал его, но мальчик не отзывался. «Какой у него нынче неспокойный сон! — сокрушался Мазан. — Бедный мальчик!»

А Залиму слышался голос деда — строгий, укоряющий: «Почему ты не принес прутьев для корзины, сын мой?» И вдруг Залим оказался в лесу, как раз в том месте, где режут лозу. Ночь темна, не видно ни зги. Залиму страшно. Он с трудом пробирается сквозь густые заросли кустарника. Колючие ветви цепляются за ноги, мешают идти. Залим падает, поднимается, снова падает… Вдруг что-то тяжелое навалилось сверху, притиснуло к земле. Огромная серая змея обвилась вокруг мальчика, сдавила горло. Бок пронзила острая боль, будто кто-то всадил туда кинжал. Залим застонал, боль исчезла. И змея пропала. Залим пытается бежать. Ноги, словно ватные, не держат. А он все бежит… Вот уже впереди светлеет, еще немного — и он выберется из дремучего леса. Навстречу вдруг выскакивают какие-то диковинные звери — глаза горят, как угли, лошадиные морды оскалены… И рога… А-а, да это шайтаны! Но ведь шайтанов на самом деле нет, люди их для сказки выдумали. Тогда не страшно.

Залим успокоился, затих. Но вот в душу снова начал заползать ужас: откуда-то издали слышится вой. Шакалы! Они повсюду! Они бегут к Залиму… Останавливаются, поднимают кверху морды, воют и снова пускаются бежать — и все ближе и ближе… Сейчас набросятся и разорвут на куски…

— Деду-шка-а-а! — в отчаянии кричит Залим.

От этого крика он проснулся. И тут же в комнате вспыхнул свет: это Жантина услыхала голос сына. Следом за ней вбежал Хадис. Последним в комнату вошел Мазан: он унимал во дворе Мишажа, который затеял свару с соседскими псами.

Родные обступили постель мальчика.

— Что с тобой, Залим?

— Тебе приснилось дурное?

— Что с тобой, сыночек?

Залим лежал молча, повернувшись лицом к стене. Мать присела возле него, наклонилась, коснулась губами лба.

— Ой, дада! Мальчик весь горит! — воскликнула она, испуганно глядя на свекра.

ОДИН — ЗА ВСЕХ, ВСЕ — ЗА ОДНОГО

Пять дней просидел Залим дома. Первые двое суток держалась высокая температура, потом дело пошло на поправку. Болезнь Залима так переполошила всю семью, что о злоключениях его никто не вспоминал. Мазан надеялся, что серьезная встряска, которую пережил мальчик, послужит ему хорошим уроком.

Недаром в тот вечер Хасан читал наизусть «Нарты». Залиму они очень понравились, и за время болезни он прочел все сказания.

Нина каждый день приносила ему уроки, объясняла новое: однажды она привела с собой Хасана. На этот раз Залим встретил его приветливо, не задирал и не злился, — как видно, доброе отношение взрослых заставило и его переменить мнение о товарище. И когда Залим пошел в школу, по вечерам они втроем стали вместе готовить уроки.

Дед не мог нарадоваться этой дружбе.

— Вот молодцы! Вот умники! — хвалил он ребят. — За общим столом еда вкуснее, на общей ниве труд веселее…

Несколько дней длилось доброе согласие, потом все снова поползло по швам.

Однажды Нина предложила мальчикам написать коротенький диктант на правописание приставок «не» и «ни». И вот на полстранички Залим сделал четыре ошибки, а Хасан — ни одной. Ух, как надулся Залим! Он был убежден, что Хасан нарочно подстроил, чтобы опозорить его, Залима, перед Ниной. И снова между мальчиками пробежала черная кошка.

Мазан заметил, что в тот день ребята разошлись раньше обычного. Залим, красный, сердитый, молча сел у телевизора. Товарищи собрались уходить — он не вышел их провожать, как делал в последние дни.

Тем не менее назавтра они снова занимались вместе, приходили и в другие дни, но каждый раз дело кончалось ссорой.

Старик замечал все это, но молчал. Он не понимал, что творится с ребятами. Однажды под вечер он заглянул в комнату внука. Залим и Нина сидели рядом и о чем-то разговаривали. Девочка прочла уже знакомые старику строки:

Всем несхожи мы, тут спорить нечего,

Но люблю тебя, как песню гор.

«Что это они? — удивился Мазан. — Опять любовные стихи?»

А Залим и Нина склонились над тетрадью и начали медленно повторять строки стихотворения.

Старик тихонько вышел на крыльцо и притворил за собой дверь.

— Опять ты сделал ошибку! — донесся до него голос Нины. — Ведь «нечего» — местоимение, пишется вместе с отрицанием, а ты написал «не» отдельно.

— Это стихи, их никогда не знаешь, как писать, — оправдывался Залим. — Тут всякий ошибется.

— Ничего подобного! — возразила Нина. — Хасан вчера писал и не сделал ни одной ошибки.

Мазан спустился по ступенькам и побрел мимо открытого окна.

— Нет! — сказала в этот момент Нина. — Ты просто не знаешь Хасана. Он очень добрый товарищ, верный друг.

— Валлаги, правда! — прошептал Мазан.

— Еще и верный! — буркнул Залим.

— А разве не так?

— Бездушный он, вот что!

В комнате наступило молчание. Мазан шагал по двору от калитки до крыльца и обратно. Он думал о только что услышанном разговоре: «Растут дети, взрослеют. Какие-то у них свои дела, особые отношения. Одного любят, другого нет — пойди разберись почему! И эти стихи про любовь…»

— Нет, объясни все-таки, почему ты считаешь Хасана бездушным? — спрашивала Нина.

— Погоди, когда-нибудь и ты поймешь, — вместо ответа пообещал Залим. — Да что о нем говорить?! Диктуй дальше.

Мазан остановился возле ворот. Из окна доносился ровный голос Нины. Старик зашел в сарай и принялся мастерить улей.

…Некоторое время Залим писал, потом вдруг бросил ручку на стол.

— Столько писать — рука отсохнет, — заявил он. — Нет, долой каторгу! Знаешь, я, кажется, придумал, что надо делать.

— Что?

— Ты говоришь, Хасан — верный друг?

— Да.

— А ты?

— Об этом пусть другие скажут.

— Ладно. Тогда я предлагаю: один — за всех, все — за одного! Мы трое должны во всем друг другу помогать, выручать на улице, дома и в школе. Согласна?

— Еще бы!

— Договорились! Хасану, верно, тоже понравится моя идея. Ура! Больше нам не придется пыхтеть над писаниной! — ликовал Залим.

На крыльце послышались быстрые шаги; в дом вбежал Хасан.

— Я забыл у вас задачник!

— Не бойся, никуда твой задачник не денется, — отвечал Залим. — Вот он, на столе лежит. Ты лучше послушай, что мы с Ниной придумали! В нашем классе по русскому Нина самая сильная. Ты — математик. У меня пятерки по родному языку. Остальные предметы пустяковые, о них разговора нет. Итак, я предлагаю обмен: с моей помощью Нинина тройка по кабардинскому превращается по меньшей мере в четверку. На вашей совести — русский и арифметика.

— Каким же это образом «превращается»? — не поняла Нина.

— Очень просто. Хасану, например, поручена арифметика, да? Так вот, на контрольной он должен позаботиться о том, чтобы мы успели у него списать, или пусть приготовит нам шпаргалку. То же самое и по другим предметам, кто за что отвечает. Понятно?

— Понятно-то понятно, — неуверенно ответил Хасан, — только…

— Это ерунда, а не план, — прервала его Нина. — Я не согласна.

— Почему?

— Нет, — поддержал девочку Хасан. — Это никуда не годится.

— И как тебе в голову взбрела такая чепуха! — горячилась Нина. — Кого ты хочешь обмануть?

— Да бросьте вы! — не сдавался Залим. — Это же обыкновенная товарищеская взаимопомощь. Сдал работу, получил хорошую отметку — порядок!

— Ну и порядок — мошенничать ради отметок, — покачал головой Хасан. — Да разве в отметках дело? Ведь мы ничего не будем знать. А представь себе, что я заболею, тогда что вы напишете на контрольной по арифметике? Или с Ниной что случится? Или с тобой?..

— Хватит разводить канитель! — оборвал его Залим.

— Хасан дело говорит, — заметила Нина.

— Ох, до чего вы мне оба надоели с вашими разговорами! — со злостью сказал Залим. — Трусы вы, настоящие зайцы! — Он выскочил из комнаты и изо всех сил хлопнул дверью.

Нина с Хасаном остались одни.

— Что это он взбесился? — удивленно спросила девочка.

— Кто его знает! Не по его вышло, вот и злится. Я, пожалуй, пойду, — мне еще картошку копать.

— И я с тобой.

Ребята заглянули в сарай, попрощались с дедушкой Мазаном и ушли.

…Залим бродил по дому туча тучей. Ничего не хотелось делать. Очень обидно было, что товарищи не оценили его идеи. И вообще почему это оба — и Хасан и Нина — никогда с ним не соглашаются? Они-то между собой всегда согласны: что ни предложит Нина — Хасан тут же поддержит, скажет что-нибудь Хасан — Нина чуть не до потолка прыгает от радости. А его, Залима, не слушают. Верно, сговорились. Ну да ладно, он и без них обойдется. Ребят в школе много, найдет, с кем дружить.

Началась передача по телевизору. Залим до позднего вечера проторчал возле экрана. Только утром, придя в школу, он вспомнил, что не сделал упражнения по русскому языку. До начала занятий оставалось двадцать минут. Залим вбежал в класс — там никого не было. Повернулся, чтобы выйти, и в дверях столкнулся с Ниной.

— Хасана не видала? — спросил он девочку.

— Он во дворе, читает.

Залим побежал во двор.

— Хасан, ты упражнение по русскому сделал?

— Да, а что?

— А ну покажи.

Хасан расстегнул ремешок, которым обычно стягивал книги, и протянул Залиму тетрадь. В этот момент в дверях школы показалась Нина.

— Хасан, не давай ему списывать! — крикнула она.

— Не твое дело! — огрызнулся Залим.

Он выхватил из рук Хасана тетрадь, раскрыл ее, положил на скамейку и принялся переписывать упражнение.

— Нет, мое это дело! Мое! — бушевала Нина. — Ты совсем разленился! До звонка еще целых восемнадцать минут, — чем списывать с чужой тетради, сделал бы сам! Хасан вчера пол-огорода картошки выкопал и то ни у кого не сдувал, а ты…

— Еще раз говорю: не лезь не в свое дело, не суй ложку в чужую кашу.

— А вот буду лезть! Перестань обманывать! Надоело!

— Послушай, что ты ко мне пристала? Как хочу, так и поступаю. Тебя не касается.

— Нет, касается!

Залим перестал обращать внимание на Нину и уткнулся в тетрадь.

— Готово! — объявил он минут через пять, щелкая замком портфеля. — Можешь забирать свою тетрадку, — небрежно бросил он Хасану.

— А все-таки это нечестно! — стояла на своем Нина.

— Да пусть его, если уж сам не может сообразить, — усмехнулся Хасан.

— Не смеши народ! — вспыхнув от досады, крикнул Залим девочке. — Очень мне нужна твоя честность, если я из-за нее схвачу двойку!

Повернулся и ушел. А раскрытая тетрадь Хасана так и осталась на скамейке. Хасан молча подобрал ее.

Через минуту прозвенел звонок. Классы наполнились веселой разноголосицей. Во второй средней школе селенья Шоджаны начался учебный день.

— Залим Машуков! — вызвала учительница русского языка Зоя Павловна.

— Здесь я.

— Я вижу, что ты здесь. Бери тетрадь с домашним заданием и иди к доске.

Залим нехотя поднялся, но из-за парты не вышел и стоял, водя указательным пальцем по крышке. Потом, прищурившись, дерзко поглядел на обернувшихся к нему ребят. И тут он встретил пристальный взгляд Нины. Откровенное презрение, которое он прочел в этих ясных глазах, смутило его. Залиму вдруг стало не по себе. Он почувствовал, что, если сейчас подаст учительнице тетрадь со списанной работой, он потеряет что-то очень дорогое. Это будет такая потеря, по сравнению с которой двойка за невыполненное задание — сущий пустяк. Нет, не может он выйти к доске!

— В чем дело, Машуков? Где твоя тетрадь?

— Я забыл ее дома… — чуть слышно проговорил Залим.

— А задание ты выполнил?

— Нет…

— Ну что ж, садись. Два.

Нина облегченно вздохнула. Все-таки есть у Залима совесть! Хасан переживал за приятеля, хотел даже встать и сказать, что они вместе делали уроки, что тетрадь здесь, в классе, да Нина не позволила.

Ребята, сидевшие позади Залима, ничего не могли понять: они видели, что на его парте лежит открытая тетрадь и в ней — сделанное упражнение. Что-то темнит этот Залим!

На перемене Залим стоял один в конце коридора, уныло глядя в окно. Вдруг кто-то тронул его за плечо. Обернулся — Нина.

— Молодец! — тихо сказала она. — Знаешь, я тебя уважаю! А двойку можно исправить…

— Что это ты меня утешаешь? — не глядя на нее, проворчал Залим. — Маленький я, что ли?

— А я и не думаю утешать. Просто хотела сказать, что ты молодец.

Залим ничего не ответил. Нина тоже немного помолчала, потом предложила:

— Слушай, может, оставим наконец наши споры и будем дружить втроем — ты, Хасан и я?

Школьный день кончился. Залим, Нина и Хасан вышли из школы вместе. Разговор не клеился, всем было не по себе. Залим упорно глядел в землю. И только на перекрестке, когда прощались, с трудом выдавил из себя:

— Правда, ребята, будем дружить… Все трое…

— По-честному? — строго спросила Нина.

Залим, чуть улыбнувшись, серьезно ответил:

— По-честному, — и, бросив на землю портфель, протянул Хасану и Нине руки.

НЕНУЖНОЕ ГЕРОЙСТВО

Утром жителей селения разбудил шум реки. Шоджана, обмелевшая за лето, теперь бурлила, гремела камнями, вода в ней прибыла и заполнила все русло. Так всегда бывало, когда в горах проливались сильные дожди.

Мутный поток пес щепки и горбыли с лесных порубок, а подчас и вырванные с корнем деревья.

Едва лишь в школе отзвенел последний звонок, как Залим, Нина и Ля́ца помчались к реке. Залим сразу же сбежал вниз, к самой воде, а девочки на пригорке поджидали Хасана.

Залим бросал вниз камни; он норовил швырнуть камень побольше, тогда река отзывалась гулким взрывом и взметала фонтаны брызг, в которых на мгновение вспыхивала радуга от пробивающихся сквозь тучи неярких солнечных лучей. Но вот девочки сбежали вниз.

— Гляди, гляди, Залим! Какая чинара! — кричала Нина.

Залим поднял глаза — посреди потока медленно плыло большое дерево с пышной, чуть подрумяненной осенью листвой.

— Это не чинара, а дуб, — возразил он.

— Нет, чинара!

— Говорю тебе — дуб.

— Почему ты знаешь?

— Вижу. У чинары ствол гладкий и листья другого цвета, да к тому же сучья…

Он остановился, не договорив: над деревом с громким карканьем вилась большая ворона, подлетала к веткам и снова взмывала вверх. Что ей там понадобилось? Верно, добычу приметила.

Дерево подплыло к большому, чуть возвышавшемуся над водой валуну, зацепилось за него корнями и замерло на месте, чуть подрагивая под ударами волн. Ворона вновь стала опускаться. Залим бросил в нее камнем: птица с карканьем отлетела. И в тот же момент мальчик приметил, что в ветвях зашевелился какой-то серый комок и пополз по большому, свисавшему к самой воде суку.

— Смотри, Залим! Там кто-то есть! Какой-то зверек! — наперебой закричали девочки.

— Вижу, не слепой.

— Надо его спасти! Он же утонет!

— Как его спасешь?

— Надо плыть туда!

— Вы что, с ума сошли? Не видите, что с рекой делается.

В самом деле, река бурлила все пуще. Противоположный берег побелел от пены, словно губы горячего коня, грызущего трензеля. Да и сам поток, стремительный и бешеный, был ни дать ни взять альп, сказочный скакун.

— Ты просто трусишь, — с издевкой заметила Нина. — Жаль, Хасана нет, он бы поплыл.

— Ну и пусть плывет, если хочет.

А Хасан тут как тут, сбежал с горы и остановился возле друзей.

— Ух ты! Разбушевалась нынче Шоджана! — воскликнул он. — Глядите, как крутит, аж в глазах рябит!

— Вот он, пришел! — обрадовалась Нина. — Хасан, видишь дерево?

— Вижу. Ну и что?

— Там какой-то зверек — то ли белка, то ли еще кто. Видишь?

— Не.

— Да ты посмотри получше! Во-он там, внизу, у самой воды.

— А-а, верно! Что-то серое…

— Надо его спасти!

— Надо-то надо, да как?.. — с сомнением сказал Хасан. — Вброд не пройдешь — глубоко, вплавь тоже не доберешься…

— Эх, ты! — разочарованно протянула Нина. — А я думала, ты смелый…

— Да ты погляди, как крутит! Унесет ведь.

— Унесет! Ты что, плавать не умеешь? Тут всего-то метров десять, не больше…

— Когда река спокойная, я и пятьдесят проплыву, а сейчас…

— Так, значит, пусть он там погибает, а вы с Залимом будете стоять на бережку да глядеть? Трусы вы оба! — И Нина гневно отвернулась.

Хасан стоял багровый от смущения, не зная, что отвечать на столь оскорбительное обвинение.

В этот момент сквозь шум воды пробился какой-то звук — не то визг, не то мяуканье. Ствол дерева уже погрузился в воду, на поверхности торчали только ветви. На одной из них сидел серый котенок и отчаянно вопил. Вот он опустил переднюю лапку, коснулся воды и испуганно отпрянул. Потянулся вверх, к ветке повыше, — не достал и снова замяукал.

— Ну что же вы стоите, ребята! — взмолилась Нина. — Ведь утонет!

«Побежал бы ты побыстрее, может, горлинка была бы жива…» — вспомнились Залиму слова деда. Они словно подтолкнули его — он повернулся и заспешил вверх по течению. А Хасан юркнул в заросли лозняка. Вскоре он появился с длинной толстой палкой; быстро сбросил рубашку, брюки и осторожно вошел в реку. Шаг, еще шаг, еще… Вода поднялась уже выше пояса, бурлит и крутит, сбивает с ног, а до дерева все еще далеко. Сколько ни старался Хасан дотянуться до него палкой, так ничего и не вышло.

— Да не бойся ты! Плыви смелее! — кричали девочки.

Однако плыть Хасан не решился и вышел на берег. Когда он отжимал в кустах трусы, то заметил, как к берегу вышел уже раздетый Залим.

По правде сказать, Залиму очень не хотелось лезть в реку. Он стоял над самой водой, опасливо поглядывая на волны, и впрямь напоминавшие жеребца-неука, который мчится по ущелью, грозно отфыркиваясь, рыская из стороны в сторону. Мальчик вдруг представил себе, что́ бы он стал делать с таким скакуном. Подскочить сбоку, ухватиться за гриву, потом резко оттолкнуться ногами от земли и — на спину! Конь выгибает шею, бьет копытами, взвивается на дыбы. Залим всем телом ощущает горячую упругость конской спины. Он натягивает поводья, стремясь сломить бешеное упорство животного, подчинить его своей воле… И Залим сам не заметил, как вошел в реку. Когда вода стала ему по пояс, он оттолкнулся от каменистого дна и поплыл по течению, изо всех сил работая руками, норовя забирать правее, ближе к середине.

— Залим плывет! Молодчина, Залим! Держись! — вопили с берега девочки.

Залим ничего не слышал. Он боролся с течением, которое несло его мимо дерева. Ветка, за которую он схватился рукой, обломилась. Он рванулся вправо и в последний момент уцепился за острый выступ валуна. И тут же почувствовал, что правая нога попала в какой-то капкан — это были затонувшие корни дуба. С трудом высвободил ногу, обеими руками обхватил валун. Вокруг ходуном ходили волны, бились о плечи, заливали лицо.

— Брось, Залим! Не надо! — кричал Хасан. — Плыви назад!

— Нет! Нет, Залим! Ты молодец! Скорее сними котенка! — не унимались девочки.

До слуха Залима долетали только обрывки фраз. Он нащупал ногой ствол дерева, встал на него. Теперь вода была ему только по грудь. Держась за толстый сучок, опираясь о него, влез на валун. С берега донеслись ликующие возгласы.

Увидев рядом с собой человека, котенок с жалобным мяуканьем потянулся к нему. Залим взял его за мокрую, облипшую шкурку, посадил себе на ладонь. Котенок, видно совсем обессилевший, мелко дрожал, разевал в беззвучном плаче рот, устало прикрывал глаза. Где-то совсем близко от ладони, словно крошечные часики, тревожно стучало маленькое кошачье сердце.

Залим ухватил котенка левой рукой поперек туловища, поднял над головой, тихонько сполз с валуна и поплыл, гребя одной правой. Почуяв под собой воду, котенок снова завизжал и всеми когтями вцепился в руку своего спасителя. Это было так неожиданно, что мальчик дернулся, потерял равновесие и выпустил котенка. Работая изо всех сил руками и ногами, Залим кое-как выровнялся, вновь подхватил барахтавшийся неподалеку жалкий комочек. Но тут их накрыла волна.

— Брось его! Брось! — закричал Хасан. — Плыви к берегу!

Перепуганные девочки стали звать на помощь. Ляца заплакала.

Залим плыл медленно, с трудом вырываясь из могучих объятий потока. Несколько раз через его голову перекатывались волны. Тогда Хасан не выдержал: сбросив одежду, он кинулся на помощь товарищу.

— Давай сюда котенка! — скомандовал он. — А сам держись справа от меня.

Мальчики поплыли рядом. Теперь Залим чувствовал себя спокойнее, хотя он очень устал. Хасан предложил перевернуться на спину, и река понесла их вниз. А девочки бежали берегом, притихшие и перепуганные. Наконец Залим почувствовал себя бодрее, и они с Хасаном, одолев последние несколько метров, выбрались на берег. Девочки уже ждали их.

— Ой, бедненький! — жалостливо протянула Нина, беря у Хасана котенка, и вдруг брезгливо отбросила его. — Да он же дохлый!

Залим сурово взглянул на Нину и поднял котенка.

— Да, — печально сказал он. — Захлебнулся, верно…

На душе у него было смутно. Правда, теперь уже никто не назовет его трусом. Он сделал то, чего хотелось девочкам. А зачем? Котенок все равно погиб. Как-то не так все получилось…

— Что это вы носы повесили? — сказала Ляца. — Никто не виноват, что он погиб.

Она хотела взять у Залима котенка, но тот сердито дернул плечом и отвернулся. Девочка с удивлением посмотрела на него. Что это он? Обиделся?

— Смотри, у тебя рука в кровь расцарапана! Давай перевяжу, — заметила Нина, доставая из кармана носовой платок.

— Уйди! — крикнул Залим и побежал вверх по течению к кустам, в которых оставил свою одежду.

Хасан пошел за ним. Мальчики быстро оделись, забросали котенка прелой листвой и направились к селению. Девочек на берегу уже не было.

Солнце клонилось к горам, тени тополей расчертили дорогу длинными синими полосами; близился вечер.

Возле самого селения их поджидала Нина.

— Залим, прости меня… Я глупо сказала… Про трусость. Я не хотела тебя обидеть.

Залим только неопределенно хмыкнул и прошел мимо.

— Молчала бы лучше! — сердито сказал Хасан. — Человек плыл, старался, а она: «Ах, котенок дохлый!» Не ожидал от тебя! — И он побежал вперед догонять друга.

ДРАКА, ЖУРАВЛИ И СТАРАЯ КАДКА

В тот день они должны были заниматься в мастерских. Мальчики ни свет ни заря собрались в школьном дворе, на спортивной площадке: кто ходил по перекладине, кто болтался на кольцах, кто карабкался по лестнице. Залим достал из кармана веревку и, на удивление всем, принялся скакать через нее.

— Ой, Залим, не позорь нас! — заметил крутившийся неподалеку Биртым.

— Почему это я вас позорю? — задорно спросил Залим, не переставая прыгать.

— Не мужское это занятие! Ты бы еще скакалку завел, с крашеными ручками. А заодно и юбку бы надел!

— Много ты понимаешь! — засмеялся Залим. — Почитал бы лучше, как футболисты тренируются. Ни один без скакалки не обходится. Это и ноги укрепляет, и дыхание…

— Да брось ты! Лучше давайте испытаем, кто выше всех прыгнет… Эй, ребята! Объявляется соревнование по прыжкам в высоту! — закричал Биртым на всю площадку.

Мальчики оставили снаряды и побежали к закрепленным в земле стойкам с отмеченными на них делениями.

Пошел и Залим. Вообще-то он сторонился этого задиристого мальчишки. Биртым не раз пытался подружиться с Залимом, однако ничего хорошего из этого не выходило: в надежде на поддержку товарища Биртым затевал такие ссоры и драки в классе, что в конце концов Залим дал себе слово не иметь с ним дела. В отместку тот не упускал случая поехидничать насчет Залима и его друзей, «помазать их своей сажей», как говорила Нина. Но на этот раз в соревновании участвовали все, и Залиму не хотелось отставать.

Двое мальчиков натянули веревку, Биртым скомандовал:

— Пробный прыжок! Высота метр и пять сантиметров. Начинай!

И замелькали ноги, и пошли перелетать через веревку легкие мальчишеские тела!

— Теперь зачетный прыжок, высота метр десять! — объявил Биртым. — Первым прыгаю я, потом Карда́нов, Озро́ков, Нарты́жев и Машуков.

Снова один за другим прыгали мальчики. Когда очередь дошла до Залима, Биртым что-то шепнул одному из ребят, державших веревку. Залим, как и другие, легко одолел высоту. Биртым вырвал веревку из рук товарища и грубо оттолкнул его.

— Иди отсюда! — прошипел он. — И попробуй только пикни. Получишь у меня!.. — Потом громко выкрикнул: — Высота — метр двенадцать! Прыгает Машуков!

Залим разбежался. Прыжок!

— Не засчитывается! — сказал Биртым, поднимая с земли свой конец веревки. — Вторая попытка!

И этот прыжок оказался неудачным.

Залим сбросил гимнастерку. Стоял красный, распаренный.

— Машуков, третья попытка! — объявил Биртым.

— Да ты не так! — остановил Залима Хасан. — Попробуй «ножницами».

Он отошел в сторону, разбежался и, легко оттолкнувшись, боком перескочил, словно бы перешагнул через веревку.

Залим, по совету друга, тоже прыгнул «ножницами». И снова веревка оказалась на земле.

— Э, друг, это уж нечестно! — сказал Хасан. — Залим прыгнул выше, ты нарочно упустил конец!

— Врешь! Он задел! — закричал Биртым. — И вообще — катись отсюда!

— Никуда я не пойду, — возразил Хасан. — Я сам буду держать. — Он ухватился за веревку. — Прыгай, Залим!

— Ах, ты та-ак! — протянул Биртым. — Ну, получай сдачу, Хасан-торгаш!

Он резко толкнул Хасана и подставил ему ногу. Ударившись плечом о стойку, Хасан упал в песок. Когда он поднялся, то увидел, что по земле, яростно вцепившись друг в друга, катаются Залим и Биртым. Залим одолевал, однако Биртым изловчился и ударил его ногой в живот. Залим отлетел, крепко стукнулся головой о землю. Биртым навалился на него и принялся тузить по чему попало.

Хасан обычно не ввязывался в драки, но на этот раз не выдержал: он набросился на Биртыма, оттолкнул его от Залима и швырнул в сторону.

— Вот, значит, как… Двое на одного! — задыхаясь от бешенства, прохрипел Биртым. — Эй, Муради́н! — закричал он. — Иди сюда! Объясни этому торгашу, почем нынче лук!

Коренастый подросток оторвал спину от шведской стенки и не спеша, вразвалку подошел.

— Брось дурить, — спокойно сказал он Биртыму. — Сам виноват. Надо знать, на кого поднимаешь руку. Эти ребята будут нашими. Верно ведь? — спросил он, хлопая Хасана по плечу.

Тот молчал. Мурадин с усмешкой протянул руку, ухватил Хасана за запястье. Тот рывком освободился.

— Ого! Крепкий малый! — с одобрением сказал Мурадин. — Слушай, друг, выберешь минутку, приходи на автобусную станцию. Если меня не будет, спросишь ребят, где искать Мишхо́жева. Мы с тобой поладим.

Хасан, сдвинув брови, в упор глядел на парня. Ну конечно, это Мурадин Мишхожев, карманный вор и хулиган. Это он пытался вытащить у старухи кошелек. Его еще тогда в милицию забрали. Откуда он взялся здесь, на школьном дворе?

— Так как, придешь? — спросил Мурадин.

— Нет. Не приду, — ответил Хасан.

— Смотри, пожалеешь, — все так же усмехаясь, сказал Мурадин и снова потрепал по плечу Хасана. Заметив появившуюся на крыльце учительницу, он не торопясь пошел к воротам.

— Кто это? — спросил Залим, во время этого разговора удивленно таращивший глаза на парня.

— Так, шпана… — нехотя отозвался Хасан. — Болтается возле автобусной станции…

— Ну, ребята, идемте! — на ходу позвала учительница.

— Аминат Хацуевна! Биртым опять затеял драку! — но утерпел кто-то из ребят.

— Что? Снова за старое? С кем же он подрался?

— С Залимом и Хасаном.

— Да, а чего они двое на меня напали! — огрызнулся Биртым.

— Неправда! — закричали вокруг. — Никто тебя не трогал! Ты сжульничал, когда прыгали, а потом сам налетел на Хасана!

— О тебе, Биртым, придется ставить вопрос серьезно, — сказала учительница. — Пусть мать завтра зайдет к директору школы.

Селение уже проснулось. Над красной черепицей крыш завивались седые клубы дыма. Стадо отогнали в луга, люди разошлись на работу. Мальчики шумной гурьбой шли по обочине дороги. Обсуждали результаты конских состязаний, проходивших в прошлое воскресенье в Нальчике. Потом заспорили о Киля́ре, первом альпинисте, покорившем Эльбрус. Биртым утверждал, что он был родом из Шоджан, другие ребята смеялись — ведь все знали, что Киляр родился в Старой Крепости.

Залим и Хасан замыкали шествие. Некоторое время они шли молча. Залиму очень хотелось поговорить с другом по душам, но он не знал, с чего начать. Поблагодарить за вчерашнюю помощь на реке? Или за то, что он так ловко разделался с Биртымом? А может, рассказать о водяном колесе с настоящими жерновами?

Но пока он раздумывал, молчание прервал Хасан:

— Знаешь, Залим, твой отец, дядя Хадис, обещал мне достать материал для ракеты.

— Для какой ракеты?

— Ну, помнишь чертежи, что я привез из нальчикского Дома пионеров?

— Ты ничего мне о них не говорил.

— Верно! Я их Нине показывал. Ты тогда болел. Но, понимаешь, не из чего делать. А недавно я зашел в мастерские, встретил там дядю Хадиса, и он обещал дать мне материал. Может, вместе будем мастерить? А?

— Не знаю… — грустно отозвался Залим. — Меня эти двойки по русскому заели… Мама говорит, что никуда не пустит, пока не исправлю. И дедушка ворчит: «Как так, у депутата внук — двоечник?»

— Но ведь ты же теперь занимаешься.

— Да, занимаюсь… И правила выучил, и диктанты писал… Но двойки-то стоят.

— Тогда вот что: ты пока готовься по русскому, а я соберу все, что нужно, для ракеты. А начнем вместе. Идет?

— Ладно…

Подойдя к воротам ремонтно-технической мастерской, учительница остановилась.

— Ребята! — сказала она. — Запомните: без разрешения ничего в мастерских не трогать. К станкам не лезьте. Ведите себя тихо и внимательно слушайте все, что вам будет объяснять мастер. Понятно?

— Понятно! — дружно отозвались мальчики.

Двор мастерской был большой и просторный. Слева, вдоль длинного кирпичного забора, громоздились рамы, короба и другие части отслуживших свой век комбайнов и машин. Все пригодные к работе механизмы вывезли в поле. В дальнем углу двора возвышалась груда металлолома.

— Ух ты, как много лома! — восхищенно проговорил один из мальчиков. — Вот бы нам его отдали…

— Э, кабы не зубы, а овцы во рту бы, люди б жили, не зевали, рот овчарней называли! — со смехом поддразнил его Биртым.

Мастера на месте не оказалось — его вызвали в правление колхоза.

— Ребята, я пойду в правление, — сказала Аминат Хацуевна. — Ждите меня здесь и, пожалуйста, не устраивайте никаких драк. За порядком поручаю следить Биртыму и Залиму.

Учительница ушла. Часть ребят вместе с Биртымом занялась игрой в футбол, остальные разбрелись кто куда. В углу двора стоял длинный шест с самодельным флюгером и пропеллером. Залим с Хасаном подошли к нему.

— Вот здорово крутится! — сказал Залим. — С юго-запада дует, к погоде.

— Почем ты знаешь? — усомнился Хасан.

— Дедушка говорил.

— Ну, если дедушка Мазан сказал, значит, так оно и есть. А мой дед определяет погоду по цвету облаков и неба… Ты знаешь, какие бывают облака? Перистые, слоистые…

— Тише! — прервал его Залим. — Слышишь? Журавли курлычут…

Сколько ни вслушивался Хасан, он не слыхал журавлей.

— Гудит токарный станок… Тарахтит трактор… Музыка из репродуктора… — перечислял он. — А журавлиного курлыканья нет.

— Да ты слушай хорошенько!

— Прохожие разговаривают…

— Да вот же они! Над самым селом!

Хасан обернулся. Действительно, в образовавшейся среди облаков синей промоине неба четким клином плыли журавли.

— Летят! На юг улетают.

— А это мы сейчас проверим, — важно сказал Залим, доставая из кармана круглую коробочку, чуть побольше карманных часов. — Да, летят строго на юг.

— Откуда это у тебя компас? — заинтересовался Хасан. — Сам сделал?

— Ага! Знаешь, какая с ним вышла история! Взял я коробку, разметил, намагнитил иголку, насадил на стержень — и компас готов. Да? А он врет! Крутится игла, и все без толку, показывает куда придется. Вертел я его, вертел — ничего не понимаю! Хотел уже бросить, да отец объяснил, в чем дело: иголку-то надо изолировать от железа! Помнишь, как в «Пятнадцатилетием капитане» Негоро компас испортил? Ну вот и я так…

Во двор заглянули Нина и Ляца.

— Эй вы, бездельники! — окликнула Нина. — Почему не работаете?

— А вы? — отозвался Залим.

— У нас домоводство кончилось. Нынче мы суп сварили — объеденье!

— А зачем сюда пожаловали?

— Хотели поглядеть, как работаете.

— У нас мастера в правление вызвали, вот мы и загораем — сушимся после дождика, ловим ветер да следим за журавлями.

— Где журавли?

— Уже пролетели.

Тон у Залима был мирный, веселый. Нина обрадовалась — значит, не сердится за вчерашнее.

— Ой, гляди-ка, Залим, сколько голубей! — воскликнула она.

Залим посмотрел в ту сторону, куда указывала Нина.

Над высоким тополем, что стоял возле мельницы, реяли голуби. Оттуда доносился шум трещотки.

— Это мельник Хару́н голубей распугивает, — сказала Ляца. — Вчера на мельницу привезли кукурузу, а ее всю дождем вымочило, пришлось для просушки рассыпать по земле. Вот голуби и налетели.

— Смотрите, ветер переменился, — заметил Хасан, указывая на флюгер. — Это теплый, с Астрахани. Теперь ждите жары.

В углу двора, возле металлолома, лежали доски. Конец одной из них далеко высунулся из штабеля. Хасан прыгнул на доску и стал качаться; за ним вскарабкалась Ляца.

— Давайте возьмем вон ту железную бочку, — предложил Хасан, — и сделаем настоящие качели.

Хасан и девочки прикатили бочку, Залим положил на нее доску.

— Садитесь! — сказал он.

Хасан и Ляца уселись. Раз-два! Вверх-вниз! Ляца восторженно взвизгнула. При каждом взмахе качелей ее распущенные по плечам волосы черным облаком взлетали над головой, а яркая сборчатая юбчонка трепетала, словно крылья огромной бабочки.

Просторный двор мастерской наполнился необычными звуками: гремела пустая бочка, поскрипывала доска, то и дело радостно вскрикивала девочка, во все горло орали футболисты.

Веселый, раскрасневшийся Хасан крикнул Залиму:

— Еще пять раз качнемся, а потом ваша очередь!

— Не надо, — отвечал Залим, — сейчас мы другие качели сделаем! — И кивнул Нине: — Побежали!

У крыльца, под водосточной трубой, стояла деревянная, полная дождевой воды кадка. Недолго думая ребята опрокинули ее и покатили к доскам.

— Влетит нам! — опасливо шепнула Нина. — Погляди, какую лужу у крыльца налили!

— Подумаешь! — отмахнулся Залим. — Высохнет!

Они стянули еще одну доску, положили поперек кадки. Но едва они уселись и раскачались, как раздался треск, и оба очутились на земле: старая кадка рассыпалась на дощечки.

Смущенно потирая ушибленные места, ребята поднялись на ноги.

— Интересно, чья это кадка, — тихонько сказала Нина.

— Кто ее знает… Ух, как нехорошо получилось!..

Тем временем тарахтение трактора становилось все громче. Он громыхал уже у самой мастерской — и вдруг смолк. В ворота вошли Хадис Машуков и Аминат Хацуевна.

— Вот как неудачно получилось, ребята, — сказала учительница. — Сегодня мастера вызвали в поле, так что работать в мастерской вы будете уже после уборки. А сейчас бегите за книгами — и в школу. Смотрите не опоздайте на урок!

Ребята со свистом и гиканьем выбежали за ворота, а Залим и Хасан замешкались возле трактора.

— Спасибо, что подвезли, Хадис Мазанович, — поблагодарила учительница Машукова. — Будьте здоровы.

— Всего вам хорошего, Аминат Хацуевна.

На крыльцо вышла женщина с ведром в руках — сторожиха при мастерской.

— А где моя кадка? — удивленно воскликнула она и тут увидела лужу. — Ох, кто же это наозорничал?!

— Это мы… — заливаясь краской, в один голос проговорили мальчики.

— Кадку-то куда девали?

— Вот она… возле досок…

— Ох, горе мое! Начисто поломали!..

— Простите нас, тетушка, — сказал Хасан. — Мы принесем вам другую.

— Да что там кадка, она доброго слова не стоила, гнилая была… Мне воды жалко, я стирку затеяла. Ах вы безобразники! — И она потрепала рукой и без того взъерошенные волосы Хасана.

Мальчик во все глаза глядел на добрую женщину. Вот ведь не сердится, даже улыбнулась! Будь на ее месте тетка Хагурина, она бы такой крик подняла — на все селение!

— Вы уж простите ребят, Жану́са, — попросила учительница. — А заодно с ними и меня. Я ведь тоже виновата — оставила их тут одних. Я живу рядом, и у меня есть дождевая вода. Ребята живо принесут.

— Спасибо, Аминат, обойдусь. У меня там еще ведерко осталось.

— Чья это работа? — спросила Аминат Хацуевна, когда сторожиха скрылась в доме.

— Моя… — со вздохом признался Залим.

— Нет, раз уж на то пошло, то больше всех виноват я, — возразил Хасан. — Я притащил железную бочку для качелей. Залим уже после взял эту кадку.

— А я помогала Залиму выливать воду и катить кадку! — крикнула, просунув голову в ворота, Нина.

Хадис засмеялся:

— Видите, сколько тут соучастников, Аминат Хацуевна. И все честно признают свою вину. Придется их наказать. Залим, у нас в сарае стоит кадка, меньше, чем та, что вы сломали, зато новая. Бери с собой товарищей, и катите ее сюда.

— Тогда мы в школу опоздаем, — возразил Залим.

— Ну что ж, прикатите после уроков. Только обязательно… А как твои дела, механик? — обратился он к Хасану. — Ракету строишь?

— Нет. Мы с Залимом вместе будем ее строить. Только вот материалов нет…

— Ах да, верно, я ведь обещал тебе кое-что достать. Ладно, сделаю, только вы не бросайте работу.

— Не бросим, дядя Хадис!

Хасан и Залим вышли на улицу. За воротами их поджидали Нина и Ляца.

— Залим, ты не забыл — завтра контрольный диктант, — напомнила Нина. — Давайте сегодня вечером соберемся у меня и позанимаемся.

— Я не смогу, у меня мама болеет, — сказала Ляца.

— А я приду, — проговорил было Хасан и тут же спохватился: — Ох, нет! Мы с дедушкой сегодня зерно везем на мельницу. А ты, Залим, иди. Сам же говорил, что тебе надо заниматься.

— Надо… — уныло отозвался Залим.

У НИНЫ

Залим сунул за пояс тетради, положил в карман ручку. Одеваясь, крикнул возившейся в кухне матери:

— Мам, я к Бавуковым пошел, заниматься!

— Хорошо, иди…

С полудня на улице сыпал мелкий, нудный дождь. Земля раскисла, ноги увязали в липкой грязи. Все вокруг затянуло мглистым туманом. На селение наползали сумерки.

Залим порядком устал, пока они с Хасаном тащили в мастерскую кадку; теперь он медленно шел, с трудом переставляя ноги, то и дело хватаясь за плетни, чтобы не упасть. Он хорошо знал дом Бавуковых, но тут ему вдруг показалось, что он давно прошел мимо. Нет, вот они, две большие акации у ворот. А может, у кого-нибудь еще есть такие акации? Он подошел к воротам, потрогал доски, заглянул во двор. Повсюду серая мгла, ничего не видно.

Так и не решился бы, верно, Залим зайти к Нине, если бы не повстречал у ворот ее отца, агронома Бавукова.

— Здравствуйте, дядя Бетал, — неуверенно поздоровался он. — Нина дома?..

— Здравствуй. А ты кто такой будешь?

— Залим Машуков…

— А-а, Хадиса Машукова сын?

— Да.

— Ну, заходи, заходи. Нина, верно, дома. Куда она пойдет в такую погоду!

В глубине двора стоял кирпичный дом на высоком фундаменте. Поднялись на крыльцо и вошли в прихожую.

Услышав голос отца, Нина выбежала навстречу.

— Папа пришел! — звонко пропела она и потянулась взять его плащ.

— Стоп, стоп! Я сам, — сказал Бетал. — Помоги лучше нашему гостю.

Тут Нина заметила Залима.

— Молодец, что пришел! — обрадовалась она. — Раздевайся скорее.

Она взяла пальто и фуражку мальчика, повесила на вешалку.

— Проходи в комнату.

Марзида вышла в прихожую и обняла мальчика.

— Милости просим, дорогой. Внук Мазана Машукова всегда желанный гость в нашем доме, — сказала она. — Да будет жизнь твоя долгой и счастливой.

Нина провела Залима к себе. Здесь было так аккуратно и чисто, что небольшая комната выглядела просторной. В ней не было ничего лишнего: две кровати, Нины и бабушки, возле окна — письменный стол, рядом с ним — этажерка.

Стол Нины на первый взгляд казался почти пустым. Уже позже, когда Залим освоился в новой обстановке, он заметил, что на столе нашлось место для самых разнообразных вещей. С правой стороны аккуратной стопкой лежали учебники, слева были сложены тетради. Посреди стола, под самым окном, стоял расписной глиняный кувшин с букетом пламенеющих осенних листьев. Тут же был стакан с карандашами и ручками, коллекция горных пород. Слева от окошка на стене было приколото расписание уроков и режим дня. Залим осматривался по сторонам, и с каждой минутой ему становилось все более не по себе. В царившем здесь ясном, разумном порядке было так много от самой Нины… И Залим вдруг подумал о том, что раньше не приходило ему в голову: «Как все-таки у меня запущено, неряшливо… Надо бы что-то сделать…»

Никогда еще Залиму не доводилось так хорошо заниматься, как в этот вечер. Они написали небольшой диктант, разобрали ошибки. Сделали уроки по арифметике, да еще сверх того решили несколько примеров.

Бетал дважды заглядывал к ребятам — хотел напомнить, что уже поздно, но, видя, как увлеченно они работают, не стал мешать.

Наконец занятия были кончены.

— Ты знаешь, я в первый раз так готовил уроки, — признался Залим, засовывая за пояс свои тетрадки. — Обычно полистаю немного учебник — и конец. Вроде все знаю. А когда зададут вопрос из старого — ничего не помню. И еще знаешь, как бывает обидно: выучишь все назубок, тебя не спросят, в другой раз не подготовишься — тебя вызовут. Ну не обидно? Вот бы Зоя Павловна меня завтра спросила — я бы ей на пятерку ответил!

— Еще бы! — подхватила Нина. — Сегодня мы здорово подготовились. Давай каждый день так. Тогда все трудное станет легким. И весело как! Мне бабушка Марзида говорила: вот растет кукуруза, растет себе и растет. Поглядишь на нее издали — ничего особенного. А вот если ты вырастил ее своими руками, то самая большая для тебя радость — убирать эту кукурузу. Так же, наверное, и с учебой.

— Да, мне и самому кажется… Спасибо тебе.

Нина бросила на Залима быстрый взгляд и улыбнулась: не часто доводилось ей слышать от товарища это слово.

— И тебе спасибо, — ответила она. — Вдвоем легче.

В комнату вошла бабушка Марзида.

— На сегодня хватит, дети мои, — сказала она. — Уже ночь. Мама будет недовольна, что ты так поздно ложишься, внученька. Вот приедет завтра из Нальчика — достанется нам с тобой.

— Мы уже кончили, бабушка.

Дом Бавуковых был полон цветов. Они росли в горшках на подоконнике, стояли в вазах и банках. Повсюду реял какой-то особый, удивительно свежий аромат.

— Ты любишь цветы? — спросил Залим девочку.

— Очень! У нас в доме все их любят. Покойный Сергей Петрович научил нас разводить цветы, — он ведь в нашем доме долго жил.

— Это какой Сергей Петрович? Учитель ботаники?

— Он самый.

— Знаю. Он к моему дедушке часто приходил.

— Да, дети мои, Сергей Петрович был большим человеком, — сказала бабушка Марзида. — Все селение у него в родне ходило. Высоких мыслей человек был — много видел, много знал, прямо в глаза людям глядел. И фамилия у него была подходящая — Орлов. Поистине орлиный характер имел. А жизнь тогда была трудная, темная. Люди больше держались за старое, за привычное… Чуть свежий ветерок подует — поднимали крик: это, мол, против аллаха! Я сама в двадцать четвертом году неделю ревела, когда брат меня, взрослую девушку, невесту, в школу тащил. Что было делать? Сядешь за букварь — мать кричит: «Безбожница!» Книги из рук рвет, в очаг кидает. А придет брат — отругает, новые книги купит и опять в школу погонит…

— А как же тогда ребята? Совсем в школу не ходили? — удивился Залим. — И читать не умели?

— Когда Сергей Петрович к нам приехал, у нас на все селение только и было грамотеев, что сельский писарь. И школа была не такая, как ваша, а вроде сарая. Ни парт, ни книг, ни тетрадей… Теперь-то у вас все есть, две школы построили, — только учитесь. Учитесь, милые, помните мудрые слова нашего Сергея Петровича: «Знания — великое богатство, данное человеку. Все может иссякнуть, знания же — никогда». Так-то, мой мальчик. А теперь беги, отдыхай.

— Что это ты, мама, гонишь из дому гостя? — заметил Бетал, показываясь на пороге комнаты.

— Разве я его гоню? Упаси аллах! Может, переночуешь у нас, сынок? Мама твоя не будет тревожиться?

— Твоя мама знает, что ты у нас? — спросил Бетал.

— Знает. Но мне надо домой.

— Тогда я тебя провожу. — И Бетал принялся натягивать плащ.

— Что вы, дядя Бетал! Не беспокойтесь, я один дойду. Я не боюсь.

— Знаю, что не боишься. Ведь ты мужчина. Просто мне самому хотелось пройтись перед сном. Вдвоем веселее.

Залим поспешил одеться и вышел из дома Бавуковых. Второпях он не простился с Ниной, не пожелал спокойной ночи бабушке Марзиде. Нина молча проводила его до дверей, потом крикнула в темноту:

— Спокойной ночи, Залим! Счастливо дойти! Завтра приходи вместе с Хасаном!

Залим вздрогнул. Да что же это такое! Кажется, все было хорошо, так нет же, забыл попрощаться! Ну что теперь делать? Притвориться, что не слышал? Но ведь сзади идет дядя Бетал, он-то все слышит. Надо бы ответить Нине, да уже поздно…

— Что же ты молчишь, Залим? — спросил Бетал. — Тебе у нас не понравилось?

— Что вы! Очень понравилось…

— А я думаю — ты не отвечаешь, ну, значит, не понравилось. Завтра придешь?

Залим готов был провалиться сквозь землю. Мучительно преодолевая неловкость, он с трудом выжал из себя:

— При… приду…

ПУТЕШЕСТВИЕ В СТРАНУ НАРТОВ

Наконец-то вновь установились ясные, сухие дни. Солнце грело по-летнему горячо.

На рассвете Мазан окликнул внука:

— Вставай, сын мой, пора собираться в поле.

Залим что-то пробормотал, повернулся на другой бок, но не проснулся.

— Вставай, родной! Сам просил поднять тебя пораньше. И правильно: пойдешь по холодку, днем такое пекло будет! Ну вставай, а я пока подою корову.

Старик открыл дверь в столовую — и остановился на пороге. В комнате горел свет. За столом, уронив голову на руки, спала Жантина. Перед ней лежала большая стопка тетрадей с гербариями. «Ну что с собой делает женщина! — покачал головой свекор. — Опять всю ночь просидела. Вот так у нас и ведется: днем в школе, по ночам сидим за тетрадями, готовимся к занятиям, вечерами на собраниях. И домашнее хозяйство тоже сил требует… Эдак и зачахнуть недолго! А ведь ей и почитать надо, она — учительница, должна знать все, что на свете творится. Где уж тут о родном сыне думать — с нее, бедной, и спросить-то нельзя…»

Чуть слышно ступая, стараясь не скрипнуть половицей, Мазан пробрался к двери, погасил свет и вышел во двор. Когда он вернулся с подойником, полным теплого, пенистого молока, Жантины уже и след простыл. На столе была оставлена записка: «Завтрак в шкафу на кухне, на вешалке теплая куртка и плащ — пусть Залим возьмет с собой».

«Ох, невестка, невестка! — вздохнул Мазан. — Опять без завтрака убежала…»

Дверь в столовую распахнулась.

— А-а, ты уже встал, мой мальчик! — обрадовался дед, увидя внука. — Беги скорей умываться, потом закусишь и сразу в путь, пока солнышко еще низко.

Залим ничего не ответил деду, только поглядел сонным взглядом. Во дворе он наклонился над ручейком, поплескал на лицо водой. Медленно побрел к крыльцу.

Как ни старался Мазан выпроводить внука пораньше, тот собрался уходить только тогда, когда солнце уже мазнуло охрой черепичные кровли домов, заглянуло в комнаты. Но вот мальчик закинул за спину вещевой мешок, прихватил корзину для кукурузы и простился с дедом. Он быстро миновал улицы и вскоре оказался на краю селения. Вот и речка, за ней лес. Тропинка то пропадала в зарослях, то выбегала на открытую поляну. Знакомое место. Здравствуй, старый дуб! Как это говорил дедушка? Этот дуб рассердился на болтливую молодежь и ушел от нее, и молчит, и думает свою одинокую думу. Здорово! Залим засмеялся от внезапно переполнившего его легкого, радостного чувства и нырнул в чащу.

Утро стояло тихое, солнечное. В лесу — ни ветерка. Сквозь поредевшую листву протянулись желтые нити — точь-в-точь как те шелковинки, что мальчик видел во время экскурсии на шелкоткацкой фабрике. Залим снова замер, любуясь золотом лучей и серебром осенней паутины, на которой дрожали огоньки росы. Среди алой, желтой и рыжей листвы нежно сияли последние цветы. Молодые клены, осины, березки уже сбросили свой летний наряд, и рядом с кудрявыми дубками ветви их торчали по-сиротски печально. «Лес больше не поет, только свистит, когда ветер», — подумал Залим. Он шел по тропинке, повторяя грустно: «Лес больше не поет…» Но вдруг тишину прорезала трель, разлилась веселым ручейком, словно кто-то провел рукой по струнам. И воздух зазвенел от птичьей разноголосицы: пронзительно свистели синицы, заливисто, под соловья, распевал черный дрозд, важно и тонко перекликались какие-то незнакомые пичужки.

Залим брел уже медленно, наслаждаясь этим концертом. Иногда в птичьем пересвисте слышалась знакомая мелодия, на память приходила какая-нибудь песня. Мальчик подумал, что все-таки это очень странно: услышал ты песню и забыл про нее — и думать не думаешь, а она затаится в тебе и молчит до времени. Потом вдруг проснется и запоет где-то внутри — сначала тихонько, после все громче и громче, пока не вырвется наружу. Вот и сейчас: мелькнуло в птичьем хоре что-то знакомое — и песня тут как тут.

Лес неожиданно кончился, Залим вышел на убранное просяное поле, пересек его прямо по стерне и спустился в глубокую балку. По дну ее бежал ручеек, прячась в густых зарослях ольхи, вербы и терновника. Воздух, теплый и влажный, отдавал крепкими запахами земли, травы, горьким ароматом тлеющих листьев. Мальчик начал продираться сквозь кустарник к истоку ручейка. На берегу, низко свесив гибкие ветви, стояла старая верба. Залим взобрался на нее. Долго сидел, разглядывал балку. Припекало солнце, от тепла и духоты мальчика так разморило, что он начал клевать носом и чуть было не свалился с дерева. Тогда он спустился на землю и решил закусить. Уселся под вербой, вынул из корзинки сверток, в который заботливый Мазан положил копченого кабардинского сыру, хлеба, румяно поджаренный локум. Залим поел, выпил горячего кофе из термоса и снова медленно побрел вдоль ручья.

По правде сказать, Залиму очень не хотелось идти в поле: начнутся расспросы — почему опоздал, не начал работу вместе со всеми… Поди объясни им, что дедушка и мама заставили его самого плести корзину! Он шел берегом, слушал неторопливое журчание воды, глядел, как весело пляшут на ее поверхности солнечные блики. Вот он заметил цветок. Нагнулся, сорвал, внимательно осмотрел. Где он видел такой цветок? Интересно, как он называется? На ходу машинально ощипывал лепестки. Вспомнил, что такой цветок есть у мамы в гербарии. Сорвал еще один цветок, снова ощипал лепестки…

В балке послышался стук колес. Знакомый голос окликнул:

— Залим, ты? Иди сюда!

К ручью подъехала подвода с бочкой. Лошадьми правил Хасан.

— Где ты пропадаешь, Залим? Почему два дня не был в поле?

— Да понимаешь, все возился с этой корзиной…

— А ребята шум подняли! Думали, ты и вовсе не будешь на уборке.

— Кто поднял шум?

— Да уж известно кто. Биртым, конечно. Ну, а за ним и другие. Да ладно, обойдется. Хорошо, что ты пришел.

Хасан подогнал лошадей к роднику, взял ведро и позвал товарища, чтобы вместе налить бочку.

— Ты этот цветок знаешь? — спросил Залим.

— Конечно. Это сатанэ́й.

— Почему сатанэй? — удивился Залим. — Сатанэй — имя мудрой красавицы, матери нарта Сосруко.

— Верно. А еще есть такой горный цветок — сатанэй. Нарты назвали его так в честь матери Сосруко. Об этом есть сказание. Знаешь его?

— Не знаю.

— В книге «Нарты» его нет. А мой дедушка знает, он мне рассказывал. Ладно, давай таскать воду, не то оставим лагерь без обеда. Бабушка Марзида наказывала поскорей возвращаться, да и ребята… Знаешь, как они пьют? Кукуруза высокая, стеной стоит, в ней ни ветерка. Со всех сторон только и слышно: «Попить бы! Воды!» Эти два дня водовозом был Озроков, да вчера он неловко соскочил с подводы и подвернул ногу. Сегодня послали меня. А кони горячие, еле управляюсь с ними.

Мальчики быстро наполнили бочку водой и выехали из балки.

— Расскажи мне это сказание о цветке сатанэй, — попросил Залим.

— Я наизусть не помню. Могу своими словами…

— Давай.

И Хасан медленно, важно начал:

— Однажды пришла к партам беда. Чуть не погибли они. Ты знаешь, что красавица Сатанэй была душой нартов: поход ли какой, сражение — всегда она зажигала их сердца, вдохновляла на подвиги. Без ее мудрого совета никто не отправлялся в путь, не выходил в поле, не выезжал на охоту. И вот Черный Шока́л задумал погубить Сатанэй. Принял он личину сына Насрена, явился к нартам и говорит:

«До каких пор мы будем жить бабьим умом? Если мы мужчины, то и советчиком у нас должен быть мужчина».

Услыхала Сатанэй эти речи, и горько ей стало и обидно. Ушла она от нартов, совсем ушла, у горы Канжал стала жить. А Черному Шокалу только того и надо было.

С той поры покинуло нартов счастье: и в походах не стало им удачи, и поля истощились, и зверь в лесах уходил от охотников. Обмелели горные реки, иссякли родники.

Призадумались богатыри: в чем причина таких напастей? И решили, что прогневался на них Тхагале́дж, бог плодородия. Чтобы умилостивить бога, надумали нарты пожертвовать ему сорок черных баранов. Стали готовиться к жертвоприношению: разожгли очаги, подвесили котлы — для пасты[6] и баранины. Только не сварилось пшено — погас под котлами огонь, не сварилось мясо — вода выкипела. Не принимал жертвы Тхагаледж.

Позвали нарты красавицу Ахуми́ду и послали ее к роднику, что течет у горы Канжал. Долго шла девушка. И совсем было дошла до родника, да вдруг услыхала песню:

Алый огонек рубина,

Белизна вершины снежной,

Нежный лепесток весенний,

Радость и веселье наше,

Сила и отвага нартов,

Украшенье жизни нартов,

Золотой цветок нагорий,

Наша гордость ты и счастье!

Вечной юности примета,

Самоцвет наш несравненный,

Кто ни взглянет — тот пленится

Яснолицей, ясноокой.

Расцветай, цветок бесценный

Молодости неизменной,

Расцветай, рубин, горящий

Радостью непреходящей![7]

Застыла Ахумида на месте, заслушалась. Но вот голос умолк, и девушка двинулась дальше. Спустилась она в долину, а там цветы, яркие, небывалые! Позабыла Ахумида, что пришла по воду, что нарты ждут ее, опьянела от аромата, присела — и утонула в море цветов.

Не дождались нарты Ахумиды и послали вслед ей мудрую Маличи́пх. И та, едва дошла до горы Канжал, услыхала песню, и та загляделась на цветущую долину, и та опьянела от аромата и утонула в море цветов.

Не дождались нарты Маличипх и послали к роднику светлорукую Адию́х. И ее постигла участь Ахумиды и Маличипх.

Тогда оседлали парты коней и пустились на поиски девушек. Подъехали к горе Канжал, слышат — песня разливается. Слушают нарты песню, и уже не помнят они, зачем приехали. Слушают, сами подпевают. Звенит песня, поднимается к снежным вершинам, будит в ущельях могучее эхо. Не выдержал нарт Ашаме́з, достал свою дивную свирель — бжами́й и принялся вторить песне. А свирель у Ашамеза была не простая: досталась она славному нарту от самого Тхагаледжа. Один конец ее был белый, другой — черный, и у каждого конца — своя песня. Подует он в белый конец — и свирель запоет так чудно, так нежно, что вся жизнь вдруг становится радостной и счастье разливается по земле. А если подует в черный конец — скорбью наполнятся сердца, сгинет жизнь, повянут травы, погибнут звери и люди.

Ашамез дул в белый конец. Сладко пела его свирель, и кругом разливался покой, тучнели нивы, вздымались сочные травы, на глазах раскрывались чашечки цветов.

Спешились нарты и пошли на голос. Идут и поют. А свирель Ашамеза все звенит… Разбудила она девушек — Ахумиду, Маличипх и Адиюх, вышли они навстречу нартам, и у каждой в руках цветы.

Спустились к роднику. Да только иссякла в нем вода. Там, где раньше била светлая струя, лежал труп женщины, а рядом сидел дряхлый старец и свежим, молодым голосом пел:

Сила и отвага нартов,

Украшенье жизни нартов,

Золотой цветок нагорий,

Наша гордость ты и счастье!..

Поклонились нарты старику и спрашивают:

«Кто эта женщина? И зачем ты поешь над ней свою песню?»

Поднял на них старик печальный взор.

«На что вам знать, добрые люди?»

«Расспрашиваем — значит, надо!»

«А дойдет ли мое слово до ваших сердец?»

«Поведай — и слово дойдет».

«Эта женщина — мать нартов. О ней моя песня». «Сатанэй?!»

«Она. Она, чей разум оберегал нас от невзгод, она, солнечноликая, она, стройная, как тополь, она, сиявшая нам ранней звездой, прекраснейшая из прекрасных!.. Сгубил ее Черный Шокал, в прах повергнуто мужество нартов, истощились их нивы, ушел с гор и из лесов зверь… Взгляните сюда, — старик указал на падавшие со скалы капли влаги, — это последние слезы Сатанэй. Уходит жизнь с земли нартов. Скоро, скоро наступит конец…

Я вступил в битву с Шокалом, отнял у него труп Сатанэй. В отместку он отнял у меня молодость. По в сердце моем живет песня о цветке сатанэй. Песню никто не отнимет, никто не убьет. Вяжет моя песня силу Черного Шокала — не может он меня погубить, не может завладеть останками Сатанэй. Черный Шокал унес в горы нежный цветок — жизнь матери нашей Сатанэй, чтобы заморозить его. Но пока я пою, не погибнет цветок!»

Старец говорил, а тем временем все вокруг желтело и увядало. Поникли венчики цветов, горячий ураган пронесся над землей.

«Скажи, отец, тебе известно, где спрятан цветок сатанэй? — спросили нарты. — Куда унес его Черный Шокал?»

«Цветок этот теперь на Ошхамахо, в расселине черной скалы — той самой, к которой был прикован Насрен-Борода».

Самые славные нарты — Ашамез, Батараз и Шауэ́й, сын Канджа, — отправились на Ошхамахо. Семь дней и семь ночей длился их путь. На восьмой день достигли они черной скалы. Достали они из расселины заветный цветок, отнесли его к подножию Канжала и посадили у ног Сатанэй. Распрямился цветок, всеми лепестками потянулся он к солнцу.

И тут пробудилась Сатанэй. Поднялась она — и запела ту песню, которую пел над ней старик. Песня разливалась все шире — и ширилась радость на земле нартов. Зазеленели, запестрели цветами долины и горные склоны, ожили леса, стал наливаться на нивах колос.

Люди говорят, что цветок этот расцветает дважды в году — точь-в-точь как мудрая и прекрасная Сатанэй преображалась два раза на дню, дважды в день радовала нартов…

Хасан умолк. Залим сидел неподвижно, весь еще во власти сказания. Душой его завладела песня, перед глазами сверкал и переливался пестрый цветочный ковер.

— Стоп, приехали! — возвестил Хасан уже другим, будничным тоном.

Залим вздрогнул — и очнулся. Вот он, полевой стан! Небольшой, с плетеными стенками балаганчик кухни, рядом, под навесом, длинные столы и скамейки, немного подальше — бригадный дом и большой шалаш.

Залим спрыгнул с подводы, принялся помогать товарищу распрягать лошадь. Из кухни послышался голос бабушки Марзиды:

— Хасан, голубчик, не надо распрягать! Давай снимем бочку, и поезжай за дровами.

— Добрый день, бабушка Марзида! — сказал Залим, заглядывая в кухню.

— А-а, Залим! Здравствуй, сын мой. Хорошо, что пришел, от товарищей отставать не годится. Клади-ка вещи в шалаш, идите поешьте и отправляйтесь в лес за дровами.

Мальчики завели задок телеги в специальную яму, скатили бочку. Потом захватили пожитки Залима и отправились в шалаш. Вскоре повариха Кулижан позвала их обедать. Но разве в такую рань обедают? Друзья нехотя чего-то пожевали и отправились в лес. Вернулись они поздно вечером, когда весь лагерь уже спал.

ИСПЫТАНИЕ

На другое утро Залим и Хасан проснулись чуть свет и сразу вылезли из шалаша. Небо было еще совсем серое, в кустах затаился синий ночной сумрак. Лишь на востоке жарко разгоралась кромка неба. Марзида Бавукова и Кулижан возились возле кухни.

— Доброе утро! — приветствовали их мальчики.

— Здравствуйте. Что это вы так рано поднялись?

— Очень есть хочется… — признался Хасан.

И как раз в этот момент раздались сигналы горна. Полевой стан мгновенно ожил. Ребята выбегали из большого шалаша, девочки — из бригадного дома. Становились в строй. Началась утренняя зарядка. Потом ребята умылись и в ожидании завтрака заняли свои места за чистыми, пахнущими свежим деревом столами.

Солнце уже вышло в свой небесный дозор и погнало к земле первые волны тепла.

Во время завтрака на Залима со всех сторон сыпались насмешки:

— А-а, оратор явился!

— Раненько он нынче встал!

— Геройский поступок! А главное — добровольный.

— Как же, добровольный! Встанет он по доброй воле раньше солнышка! Его, верно, с милицией притащили.

— Уж это точно.

— Правильно, без милиции в поле идти скучно.

— Хватит болтать, ребята, — остановила их Аминат Хацуевна. — Пора в поле.

— Аминат Хацуевна, почему Залим три дня не был на работе?

— Залим не успел вовремя сплести корзину, потому и опоздал. Я сама не разрешила ему идти вместе со всеми.

Ребята примолкли.

Залим с Хасаном сидели в самом конце стола и изнывали от нетерпения, ожидая, пока им принесут поесть. И вот каша на столе, а Залим даже не глядит на нее.

— Ты почему ничего не ешь? — спросила Нина, разносившая чай.

— Не хочется, — буркнул Залим, поднимаясь из-за стола.

— Да ты что? — удивился Хасан. — Ночью говорил, что съел бы целого барашка, а теперь с миской каши не управишься?

— Прошла охота. Отбили.

— Брось выдумывать! — прикрикнула на него Нина. — Садись ешь!

— Не хочу. Дома наемся.

— Только попробуй удрать! — сердито пригрозила Нина.

— А что ты мне сделаешь? — хмуро усмехнулся Залим.

— Я — ничего, а вот мы, весь класс, знать тебя не захотим.

— Перестань! — остановил ее Хасан. — Видишь, не в себе человек. А ты, Залим, успокойся. Дома тебе делать нечего, поработаешь денек-другой в поле, и все обойдется. Ешь кашу. Обед будет не скоро, только в два часа.

— Ничего, не умру.

Зная упрямство приятеля, Хасан не стал его уговаривать. Он тоже поднялся.

— У тебя что-нибудь осталось из домашних запасов? — спросил он Залима.

— Только сыр.

— Возьми с собой. А я попрошу у Кулижан хлеба.

— Не надо.

— Да послушайся ты хоть раз, когда тебе дело говорят!

Хасан сам достал из вещевого мешка сыр, раздобыл у Кулижан ломоть хлеба, завернул все в бумагу и положил в корзину.

— Поехали. Своей корзины не бери, моей хватит. Возьмем один рядок и вместе будем складывать.

Залиму еще ни разу не приходилось работать на уборке кукурузы. Правда, дедушка показывал ему, как надо снимать с початка обертку, как выламывать его из стебля. Вот и все, что знал Залим о кукурузе. И еще — он любил вареную кукурузу. Как только она дозревала до молочно-восковой спелости, мальчик с утра отправлялся на огород, выламывал штук шесть початков и требовал, чтобы их сварили. Но убирать кукурузу в поле — нет, этого Залим не умел. Желая помочь товарищу, Хасан предложил работать вместе, но Залим не послушался и повел отдельный рядок.

Поначалу Залим горячо взялся за дело и шел вровень со всеми. Но вскоре начал отставать. Руки ломило, растертые пальцы покраснели. Хасан заметил, что его друг начинает сдавать. Тогда он стал ломать початки в обоих рядах — своем и Залима, прихватывал его корзину, когда относил кукурузу к подводам. Залим уже не спорил и молча принимал помощь. Плечи и спина у него онемели, все тело ныло от непривычной работы.

Так прошел день. Если бы Залима спросили, что он помнит об этом первом дне работы, он, пожалуй, не нашел бы, что ответить. Глаза слипались, губы потрескались от зноя, ноги налились свинцом. Мучительно хотелось пить. Короткий послеобеденный отдых лишь ненадолго освежил мальчика.

Но вот тень от большого тополя, что рос возле дороги, дотянулась до рядка Залима, а потом и вовсе растаяла, слившись с вечерними сумерками. Затрубил горн, сзывая к ужину.

За столом Залим почти не мог есть. Еле дождался, пока Хасан кончил ужинать и пошел в шалаш. Мальчики улеглись рядом и мгновенно провалились в глубокий сон.

…Залим приоткрыл глаза и снова зажмурился. Ему подумалось, что еще ночь: вокруг стоял серый хмурый сумрак. И непонятно откуда, словно как продолжение сна, в сознании всплыл не то стишок, не то считалка:

Это ведь не дома!

Это ведь не дома!

Встань быстрей!

Будь бодрей!

Ритм строчек все ускорялся, звонкие голоса скандировали их над самой головой Залима. Он повернулся на другой бок, уткнул лицо в согнутый локоть. Вокруг засмеялись. Чьи-то руки принялись тормошить мальчика за плечи, кто-то, кажется Биртым, предложил сбегать за холодной водой. Потом послышался голос Хасана:

— Да вставай же, наконец! Зарядку проспишь.

Залим сел и огляделся. Ох, да ведь это шалаш на полевом стане! Как же он не слышал горна? Вот незадача!..

— Ну и здоров же ты спать! — потешались товарищи. — Мы уж хотели звать горниста в шалаш.

— Да будет вам! — вступился за приятеля Хасан. — Забыли, как сами кисли после первого дня?

Ребята, пересмеиваясь, высыпали из шалаша.

Залим никогда не думал, что ему так трудно придется в поле. Ведь он был крепкий, здоровый парнишка, мог целыми днями гонять мяч, ходить, лазать по скалам. А тут — на́ тебе! После вчерашней работы все кости у него ныли, плечи ссутулились, будто придавленные невидимой тяжестью, ноги и спина гудели. Но хуже всего пришлось рукам: за вчерашний день жесткая обертка початков натерла на пальцах водяные мозоли.

С трудом преодолевая боль, Залим обрывал обертку, стиснув зубы, выламывал початок и бросал в корзину.

Призыв к обеду положил конец его мучениям. Оставив корзины возле груды кукурузы, Залим и Хасан медленно брели к полевому стану. Шли и молчали. Залим изнывал от жары, рубашка прилипла к спине, по лицу ручьями лил пот. Хасан, работавший в одной майке, посоветовал:

— Ты бы снял рубашку — жарко ведь. Я всегда без рубашки работаю.

Залим расстегнул пряжку ученического ремня, стянул рубашку. Хасан поглядел на него и покачал головой.

— Что это ты совсем не загорелый?

— А разве обязательно надо загорать? Я не люблю: вечно обгораю.

— Тогда уж лучше оденься. Солнце-то вон как жарит.

— Э-э, все равно, — махнул рукой Залим.

А на стане повариха Кулижан уже разливала в алюминиевые миски густой наваристый борщ с большими кусками мяса — первое и второе, как объяснила она. Хасан и Залим подошли к столам последними. Пока они умылись и сели обедать, ребята уже успели управиться с борщом и доедали свои порции арбуза.

Залим сидел перед дымящейся миской, боясь прикоснуться пальцами к ложке. Да и есть не хотелось. Вот если бы попить… Но он знал, что в жару пить нельзя. Стоит только начать — и не остановишься.

— Почему не ешь? — заботливо спросил Хасан.

— Что-то не хочется…

Залим взял было ложку — и тут же разжал руку. Больные пальцы обожгло как огнем. Ложка покатилась под стол. Хасан быстро нагнулся, чтобы поднять ее, да так неловко, что зацепил и опрокинул свою миску с борщом. Хасан подобрал пустую посудину и растерянно посмотрел в сторону кухни, где Кулижан и обе ее помощницы — Нина и Ляца — мыли котлы. Кто-то засмеялся. Хасан оглянулся. А-а, ну конечно, Биртым! Залим молча пододвинул свой борщ товарищу. Ему было стыдно — вот ведь как расклеился, все из рук валится! Хасан передвинул миску на прежнее место.

— Не надо, — сказал он. — Ешь сам, а я чего-нибудь раздобуду.

Подошла Нина.

— Что случилось? Чему это Биртым так обрадовался?

— Борщ пролили, Хасан без обеда остался, — объяснил Залим.

— Вот беда! И на кухне ничего нет. Кулижан обычно готовит с запасом, но сегодня у нас было колхозное начальство, и бабушка Марзида угощала всех обедом. Погодите, ребята! Сейчас мы что-нибудь придумаем. Может быть, принести хлеба и арбуз?

— Здорово! — обрадовался Залим. — Тащи арбуз, а Хасан пусть ест мой борщ.

— Ну нет, — возразил Хасан. — Тогда уж все пополам — и борщ, и арбуз.

Он отлил себе борща, разделил поровну мясо. Тем временем Нина принесла им половину большого арбуза. Обед вышел на славу. Ребята с удовольствием поели и пошли отдыхать.

Через полтора часа горн снова созвал их на работу. Всю дорогу Хасан болтал, не закрывая рта: рассказывал, как победил Биртыма на ломке кукурузы. В другой раз пусть не хвастает! А то над всеми потешается, каждому норовит сказать гадость. Такой вредный!

Нина принесла им половину большого арбуза. Обед вышел на славу.

Залим угрюмо шагал позади. Он не слышал, о чем идет речь. Одна тревожная мысль занимала мальчика: как он прикоснется к жесткой обертке, как будет выламывать початки, если пальцы его вздулись от волдырей и малейшее прикосновение причиняет острую боль?

Вот и их участок. Мальчики снова заняли свои места в рядках. Залим взялся было за початок — и застонал. Хасан тут как тут:

— Послушай, что я придумал: я буду ломать початки, а ты таскай их к подводе. Идет?

Залим молча кивнул головой и протянул товарищу руки, показывая волдыри на пальцах.

— О-о, водяные мозоли! А я-то думал, что у тебя просто руки ломит с непривычки. Так не годится, ступай к врачу.

— Никуда я не пойду, — отрезал Залим.

— Если пузыри лопнут, нарывать может.

— Ничего, пройдет. Давай лучше я буду таскать корзину, а ты ломай.

Так они проработали до самого вечера: Хасан выламывал початки, Залим относил их и ссыпал в общую кучу. Пальцам было легче, кисти рук уже не так болели, зато спину жгло огнем, а к левому плечу, на которое мальчик ставил корзину, нельзя было прикоснуться.

На бригадный стан вернулись поздно. Два керосиновых фонаря, что висели над столами, давали больше копоти, чем света. Так и ужинали в темноте, благо никто не жаловался, что пронес ложку мимо рта. После ужина сразу же завалились спать — всех сморила усталость.

Друзья тихо лежали рядом. Хасану хотелось поболтать с Залимом, отвлечь его от боли. Но о чем говорить? Голова вдруг стала совсем пустой. После тяжелого трудового дня одолевал сон. Веки слипались, перед глазами снова было знойное поле, густые заросли кукурузы и початки, початки…

Залим начал было тоже задремывать, но руки так разболелись, что сон отлетел. Мальчик лежал не шевелясь, ожидая, пока уснет Хасан. Наконец рядом послышалось ровное посапывание. Тогда Залим осторожно встал и вышел из шалаша.

В небе горели крупные звезды; луны не было. По временам с долины налетал прохладный ветерок, забирался в кукурузу, и тогда все вокруг начинало скрежетать и шелестеть. От этого шороха Залима знобило; казалось, жесткие листья впиваются в натруженные, растертые пальцы. Он все придумывал, чем бы унять жар. Подержался за металлическую стойку, на которой был укреплен шалаш, — на некоторое время стало полегче, потом боль вернулась с новой силой. Заметил на столе ведро с водой — обхватил его ладонями. Немного отлегло. Однако вскоре начало казаться, что ведро нагрелось. Мальчик решил, что лучше всего опустить руки в воду. Недолго думая зачерпнул в миску воды и сунул туда пальцы. И сразу же взвился от нестерпимой рези. Но постепенно резь унялась, жар утих. Залим сел за стол, положил голову на опущенные в миску руки и заснул.

Его мучил кошмар. Будто руки у него крепко связаны: веревки врезались в кисти, пальцы онемели, из-под ногтей вот-вот брызнет кровь… Кто-то схватил его за плечи, сдавил их, словно железными тисками… А-а, это Черный Шокал! Какой он страшный! Глаза налились кровью, брови паучьими лапами сошлись над переносицей, из оскаленной пасти торчат желтые собачьи клыки. «Это ты похитил у меня цветок сатанэй?!» — рычит он и сует онемевшие руки Залима в кипяток…

Залим вздрогнул и проснулся. Вода и в самом деле жгла, как кипяток. Мальчик выдернул руки из миски — пальцы стали гореть еще сильнее. Он встал из-за стола, долго ходил, дул на пальцы. Забирался в шалаш, пытался уснуть. Ни сон, ни покой не приходили.

Хасан всегда просыпался рано — такая уж у него была привычка. И в этот раз он проснулся задолго до горна. Огляделся — Залима нет. Хасан торопливо выбрался наружу. У входа в шалаш на опрокинутой корзине, скорчившись в три погибели, сидел Залим.

— Почему рано встал? — спросил Хасан.

— Не спится что-то… — еле ворочая языком, отвечал Залим.

— Пальцы болят?

— Все болит…

— Это у тебя с непривычки. Не бойся, пройдет.

— Посмотри-ка, что у меня на спине?

Хасан закатал кверху рубашку Залима.

— Э-э, вот это уже хуже. Ты, брат, оказывается, обгорел.

— Чепуха! А с левым плечом что?

Хасан поднял рубашку еще выше и ахнул:

— Да оно у тебя все синее! Эх ты, неумеха! Когда несешь на плече корзину, надо подставлять под нее руку. А ты ставил прямо на плечо. Верно?

— Да…

— Вот и набил синяк. Ведь корзина все время ударялась…

— Эй, ранние пташки! Вы что это, сами не спите и другим спать не даете? — окликнула их вышедшая из бригадного дома бабушка Марзида.

— Доброе утро, бабушка! — поздоровался Хасан. — Мы тут советуемся, не знаем, как быть…

Залим сердито дернул товарища за руку, но тот отмахнулся и продолжал:

— Понимаете, Залим заболел…

— Что же это он? Не успел явиться и уже болеет?

— Да у него это с непривычки… Вы посмотрите. — Хасан взял руку Залима и показал Марзиде. — У него и плечо сильно болит, и спина обгорела.

Марзида внимательно осмотрела распухшие руки мальчика.

— А с плечом что?

Показали и плечо.

— М-да-а, не плечо, а битое яблоко. Ну что ж, миленький, придется списать тебя на пенсию — для ломки кукурузы ты не годишься. Но ты не горюй — работы у нас на всех хватит. Может, посадим тебя на подводу?

— Правильно, бабушка! — обрадовался Хасан.

— А ты не выскакивай, не тебя спрашивают!

— Пусть на подводу… — чуть слышно проговорил Залим.

— Ладно, это все потом, а сейчас иди на медпункт, — приказала Марзида.

Пропел горн. Из шалаша, из дома высыпала ребятня. Началось обычное утро — с зарядкой, умыванием, завтраком.

Залим вернулся, когда все уже вставали из-за стола. Обе руки его были забинтованы.

— Дедушкин внучек уже заболел!.. — объявил Биртым.

— Замолчи! — оборвала его Нина. — И что у тебя за язык?

«ЧТО Я НАДЕЛАЛ!»

Два дня Залим отлеживался в шалаше, а потом его посадили на подводу. С утра до ночи возил он бочки с водой, дрова для кухни, продукты с колхозного двора, хлеб из пекарни. За водой с ним обычно ездила Нина.

Две недели уборки прошли без особых происшествий. Ребята работали дружно, соревновались класс с классом.

— Жара-то, жара какая! — сетовала как-то утром старая Марзида, утирая мокрое лицо концом черного кашемирового платка. — Духота хуже, чем в августе, детей совсем жажда истомила… Поезжай быстрее, сын мой.

— Сейчас, бабушка Марзида, сейчас едем! Садись, Нина! — крикнул Залим девочке.

— Залим, голубчик, не задерживайтесь вы, ради аллаха! Ребята пить хотят… — напутствовала их Марзида.

Лошади с места рванули рысью, застучали колеса, подпрыгивая на глубоких рытвинах, загрохотала пустая бочка, зазвенело ведро. Марзида испуганно поглядела вслед подводе. А та уже скрылась за высокой стеной кукурузы, лишь пыль густыми клубами повисла над проселком. Постепенно клубы становились все легче, прозрачнее; пыль медленно оседала на поломанные стебли кукурузы.

Лошади недаром разгорячились: это Залим больно стегнул их кнутом. Крупы их потемнели, на холках, возле сбруи, сбились комки грязной пены. Пыль серой накипью покрыла спины лошадей, плечи и распаренные лица ребят.

Когда кони понесли, Нина тихонько сползла с сиденья на дно подводы, а Залим, наоборот, приподнялся, изо всех сил натягивая вожжи. Но вот подвода поехала медленнее, Залим опустился на свое место. Он немного перетрусил, но ни за что на свете не признался бы в этом. Нина снова влезла на сиденье.

— А ты, оказывается, трусиха! — поддразнил ее Залим.

— Вот еще! Откуда ты взял?

— Когда кони понесли, ты даже с сиденья сползла от страха.

— Может, скажешь, ты не испугался?

— А чего мне пугаться? Я вторую неделю на них езжу. И до этого сколько раз.

— Ой, неправда! Ты тоже испугался.

— А я говорю — нет!

— Ничуточки?

— Ничуточки.

Нина замолчала. Залим почувствовал себя перед ней сильным, смелым — настоящим мужчиной. Он стал властно покрикивать на лошадей, даже вертеть над их спинами кнутом, в то же время крепко придерживая вожжами. Но кони устали, да и зной донимал их не меньше, чем людей. Они больше не хотели бежать.

Не так-то это легко — наполнить столитровую бочку. Залим с усилием поднимал тяжелое ведро через высокий борт подводы, подавал Нине, а та выливала воду в бочку. Потом напоили лошадей, окатили их водой и тронулись в обратный путь.

Немного не доехав до еще не убранного кукурузного поля, Залим придержал коней.

— Возьми-ка вожжи, — сказал он девочке, спрыгивая с подводы.

Нина повиновалась неохотно: она боялась лошадей и никогда не держала в руках вожжи. Залим подошел зачем-то к кукурузе, зашагал вдоль поля.

— Подъезжай! — крикнул он девочке.

Та ослабила вожжи, и кони тронулись. Нине казалось, что они вот-вот побегут.

— Залим! Залим! Скорее иди сюда! — закричала она. — Я не удержу лошадей!

Но Залим вдруг исчез. Когда же подвода поравнялась с тем местом, где он стоял, из зарослей кукурузы раздался истошный вопль и наперерез коням выскочила какая-то фигура. Нина не успела разглядеть, кто это: кони взметнулись на дыбы, потом рванули в сторону и помчались галопом. Девочка упустила из рук вожжи, перелетела через сиденье, упала на дно подводы…

Некоторое время кони неслись прямиком по кукурузному полю. Пересохшие стебли с треском ломались под их копытами, под колесами подводы, и этот треск еще больше пугал животных. Наконец они вырвались на дорогу. Все вокруг сразу потонуло в густой пыли.

Постепенно Нина опомнилась, однако она так и не могла подняться на ноги и дотянуться до вожжей. Подводу швыряло из стороны в сторону. Девочка ударилась переносицей о край бочки — из носа потекла кровь. Еще толчок. Нина рассекла висок о борт подводы и потеряла сознание.

Кони выскочили на горку, свернули вправо. Подвода сильно накренилась, и бочка вывалилась. Почувствовав облегчение, кони припустили еще быстрее.

А Залим и не думал, что так получится: он просто хотел пошутить…

Когда лошади понесли, он бросился было за ними, надеясь на ходу вскочить на подводу. Но не тут-то было: кони проломили в кукурузе стометровую просеку, вынесли на дорогу и скрылись в облаках пыли. Напрасно мальчик пытался их догнать: расстояние между ним и подводой становилось все больше.

Залим взобрался на бугор, чтобы посмотреть, куда бросятся кони. Они свернули через кукурузу к обрывам Псиншо́ко. Мальчик похолодел от страха: «Сорвутся с обрыва, его за кустами не видно… Ох, что делать?!» Он снова кинулся бежать, с ходу бросился в реку. Она в этом месте была неглубока — всего лишь по пояс, но быстрое течение сбило мальчика с ног, он несколько раз окунулся с головой, наглотался воды. Кое-как, на четвереньках, выбрался он на берег и упал тут же, на камнях, задыхаясь от кашля. Потом поднялся на ноги и вновь пустился бегом, оставляя за собой на пыли темный влажный след. Бежал, не разбирая дороги, надеясь перехватить лошадей около обрыва.

Колхозники, убиравшие кукурузу возле Псиншоко, услышали треск и грохот. Словно бешеное пламя в мареве дыма, промелькнула вдруг меж стеблей пара рыжих лошадей. Залим, успевший добежать до обрыва раньше, ринулся им навстречу и мертвой хваткой вцепился в сбрую. Кони прянули в сторону и поволокли мальчика за собой. Колесо подводы налетело на камень, оглобля подскочила и ударила мальчика по голове. В глазах его потемнело, пальцы разжались. Залим упал…

Кони снова вылетели на проселок, повозка растаяла в тучах пыли, оставив после себя только грохот, да и тот вскоре утих и слился с жестким шелестом кукурузы.

Выйдя на дорогу, колхозники долго глядели вслед лошадям. Они ничего не понимали. Отчего взбесились кони? Где возница? Ведь подвода была пуста. Может быть, возница свалился где-нибудь по дороге и теперь лежит один, без помощи? Колхозники пошли по следу подводы через кукурузу, но так никого и не нашли.

А кони тем временем прибежали на стан и, не замедляя хода, помчались дальше. На шум выбежали Марзида и Кулиджан.

— О-о, несчастные! — закричала Марзида. — Дочь моя, это они!

— Кто, бабушка, кто? — всполошилась Кулижан.

— Нина и Залим… О горе, горе!

Ребята, работавшие неподалеку, тоже услышали грохот колес. Они выбежали на дорогу — навстречу им мчались взмыленные кони. Заметив людей, они повернули назад, к стану, обежали его кругом. Ребята со всех сторон оцепили стан, стали медленно сжимать кольцо. Кони метались из стороны в сторону, потом ринулись вперед, желая вырваться из окружения. Ребята в испуге отпрянули, но Хасан и Али Озроков успели подхватить вожжи. Лошади потащили смельчаков за собой. Наконец туго натянутые вожжи заставили животных замедлить шаг, а потом и вовсе остановиться.

— Держи коней! — тихо бросил Хасан товарищу, а сам подошел к повозке.

На дне ее лежала без сознания Нина.

Тут подоспели и другие ребята. Нину осторожно сняли, отнесли на стан. Марзида припала к внучке.

— О, родная моя! Как же тебя, бедняжку, изуродовало! — причитала она. — А вы что стоите? — накинулась Марзида на ребят. — Где доктор? Скорее за доктором!

Толпа расступилась и пропустила женщину в белом халате — медицинскую сестру. Та промыла и перевязала рану на лбу Нины, смыла с лица запекшуюся кровь, смазала йодом ссадины, дала чего-то понюхать. Через несколько минут Нина очнулась.

— А где Залим? — тихо спросила она.

И тогда все вспомнили, что Нина ездила за водой вместе с Залимом. Ребята и учителя отправились его искать.

А Залим лежал на обочине дороги возле Псиншоко. Мальчик словно окаменел от горя: он был убежден, что лошади сорвались с обрыва и Нина погибла…

На небе солнце вступило в единоборство с грозным полчищем бурых туч. Оно яростно сопротивлялось надвигающейся тьме, изо всех сил упираясь сухими ногами лучей в вершины гор. С низины налетел ветер, натолкнулся на песчаную стену обрыва, взвихрил пыль, запорошил ею кусты над Псиншоко. Над горами дымчатые пласты туч развалила молния. Далеким пушечным выстрелом громыхнул гром.

Этот грохот заставил мальчика опомниться. Он вскочил, зажмурился, прикрыл руками лицо, спасаясь от хлещущего песком ветра. Вихрь взлохматил его волосы, крепко толкнул в спину, потом полетел дальше, разбушевался в кукурузе и, сорвав с нее пересохшие листья, помчал над нолем.

Среди туч вновь вспыхнула прихотливая дорожка молнии. Глухо, будто снежный обвал в ущелье, проворчал гром. Залиму стало жутко. Он бросился было бежать, но вдруг встал как вкопанный, схватился за голову и рухнул в придорожную траву. Сердце жгли боль, ужас, страшная, мучительная тревога.

— Пусть гром убьет меня! — кричал он. — Пусть сожжет молния! Потопят дожди… Что я наделал! Что наделал…

Последние огненные лучи скользнули по пикам гор, и сразу же землю окутал густой сумрак. Искавшие Залима люди уже не решались идти целиной, а двигались вдоль дороги. В поле было темным-темно, приходилось все время перекликаться, чтобы не потерять друг друга.

И тут кто-то позвал:

— Сюда, ребята! Он здесь!

Услышав над собой голоса, Залим поднялся. Вокруг стояли его одноклассники.

СОЛНЦЕ ПЕРЕД НЕНАСТЬЕМ

Когда Залим вернулся в селение, дома никого не было, на двери висел замок. Да и кто мог быть дома? Мама уехала со своим классом в поле, отец убирал кукурузу. Разве что дедушка… Так ведь у него, как всегда, полно дел в селении. Залим присел на ступеньки и стал ждать. Вначале было досадно, что нельзя войти в дом — мальчик очень устал и хотел есть. Вчера, когда ребята нашли его в поле, он побоялся спросить о судьбе Нины. Потом Хасан рассказал ему, что девочка жива, только сильно разбилась и теперь лежит в больнице. В первый момент Залиму стало как будто легче, он повалился на сено и заснул как убитый. Но среди ночи проснулся словно от толчка и больше не сомкнул глаз. Сердце его сжималось от ужаса при мысли о том, как он будет держать ответ за все, что натворил. А отвечать придется! Что делать? Куда бежать?

Рассвет только чуть позеленил небо, когда Залим встал, тихонько выбрался из шалаша и ушел в селение. Теперь он сидел на пороге родного дома и мрачно перебирал в уме все свои вины: чуть не погубил человека, как подлый трус сбежал от товарищей… Ведь рано или поздно все откроется — Нина выздоровеет и расскажет… Лучше уж было честно во всем признаться…

— А-а, ты уже дома, мой мальчик! — прервал раздумья Залима радостный возглас деда. — И давно ты меня ждешь?

Залим ничего не ответил.

— Что это у вас там случилось? — продолжал спрашивать Мазан, возясь с замком. — Говорят, Нину вчера привезли в больницу. Она так разбилась, бедняжка, что смотреть страшно!

Залим вошел в дом, сел возле стола и уронил голову на скрещенные руки.

— Ты что молчишь? Или не слышал об этом?

— Н… не знаю…

— Как же ты не знаешь? Ведь она вместе с тобой была в поле.

Плечи Залима вдруг затряслись; он тяжело, надрывно заплакал.

— Что ты? Что ты, дитя мое? — встревожился Мазан. — У девочки ничего серьезного, только сильно расшиблась… Висок рассечен… Наложили швы, теперь ей лучше… Успокойся же, успокойся, мой мальчик, все будет хорошо. Вот увидишь, она скоро поправится.

Залим повернул к деду залитое слезами лицо. Мазан притянул внука к себе, обхватил ладонями его голову, вгляделся — и сам себе не поверил. Что это с мальчиком? Почему он так осунулся, похудел? Отчего так глубоко запали его глаза?

— Здоров ли ты, мой мальчик? На тебе лица нет!

— Дедушка… ты был в больнице? — с трудом проговорил Залим.

— Да, я только что оттуда. Видел там Аминат Хацуевну и Хасана. Они спрашивали про тебя, думали, что ты тоже пошел в больницу.

— А где они сейчас?

— Вернулись на стан. Они ведь на лошадях приехали.

Услышав слова «на лошадях», Залим передернулся. Дед удивленно глядел на него.

— Ты пришел навестить Нину?

— Нет…

— Ты бы проведал ее.

— Не могу я, дедушка! — в отчаянии закричал Залим.

— Да почему же, мой мальчик, почему? — допрашивал Мазан. — С тобой случилось что-нибудь? Скажи, что тебя тревожит?

Залим опустил голову. На бледном лице его выступили красные пятна.

— Дедушка… Это я во всем виноват…

— В чем, сын мой?

Залим одно мгновение помедлил, потом поднял голову и тихим, прерывающимся голосом рассказал все — и про лошадей, и про Нину, и про свою трусость.

Старый Мазан похолодел, кровь вдруг ушла из сердца. Отстранив от себя мальчика, он горестно спросил:

— Как же… Как ты мог?..

Все вокруг сразу потемнело, в мире сделалось серо и скучно. Мазан подошел к окну, долго смотрел куда-то вдаль, не то на клубящиеся облака, которые упорно подбирались к солнцу со стороны Бештау, не то на горы, — смотрел и шептал:

— Как ты мог?.. Ясным солнышком был ты для меня, светом очей… Ничего-то я, старый, не видел, ослепил меня ложный блеск этого солнца! А теперь… Померкло солнце, погасило его черное ненастье…

Старик оглянулся. Лицо Залима распухло от слез. Он сидел, опершись подбородком о скрещенные руки, и о чем-то думал. Во взгляде его была мягкая печаль и вместе с тем мужественная твердость. Старик понял, что мальчик думает не о своих обидах — нет, это были первые серьезные раздумья о жизни.

«Нет, не померкло солнце! — подумал Мазан. — Люди говорят — зло солнце перед ненастьем. Вот и пришло это ненастье… Только буря побушует и уйдет, а солнце будет светить для добра…»

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Валлаги́ — клятвенное восклицание.

2

Ошхама́хо — «Гора счастья», кабардинское название Эльбруса.

3

Стихи Кайсына Кулиева.

4

Али́ Шогенцу́ков (1900–1941) — известный кабардинский поэт, погиб во время Великой Отечественной войны.

5

Сапе́тка — плетеное хранилище для кукурузы.

6

Паста́ — крутая пшенная каша, заменяющая хлеб; ее режут на куски и подают к мясу.

7

Перевод Д. Орловской.

Content

Адам Шогенцуков
Солнце перед ненастьем
ПОВЕСТЬ

Об авторе

В САДУ, ЗА ДОМОМ

А ВДРУГ БЫ ОН НА МЕНЯ БРОСИЛСЯ!

СОБЫТИЯ ВОЗЛЕ БЕДАРКИ

НОВЕНЬКИЙ

С ПОЛИЧНЫМ

ДРУЖЕСКАЯ УСЛУГА

ЛУЧШЕ УЖ ПОЛУЧИТЬ ТРЕПКУ

ОДИН — ЗА ВСЕХ, ВСЕ — ЗА ОДНОГО

НЕНУЖНОЕ ГЕРОЙСТВО

ДРАКА, ЖУРАВЛИ И СТАРАЯ КАДКА

У НИНЫ

ПУТЕШЕСТВИЕ В СТРАНУ НАРТОВ

ИСПЫТАНИЕ

«ЧТО Я НАДЕЛАЛ!»

СОЛНЦЕ ПЕРЕД НЕНАСТЬЕМ

Примечания