Ричард Лайон

Последний штрих к истории человечества

Те единственные люди, кто знал номер нашего телефона в Мэне, знали и другое: беспокоить нас разрешается лишь в случаях чрезвычайных. В тревоге схватив трубку, я услышал незнакомый голос:

— Добрый день, говорит Джон В. Кэмпбелл. Я звоню по крайне важному для Эрла Стенли Гарднера делу. Я редактор журнала научной фантастики «Аналог»…

— Мне известно, кто вы такой, мистер Кэмпбелл, — перебил я, — но почему вы звоните мне? Я с тридцать второго года не пишу фантастики.

Ответить Кэмпбелл не успел: кто-то, стоявший, должно быть, с ним рядом, проговорил с сильным венгерским акцентом:

— Объясните, что на карту поставлены судьбы мира!

— Кто это сказал? — осведомился я.

— Эдвард Теллер, — пояснил Кэмпбелл. — И сказал чистую правду, хотя сгустил краски. Никакого светопреставления не будет. Просто на чашу весов брошено решение огромной исторической важности. Позвольте-ка кое о чем вас спросить. Сознаю, вопрос странный, и всё же верно ли я полагаю, что сегодня вам еще не довелось вздремнуть?

— Да. И что? — фыркнул я.

— Объясним, когда приедем, — откликнулся Кэмпбелл раздраженно, словно изрядно нервничал. Судя по звукам в трубке, около него стояли несколько человек, и каждый пытался что-то ему сказать. Действительно ли среди них был Эдвард Теллер? Тут Кэмпбелл, по-видимому, жестом призвал их к молчанию, поскольку посторонние шумы пропали, и продолжил: — Мы тронемся из моего дома в Нью-Джерси на машине и доберемся к вам через несколько часов, не раньше. Пожалуйста, мистер Гарднер, не засните до нашего приезда. Сообщить подробности не могу, но даю слово: это предельно важно. Нам обязательно нужно переговорить раньше, чем вы уснете.

— Но кто же эти ваши «мы»? — полюбопытствовал я, а выслушав ответ, изумленно воззрился на телефон. Происходило нечто значительное и очень странное. Изменив своему обыкновению, я объяснил Кэмпбеллу дорогу, стараясь между тем проникнуть в новоявленную тайну.

Лишь повесив трубку, я заметил, что моя жена Агнес буравит меня сердитым взглядом.

— Эрл, — твердо сказала она, — ты же знаешь, о гостях речи нет. В доме кавардак, но мало того… Эта гадкая старая уборная на заднем дворе! Смотреть противно! Да всякий, кому она попадется на глаза…

Некоторое время Агнес развивала тему. Честно говоря, претендовать на звание исторической постройки туалет, пожалуй, не мог, но его действительно соорудили еще до войны за независимость. Агнес ополчилась на него после нашей свадьбы. В бытность моей секретаршей, образцовой Деллой Стрит при далеком от совершенства Перри Мейсоне, она за пару десятков лет ни разу не упомянула злосчастное отхожее место. В качестве моей жены, однако, Агнес стала смотреть на некоторые вещи иначе.

Сменив пластинку, жена прекратила вдалбливать мне, почему здесь, в Мэне, мы не можем принимать гостей так, как в своей нью-йоркской квартире. И спросила:

— Кто приезжает и когда они будут?

Я рад был бы утешить ее тем, что люди к нам едут самые заурядные. Но пришлось сказать:

— Ну кто… Джон Кэмпбелл, редактор «Аналога», Роберт Хайнлайн, он когда-то писал для Кэмпбелла, и… гм… Эдвард Теллер…

— Отец водородной бомбы? — уточнила Агнес.

— Да, — сознался я, — он-то и заявил, что судьбы мира зависят от того, сморит меня до их приезда или нет. Потом Рональд Рейган: знаешь, тот артист, экс-президент Гильдии киноактеров, и… э… — я замялся, опасаясь реакции жены. Но, не найдя обходных путей, буркнул: — Джеки Кеннеди, жена избранного президента.

— Это группа? — пожелала узнать Агнес.

— Это те, кто был в доме у Кэмпбелла в Нью-Джерси, — объяснил я. — По пути они заскочат в Нью-Йорк-Сити за генералом Дугласом Макартуром.

Агнес расхохоталась.

— Эрл, — сказала она, отсмеявшись, — этот малый Кэмпбелл наплел тебе с три короба, а ты купился!

— Кэмпбелл — серьезный профессиональный редактор, — возразил я. — Зачем ему дурацкие розыгрыши?

— А кто опубликовал вздор насчет дианетики? — напомнила Агнес. — Всё, что он тебе наговорил, явная чушь. Для начала, секретная служба никогда бы не позволила жене президента запросто нагрянуть сюда, а сама миссис Кеннеди нипочем не явилась бы вместе с Рональдом Рейганом. Он демократ, а поддерживал избирательную кампанию Никсона.

Логика была на ее стороне, и я не стал перечить. Разумнее всего для нас обоих было забыть о нелепой просьбе Кэмпбелла. Если бы не его звонок, мы занялись бы сегодня окончательной отделкой очередного романа о Перри Мейсоне. Обычно мы успеваем управиться с этим так, чтобы вовремя поужинать и хорошенько выспаться.

На сей раз, как назло, приключился аврал: из-за сбоев в графике я должен был наутро отослать издателям законченную рукопись. Работа с командой добровольцев в моем «Суде последней надежды» мне, как правило, не мешает, и за годы деятельности мы добились освобождения целого ряда лиц, несправедливо осужденных за преступления, которых они не совершали. Но накануне меня ознакомили с делом, донельзя схожим с фабулой только что дописанного мною романа. Главное отличие заключалось в том, что угодивший за решетку человек был, скорее всего, ни при чем, а соответствующий персонаж моей книги — виновен.

Выйди роман в его теперешнем виде, обеспечить пересмотр дела невиновного в суде оказалось бы гораздо сложнее. Поскольку многие из совпадений подлинных обстоятельств с вымышленными носили чисто внешний характер, напрашивалось единственное средство — переработать сюжет. Увы, за пять минут тут не уложишься.

Делла Стрит никогда не была Перри Мейсону лучшей помощницей, чем Агнес в тот вечер — мне. С безграничным терпением, но настойчиво требуя полной отдачи, она трудилась вместе со мной, пока под утро роман не был завершен.

Тогда-то на подъездной аллее и затормозил длинный черный лимузин. Дверцы распахнулись, наружу хлынули люди в черном, а на дороге показались и остановились в ожидании поодаль от дома второй и третий лимузины.

Один из пассажиров первой машины постучался в дверь. Отворив, я очутился нос к носу с мужчиной, чей ладно сидящий костюм не слишком успешно скрывал пистолет в наплечной кобуре.

— Мистер и миссис Гарднер, я специальный агент Карр. Надеюсь, вы разрешите нам осмотреть дом, прежде чем миссис Кеннеди зайдет?

— Да-да, — промямлил я, но агент смотрел на мою жену. Такое лицо у Агнес бывает, когда она вот-вот затеет ожесточенный торг с местным лавочником.

— Разумеется, — с улыбкой подтвердила она. — Вам необходимо убедиться в том, что новой первой леди ничто не угрожает, а мне к ее визиту необходимо навести порядок. Пылесос найдете в чулане, вон там.

Вскоре дом сиял чистотой. Я никак не мог уразуметь, с чего это секретная служба так любезна. Агнес растолковала:

— Они знают, что миссис Кеннеди примчалась сюда понапрасну. И хотят избавить нас от неловкости, чтобы мы отплатили ей тем же.

Джон Кэмпбелл, прибывший в первом лимузине, подошел к дому задолго до окончания уборки. Он задержался на пороге, чтобы выбросить окурок: мужчина крепкого сложения, ежик каштановых волос, угловатое лицо, очки в роговой оправе. Моя жена, пожалуй, судила его излишне строго, хотя за ним и впрямь числилось немало публикаций, вызвавших неоднозначную реакцию читателей и жаркие дискуссии. В общем-то, это плюс. Оригинальные идеи заслуживают открытого слушания. Но «Суд последней надежды» — заложник доверия ко мне общества, и я поневоле сторонюсь всего чересчур спорного.

Невзирая на дурные предчувствия, я вышел из дома в лунную ночь, навстречу гостю.

— Мистер Гарднер, — торопливо проговорил он, — я знаю, вам хочется услышать разумное, здравое объяснение, но я могу только изложить факты. Две ночи назад мне, скажем так, приснился сон.

Он умолк, предложил мне сигарету, закурил сам и продолжил:

— В этом сне я был одним из девяти представителей человечества, созванных на консультативный совет. Собрал нас некто внеземного происхождения, невообразимо могущественный, способный перемещаться среди звезд и во времени. От нас требовалось, выработав единое мнение, дать некую рекомендацию, которая весьма существенно повлияет на ход земной истории.

Кэмпбелл примолк, но и я держал язык за зубами. Умение расспрашивать — это, среди прочего, умение понять, когда молчание подвигнет собеседника к дальнейшим излияниям.

В следующий миг Кэмпбелл снова заговорил:

— Проснувшись, я сохранил четкие воспоминания о своей странной грезе; никогда еще сон не запоминался мне так ясно. Я счел его полезным творческим материалом и подробнейшим образом записал. В тот же день я беседовал по телефону с Робертом Хайнлайном. Три ночи назад ему приснился сон, точь-в-точь такой же… нет… до мелочей перекликающийся с моим. В моем видении мы сидели за столом для совещаний, Роберт — через два стула от меня справа. В сне Хайнлайна я занимал третий стул от него слева. Из семерых своих «коллег» одну женщину не знали ни он, ни я, зато по поводу того, кто остальные шестеро, мы пришли к безоговорочному согласию.

Размещались за столом люди в наших снах тоже одинаково. Поскольку таких совпадений не бывает, мы с Робертом сели обзванивать эту семерку, начав с писателей. Пока я всеми правдами и неправдами раздобывал ваш здешний номер, мы дозвонились до Клиффорда Саймака. Он редактор в газете и пишет научную фантастику. Наша история привела его в полный восторг, держался он бесконечно вежливо, однако сна не видел, и сомневаюсь, что поверил нам.

Мы чуть не поставили крест на своей затее, но один из моих приятелей вывел нас на Рональда Рейгана. Выяснилось, что Рейган в курсе и знает, как связаться с Эдвардом Теллером и генералом Макартуром. Сон видели оба, а у Макартура нашелся номер Джеки Кеннеди.

Мы поговорили с ней, и тут нас вдруг осенило. Все мы видели сон в разные ночи, сообразно порядку, в каком сидели за столом переговоров с чуждым разумом. И значит, Клиффорд Саймак должен был попасть на это совещание вчера, а вы — сегодня.

Загвоздка была в том, что Саймак уехал отдыхать на Гавайи и, пока мы дозванивались к нему в гостиницу, отправился спать. Нам оставалось только попросить, чтобы утром он перезвонил.

Когда Клифф наконец объявился, он обстоятельно описал встречу с гостем из космоса. Никто из нас не делился с ним подробностями, и всё же его рассказ тютелька в тютельку совпадал с виденным нами. Мы…

Он осекся: к дому подъезжал второй лимузин. Прибыли остальные. Настало время выступить в роли радушного хозяина.

Пригласив удивительную компанию наших визитеров в дом, жена подала кофе, начав, разумеется, с миссис Кеннеди. Одетая в элегантное «маленькое черное платье», та примостилась на диване между Кэмпбеллом (по левую руку) и Робертом Хайнлайном (по правую). Хайнлайн с Макартуром сидели, точно аршин проглотив — наследие Военно-морской академии США и Вест-Пойнта, только по Хайнлайну до сих пор были заметны следы болезни, покончившей с его карьерой военного, а по генералу — груз прожитых лет. Не желая отставать, Рональд Рейган так выпрямил спину и развернул плечи, словно восседал в седле на съемках вестерна. Довершал собрание лауреат Нобелевской премии Эдвард Теллер.

Удобно устроив всех гостей и оделив их кофе, моя жена объяснила, что день у нее выдался на редкость длинный, поэтому, если никто не возражает, она пойдет приляжет. И удалилась, а я с трудом сдержал улыбку. Как бы Агнес ни утомилась, она и не думала ложиться в постель. Она намеревалась, украдкой выскользнув из дома, перемолвиться словечком с агентами секретной службы. Не однажды за годы нашей совместной работы, покуда я наседал с вопросами на какую-нибудь важную шишку, Агнес докапывалась до истины, болтая со свитой.

Кэмпбелл поведал мне неслыханную историю, а теперь все эти люди ее подтверждали. О чем это свидетельствовало — о ее истинности или о том, что несколько в высшей степени респектабельных особ лгут? Генерал Макартур, Эдвард Теллер и Роберт Хайнлайн представляли правое крыло республиканцев и были ярыми антикоммунистами. Рональд Рейган, именовавший себя демократом, тем не менее тоже был ярым антикоммунистом.

А вдруг это грандиозный заговор правых? Палки в колеса молодому президенту Кеннеди еще до его официального вступления в должность?

Возможно… но я так не думал. У меня богатый опыт разоблачения вранья. Порой искусному лжецу удается одурачить меня, но не часто. Когда столько народу поет одну и ту же песню без единой фальшивой ноты, они определенно верят в то, что говорят. Конечно, это не превращало их россказни в правду, но иного объяснения подобному единодушию я не находил.

Круговое подтверждение Кэмпбелловой истории завершил Эдвард Теллер — нос картошкой подрагивает, водянистые серые глаза наполовину скрыты черными мохнатыми гусеницами бровей. Он начал:

— Теперь, если угодно, я дам этому необычайному происшествию логическое научное объяснение.

Я кивнул, и он продолжил:

— Отлично. Но помните: логическое и научное…

— Прошу вас, доктор Теллер! — вмешалась миссис Кеннеди. — Нам не до того. Моему мужу угрожает опасность!

— Да, — подтвердил Макартур, адресуя встревоженной, но не утратившей достоинства даме галантный полупоклон. — Опасность угрожает всем нам. Даже вам, мистер Гарднер. Все мы побывали на встрече с чужаком, в чьей власти пересмотреть историю человечества. Руководствуясь нашим советом, он эту власть употребил. Отправляясь на встречу, мы покинули один мир, а вернулись в другой. Мы изменили историю, а стало быть, изменили себя. Мы вновь позволили Судьбе бросить кости, рискуя тем, что любая случайность в нашем прошлом, давшая толчок тому или иному течению событий, повернет его в другое русло.

Выпади иное сочетание — и вам, мистер Гарднер, возможно, не наскучило бы юридическое поприще. Муж миссис Кеннеди мог утонуть, когда его торпедный катер пошел ко дну, и эти двое никогда бы не встретились. На любого из нас, а то и на всех могли бы обрушиться тысячи иных напастей, но нет! Мы все, каждый по-своему, люди вполне преуспевающие.

— Не вижу в этом никакой опасности, — хмыкнул я.

Макартур ткнул вырезанной из кукурузного початка трубкой в сторону Роберта Хайнлайна. Тот подался вперед:

— Опасность в том, что кости покатятся вновь и на кону окажется всё, что у нас есть… окажемся мы сами. Встреча с гостем из космоса чревата для нас крахом.

— Но встреча уже состоялась, — возразил я. — Она — достояние прошлого.

— Нет, — поправил он. — Для нас она прошлое, для вас — будущее.

Не успел я освоиться с этой диковинной мыслью, как миссис Кеннеди взглянула мне прямо в глаза и сказала:

— Мистер Гарднер, я читала ваши романы о Перри Мейсоне. Я знаю, за письменным столом, за машинкой вы замечательно умны. Меня интересует другое: каким вы были адвокатом. Блестящим? Перри Мейсоном?

— Нет! — запротестовал я. — И потому предпочел юриспруденции ремесло писателя.

Хайнлайн с Макартуром обменялись улыбками, словно получив некое подтверждение своей правоты.

Слегка огорченная, миссис Кеннеди нарочито мягко и деликатно заметила:

— Ах, какая незадача… На встрече вы блистали. Собственно, ваше хитроумие заставило генерала Макартура заподозрить, что кто-то просветил вас заранее. Я сказала, это невозможно, а мистер Кэмпбелл и мистер Хайнлайн оба прищелкнули пальцами и закричали: принцип Черной Королевы! «Приходится бежать со всех ног, чтобы только остаться на том же месте»!

Все выжидательно посмотрели на меня, надеясь, что я без дальнейших разъяснений пойму, о чем речь.

Не сразу, но я догадался. Судьбоносная для планеты встреча завершилась благоприятно, оттого что меня хорошо подготовили. А поскольку лишь эти семеро могли дать мне нужные указания, они ринулись сюда.

Едва я согласился на инструктаж перед грядущим совещанием, они, сменяя друг друга, принялись за дело. Макартур прочел наставление о достойном поведении офицера вооруженных сил при контактах с иностранными сановниками. Миссис Кеннеди твердила, что шуткам инопланетянина, пусть плоским, непременно нужно смеяться. Рональд Рейган требовал перевоплощения в Перри Мейсона и, стремясь помочь, тщился обучить меня приемам вживания актера в образ. На закуску Кэмпбелл и Хайнлайн попробовали прочесть мне краткий курс всемирной истории.

Подобный сумбур объяснялся просто: эти люди приехали в трех машинах и не имели случая договориться, что именно мне внушать. В довершение всех бед Теллер внезапно хватился, что кофе, который мы пили, — «Санка», без кофеина. Выход из положения нашел Макартур. Приметив, что я начинаю опасно клевать носом, он орал: «Солдат, па-адъем!»

Сперва это помогало, но мои веки неудержимо тяжелели. Когда Эдвард Теллер вдруг оповестил нас, что, похоже, разобрался в квантовой механике путешествий во времени, я честно настроился слушать, однако его слова затерялись в сером тумане, куда я канул.

Моргая спросонок, я переживал миг затмения. Я знал, что меня зовут Эрл Стенли Гарднер, но кто это такой? Неужели известный писатель-детективщик?

Нет. В доме два чулана завалены вышедшими из-под моего пера детективными историями, но никто не рвется их печатать. Подвизаюсь же я преподавателем в юридической школе, и сейчас состоится очередной необходимый, но ужасающе скучный совет профессоров…

Хотя, возможно, сегодняшнее собрание пройдет немного иначе. Мы сидели в ряд за столом для совещаний, у которого не было ни ножек, ни каких-либо других видимых опор. Место справа от меня занимала Агнес Бетелл, декан юридического отделения и отделения аспирантуры. Слева расположились преподаватель журналистики профессор Саймак, который безостановочно курил, как репортер накануне сдачи материала, и профессор физики Теллер. Дальше сидели профессор Макартур (гражданское строительство) и мисс Жаклин Бувье (французский язык). Замыкали группу профессор кафедры военно-морской техники Хайнлайн и преподаватель сценического искусства Рейган.

Я не смог уделить коллегам большого внимания из-за того, что увидел за профессором Рейганом. Там плавало огромное металлическое лицо. Голосом, подобным дальнему грому, это невозможное создание рассказывало анекдот. В первый миг потрясение помешало мне слушать. Вновь навострив уши, я разобрал:

— И тогда ученый заявил: эксперимент с отпиливанием у медведей передних лап и заменой их на человеческие руки не есть жестокое обращение с животными, ибо вторая поправка закрепляет за мной право приручать медведей.

Обычно я откровенно брезгаю всякими хохмами. Однако здесь у меня возникло сильное подозрение, что не засмеяться — мысль чертовски скверная.

По-видимому, к подобному же выводу пришли и прочие, поскольку все мы очень даже весело захихикали. Когда смех затих, металлическое лицо пророкотало:

— Добрый вечер, дамы и господа. Теперь, когда все в сборе, можно продолжить. Я Атигон. Я вызвал вас сюда в качестве экспертной комиссии. На основе вашей единой рекомендации история человечества обретет завершенность.

Мы ошарашенно загалдели, и Атигон сказал:

— Мысль для вас новая… но задумайтесь, и логика подскажет — это единственное, чего можно ожидать.

В принципе, путешествия во времени невозможны ввиду вероятного возникновения парадоксов: замкнутых циклов непредвиденных случайностей, когда причина оборачивается следствием, а следствие — причиной. Но в особых случаях, когда возникновение подобных «колец» исключается, они осуществимы.

Один из таких особых случаев — прибытие инопланетного наблюдателя вроде меня на изолированную планету вроде вашей Земли. Пока я не допускаю стопроцентного вторжения в вашу реальность, предпосылок для возникновения причинно-следственного кольца нет. Нимало не рискуя создать парадокс путешествия во времени, я волен править вашу историю, как автор переписывает роман.

— Так вы собрали нас здесь играть в Господа! — возмутилась Жаклин Бувье. — Вам нужен совет, как изменить историю!

— Нет, — ответило металлическое лицо. — Его уже дали ваши предшественники. Вот почему история человечества буквально нашпигована счастливыми случайностями. Взять, к примеру, вторую мировую войну: немцы сумели бы одержать быструю и легкую победу, если бы не исключительно благоприятная погода, позволившая британцам эвакуировать войска из Дюнкерка.

Рональд Рейган (ни дать ни взять догадливый школяр) поднял руку и с уважением заметил:

— Из ваших слов я понял, что история человечества в нашем представлении — продукт более или менее конечный, не-нуждающийся-ни-в-каких-дальнейших-улучшениях. Но ведь в ней прорва чудовищных явлений! Холокост. Рабство негров. Стихийные бедствия и ненужные войны! Вам не под силу предотвращать их или они по каким-то причинам необходимы?

С тенью улыбки, словно учитель — сметливому ученику, Атигон ответил:

— Необходимы. Боль, страдание — благо; урок суровый, но обязательный для усвоения, неотъемлемая составляющая процесса обучения. — Некоторое время наш хозяин продолжал в том же духе. Его высказывания по преимуществу представлялись мне своеобразной смесью дзен-буддизма с положениями патентного права, но Рональд Рейган жадно слушал, впитывая каждое слово.

Когда Атигон умолк, Рейган спросил:

— В чем же наша задача, Учитель?

— Не пройдет и ста лет, и вашу Солнечную систему навестит корабль с соседней звезды, — ответил Атигон. — Это покончит с изоляцией вашей расы и уничтожит возможность дальнейшего совершенствования истории человечества. А значит, ей необходимо придать законченный вид, но… поймите… Галактический закон гласит: нет безвозмездного блага. За крупные улучшения в истории неизбежно расплачиваются страданием. Чтобы ваши приобретения не были дармовыми, потребуется малая жертва.

— Жертва? — переспросил Хайнлайн.

На стене за столом для совещаний внезапно обнаружился перечень имен: Адольф Гитлер, Гай Фокс, Кристофер Марло, спартанский царь Леонид, Вильгельм Молчаливый, Жанна д’Арк, Флоренс Найтингейл, Исаак Ньютон, Вернер Гейзенберг, Томас Эдисон и Бартоломе де лас Касас, епископ Чиапаса.

— Если один из этих людей умрет молодым, ваш долг погашен, — пояснил Атигон.

— Два вопроса, — протянул Саймак. — Первое: это весь список? Второе: вы сказали, нужна наша единодушная рекомендация. Что если мы не договоримся между собой?

— Список весь, за исключением одной фамилии. Воспроизводить ее запрещает мое программное обеспечение, — ответил Атигон.

Саймак кивнул:

— Когда мы рассказывали анекдоты, профессор Хайнлайн употреблял морские словечки, и это привело вас в легкое замешательство. Имя, которое вы не можете назвать, неприлично?

— Совершенно верно, — подтвердил Атигон. — Отвечаю на второй вопрос: Галактический закон закрепляет за вашей расой определенные права. В том числе право отвергать совершенствование своей истории. Не предоставив мне единой рекомендации, вы осуществите это право. Я вернусь ровно через час. Прошу в указанный срок подготовить решение. Прошу делать взвешенный выбор. В списке есть индивиды, чье изъятие не перечеркнет улучшений, уже внесенных мной в историю человечества. А есть такие, на кого это не распространяется.

И Атигон исчез.

Заседания совета профессоров я ненавижу, в частности, из-за того, что вечно найдется какой-нибудь любитель решать с кондачка, ничего не обсуждая, — чаще всего тот, кто, к своему неудовольствию, смекнул, каков будет итог коллективных раздумий. Сегодня это оказалась мисс Бувье.

Никто и рта не успел раскрыть, а она уже брякнула:

— Всё ясно! Долой Адольфа Гитлера, предотвратим холокост!

— Нет! — вскинулся Хайнлайн. — Вышвырнуть Адольфа Гитлера нельзя. Если б не его промашки, нам бы не выиграть войну. Он сунулся к Советам, когда на него вовсю наседала Англия. Погнал германскую армию в Россию без зимнего обмундирования: пусть, мол, русские не думают, что война затянется до холодов! А потом и вовсе заболел, в голове у него помутилось, и он такого наворотил…

— Но без Гитлера войны могло не быть, — уперлась мисс Бувье.

— Держите карман шире! После первой мировой немцы на стенку лезли от злости, — заявил Хайнлайн. — И неминуемо бы…

— Вы не можете этого знать! — отрезала Жаклин, но взгляд декана Бетелл удержал ее от дальнейших пререканий.

— Прежде чем приступить к обсуждению, необходимо установить четкие основные критерии, — объявила декан. — Нам намекнули, что, на каком бы имени из представленного перечня мы ни остановились, последствия будут тяжелыми. Учитывая это, нужно принять для каждой кандидатуры худший вариант развития событий. — Она повернулась к профессору Макартуру: — Дуглас, если выбросить Адольфа Гитлера, что может произойти? Я имею в виду — страшное, еще хуже, чем было в действительности?

После минутного размышления генерал ответил:

— Без Гитлера Роммель получил бы куда большую свободу действий. Это бесспорно сделало бы войну более долгой и кровопролитной, а в худшем случае Германия бы победила.

— Как насчет Гая Фокса? — спросила Бетелл у всех собравшихся.

— Думаю, его внесли в список за то, что он портач под стать Гитлеру, — предположил Кэмпбелл. — И самого Фокса, и всех прочих заговорщиков вздернули из-за того, что Фокс не пожелал отказаться от мысли взорвать парламент, хоть и знал, что там предупреждены. Другой на его месте наверняка сыграл бы отбой и перенес дату нападения.

— Спасибо, — декан Бетелл улыбнулась: собрание наконец-то протекало организованно. — Мисс Бувье, пожалуйста, объясните нам, почему изъятие из истории Марло — столь невосполнимая потеря.

— Почему? Да он величайший писатель всех времен и народов! — вскричала Жаклин. — Его ранняя смерть обернется катастрофой не только для английской литературы! Она обернется катастрофой для литературы вообще! Всё основанное на работах Марло исчезнет. Половина книжных полок в библиотеках опустеет. Дети будут расти, не способные читать по-настоящему сложные книги! Театр обеднеет. Телевидение превратится в бесплодную пустыню без конца и края!

— Хорошо, — сказала декан. — Профессор Кэмпбелл, можете как-нибудь обосновать, почему лучший вариант, возможно, все-таки Марло?

Кэмпбелл секунду смотрел в потолок, а потом изрек:

— Иногда приходится выкорчевать могучее дерево, чтоб было где тянуться подросту. Без Марло на библиотечных полках освободилось бы место для произведений других писателей. В елизаветинский театр получили бы доступ другие приличные драматурги. Шекспир, например.

— Согласен, — подхватил Хайнлайн. — И вот еще что: у многих из списка были дети. Убрав одного, мы вызовем цепную реакцию, эффект домино. С Марло этой закавыки нет — он был «голубой».

— Толковое соображение, но домино — не только дети, — добавил Макартур. — Есть такая ребячья забава: строишь башню, а потом вытаскиваешь кубики из подножия, стараясь ничего не порушить. Чем мы тут и занимаемся. Только наша башня — западная цивилизация, и без следующих трех имен в списке ей нипочем не устоять.

Царь Леонид и его триста спартанцев сдерживали на перевале в Фермопилах огромную, чуть ли не миллионную рать. Для такой громады промедление смерти подобно. Леонид и все его люди погибли, но столь серьезно ослабили персов, что обусловили их неминуемое поражение. Это спасло Грецию и всю эллинскую ученость, на которой зиждется наша цивилизация.

В 1573 году испанцы начали осаду города Лейдена, поклявшись перебить там всех до единого, даже грудных младенцев. Испанская армия считалась тогда непобедимой, никакое войско не могло одержать над ней верх. Вильгельм Молчаливый дал обет спасти город, но, дожидаясь, пока он сдержит слово, лейденцы целый год голодали. На исходе года, когда казалось, что всё пропало, Вильгельм пробил дамбы и атаковал с моря. И не только спас город, но и создал предпосылки для будущего разгрома испанской Армады.

Жанна д’Арк предотвратила слияние Франции и Англии в единое королевство, что грозило Англии гибелью.

— Да, — согласилась декан Бетелл, — Жанна д’Арк тоже ключевая фигура, ведь ее пример вдохновлял Флоренс Найтингейл, а без Флоренс Найтингейл история, несомненно, знала бы бедствия, но не знала утешения. Флоренс заложила основы профессии сестер милосердия в ее современном виде и спасла без счета жизней. Для этого она заставила мир научиться мыслить по-новому. Свернула горы викторианского ханжества и нравственной силой личного примера сбросила их в море. Она придумала секторную диаграмму, дабы британская армия устыдилась и внимательнее относилась к уходу за ранеными солдатами!

Во время этой диатрибы мисс Бувье беспрерывно поглядывала на меня. Ей положительно хотелось спасти Марло, и она уповала на мою помощь. Эх… сама она, возможно, не бог весть какая защитница, но ведь и я не Перри Мейсон.

Покуда декан сотрясала воздух громкими словесами, Теллер яростно пыхтел трубкой. Едва Бетелл угомонилась, он сказал:

— Вряд ли можно всерьез рассматривать устранение Исаака Ньютона. Он без преувеличения центральная фигура для развития современной науки. С другой стороны, пожалуй, не грех убрать Гейзенберга. Не открой он в свое время принцип неопределенности, это вскоре обязательно сделал бы кто-нибудь другой.

— Гейзенберг еще жив, — возразил Саймак. — В остальных случаях мы лишь меняем даты на надгробиях. Это вовсе не то же самое, что спровадить человека в могилу.

Качая головой, Теллер сказал:

— Ставки таковы, что одна жизнь вряд ли имеет цену.

— Да, — поддержала его мисс Бувье. — Ужасно, что приходится так говорить, но нам, конечно же, следует сосредоточиться на общей картине.

— Вдобавок Гейзенберг — прескверный администратор, — гнул свое Саймак. — В войну он руководил германской атомной программой из рук вон плохо, управление стратегической службы даже отменило его запланированную ликвидацию. Избавившись от него, мы, вероятно, поднесли бы Гитлеру бомбу на блюдечке.

— А Томас Эдисон? — спросила мисс Бувье. — Если бы он не изобрел все эти электроприборы, неужто их не придумал бы кто-то другой?

Кэмпбеллу наконец удалось прикурить. Он затянулся и сказал:

— Да, и этого кого-то звали Никола Тесла. Он оспаривал у Эдисона титул «Чудодей от электричества». Тесле принадлежит множество важных изобретений, но вряд ли мы остались бы довольны, заменив им Эдисона.

— Почему? — спросил я.

— Тесла массу времени посвящал разработке луча смерти, — пояснил Кэмпбелл.

— Верно, — добавил Рональд Рейган. — Помню, в тридцатые мне дали рольку в фильме про Теслу. Его играл Бела Лугоши.

Устремленный на меня взор мисс Бувье говорил, что я не оправдал ее надежд. Мне безумно хотелось спасти Марло, но я всё яснее сознавал, что лучшего решения нет. Без особой надежды я спросил:

— А этот епископ Чиапаса, Бартоломе де лас Касас? Кто-нибудь знает, что он за птица?

Прикурив от дотлевающего окурка новую сигарету, Саймак сказал:

— Да. Епископа принято считать отцом черного рабства. Именно по его наущению король испанский дозволил своим подданным ввозить в Новый Свет невольников из Африки.

— Вы хотите сказать: можно выбрать этого человека — и рабство не случится? — взволновалась мисс Бувье.

— Полагаю, — кивнул Саймак. — Вопрос в том, удачная ли это мысль. Видите ли, епископ действовал из лучших побуждений и, пожалуй, правильно. В то время в Африке бушевали истребительные межплеменные войны. Епископ рассудил, что захваченных воюющими сторонами людей не убивали бы при наличии рынка пленных. Избавьтесь от торговли живым товаром, и тьма тьмущая африканцев отправится не в рабство в Америку, а на погост, не в Новый, а на тот свет.

— Паршиво, — подал голос Рональд Рейган, — и потом, Сэмми Дэвис-младший — мой друг. Я не допущу, чтоб он не родился.

На миг я ощутил, что потерпел поражение. Перри Мейсон неизменно добивался оправдания своих клиентов, а вот мне не удалось спасти Кристофера Марло для мисс Бувье. Мейсон раскрыл бы тайну фамилии, которую Атигон не назвал по причине ее неблагозвучия, и…

Ну конечно! Ответ лежал на поверхности. С внезапной улыбкой я объявил:

— Имя, которого нет в списке, — Томас Краппер. Его стараниями мы получили смывной бачок! Сохранить великие пьесы Марло можно. Надо только пожертвовать…

Мой голос мало-помалу замер: я увидел, что Макартур мотает головой.

— Когда я впервые просмотрел список, меня поразило, какой он короткий, — взял слово генерал. — Почему там нет никого вроде Гутенберга? Да вот почему — хотя в истории пруд пруди тех, кто совершил нечто значительное, почти в каждом случае то же самое мог бы сделать и кто-нибудь другой.

Он примолк, пыхнул своей кукурузной трубкой и добавил:

— Томас Краппер не изобретал смывной бачок. Он лишь убедил людей принять это новшество. Когда в оккупацию Японии я служил в штабе Паттона, я узнал, что уломать людей на нечто подобное иногда невообразимо трудно. Исходя из собственного опыта, а также из того факта, что Краппер в списке, я отказываюсь считать смывной бачок чем-то неизбежным. Хотим сохранить пьесы Марло — жертвуем бачком.

Я уныло кивнул, соглашаясь с выкладками Макартура; неохотно выразила свое согласие и мисс Бувье. Хотя нас обоих удручало, что Марло придется отправить на заклание, мы не могли присягнуть, что любой другой выбор лучше. Остаток часа промелькнул в болтовне о великом множестве никак не связанных пустяков. Я спросил Кэмпбелла про первую часть собрания, которую пропустил. Он ответил, что всё это время они знакомили Атигона (оказалось, тот схватывал всё на лету) с концепцией юмора.

Пройтись на этот счет я не успел: обстановка изменилась. Мы вновь сидели в ряд перед огромным металлическим лицом. Голосом, подобным дальнему грому, наш хозяин изрек:

— Пора дать мне совет. Если общее согласие достигнуто, он будет принят.

Он/оно зачитал список, и все проголосовали за Марло. Я сидел последним и, когда настал мой черед, сказал:

— Хотелось бы сперва задать несколько вопросов, если вы не против. Каким именно страданием человечество заплатит за раннюю смерть Марло? И если Марло не напишет свои пьесы, как мы узнаем, что чего-то лишились?

— Вопрос правомерный, — пробасил Атигон. — Я устрою так, что Кристофер Марло напишет несколько пьес, а потом его зарежут в драке.

— Далее, — сказал я. — Справедливо ли мое подозрение, что программа обязывает вас отвечать на все правомерные вопросы?

— Да.

— Представим себе следующее развитие событий: Марло в поножовщине только ранили. Все поверили, что он убит, а он выкарабкался, жизнь вел тихую и неприметную и создал все свои великие произведения, однако писал «в сундук», где его труды и пребывают в безвестности по сей день. Вы в состоянии обеспечить такой поворот истории? Достаточная ли пытка — почти на четыре столетия лишиться гениальных творений Марло? Можете ли вы скрытно доставить нам сундук с рукописями Марло? Вы согласны?

— Да, да, да и нет.

Сдерживая улыбку преждевременного торжества, я спросил:

— Почему?

— Чересчур хлопотно.

— А разве на вас не распространяется Галактический закон? — вопросил я. — Вы получили в дар от человечества самое дорогое, что у нас есть, — чувство юмора. И, коль скоро безвозмездного блага нет, не обязаны ли вы вернуть землянам свой долг ценой небольших хлопот?

Атигон вдруг спохватился. На кратчайший миг его лицо напомнило мне физиономию взрослого, которого обвел вокруг пальца малыш. В следующую секунду улыбка инопланетянина стала немного печальной и самую капельку неприятной.

— Мне понятны земные нормы скрытной доставки. Сундук с полным собранием утраченных произведений Кристофера Марло прибудет к вам согласно обычаю.

— При таком условии я тоже отдаю свой голос за Марло, — объявил я, когда окружающее уже расплывалось у меня перед глазами.

Я очнулся. Хайнлайн и Кэмпбелл по-прежнему сидели в моей гостиной, но остальных не было видно. Неужели мое выступление изменило историю так, что они здесь вовсе не появлялись?

И даже не рождались на свет?

Угадав мои страхи, Хайнлайн улыбнулся и сказал:

— Макартур спит в комнате для гостей. Теллер с Рейганом читают в кабинете. Миссис Кеннеди рассердилась на всех нас и укатила в своем лимузине. Не думаю, что нас скоро пригласят на обед в Белый дом.

— Почему? — спросил я. — Сознавайтесь, правое крыло, вы устроили травлю?

— Я бы это так не назвал, — сказал Кэмпбелл с чуть виноватой улыбкой. — Мы помогли миссис К. взглянуть на происходящее под более верным углом. Она полагала, что вы — и мы, остальные, — спасли мир от катастрофы. Но ведь доказательств ноль. Кто же нам поверит?

— Но мы правда спасли мир! — возмутился я.

— Эрл, — промолвил Хайнлайн с укоризной, — мы встретились с тем, кого большинство верующих сочли бы дьяволом. На этой встрече мы всерьез обсуждали убийство ученого-лауреата Нобелевской премии и католического епископа, но взамен постановили укокошить великого писателя, благо он «голубой».

— Вы передергиваете! — возразил я.

— Политические репортажи всегда передергивают, — бодро заметил Кэмпбелл. — И потом, подумайте, каким боком нам вышел бы достоверный отчет об этой встрече! Мы отказались от реальной возможности предотвратить вторую мировую войну, холокост, рабство негров. Да, по веским причинам — но не рассчитывайте, что это убережет нас от народного гнева.

Кивая, я сказал:

— И вы, парни, выставили дамочку на посмешище, потыкав во всё это носом.

— Да, — признал Кэмпбелл, — а куда деваться? Она и без того дулась на нас за то, что мы всех зазвали сюда для «бессмысленной накачки», и долдонила, будто нанятая: встреча прошла ужасно, мы профукали шанс предотвратить холокост и рабство, и чего ради — чтобы сохранить сундук с рукописями, которые никто никогда не захочет прочесть!..

— Минуточку! — не стерпел я. — Почему «бессмысленной»? Я знаю, герой-спаситель мира из меня не получился, но, по-моему, благодаря вашим наставлениям я выступил не без пользы.

— Выступили вы чудесно, только наши наставления тут ни при чем, — сказал Хайнлайн. — Оно и понятно. Атигон извлек всех нас из одного временного канала, а вернул в другой. Выходит, тот вы, что отправился на встречу, и тот, что получил инструкции, — разные люди.

— Вероятно, поэтому Атигон выдергивал нас по очереди, в разные ночи, — поддакнул Кэмпбелл. — Сперва он обмолвился, что породить парадокс путешествий во времени — причинно-следственное кольцо — нельзя, а после старательно создал впечатление, что мы ненароком можем сделать именно это. Не поймай мы его на слове, вся наша суета в конце концов оказалась бы зряшной.

— Макартур считает, хороший способ вводить подчиненных в курс дела, — прибавил Хайнлайн.

Для меня это была китайская грамота, и потому я не горел желанием обсуждать путешествия во времени. Я предпочел узнать:

— Джон, что это вы говорили про сундук с рукописями, которые никто никогда не захочет прочесть?

— Вспомните! — велел Кэмпбелл. — На встрече мисс Бувье сказала, что без великих произведений Марло дети будут расти, не способные читать по-настоящему сложные книги, припоминаете?

— Да, и что же?

— Как в воду глядела, — вздохнул Кэмпбелл. — В том, другом временном канале люди, по-видимому, гораздо образованнее нас. Издателя-то я наверняка найду, но весь этот сундук не принесет такой прибыли, как очередной роман о Перри Мейсоне.

— Другое дело, если бы удалось доказать, что это писанина Марло, — прибавил Хайнлайн, — но у нас только кипа бумаг. Радиоуглеродный анализ подтвердит, что они действительно той поры, но нет никаких документов, нет вообще ничего, что объясняло бы, как они попали из Англии в…

— Минуточку! — перебил я. — Но ведь по правде этого сундука у вас нет, а, парни?

— Говорю же: Рейган с Теллером в вашем кабинете читают, — сказал Хайнлайн. — Мы все порылись в этой фуре, забитой рукописями. Надеялись отыскать что-нибудь хоть наполовину читабельное.

— Собственно, тогда миссис Кеннеди и взбрыкнула, — уточнил Кэмпбелл. — Мы-то полагали, что спасаем великую литературу… в общем, и спасли… но при этом потеряли мир, где образованность позволяла оценить ее по достоинству.

— Погодите! — взмолился я. — Как вы получили этот сундук? Где он был?

Кэмпбелл и Хайнлайн походили на маленьких мальчиков, застигнутых на месте преступления. Неловкое молчание нарушил Хайнлайн:

— Как получили — история неприглядная, особенно для секретной службы. Что касается того, где… гм… Вы с женой уснули, а мы разговорились. Доставить сундук Атигон обещал «скрытно» на земной манер. То есть, с точки зрения Макартура, непременно в простой коричневой обертке. И вдруг мы углядели на вашем участке допотопный дряхлый сортир и вспомнили любовь нашего гостя из космоса к хохмам, а отхожее место у вас без затей, коричневая будочка… Миссис Кеннеди божилась, что наш долг перед человечеством — срочно востребовать сундук, ну и…

— Ваша жена очень любила этот нужник? — спросил Кэмпбелл. — Мы наверняка сумеем его восстановить, если…

— Нет, она мечтала его снести, — успокоил я.

— Славно. Тогда остается последний вопрос: девичья фамилия вашей жены. Это она — Агнес Бетелл?

— Да, — ответил я. — Она — ваша незнакомка. Во сне Агнес выглядела намного старше, поэтому не диво, что вы ее не узнали.

— Оставим лирику, — отмахнулся Кэмпбелл. — Сейчас, Эрл, важно другое: она сидела слева от вас. Значит, либо она посмотрела сон первая, либо увидит его последней.

Утвердительно кивая, Хайнлайн спросил:

— Восемь дней назад она не упоминала о странном сновидении?

— Нет, — сознался я.

— Выходит, увидеть сон ей предстоит сегодня! — воскликнул Кэмпбелл. — Ничто не решено! Мир по-прежнему в опасности, а мы бессильны! Давать наставления бесполезно — мы подготовим одну мисс Бетелл, а на встречу отправится другая.

— Спокойно, парни, — усмехнулся я. — Агнес не один десяток лет состояла при мне секретарем. Это она всегда наводит заключительный глянец на мою работу. Мы как за каменной стеной!

Перевод: Е. Александрова

Content

Ричард Лайон
Последний штрих к истории человечества