Владимир Викторович Бабкин (Марков-Бабкин)

1917: Марш Империи

Посвящается моей семье.

Спасибо всем коллегам и читателям.

Отдельная благодарность Виталию Сергееву.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ ИЗ ЖИЗНИ НЕКОРОНОВАННЫХ ОСОБ

Глава 1. За кулисами спецназа

ИМПЕРИЯ ЕДИНСТВА. РОССИЯ. МИТАВА. ОПЕРАТИВНЫЙ ШТАБ СИЛ СПЕЦИАЛЬНЫХ ОПЕРАЦИЙ. 24 сентября (7 октября) 1917 года.

— В Риме на Государя и Государыню совершено покушение. К счастью бомба не взорвалась. Бомбиста задержали. Нам остается лишь молиться, чтобы сие потрясение не сказалось на беременности Ее Величества.

Генерал граф Слащев-Босфорский с чувством перекрестился на образа в углу, и подполковник Емец последовал его примеру.

— Обереги Богородица матушку нашу. Выяснена ли личность бомбиста?

— Пока известно лишь о том, что бомбист религиозный фанатик. Идет следствие по делу. Мы не Высочайший Следственный комитет и не Имперская СБ, подробности мне не сообщают.

— Понимаю. Нет ли сообщений об иных пострадавших, ваше сиятельство?

Граф бросил хмурый взгляд на вопросившего.

— Цела твоя Иволгина. Жива и здорова насколько мне известно.

Емец, злясь на себя, поспешил добавить:

— Я имел в виду, все ли благополучно с нашей делегацией в Риме.

— Конечно.

Прозвучало довольно двусмысленно, и хозяин кабинета позволил это впечатление усугубить, добавив в сердцах:

— Ромео, блин, и Джульетта!

Побарабанив пальцами и убедившись, что Емец ничего не ответит, командующий Сил специальных операций сухо закруглил тему:

— Ладно, мы отвлеклись. Теперь по делу. Бумаги на твой орден я подписал и представление пошло по инстанции. Склад с химическим оружием ты блестяще захватил, взрыва не допустил, мир спас, так что теперь нужно довести дело до логического завершения — назвать виновных. Толпа репортеров и делегация Красного Креста уже на пути сюда. К их приезду изволь обеспечить имена повинных в злодеяниях против человечества и все такое прочее. Знаю, что ты скажешь. Да, ты не дознаватель, но дознавателей у меня здесь нет и ждать их невозможно. Да и не дадут они результат так быстро. К тому же прессе этого немецкого капитана надо показать целого, со взором горящим и добровольно желающего называть имена. Есть вопросы?

— Так точно, ваше сиятельство! Разрешите вопрос?

— Да.

— Прошу простить, ваше сиятельство, может я чего-то не понимаю, но зачем это все? Ясно же, что вина лежит на государстве, чья армия это совершила и пыталась повторить. Зачем нам обелять Германию?

Слащев встал и, подойдя к окну, некоторое время хмуро разглядывал возящихся с многочисленными газовыми баллонами бойцов ССО.

— Идея соблазнительная, Анатолий, но политически вредная. Сейчас нам невыгодно обобщать и делать виновными всех немцев или всю германскую армию. Нам нужны конкретные виноватые. В Германии сейчас очень нестабильное положение и идет острая схватка между разными группами в борьбе за власть. Скандал с применением химического оружия против мирного населения Риги и так заставил многих в Берлине дистанцироваться от этого преступления. К тому же это привело к вступлению Испании в войну на стороне Антанты. Сейчас же, предотвращенный взрыв складов с отравляющими газами в Митаве, может сделать совершенно одиозной одну из групп влияния в Рейхе. Как раз ту, которая выступает за продолжение войны любой ценой. Вспомни, как кайзеру пришлось публично приносить извинения за гибель французского короля под германскими бомбами. В общем, Анатолий Юрьевич, явите миру свой талант убеждения в очередной раз, и добудьте для России имена виновных.

* * *

ИМПЕРИЯ ЕДИНСТВА. РОССИЯ. МИТАВА. ОПЕРАТИВНЫЙ ШТАБ СИЛ СПЕЦИАЛЬНЫХ ОПЕРАЦИЙ. 24 сентября (7 октября) 1917 года.

— Вот мы и свиделись, Емец.

Обладатель волчьей шапки злобно сверкнул глазами, но окинув взором полный офицеров штабной коридор, ощерился с деланным сожалением:

— Жаль, что тут так людно. Но ты все равно от меня не сбежишь!

Емец сочувственно кивнул:

— Подумать только, есаул Шкуро, вам опять мешают обстоятельства! Так мой вызов на дуэль все еще актуален. А пока, можете, согласно Уставу, поприветствовать старшего по чину.

Шкуро дернулся было вперед, но его «волчья свита» удержала своего атамана от необдуманного выпада, чем тут же не преминул воспользоваться Емец, спросив с издевкой:

— Вы никак хотели попытаться ударить старшего по чину, да еще и в присутствии младших офицеров? А хорошо ли это?

Есаул с ненавистью глядел на подполковника.

— Слышишь ты, заморыш благородный! Я, Андрей Шкуро, и я всегда получаю то, на что глаз мой ляжет. И бабу твою я получу, прячь ты ее хоть в каких дворцах, понятно тебе? И если баба твоя пробила тебе новый чин, это не значит, что я отступлюсь. И бабу твою я получу, и тебя всласть нагайкой выпорю. Попомни мое слово, Емец.

Тот усмехнулся:

— Ну, вот это вряд ли у тебя получится, есаул. Но я запомню. И напомню в свое время, уж поверь. Всласть напомню.

* * *

ИМПЕРИЯ ЕДИНСТВА. РОССИЯ. МИТАВА. 24 сентября (7 октября) 1917 года.

Подполковник Емец оценивающе разглядывал сидящего на табурете капитана. Тот с вызовом глядел на взявшего его в плен русского офицера. Что ж, примерно чего-то такого Анатолий Юрьевич и ожидал.

Изучив допрашиваемого, подполковник Емец задал вопрос германцу на его языке:

— Ваше имя и чин.

Немец холодно процедил:

— Гауптман Клаус Вебер. Это все, что я обязан вам отвечать по Гаагской конвенции 1907 года. Напомню вам также, герр подполковник, что согласно «Главы II. О военнопленных» означенной Конвенции, военнопленные находятся во власти неприятельского правительства, а не отдельных лиц или отрядов, взявших их в плен. С ними надлежит обращаться человеколюбиво.

Подполковник согласно кивнул и заметил:

— Скажу больше, согласно статье 17-й военнопленные офицеры получают оклад, на который имеют право офицеры того же ранга страны, где они задержаны, под условием возмещения такового расхода их Правительством.

Вебер насторожился:

— Это вы к чему сказали?

— К тому, герр гауптман, что я прекрасно знаком с содержанием этой Конвенции. А ее статья 23-я, кстати, прямо запрещает, при выборе средств нанесения вреда неприятелю, использовать яды и отравляющие газы, а также употреблять оружие, снаряды или вещества, способные причинять излишние страдания. Кроме того, преамбула этой же Конвенции определяет, что воюющая сторона, которая нарушит постановления указанного Положения, будет ответственна за все действия, совершенные лицами, входящими в состав ее военных сил. За ваши действия, герр гауптман.

Тот пожал плечами:

— Это война. Она не делается чистыми руками.

— Тогда не ссылайтесь на Гаагскую конвенцию. Мы воздаем дань уважения тем немецким солдатам и офицерам, которые воюют честно, соблюдая законы и обычаи войны. Тому свидетельством мемориалы морякам «Гебена», «Бреслау» и всем тем, кто погиб, исполняя свой долг при Моонзунде. Но мы не признаем действие Конвенции в отношении лиц, виновных в применении отравляющих газов, в особенности тех лиц, которые виновны в применении химического оружия против мирного населения. Обстрел кварталов Риги и попытка применить отравляющие газы в Митаве, ставят Рейх в ситуацию, когда высшее руководство Германии и государство в целом должны отвечать за действия отдельных лиц, отдавших преступные приказы. Позор международного трибунала ляжет на весь ваш Фатерлянд, герр Вебер. Подумайте над этим.

Немец молчал.

— Что ж, герр Вебер, если вы не хотите со мной говорить, то у меня хватает дел и без вас. Вас ждет следствие, ждут репортеры, вон за той дверью вас ждет позор. Так что забвения я вам не обещаю. Вашу роль в позоре Рейха не забудут в Германии.

— Это была моя личная инициатива. Германия и кайзер тут ни при чем.

— Что вы говорите! А Ригу тоже вы приказали обстреливать химическими снарядами?

Гауптман промолчал.

— Я ценю вашу попытку самопожертвования, но не стоит, уверяю вас. О том, что приказ об обстреле Риги отдал командующий 8-й армии генерал фон Гутьер нам известно. Известно так же то, что он отдал приказ нанести повторный удар перед тем, как застрелиться, опасаясь казни за Моонзундскую катастрофу. Новый преступный приказ о применении против города химического оружия отменили из Берлина, но сей факт имел место. И нынешний приказ о взрыве складов с химическим оружием в Митаве отдавал никак не покойный фон Гутьер. Равно как отдать такой приказ сами вы не могли, это не ваш уровень. И охрана складов нам достаточно дала показаний о происходящем. Поэтому, либо отвечаете лично вы и вместе с вами вся Германия, либо назовите мне того, кто отдал этот новый преступный приказ.

Емец закрыл папку и поднялся из-за стола.

— Гауптман Вебер, я нисколько не сомневаюсь в вашей готовности умереть за Фатерлянд. Но найдите в себе мужество не позорить Рейх. Там за дверью дюжина репортеров из десятка стран, а в столице Рейха уже ищут козлов отпущения. Помогите Германии, а заодно и самому себе.

— Чего вы от меня хотите?

— Я даю вам шанс, Вебер. Волею случая, вы не совершили этого преступления в Митаве. Не берите грех на душу и сейчас — назовите настоящих виновных, всех тех, кто отдавал преступные приказы и кого следует посадить на скамью подсудимых. Назовите их, и скажите, где нам их искать. И мы их найдем.

— Зачем вам это все?

— А затем, что мы не хотим, чтобы, когда бы то ни было, германские генералы и офицеры могли сказать: «мы лишь выполняли приказ». За каждое преступление придется отвечать лично. Пусть все помнят об этом.

* * *

ИМПЕРИЯ ЕДИНСТВА. РОССИЯ. МИТАВА. ОПЕРАТИВНЫЙ ШТАБ СИЛ СПЕЦИАЛЬНЫХ ОПЕРАЦИЙ. 24 сентября (7 октября) 1917 года.

Слащев все так же хмуро глядел на суету за окном. Глядел, но мысли его были об ином.

Беспокойное ему досталось хозяйство. Точнее, беспокойное хозяйство создал он сам, формируя по повелению Михаила Второго подразделения Сил специальных операций. Задачи, поставленные перед ним, требовали срочного создания мобильных отрядов, умеющих решать самые разнообразные задачи как в тылу противника, так и на своей территории. Решать эффективно, неожиданно для противника и молниеносно.

Дерзкое похищение царя и наследника трона Болгарии, доставка означенных лиц дирижаблем в Москву, государственный переворот в Болгарии под видом отречения от престола в пользу нового царя Бориса, вскрытие системы фортов, охраняющих вход в Проливы, операции, призванные помочь армии взять Константинополь и Дарданеллы, Антиохия, Иерусалим, Галиция, Курляндия, горы Словакии, мосты Германии и Австро-Венгрии. Чего стоила покупка Емцем мостов через Марицу, открывшая дорогу русской армии в Восточной Фракии или сегодняшний блестящий захват им же складов с химическим оружием уже здесь, в Митаве.

Все это требовало множества инициативных и дерзких командиров, которых граф Слащев-Босфорский собирал словно жемчужины по всей армии русской. Но дерзость и инициативность на фронте часто оборачивалась стычками, и не только словесными, уже в тылу, слишком уж яркие собрались личности, слишком уж своевольные и болезненно честолюбивые. Возможно, когда-нибудь потом, лет через десять, Силы специальных операций и приобретут степенность и благообразность, но пока, пока все сшито буквально на грубую нитку, конфликты случались регулярно.

Вот происходило на его глазах прямо все то, что так блестяще описал Александр Дюма в своих «Трех мушкетерах», замени только гвардейцев кардинала на «Кубанский конный отряд особого назначения» есаула Шкуро, а мушкетеров на, к примеру, «жестянщиков Емца» — Особую моторизированную роту подполковника Анатолия Емца, регулярно ввязывающихся в стычки между собой. И не только между собой.

Или та же поручик Иволгина — чем не Миледи Винтер и Констанция Бонасье в одном лице? Блестящая операция в Софии, позволившая осуществить дерзкое похищение болгарских царя и наследника, во многом стала возможной именно благодаря великолепной работе Натальи Иволгиной. И не только эта операция.

Но в тылу она вдруг начинала притягивать к себе внимание мужчин, да так, что нередко становилась источником конфликтов и даже поводом для дуэлей, как тот же, уже ставший легендарным вызов на дуэль есаула Шкуро тогда еще капитаном Емцем. Шкуро тогда нашел формальный повод уклониться от дуэли, но, как говорится, осадочек-то остался.

И хорошо вовремя поступил запрос на поиск кандидатуры камер-фрейлины для юной Императрицы Марии, так что Слащев, пусть и скрепя сердце, все же подал ее кандидатуру на рассмотрение Государя. Нужно ли говорить, что Михаила Второго ее кандидатура устроила? Зря что ли при Дворе он собирает столько неординарных личностей?

Так что, пусть ССО и лишилась блестящего офицера, но граф тешил себя надеждой на то, что Империя в целом от этого только выиграла. И теперь он с некоторым замиранием сердца следил за новостями Двора, внутренне ожидая того момента, когда Иволгина освоится и проявит себя во всю ширь своего выдающегося таланта.

Или взять того же Емца. Умница, тонкий психолог, прекрасный аналитик, офицер, который так часто просто виртуозно решает самые немыслимые вопросы, тем не менее, регулярно нарывается на различные неприятности в тылу.

И таких кадров у Слащева полный комплект. Хоть приключенческий роман пиши. Хоть мемуары.

Глава 2. Да грянет бал!

РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ. РИМ. САПИЕНЦА — РИМСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ. 24 сентября (7 октября) 1917 года.

— Маргарита Анкона, Ассоциация женщин. Ваше Императорское Величество, мы наслышаны о том, что в России женщины имеют избирательные права наравне с мужчинами. Считаете ли вы, что и в вашей родной Италии следует дать женщинам избирательные права?

Бывшая принцесса Иоланда Савойская улыбнулась.

— Благодарю вас за вопрос, синьора Анкона. Как Императрица иностранного государства я не имею права и не считаю возможным комментировать события в Италии или навязывать свое видение по тому или иному вопросу внутриитальянской жизни. Могу лишь сказать, что в России и Ромее женщины получили не только избирательные права наравне с мужчинами, но и вообще права женщин и мужчин в Империи Единства сейчас равны. Женщины, например, могут свободно служить на госслужбе, в армии или авиации. Стоящая рядом со мной моя камер-фрейлина Наталья Иволгина является действующим офицером русских Сил специальных операций.

Собравшиеся дамы ахнули и с завистью уставились на невозмутимо стоявшую Иволгину, затянутую в столь выгодно (возможно и несколько вызывающе) подчеркивающую фигуру армейскую униформу. Сиял боевой орден на груди, горела золотом рукоять наградной сабли с темляком георгиевской ленты. Настоящее живое воплощение патриотического плаката ведомства графа Суворина. Да и слава русских ССО уже проникла в Европу, придавая сказанному Императрицей Марией Викторовной дополнительный шарм.

Вот только мало кто из присутствующих на этой встрече представлял себе насколько опасной может быть сия двадцатипятилетняя барышня, невозмутимо стоящая у кресла Императрицы Единства. И если потребуется защитить свою Государыню от любой опасности, то эта милая мадмуазель мгновенно превратится в вышколенную машину смертоубийства, не знающую пощады и сомнения.

Хотя сама Иволгина предпочитала добиваться результата без шумных эффектов, считая стрельбу грубой работой, свидетельствующей и полном провале поставленной задачи. А провалов она не любила. Как и тех, кто в них был повинен.

А Императрица тем временем расписывала достоинства своей камер-фрейлины, явно наслаждаясь производимым эффектом:

— Итак, дамы и господа, имею честь рекомендовать вашему вниманию потомственную дворянку Наталью Иволгину, дочь генерала Николая Иволгина. Выпускница Петроградского Смольного института благородных девиц, член Петроградского стрелкового клуба, член Петроградского автомотоклуба. На фронте с первого месяца войны. Кавалер-дама Ордена Святой Анны третьей степени с мечами и бантом. Награждена «Георгиевским оружием за храбрость». За отличие на поле боя досрочно произведена в чин поручика.

Наталья стоически терпела это театральное представление, которое рекомендовал устроить граф Суворин. Что делать, придется побыть рекламным плакатом, чего не сделаешь для пропаганды и прикрытия своей неофициальной деятельности. Зато можно представить, какой эффект это все произведет в Европе, да и поток добровольцев в армию и в авиацию резко увеличится.

— И наконец, камер-фрейлина поручик Иволгина горячая сторонница женского равноправия во всем мире и новой жизни женщин в современном обществе. Равные права, просвещение, медицина, возможность равных возможностей — все это будет обсуждаться в новой газете «Женский взгляд», учредителем которой выступила синьора Иволгина. Я горячо поддерживаю это начинание и надеюсь стать постоянным автором этого издания.

* * *

ИМПЕРИЯ ЕДИНСТВА. РОССИЯ. МИТАВА. ОПЕРАТИВНЫЙ ШТАБ СИЛ СПЕЦИАЛЬНЫХ ОПЕРАЦИЙ. 24 сентября (7 октября) 1917 года.

— Так что там с тем немцем? Репортеры и делегация Красного Креста уже на подъезде к нам. Что удалось выяснить?

Емец доложил по всей форме.

— Ваше сиятельство! Из полученных в ходе дознания сведений удалось установить следующее. Первое. Непосредственным исполнителем несостоявшегося подрыва склада с отравляющими баллонами действительно был гауптман Вебер, и он это признает. Второе. По его словам, приказ о взрыве пришел по инстанции от командующего 8-й армией генерала фон Кирхбаха, но, судя по всему, этот приказ отдал главнокомандующий группой армий «Эйхгорн» генерал-фельдмаршал Герман фон Эйхгорн, хотя подтвердить документально мы это не можем. Впрочем, в портфеле у Вебера достаточно других интересных документов, в том числе и тех, что мы сможем продемонстрировать международной прессе. И, третье. Сам гауптман Вебер, снимая ответственность с кайзера и всей Германии, готов свидетельствовать против генерала фон Кирхбаха, готов дать показания трибуналу и говорить с репортерами об этом деле.

Командующий ССО удовлетворенно кивнул.

— Прекрасная работа, Анатолий Юрьевич. Готовьте пациента к встрече с прессой.

— Слушаюсь, ваше сиятельство.

— Что-то еще?

Подполковник кивнул:

— Так точно, ваше сиятельство. Имеется личный вопрос, если позволите.

— Гм, ну, давай свой «личный вопрос», хотя он мне заранее не нравится.

— Ваше сиятельство, я повторно намерен требовать сатисфакции от есаула Шкуро.

— О, Господи, Емец, нашел время. Тебе, что, мало моего решительного запрета на дуэли?

— Я верен Государю Императору и чту вас, как отца-командира, но я требую созыва офицерского суда чести. Негодяй и мерзавец Шкуро не может служить в рядах ССО, не говоря уж о нетерпимости сего положения для моей чести.

Слащев едва удержался от едкой реплики относительно того, что негодяи, мерзавцы, а часто и полные отморозки отнюдь не редкость в их конторе, такова специфика их деятельности. Но вслух генерал смягчил формулировки.

— Емец, ты должен понять, что дуэли сейчас идут на пользу врагу. Наша контора почти вся состоит из людей, которые не терпят друг друга. Если я позволю дуэли, то русская армия лишится самых эффективных своих отрядов.

— Ваше сиятельство, я потомственный дворянин и офицер Лейб-Гвардии Его Императорского Величества Георгиевского полка. И если вы мне откажете в моем праве удовлетворения чести, то я, как Кавалер Ордена Святого Архистратига Михаила и Кавалер Ордена Святого Георгия, обращусь к Августейшему шефу моего полка Государю Императору Михаилу Александровичу. Верю, что Его Величество чтит кодекс чести, а также помнит о временах, когда я, в числе прочих георгиевцев, был рядом с ним со времен подавления мятежа в Ставке Верховного Главнокомандующего в Могилеве. Равно как и в прочих местах, где Государю Императору требовались верность и честь.

Император помнит об этом, тут командующий не сомневался. Как и помнит о том, как сам Яков Слащев вел ночью мятежный Лейб-Гвардии Финляндский запасной полк на захват Зимнего дворца и на арест (а, возможно, и на убийство!) только-только взошедшего на престол Михаила Второго. Лишь чудо тогда спасло Царя и всю Россию. Император простил полковника Слащева и возвысил его, хотя тот, раскаиваясь, просил не за себя, а за тех, кого он подбил на выступление. Простил и дал шанс искупить.

А остальных мятежников повесили в Москве на Болотной площади. Стройными рядами повесили, включая бывших Великих Князей, депутатов Госдумы, генералов, промышленников, землевладельцев и прочих, кто активно участвовал в заговорах против Его Величества.

И Слащев всегда помнил, что он тоже должен был там висеть на потеху публике, как кольцо краковской колбасы на Рождество. А потому служил Государю не за страх, а за совесть.

И не счесть, сколько благодарственных свечей он поставил в храмах, благодаря Бога, что не дал Он ему стать цареубийцей, и не дал истории России пойти по иному пути.

Емец бросил на чашу весов еще один весомый аргумент:

— Тем более что речь идет о чести известной вам дамы.

Командующий ССО хмуро глядел на подполковника.

— Вот только не говори, что он привселюдно оскорбил камер-фрейлину Ее Величества.

— Не скрою, имя не было произнесено, но о ком речь, было понятно каждому. Тому было множество свидетелей, ваше сиятельство. И в сложившейся ситуации, я, как вы понимаете, не могу не вызвать мерзавца на дуэль.

Слащев чертыхнулся про себя. Дуэлянты, мать их! «Три мушкетера» на сцене погорелого театра!

Нет, понятно, что Шкуро давно и упорно нарывался на неприятности, а упрямство не компенсирует отсутствие здравого смысла. Ведь одно дело нахамить даме, другое, если эта дама сама является офицером ССО и сама в состоянии отстрелить голову хаму, а третье, если эта же дама вдруг еще и возвысилась до личной камер-фрейлины Государыни. Тут надо быть круглым идиотом. Или есаулом Шкуро, если этот упрямый осел не желает понимать очевидного.

Но и Емец рвется на рожон, правда, этот хотя бы понимает в какие игры он играет и во имя чего. Эдакий «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский». Весь такой себе на уме и с благородством на лице. Играет в оскорбленное достоинство.

И, главное, предмет их спора ныне вне их досягаемости. И даже, более того, дама сия дала от ворот поворот им обоим! Эх, Иволгина-Иволгина, ты уже далеко, а битва за твою благосклонность все никак не утихнет! Что ж ты делаешь с мужчинами!

— Если ты Шкуро вышибешь мозги, то я буду вынужден отправить тебя под трибунал, а там тебя спасти может лишь Государь Император.

Емец позволил себе смиренно потупить взор и вздохнуть, говоря:

— Я приклоню колени пред Его Величеством и буду просить о помиловании.

— А тебе никто никогда не говорили, что в тебе умер великий актер, а, Анатолий?

Тот вновь вздохнул.

— Видимо, недостаточно хороший актер, ваше сиятельство, раз вы думаете, что я играю. Я же от всего сердца.

— Да ты романтик, как я погляжу.

— В некотором роде, ваше сиятельство.

Командующий хмыкнул и, побарабанив пальцами по столу, выдал свое резюме:

— В общем так, Емец. Твоя позиция мне понятна и, скажу более, вызывает симпатию. Честь дамы — это святое, тем более если речь идет о персоне, столь близкой к трону. Но, вопрос с судом офицерской чести придется отложить до лучших времен. Есаул Шкуро уже отбыл в глубокий рейд по германским тылам и дату его возвращения я назвать не могу по понятным причинам. Так что, подполковник Емец, потрудитесь вернуться к своим обязанностям.

— Слушаюсь, ваше сиятельство!

— Так-то лучше. Готовьте пациента к публичному вскрытию. Репортеры уже близко.

* * *

РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ. РИМ. КВИРИНАЛЬСКИЙ ДВОРЕЦ. 24 сентября (7 октября) 1917 года. Несколько ранее.

— Ты видела безумца?

Это был первый вопрос, который сегодня задала Императрица Мария по возвращению Натальи в Квиринальский дворец.

— Да, Ваше Величество. Не только видела, но и присутствовала на допросе, и даже задала ему несколько своих вопросов. Через переводчика, разумеется.

Во внимательном и пытливом взгляде юной Царицы, Иволгиной ясно виделось внутреннее смятение и большое беспокойство, которое охватило душу монаршей особы.

— И что ты скажешь об этом деле?

Отвечать следовало очень осторожно, поскольку тема была весьма щекотливой и чреватой непредсказуемыми последствиями. Особенно с учетом ее беременности.

— По личному поручению главы Имперской Службы безопасности генерала Ходнева следствие по делу поручено полковнику ИСБ Чернову. Говорят, что он очень толковый специалист. На меня он произвел хорошее впечатление. Теперь относительно личности самого бомбиста. Человек, бросивший бомбу в ваш автомобиль, это португалец, тридцати трех лет от роду. Бросил жену и детей, отправился странствовать. Был в толпе при очередном Фатимском чуде. Религиозный фанатик, которому якобы было какое-то видение. Вы очень метко назвали его безумцем, ибо он таковым и является на самом деле.

— Какого рода видение? Кого он увидел?

— Он утверждает, что видел светящийся силуэт, который он считает образом Девы Марии.

Императрица Мария прошлась по своим бывшим апартаментам, и хорошо знакомая обстановка сейчас явно тяготила старшую дочь итальянского короля.

— То, что кричал этот человек там, на улице, после того, как бросил бомбу, все эти его крики об Антихристе и Армагеддоне, все это ему было сказано в этом видении? Или это его личные выводы?

— Его сознание помутилось, речи путаны, в воспаленном воображении фанатика все время возникают какие-то образы, он слышит голоса. Думаю, что хороший психиатр смог бы разобраться через некоторое время. Возможно, через довольно продолжительное время. — Иволгина постаралась перевести доклад на менее щекотливую тему. — Меня беспокоит другое, Ваше Величество. Это человек явно не сам собирал эту бомбу, поскольку ровным счетом ничего не смыслит во взрывчатых веществах. С другой стороны, бомба совершенно кустарная, сделана явным дилетантом. Из чего я бы сделала вывод о том, что у него были какие-то сочувствующие, но это явно не профессионалы.

Государыня кивнула.

— Да, тогда в Таранто та бомба взорвалась…

— Точно так, Ваше Величество. Ту бомбу делали профессионалы из группы Бориса Савинкова, а эту — какие-то самоучки с кривыми руками.

Наталья постаралась хотя бы немного разрядить обстановку, прекрасно зная, что это воспоминание крайне болезненное для ее госпожи. Лишь чудо, толщина дубовых досок трибуны да отчаянный прыжок помощника князя Волконского господина Жилина, прикрывшего принцессу Иоланду своим телом, уберег тогда будущую русскую Императрицу от верной гибели.

Но Царицу было непросто сбить с линии ее размышлений. Упрямство было фамильной чертой не только Романовых.

— Натали, что говорил этот безумец во время допроса об Армагеддоне?

Досадуя на неудавшуюся попытку, перевести разговор на другую тему, Иволгина была вынуждена отвечать. А что отвечать? Императрица сама все слышала там на улице. И многие слышали вокруг: «Шестой Ангел вылил чашу свою в великую реку Евфрат: и высохла в ней вода, чтобы готов был путь царям от восхода солнечного… И я увидел жену, сидящую на звере багряном… И жена облечена была в порфиру и багряницу, украшена золотом, драгоценными камнями и жемчугом… Горе, горе тебе, великий город! Рим — блудница вавилонская, вновь возрождается! Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть!» И надо же было так совпасть, что прибывшая с Востока Государыня была в багряном платье, а случайно подвернувшийся один из коней охраны, на котором она вернулась на место происшествия, оказался именно рыжим! Да еще и в момент провозглашения возрождения Римской Империи! Это был не просто скандал, это могло иметь катастрофические последствия. Столько сил, времени и денег было положено на создание образа «Благословенной Марии», а тут такое! Да, и, вообще.

— Это трудно назвать связной речью, Ваше Величество. Его разум помутнен. Он все время выкрикивал какие-то цитаты из Библии, причем довольно хаотически, перескакивая с одного места на другое. Все время впадал то в глубокое отчаяние, то случалась с ним вспышка ярости, то вновь наступала депрессия, и тогда он лишь бормотал проклятия.

— В чей адрес?

— В том числе и в свой собственный, проклиная себя за то, что не смог осуществить задуманное. Сейчас с ним работают дознаватели, в том числе и римские. Ваш царственный отец прислал одного из лучших психиатров Италии. Думаю, что со временем у нас будет больше сведений. Служба безопасности и полиция ищут след сообщника или сообщников. Но, Ваше Величество, не следует забывать о другом покушении, о котором предупреждала баронесса Эфрусси де Ротшильд. Возможно было бы благоразумным отменить сегодняшние встречи? Те же суфражистки, с которыми вы желаете встретиться, весьма опасны и терроризм у них в почете.

— Ты же сама докладывала о том, что в среде этих самых суфражисток я весьма популярна.

— Это так, Государыня. Но никто не может гарантировать, что в их рядах не появится та, которая пронесет бомбу или пистолет на эту встречу. Кого-то из них могут подкупить, запугать, шантажировать. Конечно, в зале будет ваша охрана, в толпе будут барышни из службы безопасности, я буду рядом, в конце концов, но…

Императрица покачала головой.

— Нет, Натали. Ты и так вычеркнула из списка всех, кто вызывал у тебя сомнения. Я не могу отказаться от этих встреч. Заседание совета общества «Италия-Россия», доклад принципессы Боргезе о моих интересах в Италии, встреча со знаковыми семьями и людьми на вилле Боргезе, газета, суфражистки те же. Это большая политика и Большая Игра. И ты, как глава моей личной разведки, должна это прекрасно понимать.

— Да, моя Государыня.

— Суфражистки — наши агенты влияния, как сказал бы мой царственный супруг. Они — тот самый вагон динамита, который взорвет патриархальную консервативную Европу. Россия и Ромея уже стали образцом для подражания, и мы должны сохранить идеологическое лидерство среди пассионарной публики.

— Да, моя Государыня.

— И вот еще что, Натали. В Рим прибыла французская Августейшая семья. России нужен союз с Францией и нужны хорошие отношения с французской монаршьей семьей. А посему, мне нужны сведения из первых рук о том, что происходит вокруг юного короля, его королевы-матери и Изабеллы-младшей. И нужно переключить внимание матери и дочери с моей персоны на другие дела и перспективы. Ты меня понимаешь?

— Да, моя Государыня. Задачу я поняла.

Что ж тут не понять, если Изабелла-младшая мечтала (да и мечтает) выйти замуж за русского Императора, а французская королевская семья видит в браке Михаила Второго с итальянской принцессой не только досадное недоразумение, но и прямую угрозу Франции? А при таких раскладах так легко возникает соблазн зайти очень далеко.

Очень далеко.

Если дать такую возможность. И не принять меры предосторожности.

Что ж, как говорится: «Если занять людей их собственным делом, то в чужие дела они уже не сунут носа», не так ли?

* * *

РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ. РИМ. САПИЕНЦА — РИМСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ. 24 сентября (7 октября) 1917 года.

И вот теперь Натали стояла у кресла своей повелительницы и готова была в любой момент стать тем последним заслоном, который спасет Императрицу Марию в случае возникновения реальной угрозы.

А собравшейся публике палец в рот не клади, ибо откусят по самое ого-го. Одно слово — суфражистки.

— Кристабель Панкхёрст, Женский социально-политический союз, Великобритания. Правда ли, что многие женщины из Европы и Америки, которые не готовы мириться с ущемлением своих прав, переехали сейчас в Россию и многие из них записались в русскую армию? И второй вопрос, с вашего позволения, Ваше Императорское Величество. Считаете ли вы справедливой борьбу женщин за свои права?

— Благодарю вас за хороший вопрос, синьора Панкхёрст. Да, в Россию и Ромею сейчас устремились многие женщины, это правда. В Единстве не делают различий в правах мужчин и женщин, не случайно наше общество зовётся Единством, а наша основная идея — Освобождение и Служение обществу. Что касается борьбы за женские права в Европе и мире, то, конечно, я им симпатизирую. Однако я против любых насильственных действий, тем более против взрывов бомб и прочего непотребства.

— Но, простите, Ваше Величество, а если мужчины-шовинисты не хотят видеть в нас людей?

Маша развела руками.

— Ну, что я могу тут посоветовать? Боритесь мирными методами. Или приезжайте к нам, у нас всех встречают по способностям, а не по особенностям предметов гардероба. Вообще же, как говорится, мужчинам проще дать женщинам то, что они требуют, иначе они возьмут это сами. Мирными методами, разумеется…

* * *

ИМПЕРИЯ ЕДИНСТВА. РОССИЯ. МИТАВА. ОПЕРАТИВНЫЙ ШТАБ СИЛ СПЕЦИАЛЬНЫХ ОПЕРАЦИЙ. 24 сентября (7 октября) 1917 года.

Слащев обвел взглядом присутствующих офицеров.

— Итак, господа. Поступили новые данные разведки. Судя по всему, германцы начали спешный вывод своих войск из Курляндии. Не мне вам рассказывать об отчаянном положении союзных войск на Западном фронте, а судя по всему, именно туда и перебрасываются войска с нашего участка. Наша задача максимально затруднить и замедлить отвод немецких войск, давая возможность американцам перебросить во Францию дополнительные дивизии.

Граф указал на карту.

— После взятия нашими войсками Либавы, Виндавы, Митавы и Шавли, 20-й армейский корпус немцев оказался на севере Курляндии под угрозой окружения. Сплошной линии фронта там, как вы понимаете, нет, равно как и сил на полноценное окружение у нас недостаточно. Однако, особенности грунта Прибалтийского края и начавшаяся осенняя распутица, привязывают германский корпус к дорогам. По поступившим сведениям, одним из пунктов, через который планируется эвакуация частей корпуса, станет узловая станция Туккум, соединяющая дороги на Виндаву, Митаву и Ригу. После завершения вывода войск, команде минеров поставлена задача уничтожить все стрелочное хозяйство на указанной станции, взорвать вокзальные строения и депо, что, как вы понимаете, весьма затруднит наши собственные транспортные возможности.

Емец смотрел на карту, уже понимая, куда их направят в этот раз. В принципе, Туккум не единственная узловая станция в этом районе, но потеря контроля над ней действительно существенно затормозит немцев.

Генерал меж тем перешел к сути.

— Итак, господа, слушай боевой приказ! Силами Особой моторизированной роты подполковника Емца, совместно с приданным бронепоездом «Меч Освобождения» под командованием подполковника Смирнова, овладеть узловой станцией Туккум и обеспечить сохранность оборудования станции до подхода основных сил русской армии. Командует операцией подполковник Емец. В случае невозможности оборонять станцию, приоритетом будет вывод из строя стрелочного оборудования, без уничтожения прочей инфраструктуры и капитальных строений. Главное — станция Туккум не должна пропускать немцев минимум три дня.

* * *

РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ. РИМ. ПОСОЛЬСТВО ИМПЕРИИ ЕДИНСТВА. 24 сентября (7 октября) 1917 года.

Полковник Чернов еще раз перебрал протоколы допроса безумного бомбиста. Почерпнуть в ходе дознания удалось не так уж и много. На первый взгляд действительно похоже, что здесь и в самом деле имеет место классический случай съехавшего с катушек одиночки. Но, кто-то ведь собрал эту злосчастную бомбу для этого горе-террориста? Он ведь ее не на местном базаре купил. Да и путешествие из Португалии в Италию тоже стоит денег, а их у данной персоны отнюдь не так и много за душой. Да и еще одна настораживающая странность — оказался он в нужное время в нужном месте, для того, чтобы суметь забросить бомбу в проезжавшее Императорское авто. И это невзирая на наличие охраны и прочих мер предосторожности.

Случайность? Совпадение? Но Чернову жалование платили вовсе не за то, чтобы он отмахивался от странных совпадений.

Очень похоже, что горе-бомбиста вели и его действиями руководил неизвестный, но опытный кукловод. Однако, как тогда с этим сочетается кустарность бомбы, которая в итоге и не взорвалась? Или она и не должна была взорваться? Поди знай. Хотя эксперты утверждают, что взорваться она вполне могла, и осечка была лишь делом случая и небрежности при ее сборке.

Так что, это или стечение обстоятельств, или же это очень и очень тонкая игра. И, судя по всему, генерал Ходнев придерживается именно второй версии, иначе зачем он поручил следствие именно Чернову с его знаменитой и всех раздражающей въедливостью?

А слухи о том, что именно кричал фанатик, уже поползли. И судя по темпу продвижения сенсации, к ее восприятию уже было все готово.

Но то ли это покушение, которое они ждали сегодня? Или оно только грядет?

Чернов лишь вздохнул.

Нервная у него служба, что и говорить.

Придется копать.

* * *

РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ. РИМ. КВИРИНАЛЬСКИЙ ДВОРЕЦ. 24 сентября (7 октября) 1917 года.

И грянул бал в честь двойной коронации, где центральными фигурами были конечно же два новоиспеченных Императора — римский и французский, а с ними вместе и их Августейшие семейства. Что ж, сегодня их праздник, так что даже Император Единства и принц Уэльский должны были поступиться, отойдя на второй план.

— Ваше Императорское Величество! Разрешите отрекомендоваться — капитан Шарль де Голль, личный адъютант Его Императорского Величества Императора Генриха Первого Французского. Нижайше прошу простить мою дерзость, но дозволено ли мне будет похитить вашу камер-фрейлину? Я осмелюсь пригласить мадмуазель Иволгину на танец.

Императрица Мария бросила короткий взгляд на Иволгину и улыбнулась долговязому французу.

— Не возражаю, если конечно мадмуазель Иволгина не против.

Наталья кивнула. И вот они уже кружили в огромном зале дворца среди сотен таких же пар. Впрочем, таких же, да не очень, ведь если кавалеров в военных мундирах в зале хватало, то вот Иволгина среди дам была такая одна. Так что не было ничего удивительного в том, что на них постоянно косились и даже откровенно оглядывались.

Однако, судя по всему, французскому капитану льстило такое внимание, и он буквально расцвел от гордости.

— Мадмуазель Иволгина… Или вы предпочитаете обращение «госпожа поручик»?

— Как угодно, мсье де Голль, мы же не на плацу.

— Совершенно с вами согласен. И пожалуйста, обращайтесь ко мне Шарль, тем более что мы равны по положению при Дворе, мы оба офицеры примерно в одном чине, да и я не так уж вас и старше, ведь мне всего-то двадцать шесть лет.

Наталья улыбнулась.

— У меня такое ощущение, что вы наводили обо мне справки. Вы всегда так делаете, когда хотите пригласить даму на танец?

— О, нет, это исключительный случай, коронация, протокол и все такое. Никак нельзя оконфузиться, сами понимаете, тем более что вы, мадмуазель Иволгина, в самом центре всеобщего внимания.

Иволгина рассмеялась.

— О, нет, Шарль, вы мне слишком льстите. Безусловно, в центре всеобщего внимания в этом зале находятся царственные особы — Императоры, Императрицы, короли и королевы, цари и царицы, принцы и принцессы. Нам же, простым смертным, остается довольствоваться лишь отблеском их величия.

— Часто лучи славы затмевают блеск величия, мадмуазель Иволгина…

— Для вас — Натали.

— Благодарю вас, Натали. Вы ведь воевали, не так ли? Ордена и оружие «За храбрость» просто так не дают.

— Да, я воевала. Но и наш Государь Михаил Второй прошел всю эту войну, лично водя своих солдат на пулеметы противника. А победы в Проливах и при Моонзунде доказали и его стратегический гений, как командующего. За это солдаты его и ценят.

Француз кивнул, досадуя на такой поворот темы.

— Уверен, что наш Император Анри, когда подрастет, докажет миру и свой гений.

— Безусловно.

Разговор как-то расстроился, танец кончился и возникла неловкая пауза. Де Голль поспешил переменить тему, уповая на то, что новая тема наиболее комфортна для его спутницы.

— А правда, что в России права женщин уравняли с правами мужчин?

Вопреки его ожиданию, Иволгина ответила не сразу. Они успели выйти на балкон, когда Натали с горечью сказала:

— Да. Это так. Но и у нас надо бороться за свои права. Слишком велик груз прошлого…

Она вспомнила все те перипетии, которые стояли на ее пути все эти два с половиной года. Да, она смогла поставить себя и стать грозой всякого рода ловеласов и откровенных скотов, но было ли ей от этого легче? Как объяснить ухажерам, что пришла ты в армию не искать удачную партию или покровительство, а мстить немцам за погибшего в первом же бою жениха? И, благо, она сама опытный боец, и могла за себя постоять, но как другим барышням? Как будет тем из них, кто насмотрится на ее сегодняшние пропагандистские плакаты и поверит в это самое равенство?

Но, почувствовав, что разговор окончательно ушел в неприятные темы, она спросила:

— А что говорят во Франции относительно прав женщин в России?

Капитан запнулся. Затем неохотно выдал:

— У нас многие говорят, что Россия слишком истощила себя и вынуждена призывать в армию женщин. И что повтор этого у нас, будет означать, что мы официально расписываемся в своей беспомощности, в том, что у нас больше нет мужчин воевать. Впрочем, мне кажется, что эта тема не совсем подходит к атмосфере бала.

— Согласна. А вы, Шарль, как стали адъютантом Императора?

— Я воевал в 33-м пехотном полку, когда его командиром был покойный глава Франции генерал Петен. Был дважды ранен. В третий раз меня посчитали погибшим и оставили на поле боя. Так я попал в германский плен. Пять раз пытался бежать. Кстати, в крепости Ингольштадт я познакомился с русским пленником — поручиком Тухачевским. Он потом бежал. И мне в шестой раз удалось совершить побег. Добравшись до своих, я оказался в самой гуще событий, и видимо был нужен, как срочный вариант народного героя.

— Для мобилизационного плаката?

Тот горько усмехнулся.

— Видимо так и есть. Впрочем, это пустое. Не желаете ли выйти в сад? Говорят, что он здесь весьма недурен. Во всяком случае гром праздника там не так давит на уши.

Наталья пожала плечами.

— Для начала мне нужно удостовериться, что я не понадобилась моей Государыне. Равно как и предупредить ее о том, где меня искать в случае необходимости. Впрочем… судя по поднявшейся суете, в сад мы пройдем как-нибудь в другой раз.

Тут Иволгина увидела стремительно идущего через зал Михаила Второго, который приближался к Императрице Марии.

— Увы, Шарль, я вынуждена вас покинуть. Возможно, встретимся в иной раз.

— Да, вы правы, мне тоже необходимо поспешить к своему Государю. Увидимся позже…

Не слушая его ответ, камер-фрейлина поспешила к своей госпоже.

Уже подходя, Натали отметила, как Государь, невзирая на поднявшуюся суматоху, нежно поцеловал жену, прежде чем вновь удалиться.

«А ведь они действительно любят друг друга!». Подумав это, Иволгина почувствовала вдруг даже укол зависти к чужому счастью.

— Что случилось, Государыня?

Царица отвела взгляд от уходящего супруга, и ответила задумчиво:

— В Лондоне взрыв. Погиб король Георг. Все вокруг вверх дном. Или почти все. Впрочем, чему я удивляюсь?

* * *

РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ. РИМ. КВИРИНАЛЬСКИЙ ДВОРЕЦ. 24 сентября (7 октября) 1917 года.

Через четверть часа Иволгина случайно наткнулась на Михаила Второго, стоявшего в одиночестве на балконе дворца, и что-то напевавшего себе под нос. Прислушавшись, Наталья разобрала:

— Черный ворон,

Что ж ты бьешься,

Под моею ты ногой.

Ты добычи не дождался.

Черный ворон?

Упокой!!!

Мотив был знакомым, только Государь пел его как-то необычно, быстрее, под новую, ритмичную мелодию и даже слегка отбивал рукой такт о парапет балкона.

Не желая быть замеченной, Наталья поспешила удалиться, заметив про себя, что настроение у Императора было великолепным.

Глава 3. Ночные неожиданности

ИМПЕРИЯ ЕДИНСТВА. РОССИЯ. СТАНЦИЯ МИТАВА. 24 сентября (7 октября) 1917 года. Вечер.

— Еще раз повторяю, господа, никакого повышенного героизма и прочей отсебятины. Ночью или на рассвете вошли, изящно решили вопрос, методично отбились и сдали город подошедшим полевым частям. Если возникнет непредвиденный казус — отходите! Мне не нужны потери, господа! Каждый из ваших бойцов на вес золота — помните об этом!

Слащев продолжал накачку, и Емец видел, что командующий чем-то сильно встревожен или раздосадован. Наконец, причина, вроде как, прояснилась, когда генерал мрачно уведомил:

— Исходя из высших политико-стратегических соображений, вам приказывается взять с собой группу репортеров, фотографов и прочих хроникеров. Помните, что в состав этой пресс-группы войдут и иностранные писаки!

Последнее слово генерал сказал с крайней степени неприязни, и Емец удержал готовое было сорваться словцо, и лишь спросил хмуро:

— А это еще зачем, ваше сиятельство?

— Таков приказ. Необходимо провести образцовую показательную операцию.

Подполковники переглянулись. Наконец Смирнов уточнил:

— И куда их девать, ваше сиятельство? Я так думаю, что в эшелон?

Командующий в ответ лишь скривился.

— Легкой жизни захотел, Смирнов? Так я тебя обрадую — с вами в бронепоезде поедет Лейб-фотограф Его Императорского Величества господин Прокудин-Горский. И кто-то из специальных корреспондентов ТАРР. Остальных, да, можете в эшелон, но так, чтобы они поменьше путались под ногами, меньше видели и, что самое главное, чтобы никто из них не словил глупую пулю в свою дурную голову! Особенно это касается репортера шведской Проппер-Ньюс. Вони потом не оберешься.

Емец не удержался от восклицания:

— О, Господи! А он-то нам зачем???

Слащев холодно смерил его взглядом.

— Есть желание обсудить приказ, подполковник Емец? Погоны жмут?

Тот вытянулся.

— Никак нет, ваше сиятельство!

Побуравив подчиненного взглядом, отец-командир закруглил тему:

— А, вот и ваши гости пожаловали. Как говорится, встретьте их хлебом солью, ведите себя при них хорошо и не сильно уж бедокурьте там. При них.

Офицеры мрачно кивнули.

— Рады стараться, ваше сиятельство.

— А уж я-то как рад, вы себе представить не можете. Все, отставить разговорчики! — Слащев состроил радушие и обратился к подошедшим представителям отечественной и зарубежной прессы. — Господа, разрешите вам отрекомендовать подполковника Сил специальных операций Анатолия Емца, командира этой экспедиции, а также подполковника Василия Смирнова, командира бронепоезда № 15 «Меч Освобождения».

Минут через десять, когда первые вопросы уже были заданы, ответы на них получены, а журналистская братия, в сопровождении подполковника Смирнова и капитана Жарких, отправилась занимать свои места «согласно боевому расписанию», Слащев остановил откозырявшего уже было Емца.

— Задержись на пару слов, Анатолий Юрьевич.

Подполковник насторожился.

— Слушаю вас внимательно, ваше сиятельство.

Командующий помолчал, явно решая для себя, что он может сказать, а о чем лучше промолчать. Наконец, генерал заговорил:

— Вот что, Анатолий Юрьевич. Нехорошее у меня предчувствие. Не знаю, с какой стороны ждать подвоха, но чую я в воздухе что-то такое. Потому именно тебя и отправляю, что верю в то, что ты сумеешь сориентироваться и принять единственно правильное решение. Тем более и писаки эти еще с вами. Понимаешь меня?

— Так точно, ваше сиятельство, понимаю. Не извольте беспокоиться, сделаю, все, что только потребуется, чтобы не посрамить войска ССО.

Слащев покачал головой.

— Бери выше, Анатолий Юрьевич, придется постараться не осрамить Россию и лично Государя Императора. Пресса едет с вами, помни об этом. В том числе и этот тип из шведского Проппер-Ньюс, а ты же помнишь, сколько дерьма они выливают на Россию ежедневно со своих паршивых страниц по всякому поводу и без повода! Так что этому типу только дай возможность к чему-то прицепиться!

Емец бросил взгляд на суету, которая поднялась в связи с прибытием новых пассажиров и вздохнул:

— Беспокойный же народ эти репортеры. Того и жди с ними каких-то неприятных приключений. То животом маются на нервной почве, то ноги себе ломают, споткнувшись о шпалу.

— О какую еще шпалу?

Анатолий небрежно махнул рукой в сторону суеты у вагонов:

— О любую, Яков Александрович, вон их там сколько в темноте. А они — народ творческий, чисто дети малые, вообще не смотрят под ноги.

Но Слащев решительно приказал:

— Так, господин подполковник, вам поручена эта операция и извольте изящно обеспечить ее всяческий успех! И следите за тем, чтобы никто из репортеров животом не маялся и ног не ломал! Вам все ясно?

Емец козырнул.

— Так точно, ваше сиятельство! Разрешите идти?

— Идите. Храни вас Бог, Анатолий Юрьевич. Не посрамите Россию-матушку.

— Не извольте сомневаться, ваше сиятельство. Не впервой.

Глядя вслед подполковнику, спешащему к стальным бокам бронепоезда, граф лишь мрачно покачал головой. Странное что-то творилось вокруг. Витало в воздухе ощущение чего-то эдакого, тревожного. В том числе и в верхах командования.

Что это? Головокружение от успехов, о котором предупреждал Государь? Ощущение близкой победы и желание перетянуть на себя одеяло славы? Или же все значительно глубже и хуже?

Опять пошло соперничество между генералами, вновь каждый начал тянуть одеяло в свою сторону, игнорируя взаимодействие с соседями, и часто откровенно желая навредить «сопернику», не дав ему достичь успеха. Особенную зависть, ревность и неприязнь у многих «простых генералов и офицеров» стали вызывать Силы специальных операций и лично он, граф Слащев. Слишком большие победы, слишком много незаслуженной, по мнению злопыхателей, славы. Так и жди подвоха, а то и откровенного удара в спину.

Впрочем, и внутри ССО все было отнюдь не благополучно. Болезнь всей армии распространялась и на ведомство Слащева, где слишком многие откровенно ненавидели друг друга или, как минимум, с удовольствием бы стали свидетелем чьего-то провала. Да и с дисциплиной все не так уж и хорошо. Если не сказать больше. Слишком разнообразные подразделения собраны под одним флагом. Та же волчья стая есаула Шкуры, сменившего фамилию на более благозвучную «Шкуро», была скорее бандой лихих, но очень дерзких разбойников с большой дороги, чем слаженным и дисциплинированным армейским подразделением. Наверняка бедокурят сейчас где-то, двигаясь по направлению к Восточной Пруссии. Откровенно говоря, сам граф Слащев не мог точно сказать, чему он обрадуется больше — героическому возвращению банды Шкуро из рейда или же куда более героической их гибели где-то там, на далеких полях сражений. Во славу России, разумеется.

Вообще же, симфония управления, которая столь блестяще себя показала во время триумфальной победы над германским флотом у острова Эзель и не менее славного разгрома осман в битве за Проливы, фактически вновь распалась на неорганизованную какофонию, стоило главному дирижеру — Государю Императору, покинуть штаб. И чем дальше от Ставки был Михаил Второй, тем больше падала дисциплина. Началась суета какая-то нездоровая, подняли голову притихшие после Моонзунда штабные крысы. Шепотки, смешки, косые взгляды, порой откровенно враждебные. Причем, дисциплина упала именно в штабах, хотя, разумеется, бардак, по законам природы, уже начинал зловонными помоями сливаться вниз — в полки и батальоны.

И в этом отношении Слащеву представлялось ошибочным Высочайшее решение о том, чтобы Император вновь принял обязанности главковерха. Нет, когда Государь действительно во главе армии, то дела на фронтах идут в целом хорошо, а дрязги в штабах сводятся к минимуму. Но, проблема в том, что у Михаила Второго под его властной рукой вся Россия, с Ромеей в придачу, да и общемировые политические дела никак нельзя оставлять без внимания. А Государь, хоть и Помазанник Божий, но все же человек, со всеми его слабостями и ограниченными возможностями, который не может объять необъятное.

Конечно, кто такой Яков Слащев, чтобы судить о действиях Михаила Второго, но Государь сейчас в Риме, а армии крайне не помешала бы железная хватка генерала Гурко. Лукомский же лишь наштаверх, а отнюдь не верховный главнокомандующий.

Возможно, ситуацию бы оздоровило успешное наступление, но сроки наступления вот уже в третий раз переносятся. Возможно, Государь и сам видит сложившееся положение и следует вновь ждать его появления во главе наступающей армии? Да, это было бы логичным, он, вне всякого сомнения, вновь привел бы всех в чувство. Но ведь время уходит, Император решает дела в Риме, а тут вскорости вся местность станет непролазным болотом и придется ждать морозов, а то и весны 1918 года.

Свисток бронированного паровоза прорезал ночь, и стальное чудовище покатило по рельсам вдаль. Вслед за ним выдвинулся и эшелон, половина вагонов которого составляли открытые платформы с укрытой брезентом техникой «жестянщиков Емца».

Глядя вслед уходящим составам, граф с чувством перекрестил отбывающих.

Что ж, такие поезда снуют сейчас по всем рокадным прифронтовым дорогам. Да, наступление готовили, пусть уже трижды переносили сроки, но готовили, создавая операции прикрытия и дымовой завесы, под официальным предлогом — задержать переброску германских частей во Францию. Франция, конечно, союзник, но не стал бы Государь использовать специалистов ССО в операциях, вроде той, на которую отправился Емец. Послали бы обычный батальон, пусть и ударный. Дешево и сердито. Примерно с таким же дешево-сердитым результатом.

Тем более что весь Прибалтийский край сейчас просто нашпигован всякими русскими отрядами различного подчинения, многие из которых действуют в режиме глубокого рейда на свой страх, риск и разумение, часто натыкаясь друг на друга. Сколько уже было случаев стычек и даже «дружественного огня», поскольку такие отряды действуют, имея лишь приказ с указанием районов рейда, а также общую задачу уничтожать мелкие подразделения и гарнизоны немцев, мешать их передвижению, атаковать склады и прочее хозяйство, сея в тылу германской армии хаос в преддверии ожидающегося наступления, призванного окончательно выбить немцев из Прибалтики.

Но невозможно вечно находиться в рейде. Изматываются люди, устают лошади, требуется отдых и пополнение припасов, особенно оружия и патронов, даже если использовать трофеи. Вполне может оказаться, что в самый решительный моменту командования просто не окажется достаточно боеспособных подразделений, могущих эффективно выполнять боевые задачи. Да и погода явно портится. Как говорится, уж полночь близится, а Германа, в смысле наступления, все нет…

— Ваше сиятельство!

Слащев обернулся к спешащему дежурному по станции.

— Что стряслось?

Зауряд-поручик Анисимов, приложив ладонь к фуражке, доложил:

— Ваше сиятельство! Там проблема у нас. Репортер шведский от поезда отстал!

— Как-так отстал?

— Так точно, ваше сиятельство! Он, значит, в последнем вагоне расположился, а тут выяснилось, что каким-то образом оставил на платформе свой фотоаппарат. Он за ним, значит, выскочил и побежал, а поезд-то туту, ну и поехал. Дернулся было швед за составом, но куда там, не догнал понятно. С фотоаппаратом-то!

Командующий ССО кивнул:

— Да, беда. Ну, что ж, такова его судьба. Нельзя быть таким растяпой.

— Он сильно убивается там, говорит, что, мол, редакционное задание и все такое.

— Передайте ему, Михаил Петрович, чтобы он не убивался почем зря. Найдем ему другое место для работы, война еще не окончена. И что его редакция получит вполне красивый репортаж.

— Слушаюсь, ваше сиятельство!

И глядя вслед уже уходящему зауряд-поручику, Слащев заметил сам себе:

— Как сказал бы в подобном случае наш Государь: «Кто на поезд не успел, тот плохой пассажир».

* * *

ТЕРРИТОРИЯ, ВРЕМЕННО ОККУПИРОВАННАЯ ГЕРМАНИЕЙ. КУРЛЯНДИЯ. БРОНЕПОЕЗД № 15 «МЕЧ ОСВОБОЖДЕНИЯ». 25 сентября (8 октября) 1917 года. Ночь.

— Вот смотри, вот здесь, почти что в трех километрах от станции, железная дорога огибает поросший лесом холм. Если верить данным конной разведки, то вот здесь, в лесу за холмом, установлены два замаскированных немецких 77-миллиметровых орудия FK 96 n.A., которые прикрывают подъезд к станции Туккум-2 с юго-востока, то есть как раз со стороны Митавы. — Емец обвел указкой участок на расстеленной на столе карте. — Прикрываясь этим холмом они вполне могут в упор расстреливать бронепоезд в этом квадрате, как только поезд появится из-за поворота. И не факт, что данные разведки точны и там нет никаких больше сюрпризов. Наверняка на самой высоте оборудован наблюдательный пункт, а может и пара-тройка пулеметных гнезд. Тем более что сам холм длинный, километра полтора, а с той стороны начинается овраг, что затрудняет атаку отсюда. К тому же, лично меня смущает тот факт, что в батарее обычно четыре орудия — где же еще два? Конечно, они могут прикрывать станцию или располагаться в другом месте обороны, но все же? Или их просто не нашли?

Смирнов кивнул, соглашаясь.

— Да, место неприятное. И лес с этой стороны некрасивый. А, судя по карте, холм будет мешать нам ударить издали, так что, если дойдет до стрельбы, то тут все зависит от того, кто первый попадет, ведь бить будем практически в упор. А спрятать прущий в тишине ночи лязгающий бронепоезд несколько сложнее, чем установленные заранее в лесу орудия, которые, к тому же, наверняка уже пристреляли позицию. Даже если их там всего пара, а не четыре, и они никуда не перемещались, нашим комендорам будет непросто накрыть замаскированные орудия с первого же залпа. А вот противник вряд ли промахнется с пары сотен метров, а, низкая точность этих устаревших орудий будет с лихвой компенсирована большей массой снаряда. А десять выстрелов в минуту на каждое орудие никто не отменял. Так что, если твои орлы не достигнут успеха, то нам придется высылать вперед большой штурмовой отряд, дабы связать боем противника и дать возможность бронепоезду выйти на участок стрельбы. Или же переть на самом полном ходу, в надежде как можно скорее разорвать огневой контакт и прорваться на станцию, получив при этом минимум повреждений.

— Я бы исходил из того, что они предельно настороже. Общая ситуация на фронтах и в тылу такова, немцы даже по нужде должны бояться уходить в кусты в одиночку, что уж говорить о настороженности часовых и наблюдателей. И по поводу того, что трудно попасть в замаскированную цель, я бы поспорил. Даже если мои бойцы не смогут тихо обезвредить батарею противника, то уж обозначить ее хотя бы на десяток-другой секунд они должны. Задача твоих комендоров будет просто стрелять в упор на полном ходу. Хватит у них навыков?

— Не уверен.

— Ладно, неважно, не в этом дело.

— А в чем?

Емец помолчал, прикидывая варианты того, как бы поступил он сам на месте немецкого командования. И ход собственных мыслей ему категорически не нравился.

— Не знаю. Криво как-то все. Прямо здесь всё кричит во все горло о том, что нас ждет подвох. Ты, знаешь, я склонен согласится с ощущением командующего, что в этой всей истории есть что-то, что весьма дурно пахнет.

— Граф говорил вообще, а не только в отношении нашей операции.

— Ну, про «вообще» пусть он думает сам, на то он и командующий. А вот в этой истории есть некоторые странности, которые, впрочем, могут ничего не значить, если со стороны немцев действуют тыловики или какие-то наспех снятые с фронта артиллеристы. Или будь на месте германцев турки, то я бы то же не обеспокоился на сей счет. Но вот тут, — Анатолий обвел пальцем район, где дорога пролегала перед холмом, — слишком уж место удобное для ловушки, и не слишком удобное для обороны нашего бронепоезда, не находишь?

Смирнов хмуро разглядывал карту.

— Да, есть такое дело. С нашей стороны участок открытой местности почти в километр, как раз между двумя холмами. Но в случае наступления, наши войска просто обойдут эти холмы на пару-тройку километров восточнее, вдоль шоссейной дороги Митава-Туккум-Виндава, а позиции на холме просто расстреляют из орудий. Ладно, и что у тебя на уме? Я ж вижу, как тебя распирает.

Анатолий хмыкнул и уселся на край стола, глядя весело на карту.

— Давай начнем с простого. С чего вообще возникла идея отправить с отрядом ССО бронепоезд?

— Ну, это представляется очевидным. Задача, во-первых, отбить станцию, а, во-вторых, удерживать ее до подхода основных сил. Или минимум трое суток. А бронепоезд — это два 107 миллиметровых орудия, две трехдюймовки, двенадцать пулеметов системы «Максима», не считая ручных пулеметов системы «Мадсен» и автоматов РПФ-17 системы Федорова. Плюс две бронедрезины «Стрела» по два пулемета «Максима» на каждой. Без этой огневой мощи даже твоя рота будет поставлена в весьма затруднительное положение при обороне станции.

Емец кивнул.

— Все верно. Именно поэтому логично предположить, что мы будем двигаться именно по железной дороге, не так ли?

— Ты имеешь в виду, что…

— Да, это ловушка, именно здесь они нас и будут ждать. Должны во всяком случае. Если я не прав, то готов, после боя пронести тебя на собственной спине через весь твой бронепоезд под смешки твоей команды. Но, если я прав, то тогда понесешь ты меня.

Они рассмеялись. Возникшее было между ними напряжение отступило, и они, похлопав друг друга по плечам, вновь склонились над картой.

Анатолий продолжил мысль:

— Ты верно сказал, у нас на самом деле две задачи — первая «взять», а вторая «удержать». А вовсе не «взять и удержать».

Смирнов ничего такого не говорил, но предпочел согласиться с щедрой подачей хода событий и промолчал. Емец же, как ни в чем ни бывало, развил свою идею:

— Будь я на их месте, я бы выманил вот сюда, на открытую местность перед холмом, вражеский бронепоезд и эшелон с его войсками. Дал бы, к примеру, утечку информации противнику о предстоящем разрушении станции, и позволил бы обнаружить ложную батарею за холмом. Не факт, что те два демонстрационных орудия вообще способны стрелять, а не являются обыкновенной приманкой, которую позволили обнаружить нашей конной разведке.

— Но, тем не менее, та же конная разведка не обнаружила на указанном тобой удобном для засады участке ничего такого.

— Это не аргумент. Разведка увидела то, что ей позволили увидеть. К тому же, сведениям конной разведки минимум два-три дня, а провести аэроразведку погода не позволяла. За это время тут можно было развернуть не то что два-четыре полевых орудия, но и целый дивизион крупнокалиберных стволов Резерва Главного Командования, украсив округу пулеметными точками и заминировав все, что только можно. Ночью мы все равно не заметим следов подготовки позиций в лесу, даже если они не слишком тщательно маскировались. В чем я, естественно, сомневаюсь. Более того, будь я на их месте, то я бы предусмотрел повреждение участка полотна впереди и позади бронепоезда и тогда просто расстрелял бы его с дистанции в полкилометра из четырех орудий, замаскировав их, к примеру, вот здесь, на длинном холме, ближе к полотну дороги. А вагоны с войсками покрошил бы из пулеметов. Вот прямо на предыдущем участке, где тот холм, из-за которого поезда выедут на открытую местность. Взял бы, так сказать, в два огня. Более того, обнаружение ложной батареи будет требовать он нас приближения к холму с минимальным количеством шума, а значит, на очень маленькой скорости. Можно ли промахнуться в такой ситуации? Мы будем просто мишенями в тире.

Помолчали, глядя на карту.

— А если это лишь твои допущения? Ты же понимаешь, что описанная тобой картина требует от немцев очень высокой организации и координации сил на очень высоком уровне. Это операция даже не корпусного уровня. Тут усилия и разведки, и контрразведки, и артиллерии. И это в том хаосе, который у немцев творится сейчас в тылах! Ты вообще помнишь, что у нас приказ до наступления утра овладеть Туккумом? Если мы тут застрянем, шарахаясь от каждой выдуманной нами же тени, то в штабе это никому не понравится. Тем более что у нас на борту репортеры, пусть даже тот швед и «потерялся».

— А еще я знаю, что приказ графа требовал от нас избегать потерь и отходить если что не так.

Смирнов покачал головой.

— Это был не приказ, а напутствие. А отвечать мы будем именно за неисполнение приказа.

— А приказ мы выполним. Смотри сюда, есть у меня пару идей на сей счет…

* * *

ИМПЕРИЯ ЕДИНСТВА. РОССИЯ. МИТАВА. ОПЕРАТИВНЫЙ ШТАБ СИЛ СПЕЦИАЛЬНЫХ ОПЕРАЦИЙ. 25 сентября (8 октября) 1917 года.

— Ваше сиятельство! Прошу простить! Срочная депеша!

Слащев несколько минут не мог сообразить где он и что с ним, но настырный голос адъютанта ни на секунду не позволял вновь погрузится в сладкие грезы Морфея.

— Ваше сиятельство!

— Черти бы тебя побрали, Ермолаев… Только глаза закрыл…

Граф тер глаза, пытаясь высыпать из-под век хотя бы немного того злого песка, который не позволял хотя бы проморгаться. Сколько он спал? Сколько он не спал?? О, Господи, твоя воля…

— Ваше сиятельство! Позвольте умываться. Водица холодненькая, только что из ключа здешнего…

Поняв, что песок сам не вытряхнется, и что его придется обязательно именно вымывать, генерал буркнул адъютанту:

— Давай уж свою водицу. Ключевую…

— Вот-с, ваше сиятельство!

Умывшись и кое-как раскрыв глаза, Слащев махнул рукой, дозволяя. Адъютант доложился:

— Ваше сиятельство, срочная шифрограмма из Ставки.

Граф глянул на шифр и застонал про себя. Личный шифр! А это значит, что расшифровывать ему придется самому. И это при том, что он сейчас даже читать не в состоянии, не то что работать с дешифровкой! Но высший приоритет, есть высший приоритет.

И, уже снимая рубаху, велел:

— Неси-ка, братец, еще ведро воды твоей ключевой. Да не сюда неси, во двор. Выльешь мне на голову…

* * *

ТЕРРИТОРИЯ, ВРЕМЕННО ОККУПИРОВАННАЯ ГЕРМАНИЕЙ. КУРЛЯНДИЯ. 25 сентября (8 октября) 1917 года. Ночь.

Разгрузка эшелона происходила в спешке, но без суеты. Уже съехали по приставным мосткам многочисленные мотоциклы «Harley-Davidson» с колясками и без оных, уже с последней платформы скатились на грунт две махины «FWD-Руссо-Балт» БТР-1 со спаренными пулеметами, уже два эшелонных крана снимали с платформ командирскую бронемашину, пулеметный броневик «Джеффери — Поплавко» и бортовые американские грузовики «Nash Quad», когда к Емцу подошел Прокудин-Горский.

— Ваше высокоблагородие, позвольте на пару слов.

Занятый разгрузкой подполковник уже хотел жестко отбрить столичного писаку, но вспомнив, какого полета птица перед ним, решил все же уделить ему/ей пару минут, надеясь, что вопрос пустяковый и разрешится достаточно быстро.

— Слушаю вас, господин Лейб-фотограф. Прошу простить, но я категорически не располагаю временем для бесед, сами можете наблюдать разгрузку транспорта, посему прошу кратко.

— Я не займу у вас много времени. Я вижу, что ваша рота выгружается из эшелона, а значит, будет двигаться по шоссе. Хотел бы отправиться дальше в составе вашего отряда.

Емец со скукой в голосе ответил:

— Боюсь, что я ничем не могу вам помочь. Мы только что получили приказ возвращаться в Ригу и вряд ли вам там будет интересно.

— И тем не менее.

Сказано было вовсе не заискивающе, а холодно и властно, но Анатолий Юрьевич списал это на столичные привычки сего господина, который вхож ко Двору и привык строить из себя не пойми кого.

— Увы, господин Прокудин-Горский, но вынужден решительно вам отказать в вашей просьбе.

— Это не просьба, господин подполковник. Соблаговолите ознакомиться с этим. Не привлекая к себе внимания, будьте любезны.

Глава 4. И пар, и огонь, и твою мать…

ТЕРРИТОРИЯ, ВРЕМЕННО ОККУПИРОВАННАЯ ГЕРМАНИЕЙ. КУРЛЯНДИЯ. 25 сентября (8 октября) 1917 года. Ночь.

Емец, нахмурившись от нехорошего предчувствия, взял нечто, что напоминало сложенный аккуратно белый носовой платок. То, как этот «платок» был предъявлен, заставило подполковника насторожиться, оставалось лишь надеяться, что это не то, о чем он сейчас думает.

Оглянувшись по сторонам, он заметил, что его командирский броневик уже стоит на грунте и решительно направился к нему.

— Что ж, у меня есть пять минут и я готов уделить внимание Министерству информации.

— Я прошу лишь несколько снимков в командирской бронемашине. Нашим читателям это будет весьма интересно.

— Извольте. Прошу вас, господин Лейб-фотограф, думаю, нам тут никто не помешает. — И уже обращаясь к экипажу, велел. — Всем выйти из машины, тут, так сказать, дело государственной важности. Самойлов, проследи, чтобы ближе пяти метров никого не было, а то знаю я вас, будете потом косточки мне обмывать о том, как я тут позирую для прессы.

— Обижаете, вашвысокобродь. Разве ж мы когда…

— Отставить разговорчики, Самойлов. Исполнять.

— Слушаюсь, вашвысокобродь…

Когда они уже были в чреве бронемашины, Емец наконец-то аккуратно развернул шелковый платочек, на котором несмываемой краской было написано:

«Сим удостоверяется, что камергер Двора Е.И.В. господин Прокудин-Горский Сергей Михайлович, исполняет Высочайшее Повеление.

Для исполнения означенного Повеления камергер Двора Е.И.В. господин Прокудин-Горский наделяется чрезвычайными полномочиями. Всем государственным, военным и дипломатическим чинам, всем верноподданным Имперского Единства России и Ромеи, оказывать камергеру Двора Е.И.В. господин Прокудину-Горскому всемерное и полное содействие.

МИХАИЛ».

Емец едва не выругался в голос. Ну, да, — Имперский Комиссар! Один из десятка всемогущих людей, которые имели право действовать от имени Императора и отчитывались за свои деяния исключительно перед Государем. Власть их была формально ограничена лишь помилованием Государя, а по факту, ничем, кроме его благоволения. Кто-то называл их опричниками, кто-то инквизиторами, но Анатолий не знал ни одного случая, когда Комиссары употребляли свою неограниченную власть с целью личной наживы или в иных целях, осуждаемых обществом. Они вообще редко появлялись на арене событий, предпочитая оставаться за кулисами сцены и лишь давали секретные советы Императору по тому или иному вопросу.

И то, что один из них оказался в его отряде, Емца совершенно не радовало. А то, что он решил ему открыться, напрягало еще больше.

Удостоверившись, что знаки и печати на месте, подполковник кашлянул и протянул «бумагу» обратно Имперскому Комиссару.

— Слушаю вас, ваше превосходительство. Прошу простить, в чреве броневика не могу встать.

Прокудин-Горский отмахнулся.

— Пустое, Анатолий Юрьевич. Я человек сугубо штатский и далек от всего уставного церемониала, хотя и имею формальный чин генерал-майора. Государь поручил мне неофициальную инспекцию дел в Прибалтийском крае, в том числе и дел на фронте. Я здесь исключительно неофициально, лишь как Лейб-фотограф, не более. Я лишь хотел, чтобы между нами не было недосказанности и не случились прискорбные недоразумения в самый неподходящий момент.

— Понимаю.

— Я не стану вмешиваться в ваши прерогативы и ваши приказания — это ваши приказания. Я буду лишь снимать.

— Ваше превосходительство…

— Сергей Михайлович, с вашего позволения.

— Благодарю. Сергей Михайлович, позволю себе задать несколько вопросов, дабы расставить все точки над «i», поскольку мы идем в бой, и я должен знать ситуацию у себя в отряде.

— Благоволите. Все, что имею право вам сообщить, я скрывать не стану. Спрашивайте.

— Вы случайно оказались в составе нашей экспедиции?

— Нет.

— Почему вы хотите оказаться именно в моем отряде, а не хотите остаться в бронепоезде, ведь он идет в бой?

Камергер пожал плечами.

— Не знаю, право. Операция поручена вам, вы командуете, значит, я должен быть рядом. Вряд ли вы едете в Ригу. Мне это было бы известно, сами понимаете.

— Вы бывали в реальном бою?

— Да. Я, если позволите, Кавалер Ордена Святой Анны 3-й степени с мечами и бантом, член Императорских географического, технического и фотографического обществ. Я снимал битву при Моонзунде, и взятие Константинополя, и участвовал в нескольких воздушных бомбардировках. Не считая того, что я много лет колесил по всей Империи, часто ночуя в самых странных местах под открытым небом и порой отстреливаясь не только от диких животных. Со мной в поле проблем не будет, если вы об этом.

— Да, об этом, благодарю вас.

Лейб… (кто он там? Столько всего!) располагал к себе и даже вызывал симпатию, но они шли в бой, а не на светский раут.

Прокудин-Горский, меж тем, подвел итог своим ответам:

— Возможно, стреляю я хуже, чем фотографирую, однако своих не подстрелю, уж будьте покойны. А теперь, если не возражаете, я хотел бы задать вопросы со своей стороны.

Емец кивнул.

— Целиком к вашим услугам, Сергей Михайлович.

— Почему вы приняли решение изменить план операции?

— Я принял такое решение сугубо на основании своих предчувствий и подозрений.

— Вот как? И часто вы так поступаете?

— Всегда.

— Гм, любопытная концепция. Впрочем, я наслышан о всех чудесах, связанных с вами, поэтому не стану вмешиваться в ход дела. Прошу лишь сообщить о том, какого рода предчувствие заставило вас остановить выполнение операции и вернуть эшелон на это место?

— Я посчитал весьма вероятным, что нас ждет засада в предхолмье Туккума. Место очень уж хорошее, а наше появление там весьма ожидаемо. Лично я вскрыл бы там бронепоезд, как консервную банку.

— И не подавились бы, смею полагать?

— Не подавился бы. И потерь бы не понес.

— Охотно верю. Ваш послужной список говорит сам за себя. И что вы намерены делать в связи с этим?

— Здесь мы разделимся. Бронедрезины, бронепоезд и эшелон двинутся к Туккуму по рельсам. Впереди них, параллельно, по грунтовой дороге будет двигаться моя Особая мехрота. В районе предхолмья, мы, выпустив вперед разведгруппы, прочешем округу в поисках засады противника, и, по возможности, расчистим путь на Туккум для бронепоезда. Если же, мои предчувствия, лишь фантазии, то мы двинемся к городу, заходя сразу с двух направлений — по железке и по грунтовке.

* * *

ТЕРРИТОРИЯ, ВРЕМЕННО ОККУПИРОВАННАЯ ГЕРМАНИЕЙ. КУРЛЯНДИЯ. БРОНЕПОЕЗД № 15 «МЕЧ ОСВОБОЖДЕНИЯ». 25 сентября (8 октября) 1917 года. Ночь.

«Пятерка» и «Шестерка», в полной темноте почти бесшумно катили по рельсам, приближаясь к намеченному участку. Малый ход бронедрезин отзывался лишь легким перестукиванием колес, безусловно слышимый в ночи, но, благо, поднявшийся ветер шумел верхушками деревьев и был шанс не слишком уж привлекать к себе внимание.

Где-то в полукилометре впереди них двигалась хорошо смазанная дрезина разведки, на борту которой были лишь четыре человека, невидимые и неслышимые дальше, чем в сотне метров от полотна дороги.

Позади всей кавалькады на самом-самом малом ходу крался бронепоезд № 15 «Меч Освобождения», готовый в любой момент открыть огонь из всех своих орудий и пулеметов.

Подполковник Смирнов напряженно ждал, вслушиваясь в легкий перестук колес. Где-то там впереди движутся их глаза и уши, готовящиеся разыскать врага и дать знать куда стрелять бронепоезду.

Как хорошо воевать днем! Да еще и в составе линейных частей фронта! Редко, когда бронепоезд выползал за линию обороны своих войск, предпочитая поддерживать огнем свою пехоту, находясь у нее за спиной. Часто далеко за ее спиной. В этой операции все было иначе. Их «переобули» для рейда в немецких тылах и придали ССО, а это не сулило ничего хорошего в плане спокойной жизни. А уж «передача» их Емцу вообще была чем-то сродни катастрофе. Слишком уж яркой была репутация у этого офицера, и было совершенно ясно, что он склонен всякий раз ее подтверждать все более лихими и безумными выходками, которые после именовались командованием «блестящими операциями».

Но даже сейчас, когда задача и так была опасной до невозможности, он умудрился найти еще более «захватывающий» вариант, который вряд ли сулил что-то, кроме проблем. А может и гибели. И тот факт, что отряд Емца покинул их бронепоезд и эшелон, значительно улучшил настроение экипажа, у которого появилась надежда на то, что их осторожный командир и в этот раз не станет лезть на рожон.

Впрочем, уход Емца сотоварищи не снимал с самого Смирнова и его экипажа необходимости вовремя прибыть в Туккум и принять участие в обороне станции. Хотя, признаться, до разговора с Емцем, сам Василий Эрастович предпочел бы не изображать медленную цель, а положиться на скорость и огневую мощь, в надежде просто проскочить теоретически опасный район. В конце концов, Туккум — это лишь заштатная узловая станция, а отнюдь не Кёнигсберг, вряд ли тут так мудрили с оборонительными позициями.

А вон, совсем уж скоро, появится тот самый крайний холм, за которым начнется километр пустоши, так хорошо простреливаемый с обеих холмов. И лишь на выдвинутую вперед разведку вся надежда.

* * *

РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ. РИМ. КВИРИНАЛЬСКИЙ ДВОРЕЦ. 25 сентября (8 октября) 1917 года. Ночь.

Столь тихая и спокойная ночь над Вечным городом, была столь же нервной и тревожной во дворце. Отгремели торжества и балы по случаю двойной коронации, разбрелись многочисленные гости и прочие хозяева, лишь кое где попадались романтические парочки или группки хмельных и веселящихся. Предоставленная сама себе публика, ловила момент, пока монархи, главы государств, правительств, государственных делегаций и высшее военное командование заседало уже который час, в преддверии ожидающегося удара германцев и австро-венгров на севере Италии. Да и новость о гибели британского короля Георга не могла не наложить отпечаток на происходящее в штабах.

Натали стояла в полумраке балкона и глядела в дворцовый сад. Императрица Мария повелела оставить ее одну, но Иволгина знала, что Государыня не спит, а лишь ходит по своим апартаментам, как тигрица по клетке, не находя покоя и умиротворения.

А как Царица стремилась вновь приехать в Рим! Сколько у нее было планов, сколько предвкушений! Еще бы, уехав в неизвестность обыкновенной принцессой, она возвращалась фактической соправительницей гигантской территории, уступающей по размеру лишь Британии, носительницей сразу трех императорских корон, любимицей публики и, что очень важно, беременной возможным Наследником Престола!

Но сложилось все иначе. Тут повинен, возможно, тот безумец, который кинул ту глупую бомбу и выкрикивавший столь тревожные для Государыни вещи, прямо обвиняющие ее в том, что она и есть «та самая» из Откровения Иоанна Богослова. Впрочем, быть может, эти смятение и тревога спасли организм молодой Императрицы от другого стресса, который мог повлиять и на течение беременности — шутка ли получить саквояж с бомбой себе под ноги! А так этот шок отошел на второй план и уже вряд ли представлял опасность для здоровья Ее Величества.

Но, в любом случае, и без безумца, встреча с Римом, судя по всему, оказалась для Государыни не столь уж и соответствующей ее ожиданиям. Да, она держалась, демонстрировала свою обычную уверенность и хватку, но Наталья видела в ее глазах отблески смятения и разочарования. А ближе к вечеру, к этим чувствам прибавилась еще и тоска. Возможно, будь рядом с ней Государь, он, как всегда, сумел бы вновь поселить радость в ее глазах, но Император, который час заседал в штабе и не было никакого шанса, что он вернется до наступления утра. А может, и до наступления следующего вечера.

У Иволгиной, разумеется, не было всей полноты картины происходящего на фронте, но, судя по всему, ситуация там откровенно аховая. Так что Наталья не могла себе позволить слишком далеко отлучаться от покоев Императрицы, и должна была быть готовой в любой момент явиться на зов. Вот и стояла тут, дыша ночным воздухом Рима и перескакивая в своих размышлениях с одной темы на другую.

Вот стоит она здесь, а где-то там сейчас воюют ее боевые товарищи. Вряд ли тот же граф Слащев сейчас на балу или банкете. Да и остальные тоже. В Курляндии сейчас как-то не до праздников и увеселений. Интересно, где сейчас капитан Емец? Впрочем, его уже должны были произвести в подполковники. Состоялась ли дуэль? Если да, то в мире стало на одного мерзавца меньше, а в том, что «обаяшка Емец» прикончит Шкуру, Натали нисколько не сомневалась.

Впрочем, раз на Высочайшее имя все еще не поступило прошение о помиловании, дуэли или еще не было, или произошла она буквально на днях, и бумаги еще не пришли. Государь, конечно, противник дуэлей, но Иволгина была почти уверена в том, что он дарует помилование или накажет чисто формально. Слишком часто он со смехом вспоминает «того пройдоху Емца, который купил у турок три моста».

Да, это была первая кампания, в которой Натали не принимала непосредственного участия, пребывая в то время в Крыму, в расположении Императорского командного пункта в Мелласе, находясь рядом с Государыней и, соответственно, Государем.

Вообще, именно тогда Иволгина увидела Императора не только близко, но и в деле. Раньше-то она его видела лишь однажды, тогда, на Красной площади, когда Михаил Второй не только вышел навстречу сотням тысяч демонстрантов, но и, взобравшись на броневик, сумел взять ситуацию под контроль, обратившись к собравшимся с зажигательной и проникновенной речью. Толпа хотела мира? И он дал им его, объявив свои «Сто дней для мира», перевернувшие впоследствии весь расклад сил в Европе и мире.

В Мелласе же, Наталья впервые увидела Михаила Второго не на трибуне, а в реальном деле. Да и, потом, наблюдая за ним в Пскове, в Питере, в Кронштадте, в Москве, Константинополе, на острове Христа и на Мраморном острове, а теперь еще и здесь, в Риме, Иволгина видела насколько разным может быть Император, как легко он перевоплощался, как умел находить нужный подход и нужное слово к каждому человеку, и каждому делу. Неудивительно, что он столь популярен. Кончено, немалая заслуга в том Министерства информации, но ведь и Министерство это создавал сам Государь, пусть и руками графа Суворина. И без личной харизмы Царя никакой Суворин не смог бы создать непререкаемый образ Державного Вождя, от которого без ума многие его подданные, особенно женская их половина.

Иволгина сама не раз была свидетельницей того, как барышни млели и падали в обморок от избытка чувств, на каком-нибудь мероприятии, где выступал Государь. Еще бы! Было в нем нечто такое, чего не описать словами, какая-то животная магия, какой-то внутренний огонь, то, что зажигает огоньки в душах других людей, даруя им смысл и указывая им путь.

Натали вдруг вспомнила сегодняшнюю случайную встречу с Царем, когда она невольно подсмотрела за ним на балконе дворца, и когда он полагал, что его никто не видит. Был ли он в этот момент настоящим? Если да, то тогда, в реальности, никто не знает, какой Михаил Романов на самом деле.

Знает ли его настоящего Императрица Мария? Ну, уж почти наверняка больше, чем кто бы то ни было в этом мире. Во всяком случае, Иволгина нередко ощущала, что есть какая-то Тайна, известная лишь им двоим.

Да и сама Императрица отнюдь не проста. Как тогда падали перед ней на колени в Пскове, да и во время коронации в Константинополе! Благословенная Мария, что и говорить…

Наверное, и другие ощущают что-то такое. Понимают это по-разному, но…

Но этот фанатик-бомбист появился не случайно, да и разговоры вокруг Откровения Иоанна Богослова и всадников Апокалипсиса упали на благодатную почву, поскольку за это объяснение ухватились многие, склонные к мистицизму и прочим модным глупостям.

Глупостям, которые так напугали юную Императрицу Марию.

* * *

ТЕРРИТОРИЯ, ВРЕМЕННО ОККУПИРОВАННАЯ ГЕРМАНИЕЙ. КУРЛЯНДИЯ. БРОНЕДРЕЗИНА «СТРЕЛА-5. БАЛТИЕЦ». 25 сентября (8 октября) 1917 года. Ночь.

В темноте впереди блеснул направленный луч фонарика, видимый лишь вдоль путей.

— Стоп машина!

И так медленно катившая бронедрезина легко остановилась, и лейтенант Гримм откинул люк на башне своего «крейсера». На броню легко взобралась черная тень в черном же бушлате.

— Ну, что там, Кротов?

Матрос тихо доложился:

— Значит так, вашброть. До дальнего холма мы не доехали. Подобрались только к ближнему к нам. Обнаружили замаскированные позиции. Вроде пулеметы. И что интересно, рылами повернуты не к нам, а в сторону Туккума.

— Так значит…

Гримм задумался. Да, необычная карточка огня вырисовывается. Похоже на ловушку.

— Что еще видели?

— Так, вашброть. Ни зги ж не видать.

— Плохо.

— Мы тоже так подумали, вашброть. Взяли одного германца с собой, чтоб не получилось так, что мы зря ходили.

Офицер усмехнулся.

— Ох, ты и артист, Кротов.

Тот с готовностью кивнул, подтверждая характеристику.

— На том и стоим, вашброть.

— Где ж вы его взяли-то?

— Дык, по нужде отошел в кусты. А там мы. Разве мы могли терпеть такое непочтение к Балтийскому флоту?

— О, да, представляю себе. Ладно, что немец говорит?

Матрос пожал плечами.

— Так, вашброть, я ж в немецком не силен, откуда я знаю, что он говорит? Может вы его сами поспрошаете?

Гримм кивнул.

— Давай-ка его на борт.

— Это мы со всем нашим превеликим удовольствием, вашброть!

Кротов метнулся в темноту и через полминуты уже впихивал перепуганного германского солдата в раскрытую дверь бронедрезины.

Закрыв дверь и затемнив все щели, Гримм осветил фонариком пленного:

— Имя и чин.

Тот заморгал, пытаясь зажмуриться от бьющего в лицо луча, но лейтенант лишь тряхнул его за плечо, не давая отвернуть голову:

— Имя, фамилия, чин! Schneller!

Тот испуганно запричитал:

— Не убивайте! Жена, дети, не убивайте!!!

— Имя, фамилия, чин!

— Рядовой Клаус Кауц!

— Что вы делаете на холме?!

— Не могу знать, герр офицер! Я лишь солдат. Нам приказали занять эту позицию!

— Кто вы и сколько вас? Schneller!

— Пулеметный взвод пехотного батальона. Четыре пулемета. Двадцать девять человек по штату. Уже двадцать восемь!

Последнее было сказано с такой испуганной готовностью угодить и ни в чем не ошибиться, что Гримм лишь внутренне усмехнулся. Однако, лицо при этом сделалось совершенно зверским:

— Donnerwetter! Ты врешь! Кротов!!!

Пленный от последнего перепугался до полусмерти, очевидно полагая, что его сейчас будут расстреливать, а может и еще что похуже.

— Никак нет, герр офицер!!! Никак нет!!! Это так! Четыре пулемета! Мы ждали русский поезд этой ночью! Потому и все стволы повернуты на пустошь между холмами!

— Кто на том, холме, который ближе к Туккуму?!! Сколько их??!! Schneller!!!

— Не могу знать, герр офицер!!! Я же простой солдат! Знаю только, что там не наши, там артиллеристы какие-то!

— Сколько их??!!

— Не могу знать! Сегодня там темно, но вчера горело много огней на холме, со стороны, которая ближе к рельсам!

— Насколько близко к рельсам??!! Schneller!!!

— Не могу знать!!! Шагов триста, а может и четыреста! Прямо напротив нашей позиции!

Лейтенант Гримм кивнул немцу и, обернувшись в сторону радиста, приказал:

— Связь с подполковником.

Что ж, разведка, похоже, удалась. И команда их крейсера честь Балтфлот не посрамила даже в болотах Курляндии.

Как сказал бы Кротов — на том и стоим.

* * *

ИМПЕРИЯ ЕДИНСТВА. РОССИЯ. МИТАВА. ОПЕРАТИВНЫЙ ШТАБ СИЛ СПЕЦИАЛЬНЫХ ОПЕРАЦИЙ. 25 сентября (8 октября) 1917 года. Ночь.

Слащев в сердцах чертыхнулся и отложил бланк дешифровки.

— Ермолаев, твою кобылу за ногу через так да на эдак!!!

В дверях появился демонстративно перепуганный обычным наездом адъютант.

— Здесь я, ваше сиятельство!!!

— Где мой кофе???!!

— Так готов, ваше сиятельство, сию секунду, не хотел тревожить при дешифровке!

Граф лишь хмуро процедил:

— Дешифровке! Умные все стали, деваться от вас некуда…

Но привычный к резким сменам настроения генерала Ермолаев, просто быстро сервировал кофе и бутерброды, не забыв принести поднос с трубкой и кисетом, прекрасно зная, что после такой вспышки граф впадет в долгую задумчивость, и раздражать его отсутствием курева под рукой крайне нежелательно и даже опасно.

Когда за адъютантом закрылась дверь, Слащев осторожно отпил обжигающий кофе и потянулся к ближайшему бутерброду, ничего не видя перед собой. Да, тут определенно есть над чем подумать.

Во-первых, впервые за все время сроки предстоящего наступления были сдвинуты не на позже, а на более ранние сроки. Значительно более ранние сроки, а точнее на 27 сентября. И если для изготовившихся к удару полевых частей этот срок был вполне приемлемым для последних приготовлений, то для разбросанных по всей Прибалтике и северному Полесью отрядов ССО это было серьезной проблемой. Связь была далеко не с каждым отрядом, а это означало, что многие будут выполнять ранее поставленные задачи. Это следовало учесть при выработке новых планов. Ну, а других, до кого можно так или иначе достучаться, надо озадачить новыми вводными. А кое-кого, типа того же Емца, срочно вернуть, заменив полевыми частями как можно быстрее. А это тоже вызовет проблемы, в том числе и согласования с управлением 12-й армии.

Но план наступления предусматривал вполне определенные задачи ССО в тылу противника, включая захват мостов или взрыв оных, повреждения железнодорожного полотна, с целью препятствования маневру войск противника, и многое, многое другое.

Чем была вызвана такая спешка? Только ли тем, чтобы спасти Францию и Италию об наметившейся военной катастрофы на их участках фронтов? Или тут более глубинные причины? И судя по всему, приказ сдвинуть сроки поступил непосредственно от Государя, ведь вряд ли Лукомский взял бы ответственность за это на себя, прекрасно понимая сколько накладок и проблем будет при организации наступления в указанную дату. Шутка ли за два дня все приготовить!

Значит, что-то произошло в мировом масштабе. Что-то такое, что даже затмевает полученное известие о гибели британского короля Георга.

И, во-вторых, что прикажете делать с приказом срочно организовать большую встречу с прессой и прочими международными представителями в Риге, с участием гауптмана Вебера и обеспечить его добровольные красноречивые показания, имеющие целью не только подтвердить сказанное им ранее, но и подать вопрос таким образом, что склады с химическим оружием не были взорваны в том числе и из-за личной позиции самого Вебера, который чтит кодекс войны и Гаагскую конвенцию, и подчеркивает свое уважение к русским воинам, так же чтущим и неукоснительно соблюдающим законы и обычаи войны.

То есть, как сказал бы Государь в подобном случае, мы все в белом Д’Артаньяны, а вы…

* * *

ТЕРРИТОРИЯ, ВРЕМЕННО ОККУПИРОВАННАЯ ГЕРМАНИЕЙ. КУРЛЯНДИЯ. БРОНЕПОЕЗД № 15 «МЕЧ ОСВОБОЖДЕНИЯ». 25 сентября (8 октября) 1917 года. Ближе к утру.

— Беглым, огонь!

Звякнул машинный телеграф и четыре орудия бронепоезда грохнули в предрассветной тиши, посылая снаряды по уточненным разведкой квадратам. Пусть на таком расстоянии точность была не стопроцентной, но у них было преимущество — они знали, где находится противник, а вот немецкие комендоры могли лишь примерно угадывать откуда именно сейчас падают на их головы снаряды.

Что ж, прав оказался пройдоха Емец, предрекая засаду. Впрочем, стоит ли удивляться, если он сам мастер на такие сюрпризы?

Спина подполковника Смирнова уже ныла, в предвкушении работы ломовой лошадью, прущей на себе пройдоху Емца…

* * *

ТЕРРИТОРИЯ, ВРЕМЕННО ОККУПИРОВАННАЯ ГЕРМАНИЕЙ. КУРЛЯНДИЯ. ОКРЕСТНОСТИ ТУККУМА. КОМАНДИРСКАЯ БРОНЕМАШИНА. 25 сентября (8 октября) 1917 года. Ближе к утру.

Их колонна стремительно приближалась к Туккуму, поднимая клубы пыли с грунтовой дороги. Где-то слева вспышки разрывов сменялись долетающими через несколько секунд хлопками взрывов.

Емец смотрел вперед, приказав, вопреки первоначальному плану, не останавливаться для разбирательства с немецкой батареей на холме. Смирнов с ней и сам разберется, а если вопрос затянется, то они всегда смогут ему подсобить позднее. Сейчас же главной была скорость, скорее на станцию, пока противник не начал уничтожение стрелок и прочего. Разведгруппа уже должна быть на месте, да и им самим недолго осталось.

Открывшееся за поворотом зарево крайне не понравилось Анатолию, и он поднял к глазам бинокль.

— Что там?

Не отрывая глаз от окуляров, Емец ответил Имперскому Комиссару:

— Трудно пока понять, Сергей Михайлович. Что-то в городе здорово горит. Боюсь, что мы опоздали…

Тут он заметил быстро подъезжавший к ним мотоцикл из числа посланной вперед разведгруппы. Подполковник крикнул мотоциклисту:

— Что там???!

Тот спешно выпрыгнул из седла и приложив ладонь к металлическому обрезу каски, доложил:

— Вашвысокобродь! В городе множественные пожары и, судя по всему, идут еврейские погромы!

— Кто? Немцы???

— Хуже, вашвысокобродь! Наши!

— Какие наши??? Ты что, белены объелся?!

— Так точно, наши! Есаул Шкуро и его Волчья сотня!

Онемевший Емец лишь услышал, как Прокудин-Горский выдохнул с чувством:

— Твою же мать…

Глава 5. Утро в огне Туккума

ТЕРРИТОРИЯ, ВРЕМЕННО ОККУПИРОВАННАЯ ГЕРМАНИЕЙ. КУРЛЯНДИЯ. ТУККУМ. КОМАНДИРСКАЯ БРОНЕМАШИНА. 25 сентября (8 октября) 1917 года. Рассвет.

Едва удержавшись от того, чтобы дополнить реплику Имперского Комиссара куда более энергичной и цветастой тирадой, подполковник Емец все же постарался взять себя в руки, и задал вопрос, сохраняя внешнее спокойствие:

— Насколько сведения точны и не может ли тут быть ошибки?

Унтер вытянулся:

— Никак нет, ваше высокоблагородие! Ошибки быть не может и сведения точны. Я сам видел на улицах бузящих казачков в волчьих шапках, в нашей форме и обильно матерящихся по-русски!

— Ну, если казачков в волчьих шапках, да еще и матерящихся… Ладно, показывайте дорогу.

Посыльный козырнул, и, зарокотав своим «Харлеем», лихо развернулся и покатил в голову колонны. Емец отдал приказ выдвигаться на самом полном ходу, но опасаться засады.

Обернувшись к Прокудину-Горскому Анатолий тихо спросил:

— Что скажете, Сергей Михайлович?

Тот хмуро смотрел на близящееся зарево.

— Если это так, то дело скверное. И само по себе весьма скверное, и скверное вдвойне из-за того, что с нами репортеры.

— Ну, с нами только вы, да корреспондент имперского агентства ТАРР. Остальные остались в эшелоне, который стоит сейчас километрах в трех позади бронепоезда, который еще какое-то время будет обстреливать германские позиции в предхолмье Туккума. А если Смирнова соответственно сориентировать, то «Меч Освобождения» застрянет там хоть до следующего вечера. Пока обстреляют, пока вышлют разведку, пока зачистят, пока то, пока сё, трофеи там всякие. Фото героев на фоне разбитых немецких орудий, опять же. Журналистам и фотографам будет где порезвиться и что поснимать помимо Туккума. Да и военную цензуру никто не отменял, корреспонденты, вообще-то, российские и должны чувствовать исторический момент, а швед благополучно остался в Митаве.

— Все это так, но, во-первых, вечно держать репортеров подальше от Туккума невозможно, во-вторых, вся соль политики Министерства информации в части пропаганды, строится на том, что мы не замалчиваем неудобные факты, а, наоборот, стараемся их подать так, чтобы в итоге авторитет императорской власти и России в целом только усиливался, невзирая на прискорбные отдельные случаи и прочие перегибы на местах.

Емец кивнул.

— Разумно. На всяк роток не накинешь платок, как говорят в народе. Тем более что если там действительно погромы, то тому тысячи свидетелей, и журналисты до них, так или иначе, но доберутся. Так что я предложил свою идею не подумав, прошу прощения.

— Отнюдь. В вашем предложении, Анатолий, есть рациональное зерно. Смирнову действительно надо дать команду затянуть представление с героическим «сражением за Туккум», и занять репортеров на какое-то время. До особого распоряжения. Вы, надеюсь, не будете ревновать, если Смирнову достанется вся слава в этой эпической битве? Ее ведь растиражируют на всю Империю и не только!

Подполковник отмахнулся.

— Да ради Бога, пусть забирает эту самую славу, мою покупку трех мостов он все равно не переплюнет.

Имперский Комиссар усмехнулся:

— Мне нравится, что вы сохраняете иронию и чувство юмора даже в такой ситуации. А если серьезно, то в Туккуме нас, и в первую очередь вас, ждет кровь, грязь и очень много всякого дерьма. Которое, неизбежно запачкает вашу биографию. Вы готовы к такому?

Анатолий Юрьевич задумался.

Да, впереди его точно не ждет ничего хорошего. Сам Имперский Комиссар, судя по всему, предпочтет остаться в стороне, опасаясь замарать имя Императора, а вот самому Емцу придется это самое дерьмо черпать широкой лопатой, разгребая все то, что натворил Шкуро и его хлопцы. Впрочем, еще не все понятно с тем, что же на самом деле там происходит в том Туккуме, сколько на войне было всяческих случаев с неправильными донесениями? Не счесть!

Но, с другой стороны, положа руку на сердце, может ли это быть правдой? Да запросто! Одно в этой истории неясно, откуда тут вообще взялся Шкуро с бандой своей, если они уже должны быть за сто километров отсюда, причем совсем в другой стороне? Объяснением тут может быть только условность понятия «рейд» в части автономности принятия решений командиром экспедиции, и характер самого Шкуро, да его неуемное честолюбие, особенно на фоне соперничества с Емцем и свеженькими подполковничьими погонами у того на плечах. А, может, тут кроется что-то совсем иное, и все не так просто, как кажется на первый взгляд.

Но, если это правда, то можно ожидать на улицах Туккума великое множество весьма безобразных сцен, разбираться с которыми придется ему, Анатолию Емцу, а не кому-то там другому. И ладно бы это был германский городок, но ведь это же российская Курляндия! И поди знай, что было в голове у Шкуро!

— А там действительно много евреев?

Прокудин-Горский криво усмехнулся:

— О, да. Предостаточно.

— Это плохо.

— Хоть евреи они, хоть немцы, хоть кто — все они российские подданные, которые вправе рассчитывать на защиту со стороны Империи.

— Ну, это-то понятно, только вот меня эта тема в данный момент интересует с сугубо прикладной точки зрения — погромами может быть охвачена достаточно обширная территория. Могут быть проблемы с «волчьей стаей». А у меня всего рота личного состава и два объекта, которые я должен срочно взять. Может просто не хватить сил на полицейскую операцию в городе.

Лейб-фотограф кивнул.

— Я потому и говорил о грязи, крови и дерьме.

— Да, уж, ситуация.

Помолчали. Прокудин-Горский ненавязчиво поинтересовался:

— Насколько я понимаю, в вашей командирской машине есть радиостанция. Нет желания связаться со Слащевым?

— Боюсь, что нет, хотя я бы и с радостью. К сожалению, нет ничего, о чем я мог бы доложить командующему уверенно, опираясь на факты. А без ценного мнения начальства, которое опирается на слухи и домыслы, мной же и рассказанные, я как-нибудь обойдусь. И потом, если бы речь шла не о Шкуро, то, возможно, я бы подумал об этом, а так это все слишком уж похоже на сведение счетов, да еще и опираясь при этом лишь на слухи и домыслы. Я должен быть уверен в том, что докладываю.

— Ну, дело ваше.

Их колонна приближалась к окраинам Туккума и уже слышна была беспорядочная ружейная стрельба.

— И что вы намерены делать в данной ситуации?

— А, что, у меня есть много вариантов выбора? Я — военный. У меня есть приказ, который никто не отменял — овладеть железнодорожными станциями «Туккум» и «Туккум-2», предотвратить порчу железнодорожного оборудования и стрелочного хозяйства, организовать оборону города и не допустить использование противником станции для переброски войск с северной части Курляндии. Минимум на три дня. И, по возможности, передать все станционное хозяйство подошедшей русской армии в целости и сохранности. Однако, у меня в кармане имеется и приказ о назначении меня военным комендантом Туккума, а значит, и восстановление порядка, и его поддержание на улицах города, входит в мои прямые обязанности, не так ли?

— Так.

— Тогда, думаю, что нужно войти в город, взять станции, выбить из Туккума немцев, остановить погромы и восстановить законность на улицах. И, насколько это возможно, прибраться и привести все в относительно божеский вид до появления репортеров в городе.

Прокудин-Горский с сомнением покачал головой, указав вперед:

— Я думаю, что там многие будут решительно против такой программы действий.

— Не без этого. Но, смею полагать, что не слишком. Хотя, не спорю, моей роты маловато, и я предпочел бы иметь под рукой бронепоезд и, хотя бы, полновесный батальон пехоты. Но, как говорится, что имеем, от того и пляшем. Что касается восстановления порядка, то порядок должен быть восстановлен, пусть и силой оружия, а жители Туккума должны видеть, что виновные получат кару. Россия вновь возвращается на эти земли и, в данном случае, мы представители власти Империи Единства, должны принести подданным справедливость. Причем, справедливость должна быть восстановлена именно показательно, в том числе и для прибывших в город репортеров.

Имперский Комиссар хмыкнул, покосившись на него.

— Будете вешать?

— Вешать? Вполне может быть и такое. Если мы вообще кого-то поймаем, в чем я право не уверен. Посмотрим по ситуации. Вообще же, виселица на главной площади с рядком висящими мародерами и погромщиками будет весьма наглядным символом справедливости.

— Скажите, Анатолий, а что вы делаете в армии-то? Может вас к нам забрать? В Министерство информации, к примеру?

Емец позволил себе отмахнуться:

— Разве что после войны. Сейчас я несколько занят.

— Хорошо, мы еще вернемся к этому разговору. Кстати, а вы подумали о том, как воспримут ребята Шкуро, да и он сам требование «военного коменданта города подполковника Емца»?

— Я даже представляю себе, что будет, если они не воспримут требование «военного коменданта города подполковника Емца», уж поверьте. А, вообще, очень я как-то сомневаюсь в том, что хлопцы Шкуро, если это и впрямь они, полезут в бой при нашем подавляющем превосходстве в пулеметах. Да и не их это стиль. Скорее вновь уйдут в лес.

Он поднял руку, и колонна остановилась.

— Флаги развернуть!

Через несколько минут над бронемашинами и грузовиками заполоскались на ветру алые Знамена Богородицы. Моторы взревели и техника двинулась вперед.

С первыми лучами осеннего солнца авангард колонны въехал на улицы Туккума. Поначалу визуальных признаков боев или погромов видно не было, хотя беспорядочная пальба слышалась с разных сторон. В ответ сразу с нескольких машин послышалось усиленное рупорами обращение:

— Жители российского Туккума! В город входят регулярные части Русской Императорской армии. Оставайтесь дома и сохраняйте спокойствие. В городе объявляется осадное положение. Бандиты и мародеры будут расстреливаться на месте. Порядок и закон вновь будет восстановлен. Жители российского Туккума! В город входят регулярные части Русской Императорской армии…

Выполняя полученные ранее приказы, колонна разделилась на две части, на полном ходу устремившись по улицам городка к двум железнодорожным станциям с приоритетом на «Туккум-2». Брать станции предписывалось сходу, обходя очаги сопротивления и препятствия, но, правда, в приказе ничего не говорилось о том, что такими «очагами» могут быть места погромов, а «препятствиями» бегущие в панике местные жители, которые нередко сломя голову перебегали дорогу в самых неожиданных местах.

Тут внезапно из-за угла выскочил казак в волчьей шапке, который с улюлюканьем и с шашкой наголо, гнался за каким-то совершенно очумевшим от ужаса мужичком местечкового вида. Появление в поле зрения махины БТР-1 несколько выбило казака из себя и заставило отвлечься от убегающего в пользу более опасной цели. Тем более что цель эта смотрела на него двумя жерлами спаренного пулемета системы «Максима».

— Стоять! Стрелять буду! Кто таков?!

Голос из бэтээра не сулил ничего хорошего, но казак, злобно сверкнув глазами, попытался развернуть коня, явно намереваясь улизнуть обратно. Но короткая очередь выбила фонтанчики у копыт скакуна, заставив казака убедиться в том, что шутить тут никто не будет.

А подъехавшая командирская бронемашина и выскочивший из нее хорошо известный подполковник Емец, лишь убедили всадника в том, что дела его совсем плохи.

— Я военный комендант Туккума подполковник Емец. Приказываю спешиться и сдать оружие. Вы беретесь под арест до выяснения обстоятельств.

Видя, что тот мешкает, офицер сделал знак своим бойцам. Владелец волчьей шапки лишь шипел ругательства, когда его буквально вырвали из седла и бросили лицом в пыль, попутно лишая всяческого оружия.

Сноровисто связывая лежащему руки за спиной, здоровенный унтер Кузьма Шматко сообщил назидательным тоном:

— Когда его высокоблагородие что-то приказывает, сие исполнять незамедлительно. Понятно тебе, олух?

Забросив связанную тушку в кузов грузовика, солдаты вновь заняли свои места, и колонна двинулась к станции.

* * *

ТЕРРИТОРИЯ, ВРЕМЕННО ОККУПИРОВАННАЯ ГЕРМАНИЕЙ. КУРЛЯНДИЯ. БРОНЕПОЕЗД № 15 «МЕЧ ОСВОБОЖДЕНИЯ». 25 сентября (8 октября) 1917 года. Ближе к утру.

— Господин подполковник! Шифрограмма от «Бабы Яги»!

— Давай.

Смирнов развернул лист расшифровки:

«Яга-Лешему. Водяному кваканье лягушек продолжать. Кикимор дальше болота пока не выпускать, кормить мухоморами. Я пока занята беседой с домовым. Серый волк пришел незваным. Яга».

Подполковник хмыкнул. Странное распоряжение. Что-то у них видимо случилось эдакое, что даже основную ударную силу предпочитают держать на расстоянии, лишь бы «кикиморы» не выбрались из этого болота. Видимо, операция получилась вовсе не образцово показательной, да так, что «кикимор кормить мухоморами», то есть устроить им представление на месте, не допуская их пока в Туккум.

Разумеется, все значения слов в шифрограммах они оговорили заранее, и лист с перечнем значений лежал у Смирнова в кармане кителя, но понятнее от этого не становилось. Что-то видимо случилось такое, что Емец предпочел даже обойтись без намеков, опасаясь утечки. Вот что он имел в виду, под понятием «Серый волк» оставалось неясным, поскольку это они не оговаривали. Ясно только, что ничего хорошего в этом нет.

— Ответ будет, господин подполковник?

— Да, сейчас.

Командир бронепоезда быстро написал ответную шифрограмму:

«Леший-Яге. Лягушки днем не квакают. Готовлю мухоморы и ковер. Жду приглашения на белену. С Серым волком познакомишь? Леший»

* * *

ТЕРРИТОРИЯ, ВРЕМЕННО ОККУПИРОВАННАЯ ГЕРМАНИЕЙ. КУРЛЯНДИЯ. САРАЙ В ОКРЕСТНОСТЯХ СТАНЦИИ ТУККУМ-2. 25 сентября (8 октября) 1917 года. Утро.

— Жить хочешь?

Казак, сидящий на подвернувшемся по случаю венском стуле, злобно сверкнул глазами и гаркнул:

— Да пошел ты на…

Куда именно надо было бы пойти осталось невыясненным, поскольку говоривший полетел под ноги подполковника, вместе со стулом, получив невероятной силы затрещину. Именно затрещину, в виде «отеческого подзатыльника», а не, к примеру, удар кулаком.

Поглядев на лишившееся чувств тело у своих ног, Емец укорил Шматко:

— Ну, и как, милейший, я его должен опрашивать теперь?

Тот кашлянул в огромный кулак и повинился:

— Виноват, ваше высокоблагородие. Не сдержался. Сейчас мы его вернем в грешный мир, не извольте беспокоиться!

Пока подчиненные возились с ведром воды и лежащим «опрашиваемым», Емец встал и, подойдя к двери сарая, осторожно выглянул на улицу…

…В город они вошли на удивление без особых проблем и стычек с кем бы то ни было. Хлопцы Шкуро на глаза больше не попадались, немцы куда-то сгинули, но, судя по беспорядочной стрельбе и запаху дыма, кутерьма в Туккуме продолжалась полным ходом. Поэтому, прежде чем лезть на рожон, необходимо было провести рекогносцировку местности и разведку обстановки, чем собственно сейчас и была занята отправленная им разведгруппа.

Сам же подполковник решил не терять времени даром и вдумчиво опросить пойманного казачка на предмет обстановки в городе, а тут такая досадная задержка вышла…

— На стул сажать, вашвысокобродь?

Емец обернулся и удивленно спросил:

— Зачем же на стул? Он и на полу может подумать над тем, как ты у него выбьешь табуретку из-под ног.

Развернув свой стул спинкой вперед, подполковник уселся напротив лежащего и утвердительно сказал:

— Думаю, что ты знаешь, кто я такой.

Тот со злостью пролаял:

— Ты — черт!

Емец покачал головой и валяющемуся казаку, и Шматко заодно, который дернулся было вновь вразумить наглеца.

— Ответ неверный. Впрочем, это неважно пока. Итак, повторяю вопрос — жить хочешь?

Связанный злобно молчал.

— Шматко!

Здоровенный унтер вновь появился в поле зрения лежащего и с готовностью кивнул:

— Здесь я, ваше высокоблагородие. Прикажете сразу этого повесить или же дозволите ребятам поразвлечься?

Емец хмыкнул.

— Поразвлечься? Искушение, право.

Подполковник оценивающе осмотрел пленника и проговорил:

— Ладно, пойду я. Не скучайте тут без меня.

— Не извольте беспокоиться, ваше высокоблагородие, скучать мы не будем. — Шматко усмехнулся, и начал закатывать рукава, глядя на связанного. — Особенно он.

Тот задергался, пытаясь освободиться от пут, и разразился потоком площадной брани.

Анатолий с интересом смотрел на бесполезные потуги связанного.

— Да, забавный зверек. Ладно, отставить разговорчики! Времени совсем в обрез, так что не церемоньтесь, мне он нужен не только живой, но и очень сильно желающий рассказать мне все тайны мира.

— А, это мы завсегда, ваше высокоблагородие, что ж вы сразу так не сказали? Все маетесь своим благородством, вместо того, чтобы объяснить кое-кому на понятном простому человеку языке. Это с офицерАми и прочими благородными будете беседы беседовать о чести, долге и смысле бытия, а нашему брату нужно объяснять проще, вот как я сейчас…

* * *

ИМПЕРИЯ ЕДИНСТВА. РОССИЯ. МИТАВА. ОПЕРАТИВНЫЙ ШТАБ СИЛ СПЕЦИАЛЬНЫХ ОПЕРАЦИЙ. 25 сентября (8 октября) 1917 года. Утро.

Новая шифрограмма ставила все с ног на голову. Кто мог подумать о том, что кайзер не только решится, но и сумеет сбросить с шахматной доски такие фигуры, как генералы Гинденбург и Людендорф? И это при том, что в руках этих двоих была почти полная власть в Германии, а сам кайзер лишь играл роль марионетки? Да, что там марионетки! Данные разведки говорили о том, что Вильгельма Второго вот-вот генералы вообще посадят под домашний арест, а тут такой неожиданный финт — Гинденбург под арестом, Людендорф скрылся где-то в районе итальянских Альп, а в самой Германии идет волна арестов!

Головы полетели просто на загляденье! Похоже кайзер лишь ждал момента, чтобы вернуть себе всю полноту власти в своей империи.

А, может, и не кайзер, а кто-то, кто реально стоит за всей этой кутерьмой.

Вполне может.

Конечно, читая короткое сообщение трудно осознать истинный масштаб происходящего, но даже то, что уже известно, явно демонстрирует хорошую организацию и толковых организаторов. Чего стоит одно только обвинение Гинденбурга, Людендорфа и «прочих изменников» в попытке мятежа и государственного переворота с целью узурпации власти в Германии, для осуществления которой вышеназванные отщепенцы сознательно организовали ряд крупнейших поражений Рейха на суше и на море. Включая, разумеется, и Моонзундскую катастрофу, лишившую Германию одиннадцати линкоров и кучи кораблей поменьше, и унесшую более восьмидесяти тысяч немцев погибшими и семнадцати тысяч попавшими в плен, а фотография поднявшего белый флаг линкора «Гроссер Курфюрст» облетела все газеты мира. За этот позор нужно было найти козлов отпущения, и поэтому неудивительно, что на Гинденбурга с Людендорфом повесили всех этих собак. А то, что они сухопутные генералы, а поражение потерпел флот, не имело решительно никакого значения. Наоборот, именно действия генерала фон Гутьера, командующего 8-й армии, по мнению моряков и привели к катастрофе. Не зря же он потом застрелился, верно?

В общем, в Германии начиналась охота на ведьм и это было прекрасно. Наступление в такой обстановке обещает быть вполне успешным.

Но у главнокомандующих фронтами свои задачи, а у него, командующего ССО, вопросы и задачи свои.

Кстати, что-то нет вестей от Емца. Это настораживает…

* * *

ТЕРРИТОРИЯ, ВРЕМЕННО ОККУПИРОВАННАЯ ГЕРМАНИЕЙ. КУРЛЯНДИЯ. САРАЙ В ОКРЕСТНОСТЯХ СТАНЦИИ ТУККУМ-2. 25 сентября (8 октября) 1917 года. Утро.

— Жить хочешь? Спрашиваю последний раз.

Связанный активно закивал:

— Так точно, ваше высокоблагородие!!!

— Что ж, начало хорошее. Ты кто таков?

— Семен Яковлев, казак Кубанского конного отряда особого назначения, ваше высокоблагородие!!!

— А скажи-ка мне Яковлев, а за каким лешим вы приперлись в Туккум? Вас же в другую сторону послали.

Тот выпучил глаза и живо затараторил:

— Не могу знать, ваше высокоблагородие! Вышли мы в рейд, пошли по тылам и выскочили на эту станцию, а ни про какой-такой Кукум я слыхом не слыхивал!

— Понятно. Как вы в город-то вошли? Сильный бой был?

— Почитай и не было вовсе. Не ждали нас с той стороны, а взяли и врубились. Опрокинули в общем. Германцы частью отошли к станциям, а остальные вроде попрятались. Атаман приказал прочесать город и поискать их.

— А погром с чего случился?

Казак сильно удивился.

— Погром? Разве ж это погром? Мы германцев искали!

— Что ж их искать, коль они на станциях сидят? Туда бы и двинулись!

— Так там же пулеметы! Понимать надо! Да и на кой леший нам эти станции?

Емец усмехнулся.

— Понимаю. Там ничего ценного не возьмешь, а пулю получить можно запросто.

Яковлев оживленно закивал, всем видом показывая радость от понятливости начальника. Подполковник уточнил с иронией в голосе:

— А погром и пожары сами-собой случились?

Тот изобразил гримасу праведности и пояснил свою позицию:

— Ну, дык, ваше высокоблагородие, дело ж житейское. Приглянулось хлопцам что-нибудь, решили посмотреть поближе, а хозяева возражать стали, слово за слово и готово дело!

— Ладно, некогда мне с тобой обсуждать ваше мародерство. Где есаул Шкуро?

— Ну, как это «где»? Атаман на то и атаман, как ему и полагается, в штабе сидит, в центре городишки этого.

— А где этот штаб располагается? Конкретнее.

— А шут их разберет, ваше высокоблагородие! Дома все одинаковые, и написано все по-немецки.

— Дорогу покажешь?

Яковлев замялся.

— Если хлопцы проведают, что я навел, то мне крышка.

Емец пожал плечами.

— Как, вариант, мы тебя просто повесим на потеху честной публике.

Тот испуганно вскинулся:

— За что, ваше высокоблагородие???!!!

— За мародерство. У тебя через седло было немало чужого добра. В том числе и женского. Или ты сам носишь бабские тряпки?

— Ваше высокоблагородие! Бес попутал! Я ж вернуть все хотел! Смотрю лежит на дороге, я и подумал, что вернуть хозяевам надобно! Я за ними, а тут вы!

Подполковник рассмеялся.

— Оригинальная трактовка событий! Повеселил ты меня. А как хозяева добра бежали от тебя по улице я сам видел. И как ты им пытался отдать их добро с шашкой наголо. Кстати, а кровь на шашке откуда?

Яковлев выпучил глаза:

— Дык, ваше высокоблагородие! Собака! Христом Богом клянусь, собака! Я их с самого детства страх как боюсь, она выскочила, ну я и рубанул с перепугу!

— Ага-ага, собака значит…

Тут в сарае появился радист-шифровальщик. Склонившись к уху подполковника, тот прошептал:

— Вашвысокобродь, шифрограмма от командующего. Интересуется ходом операции.

«Филин-Ястребу. Как дела с курятником? Филин». Емец пробежал взглядом расшифровку и кивнул.

— Что еще?

— Еще от Смирнова. «Леший-Яге. Лягушки днем не квакают. Готовлю мухоморы и ковер. Жду приглашения на белену. С Серым волком познакомишь? Леший»

— Хорошо. Давай бумагу.

Анатолий быстро набросал текст ответных сообщений.

«Яга-Лешему. Медок еще в ульях. Злые пчелы. Могут понадобиться твои шишки и обе корзинки с ягодами. Волчий хвост ты легко узнаешь и сам. Яга».

«Ястреб-Филину. Вышли на окраину курятника. Сокол приметил зайца с барабаном. Играет музыка. Примериваюсь к петухам. За местными несушками неожиданно охотится наш Волк. Волчий хвост в курятнике видел сам. Ястреб».

— В общем так, мил человек, времени у меня на тебя теперь совсем нет. Поэтому или ты сразу соглашаешься показать нам, где находится твой атаман Шкуро, а затем все честно рассказываешь о том, что произошло, графу Слащеву, или мы тебя повесим прямо сейчас. Просто и без затей, как ту собаку твою. Ну?

— Я согласен, ваше высокоблагородие!!! Я согласен!!!

— Ну, вот и договорились. Шматко!

— Тут я, вашвысокобродь!

— Уведи пока этого. Он нам еще пригодится. И где там разведка?

* * *

ТЕРРИТОРИЯ, ВРЕМЕННО ОККУПИРОВАННАЯ ГЕРМАНИЕЙ. КУРЛЯНДИЯ. ОКРЕСТНОСТИ СТАНЦИИ ТУККУМ-2. 25 сентября (8 октября) 1917 года. Утро.

Временный штаб операции развернули в том же сарае, имевшим два неоспоримых достоинства — он был построен бог знает в каком году из приличной толщины камней, а сам он располагался за высоким кирпичным забором и был прикрыт от самой станции еще и зданием угольного склада.

Командир разведгруппы поручик Орловский делал пометки на схеме, которую сам же и изобразил в своем блокноте.

— Основным узлом обороны противника является здание паровозного депо. Здание капитальное, с толстыми кирпичными стенами. Проемы паровозных ворот прикрыты мешками с землей. Здесь и здесь у немцев установлены два 77 миллиметровых орудия FK 96 n.A. Вот примерные секторы огня. Они явно ожидают появление бронепоезда, поэтому стволы ориентированы на железную дорогу. Вот тут, тут и тут у них оборудованы три пулеметные точки, прикрытые мешками с землей. Из них два пулемета смотрит на железку, один в сторону верхних улиц Туккума. Еще один пулемет на водонапорной башне слева, тот накрывает и нас, и железку, и значительную часть города. Ну, еще и до роты солдат в полной готовности на все про все по всему форту.

— Минометы есть?

— Не заметили, но исключать нельзя, господин подполковник. Думаю, что если немцы нас засекли, то уже бы прилетело. Впрочем, могли и не засечь, хотя они явно настороже.

Емец смотрел на схему и хмурился. Все расчеты относительно штурма станции строились на наличии под рукой орудий бронепоезда. Нет, в принципе, орудия Смирнова запросто добьют и сюда, пять километров — ерунда для его 107 миллиметровых пушек. Но, во-первых, не могло быть и речи о приемлемой точности, ведь по факту это будет все же стрельба по площадям из закрытой позиции, а, во-вторых, они сюда прибыли, чтобы спасти стрелки и прочее хозяйство от разрушения, а гарантировать это при обстреле с такого расстояния невозможно. Да и здание самого паровозного депо разрушать не хотелось.

Могут ли они обойтись без бронепоезда? Он-то в любом случае еще не закончил дело с уничтожением германской засады на холмах, а ждать времени нет совершенно, ведь в самом городе, судя по беспорядочной стрельбе и пожарам, сейчас творится черт знает что, и каждая минута задержки здесь, дает фору по времени на развлечения хлопцам Шкуро там. Которые, будут продолжать резвиться на улицах, пока «жестянщики Емца» будут упираться лбами в укрепления германцев на станциях. И это, не говоря уж про вопрос скорого прибытия в Туккум репортеров, и это при том, что сам Анатолий пока не очень понимает, что в городе творится!

Обойтись своими силами?

Выдержит ли их броня их машин очередь из пулемета? Не факт, тут бить будут почти в упор. Опять же, два орудия немцев вскроют их коробочки словно консервные банки. В то же время, строения расположены таким образом и на таком удалении, что снайперам трудно занять позицию для стрельбы, чтобы при этом не подставится самим, а засевшие германцы не слишком-то похожи на расслабленных тыловиков. И, разумеется, и речи нет о факторе неожиданности после того, как хлопцы Шкуро устроили в городе светопреставление.

— Андреев, сможете быстро снять пулеметчика на водонапорной башне?

Командир двоек снайперов покачал головой.

— Нужно осмотреться, господин подполковник. Но на первый взгляд сложно. Голое плоское место вокруг станции, даже листьев нет на редких деревьях. Мы получаемся как на ладони, их же прикрывают мешки с песком, а сами они через гипоскоп за нами наблюдают. Могут так и стрелять. Можем, разве что, оптику им побить. Или отъехать в город и искать там место, откуда видно башню.

— Ну, как вариант. Хорошо. Тебе вопрос, Фадеев. Сумеете за несколько выстрелов накрыть пулемет на этой башне?

Командир зенитного бронеавтомобиля сделал неопределенный жест:

— Ну, попасть-то мы может и попадем, только ж и по нам откроют огонь из всего на свете, а у нас все же не танк, господин подполковник, кузов с пушкой открыт.

— Ну, из всего на свете открыть огонь мы им, допустим, не дадим, но накрыть пулемет на башне нужно кровь из носу. Из пушек-то немцы еще должны суметь попасть по множественным активно маневрирующим целям, а вот пулемет на башне — другое дело. Почти все наши коробочки имеют открытый верх и не могут действовать пока эта пулеметная точка не будет подавлена, иначе это будет какое-то Балтийское сафари, где в роли дичи будем мы.

— Господин подполковник, разрешите?

Емец кивнул.

— Говори, Баринов.

Начальник минометного отделения поднялся.

— Господин подполковник, можем попробовать минометы расположить вот здесь, за сараем. Тут где-то метров триста получается, в аккурат можем начать беспокоящий обстрел, чтобы они вынуждены были прятать головы. В том числе и их артиллеристы. Тогда и у наших коробочек появится возможность выскочить и вжарить по ним из пулеметов прямой наводкой.

Емец пару минут взвешивал за и против, и кивнул:

— Да, хорошая идея, Баринов. Причем, мы можем сделать ее еще лучше…

* * *

ТЕРРИТОРИЯ, ВРЕМЕННО ОККУПИРОВАННАЯ ГЕРМАНИЕЙ. КУРЛЯНДИЯ. ОКРЕСТНОСТИ СТАНЦИИ ТУККУМ-2. 25 сентября (8 октября) 1917 года. Утро.

Штабс-капитан Фадеев лично наводил пушку, прищурившись в панорамный прицел зенитного 76 миллиметрового орудия. Вот она башня, вот ствол пулемета, где-то там за мешками его расчет. Но не расчет сейчас интересовал Фадеева…

— Пли!

Зенитный снаряд поднял фонтан земли, полетевший в разные стороны.

— Черт!

Вот зашевелился в поисках цели пулемет, вот блеснула оптика гипоскопа…

Бабах! Взорвалась где-то там первая мина, выпущенная отделением подпоручика Баринова.

Выстрел!

В этот раз пулемет просто разорвало вместе с тем местом, где он стоял.

Выстрел!

Внизу, разом загрохотали пулеметы и даже гулко жахнуло немецкое орудие. Штурм начался.

Выстрел!

Бывшая позиция немцев на водонапорной башне превратилась в хаос железа, земли, битого кирпича и человеческой плоти.

— А, ну, не балуй! Руки вгору!

Чертыхнувшись, Фадеев отстранился от прицела и медленно обернулся, держа руки на виду, но не поднимая их.

На них направляли свои карабины с десяток казаков в волчьих шапках. Судя по навешанным на лошадях баулам, возвращались они из какой-нибудь инспекции по поиску спрятавшихся немцев.

Видимо старший в отряде, спросил сурово:

— Чьих будете?

— Свои. Форму не видишь?

Тот ощерился.

— Знаем мы, как оно бывает. Хто таков?

— Штабс-капитан Фадеев. Назовите свое имя и подразделение, вахмистр!

Тут один из казачков ахнул и склонился к начальнику.

— Старшой, это ж «жестянщики Емца»!

«Старшой» аж обернулся, восклицая сакраментальное:

— Иди ты!

Но казачок не стушевался и ткнул в штабс-капитана грязным пальцем.

— Да шо иди! Гляди, все они в коже, на машинерии, при орудии и шеврон «Трех топоров»!

И вновь обернувшись к Фадееву спросил строго:

— Это так?!

Штабс-капитан, глядя боковым зрением, как два его бойца из секрета, избрав позицию, чтобы не зацепить огнем их собственный бронеавтомобиль «Руссо-Балт тип Т», берут на мушку своего «Мадсена» спорящих, не стал отпираться.

— Так.

Вопрос, который последовал за этим был прекрасным:

— Не понял, а шо это вы тут делаете? Вы ж, вроде, в Митаве остались?

— У нас приказ взять Туккум. А вот что ВЫ тут делаете?

Тот злобно сверкнул глазами и огрызнулся:

— А это не тваво ума дело!

Убедившись, что бойцы готовы стрелять, Фадеев ненавязчиво сместился с биссектрисы огня, с деланным спокойствием отряхивая рукав кожанки от невидимой пылинки. Затем принял официальную позу и сообщил:

— Вот что, господа хорошие. Вы окружены. Карабины и прочее оружие на землю. Будете давать объяснения о том, что вы тут делаете и откуда у вас вот это добро, военному коменданту Туккума подполковнику Емцу лично.

«Старшой» обеспокоенно закрутил головой, но никого не увидел, а стоявшие впереди шесть человек без видимого оружия, при том, что на них направлено десяток карабинов, особого опасения у него не вызывали. И он произнес с издевкой:

— Да шо ты говоришь! Только это не мы поедем с вами, а вы поедете с нами. Атаману будет весьма интересно на вас поглядеть. И нам какое-никакое развлечение. Да и машинерия ваша нам пригодится. В общем, господа хорошие, бросай оружие и без глупостей.

Что ж, представление нужно было довести до юридического завершения.

— Отказываясь подчиняться представителю военной комендатуры города Туккум и угрожая ему оружием, вы фактически поднимаете мятеж. А мятеж в условиях войны — расстрел. Судя по навешенному на вас чужому добру, вы занимались мародерством, а за мародерство…

— Да я тебя сам щас…

Но выстрелить он не успел, поскольку длинная очередь из пулемета за считанные мгновения ополовинила отряд казачков. Остальные в ужасе попадали на снег, прикрывая головы руками, пока их кони разбегались с диким ржанием в разные стороны.

Нескольких секунд хватило, чтобы орудийный расчет завладел своим оружием и взял на прицел лежащих.

— Встать! Вы арестованы!

Пока его бойцы вязали руки ошалевшим и оглушенным уцелевшим казакам, Фадеев подошел к лежащему на земле «Старшому». Тот был мертв, поскольку одна из попавших в него пуль пробила навылет его глупую голову.

Поглядев в лицо убитому, штабс-капитан сказал лишь два слова:

— Подох пес.

И обернувшись, увидел бьющуюся в агонии чью-то лошадь.

Еще один выстрел огласил округу, растворившись в множестве других. Судя по канонаде внизу, штурм паровозного депо продолжался и им пора было возвращаться, ведь с их места ничего, кроме водонапорной башни видно не было.

Глава 6. Братва и Гримм

ТЕРРИТОРИЯ, ВРЕМЕННО ОККУПИРОВАННАЯ ГЕРМАНИЕЙ. КУРЛЯНДИЯ. БРОНЕДРЕЗИНА «СТРЕЛА-5. БАЛТИЕЦ». 25 сентября (8 октября) 1917 года. Утро.

Обе пулеметные башни были повернуты в сторону приближающегося холма, изрытого многочисленными воронками и изобиловавшего поваленными деревьями. На первый взгляд, никакого движения там не наблюдалось, но, как говорится, береженного Бог бережет.

Остановившись в сотне шагов от подножья холма, бронедрезина несколько минут стояла неподвижно, а сидевший на броне десант, из состава Отдельного Балтийского батальона морской пехоты, поспрыгивал на землю, и, либо укрывшись за насыпью полотна, либо прикрываясь броней корпуса, внимательно всматривался в исковерканные обстрелом заросли, готовый в любой момент открыть огонь.

В сотне шагов позади «Балтийца» остановился его «систершип» — «Стрела-6. Кронштадтец», точно так же направив оба свои пулемета на скрытую в мешанине бывшую германскую позицию. Но бывшую ли? Ведь достаточно одного уцелевшего пулемета и пары не совсем мертвых немцев, как «бывшая позиция» вновь вернется в разряд действующих, и не факт, что в этом случае удастся обойтись без артиллерии бронепоезда.

Получив приказ командира бронедрезины мичмана Прохорова, отделение десанта оставило «Кронштадтец» и перебежками приблизилось к «Балтийцу», соединившись в один отряд.

Лейтенант Гримм, высунув голову в верхний люк, внимательно изучал в бинокль вершину холма, но, не заметив ничего подозрительного, дал команду на выдвижение десанта.

И вот уже два десятка фигур, прикрывая друг друга, перебежками устремились к вершине. Впереди виднелись все приметы артиллерийского обстрела, который застал врасплох находившихся на этой позиции. Воронки, мешанина бревен, развороченные кучи земли, разбросанные по округе. Две пулеметные точки были накрыты прямым попаданием и превратились в ту привычную каждому фронтовику картину, в которой ужасно все, но уже ничто не трогает душу — трупы, трупы, трупы. В разных позах и в разной целости, а то и просто куски того, что еще совсем недавно было живыми людьми.

Боцман Иван Боров, легко перепрыгнув лежащее на пути тело, остановился и привычно оглядел округу, оценивая результаты работы комендоров бронепоезда и выискивая приметы нанесенного ущерба. Две уничтоженные пулеметные точки были, что называется, налицо. Еще несколько тел валялось поодаль от этого места. Еще две пулеметные точки пострадали не так сильно, но ни живых, не раненых видно не было.

— Господин боцман!

Боров обернулся:

— Говори.

Унтер Ивашко козырнул.

— Обнаружен еще один пулемет, видимо вышел из строя при обстреле. И еще несколько тел.

— Посчитать тела и искать четвертый пулемет. И помнить о том, что он может начать стрелять по нам из-за любого дерева!

Ивашко козырнул, а боцман распорядился другому матросу:

— Лошкарев, пулей к лейтенанту, и доложи его благородию о том, что германские позиции мы заняли, три пулемета уничтожены, четвертый пока не нашли. Идет подсчет убитых немцев!

— Слушаюсь, господин боцман!

Еще пять минут поисков не привели к какому-либо результату, кроме примерного (с учетом частей тел) подсчетов погибших. Итого вышло что-то в районе двадцати. Где еще восемь и пулемет? Предпочли покинуть позиции и унести с собой раненых? Или же где-то тут прячутся с пулеметом и ждут момента открыть огонь? Пока не будет доказано обратное, следует исходить именно из последнего предположения.

И куда делся этот болван Лошкарев? Его только за смертью посылать!

Однако, вместо Лошкарева, точнее вместе с ним, на позициях появился лично лейтенант Гримм.

— Как обстановка?

— Ведем зачистку, ваше благородие!

Гримм наклонился к лежащему у ног боцмана убитому немцу, судя по погонам фельдфебелю, и внимательно изучил характер ран.

— Смотри-ка, Иван, а ведь этого свои добили, видишь две огнестрельные раны помимо осколочных ранений. Значит, либо слишком тяжелораненый был, либо не могли на себе нести. Возможно, у них много раненых. Но пулемет забрали с собой.

— Может и так, ваше благородие. А может, сидят где-то сейчас с ним и нас дожидаются.

— Этого тоже нельзя исключать. Равно как и того, что пулемет где-то просто припрятали, а сами уходили налегке.

Быстро подошел унтер Ивашко, и, козырнув, доложился:

— Ваше благородие! Холм дважды прочесали, никого обнаружить не удалось, за исключением одного немца там, на обратной стороне холма. Свои же и пристрелили.

— Раненый был?

— Так точно, ваше благородие! Осколочная рана, нехорошая, прямо скажем, осколочная рана. Так что в поле явный нежилец.

— Понятно.

Отпустив Ивашко, флотский лейтенант пробрался на вершину холма, переступая через бурелом и лежащие трупы. Картина, ставшая уже привычной, была все так же противна тонкой душевной организации моряка. Хорошо хоть здесь еще не успел появиться обычный для поля боя смрад всеобщего разложения! Да уж, служба во флоте чище. Конечно, и там случаются погибшие, но вражеских погибших ты, как правило, не видишь, а свои — это все же свои. Те, кого ты знал лично и с кем разговаривал еще пять минут назад, и кого скоро примет навсегда в свои объятья родная стихия моря. И не было на корабле этих гор земли, непролазной грязи и смрада — всего того, что отличает окопную войну от благородных морских сражений.

Но получивший повреждения при Моонзунде их линкор «Севастополь» стал к причальной стенке на ремонт, и, вполне вероятно, вряд ли в этом году сможет выйти в море. Поэтому, когда кликнули желающих повоевать на бронепоездах и в механизированных ротах, вызвались многие, в том числе и сам лейтенант Оскар Карлович Гримм, ставший командиром «морского бронедивизиона разведки», состоявшего из двух бронедрезин, приданных к бронепоезду «Меч Освобождения», который, как раз, вел сейчас обстрел германских артиллерийских позиций на дальнем холме.

И глядя в бинокль, Гримм видел, что обстрел все еще продолжается, пусть и значительно более слабый. Впрочем, ответной стрельбы уже вообще не наблюдается. Значит, скоро и их черед.

— Ваше благородие!

Подбежавший Кротов доложил:

— Ваше благородие! Срочное сообщение от подполковника Смирнова!

Развернув бумагу, лейтенант нашел подтверждение своим выводам. Что ж, для чего еще существует разведдивизион, если не для разведки?

* * *

РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ. РИМ. КВИРИНАЛЬСКИЙ ДВОРЕЦ. 25 сентября (8 октября) 1917 года. Утро.

Быстрые шаги заставили встрепенуться задремавшую в кресле Иволгину. Привычно поднявшись на ноги, она двинулась было к двери в апартаменты Императрицы, но увидев входящего в зал Михаила Второго, она сделала шаг назад и склонила голову:

— Ваше Императорское Величество.

Тот цепко оглядел камер-фрейлину и весело приветствовал:

— Доброе утро, Натали! Судя по твоему виду, ты в этом кресле просидела всю ночь.

Иволгина обеспокоено окинула взглядом свою блузку и автоматически оправила юбку. Император спохватился и извиняющимся тоном пояснил:

— Нет-нет, Натали, с тобой, как всегда, все в полном порядке, не волнуйся. Просто твой китель наброшен на спинку кресла, а ты так не делаешь, когда приходишь утром в приемную Государыни. Как она, кстати? Проснулась уже?

Камер-фрейлина, злясь на себя, покосилась на висящий на кресле китель, но тут же вернула взгляд на Высочайшую Особу.

— Не могу знать, Ваше Величество. Государыня еще меня не вызывала. Однако, смею выразить сомнения относительно того, что Ее Величество вообще изволили ложиться спать…

Тут дверь распахнулась и на пороге появилась Императрица, все так же причесанная, как и вечером накануне, но уже в простом домашнем платье, свободный крой которого практически скрывал уже округлившийся живот.

— Доброе утро, Михаил. Доброе утро, Натали. Я услышала голоса.

Иволгина склонила голову в приветствии:

— Доброе утро, Ваше Императорское Величество!

Царь же церемоний разводить не стал, а просто подошел и поцеловал жену в губы, что показывало, что Михаил Второй считает обстановку практический домашней и что никого чужих здесь нет. А всякого рода дворцовые протоколы были именно тем, что Император ненавидел всеми фибрами своей души. Неслучайно во всех резиденциях у Августейшей четы были организованны их частные квартиры, куда хода не было никому, включая Натали и личного царского камердинера Евстафия.

— Доброе утро, любовь моя. Ты почему не ложилась?

Та сделала неопределенный жест.

— Не спалось. Тревожно как-то. Ждала, когда ты придешь домой.

Это прозвучало так привычно по-домашнему, что Натали даже позавидовала. Ее всегда поражало, с какой легкостью Император и Императрица сбрасывали с себя груз державного официоза, и как закрыв дверь во внешний мир, становились они простой любящей парой, мужем и женой, Хозяином и Хозяйкой. И как умели они в любой резиденции организовать семейную атмосферу и создать уют домашнего очага. Разумеется, главную роль тут играла Хозяйка, но Хозяину надо было отдать должное, ведь частные квартиры создавались Императором с самого начала его царствования, когда он еще даже не был знаком с итальянской принцессой Иоландой. Она же добавила туда свою женскую руку, создав именно то, что принято называть домом.

Государь покаянно молвил:

— Совершенно напрасно, дорогая Мария Викторовна. Вы же знаете, что наши мужские попойки часто затягиваются до утра. Но, что же мы стоим на пороге? Натали, будь добра, сыщи Евстафия, пусть он организует нам свой знаменитый кофе.

Иволгина склонила голову:

— Сию минуту, Ваше Величество.

И уже выходя услышала из глубины апартаментов:

— Представляешь, солнце, сидели мы сидели, ждали-ждали немецкого наступления, а тут приходит известие о том, что мой чудный кузен кайзер таки решился перевернуть шахматную доску и вернуть себе власть! Там сейчас такой цирк — сплошные аресты! Гинденбург, Людендорф…

* * *

ТЕРРИТОРИЯ, ВРЕМЕННО ОККУПИРОВАННАЯ ГЕРМАНИЕЙ. КУРЛЯНДИЯ. СТАНЦИЯ ТУККУМ-2. 25 сентября (8 октября) 1917 года. Утро.

Первый выстрел штабс-капитана Фадеева лишь «оцарапал» мешки с землей, но и этого было достаточно, чтобы всполошить противника. Забили пулеметы, забили тем самым огнем, который скорее призван не столько напугать атакующих, сколько успокоить самих обороняющихся, которые, как та собачка, которая поднимает лай только для того, чтобы обозначить свою грозную опасность, дабы на нее случайно не наступили. Так и здесь, немцы палили в белый свет, как в копеечку, попутно пытаясь найти те самые цели, по которым они так усердно стреляют.

За спиной Емца ухнул миномет, и мина вылетела в сторону германских позиций. Ну, теперь, учитывая, что летящая мина видна в воздухе, немцы уже могут сориентироваться и определить, откуда по ним палят русские. Впрочем, если у самих германцев нет своих минометов, то им будет трудно вести контрминометную борьбу с парой русских 47 миллиметровых минометов системы Лихонина.

В этот момент Фадеев таки попал в цель, заставив пулемет на водонапорной башне заткнуться навсегда. Еще несколько попаданий превратили огневую точку на верхотуре башни в сплошное месиво. Что ж, теперь дело за минометчиками и снайперами, которые пользуясь поднявшейся кутерьмой должны были сейчас выдвигаться на присмотренные заранее позиции, позволяющие вести огонь по пулеметным гнездам противника.

Мины ложились вокруг депо с разной точностью, но большая часть их причиняла германской обороне определенный ущерб. Один из минометных снарядов лег в аккурат рядом с пушкой, превратив его расчет в вариант братской могилы, а само орудие опрокинув набок.

Повезло, что не взорвался боекомплект, иначе взрыв разворотил бы и здание депо, и много чего из железнодорожной инфраструктуры, захватить которую в целости было одной из задач русской операции.

С грохотом рванул рядом взрыв и Емец бросился на землю, прикрыв голову руками. Что ж, дело плохо — немцы определили направление и теперь будут пытаться достать русские минометы банально расстреливая в упор из пушки забор и стены сарая. И тут уж кто кого первым накроет.

Нет, в принципе, можно было сейчас дать команду на перенос позиции минометчиков в другое место, пока немцы не пробили все препятствия между собой и русскими, но в этом случае наши минометы будут молчать довольно долгое по меркам скоротечного боя время, а германцы получат преимущество. Не говоря уж о выигрыше времени.

Анатолий прокричал командиру минометчиков:

— Что скажешь, Баринов?!

Зауряд-прапорщик крикнул в ответ:

— Нет, постараемся их накрыть первыми!

— Ну, смотри!

Да, это тот классический случай, когда офицер на войне отвечает за свои слова своей же собственной головой. И не только своей.

Дуэль посредством снарядов и мин продолжалась, обильно дополняемая пулями со всех сторон. Отряд Емца не торопился выдвигаться на открытое место, поскольку никакая броня не могла защитить от снаряда 77 миллиметровой пушки, да и три оставшиеся пулеметные точки немцев продолжали активно поливать свинцом округу, а укрывшихся за стенами из мешков германцев достать с фронта было крайне непросто.

Перебравшись на новое место наблюдения, подполковник окинул быстрым взглядом поле боя, оценивая обстановку. Да, бронепоезд сейчас был бы тут на вес золота. Но он застрял там, в предхолмье, в том числе и по приказу самого Емца. Мог бы сказать свое веское слово и штабс-капитан Фадеев, но что-то он застрял где-то там, на узких улочках предместья. Впрочем, они тоже смогли бы сделать лишь несколько выстрелов до того момента, пока немцы не развернут свое орудие на прямую наводку.

Что ж, из хороших новостей пока только уничтожение пулемета на башне, да еще один пулемет замолчал, Бог весть по какой причине — может кто из снайперов повредил сам пулемет, может убит пулеметчик и его сейчас кто-то заменит у станка, а может, банально, перегрелся ствол и его сейчас просто заменят.

Толстые стены сарая все еще держали выстрелы из орудия, но было ясно, что еще два-три выстрела и эта часть сарая просто рухнет, открыв для вражеского огня прямой наводкой русских минометчиков.

Анатолий с трудом подавил в себе желание крикнуть что-то Баринову, но это было глупым порывом, поскольку ничем он помочь не сможет, лишь помешает им. Еще раз хлопнул миномет и мина вновь ушла в небо, в ответ вновь грохнул взрыв, пробив внешнюю стену сарая.

В этот момент из-за угла на открытое пространство вылетел русский пулеметный броневик «Джеффери — Поплавко» с лихой надписью: «Иван Горыныч» и устремился к германским позициям, паля из обоих своих пулеметов системы «Максима». Пользуясь тем, что с расстояния более полусотни метров вражеские пули не пробивали броню, машина активно маневрировала, стреляя то одним пулеметом, то другим, стараясь достать именно орудийный расчет.

— Молодец, Голиков!

Подполковник прекрасно понял задумку прапорщика, который вызывал огонь на себя, стараясь отвлечь немецких пушкарей от главной цели, и давая возможность Баринову отправить по противнику еще несколько мин.

Вся беда была в том, что других броневиков у Емца не было, а БТР-1 не годились для подобного, прикрывая экипаж лишь относительно невысокими бронебортами. Во всяком случае, стрелять из пулемета во время встречного боя крайне не рекомендовалось, поскольку было сие чистым самоубийством.

Немцы клюнули и ствол пушки двинулся в сторону броневика. Выстрел. Еще выстрел. Но попасть в маневрирующую цель было непросто. Более того, верткий броневик стал центром притяжения практически для всего вражеского огня, и пули звонко барабанили по металлу его брони, то и дело высекая искры и отскакивая словно горох от стены.

Еще один взрыв минометной мины в расположении противника. Еще один.

И тут броневик словно вспух изнутри огненным шаром и запылал, замерев посреди площади.

Емец ударил кулаком по стене и простонал:

— Голиков!!! Эх, Голиков, что ж ты так…

И мгновением позже русская мина накрыла немецких артиллеристов, заставив орудие замолчать.

* * *

ВЕЛИКОБРИТАНИЯ. СОЛСБЕРИ. МЕБЛИРОВАННЫЕ КОМАНТЫ МИССИС О’ХАРА. 7 октября 1917 года.

— Какие новости, миссис О’Хара?

Пока Оскар намазывал хлеб маслом, хозяйка, вся красная вот негодования, вывалила целый ворох новостей:

— Представляете, мистер О’Коннор…

— Оскар.

— Благодарю вас, Оскар. Только представьте себе, пошла я утром в мясную лавку к Смиту, а там собрались эти несносные миссис Джонсон и миссис Кент, и представляете, что они мне заявили?!! Что, мол, это мы, ирландцы, во всем виноваты, что это мы убили короля Джорджа, из-за нас благословенную, как они выразились, Англию, гори она трижды огнем, бомбят германские аэропланы! И что надо всех ирландцев изгнать из Британии или посадить в тюрьму! Представляете какой ужас?!!

— Ужас.

Оскар кивнул, соглашаясь с такой оценкой ситуации. Но миссис О’Хара, переполненную праведным гневом, было трудно остановить:

— Но нас-то за что? Разве мы с вами взрывали ту бомбу в Лондоне?!!

— Совершенно с вами согласен, миссис О’Хара. Совершенно согласен.

Он искренне закивал, невольно вспомнив этот чудный момент, когда вчера так славно рвануло на углу Стрэнда и Савой-стрит.

— Представляете, Оскар, они же не сами это придумали, это же в газетах пишут!

Хозяйка меблированных комнат ткнула пальцем в газету, которую Оскар так и не успел прочитать.

— Об этом заявляет их проклятый Скотланд-Ярд видите ли! Мол, все говорит о том, что следы ведут к ирландским организациям Америки!

Оскар удивленно поднял брови:

— Вот как? Интересно, а как они это установили?

Та всплеснула руками:

— Ну, откуда я знаю, Оскар, подумайте сами, откуда мне это может быть известно?

— Это был риторический вопрос, миссис О’Хара. Я спросил сам у себя. Благодарю вас, было вкусно. К сожалению, я должен вас покинуть, хочу прогуляться в Олд-Таун и зайти в Собор Девы Марии.

Миссис О’Хара обеспокоенно подняла брови.

— Будьте осторожны, Оскар. На улицах полно бобби, особенно в центре. Полиция Солсбери ищет шпионов.

Постоялец позволил себе улыбку.

— Ну, какой из меня шпион, миссис О’Хара?

Но хозяйка отрезала:

— Бобби достаточно того, что вы ирландец. Вполне достаточно, поверьте.

* * *

ТЕРРИТОРИЯ, ВРЕМЕННО ОККУПИРОВАННАЯ ГЕРМАНИЕЙ. КУРЛЯНДИЯ. СТАНЦИЯ ТУККУМ-2. 25 сентября (8 октября) 1917 года. Утро.

Бой стих сам собой и лишь чадила жирным черным дымом догорающая бронемашина посреди площади. Обстрел минами Емец приказал прекратить, не желая наносить лишний ущерб депо и станционному хозяйству, да и мин осталось совсем мало, а когда прибудет их эшелон с боезапасом — это вообще отдельный вопрос, поскольку с ним прибудут и репортеры.

В любом случае, нечего было и думать о том, чтобы тащить этих писак в Туккум, пока тут идут бои, да и со Шкуро еще надо разобраться по-свойски, без прессы. Так что мины надо беречь.

Пулеметы и винтовки с обеих сторон тоже затихли, и как это часто бывает во время боя, установилась вдруг над полем битвы та зыбкая тишина, которая в любой момент вновь могла взорваться яростью схватки и жаром огня.

Емец хмуро выплюнул соломинку. Дело скверно. Взять станцию сходу не получилось, да еще и потери они понесли. Четверо погибших в броневике, один убит в перестрелке и трое раненых разной степени тяжести. Давно его отряд не нес таких потерь!

Да, где-то удача отвернулась от них. И что теперь? Вызывать бронепоезд? Похоже, что других вариантов нет. А не хотелось бы в их ситуации. Тем более что расстрел депо из пушек явно не добавит исправности станционному хозяйству. И это при условии, что в самом здании нет обещанных разведкой ящиков с динамитом, а Анатолий совсем не был так уж уверен, что это не так на самом деле. И тогда рванет так, что… Впрочем, один вид бронепоезда может убедить немцев сдать позицию.

— Вашвысокобродь!

Подполковник обернулся. Один из бойцов доложился:

— Там, вашвысокобродь, штабс-капитан Фадеев с пушкой своей. За углом остановились.

— О, очень кстати. Спасибо, братец.

Анатолий поспешил в указанном направлении, прикидывая, как бы устроить зенитное орудие таким образом, чтобы оно могло стрелять по осаждаемому депо, не попав в само здание, но и при этом само не пострадало от пулеметного огня противника. Или как под этим пулеметным огнем соорудить баррикаду из мешков с землей для устройства орудийной позиции. Опять же — где?

Но завернув за угол, Емец удивленно остановился.

— Это еще что такое?!

Помимо бронированной туши грузового «Руссо-Балт тип Т» с установленным в кузове орудием, и самого орудийного расчета, были еще и забавные экспонаты, в виде пятерки бледных и мятых казаков, стоявших кучкой и державших связанные руки за спинами.

Фадеев доложил:

— Мародеры, господин подполковник. Пытались взять нас под арест и доставить к, как они выражаются, атаману Шкуро.

— К атаману значит? Хм… И судя по всему, ничего у них не получилось?

— Ну, попытка не пытка, господин подполковник. Половина осталась лежать на месте попытки. А этих можно и попытать.

Емец хмуро оглядел стоявших.

— Что ж вы, станичники, мать вашу, русских подданных грабить решили и в мародеры подались?

Те угрюмо молчали.

— Ладно, соколики, я с вами позже пообщаюсь душевно. Заприте их в амбар, только отдельно от того пленника.

Поглядев вслед уводимым, Анатолий тут же выкинул их из головы, и обратился к Фадееву:

— Вот что, Николай Дмитриевич, вышла у нас тут закавыка. Германцы у депо засели крепко, пулеметами мы их не выкурим, а броневик наш они подбили, упокой Господу душу наших ребят…

Фадеев, а за ним вслед и Емец, стащили с голов свои папахи и перекрестились. Помолчав минуту, подполковник продолжил, показывая начерченную в блокноте схему округи.

— Пулеметы у них, помимо станковых, еще, как оказалось, и ручные имеются. И есть предположение разведки, что в самом здании депо может быть немало динамита, если, конечно, правда то, что они собирались все тут взрывать перед уходом. Мины-то наши капитальную крышу здания не пробивали, а вот твои снаряды пробить стену могут. Тем более паровозные ворота. Сумеешь своим орудием так их тюкнуть, чтобы подавить пулеметные гнезда, но при этом, от греха подальше, не вогнать снаряд в стену самого депо? Иначе вся наша миссия может потерять смысл, сам понимаешь.

Штаб-капитан некоторое время всматривался рукотворную карту, после чего с сомнением покачал головой.

— Это трудная задача, господин подполковник. Во-первых, пулеметные точки в аккурат между нами и зданием депо. Надо искать другую позицию, а с того места, откуда мы стреляли по башне, не видно ни депо, ни немецких позиций вокруг него. Там дом все заслоняет и никак не подобраться. Во-вторых, хорошо бы стрелять с возвышения, дабы снаряды наши входили в землю под наклоном, а не летели навылет через их позиции в само здание. Ну, и, в-третьих, надо обеспечить защиту самого моего расчета от огня немецких пулеметов. Надо искать такую позицию, а это время. В принципе, есть у меня на примете один дом, в аккурат там, где была наша машина сейчас. Так вот, если этот домишко слегка так развалить, завалив пару стен, то наш «Руссо-Балт» проехал бы, и…

Емец внимательно смотрел в лицо офицеру и видел, что тот чего-то не договаривает.

— И в чем еще там подвох, помимо того, что мы нанесем, вызванный военной необходимостью, ущерб имуществу русских подданных? Договаривай, уж.

Фадеев криво усмехнулся:

— В том-то и закавыка, господин подполковник, что дом сей не просто русского подданного, а еще, ко всему прочему, принадлежит местному раввину.

Подполковник невольно присвистнул.

— Этого только нам не хватало! После погромов Шкуро давай еще развалим дом местного раввина!

— Так вот и я тоже так подумал, господин подполковник. Проблем не оберемся.

Емец решительно отмел эту идею.

— Нет, отставить. Давай другие варианты.

Фадеев вздохнул.

— А другие варианты надо искать. Я эту округу не знаю совсем, господин подполковник. Придется высылать разведчиков, а по городу снуют группы казаков Шкуро, не считая попрятавшихся германцев. Да, и времени это займет немало. Может даже и целый день. Я думаю, господин подполковник, что надо бы нам сюда обе бронедрезины вызвать. Четыре пулемета и броня — то что доктор прописал в нашей ситуации.

— Ваше высокоблагородие!

Емец обернулся к подбежавшему радисту.

— Что там, Ухов?

Тот совершенно не по-уставному замахал руками, призывая идти за собой. Анатолий нахмурился и буркнул:

— Вот же ж неисправимый студент-раздолбай на мою голову…

Но все же последовал за ним к командирской бронемашине.

Зауряд-прапорщик Лев Ухов поправил свои круглые очки и протянул командиру наушники.

— А вот послушайте, господин подполковник. Презабавные вещицы передают!

Анатолий послушал несколько минут и присвистнул:

— Ого! Чудны дела Твои, Господи!

Радист согласно закивал:

— Вот и я говорю, господин подполковник!

— Хм…

Емец раздумывал некоторое время, пытаясь соотнести услышанное с тем, что происходило вокруг, после чего приказал:

— Шифрограмму подполковнику Смирнову. Узнай, уничтожена ли засада на холмах, и есть ли возможность срочно прислать к нам обе бронедрезины. Да, и пусть послушает новости по радио.

* * *

ТЕРРИТОРИЯ, ВРЕМЕННО ОККУПИРОВАННАЯ ГЕРМАНИЕЙ. КУРЛЯНДИЯ. БРОНЕДРЕЗИНА «СТРЕЛА-5. БАЛТИЕЦ». 25 сентября (8 октября) 1917 года. Утро.

Впереди лежал километр голого пространства, не прикрытый от вражеского огня ничем, кроме нескольких хилых деревцев. Чистое поле, так хорошо видимое и простреливаемое с холма, и то, что на холме этом сейчас что-то горело, а сам он был окутан дымом, не говорило совершенно ни о чем. Даже одно уцелевшее орудие может уничтожить их бронедрезины, не дав им ни малейшего шанса на ответ.

Десант на броне держался за скобы изо всех сил, стараясь не кувыркнуться с брони вниз, под трамвайные колеса, что было сделать не так просто, учитывая, что обе «Стрелы» то разгонялись, то притормаживали, то вновь набирали ход. Лейтенант Гримм называл это привычным выражением «Противолодочный зигзаг», хотя, конечно же, он сейчас старался не увернуться от торпед противника, а пытался сбить прицел возможным немецким наводчикам.

Половина расстояния осталась позади, когда из гущи бурелома выстрелило первое орудие. Снаряд упал в полусотне метров от «Балтийца» и Гримм тут же добавил ход.

— Держись, братва! Стоп машина!

Еще один снаряд рванул чуть впереди, а третий далеко справа. Пытаясь обмануть ожидания наводчиков, он приказал:

— Полный вперед! Доклад подполковнику: «Засечены два орудия противника в квадрате пять. Возвращаюсь на базу».

Вновь рывок, и вот бронедрезины покатились назад, стараясь скорее разорвать дистанцию и побыстрее скрыться за спасительным холмом.

— Вашброть! Ответ от Смирнова!

— Держись! Стоп-машина! Читай! Полный назад!

— «Сообщение получено, координаты взяты. При наличии возможности, приказываю осуществить прорыв на станцию Туккум-2 и поступить в распоряжение «Бабы Яги».

— Что???

* * *

ТЕРРИТОРИЯ, ВРЕМЕННО ОККУПИРОВАННАЯ ГЕРМАНИЕЙ. КУРЛЯНДИЯ. СТАНЦИЯ ТУККУМ-2. 25 сентября (8 октября) 1917 года. Утро.

Емец прокричал в рупор по-немецки:

— Я хочу говорить с вашим командиром. Я выйду под белым флагом парламентера! Не стреляйте!

С той стороны некоторое время не было ответа. Наконец кто-то прокричал:

— Хорошо! Я выхожу с белым платком! Не стреляйте! Идет парламентер! Встречаемся посередине!

— Договорились!

Штабс-капитан Воронов удивился:

— Неужели они собираются сдаваться?

Анатолий покачал головой:

— Нет, не думаю.

— Тогда зачем им соглашаться на переговоры?

— Могу предположить, что они считают, что им выгодно тянуть время. Возможно, они ждут подкреплений или новостей о результатах засады на наш бронепоезд. Слышишь, как опять там палят? К тому же их солдатам тоже нужна передышка перед новой схваткой.

— А если это ловушка и вас там просто пристрелят?

Емец пожал плечами:

— На все воля Божья. Так что, Воронов, остаешься за старшего.

Штабс-капитан кивнул, а Анатолий легко поднялся на ноги и перескочил импровизированную баррикаду, не забывая держать над головой белый носовой платок. Из-за мешков немецких позиций показалась фигура офицера, которая, в свою очередь, размахивала платком над своей головой.

Емец цепко оглядел приближающегося офицера. Пожилой, в форме майора, грузная фигура, судя по разводам на кителе, явно пытался привести себя в порядок, пройдясь щеткой по форме. Очевидно, фронтовик. Возможно, из элитных частей, но не слишком элитных.

Русский козырнул первым:

— Подполковник Емец, Лейб-Гвардии Его Императорского Величества Георгиевский полк, комендант города Туккум.

Немец козырнул в ответ и усмехнулся:

— Майор Шнайдер, 34-й Королевы Виктории Шведской фузилерный полк, комендант города Туккум.

Емец улыбнулся:

— Приветствую вас, коллега!

Шнайдер кивнул:

— Благодарю. Я так же вас приветствую. Вы жили в Германии? У вас хороший берлинский выговор.

Анатолий обошелся общими словами:

— Да, я жил несколько лет в Берлине. Еще до войны, разумеется.

— Разумеется. Что ж, мир тесен, мы вполне могли где-то пересекаться. Итак, герр подполковник, вы инициировали нашу встречу, потому первое слово вам.

— Благодарю вас. — Емец сделал приглашающий жест. — Не будете возражать, если мы пройдемся между нашими позициями. Я не хочу, чтобы из-за наших напряженных застывших фигур у кого-то из ваших или моих солдат дрогнул палец на спусковом крючке.

Немец склонил голову, соглашаясь с этим аргументом.

— Не возражаю.

И они двинулись посередине поля боя, держась на одинаковом удалении от позиций обеих сторон.

— Итак, герр подполковник? Я надеюсь, вы не ожидаете того, что мы капитулируем или что здесь сейчас начнутся братания? Говорю сразу, этого не будет.

Анатолий, досадуя, что бронедрезины где-то задерживаются, ответил:

— Нет, ничего подобного у меня в мыслях не было. Я не ожидаю братания, а, равно как и не требую вашей капитуляции. Вы дрались достойно. Но, воздавая должное стойкости и героизму ваших солдат, не могу не отметить, что положение ваше безнадежно. У нас орудие, которое уничтожило пулеметную точку на водонапорной башне, у нас минометы и, если потребуется, мы завалим ваши позиции минами. Вы же сейчас ничего противопоставить нам не можете, ваши пушки разбиты, осталось несколько пулеметов и несколько десятков винтовок. Я не сомневаюсь в готовности каждого из вас умереть за Фатерлянд, но бывают ситуации, когда смерть на поле боя бывает бессмысленной и даже глупой.

Шнайдер философски ответил:

— Война чаще всего такой и есть — бессмысленной и даже глупой. Но война есть война, как бы мы к ней не относились. А долг есть долг. Надеюсь, вам, как офицеру не требуется объяснять, что это такое?

Емец пожал плечами.

— Законы и обычаи войны не видят ничего предосудительно даже в капитуляции, дабы избежать бессмысленных жертв в безнадежной ситуации. Я же даже не предлагаю вам сдаваться в плен. Просто оставьте свои позиции и уходите. С оружием и знаменами, если они у вас тут есть. Вот какая польза Германии от того, что здесь бессмысленно поляжет еще сотня молодых немецких мужчин? Вы все погибнете задолго до того, как к вам подойдет возможное подкрепление и станцию мы возьмем все равно. Не потеряв больше ни одного человека при этом.

Майор, прислушиваясь к все разгорающейся удаленной канонаде и пулеметной перестрелке, отрезал:

— Мы солдаты, а солдаты клянутся, в том числе и умирать, если того потребуют интересы Фатерлянда. У меня приказ оборонять эту станцию, как важный железнодорожный узел и я намерен это сделать. И я взорву ее, если потребуется. На развалины станции вы пройдете только по нашим мертвым телам. Так что, если это все, что вы хотели сказать, то разрешите откланяться. Честь имею.

* * *

ТЕРРИТОРИЯ, ВРЕМЕННО ОККУПИРОВАННАЯ ГЕРМАНИЕЙ. КУРЛЯНДИЯ. БРОНЕДРЕЗИНА «СТРЕЛА-5. БАЛТИЕЦ». 25 сентября (8 октября) 1917 года. Утро.

Едва они выехали под прикрытие дальнего холма, как Гримм дал команду на построение. Оба экипажа и десант выстроились в два ряда, когда к ним обратился лейтенант.

— Братцы! Наша разведка увенчалась успехом и на линкор переданы координаты вражеских позиций, по которым уже ведут огонь орудия главного калибра. Благодарю за службу!

Три десятка моряков гаркнули уставное:

— Честь в Служении на благо Отчизны!!!

Козырнув в ответ, Гримм продолжил:

— Поступил новый приказ — наши крейсеры кровь из носу нужны на станции и нам приказано прорваться туда.

Повисла напряженная тишина. Матросы запереглядывались, но боцман Боров гаркнул и все замерли в строгом соответствии с Уставом.

Лейтенант Гримм сказал просто:

— Мы только что были там, за холмом и вы все видели, что вражеская батарея на холме не подавлена. Нам удалось вернуться без потерь. Да, на позиции противника вновь падают наши снаряды, но у нас нет времени ждать целый день того момента, когда немецкая батарея будет полностью уничтожена, тем более что утренний обстрел не дал результата. Мы нужны на станции сейчас. От этого зависит успех всей операции.

Обведя замерший строй, лейтенант вновь отчеканил командирским тоном:

— Я вызываю добровольцев! Добровольцы, три шага вперед!

Ни один моряк не остался на месте.

— По машинам! Самый полный!

Две бронедрезины вновь устремились вперед. Вынырнув из-за холма, они вновь оказались в зоне действенного огня орудий противника, но пока по ним никто не стрелял. Наоборот, большой холм вновь вспыхивал разрывами снарядов бронепоезда, но было понятно, что никто ничего в их ситуации гарантировать не может.

Впрочем, вот и холм начал огрызаться, послав первый снаряд в сторону бронедрезин, но, к счастью, в этот раз довольно далеко. Напряженно разглядывая холм, лейтенант понимал, что разрывы не только помогают их «крейсерам» прорваться, но и одновременно мешают им определить место, откуда ведется огонь с немецких позиций. Но, делать нечего, придется положиться на русское авось.

— Огонь!

Все четыре их пулемета ударили разом, поливая приближающийся холм свинцом вдоль и поперек.

Новый взрыв уже ближе.

Похоже, что там стреляет только одно орудие. И вроде им самим всего-то нужно две-три минуты на то, чтобы проехать эту пустошь и укрыться от противника за его же холмом. Но, две-три минуты — это если ехать на полном ходу, который так легко прогнозировать, а они то и дело тормозят, разгоняются, а то и дают задний ход, в надежде сбить прицел канониров противника.

Еще взрыв.

Пулеметы грохочут, как бешенные, но пока без видимого результата. Точнее, с явной безрезультатностью.

Снаряд пролетел между двумя бронедрезинами. Осталось метров триста. Пора.

— Сигнал Смирнову! Самый полный вперед!

Последние разрывы на холме подтвердили, что сигнал об остановке огня на бронепоезде получен и понят. Что ж, теперь вся надежда на скорость и на то, что немцы не сумеют попасть в бешено летящие по дуге поворота компактные коробки.

Еще взрыв. Пока Господь хранил их.

Пулеметы уже нащупали место, откуда по ним велась стрельба и сотни пуль обрушились на этот участок холма. Попали? Нет? Бог весь. Но они успели, вот и холм прикрывает их. «Балтиец» на полном ходу обогнул холм и устремился в сторону Туккума.

— Полундра!!!

Шедший следом «Кронштадтец» вдруг вспух, из всех его щелей полыхнуло пламя, а десант поломанными фигурами посыпался на землю.

— Черт!!! Огонь по батарее!!!

Обе башни развернулись и открыли жалящий огонь по зарослям, из которых был сделан роковой выстрел. В ответ оттуда ударил пулемет, стараясь срезать десантников с брони. Морякам особого приглашения не требовалось, и они гурьбой покатились с бронедрезины, укрываясь от пулемета за насыпью.

Новый выстрел орудия и взрыв тряхнул корпус «Балтийца» и Гримм, проклиная все на свете, был вынужден угонять машину с места сражения, понимая, что следующий снаряд будет их.

Но, нет, промазал вражина, и «Балтиец» счастливо разминулся со своей смертью, укрывшись за изгибом холма.

Лейтенант прокричал радисту:

— Радио Смирнову! Засада с обратной стороны холма! Потеряли «Шестерку»! Передал? Машина, полный назад!

Внезапно появившись на поле боя, бронедрезина вновь ударила по месту вражеской засады из обоих своих пулеметов, заставив германского пулеметчика перенести огонь на «Балтиец». Туда же стала поворачивать стволом и немецкая пушка, по которой и вели свой огонь балтийцы.

Воспользовавшись изменением обстановки, вперед бросилось сразу несколько яростно матерящихся фигур в черных бушлатах, до этого укрывавшихся за насыпью и толстыми древесными стволами.

— Полундра!!!

Полетели гранаты, за ними вторая партия и серия разрывов накрыла германскую позицию. А дальше уже пошла рукопашная, в которой русские саперные лопатки были куда эффективнее немецких карабинов с примкнутыми штыками.

Через считанные мгновения здесь все было кончено, так что Гримму с тремя членами экипажа «Балтийца» оставалось лишь обозревать кучи изуродованных трупов.

— Вашброть, разрешите вылазку на ту сторону?

Лейтенант кивнул и приказал:

— А, ну, айда за мной, братва!

Поймавшие кураж матросы и не думали останавливаться, сразу же устремившись вслед за командиром.

Вот вершина, а вон и позиции ниже по склону. Вновь полетели гранаты, вновь душераздирающие крики: «Полундра», вновь кровавые брызги рукопашной схватки…

При примерно равной численности с русскими, у оставшихся в живых немецких артиллеристов не было ни единого шанса против разъяренных матросов, которые посыпались на них сверху.

…Гримм вытер о пожухлую траву свою лопатку и, устало опустившись на поваленное взрывом бревно, воткнул ее в сырую осеннюю землю Курляндии.

— Вот и все, братцы…

И тут прилетело.

Бабахнуло так, что позакладывало уши и окатило землей.

— Полундра!!!

— Воздух!!!

— Это ж наши, мать вашу!!!

Лейтенант вскочил с места и заорал:

— Все на обратную сторону, живо!!!

Они бежали наверх с такой скоростью, как будто за ними гналась стая бешеных волков, что, впрочем, было недалеко от истины.

Вой падающего снаряда заставил всех попадать кто куда, стараясь укрыться от взрыва. Рвануло выше и правее. Вновь кучи земли осыпали головы и спины, но моряки не мешкая сорвались с места и побежали со всех ног, и лишь сиплое дыхание вперемешку с топаньем ботинок слышались в изуродованном лесу.

Перебежав вершину холма, они чуть-ли не кубарем покатились вниз, а за спиной вновь разрывал воздух свист приближающегося снаряда.

Взрыв остался с той стороны, и до них даже не долетели комья земли, выброшенные силой разрыва.

Гримм заорал высунувшемся из «Балтийца» радисту:

— Смирнову!!! Прекратить огонь!!!

Глава 7. Десерт к чаю

РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ. РИМ. SALA DA TE BABINGTON’S. 25 сентября (8 октября) 1917 года.

— Благодарю вас, синьорина Иволгина, за то, что согласились на нашу встречу и выкроили время в своем плотном графике. Я знаю, что вы, являясь правой рукой Императрицы Марии, имеете множество обязанностей и неотложных дел.

— Я вовсе не являюсь правой рукой моей Государыни. Эту роль скорее выполняет графиня Менгден — глава Канцелярии Ее Величества. Но не суть, синьора Пасини… Или вы предпочитаете обращение синьора Доленс?

Суфражистка улыбнулась.

— Я предпочитаю мой творческий псевдоним «Альма Доленс», с вашего позволения синьорина Иволгина.

Тут подали чай и десерт.

— Кстати, синьорина Иволгина, хочу рекомендовать вам эту чайную. Очень уютное место. Здесь есть чайный зал и литературный клуб. Зимой тут часто зажигают камин, и в любую погоду могут предложить более тридцати разновидностей чая. Это заведение открыли две британские аристократки — Изабел Карджилл и Анна Бабингтон еще в 1896 году.

Наталья изогнула бровь в удивлении.

— Признаться, синьора Доленс, я не думала, что в Италии так любят чай.

— Вы правы, синьора Иволгина, итальянцы, конечно же, предпочитают кофе. Но основательницы «Sala da tè Babington’s» ориентировались на британцев, коих немало жило и живет в Риме. Они полагали, что их соотечественникам нужно иметь какое-то место, где они могут встречаться и чувствовать дух старой доброй Англии. А потом уже в чайную стали заглядывать и итальянцы. Что неудивительно, ведь место очень колоритное, да еще и на углу Piazza di Spagna — «Испанской лестницы». Бывает тут и множество знаменитостей, аристократия, в том числе и представители Савойского Дома. Ваша Императрица в бытность принцессой Иоландой Савойской нередко бывала здесь.

— Вот как?

— Да. Мы как раз сидим за ее любимым столиком.

Наталья с любопытством поглядела на столик, а затем уже новым взглядом окинула чайную «Бабингтон». Интересно, о чем юная Иоланда думала тогда? О чем мечтала?

Усилием воли сбросив с себя путы очарования местом, Натали вновь вернулась в реальный мир. «Разговоры о погоде» могли продолжаться сколько угодно долго, а времени у нее действительно крайне мало.

Видимо уловив перемену в настроении собеседницы, Альма Доленс перешла к более предметной теме.

— Я была вчера на встрече Императрицы Марии с представительницами женских организаций в университете Сапиенца.

Наталья кивнула:

— Да, я видела вас там, синьора Доленс.

И даже сама утверждала твою кандидатуру, хмыкнула про себя Иволгина. Вслух же спросила:

— И какое впечатление на вас произвела эта встреча?

— Неоднозначное.

Это было неожиданно. Наталья ожидала какого-то иного ответа. Пусть не восторга, но хотя бы каких-то общих слов почтения к коронованной особе. Хотя бы простой светской вежливости. Но, нет.

Суфражистка внимательно смотрела ее реакцию. Натали продемонстрировала светскую улыбку и спросила:

— Вот как? И что же вас смутило, синьора Доленс?

Та вздохнула.

— Нет, я не хочу сказать, что встреча была ненужной. Я очень благодарна вашей Императрице за саму возможность такой встречи. И я очень высоко ценю все те усилия, которые она прилагает в деле отстаивания прав женщин. В России и в этой вашей новой Ромее, насколько я могу судить по прессе, в этом вопросе уже продвинулись значительно дальше, чем в остальных державах Европы и мира. Но меня смущает милитаризация этого вопроса. Тысячи женщин в России, следуя моде, формируемой официальной пропагандой, записались в армию и в военную авиацию. Вот и вы, синьорина Иволгина, вчера были на встрече в военном мундире, а это платье и жакет вам идут значительно больше, а шляпка просто прелестна, никакого сравнения в вашим офицерским головным убором.

Наталья сделала неопределенный жест, ответив коротко:

— Идет война.

— Да, синьора Иволгина, идет война. Но я против войны. В мире столько всего ужасного — болезни, голод, неграмотность, отсталость. Дети с самых малых лет вынуждены работать, вместо того, чтобы учиться. Женщины бесправны и в массе своей не образованы. И вместо того, чтобы двигаться к более счастливой жизни, мы тратим гигантские деньги на войну, огромные ресурсы пожирает фронт, а сотни тысяч мужчин, а теперь у вас еще и женщин, убивают друг друга. Во имя чего?

Наталья промолчала. А что тут скажешь? Что она профессиональный военный и убила за годы войны больше людей, чем сидит сейчас в этой чайной? Или что война забрала у нее жениха, и что если бы не война, то все в ее жизни было бы иначе? Так у сотен тысяч и миллионов таких же, как она, тоже было бы в жизни все по-другому.

Доленс поспешила пояснить:

— Разумеется, синьорина Иволгина, я просила вас об этой встрече вовсе не для того, чтобы говорить очевидные вещи или, Боже упаси, каким-то образом задеть вас лично. Признаться, меня очень заинтересовала ваша женская газета, создание которой анонсировала Ее Величество. Верно ли я поняла, что вы лично являетесь учредителем этой газеты?

— Да, все верно.

— Однако же, смею заметить, издание газеты заявленного масштаба и охвата — это весьма дорогое удовольствие.

Натали кивнула.

— Да. Не дешевое.

— Позволено ли мне будет спросить, а на какие средства вы собираетесь издаваться? Я тоже, в некотором роде, журналистка и имею представление о том, насколько это хлопотное и дорогое удовольствие. А все подобные женские издания, не считая журналов мод, как правило убыточны и существуют, мягко говоря, весьма и весьма скромно. Часто и тысячный тираж является для них роскошью. Рекламу в такие, по мнению некоторых, «скандальные» и даже «опасные» издания, приличные фирмы стараются не давать, а подписка и пожертвования не покрывают даже расходов на печать, не говоря уж о том, что авторы либо вовсе не получают гонораров или же эти гонорары весьма символические. У вас же, как я поняла, заявлен совсем другой размах. А это очень и очень серьезные деньги.

Иволгина отпила чай и спокойно ответила:

— Ну, я дворянка из старинного рода и не совсем бедный человек, так что могу себе позволить некоторые вольности. Кроме того, близость к трону не только хлопоты приносит, но и дает определенные возможности. Конкретно на этот проект я получила по целевой просветительской программе ромейского Женского Министерства безвозмездную субсидию. Учитывая интерес к газете со стороны Ее Величества, мне не могли отказать, сами понимаете. А мой хороший знакомый граф Жилин консультирует меня по финансовым и коммерческим вопросам этого предприятия. И граф считает проект весьма перспективным с коммерческой точки зрения. Мы хотим охватить разные группы женской аудитории. В частности, к газете планируются тематические приложения и даже журнал мод. Уверена, что мы станем женским изданием номер один в России и Ромее. А может и не только у нас.

Доленс закивала.

— Понимаю. Это весьма серьезный подход к делу. Но кто будет определять редакционную политику?

— Я, как учредитель, и редакция в лице главного редактора и состава редколлегии. Надеюсь, вы понимаете, что моя занятость при Особе Ее Величества оставляет лично мне мало времени на практическое наполнение газеты материалами?

— Да, синьорина Иволгина, именно об этом я хотела спросить. Уже есть понимание, кто конкретно будут эти люди?

— Безусловно, синьора Доленс. И замечу, что, говоря одним из любимых выражений Императора Михаила Второго, это будут знаковые люди и лидеры мнений. Например, главным редактором газеты «Женский взгляд» будет графиня Мария Михно, Кавалер-дама Ордена Святой Анны III степени с мечами и бантом, Кавалер-дама двух Георгиевских крестов и двух Георгиевских медалей «За храбрость». Та самая Мария Михно, которая взяла в плен самого Энвер-пашу во время нашей турецкой кампании в августе этого года. Она в России весьма популярна и очень известна. Маша Михно, в девичестве Лысова, — моя одноклассница и подруга, и тоже с золотой медалью окончила Смольный институт благородных девиц в Петрограде, так что я ее очень хорошо знаю и потому ничуть не колебалась с выбором кандидатуры.

Доленс задумчиво кивнула:

— Да, я слышала о ней и об этой истории с пленением Энвер-паши. В Италии об этом писали, пожалуй, что все газеты. Но, она, как и вы, простите меня синьорина Иволгина за бестактность, тоже военная. Не придаст ли это газете несколько однобокий уклон? Я понимаю, идет война и все такое, но женский вопрос далеко не исчерпывается этой темой.

Натали ждала чего-то подобного, поэтому у нее были свои тузы в рукаве.

— Да, я вижу такой риск, поэтому постаралась уравновесить ее фигурами другого направления. Например, шеф-редактором назначена известная в России суфражистка, издатель и врач Мария Покровская, которая с 1904 года издает на собственные средства журнал «Женский вестник». Она, кстати, учредитель Женской прогрессивной партии, которая собирается принять участие в выборах в Государственную Думу после того, как окончится эта война и действие Конституции в России будет восстановлено. Членами редколлегии станут такие люди, как поэтесса Анна Ахматова, педагог и редактор журнала «Союз женщин» Мария Чехова, тоже известная в России суфражистка и основательница партии «Союз за равноправие женщин». Не знаю, правда, собираются ли они участвовать в выборах. Возможно создадут блок с Женской прогрессивной партией госпожи Покровской. Но я отвлеклась. Вот эти и другие известные в России и мире дамы и образуют состав редколлегии газеты «Женский взгляд». И я надеюсь, что Ее Императорское Величество Мария Викторовна будет хоть иногда находить время и станет одним из наших авторов. А ее публикации придадут газете совсем иной вес и значение, согласитесь.

Доленс склонила голову:

— Согласна. Что ж, все названные вами люди мне известны, а с некоторыми из них я встречалась лично на разного рода конгрессах. Да, состав авторитетный. И если с финансирование не будет проблем, то из этой затеи может выйти толк.

Иволгину уже стала забавлять ситуация и она ждала, когда же, наконец, ее собеседница перейдет к сути. Но та медлила, и Натали решила подтолкнуть ситуацию.

— А чем вызван ваш интерес, если не секрет, синьора Доленс? Вы же не просто так интересуетесь, верно?

Та улыбнулась.

— Верно. Скажу прямо — я хотела спросить, не нужна ли вам журналистка в Риме? Гонорары мне лишними не будут, а журналистика — моя профессия. К сожалению, здесь в Италии сейчас с гонорарами сложно. Тем более для женщин, сами понимаете. А судя по масштабу вашей затеи, синьорина Иволгина, периодические новости и заметки из Италии будут небезынтересны вашим читательницам.

Наталья улыбнулась в ответ.

— Я думаю, что это интересное предложение. Но у меня тогда есть и встречное. Как вы смотрите, синьора Доленс, на то, чтобы возглавить нашу дочернюю газету «Sguardo femminile» в Риме?

— Я? Газету? Хм…

Суфражистка-журналистка задумалась. Иволгина не торопила ее, вопрос серьезный и, если бы ее собеседница сразу согласилась, но, вероятно, это бы насторожило Натали.

Наконец Доленс ответила со вздохом:

— Предложение, не скрою, очень заманчивое и лестное для меня. Но, боюсь, что тут могут быть сложности и помимо финансовых трат на этот проект. Идет война и цензура ужесточилась. Ужесточились и требования к открытию газет и к их учредителям. И в части иностранного финансирования итальянских газет тоже. А вы — подданная иностранного государства, хоть и союзного Италии.

— Да, это проблема. Но не самая нерешаемая. Учредителем «Sguardo femminile» может выступить граф Жилин, а уж он-то, как-никак, пожалован Его Величеством Виктором Эммануилом Третьим итальянским баронским достоинством за спасение принцессы Иоланды во время взрыва в Турине.

Доленс оживилась.

— А я все думаю, что-то знакомая фамилия Жилин! Да, я помню эту историю. Он тогда бросился под взрыв и прикрыл своим телом вашу будущую Императрицу. Настоящий герой. Так писали все газеты.

— К тому же он весьма небедный человек, а наши с ним взаимные финансовые вопросы я согласую.

— А если возникнут сложности?

— Ну, сложности существуют для того, чтобы их преодолевать. В крайнем случае я буду нижайше просить Ее Величество написать пару слов своему царственному отцу на сей счет.

Помолчав несколько секунд, Доленс кивнула:

— Что ж, коль так, то я согласна.

— Отлично. Тогда жду от вас завтра примерную смету расходов на редакцию и издание газеты на ближайшие три месяца. Подберите штат, а граф Жилин поможет вам организовать продажу и подписку. Он большой специалист в этой сфере. Тем более что он сейчас здесь, в Риме.

— Хорошо. Головная редакция где планируется? В Москве?

Натали улыбнулась.

— Частично. В Москве будут отделы рекламы, продаж, подписки и корпункт. Основная редакция будет располагаться в Константинополе. Мы уже взяли в аренду особняк в центре города.

Тем более что Императрица Мария в ближайшие месяцы вряд ли покинет Мраморное море. В Ялту вот только съездят на конференцию глав держав и оттуда сразу на Мраморный остров, а потом на остров Христа. Так что самой Наталье редакция удобнее именно рядом, в Константинополе, а то за этими всеми суфражистками нужен глаз да глаз.

Вслух же Иволгина подвела итог встрече:

— И, раз уж мы договорились и начинаем, то нам нужно решить все организационные вопросы, пока мы не уехали из Италии.

— А когда вы уезжаете?

— Предварительно, 14 октября, а сегодня уже восьмое. Так что придется поторопиться.

Доленс кивнула, а затем внезапно поинтересовалась:

— Синьорина Иволгина, а слышали ли вы о том, что на завтра в Риме запланирована манифестация женщин с требованием равноправия?

Натали пожала плечами.

— Нет, а в чем там подвох?

— А подвох там в том, что манифестация пойдет к Квиринальскому дворцу и будут просить Императрицу Марию выйти к ним.

Иволгина покачала головой:

— Это плохая идея. Очень плохая идея. Кто это придумал?

— Манифестация была запланирована ранее. А вот пойти к Квиринальскому дворцу и просить о встрече с Императрицей, придумали уже вчера, после встречи с Ее Величеством в университете. Многим показалось, что ее поддержка вдохновит собравшихся женщин.

— Это — провокация. Ее Величество — иностранная Императрица, и не может участвовать в местной политической манифестации. Это, как минимум, дипломатический скандал, а как максимум…

— Согласна с вами. Я потому и решила предупредить.

— Спасибо. Я сообщу Ее Величеству об этом. Так, все же, кто конкретно предложил эту «замечательную» идею?

— Если мне не изменяет память, это была Дорин Аллен из Великобритании.

Иволгина нахмурилась.

— Но ее не было на встрече в университете.

Доленс подтвердила:

— Да, ее почему-то исключили из списка.

Натали прикусила губу. Дело нравилось ей все меньше, поскольку именно она и вычеркнула эту самую Аллен из списка, и на то были весомые причины.

* * *

ТЕРРИТОРИЯ, ВРЕМЕННО ОККУПИРОВАННАЯ ГЕРМАНИЕЙ. КУРЛЯНДИЯ. СТАНЦИЯ ТУККУМ-2. 25 сентября (8 октября) 1917 года. Утро.

— Владеете ли вы азбукой Морзе, герр майор?

Немец насторожился:

— Допустим. А причем тут азбука Морзе?

— Азбукой Морзе в эфире и по телеграфу передают новости. В том числе и из Берлина. И я вижу, что новостей вы не знаете.

Шнайдер помолчал, явно пытаясь определить свою позицию по неожиданной теме разговора. Наконец, он сказал осторожно:

— Признаться, сегодняшним утром я был несколько занят. И что же передают из Берлина?

Получив такой ответ, Анатолий допустил мысль, что по какой-то причине, доступа к радио или телеграфу у немцев нет вообще, иначе бы кто-то бы этому майору уже доложился. Тем более что затишье наступило примерно четверть часа назад. Впрочем, все может быть и прозаичнее. Люди есть люди. Даже если они немцы.

Германцу же он ответил:

— Из Берлина передают о том, что в Германии раскрыт заговор против кайзера и подавлен мятеж. Гинденбург и ряд высших военачальников Рейха взяты под стражу, как сказано, верными трону офицерами флота. Аресты идут по всей Германии. Людендорф скрылся где-то в итальянских Альпах. Кстати, командующий вашей восьмой армии генерал фон Кирхбах тоже арестован.

Майор напряженно смотрел на Емца, не зная, как реагировать. Да, судя по всему, радио у них действительно отсутствует, иначе он бы немедленно отправился бы проверить слова русского офицера.

— Если угодно, герр майор, я сейчас вызову сюда мою командирскую бронемашину, она не имеет вооружения, но зато там есть радио. Послушайте эфир и убедитесь сами в правдивости моих слов. Об этом передают многие станции.

Тот явно колебался.

— И, кстати, герр майор, если вы ждете известий о результатах засады на бронепоезд, то хочу вас разочаровать — засада не удалась, ваши пулеметные и артиллерийские позиции на двух холмах уничтожены. Так что операция по заманиванию в ловушку и, уничтожению русского бронепоезда и эшелона с войсками, сорвалась. Эшелон с войсками — это мы, а бронепоезд с минуты на минуту будет здесь.

— Вы блефуете!

— Ничуть. А, вот и авангард нашего бронекулака.

Емец указал на появившуюся из-за поворота бронедрезину. За ней, на некотором удалении, к величайшему изумлению Анатолия, двигался и сам бронепоезд «Меч Освобождения».

Всеми силами стараясь сохранить самообладание, он бодро продолжил:

— Как видите, герр майор, путь по железной дороге открыт, и задача, поставленная перед вами, послужить приманкой, чтобы завести нас в ловушку и расстрелять из засады в предхолмье Туккума, полностью провалилась.

Следя за реакцией немца, светски улыбнувшись, словно они пьют чай с десертом, а не стоят посреди поля боя, Анатолий подвел итог ситуации:

— Итак, герр Шнайдер, четыре пушки и шестнадцать пулеметов добавились к нашей боевой мощи. Про имеющиеся у нас минометы и орудие я уже вам говорил, не так ли? Замечу так же, что с ракурса, с которого видны для канониров бронепоезда ваши позиции, мы можем стрелять в упор, не задевая при этом здание паровозного депо. Так что, хотите вы того или нет, но через считанные минуты мы будем на станции. Посему, герр майор, если твердо намерены умереть сами и убить своим решением ваших подчиненных, то можете идти и попробовать взорвать свои ящики с динамитом. Но я предупреждаю, что огонь из всех стволов мы откроем сразу же, как только вы лично вернетесь на свои позиции и статус парламентера перестанет на вас распространяться.

Шнайдер тяжело молчал.

Не дождавшись ответа, подполковник ССО Анатолий Емец уточнил у уже бывшего коменданта Туккума:

— Эфир будете слушать или предпочитаете умереть в неведении?

* * *

АВСТРО-ВЕНГРИЯ. В НЕБЕ ГДЕ-ТО МЕЖДУ ВЕНОЙ И ЛИНИЕЙ ФРОНТА. 25 сентября (8 октября) 1917 года. День.

Позади осталась пылающая столица Австро-Венгрии, позади остался ее первый бой, и даже безумный восторг от сбитого германского аэроплана тоже остался где-то там, позади. После всплеска нервного возбуждения, наступил неизбежный откат, и баронесса Мостовская лишь отстраненно отмечала свою реакцию на происходящее с ней.

Продолжая высматривать в небе вражеские истребители, Ольга Кирилловна думала о вещах совсем далеких от боевых будней их 5-го женского Императрицы Марии дальнебомбардировочного полка «Ангелы Богородицы» из состава 2-й Ее Императорского Величества Марии Викторовны дальнебомбардировочной дивизии.

Подумать только, как кардинально изменилась ее жизнь за последний месяц! Куда делась та тихая провинциальная жизнь, которая была привычной до отвращения? Скромный дом, сын, муж на фронте. И всех новостей — следить за тем, как настоящий отец ее сына вдруг становится Императором Всероссийским и переворачивает в России все с ног на голову. Она следила за бурными новостями, но не ждала от новостей большого мира ничего, что каким-то образом коснулось бы их тихой и размеренной жизни. А что могло измениться? Судя по всему, бывший высокородный возлюбленный даже и не знал о существовании сына, да и ее саму наверняка давно позабыл. Сколько их было таких у него? Лишь Наталья Шереметьевская сумела захомутать Великого Князя Михаила Александровича, не убоявшись ни гнева Императора, ни жесткой воли их царственной матери. А вот она не смогла.

Ольга невольно поежилась, вспоминая тот ужасный день, когда ее «пригласили» на встречу с Вдовствующей Императрицей. Мария Федоровна тогда одарила ее взглядом, полным такой ледяной брезгливости, словно пришлось ей видеть что-то совершенно непотребное и омерзительное. И мнение самой Ольги Кирилловны интересовало Императрицу не больше, чем мнение кролика интересует удава.

Вердикт был суров и однозначен: интрижку прекратить, к ее сыну не приближаться, отбыть в провинцию и никогда не появляться при Дворе.

Но, главное, что убило всякую волю к сопротивлению, был полный отказ от нее со стороны Михаила, который хоть и демонстративно бунтовал против воли матери и царственного брата, но все же поспешил расстаться с Ольгой, которая уже ждала от него ребенка.

Ольга Мостовская часто ловила себя на мысли, что сообщи она об этом Михаилу, возможно, все пошло бы и иначе. Но, что случилось, то уже случилось и ничего тут не изменить.

Жизнь ее потекла размеренно и неторопливо, благо муж, полковник Мостовский, стоически принял измену жены и ее беременность, утешив себя тем, что, хотя бы таким образом у него появится законный наследник, ведь после ранения в русско-японскую войну своих детей зачать он не мог. Во всяком случае, Мостовский ни разу не вспомнил об этой истории, хотя отношения их охладели окончательно и в последние годы они даже жили в разных половинах дома, общаясь лишь по необходимости.

Ольга могла лишь представить себе, как бесило мужа имя сына, напоминая ему постоянно о том, кто на самом деле был отцом мальчика. Тем более что с каждым годом юный Михаил становился все больше похож на Великого Князя. Благо историю эту удалось замять, в том числе и благодаря усилиям Вдовствующей Императрицы, да так, что, насколько ей было известно, никто посторонний об этой порочной тайне не знал.

Все эти годы она лишь с горечью следила за новостями Двора, в глубине души отчаянно завидовала Наталье Шереметьевской, которая не только сумела выйти замуж за Великого Князя вопреки воле Императора и его матери, но и, в итоге, была официально признана. И даже получила титул графини Брасовой. И если бы не тот трагический эпизод в Гатчине, была бы пронырливая графиня уже, наверное, Императрицей Единства.

Впрочем, как она и ожидала, ее бывший возлюбленный долго горевать по графине не стал и быстренько женился на юной итальянской принцессе. А эта юная особа неожиданно для многих, вдруг оказалась обладательницей острых коготков и железной воли. Во всяком случае именно такие разговоры ходили в высшем свете. Да, и, у самой Ольги позже появился личный опыт общения с новой Императрицей, и она могла подтвердить, что все эти разговоры возникли не на пустом месте.

Гибель полковника Мостовского поставила Ольгу с сыном в весьма стесненное положение, благо брат покойного мужа Александр Петрович, будучи Имперским Комиссаром и доверенным лицом Государя, принял живейшее участие в их судьбе, помог деньгами на первое время и написал прошение на Высочайшее Имя, ходатайствуя о зачислении племянника в Звездный лицей — новейшее, опекаемое лично Императором, престижное учебное заведение для детей, у которых кто-то из родителей погиб за Отечество.

Это был первый раз, когда Ольга видела Михаила после их расставания. И поразилась тому, какие изменения произошли с ним за эти восемь лет. Это был совершенно другой человек, кажется даже черты лица изменились, хотя это может быть сказывается возраст. Но изменился и взгляд. Никогда она не видела в его глазах столько властности и уверенности в себе. Возможно, это корона и державные обязанности изменили его. Во всяком случае, теперь она нашла для себя объяснение вопросу, который ее терзал последние полгода — как ЕЕ МИША не только умудряется удерживать корону на голове, а Россию от революции, но еще и столь жестко править, ведь сколько она его помнила и знала, это был довольно легкомысленный, и все время попадающий под чужое влияние человек.

Но ЭТОТ МИША был другим, совершенно новым Михаилом, человеком, с которым она вовсе и не была знакома, и она постоянно ловила себя на ощущении, что видит этого человека впервые. Собственно, ТАКИМ она и видела его именно впервые.

Это было первое ее потрясение на той Высочайшей Аудиенции. Второе случилось, когда она поняла, что он знает о сыне! Следующая волна потрясения окатила ее ледяной волной, когда Ольга поняла, что об их общем с Царем сыне знает и Императрица.

Это было ужасно, просто катастрофа!

Проклиная все на свете, она стояла ни жива, ни мертва перед юной Государыней, и что-то лепетала в ответ на ее холодные вопросы, невольно ежась под взглядом Царицы, в котором пылало ледяное пламя. Лепетала, пытаясь понять, чем грозит это новое страшное обстоятельство сыну и лично ей, Ольге Кирилловне Мостовской.

Наверное, будь у них с нынешним Императором просто роман, который закончился давным-давно, Императрица Мария отнеслась бы к этому спокойнее. Наверное.

Но общий сын менял вообще все!

И теперь она охотно верила всем слухам и сплетням о том, какой стальной хваткой обладают эти тонкие пальчики, и как жалеют свою судьбу те, кто как-то стал на пути Императрицы или был недостаточно расторопен в том, чтобы помочь ей в этом пути.

Самые страшные картины проплывали перед глазами Ольги, когда она, стоя на вытяжку словно новобранец, лепетала раз за разом: «Да, моя Государыня», «Нет, моя Государыня». Каких кар и ужасов им с сыном ждать? Изгнание виделось самым мягким вариантом.

Лишь много позже, уже идя на негнущихся ногах по коридорам Дома Империи, она вспомнила о том, что начинался весь этот ужас вполне обнадеживающе. Ее приняли достаточно благосклонно. Государь выразил соболезнование в связи с гибелью мужа, вручил ей, как вдове, орден, которым посмертно наградили полковника Мостовского. Потом, к ее изумлению, Император передал ей папку с бумагами о даровании полковнику Мостовскому баронского титула, что означало, что теперь и она сами стала баронессой, и ее сын получил баронский титул. Это давало многое и открывало определенные возможности, в том числе и финансовые, что в их бедственном положении было важно.

Ольга уже было подумала в глубине души, что таким образом Михаил пытается оправдаться за прошлые обиды и этим титулом искупить свою вину перед ней, но тут оказалось, что Император знает о сыне. И Императрица знает.

И тогда она поняла все.

Все это не ей. Все это для сына. Титул для сына Императора, пусть и не знает о нем никто, кроме нескольких высокопоставленных человек. И Звездный лицей для сына. И последовавшее позднее пожалование титула от французского короля за подвиг погибшего дяди Александра, спасшего жизни юного короля и его матери, все это тоже сыну Императора Михаила.

Маркиз Михаил Васильевич Ле-Блосьер, барон Мостовский. Неофициальный сын Императора Единства Михаила Александровича Романова.

Фактически они отобрали у нее сына. Собственно, она сама им его отдала.

Звездный лицей предусматривал строгий пансион, как и в других элитных учебных заведениях. И сына она теперь увидит только на каникулах, да и то не факт.

Сама же Ольга, ловя на себе ледяной взгляд Императрицы, понимала, что для ее блага и, тем более, для блага сына, ей лучше пока держаться от него подальше. И сильно подальше от Императора и, особенно, Императрицы. И тогда она попросилась на фронт, в состав действующей армии.

Это решение устроило всех, и Михаил Второй на радостях даже назначил ей чин зауряд-прапорщика.

И вот она теперь здесь, в качестве стрелка бомбардировщика «Илья Муромец». Позади ее первый бой и первый сбитый ею вражеский аэроплан. Что ж, по крайней мере, полковник Мостовский отомщен. Хотя, конечно, далеко не полностью.

Но о войне думать не хотелось. Хотелось увидеть сына. Как он там в своем Звездном лицее? За все время написал всего несколько писем. Одно прислал из Константинополя, куда их банду взял с собой на ромейскую коронацию Император.

Сын в полном восторге и от своих новых друзей, и от поездки в Ромею, и от церемонии коронации, и лично от Императора. И от Императрицы. От нее больше всего. Она такая милая и веселая!

Прочитав это, Ольга почувствовала острый приступ ревности. Но что она могла сделать?

Забрать сына из лицея и увезти в провинцию? Глупо. К тому же, она подписала бумагу о том, что до окончания учебы не будет требовать сына обратно. Это была стандартная бумага Звездного лицея, более того, такие обязательства давали родители, отдавая своих детей в Пажеский корпус или Смольный институт, но все равно в этот момент Ольгу трясло, словно она только что отказалась от прав на сына.

Но она это сделала. Ради него.

В Звездном городке теперь ковали новую элиту Империи. Он затмил своей перспективностью даже Пажеский корпус и Смольный институт благородных девиц, и попасть в Звездный считалось большой удачей. Именно там, в одном классе с ее сыном Михаилом, учились и официальный сын Царя — граф Георгий Брасов, ныне Светлейший Князь Илионский, и Великие Князья — племянники Императора, и многие другие представители высшего общества. Впрочем, подавляющее большинство учащихся были как раз, что называется, из низов — дети солдат и офицеров, погибших на полях сражений Великой войны. И именно эти мальчишки и девчонки составят в будущем кадровый костяк новой Империи Единства.

Это был билет в будущее, шанс для сына стать частью этой новой элиты.

Элиты, в которой с младых ногтей воспитывали чувство братства, товарищества и взаимопомощи друг к другу, и безусловной верности Империи, верности Священным Особам Государя Императора и Государыни Императрицы.

* * *

РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ. РИМ. КВИРИНАЛЬСКИЙ ДВОРЕЦ. 25 сентября (8 октября) 1917 года. День.

И снова чаепитие, и вновь десерт. И на десерт.

Это было второе чаепитие в таком составе в жизни Иволгиной, причем первое было в день настоящего знакомства, когда все присутствующие были представлены в истинном статусе, там в Крыму, в секретном Императорском командном пункте «Меллас».

— Насколько мы можем доверять сообщенной этой Альмой Доленс информации?

Иволгина сделала неопределенный жест рукой.

— Государь, я не вижу с ее стороны причин вбрасывать нам неправдивую информацию в самом начале нашего большого сотрудничества, о котором мы только что договорились. Разумеется, ее саму могли ввести в заблуждение, сообщив недостоверную информацию, но, насколько я поняла, она лично присутствовала на том собрании, где было принято решение просить Государыню выйти к ним.

Император задумчиво пригубил чашку, явно не ощущая вкуса. Затем спросил:

— Хорошо, Натали, почему ты отбраковала эту самую Дорин Аллен?

Вопрос Михаила Второго требовал ответа с четкой аргументацией и обоснованием, поскольку Император привык опираться на факты, а не на догадки спецслужб.

— Ваше Императорское Величество, получив две недели назад от графини Менгден списки подавших прошение на встречу с Ее Величеством, я, согласно установленному протоколу безопасности, передала их генералу Климовичу для объективной оценки и рекомендаций.

— Генерал?

Начальник личной Императорской службы безопасности генерал Климович кивнул:

— Получив означенные списки, Государь, я запросил информацию по заявленным претенденткам у военного агента посольства Единства в Италии генерала Энкеля, у руководителя нашей разведывательной миссии во Франции генерала графа Игнатьева, у военного агента в Великобритании генерала Миллера и у военного агента в США генерала Балдина. В части, касающейся непосредственно госпожи Аллен пришла информация от генералов Миллера и Балдина о том, что означенная персона входит в число радикальных суфражисток, с явной тягой к громким насильственным акциям, самыми безобидными из которых были публичные акции по демонстративному разбиванию окон в домах и конторах тех, кто выступал против требований суфражисток. За эти акции в 1912 году она была приговорена судом к четырем месяцам тюремного заключения. В тюрьме она объявила голодовку и подверглась насильственному кормлению. И это лишь один эпизод ее бурной биографии. Меня же особенно заинтересовал такой факт — мужем этой экстравагантной особы является капитан Мелвилл Ходзолл Аллен, числящийся в Собственном Королевском Вест-Кентском полку. По факту же, капитан Аллен служит в разведке Британского Экспедиционного корпуса во Франции…

Глава 8. Горькое послевкусие

ТЕРРИТОРИЯ, ВРЕМЕННО ОККУПИРОВАННАЯ ГЕРМАНИЕЙ. КУРЛЯНДИЯ. СТАНЦИЯ ТУККУМ-2. 25 сентября (8 октября) 1917 года. День.

— Честь имею, господа!

— И вам счастливой дороги, герр майор. Я рад, что мы нашли общий язык и не стали проливать лишнюю кровь. Война, так или иначе, скоро закончится, и я рад буду после нее встретить вас и поболтать о жизни.

Шнайдер кивнул и, козырнув, пошел в сторону дожидавшихся его германских солдат.

* * *

РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ. РИМ. КВИРИНАЛЬСКИЙ ДВОРЕЦ. 25 сентября (8 октября) 1917 года. День.

— Вот как? — Император задумался, а затем уточнил. — Правильно ли я понял, что информация по Дорин Аллен поступила так же и от генерала Балдина?

— Точно так, Государь.

— То есть она и в Америке успела серьезно наследить?

Генерал Климович утвердительно склонил голову.

— Как вам известно, Государь, попытки использовать движение суфражисток в своих целях предпринимаются не только нами. В США под это дело давно выделяются серьезные средства, проводятся всякие международные встречи, конгрессы и прочие слеты. Поэтому нет ничего удивительного в том, что сия особа засветилась и в сводках нашей дипмиссии в Америке. Потому нельзя исключать того, что ниточки этого дела тянутся в США.

Михаил Второй задумчиво промокнул губы.

— А вы что скажете в контексте вновь открывшихся обстоятельств, госпожа Имперский Комиссар?

Натали ответила не сразу.

— Возможно я ошибаюсь, Государь, но есть в этом деле что-то такое, что заставляет настороженно отнестись к очевидным фактам. С одной стороны, слишком всё…

Она сделала неопределенный жест рукой, а Император щелкнул пальцами в знак согласия.

— Именно. Слишком всё очевидно. Лезущая на рожон скандальная суфражистка, муж в британской разведке и всё такое прочее. А ведь там не идиоты сидят, и не дилетанты. Во всяком случае, в британской разведке. Было же понятно, что мы будем проверять списки и наводить справки. Нам же ее буквально яркой краской мажут и кричат: «Смотрите! Это она! Точно-точно!» Очень похоже на чье-то желание подставить британцев под скандал или загрести жар их руками. И очень вероятно, что нити действительно тянутся в Вашингтон, к главному бенефициару осложнений между нами и Британией.

Впрочем, Иволгина не собиралась поддакивать, а довела свою мысль до конца:

— Выглядит это именно так, Ваше Величество. Однако, с другой стороны, исключать и реальное участие британцев в этом деле тоже нельзя. Ведь то, что мы об этой даме узнали сегодня от Альмы Доленс — чистая случайность. Конечно, завтра-послезавтра мы бы обязательно вышли на след Дорин Аллен, но это было бы уже после того, как все бы случилось. А ее к тому времени уже либо не было бы в живых, либо она была бы вне нашей досягаемости.

Михаил Второй задумался.

— Ну, выглядит все логично. Если, конечно, оставить за скобками конспирологический вариант о том, что сообщившая о госпоже Аллен и завтрашней манифестации госпожа Доленс сама является настоящей частью этой операции, а Аллен лишь подсадная утка. Если не брать это в расчет, то это и в самом деле может быть классическая британская операция со многими слоями правды и операциями прикрытия. Обставить свою операцию серией явных нелепиц, да так, чтобы все посчитали это грубой провокацией в желании подставить Лондон, а затем получить свою выгоду и подставить в результате Вашингтон — такое действительно можно ожидать, это вполне в тонком британском стиле. Но, необязательно на уровне государственных структур. Точно так же это может быть чья-то частная инициатива или даже операция, о которой предупреждала баронесса Эфрусси де Ротшильд.

Обдумав еще раз вопрос со всех сторон, Император суммировал сказанное:

— В общем, мы не можем исключать ни один из вариантов.

Иволгина кивнула, осторожно подведя главный итог:

— Да, Государь. Вариантов много, но в любом случае, вне зависимости от того, чьей именно разведке продала свою душу госпожа Аллен, равно как и вне зависимости от того, действует ли она по чьей-то указке или выступает самостоятельно, допускать эту особу на встречу с Ее Величеством нельзя.

Наталья перевела дух. Вроде все по этому делу она сказала правильно и нигде не позволила себе увлечься опасной очевидностью.

Император кивнул.

— Согласен. Впрочем, мы зря теряем время. Возможно, мы ищем черную кошку в темной комнате, а ее там, может быть, вообще нет, а есть лишь наши фантазии. В общем, думаю, что дело госпожи Аллен следует передать для глубокой разработки в ГРУ и ИСБ. Нам же нужно подумать над тем, как обеспечить наименьший ущерб для трона от завтрашней манифестации, равно как и от участия госпожи Аллен в ней. Евстафий?

Личный камердинер Императора задумчиво снял свое пенсне и, по обыкновению, начал неспешно его протирать белоснежным носовым платком.

— Для верности, Государь, я бы отыскал эту самую Дорин Аллен и вообще вывел бы ее за скобки этой игры. Сугубо превентивно. Лучше всего, конечно, было бы с ней вдумчиво поработать на предмет планов и связей, но, с учетом того, что есть масса свидетелей, знающих о том, что ее интерес сейчас направлен на Особу Ее Величества, то могут пойти нехорошие разговоры и сомнения, если она исчезнет сейчас, ну, или, к примеру, ее переедет автомобиль посреди Рима. Поэтому я бы рекомендовал, взяться за эту дамочку позднее, а пока просто и естественно вывести ее из строя на день-два.

Михаил Второй с интересом на него посмотрел:

— Каким же это образом?

Евстафий развел руками, как бы извиняясь за банальность своего предложения:

— Обыкновенным, Государь. Подмешать ей в чай снотворное или, к примеру, слабительное, прошу прощения у Ее Величества и у госпожи Иволгиной за подобные кошерные подробности.

Царь усмехнулся.

— Экий ты затейник, Евстафий. Но как же ты умудришься провернуть это простое и обыкновенное дело за такие короткие сроки, даже не зная, где данная особа сейчас находится?

Руководитель частной тайной службы Императора ответил со всей серьезностью:

— Поскольку, Государь, мы не в Москве, не в Питере, и даже не в Константинополе, то в этом деле я могу опираться скорее на свое чутье, чем на полученную от агентов информацию. Но я постараюсь. Рим не такой уж и большой город, а мест, где ее следует искать, имеется еще меньше. Среди же подобранных по моей просьбе князем Волконским и генералом Энкелем людей, есть несколько человек, которые мне представляются перспективными для разрешения возникшего у нас затруднения. Но я не стану утомлять Ваши Величества рутинными и неинтересными подробностями.

Иволгина, глядя на то, как Евстафий чинно и неспешно протирает платочком свое пенсне, лишь усмехнулась внутренне. Да, мало кто вне этой комнаты догадывался о том, сколько тысяч тайных нитей идут к рукам этого внешне невзрачного и неприметного личного слуги Царя. Могущественная, собственная и никому, кроме него самого, не подчиняющаяся разведка Михаила Второго. Разведка, которой официально не существует, и которая не входит ни в одну из государственных структур, а ее агенты и сотрудники не проходили и не проходят ни по одной казенной ведомости выплат жалования.

Все эти сотни, а может быть и тысячи неприметных горничных, служанок, истопников, кухарок, приказчиков, извозчиков, шоферов, дворников и прочих мальчишек на побегушках, которые очень тщательно отбирались Евстафием и его службой в столицах и прочих крупных городах Империи, и весьма щедро оплачивались из личных средств Императора.

И служба Евстафия, насколько Натали знала, была весьма эффективна и несколько раз спасла Михаила Второго и всю Империю от весьма серьезных проблем. Хотя, конечно, чаще всего это была просто информация о том, что именно болтают во время светских раутов, званых обедов, семейных чаепитий и поездок на авто/извозчике люди, представляющие интерес для Царя.

Ведь так часто люди настолько перестают замечать свое постоянное окружение в виде всякого рода прислуги, что забываются и начинают относится к слугам, как предметам меблировки, при которых можно свободно болтать, не замечая присутствия внимательных ушей горничной или шофера.

Причем, особо толковых агентов, человек, так чинно протирающий сейчас пенсне, примечал и либо составлял протекцию в более приличные и перспективные для разработки дома, либо ходатайствовал об учебе и/или дальнейшей карьере в Корпусе Служения или на госслужбе, либо даже забирал к себе в «контору».

Насколько знала Наталья, в Ромею уже перебрались десятки «птенцов Евстафьевых», да и вербовка новых продолжалась, так что паутина становилась гуще с каждым днем.

И вот теперь Евстафий и его сотоварищи обживались в Риме. И Иволгина могла лишь предполагать о том, какие огромные объемы средств тратятся в эти дни не только Евстафием, но и прочими разными русскими/ромейскими спецслужбами в Вечном городе. Ведь только через саму Натали сейчас проходили такие суммы денег, что на их фоне вся затея с женской газетой была лишь недорогой операцией прикрытия. Каковой она, в сущности, и была на самом деле.

Подала голос молчавшая до этого Императрица Мария:

— Если вопрос о моем выходе к этой манифестации не стоит, то мне представляется самым простым решением, устроить так, чтобы я и манифестация эта, просто разминулись. Судя по тому, что они собираются идти сюда, к Квиринальскому дворцу, они уверены, что искать меня следует именно здесь. Возможно, будет разумным нам переехать в Палаццо Венеция уже сегодня. Пусть меня требуют у Квиринальского дворца сколь угодно долго.

Михаил Второй кивнул жене.

— Идея правильная и мы сегодня же переедем, благо это несложно. Но нам необходимо предусмотреть и возможную утечку информации о том, где мы находимся на самом деле, ведь они могут прийти и туда. Тем более что у меня сегодня в Палаццо Венеция встреча с американским вице-президентом Маршаллом.

Царица развила свою мысль дальше:

— Согласна. Но и тут Палаццо Венеция лучше во всех отношениях. Квиринальский дворец — официальная резиденция Императора Рима и поход туда манифестации выглядит логичным, а желание получить ТАМ слова поддержки от меня по внутриитальянскому делу — явная провокация, которая должна нанести ущерб отношениям Рима и Единства. Поход же к официальному посольству Единства в Риме уже не так опасен для нас с политической точки зрения. Мало ли какие демонстрации случаются у посольств. Согласись, странно требовать политических реформ в Римской Империи митингуя у посольства иностранного государства, верно?

Император откинулся на спинку стула и задумчиво рисовал чайной ложечкой узоры на салфетке.

— Да, все верно. Но тогда мы вновь-таки возвращаемся к политической составляющей этого дела, и того, как нам выйти из этой ситуации с минимальным ущербом. Если, конечно, мы не найдем вариант, как обратить ситуацию в свою пользу.

Повисло напряженное молчание. Чай давно остыл, но присутствующим было не до него.

Вновь заговорил Евстафий:

— Я полагаю, Государь, что раз уж мы не знаем содержание планов противника, то нам следует сделать любые планы противника устаревшими. Пусть подстраиваются под нас.

Михаил Второй оживился и заинтересовано уточнил:

— Предлагаешь перехватить инициативу и, раз уж нам известно время и место выступления, провести в это время что-то свое?

— Ну, примерно это я и хотел сказать, Государь. Нужно затеять какое-то мероприятие, которое затмит и обесценит всю эту манифестацию или обратит ее в нашу пользу.

И тут Наталю осенило:

— Государь, а что если назначить на указанный день и час в Палаццо Венеция официальный прием? Можно даже с балом.

Императрица тут же подхватила идею:

— Правильно! Официально прием и бал, как ответный! Мы же были гостями на приеме в честь коронации? Вот мы их и приглашаем, пока основная масса монархов не разъехалась по домам.

Михаил Второй кивнул:

— Да, тогда тут будет столько гостей и служб безопасности, что у манифестации не будет даже возможности подойти к Палаццо Венеция.

Евстафий окатил всех ледяной водой скепсиса:

— Тогда, Государь, они просто перенесут свою демонстрацию на другой день.

Император нахмурился и был вынужден согласиться:

— Ну, это тоже вариант. Хотя организовать сие не так просто. Опять же — время.

Водрузив на переносицу пенсне, Евстафий чинно кивнул:

— Согласен. В любом случае, Государь, им придется импровизировать, а это всегда плохо в таких ситуациях. А если еще мы сумеем исключить из игры эту самую Аллен, то…

— Как бы то ни было, мы ломаем им намеченный план. Приход под Палаццо Венеция во время международного приема и бала будет выглядеть несколько бледно, а потому им придется что-то придумывать. Опять же, приход под наше официальное посольство во время международного праздника, это по существу послание всем державам мира, а значит, что мы официально можем это именно так и обыграть, уйдя от прямых ассоциаций с Ее Величеством. В общем, пока решим так. Я благодарю вас, дамы и господа. Давайте завершать наше чаепитие.

* * *

ТЕРРИТОРИЯ, ВРЕМЕННО ОККУПИРОВАННАЯ ГЕРМАНИЕЙ. КУРЛЯНДИЯ. СТАНЦИЯ ТУККУМ-2. 25 сентября (8 октября) 1917 года. День.

— Вы откуда тут взялись?

Смирнов хмуро смотрел вслед уходящим немцам и ответил не сразу. После проговорил тяжело:

— Мы с тобой два старых идиота, из-за дурости которых погибло столько наших бойцов.

Емец удивленно посмотрел на него:

— Объяснись.

Но вместо ответа подполковник Смирнов лишь зло бросил:

— Зря ты этих отпустил! Не оказалось же у них никакого динамита! Мы бы их раздавили, а я бы поквитался за морячков наших!

— Так, стоп, не кипятись. Мы не знали точно есть ли у немцев динамит. Разведка утверждала, что есть. Мы не могли рисковать.

— Разведка! — Смирнов буквально выплюнул это слово. — Наша хваленая разведка! Нас бы всех расстреляли как куропаток из-за них! Но и мы сами идиоты! Я в особенности!

Анатолий сделал останавливающий жест.

— Так, успокойся и говори понятно. Что стряслось-то?

— А стряслось то, что я отправил к тебе на подмогу две «Стрелы», а они нарвались на засаду. На ту самую засаду, которую выявила наша разведка, и которую мы с тобой, два старых дурака почему-то посчитали лишь ложной целью! Но, ты-то, ладно, был здесь и занимался другими делами, но, я! Я! Идиот! Отправил, даже не вспомнив об этой позиции! Их расстреляли просто в упор! Одиннадцать погибших и семь раненых, сгоревшая бронедрезина — вот цена моей глупости!

Емец молчал. А что тут скажешь?

Нет, с одной стороны, они разгадали замысел противника, спасли бронепоезд и эшелон с войсками от ловушки и верной гибели, а, вот, с другой стороны — шестнадцать убитых и десять раненых, броневик, бронедрезина, а операция еще далека от завершения.

Что там говорил генерал Слащев о том, чтобы беречь людей и отходить сразу же, если что не так?

А как он может отдать приказ уходить, если в городе идут погромы? И идут они от имени русской армии!

* * *

РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ. РИМ. КВИРИНАЛЬСКИЙ ДВОРЕЦ. 25 сентября (8 октября) 1917 года. День.

Уже у дверей Михаил Второй окликнул ее:

— Натали! А вас я попрошу остаться… еще на одну минуту.

Она заметила, что Император произнес эту фразу с каким-то внутренним удовольствием, явно смакуя какое-то неизвестное ей воспоминание.

Склонила голову, замерев.

— Государь.

— Комиссар, я забыл узнать ваше мнение о госпоже Доленс. Насколько она может быть нам полезна помимо чисто газетных дел?

Вопрос был ожидаемым, и Наталья не тратила время на обдумывание ответа.

— Ваше Величество, пока у меня складывается впечатление о том, что она скорее идеалистка-пацифистка, чем прагматик. Но в ней, как мне показалось, достаточно практицизма, чтобы понимать, что такое назначение и такие возможности не даются за просто так. Она интересовалась источниками финансирования проекта и ее не смутил тот факт, что средства в виде безвозмездной субсидии, якобы, выделило Женское Министерство Ромеи по целевой просветительской программе. Думаю, что она достаточно умна для того, чтобы понимать, что дело не только в моем положении при Особе Ее Величества, и что, по факту, она подписывает договор с Империей, а не только со мной лично. И, сообщая в моем лице Империи о Дорин Аллен, она сделала свой выбор.

Михаил Второй криво усмехнулся:

— Да, она должна была понимать, что договор она подписывает кровью. В данном случае, она предпочла, чтобы это была кровь Дорин Аллен.

Но Императрица Мария тут же вмешалась:

— Давайте оставим неуместные шутки! Мне хватило вчера того фанатика с криками об Антихристе, а вы еще шутите на эту тему!!!

— Ну, уж, какие шутки… — Император перехватил гневный взгляд жены и сменил тему. — А, впрочем, не суть. В общем, Натали, ты полагаешь, что вербовка состоялась?

Та кивнула.

— Во всяком случае, Государь, я смею полагать, что она не слишком будет возражать тому, что мы будем влиять не только на умы посредством газеты, но и брать под свое влияние все большее количество суфражисток.

Император прошелся по комнате.

— Что ж, продолжай разработку. Но помни о том, что она может быть двойным агентом. Вы завтра с ней встречаетесь?

— Да, Государь. Мы договорились встретиться завтра днем, в чайной «Sala da tè Babington’s» еще до женской манифестации. — Натали не удержалась и полюбопытствовала. — Государыня, а правда, что вы бывали в чайной «Sala da tè Babington’s»?

Императрица Мария кивнула с какой-то мечтательной ностальгией:

— Да, там очень мило. В былые времена мы с моей камер-фрейлиной принципессой Боргезе частенько бывали там.

Император весело поинтересовался:

— И без охраны, небось?

Царица удивленно ответила:

— Да, чаще всего без охраны. Иногда, правда, отец навязывал нам одного человека из дворцовой охраны, но мы старались избавиться от его скучной опеки.

И видя искры иронии в глазах мужа, воскликнула:

— Ну, а что-такого-то? Рим — очень спокойный город!

Михаил Второй хохотнул:

— О, да, я заметил!

* * *

ТЕРРИТОРИЯ, ВРЕМЕННО ОККУПИРОВАННАЯ ГЕРМАНИЕЙ. КУРЛЯНДИЯ. ТУККУМ. 25 сентября (8 октября) 1917 года. День.

— Жители российского Туккума! В город вошли регулярные части Русской Императорской армии. Оставайтесь дома и сохраняйте спокойствие! В городе объявлено осадное положение! Бандиты и мародеры будут расстреливаться на месте!

С двоих пойманных с поличным казачков сорвали погоны и толкнули к ближайшей стенке. Один злобно матерился, другой, наоборот, все время испуганно таращился и повторял одно и то же слово:

— Братцы!.. Братцы!.. Братцы!..

Короткая очередь из установленного в коляске мотоцикла пулемета и вот уже два тела сползают вниз, оставляя кровавый след на кирпичной стене, «украшенной» свежими сколами в местах попадания пуль.

— Хочешь к ним присоединиться?

Пойманный самым первым, еще на въезде в город, казак, усиленно замотал головой, перепугано глядя на Емца:

— Никак нет, ваше высокоблагородие!!! Никак нет!!!

Анатолий смерил его тяжелым взглядом.

— Ну, тогда указывай дорогу к штабу Шкуро. И без глупостей, а то пожалеешь, что тебя просто не расстреляли. Ты меня знаешь. Я еще тот придумщик.

Тот закивал со скоростью швейной машинки.

— Не извольте сомневаться, ваше высокоблагородие! Все сделаю, все покажу, только не убивайте!

Не слушая его, подполковник вновь уселся возле Прокудина-Горского и махнул рукой вперед.

— Поехали!

Вновь взревели моторы, и их небольшая колонна, набирая скорость, двинулась в сторону центра.

Подполковник Емец был мрачен.

Операция, которая не задалась с самого начала, с каждым часом все больше становилась похожей на тягучий дурной сон. Даже сообщение о взятии под контроль так же и станции Туккум-1 не слишком-то улучшило настроение подполковника, ведь и там не обошлось без крови и потерь — еще двое убитых и пять раненых.

Нужно было как можно скорее восстановить в городе порядок и разобраться с Шкуро, а наличных сил на все это было крайне мало. Бронепоезд и его команда остались на станции, укреплять оборонительные позиции и готовиться к возможному удару немцев. Бронедрезина «Балтиец» с героическими моряками, отправилась к месту боя в предхолмье Туккума имея приказ еще раз поработать героями, на этот раз в «боях» с прессой, и задержать ее там как можно дольше, а точнее, до получения соответствующего распоряжения. Моторизированная же полурота Емца выдвинулась в центр по параллельным улицам, имея задачу прекратить погромы в городе и вообще прояснить ситуацию.

Стрельба все еще продолжалась. Правда это были не полноценные бои, а скорее эпизодические пикировки с мародерами на узких улицах Туккума, да и то, большей частью случайные.

Как показал блиц-допрос перед расстрелом, о прибытии в Туккум «жестянщиков Емца» уже было известно, так что «хлопцы Шкуро» стремились убраться с пути «жестянщиков», едва заслышав невдалеке рокот приближающихся моторов. Поэтому особых надежд на то, что им удастся найти Шкуро, Анатолий не испытывал. Тот был острожным и хитрым, вполне соответствующим своему волчьему тотему.

И пока у Емца не было ни доказательств, ни свидетелей, которые бы подтвердили прямой приказ Шкуро относительно погромов. По всему выходило, что в его отряде просто бардак, дисциплина хромает на все четыре ноги, а само подразделение скорее напоминало большую разбойничью ватагу. А что до погромов, то это, так сказать, инициатива с мест и не факт, что лихие казачки охотились именно на евреев. Во всяком случае, каждый из взятых с добром, сильно удивлялся (или делал вид, что для их интеллекта сомнительно) услышав обвинение в еврейских погромах. Судя по всему, евреям досталось по причине того, что их просто в Туккуме большинство, а казачки традиционно считали, что уж у еврея всегда есть что взять, нужно лишь его как следует потрясти.

Поэтому, Анатолий не стал заморачиваться, а просто приказал расстреливать тех дураков, которые имели плохой слух, глупость попасться с награбленным добром и решат оказывать сопротивление аресту.

Колонна подъехала к трехэтажному особняку, но даже с улицы было понятно, что его покинули. Скрипела на ветру распахнутая дверь, хлопало открытое окно, шуршали разбросанные бумаги. Лишь вороны каркали в парке через дорогу.

— Тута, ваше высокоблагородие! Приехали мы!

Емец мрачно кивнул:

— Да, уж, вижу. Опоздали…

* * *

ИМПЕРИЯ ЕДИНСТВА. РОССИЯ. МИТАВА. ОПЕРАТИВНЫЙ ШТАБ СИЛ СПЕЦИАЛЬНЫХ ОПЕРАЦИЙ. 25 сентября (8 октября) 1917 года. Вечер.

Слащев грохнул по столу кулаком с такой силой, что Ермолаев едва не выронил поднос с чаем и бутербродами для графа.

— Вот, что сегодня за день, а?!

Адъютант с готовностью сообщил:

— Понедельник, ваше сиятельство! День, как известно, тяжелый…

Командующий поднял глаза на Ермолаева и рявкнул:

— Марш отсюда со своим чаем и со своим чертовым понедельником!!!

— Виноват!!!

Тот пулей вылетел из кабинета, умудрившись при этом ничего не уронить с подноса и чего не разбить.

Раскрасневшийся Слащев играл желваками, глядя на текст расшифрованного донесения.

— Идиоты!!! Господи, вот за что мне такое наказание? Где я так нагрешил?

Доклад подполковника Емца вывел графа из себя. Как такое могло случиться? Как дело, которое должно было стать еще одним благоприятным эпизодом в блестящей биографии подающего надежды офицера, вдруг превращается в катастрофу? И это именно в тот момент, когда негласно приглядывающий за его успехами Государь Император, прислал для личной оценки кандидата самого Прокудина-Горского, организовав целый спектакль вокруг его появления?

Глава 9. Аз ох-н-вей!

ИМПЕРИЯ ЕДИНСТВА. РОССИЯ. КУРЛЯНДИЯ. ТУККУМ. 25 сентября (8 октября) 1917 года. Вечер.

— Скажите, а погромы еще будут?

Емец поднял голову и с удивлением посмотрел на вошедшего в кабинет колоритного еврея. Тот поспешил представиться:

— Я, весьма извиняюсь за беспокойство, господин офицер, но я здешний раввин. Меня зовут Менахем Берлин.

Пригласив присесть, подполковник с интересом переспросил:

— Берлин?

Тот печально вздохнул, усаживаясь на венский стул:

— Аз ох-н-вей, господин офицер. В наше непростое время таки очень опасно иметь такую фамилию.

— Отчего же? Думаю, ребе Менахем, что во время германской оккупации жить с такой фамилией было вполне комфортно.

Раввин еще более печально возразил:

— Ох, не с нашим счастьем, господин офицер… Однажды средневековый раввин-философ Авраам бен Меир ибн Эзра сказал про таких как я — «Если кто-то начинает заниматься изготовлением гробов, то люди перестают умирать, если он станет изготавливать свечки, то солнце будет сиять, не уходя с небосклона». Вот и сегодня, сначала мы прятались от погрома, и благо эти, с волчьими хвостами вместо шапок, нас не заметили. Много что взяли, но я не жалуюсь. Ибо гласит еврейская мудрость, если у вас украли или пропали деньги, скажите: «Спасибо, Господи, что взял деньгами». И только ушли погромщики, не успели мы перевести дух, как ко мне во двор въехала ваша машины с той страшной пушкой. Каждый ее выстрел у нас тряслись стены и звенели стекла в окнах, мы думали, что завалится дом и погребет нас заживо в подвале. Кто бы нас оттуда доставал?

Емец внутренне усмехнулся, отметив про себя, что если бы раввин знал о том, что ему могли вообще дом завалить, чтобы стрелять по станции, то он бы так не жаловался на свое счастье. Но тот продолжал свою горестную повесть.

— Только-только прекратили стрелять из пушки, как устроили у дома стрельбу из пулемета. И каков результат? Пять трупов лежат у меня перед домом, а зачем мне такой лежалый товар, скажите на милость? А вы говорите. Где мы, а где счастье! Аз ох-н-вей, господин офицер…

Но затем, видимо спохватившись, переспросил:

— И снова извиняюсь, господин офицер, так будут ли опять погромы? Те ваши ушли, вы пришли, люди в городе волнуются, спрашивают, чего им ждать.

Анатолий понимал, что наступает критический момент и от того, какую версию он сейчас выдвинет на первый план, будет много чего зависеть.

— А были погромы, ребе Менахем?

— Аз ох-н-вей, господин офицер! Если на свете бывают погромы, то это таки были они! Грабили дома, отбирали нажитое имущество, а троих евреев зарубили шашкой насмерть! Что ж это, по-вашему, если не погромы?

— Я, как русский офицер, сожалею, что до прихода в город российской армии, в Туккуме произошли акты бандитизма и мародерства и пострадали подданные Его Императорского Величества Императора Всероссийского. Но порядок в городе восстановлен. Лица, пойманные с поличным, ждут трибунала. Те, кто оказывал сопротивление, были расстреляны на месте. Но допрос показал, что никаких антисемитских взглядов и убеждений у бандитов не было, а было банальное желание грабить и им было безразлично кого грабить. Мы это пресекли, русская армия вошла в город, так что никаких грабежей и убийств больше не будет.

Раввин хмуро буркнул:

— Издали все люди выглядят хорошими, господин офицер. На этих погромщиках тоже была русская военная форма.

Емец пожал плечами.

— Форма — это еще не аргумент. Мало ли на ком какая форма. Вы же сами говорите, что издали все люди выглядят хорошими. Они вот пришли в город со русским Знаменем Богородицы?

Вопрос был рискованный, но Анатолий понадеялся на то, что Шкуро не стал морочить голову с вывешиванием флага.

— Нет, никакого знамени у них не было, господин офицер. Но…

— Вот видите, ребе Менахем! — Емец сказал это с таким оптимизмом, как будто привел просто убийственный аргумент в свою правоту. — А мы входили в город и у нас на каждой бронемашине был установлен русский флаг и мы в рупор всем объявляли, что входит регулярная русская армия. Знамя Богородицы сейчас реет над этим зданием, и, как вы можете увидеть в окно, на бронетранспортере у входа точно так же реет наш красный флаг.

— Да, господин офицер, я видел это, когда шел к вам. Я потому и пришел, что увидел, что кое-что поменялось.

Подполковник закивал, излучая оптимизм. Но раввин тут же возразил:

— Но, господин офицер, те тоже говорили по-русски и на них тоже была русская форма, а как говорил мой покойный отец, если что-то выглядит как лошадь и на ней можно ездить, то это-таки лошадь.

— Это просто были сбившиеся в банду дезертиры, которые, к сожалению, встречаются в каждой армии.

— Так-то оно может и так, но люди боятся. Многие говорят, что опять вернулись русские и нас опять стали бить, снова начались погромы и куда теперь деваться бедным евреям…

Но Емец гнул свою линию:

— Русская армия не устраивала погромов в Туккуме. Более того, я, подполковник Емец, военный комендант Туккума, приглашаю сегодня в пять часов вечера всех жителей города на главную площадь, где состоится заседание военно-полевого трибунала над виновными в убийствах русских подданных и грабежах.

* * *

ВЕЛИКОБРИТАНИЯ. СОЛСБЕРИ. СОБОР ДЕВЫ МАРИИ. 8 октября 1917 года.

Скамью рядом с Оскаром опустился человек, обратив лицо свое в сторону алтаря, где шла церковная служба. Что ж, по крайней мере сегодня О’Коннор дождался мистера Джонса или как там его зовут на самом деле. Если бы он не пришел и сегодня, то Оскару пришлось бы искать другие варианты, как выбраться на континент, поскольку он уже чувствовал дыхание бобби вокруг себя.

У него вчера трижды проверяли документы, и сегодня еще дважды. Полиция стоит буквально на ушах и все ирландцы под подозрением. Многих мужчин, особенно молодых, хватают без особого разбирательства, достаточно лишь простого подозрения.

Да и среди простых обывателей все больше подозрительности и враждебности к любому ирландцу.

— Я вас вчера ждал.

Мистер Джонс едва заметно кивнул, не поворачивая головы.

— Да, меня задержали другие дела. Прошу прощения. Как все прошло?

Оскар усмехнулся.

— Ну, поскольку я здесь, а он ТАМ — О’Коннор сделал жест пальцем вверх, то все прошло удачно.

— Из вашей группы никто не арестован?

— Этого я не знаю. Мы уходили по-отдельности. А что, есть признаки?

Вновь едва заметный кивок:

— Да. Они взяли американский след. Похоже, что нашу легенду с Германией они уже всерьез не рассматривают.

Оскар нахмурился. Да, похоже, что миссис О’Хара была права, когда утверждала, что говорят об ирландских организациях в Америке. А это плохо. Во-первых, могут заинтересоваться люди американского Бюро расследований, равно как и Разведывательный отдел Сухопутных войск США, во-вторых, пострадают ирландцы по всей Британии и проблемы миссис О’Хара с соседками — это лишь начало. Ну, и, в-третьих, похоже, что кого-то из парней действительно взяли. А может и не одного. Знать бы кого именно!

Впрочем, удивительно уже то, что им всем вообще удалось провернуть это сложное дело. Это ж только представить себе! По отдельности просочиться в Британию, якобы наняться грузчиками в фешенебельный магазин на углу Стрэнда и Савой-стрит, ухитриться завезти под видом товара ящики с динамитом, да еще и взорвать это все добро в момент проезда королевского авто!

Говорят, что Георга V смогли опознать только по каким-то орденам.

В целом же, вся их операция была довольно загадочной. За ней явно стояли какие-то весьма влиятельные люди из Вашингтона, поскольку Бюро явно получило команду не замечать деятельность их организации. Впрочем, таких радикальных ирландских организаций в Америке великое множество, и они явно пользуются покровительством Белого дома, мечтающего пошатнуть позиции Великобритании в мире. И об этом, конечно же, знают в Лондоне. Так что, возможно, «американский след» лишь логическое допущение или просто многоходовая игра.

— Возьмите. Тут новые документы, разные деньги, пистолет, патроны и билет на аргентинское судно. Перед проходом таможни избавьтесь от оружия и патронов, во Франции они вам не понадобятся. В Бресте пересаживайтесь на рейс до Нью-Йорка. Где меня там искать вы знаете.

Оскар кивнул и взял саквояж. Попытался приоткрыть, но Джонс зашипел:

— Вы с ума сошли! А если кто увидит пистолет или деньги?! Придете домой, там и открывайте. Так, я выхожу первый. Вы не раньше через пять минут. Счастливого пути, мистер О’Коннор.

Не дожидаясь ответа, мистер Джонс встал и вышел из церкви…

…Четверть часа спустя взрыв отбросил от парапета набережной изуродованное тело.

— Любопытство губит кота. Счастливого пути, мистер О’Коннор или как вас там на самом деле.

Заработал мотор и черный автомобиль покатил по улицам Солсбери.

* * *

ИМПЕРИЯ ЕДИНСТВА. РОССИЯ. КУРЛЯНДИЯ. ТУККУМ. 25 сентября (8 октября) 1917 года. Вечер.

На центральной площади собралось несколько тысяч человек. Кто хмуро, кто настороженно, а кто и откровенно враждебно взирал на пришельцев.

Стояли под развевающимися флагами несколько русских бронемашин.

Ждали развития событий и наконец-то добравшиеся до Туккума репортеры, фотографы и кинооператоры, готовившиеся увековечить происходящее на площади для истории.

Прокудин-Горский спросил вполголоса:

— Вы уверены в своем решении? Многим это не понравится.

Емец хмуро покачал головой:

— Другого варианта я не вижу, Сергей Михайлович. Поданные Михаила Второго должны получить справедливость, а не просто тысячи пустых и красивых слов.

Лейб-фотограф лишь вздохнул, закруглив разговор:

— Что ж, вы в своем праве. Решать вам.

— Да. Это мое решение.

Анатолий поднялся на свежесколоченный помост в центре площади.

— Поданные русской короны! Добрые жители славного Туккума! Сегодня ваш город освобожден от германской оккупации! Порядок и закон вновь возвращаются на вашу землю. Русская армия доблестно сражается и теснит врага с территории Империи. И близок день, когда последний вражеский солдат покинет Россию. Это справедливая война за освобождение, и я горжусь нашими героическими солдатами. Но встречаются на любой войне негодяи, трусы, дезертиры, изменники и просто бандиты, шайка которых налетела на Туккум, воспользовавшись тем, что наши силы были связаны боем на станции и в предхолмье. В результате нападений бандитов, к сожалению, погибли верные подданные Его Императорского Величества. Взяв станцию и разгромив германские позиции в пригороде Туккума, мы восстановили порядок на улицах вашего города. Пятеро мародеров из этой шайки были расстреляны нами прямо на месте. Еще нескольких мы пленили. Остальные трусливо бежали в лес. Уверен, что справедливое возмездие постигнет их, где бы они ни прятались!

Все молчали. Лишь стрекотал киноаппарат, да вспыхивали вспышки фотографов.

— Сегодня, под моим председательством, состоялось заседание военно-полевого трибунала. Вынесен приговор. Всем дезертирам и бандитам — смертная казнь через повешение.

И обернувшись, кивнул:

— Приговор привести в исполнение.

Стоило ему спуститься по ступенькам, как вверх по лестнице потащили семерых приговоренных. Те пытались брыкаться, что-то мычали, но заткнутые кляпом рты не давали им ничего сказать. Лишь глаза сверкали у казнимых. Ужас, ярость, паника, истерика, ненависть горели в их глазах.

С них заранее сняли гимнастерки, галифе и сапоги, оставив лишь в исподнем. Ничего не оставили, что могло бы указать на их принадлежность к русской армии.

Прокудин-Горский вновь склонил голову к уху Анатолия:

— А это вы разумно придумали с кляпами.

Емец кивнул.

— Да, они могли кричать всякие непотребства. А тут женщины, дети, репортеры…

Лейб-фотограф усмехнулся:

— Согласен. А еще они могли кричать, что они не дезертиры, а военнослужащие Кубанского конного отряда особого назначения есаула Шкуро и лишь выполняли приказ.

Анатолий вновь кивнул.

— Да, получилось бы некрасиво.

Тем временем всех семерых казнимых уже затолкали в кузов грузовика с откинутыми бортами и накинули на головы петли. Шею каждого казнимого украшала табличка с крупной черной надписью «ДЕЗЕРТИР», а придушенное мычание не могло опровергнуть это утверждение.

Емец махнул рукой, и грузовик потихоньку начал отъезжать. Последние судорожные попытки зацепиться ногами за выскальзывающий кузов и вот семь тел задергались в конвульсиях.

— А виселицу надо было повыше сделать и веревки подлиннее. Они ж не сразу задохнутся, а так шею бы сломали и все.

Анатолий пожал плечами, глядя на два еще дергающихся и хрипящих тела.

— Ну, не перевешивать же их, право.

Подойдя к виселице крикнул:

— Милосердие!

И два выстрела из маузера оборвали мучения казнимых.

Вернувшись к Прокудину-Горскому, он проговорил хмуро, явно досадуя на себя:

— Надеюсь, что последнее военная цензура не пропустит.

Тот согласился:

— Да, либеральная общественность не оценит.

— В гробу я видел всю либеральную общественность скопом. А кадры действительно надо изъять. Выстрел в затылок повешенному выглядит не очень эстетично. Особенно если это подать под нужным углом зрения и соответствующим образом сопроводить описанием очередного зверства русской армии.

— Согласен. Не дай Бог попадет в прессу. Тот же Проппер-Ньюс будет мазать нас дерьмом жирными мазками. Если дать эту фотографию, да еще и сопроводить описанием, что пришедшие русские солдаты устроили чудовищные еврейские погромы и массовые казни…

Вместо ответа Анатолий вновь поднялся на помост.

— Жители Туккума! Виновные в грабежах и бандитизме получили заслуженное наказание. Справедливость восстановлена!

Народ зашумел. Было трудно сказать, согласны ли они с этим утверждением, но вид висящих в ряд казненных, да еще и простреленными головами, заставлял отнестись к сказанному со всей серьезностью.

Емец сделал знак и на площадь вынесли несколько столов, на которые тут же разместили священные книги разных религий, взятые солдатами в местных храмах и прочих синагогах.

— Жители Туккума! Верные подданные русской короны! Находясь в оккупации, вы были лишены возможности принести присягу верности новому русскому Императору Михаилу Второму. Но русский флаг вновь реет на Туккумом. Пришла пора всенародной присяги. Первым для принесения присяги верности Его Императорскому Величеству Михаилу Александровичу я приглашаю раввина Менахема Берлина!

Тут хмурясь подошел и с сомнением спросил:

— Так-то оно, конечно, так, но, а вдруг завтра немцы придут?

Анатолий ответил бодро:

— А что это меняет? Согласно Гаагской конвенции нельзя принуждать чужих подданных к принесению присяги другому монарху во время оккупации. Вы же русские подданные и, как и всякие верные подданные, обязаны принести присягу верности своему Императору. К тому же, ребе Менахем, даже если германцы вдруг временно вернутся, то ваш статус никак не изменится, ведь вы уже и так были под оккупацией в качестве русских подданных, не так ли?

Видя, что тот продолжает колебаться, Емец уточнил:

— Вы же не хотите сказать, ребе Менахем, что в Туккуме найдутся изменники, которые откажутся от присяги?

Берлин покосился на повешенных и протянул руку к листу с текстом:

— Я, Менахем Берлин, обещаю и клянусь Адонай, Богом Израилевым, с чистым сердцем и не по иному скрытому во мне смыслу, а по смыслу и ведению приводящих меня к Присяге, в том, что хочу и должен Его Императорскому Величеству, своему истинному и природному Всемилостивейшему Великому Государю Императору Михаилу Александровичу, всея Единства России и Ромеи Самодержцу, законному Его Императорского Величества Всероссийского Престола Наследнику верно и нелицемерно служить и во всем повиноваться, не щадя живота своего до последней капли крови…

Глава 10. Сверкающие небеса

ИМПЕРИЯ ЕДИНСТВА. РОССИЯ. КУРЛЯНДИЯ. СТАНЦИЯ ТУККУМ-2. 26 сентября (9 октября) 1917 года. Рассвет.

— Здравия желаю, господин полковник.

— Приветствую вас, господа.

Приехавший и встречающие откозыряли друг другу и пожали руки.

На станции полным ходом начинали разгрузку из первого прибывшего эшелона подразделения 116-го Малоярославского пехотного полка. Поднялись обычные в этих случаях суета и шум, спрыгивали из вагонов солдаты, щетинясь примкнутыми штыками, начиналась подготовка в выгрузке на платформу трехдюймовых орудий, а пулеметные команды уже катили свои «Максимы» и несли на плечах «Мадсены». В общем, происходило все то, что обычно и происходит при прибытии воинской части на новое место дислокации. При прибытии и срочном развертывании для занятия оборонительных позиций.

Полковник Голынец не стал терять времени на светские беседы с Емцем и Смирновым, а сразу перешел к сути:

— Итак, господа, я назначен новым военным комендантом Туккума и командующим обороной города и станции. По данным разведки, в сторону города движутся силы неприятеля, численностью до дивизии. Возможно, речь идет о частях 37-й германской пехотной дивизии, которая пытается выйти из возможного окружения. Ожидаемый выход к Туккуму — завтра на рассвете или в первой половине дня. Поэтому принято решение усилить оборону важного транспортного узла и нас прислали вам на смену.

Емец кивнул.

— Да, Александр Григорьевич, я получил шифрограмму от графа Слащева. Большая часть наших машин уже погружена на платформы и, как только мы передадим вам оборонительные позиции, догрузим остальное, и отбудем в Митаву.

— Что ж, отрадно слышать, Анатолий Юрьевич. В штабе мне было предписано обеспечить ваше скорейшее возвращение. Оперативная обстановка изменилась, и вы нужны в другом месте. А уж тут повоюем мы.

— Понимаю. Постараемся сократить время на погрузку.

Голынец начал деловито уточнять ситуацию.

— Как обстановка в городе? Какие настроения среди населения?

Емец, ничего не скрывая, обрисовал ситуацию и произошедшее за истекшие сутки. С одной стороны, не комильфо было выносить сор из ССО-шной избы, но, с другой, Шкуро и компания, вполне могут вернуться в город и Голынец должен быть готов к разного рода эксцессам, в том числе и с местным населением.

Полковник помрачнел.

— М-да, ситуация, господа. Некрасивая, прямо скажем, ситуация. Что ж, я вас услышал и приму меры. А теперь, господа, давайте пройдем куда-нибудь, где есть стол и лампа. Вы здесь ситуацию и конфигурацию обороны знаете лучше меня, и я хотел бы услышать ваши рекомендации.

Анатолий сделал приглашающий жест.

— Прошу, господин полковник. Я думаю кабинет начальника станции вполне подойдет для этой цели. Хотя, признаюсь, оборонять Туккум силами одного полка против дивизии, будет непросто — не тот рельеф и не та готовность позиций.

Голынец пожал плечами.

— Что ж, будем стараться сделать за сутки все возможное. В конце концов, у нас полк со всеми средствами усиления. Откровенно говоря, я настаивал на том, чтобы хотя бы бронепоезд «Меч Освобождения» оставили в моем распоряжении, его пушки и пулеметы были бы мне очень кстати в этой сложной ситуации. Но, увы мне, я получил самый решительный отказ. «Жестянщики» и бронепоезд нужны в другом месте. Ну, что ж, будем исходить из наличных сил. Наш полк в Крымскую войну героически оборонял Севастополь, так что и мы постараемся не опозорить наше Георгиевское Знамя полка.

* * *

ИМПЕРИЯ ЕДИНСТВА. РОССИЯ. МИТАВА. ОПЕРАТИВНЫЙ ШТАБ СИЛ СПЕЦИАЛЬНЫХ ОПЕРАЦИЙ. 26 сентября (9 октября) 1917 года. Ближе к полудню.

Слащев рвал и метал.

— Что ж вы, голуби сизокрылые, устроили там?! Я же давал ясные и однозначные инструкции! Тихо, аккуратно, на рожон не лезть, людей беречь! А вы?!! Потерять бронедрезину, броневик и, главное, восемнадцать убитых и пятнадцать раненых!!! Каждый из которых был на вес золота!!! Показательные казни!!! Репортеры!!!

Емец и Смирнов стояли навытяжку и «если глазами» начальство. А что тут скажешь?

— Немыслимо!!! Да за такие «успехи» трибунал должен показаться счастливым исходом!!! Что скажет Государь?!! А Шкуро, этот идиот!!! И как вы еще с ним там не устроили дуэль на главной площади?!!

Емец ответил с каменным лицом:

— Мы его не поймали, ваше сиятельство.

Слащев несколько мгновений краснел, да так, что казалось, того сейчас хватит удар. Потом он обреченно застонал и рухнул в кресло.

— Господи Боже, за что мне такое наказание? Где я так нагрешил?

— Виноват, ваше сиятельство!

Командующий ССО помолчал, явно беря себя в руки, а потом лишь буркнул:

— Виноват. Вне всяких сомнений. Но, зачем?

Емец вновь вытянулся:

— Прошу простить, ваше сиятельство, я не понял суть вопроса.

Вместо ответа, Слащев встал и подойдя к столику, плеснул себе в стакан воды и залпом выпил.

— Вот, что, соколы ясные. За то, что не попались в ловушку в предхолмье — хвалю. За то, что взяли станцию, не допустив нее разрушения — хвалю. Но зачем полезли на рожон? Как могли забыть о спрятанных за холмом орудиях, если разведка прямо на них указывала? Как?!! Объясните мне!!! Зачем было устраивать представление из казни? А стрельба эта по повешенным?! Да еще и при прессе!!! Зачем было устраивать присягу Его Величеству прямо на месте казни? Это у вас что, вместо праздника по случаю присяги? Попали, как кур в ощип!

Анатолий четко ответил:

— Виноват, ваше сиятельство, но поступили сведения о том, что в городе идут погромы и я…

Граф перебил его:

— А ты, значит, у нас Робин Гуд?

— Там грабили и убивали русских подданных и делали его от лица войск Его Императорского Величества. Я не мог допустить…

— Что ж ты, Анатолий, сразу не поспешил спасать русских подданных, а сначала ввязался бой за станцию?

— У меня был приказ, ваше сиятельство!

— Ага, следовательно, про приказ ты помнишь. Это хорошо. Мне в ССО впечатлительные Робины Гуды не нужны. Наша Контора — очень точный инструмент для выполнения очень специфических задач и кисейным барышням тут делать нечего. Я понятно изъясняюсь?

Емец и Смирнов вытянулись.

— Так точно, ваше сиятельство!

Помолчав, Слащев подвел итоги:

— Ладно, к разбору ваших художеств мы еще вернемся. Посмотрим на последствия того, что вы там учудили. И на то, что скажет об этом всем Государь, когда прочитает мое донесение. И не только мое, уж поверьте. А пока, господа, к делу. Начинается большое наступление господа! Завтра, на рассвете, переброшенная из Ромеи 1-я конная армия генерала Безобразова нанесет удар, имеющий целью рассечь оборону противника на участке южнее Митавы и, двигаясь по линии Эллеи-Янишки-Шавли, соединиться с войсками 23-го пехотного корпуса генерала от инфантерии Экка, замкнув тем самым кольцо окружения вокруг немецкого ХХ армейского корпуса и всей группировки противника, которая еще не успела выйти из Курляндии. Для обеспечения прорыва германской обороны и подавления возможного организованного сопротивления, вы прикомандировываетесь в состав 1-го ударного железнодорожного полка особого назначения генерала Иволгина…

Граф перехватил вопросительный взгляд Емца и кивнул, продолжив:

— … так что «Меч Освобождения» включается в состав отряда бронепоездов, а задачей твоих «жестянщиков», Анатолий, будет обеспечение исправности железнодорожного полотна и целостности мостов перед идущими бронепоездами.

Слащев хмуро смерил Емца взглядом и повторил внушительно:

— Господин подполковник! Особо повторяю — на рожон не лезть, щенков и прочих птичек не спасать, от выполнения задачи не отвлекаться! Двигаетесь вдоль полотна, устраняя мелкие препятствия и обходя узлы организованной обороны, если они вам не по зубам. Дайте работать артиллерии бронепоездов. Вам все ясно, господин подполковник?!

* * *

ИМПЕРИЯ ЕДИНСТВА. РОССИЯ. МИТАВА. ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНАЯ СТАНЦИЯ. 26 сентября (9 октября) 1917 года. День.

После того, как со всеми формальностями было покончено, генерал Иволгин пригласил Емца пройтись по платформе.

— Я наслышан о вас, Анатолий Юрьевич.

— Благодарю вас, ваше превосходительство. Смею поинтересоваться — хорошее или плохое?

Генерал усмехнулся:

— Всякое. Вас часто называют везунчиком и даже виртуозом, но, с другой стороны, никогда не знаешь, чего от вас ждать. В предстоящей операции очень многое зависит от того, сумеет ли ваша рота обеспечить бронепоездам возможность двигаться. В особенности меня волнует мост через реку Платоне в пяти километрах от линии фронта. Несчастные восемь метров ширины реки могут нас серьезно задержать, поскольку построить временный железнодорожный мост, который будет выдерживать вес бронепоездов, задача не такая простая и не такая быстрая, а значит наша кавалерия может остаться без артиллерийской поддержки.

— Понимаю, ваше превосходительство. Какие есть данные разведки про этот мост и округу?

* * *

РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ. РИМ. ПАЛАЦЦО ВЕНЕЦИЯ. ПОСОЛЬСТВО ЕДИНСТВА — ЛИЧНАЯ РЕЗИДЕНЦИЯ ИМПЕРАТОРА МИХАИЛА АЛЕКСАНДРОВИЧА. 26 сентября (9 октября) 1917 года. Вечер.

Что ж, все повторялось. Вновь бал, вновь она стоит подле своей Императрицы, глядя в зал, полный кружащихся пар. Единственное, что изменилось по сравнению с прошлым разом — место, поскольку происходило действо уже не в Квиринальском дворце, а уже на территории Единства, в Палаццо Венеция.

А так, все то же самое — Императоры и Императрицы, Короли и Королевы, Цари и Царицы, принцы и принцессы, Великие и Светлейшие Князья, принципы и принципессы, герцоги, маркизы и прочие графы с князьями. Вон в толпе мелькнул и итальянский барон граф Жилин. А вот и князь Волконский приветствует ее бокалом с шампанским.

И не видно пока того француза, который в прошлый раз приглашал ее на танец. Но, Натали была уверена, что тот обязательно появится. Интересно, в чем его главный интерес? Или, точнее, в чьих интересах он действует в первую очередь? В своих? В интересах французской разведки? В личных интересах кого-то из близких к трону людей? Например, Императрицы-матери Изабеллы Орлеанской? Или маршала Лиотэ? Или там более сложная комбинация?

Впрочем, наличие сложных комбинаций давно уже стало привычным для Иволгиной обстоятельством, и она уже по привычке ищет подвох в любых на первый взгляд обыденных делах и происшествиях. Да, чаще всего они таковыми и остаются, но иногда удается найти второе и третье дно у происходящего вокруг.

Вот, как та же сегодняшняя женская манифестация. Если взять, к примеру, кого-то из рядовых активисток-суфражисток, то большая часть из них даже не задумываются над тем, что их искренние порывы просто кем-то используются, и, более того, кем-то направляются в нужную этому «кому-то» сторону.

Утренний разговор с Альмой Доленс удовлетворил и озадачил Иволгину.

С одной стороны, многие догадки относительно этого дела прямо или косвенно подтвердились, и уже было совершенно ясно, что они имеют дело с операцией одной из разведок. Вероятнее всего британской, но и американскую исключать нельзя. Или, как вариант, кто-то из сильных мира сего задействовал свои частные возможности. Но, как бы то ни было, сделанные по результатам их вчерашнего сидения с Августейшей четой, генералом Климовичем и Евстафием, выводы подтверждались, что делало невозможным встречу Императрицы даже с делегацией суфражисток.

Хорошо было также то, что Доленс явно была заинтересована в сотрудничестве и готова была идти на сближение. Во всяком случае черновую смету расходов на итальянскую редакцию женской газеты она действительно предоставила, представила также и списки лиц, которых можно было бы привлечь к работе редакции. Причем, в списках значились не только суфражистки и не только женщины. Кроме того, отдельно шел список суфражисток и сочувствующих в других странах, на базе которых синьора Доленс планировала открыть корпункты «Sguardo femminile» или задействовать отдельных лиц, в качестве внештатных корреспондентов на гонорарной основе. Разумеется, все эти списки сейчас изучали в ГРУ и в ИСБ, а заодно к ним собирается присмотреться и Евстафий. И не только для того, чтобы кого-то из них завербовать, но и, в том числе, для того, чтобы завербовать кого-то из их окружения — слуг, булочников, дворников и прочих людей, через которых можно вести наблюдение за встречами и разговорами интересующих объектов.

В общем, в этом направлении все было нормально, как выразился сегодня Михаил Второй: «Что ж, римская резидентура набирает обороты, и уже некоторые лидеры мнений становятся нашими агентами влияния».

С другой стороны, вся эта история с маршем суфражисток яснее не становилась, и пока не были понятны истинные цели кукловодов — хотят ли они осуществить покушение на Ее Величество (или даже на Их Величества) или же у них были какие-то планы по дискредитации Августейшей фамилии (а, может, и всего Единства), или они таят еще другие какие непонятные пока цели.

В любом случае, не могло быть и речи о том, чтобы подвергать риску Высочайшие особы, поэтому личные встречи с суфражистками сегодня не планировались ни в каком формате.

Заметив знак, Натали двинулась обходить гостей бала вместе со своей Государыней.

Императрица Мария держалась как всегда просто блестяще. В окружении своих фрейлин и в сопровождении джигитов личной охраны из числа всадников легендарной Дикой дивизии, она уверенно обходила зал в качестве хозяйки бала, принимая комплименты и прочие подношения. Улыбка туда, улыбка сюда, там два слова, тут кивок, здесь поощрительный взгляд и шлейф охов-ахов сопровождал их, словно те бабочки, что сопровождают королеву фей в сказках.

Немало охов и ахов было со стороны дам и в сторону горцев, одетых в столь экзотические здесь черкески и с длинными кинжалами на поясах. Ах-ах, они такие дикие, такие горячие, сейчас в Европе таких уже не найдешь! Просто звери! Ах, какие они все-таки романтические душки!

Натали лишь внутренне усмехалась, слыша краем уха женские пересуды. Сами джигиты, безусловно, не понимали ни по-итальянски, ни по-французски, но общий настрой был им наверняка понятен, ибо они шли как те петухи, которые входят в свой курятник — подбоченившись, с гордо поднятой головой, бросая оценивающие взгляды на кудахчущих курочек. Хотя службу свою они не забывали, держа под контролем периметр и не позволяя никому со стороны слишком близко подойти к охраняемой особе.

Впрочем, в толпе приглашенных хватало и светски разодетых людей генерала Климовича, так что даже на Императорском балу были приняты все необходимые меры безопасности.

Наконец, они совершили круг и вернулись. Натали склонилась к Императрице и спросила едва слышно:

— Как вы себя чувствуете, Государыня?

Та, продолжая источать улыбки и величие, ответила, едва шевеля губами:

— Мне нужно присесть. Такие походы даются уже тяжело.

Иволгина сделала знак и Царице тут же принесли кресло, больше похожее на трон. Величественно опустившись в него, Императрица одарила присутствующих своим, как выражается Государь, «фирменным взглядом» и тихо произнесла:

— Боже, как же хорошо просто сидеть… Какие новости с улицы?

— Сообщают, моя Государыня, что до трех тысяч женщин движутся сейчас в сторону Квиринальского дворца.

— Хорошо. Спасибо, Натали.

— Всегда готова служить, Ваше Величество. Что-то еще угодно моей Государыне?

Та с улыбкой на лице и с усталостью в голосе ответила:

— Нет, Натали. Разве что, если это в твоих силах, то сделай так, чтобы мы оказались сейчас дома.

— Увы, моя Государыня, но это явно свыше моих скромных сил.

— Жаль.

Камер-фрейлина вновь заняла свое место справа от кресла своей госпожи.

Да, домой было бы хорошо. Но где дом самой Натали? В ее бурной жизни все так перемешалось. Родовое имение Иволгино в Московской губернии, неподалеку от Подольска? Их старый особняк на Арбате? Служебные и наемные офицерские квартиры в разных городах? Ее комнаты в Мелласе, Ливадийском дворце и в Доме Империи в Кремле? Ее собственный особняк, купленный ею в Константинополе? Личные апартаменты на Мраморном острове и на острове Христа? Все так перепуталось. Везде она жила подолгу, но нигде долго не жила, все время находясь в каких-то странствиях и командировках. Даже в Риме она уже дважды сменила свои комнаты, сменив заодно и дворцы. Где-то оставила она частицу своей души, а некоторые места с трудом может даже вспомнить.

Дом. Как там дома? Как там сестра Елена? Приехала ли уже в Константинополь? Встретил ли ее этот господин Маршин? А как там отец? Давно не было вестей. Он всегда мечтал дослужиться до генерала, как и его отец, и вот его мечта осуществилась — полковник Николай Андреевич Иволгин был пожалован чином генерал-майора артиллерии. Правда долго выяснял, не приложила ли Натали свою руку к его производству. Но, зная щепетильность своего родителя в подобных вопросах, Натали даже не пыталась это делать. Интересно, где он сейчас? Написал только, что принял командование полком бронепоездов. Это значит, что скоро будет в гуще событий.

— Ваше Императорское Величество! Капитан Шарль де Голль, личный адъютант Его Императорского Величества Императора Генриха Первого Французского. Нижайше прошу вновь простить мою дерзость, но дозволено ли мне будет и сегодня похитить вашу камер-фрейлину? Я осмелюсь пригласить мадмуазель Иволгину на танец.

А вот и француз. Натали подняла взгляд на Государыню. Та кивнула с улыбкой:

— Не возражаю, если мадмуазель Иволгина не имеет возражений.

— Не имею.

— Что ж, тогда я тебя отпускаю на пару танцев.

— Благодарю вас, Ваше Величество!

Это они сказали практически хором.

* * *

ТЕРРИТОРИЯ, ВРЕМЕННО ОККУПИРОВАННАЯ ГЕРМАНИЕЙ. КУРЛЯНДИЯ. ЮЖНЕЕ МИТАВЫ. 27 сентября (10 октября) 1917 года. Ночь.

Жизнь бойца ССО сопряжена со всякими сюрпризами. В том числе и такими, что «жестянщикам» пришлось оставить свои «жестянки» в Митаве, и топать на своих двоих словно какой-то пехоте. И ладно бы просто топать! Уже два с лишним часа они пробираются через ночной лес, едва освещенный светом стареющей луны. Просто удивительно, как никто из них до сих пор не сломал себе ногу о какую-нибудь корягу или не разбил нос о внезапно появляющиеся из темноты толстые ветви деревьев!

Нет, проводник из местных свое дело знал и вел их довольно уверенно, несмотря на царящую в лесу ночь. Да и бойцы отряда не в первый раз оказывались в ночном незнакомом лесу. Но радости и комфорта это никак не добавляло. И, разумеется, не могло быть и речи о том, чтобы проехать по лесным тропам в темноте на велосипеде, а уж про их бронетехнику и грузовики и говорить нечего. Да и шумит техника сильно.

Три часа назад бойцы полковой разведки организовали их проход через линию фронта. Точнее, их прополз. Немцы бдели, явно ожидая от русских какого-то подвоха, и пару раз они едва не попались. Но, тем не менее, все позади и вот их полурота спецназа уже который час пробирается на своих двоих к цели их операции. И вроде идти недалеко, но это по дороге недалеко, а не в ночной чаще, да так, чтобы идти, не особо подсвечивая себе приглушенным светом фонариков.

Проводник сделал знак, и они замерли. Тот подошел к Емцу и зашептал:

— Ваше высокоблагородие, мы пришли в общем. Вот перед нами холм, за ним железка делает поворот и дальше мост.

Анатолий кивнул и сделал знак своим. К нему тут же подошел командир разведгруппы поручик Орловский.

— Проверьте холм на предмет поста или засады. Если будет возможно — тихо ликвидируйте. Если нет — возвращайтесь. Шуметь запрещаю.

Тот козырнул и через пару минут черные тени заскользили между черными деревьями черного холма.

Прошло с четверть часа. Наконец появился Орловский.

— Господин подполковник, был один секрет, мы его тихо сняли. В общем, провели мы рекогносцировку, благо мы на холме, а сверху их луна освещает. Мост, как и было сказано, длинной метров сорок, сама речка метров восемь-девять шириной. Справа от моста, если смотреть с нашей стороны, река делает поворот, создавая небольшую излучину. Как раз там у немцев основные позиции, блиндажи. С нашей стороны по обеим сторонам моста мешки с землей и пулеметные точки. Сейчас там никого не видно, но, возможно, спят прямо на позиции. Стоит часовой. С той стороны реки тоже две пулеметные точки. Одна, та которая справа от нас, смотрит вдоль дороги в тыл. Вторая, которая слева, в аккурат на высотке, которую огибает река, там пулемет в нашу сторону обращен и там кто-то есть, возможно расчет.

Емец кивнул.

— Добро. Пойдем, еще посмотрим.

Минут через пять Анатолий, лежа на холме, мог разглядеть в бинокль расположение противника, благо с того места, которое нашли разведчики, открывался неплохой вид, не закрываемый кустами и деревьями.

Что ж, да, все так и есть.

Емец спросил шепотом:

— Как думаешь, почему у них нет артиллерии?

Орловский пожал плечами, не отрываясь от собственного бинокля.

— Кто ж знает, господин подполковник. Если мост заминирован, то она им и вовсе ни к чему. В кого тут стрелять из артиллерии?

— Ну, может и так.

Еще четверть часа наблюдений не добавили особых сведений.

Анатолий глядел в бинокль и размышлял.

Итак, четыре пулемета, за одним точно есть расчет, на счет остальных, следует принять за аксиому, что расчет на месте и в случае чего, сразу могут вернуться за пулемет, открыв огонь буквально в первую минуту боя. Орудия действительно не видно, но может Орловский и прав.

Но если мост заминирован, то откуда будет дана команда на подрыв? Можно предположить, что из командирского блиндажа, он как раз дальше всего от моста, практически перед дальней пулеметной точкой, обращенной в тыл. Еще два блиндажа побольше, явно для солдат. Судя по диспозиции и блиндажам, то немцев тут до полуроты. И трое часовых на постах, не считая пулеметный расчет. Плюс был секрет на этой стороне реки, а это еще двое. Караульные меняются каждые два часа. Нет, людей у противника не так много, чтобы на каждой пулеметной позиции всю ночь сидел расчет. Даже если они спят там. Осенняя ночь не сильно располагает к такого рода комфортной ночевке. Хотя, ничего исключать нельзя, это ж немцы.

— В общем, Орловский, поступим мы так…

…Лежать в кустах в середине осени, да еще ночью, да еще если ты полчаса назад перешел, а местами и переплыл, реку, удовольствие еще то. Особенно, если учесть, что оружие и одежду они держали над головой, а потом были вынуждены тихо и медленно одеваться, стуча зубами на поднявшемся холодном ветру. Но, может, оно к лучшему — ветер шумел листьями и раскачивал верхушки деревьев, топя в своем шуме другие звуки.

Идея переплыть реку не была приятной, но альтернативные варианты были слишком рискованными. И для них самих, и для моста. Так что уйдя по лесу на несколько сотен метров дальше по лесу, они фактически обошли немецкие позиции с тыла, а переплыв, бойцы ССО как раз и оказались там, где их не ждали.

Время текло медленно. Наконец, Емец дал знак и несколько теней поползли в сторону германских позиций. Полсотни метров — чепуха, но не ползком, да так, чтобы тебя не заметил часовой. И вот, практически одновременно выросли тени за фигурами бдевших немцев и фигуры эти бесшумно сползли на землю. Еще две тени возникли за мешками пулеметной точки, но увидев взмах рукой, Анатолий убедился, что за пулеметом (по крайней мере этим), никого не было.

Значит, он правильно угадал, что людей у германцев не так много, на все не хватило.

Пришла очередь остальных и новые силуэты заскользили по траве. Убедившись, что все на своих местах, Емец перешагнул через труп часового и, распахнув дверь, забросил внутрь блиндажа связку гранат.

Отпрыгнув, он бросился на землю и прикрыл голову руками. Рвануло знатно. Послышались новые взрывы, заработал немецкий пулемет на холме, но тут же замолчал, слившись с взрывом еще одной гранаты.

Их собственные пулеметы и снайперы, оставшиеся на холме, работали по часовому и пулеметным позициям на своей стороне реки.

Через считанные минуты бой был окончен.

Германский гарнизон уничтожен был полностью. У бойцов ССО был один контуженный.

А на севере уже грохотала канонада, озаряя небо сполохами мощной артподготовки.

Небеса сверкали, словно во время фейерверка во время празднования тезоименитства Его Императорского Величества.

Операция «Багратион» началась.

Глава 11. Сердце в огне

ТЕРРИТОРИЯ, ВРЕМЕННО ОККУПИРОВАННАЯ ГЕРМАНИЕЙ. КУРЛЯНДИЯ. ЮЖНЕЕ МИТАВЫ. 27 сентября (10 октября) 1917 года. Ближе к рассвету.

— Живее, братцы, живее!

Не тратя времени на сбор трофеев и прочего, «жестянщики» спешно перетаскивали мешки с землей, создавая новые пулеметные гнезда и занимая круговую оборону вокруг захваченного моста. Противник мог появиться в любой момент, причем с любой стороны и любой численности, так что четыре трофейных пулемета и два их собственных ручных «Мадсена» должны быть готовы начать бой в самое кратчайшее время.

Но, вроде, успели. Отправив несколько бойцов на быстрый сбор трофеев, сам подполковник Емец спешно поднялся на холм, к размещенной там пулеметной позиции. Быстрый круговой обзор местности в бинокль. Небо только начало сереть и толком ничего не видать.

Канонада на севере затихала, что говорило о конце артподготовки и о начале фазы активного наступления. Что ж, если фронт удастся прорвать, то пять километров не такое и расстояние для бронепоездов, чтобы их пришлось долго ждать.

На холм быстро поднялся поручик Орловский.

— Господин подполковник! Все пулеметы осмотрены, всё в исправном состоянии. Имеем в наличии два пулемета MG.08 на салазочных станках и два ручных MG.08/15. Трофейная команда собирает прочее оружие, в основном это карабины Маузера. Смею отметить, что в сарае, который выполнял очевидно роль склада, обнаружены в целости три ящика с патронами к карабинам и пулеметам, а также ящик с гранатами. Кроме того, еще несколько ящиков мясной тушенки и мешки с обмундированием.

— Благодарю, Андрей Федорович. Благоволите распорядиться, чтобы…

Тут со стороны фронта послышался паровозный гудок. Емец и Орловский синхронно повернулись в сторону источника звука и вскинули свои бинокли.

— Вот черт, не видать же ничего из-за леса! Кто бы это мог быть по-вашему?

Поручик хмыкнул:

— Кто угодно, господин подполковник. Но я бы поставил на германцев.

— Согласен, для наших рановато, хотя… — Емец не стал развивать тему, а поспешил отдать приказ. — Готовность к бою!

И уже обернувшись к Орловскому, приказал:

— Срочно выслать вперед пару человек со взрывчаткой. Быть готовыми повредить полотно перед паровозом. Не дадим им сходу въехать на мост, иначе мы его никак не удержим!

— Слушаюсь!

Поручик сбежал вниз, а Анатолий вновь принялся выглядывать приближающий состав. Хорошо если там состав с какими-нибудь пушками, потому как если там эшелон с пехотой, то их просто раздавят числом. А путь отремонтировать — это десятиминутный вопрос если что.

Емец наконец разглядел появившийся из-за поворота силуэт и похолодел.

— Твою ж мать…

Лунный свет серебрил бока приближающегося бронепоезда.

И это, похоже, был германский бронепоезд.

Ощетинившееся пушками стальное чудовище медленно приближалось к ним. А у них против него кроме пулеметов ничего и не было…

* * *

РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ. РИМ. ПАЛАЦЦО ВЕНЕЦИЯ. ПОСОЛЬСТВО ЕДИНСТВА — ЛИЧНАЯ РЕЗИДЕНЦИЯ ИМПЕРАТОРА МИХАИЛА АЛЕКСАНДРОВИЧА. 27 сентября (10 октября) 1917 года. Ближе к рассвету.

Бал затянулся на всю ночь. Наталья лишь проводила уставшую Императрицу в ее покои, и, по настоянию Царицы, вновь вернулась в бальный зал, где пользовалась ажиотажной популярностью у всякого рода кавалеров, в том числе и весьма высокородных.

Конечно, Иволгина отдавала себе отчет о природе этой популярности, и прекрасно понимала, что для многих она скорее модный загадочный зверек, о котором можно будет рассказывать в компании, чем просто красивая барышня. В конце концов в женской военной форме она здесь была одна единственная.

Что ж, у нее тут своя война.

И свои жертвы.

* * *

ТЕРРИТОРИЯ, ВРЕМЕННО ОККУПИРОВАННАЯ ГЕРМАНИЕЙ. КУРЛЯНДИЯ. ЮЖНЕЕ МИТАВЫ. 27 сентября (10 октября) 1917 года. Ближе к рассвету.

Неожиданно бронепоезд остановился на довольно приличном расстоянии от моста и открыл огонь из орудия, посылая снаряд за снарядом куда-то за лес, в сторону приближающейся, как надеялся Емец, линии фронта.

Анатолий поспешил вниз с холма, на ходу отдавая приказания.

— Орловский за старшего! «Композиторы», за мной!

Шуберт, Вагнер и Гендель устремились вслед за своим командиром.

* * *

РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ. РИМ. ПАЛАЦЦО ВЕНЕЦИЯ. ПОСОЛЬСТВО ЕДИНСТВА — ЛИЧНАЯ РЕЗИДЕНЦИЯ ИМПЕРАТОРА МИХАИЛА АЛЕКСАНДРОВИЧА. 27 сентября (10 октября) 1917 года. Ближе к рассвету.

Боже, будет ли в ее жизни бал, чтобы можно было просто танцевать и не думать ни о чем? Балы Смольного института, полные строгих правил и волнительных встреч с юнкерами военных училищ. Все смотрят на тебя, и все следят за тобой, следует соблюдать приличия, да, и себя нужно не забывать в этом круговороте. Редкие балы в офицерских собраниях, где тоже всё на виду и все на виду. А, уж, при Дворе…

Тем более при ее-то должности. Нет личного счастья, но есть государственные интересы.

— Мадмуазель Иволгина! Доброй ночи!

Улыбка.

— Доброй ночи, Шарль! Или уже доброе утро?

Личный адъютант Императора Франции изобразил свои чувства:

— Это совершенно неважно! Важно, что я наконец-то я смог пробиться к вам сквозь толпу кавалеров!

Изогнутая бровь.

— Возможно, вы были не слишком настойчивы?

Тяжелый вздох.

— Ах, Натали, куда бедному капитану тягаться с принцами и монархами!

Удивление.

— Когда француза это останавливало?

Оптимизм.

— Вы правы — никогда! Разрешите пригласить вас на вальс?

— Разрешаю.

Общественное — выше личного, так ведь говорит Государь?

* * *

ТЕРРИТОРИЯ, ВРЕМЕННО ОККУПИРОВАННАЯ ГЕРМАНИЕЙ. КУРЛЯНДИЯ. ЮЖНЕЕ МИТАВЫ. 27 сентября (10 октября) 1917 года. Ближе к рассвету.

Германская офицерская форма была маловата, но другой не оказалось под рукой, а искать что-то другое времени уже не было.

Вслед за «обер-лейтенантом» Емцем шли, демонстративно закинув карабины за плечо, шесть одетых в германскую форму «жестянщиков», каждый из которых свободно владел немецким языком, в виду того, что был русским немцем по происхождению.

Когда они проходили условленное место, Емец проговорил негромко:

— Самойлов, если они двинут вперед, подрывай прямо перед пушечным броневагоном. Контрольные платформы пропусти.

— Не извольте беспокоиться, вашвысокобродь!

План был дерзок. И чем ближе они подходили к бронепоезду, тем более реалистически он казался Анатолию, поскольку на них до сих пор никто не обратил внимания, что, на его взгляд, внушало определенную надежду на бардак в стане противника.

Орудие бронепоезда все так же продолжало стрелять. Поезд все так же продолжал стоять. И лишь, когда идущая от моста группа подошла непосредственно к первой контрольной платформе, их окликнули по-немецки:

— Стой! Кто идет?

Емец поднял руку и его отряд остановился. Анатолий прокричал властно:

— Я обер-лейтенант фон Штраус!

Стоящие за спиной Шуберт, Вагнер и Гендель лишь усмехнулись про себя, услышав такое заявление. Емец, тем временем, продолжал:

— Я командую охраной моста и имею приказ никого не пропускать без письменного разрешения! Я желаю видеть вашего командира!

С контрольной площадки спрыгнул солдат в австро-венгерской форме и осветил прибывших лучом карманного фонарика. Не найдя к чему придраться, он пожал плечами, показывая, что ему отнюдь не больше всех надо на этой войне, после чего сказал:

— Идемте за мной, герр обер-лейтенант. Герр майор в пехотном броневагоне.

Орудие вновь оглушительно грохнуло, хлопнув идущих по ушам и заставляя невольно вжать голову в плечи.

Когда вся делегация проходила бронепаровоз, в том распахнулся люк окна, и кто-то выглянул наружу, проводив их взглядом.

Наконец приведший их солдат принялся стучать прикладом в бронедверь вагона.

— Германский офицер желает говорить с господином майором!

Через пару минут ударов прикладом в дверь и пару выстрелов из орудия в небо, дверь распахнулась, солдата пустили внутрь, после чего стальная дверь немедленно закрылась.

Новый выстрел из орудия совпал с открытием двери и появлением в проеме офицера, который немедля осветил прибывших лучом своего фонарика.

— Что вам угодно, герр обер-лейтенант?

Емец козырнул.

— Я обер-лейтенант фон Штраус, командир охраны моста. С кем имею честь?

Австриец спустился по ступенькам, козырнул в ответ и холодно представился:

— Майор барон фон Латтерманн, командир бронепоезда Panzerzug № VIII. Чем обязан?

— Имею предписание никого не пропускать через мост без письменного разрешения командования узла обороны. Имеется у вас таковое, герр майор?

Тот нахмурился:

— Какое еще разрешение?

— Письменное.

Австриец нахмурился еще больше и с раздражением ответил:

— Что за чушь! Какое может быть письменное разрешение?! Русские наступают, их бронепоезда вот-вот будут здесь!

Емец был холоден и непреклонен:

— И тем не менее, герр майор. В противном случае вы не сможете переехать через мост. Ordnung muss sein, сами понимаете.

— И кто меня остановит?!

— Герр обер-лейтенант, смотрите, русские!!!

Шуберт внезапно указал куда-то в сторону линии фронта. Емец повернулся и воскликнул:

— Oh, mein Gott!

Австриец автоматически повернулся в указанную сторону, тут же получил от Шуберта рукоятью пистолета по макушке и свалился как куль. Вагнер двумя выстрелами из своего «Маузер М1910» свалил заслонявшего проход солдата, а Гендель, взбежав по ступенькам между броневагоном и паровозом, швырнул в раскрытый проем гранату.

Одновременно с этим в открытое окно бронепаровоза влетела еще одна граната, брошенная одним из «жестянщиков».

Рвануло практически одновременно. Но если паровозной бригаде хватило одной гранаты, то вот в чрево пехотного броневагона пришлось забрасывать сразу несколько, кидая их одну за одной.

В артиллерийских броневагонах такая кутерьма, конечно, не осталась незамеченной, но стоявшие слишком близко к бортам пришельцы были вне зоны огня их пулеметов и винтовок. К тому же по их бойницам открыли огонь засевшие на холме снайперы, старавшиеся вывести из строя торчавшие из бортов пулеметы или надеявшихся подстрелить случайной пулей кого-нибудь внутри.

Вагнер бросил внутрь пехотного броневагона проверочную гранату, а Шуберт тем временем уже взбирался по ступеням бронепаровоза.

Дождавшись взрыва, Вагнер заглянул внутрь вагона и прокричал по-немецки:

— Есть кто живой? Сдавайтесь и мы сохраним вам жизнь!

В ответ прозвучали два выстрела и немецкая брань.

— Напрасно!

Еще пара гранат залетела внутрь.

Емец, прижимаясь к броне вагона, крутил головой пытаясь определить, из какого из артиллерийских вагонов могут попытаться предпринять вылазку, чтобы достать до них. Пока паровоз в руках «жестянщиков», бронепоезд стоял недвижимо и мог лишь огрызаться головным и хвостовым артброневагонами, продолжая посылать снаряды вперед, в сторону линии фронта, и назад, в сторону позиций русских диверсантов, удерживающих мост.

Вагнер тем временем, вновь сунулся в нутро пехотного броневагона, прислушался и не обнаружив никакого движения, осторожно вошел внутрь с маузером наперевес. Пару выстрелов и вновь появившийся Иван Александрович Вагнер, констатировал:

— Чисто, вашвысокобродь.

В этот момент что-то огнем обожгло грудь Емца, мир покачнулся и Анатолий, ударившись спиной о броню вагона, сумел лишь прошипеть, глядя на стрелявшего в него майора фон Латтерманна, который успел очухаться и про которого все забыли в кутерьме боя.

— Су-у-ка…

Емец словно в замедленной съемке видел, как тело барона содрогалось от попадания множества пуль, но сам Анатолий уже заваливался набок, уткнувшись лицом в пожухлую траву насыпи.

Муравей бежал по травинке, спеша по своим делам, и уходя из поля зрения.

За ним уходила и его боль.

Уходило все…

Мир погас.

* * *

ИЗ СООБЩЕНИЯ ИНФОРМАЦИОННОГО АГЕНТСТВА PROPPER NEWS. 13 октября 1917 года.

ЛОНДОН. С пометкой «СРОЧНО». Сегодня столица Великобритании вновь стала ареной политического убийства — выстрелом в голову был убит министр вооружений Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии сэр Уинстон Черчилль. Полиции удалось оперативно схватить убийцу, стрелявшую из снайперской винтовки из окна чердака одного из близлежащих домов.

Как сообщает Скотланд-Ярд, убийцей Черчилля оказалась Маргарет Скиннидер — известная террористка, воинствующая суфражистка и активный боец «Пасхального восстания» 1916 года в Ирландии, в ходе которого она получила известность, как беспощадная женщина-снайпер, открывшая настоящую охоту на британских солдат.

Известно так же, что после подавления восстания, она покинула Ирландию и переселилась в США, откуда по поддельным документам, вновь вернулась в Ирландию после начала нового восстания в 1917 году. Как видно из сообщений полиции, Маргарет Скиннидер и в этот раз прибыла в Великобританию не напрямую из Ирландии, а снова-таки посетив США.

Обращает на себя внимание тот факт, что правительство Великобритании неоднократно требовало от Вашингтона выдачи Маргарет Скиннидер и других террористов «ирландской республиканской армии», которые нашли убежище на территории США, но всякий раз американские власти отказывались от экстрадиции, мотивируя это защитой прав человека и правом наций на самоопределение. Эти факты вне всякого сомнения омрачат и без того осложнившиеся в последнее время отношения между Лондоном и Вашингтоном.

Также нет сомнений в том, что случившееся резко обострит противоречия внутри британского общества, где общественное негодование против ирландцев лишь набирает обороты. В парламенте, на улицах и в газетах все громче звучат требования об ужесточении политики против мятежного острова, об установлении полной морской блокады и о начале полномасштабной войсковой операции по умиротворению ирландских инсургентов.

В таких условиях молодому королю Эдуарду VIII и новому правительству Чемберлена будет трудно избежать демонстрации решительных действий, особенно на фоне предстоящих выборов в парламент Великобритании, которые назначены на декабрь этого года.

Напомним нашим читателям, что 7 октября этого года, в Лондоне, на углу Стрэнда и Савой-стрит произошел мощный взрыв в тот момент, когда мимо проезжал кортеж с королем Георгом V. В следствие взрыва погибло 95 человек и 236 получили ранения различной степени тяжести. По сообщениям очевидцев, мощное взрывное устройство было заложено в витрину магазина. В Лондоне было введено военное положение, однако, несмотря на это, беспорядки и манифестации на улицах столицы и других британских городов продолжаются до сих пор.

Неофициальные источники изначально указывали на ирландский след, особенно в контексте активизации радикальных ирландских групп в США, и поддержки, которую получают от Германии инсургенты в самой Ирландии. Но если в случае с убийством Георга V доказать прямую связь террористов с ирландскими экстремистами не удалось, то сегодняшний выстрел Маргарет Скиннидер окончательно подтверждает и доказывает имеющуюся связь между политическим терроризмом в Британии и инсургентами Ирландии, которые, фактически, объявили войну Соединенному Королевству.

Напомним так же, что именно с территорий охваченных мятежом районов Ирландии германские бомбардировщики по сей день осуществляют свои налеты на британские города, что стало причиной гибели уже многих сотен мирных жителей в Великобритании. Такое положение ставит в общественном мнении Соединенного Королевства знак равенства между ирландскими националистами и злейшими врагами Британии.

Также сообщается, сегодня в Форин-Офис был приглашен посол США в Великобритании, которому была вручена официальная нота протеста и вновь заявлено самое решительное требование немедленной выдачи Соединенному Королевству всех подданных короля Эдуарда VIII, которые укрылись в Америке и при попустительстве официальных властей США ведут враждебную деятельность против Великобритании.

Мы будем следить за развитием ситуации.

* * *

ИМПЕРИЯ ЕДИНСТВА. РОССИЯ. РИГА. ВОЕННЫЙ ГОСПИТАЛЬ. 30 сентября (14 октября) 1917 года.

Голоса в голове. Или не в голове? Что говорят, не разобрать. Впрочем…

— Каковы шансы, доктор?

— Кризис миновал, ваше превосходительство, так что по его поводу я начинаю испытывать определенный оптимизм, впрочем, весьма сдержанный. Вообще, он везунчик — на пару сантиметров бы левее, и все. Удивительно, что его вообще смогли живым доставить в Ригу. Еще бы час-два, и мы были бы бессильны. И, простите мой профессиональный цинизм, — он что, такая важная персона, что ради него на место ранения гоняли целого «Муромца»?

О ком это они, кто бы они ни были?

* * *

ФРАНЦУЗСКАЯ ИМПЕРИЯ. ОРЛЕАН. ПОСОЛЬСТВО ИМПЕРИИ ЕДИНСТВА. 30 сентября (14 октября) 1917 года.

Граф Игнатьев отложил газету. Да, убийство Черчилля поднимет градус противостояния на совершенно новую, небывалую высоту. Причем, на всех уровнях. Не говоря уж о том, что ирландцев по всей Британии сейчас будут не просто гнобить, но и буквально бить. Уже прошло несколько сообщений о стихийных судах Линча, которая устраивала толпа, если какой-нибудь ирландец имел несчастье показаться толпе подозрительным. Что всякий раз вызывало бурю негодования в «свободолюбивой» прессе Америки.

Но, правительство Чемберлена не может не прислушиваться к общественным требованиям, ведь на носу выборы в парламент Великобритании, а значит, риторика приобретет максимально воинственный накал, поскольку каждая из партий будет яростно доказывать обществу, что они и есть самые большие патриоты. А это делало полномасштабную военную операцию в Ирландии практически неизбежной. Со всеми вытекающим последствиями для стабильности в Соединенном Королевстве и в части ослабления контроля Лондона над колониями и доминионами.

В том числе, надо помнить, и последствиями для ситуации на фронтах, поскольку неизбежно британцы захотят перебросить часть своих войск из Франции в Ирландию. В дополнение к тем, что туда уже переброшены. Что, в свою очередь, ослабит группировку Антанты на Западном фронте.

Впрочем, пока кайзеру Вильгельму вовсе не до наступлений на Западе. Сорокатысячная группировка попала в окружение в Курляндии, нависла угроза над Варшавой и угроза нового, куда более грандиозного котла в районе между Вильно, Ковно и Белостоком, куда могут попасть несколько германских армий.

Конечно, пока кайзер, со своими присными, все сваливает на заговорщиков Гинденбурга и Людендорфа, но если в Курляндии разразится катастрофа, то тут и кайзер будет иметь бледный вид. Так что…

В дверь постучали и на пороге возник адъютант.

— Ваше сиятельство, прибыл господин Урядный.

— Проси.

Появившегося на пороге Степана было не узнать. Руководитель русской разведки во Франции лишь усмехнулся:

— Ну, ты и франт! Чистый джентльмен!

Урядный кивнул, сохраняя внешний лоск и респектабельность.

— На том и стоим, ваше сиятельство. На том и стоим. Разрешите присесть?

— Садись, уж, раз пришел.

Степан показал, что шутку оценил, после чего опустился в стоящее у стола кресло.

— Ну, что, как твой вояж, Степан?

Тот покосился на газету и хмыкнул:

— Ну, что сказать, ваше сиятельство? Новости-то вы читаете…

* * *

ИМПЕРИЯ ЕДИНСТВА. РОССИЯ. РИГА. ВОЕННЫЙ ГОСПИТАЛЬ. 1 (14) октября 1917 года.

— Ну, что, ты очухался, герой?

Емец с трудом разлепил глаза. В поле зрения появилась голова графа Слащева, который окинул его критическим взглядом и вынес вердикт:

— Жить явно будешь! Хотя медицина на эту тему испытывала глубочайшие сомнения, скажем прямо. Доктор Рихтер сотворил чудо, прооперировав тебя в таком вот эпичном состоянии и вытащив ту злополучную пулю. Кстати, вот она, оставлю тебе на столике. И что ж ты, паршивец ты эдакий, опять подставился, а? Вот как тебе это удается, а, Анатолий?

Емец что-то попытался сказать, но губы слушались с трудом. Слащев сделал предостерегающий жест:

— Молчи, тебе еще рано разговаривать. Да и меня скоро доктор Рихтер погонит взашей отсюда. Так что я тебе накидаю новости коротко. Бронепоезд австрийский вы захватили, и мост захватили, благо бронепоезда генерала Иволгина вовремя подоспели и австрияки решили сложить оружие. В общем, кругом вы молодцы, особенно ты, готовь место для ордена, представление в Георгиевскую Думу я уже передал. Туккум, кстати, тоже выстоял, хотя жаркий был бой. Армия Безобразова фронт на нашем участке прорвала и теперь германцы в Курляндии попали в котел. Хотя на участке Западного фронта прорвать оборону немцев на всю глубину и не смогли, но германец все равно спешно выпрямляет фронт, стараясь избежать второго котла…

Тут открылась дверь и раздался возмущенный голос:

— Господин генерал! Благоволите немедленно покинуть палату иначе я снимаю с себя всякую ответственность за состояние пациента!!!

Граф кивнул:

— Я тоже вас рад видеть, доктор Рихтер! В общем, поправляйся, потом тебя ждет отпуск по случаю ранения, так что можешь поехать в Первопрестольную, проведать родных. Потом получишь новое назначение, но об этом после поговорим. Все-все, доктор! Я прощаюсь! Ну, будь здоров, Анатолий!

* * *

РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ. ПОРТ ЧИВИТАВЕККЬЯ. ЛИНКОР «ИМПЕРАТОР АЛЕКСАНДР III». 1 (14) октября 1917 года.

Было трудно сказать, чего было больше в эти минуты на лице Императрицы Марии — печали от расставания с Италией или же радости по этому же поводу? Или, наоборот, радовалась она возврату в привычный уже для нее мир Единства, или же испытывала ностальгию, по Риму и всему, с чем была связана ее жизнь до замужества? Возможно, она и сама не смогла бы ответить на этот вопрос. Или бы не захотела.

Камер-фрейлина Ее Императорского Величества поручик Иволгина и сама не знала, как ей лично ответить на вопрос — рада ли она покинуть древнюю землю Италии или же предпочла бы остаться подольше?

Нет, приехать сюда еще раз (и не раз) она бы хотела, но только вот не сейчас. Слишком уж нервным выдался государственный визит, слишком уж много всего случилось, поэтому скорее уж Натали испытывала радость от того, что они благополучно покидают Италию. Слушком уж много как-то всего случилось, в том числе того, чего случиться было не должно.

Бомба эта не взорвавшаяся, крики того безумца на площади, непредсказуемые суфражистки, манифестации всякие, прочие проблемы, которые возникали с ошеломляющей регулярностью. И в любой момент следовало ждать выстрела, броска бомбы или иной пакости. И в том, что этого в итоге не произошло, в том, что новое покушение не состоялось, а манифестации лишь сотрясали воздух Рима, возможно есть маленькая толика и ее усилий.

Камер-фрейлина Ее Императорского Величества. Поручик — Имперский Комиссар со статусом генерала. Стоило ли все этого? Да, это очень высокие посты, особенно для ее возраста. Она приближенное лицо к Государыне Императрице, она вовлечена в европейскую и мировую политику, но счастлива ли она от этого? Или лучше было оставаться там, в ССО? Как прост и мил был Емец, и даже Шкура был вполне душкой по сравнению с многими из тех, с кем она танцевала на разных Императорских балах в Риме. И не только.

Голова порой идет кругом от всего происходящего.

Господи, а сколько всего, скрытого от Натальи, находится в голове Императрицы Марии? И это при том, что та, положа руку на сердце, все-таки наивная девочка по сравнению со своим царственным супругом!

— Натали, проводи меня в каюту. Мне кажется, что меня начинает укачивать.

Иволгина с готовностью помогла Императрице оставить палубу и проводила ее в Императорские апартаменты.

Вернувшись четверть часа спустя на палубу, она увидела там лишь одиноко стоявшего Михаила Второго. Досадуя на то, что шаги по палубе отдавались громким звуком, она постаралась покинуть палубу, не привлекая к себе внимание Государя. Но тот, не оборачиваясь, велел:

— Подойди, Натали.

Она склонила голову в уставном поклоне:

— Жду ваших повелений, Ваше Величество!

Не оборачиваясь, Император спросил:

— Как ты охарактеризуешь своего сослуживца подполковника Емца? Вы ведь, кажется знакомы, не так ли?

Иволгина внутренне напряглась, но ответила ровным голосом:

— Это действительно так, Ваше Величество. Мы служили вместе в ССО. Подполковник Емец блестящий переговорщик и офицер, умеющий принимать нестандартные решения. Хотя и не всегда стабилен в своей работе и нередко увлекается.

Император молчал, явно ожидая чего-то еще, но Натали промолчала.

Наконец, Михаил Второй кивнул и сообщил:

— Да, есть и такие оценки. Но мост он купил хорошо.

А затем, обернувшись к Иволгиной, Государь сказал просто:

— Сегодня пришло сообщение, что кризис миновал и он будет жить. Пулю извлекли практически из сердца. Как часто мы его не слушаем и не бережем, верно?

Михаил Второй повернулся и, не говоря больше ни слова, ушел.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. НЕСЛЫШНЫЙ МАРШ

Глава 12. Место пролога

ИМПЕРИЯ ЕДИНСТВА. РОССИЯ. МОСКОВСКАЯ ГУБЕРНИЯ. СТАНЦИЯ МАРФИНО. 15 (28) ноября 1917 года.

Когда паровоз и состав из двух вагонов прибыл на станцию, их уже встречали.

— Здравия желаю, господа. Ваше сиятельство, господин полковник, господин подполковник. Дежурный по станции Марфино капитан Орлов, честь имею! У меня есть приказ организовать ваше прибытие в Императорскую резиденцию, невзирая на непогоду. Шедший всю ночь снег засыпал дорогу между станцией и резиденций, да так, что ее еще не успели расчистить. Поэтому автомобили из гаража Его Величества не пройдут, а дежурная машина на лыжах и с приводом Кегресса, к большому сожалению, оказалась неисправна.

Полковник Шапошников нахмурился, а граф Свербеев даже снизошел до реплики:

— Скверно! Весьма скверно! Государь не любит ждать!

Емец остался невозмутимым, ему как младшему по положению и чину, не пристало вставлять свои пять копеек впереди Министра иностранных дел Единства и заместителя начальника Императорского Ситуационного центра. Он-то сам, вообще здесь впервые!

Впрочем, пенять Орлову было не за что. За неисправный автомобиль-вездеход отвечал точно не он, а за доказательствами слов дежурного о снеге ходить далеко было не надо — доказательства, что называется, целыми сугробами лежали вокруг.

Да уж, ночная метель устроила светопреставление, завалив снегом Москву и окрестности, да так, что вся Первопрестольная немедленно встала в транспортном коллапсе и сам Емец с огромным трудом добрался до Ходынского спецвокзала.

Что ж, неожиданно теплый октябрь этого года должен был когда-нибудь закончиться. Он, собственно, и закончился, в аккурат в самом начале ноября. Снег сыпал двое суток, местами наметая огромные сугробы в человеческий рост, да и в среднем тогда выпало больше двадцати сантиметров снега. И, вот теперь, новый удар стихии. Благо, к утру сильная метель выдохлась, выродившись лишь в легкий снег. Но дороги замело. Особенно здесь — за городом, в тридцати километрах севернее Москвы.

Ну, что ж, если потребуется, несчастный последний километр до Императорской резиденции Анатолий мог бы пройти и на лыжах.

Орлов меж тем продолжал:

— В связи с этим, господа, я предлагаю воспользоваться санями.

Свербеев чинно кивнул.

— Что ж, капитан, тогда пусть будут сани. Мне назначено и негоже заставлять Государя ждать.

— В таком случае, прошу вас, господа. Сани ждут вас.

Они вышли из помещения станции и к дверям лихо подкатили сани. Емец даже крякнул, увидев прекрасных скакунов, запряженных в легендарную русскую тройку. Орлов же пояснил:

— Зимой мы их обычно закладываем, когда к Государю прибывают высокие иностранные гости, дабы порадовать их русской экзотикой, но в такие редкие моменты, как сейчас, мы их используем по прямому назначению. Прошу садиться, господа. Вас уже ждут.

Простившись с капитаном, Емец занял полагающееся ему место в санях, после чего тройка довольно резво понесла их компанию по дороге, невзирая на свежий снег, достигавший местами пятнадцати-двадцати сантиметров.

Что ж, пусть в санях не так тепло, как было бы в автомобиле, но когда он еще вот так проедет на тройке? Да еще и в компании с целым Министром Единства!

А что с того, что с Министром? Эка невидаль! Все ж таки не на базар он едет, а к Царю.

По дороге им несколько раз попадались группы солдат, которые лопатами расчищали дорогу, но явно до открытия проезда было еще далеко. Так что, кроме тройки, реального транспорта тут пока и вправду нет.

Впрочем, долго наслаждаться поездкой (или, если угодно, мерзнуть) Анатолию Юрьевичу не пришлось, и вот уже их сани подъехали к воротам резиденции.

Остановившись у контрольно-пропускного пункта, возница протянул дежурному офицеру какие-то свои бумаги. Тот внимательно их просмотрел, кивнул и вернул их обратно. Затем подошел к местам пассажиров и козырнул.

— Здравия желаю, господа. Дежурный по КПП поручик Петровский. Благоволите предъявить ваши документы и пропуск на территорию резиденции Его Величества.

Офицер изучал бумаги Свербеева и Шапошникова достаточно внимательно, хотя явно знал обоих в лицо. А документы Емца он разве что под увеличительным стеклом не смотрел, сравнивая фотографии в документах с оригиналом и между собой, сверяясь с имеющимися у него списками посетителей.

Анатолий покосился на своих соседей по саням, но никакого недовольства или раздражения задержкой он на их лицах не заметил, очевидно эта была обычная процедура безопасности, да такая строгая, что даже полковник Шапошников, сам проходивший службу на территории резиденции, подвергался проверке со всем тщанием, словно гость.

Наконец, офицер вернул все и приложил ладонь к козырьку.

— Счастливого пути, господа.

И уже вознице:

— Езжай!

Еще несколько поворотов и пара сотен метров до того, как сани подъехали ко второму КПП, где вся процедура повторилась вновь. Наконец, тройка вынесла его на площадь перед входом в резиденцию.

— Приехали, ваше сиятельство!

Анатолий, вслед за Свербеевым, сошел на утоптанный снег, а Шапошников приказал вознице:

— Вези-ка, братец, к Ситуационному центру.

Тот кивнул:

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие! Но-о-о, залетные!!!

Тройка лихо развернулась и помчалась к видневшимся вдали новеньким корпусам, относящимся, как можно было предполагать, именно к ведению Императорского Ситуационного центра.

Свербеев же, не дожидаясь Анатолия, пошел к ступенькам, ведущим внутрь дворца. Вновь пост, вновь дежурный офицер, вновь «благоволите предъявить», вновь тщательное сличение фотографий с прибывшими оригиналами. Емец терпеливо ждал, отмечая про себя действующие системы безопасности, и то, как бы он их проходил, если бы ему потребовалось бы пройти в резиденцию не по приглашению. Конечно, ему явно показали не все, наверняка есть секреты, есть телефонная связь между КПП, есть визуальный контроль территории, но, в целом, пройти специалисту, конечно, можно, хотя и не так просто.

Впрочем, появление в радиусе пяти километров любого нового человека наверняка не останется без внимания, ведь поезд въехал на станцию, миновав пару кордонов, а «чужие» поезда по этой ветке не ходят, только «свои» — Собственного Его Императорского Величества железнодорожного полка, в ведении которого составы различного назначения, включая бронепоезд, бронемотовагон и пару бронедрезин. А чужие внутрь «Особого курьерского поезда» никак попасть не могут, поскольку контроль посадки был организован не менее строго, чем проезд на территорию резиденции, а больше они нигде не останавливались и дверей вагонов никто не открывал. Да и на двух КПП поезд визуально осматривали со всех сторон, включая днище и крышу.

— Здравия желаю, ваше сиятельство!

Министр иностранных дел кивнул, глядя мимо Анатолия:

— Здравствуйте, полковник.

Емец обернулся навстречу спустившегося со второго этажа офицера и взял под козырек.

— Здравия желаю, господин полковник!

Тот кивнул в ответ и обратился к графу.

— Ваше сиятельство, вам назначена Высочайшая аудиенция. Государь ждет вас. Прошу!

— Благодарю.

Свербеев уже степенно поднимался по лестнице, когда полковник обернулся к Емцу.

— Анатолий Юрьевич? Здравствуйте. Я личный адъютант Его Величества полковник Абаканович. Благоволите пройти за мной — Государь сейчас занят и примет вас, когда освободится.

Пройдя вслед за Абакановичем на второй этаж, Емец оказался в Большой приемной Императора. Полковник указал на ряд диванов и кресел.

— Прошу садиться. Шинель свою и башлык соблаговолите повесить на вешалку в углу. За дверью все необходимое, чтобы привести одежду и сапоги в порядок с дороги. Когда Государь освободится, дежурный адъютант Его Величества полковник Качалов пригласит вас.

— Благодарю!

Что ж, в приемной Государя он еще не был. Наверняка приемная в Кремле или во Дворце Единства куда более помпезна и державна, здесь же все было предельно скромно и сугубо функционально, ввиду загородного статуса этой резиденции, фактически Царской дачи.

Впрочем, как говорят, за год с момента конфискации усадьбы Марфино у заговорщицы, и теперь уже бывшей графини, Паниной, тут было построено многое из того, что требовалось для превращения графского имения в Императорской командный пункт, включая узлы связи, корпуса Ситуационного центра, казармы, гаражи, жилье для офицеров, хозяйственные постройки и многое другое. Благо территория имения была большой, так что все это вполне поместилось, и при этом даже удалось сохранить дух загородного очарования, и, вероятно, летом тут просто замечательно — пруды, парк, лес, беседки, статуи грифонов при входе.

В газетах писали, что прошлым летом целых два месяца на другой стороне пруда располагался детский пионерский лагерь из числа будущих учащихся Звездного лицея, которые проходили здесь знакомство друг с другом, пока в Звездном городке заканчивали строительные работы по подготовке к открытию лицея и университета.

Причем, насколько знал Анатолий, в пионерском лагере дети не только знакомились друг с другом, но и проходили настоящее боевое слаживание, поскольку им не только читали интересные лекции и, но и проводили многочисленные практические занятия, включая езду на мотоциклах и автомобилях, и даже устраивали регулярные стрельбы на полигоне за лесом. Более того, в отличие от остальных учебных заведений России, и в этом лагере, и в самом Звездном лицее, мальчики и девочки учились вместе в смешанных классах.

Тут Анатолий, бросив мимолетный взгляд в окно, увидел, как от здания резиденции, по заснеженным ступенькам ведущей к пруду лестницы, идет цепочкой группа мальчишек, каждый из которых несет на плече деревянную лопату.

— Господин подполковник, Государь готов вас принять.

— Благодарю вас, господин полковник!

Емец кивнул.

Полковник Качалов распахнул дверь и Анатолий, проследовав через Малую Приемную, вошел в кабинет Императора.

Михаил Второй стоял у окна и смотрел на вышедших на лед мальчишек.

— Здравия желаю, Ваше Императорское Всесвятейшество и Величие!

Государь повернулся к Емцу и поприветствовал:

— Здравствуйте, Анатолий Юрьевич. Легенды о ваших подвигах дошли до меня, и я решил, что пора познакомиться с вами лично.

Не меняя стойки, подполковник четко произнес:

— Это большая честь для меня, Государь!

Тот устало кивнул.

— Мы чуть позже поговорим ваших подвигах, а пока я хотел бы побыстрее разделаться с официальной частью. Как вам должно быть известно, в ближайшее воскресенье, после окончания Большого Императорского Выхода, в Кремле состоится официальное награждение особо отличившихся офицеров, генералов и адмиралов из числа тех, на кого уже готовы представления. Но специфика вашей деятельности и возможные перспективы вашей дальнейшей службы, не дают мне права награждать вас публично, а особенно, в присутствии прессы и кинохроники.

Анатолий, стоя навытяжку, молчал, считая, что незачем комментировать очевидное, да еще и перебивать при этом самого Императора.

Михаил Второй открыл ящик стола и вытащил папки и орденские коробки.

— Публики и прессы не будет, но честь быть награжденным из рук самого Государя Императора у вас никто отнять не вправе. Тем более, что скопилось сразу несколько представлений.

Открыв первую папку, Государь огласил, добавив в голос торжественности:

— Итак, подполковник Емец Анатолий Юрьевич! За блестящую операцию по предотвращению взрыва склада с химическими боеприпасами в Митаве и за спасение тем самым сотен, а быть может, и тысяч русских подданных, вы Высочайше пожалованы Орденом Святого Владимира четвертой степени с мечами и бантом. Благодарю за службу!

— Честь в Служении на благо Отчизны, Ваше Императорское Всесвятейшество и Величие!

Царь лично прикрепил орден на китель подполковника Емца, а затем пожал ему руку.

Новая папка:

— По представлению Георгиевской Думы: «За то, что, будучи в чине подполковника, командуя полуротой Особой моторизированной роты Сил Специальных операций, выдвинувшись в тыл противника, захватил стратегически важный мост через реку Платоне, уничтожив при этом до полуроты германских солдат и офицеров из числа охранения моста. Далее он, находясь в частной поддержке, не имея возможности по условиям боя получить указаний, по собственной инициативе дал бой подошедшему австро-венгерскому бепо Panzerzug № VIII, не допустив противника на мост, а также, применив военную хитрость, обеспечил захват указанного бронепоезда и тридцати четырех пленных из числа команды бепо Panzerzug № VIII. Умелым командованием и личным примером, хотя был в том бою тяжело ранен, способствовал успешному исходу всего наступления 1-й конной армии генерала Безобразова…» вы, подполковник Емец, Высочайше пожалованы Золотым Георгиевским Оружием за храбрость с досрочным производством в чин полковника. Поздравляю вас, полковник Емец!

Михаил Второй достал из шкафа золотую саблю и вручил его. Анатолий, опустившись на одно колено, принял Золотое Оружие и, выдвинув рукоять, поцеловал клинок.

И вновь уставное:

— Честь в Служении на благо Отчизны, Ваше Императорское Всесвятейшество и Величие!

— Ваши новые погоны, господин полковник. Для меня честь, что в моей армии служат такие офицеры, как вы.

— Честь в Служении на благо Отчизны, Ваше Императорское Всесвятейшество и Величие!

Царь пожал новоиспеченному полковнику руку и некоторое время изучающе смотрел на него, не говоря ни слова. Затем, что-то привлекло внимание монарха, и он повернулся в сторону окна. Возникла пауза.

— Разрешите идти, Ваше Императорское Величество?

Михаил Второй хмыкнул:

— А вы куда-то торопитесь?

Емец запнулся.

— Нет, Государь, но…

Но Император его не слушал. Он вдруг сказал, все так же глядя в окно:

— Днем пришел ко мне сын и попросил дать команду солдатам расчистить от снега лед на пруду, чтобы они могли покататься на коньках.

Емец взглянул в окно, и отметил, что мальчишки своими деревянными лопатами расчищают снег на льду пруда. Дело было явно непростым, но они старались.

— Но я ему сказал, что у него слуг нет. И, если он хочет кататься, то пусть идет и чистит лед сам. Вместе со своими друзьями. Мне было интересно, отступит ли он? Но, нет, как мы можем видеть, они не отступили. Звездный лицей все же формирует характер. Что ж, посмотрим на дальнейшее, но, пока, это не может не радовать.

Император помолчал, затем вдруг поинтересовался:

— Как ваша рана, Анатолий Юрьевич? Возможно, следует продлить ваш отпуск по случаю ранения?

Полковник оправил мундир и сказал решительно:

— Мне отпуск не нужен. Я готов в бой!

Михаил Второй кивнул задумчиво.

— Решительность — это хорошо. Прокудин-Горский, кстати, доложил мне все обстоятельства проблем, которые возникли при операции в Туккуме. Не скрою, не все мне было по душе, не все понравилось. Кстати, чем вы руководствовались, когда отдавали приказ о приведении к присяге местного населения прямо на месте казни?

Это был сложный вопрос, который не давал покоя и самому Емцу. Он не раз и не два задавал себе вопрос — правильно ли он поступил тогда? И, вот теперь пришла пора держать ответ за свои решения и за свои действия.

— Государь! Бесчинства, которые творили казаки атамана Шкуро, — Анатолий специально не назвал воинский чин атамана, — бросали тень на всю Русскую Императорскую армию. Я посчитал недопустимым, чтобы освобождение от германской оккупации в памяти жителей города ассоциировалось с погромами и грабежом, которые учинила армия Вашего Величества. И единственным доказательством того, что наша армия ни при чем, и готова защищать русских подданных, был трибунал и демонстративная казнь мародеров и дезертиров.

Царь поморщился.

— Это все понятно, полковник. Я спрашиваю, зачем было приводить к присяге местное население прямо на месте казни?

— Я посчитал, что это будет честно, Ваше Величество.

Михаил Второй бросил на Емца быстрый взгляд.

— Вот как? Объяснитесь.

— Империя — наш общий дом. В семье случаются конфликты и некрасивые ситуации, а жители Туккума не гости, чтобы мы старались им нравиться, встречая их с фальшивой приветливостью. Отношения внутри семьи должны быть честными и старший в семье должен олицетворять справедливость, а не лицемерие. Дезертиры и изменники должны быть повешены, а члены семьи должны быть вновь приняты в состав семьи. Такой, какая она есть, без недомолвок и недосказанностей. Я принял это решение, Государь, и готов понести за него ответственность.

Царь помолчал, все так же глядя в окно.

— Что ж, вашу позицию я понял. Возможно можно было поступить иначе, но вы поступили так, как поступили. Не скрою, после этого случая я повелел нашим спецслужбам очень внимательно следить за настроениями в Туккуме и судя по докладам, настроения в городе не хуже других мест в Прибалтике. А часто и лучше. Так что, в целом, вы с честью вышли из этого непростого испытания.

— Благодарю вас, Ваше Величество.

Похоже, что детские фигурки за окном интересовали Императора чрезвычайно, поскольку он так и стоял. Наконец монарх спросил:

— А где, по-вашему, сейчас Шкуро? Ведь он в наше расположение так и не вышел.

— Я могу лишь полагать, Государь, что он где-то интернировался. Скорее всего в Германии.

Михаил Второй пробормотал, похоже ни к кому не обращаясь:

— Судьба. История порой имеет свойство повторяться, невзирая ни на кого…

Емец не понял, что имел ввиду Император, но, само собой, переспрашивать у монарха не стал.

Царь продолжил:

— Я повелел контрразведке выявлять тех, кто был в отряде Шкуро и пожелал вернуться в Россию. Пока выявили троих. Но их показания не прояснили ситуацию. По существу, они, так или иначе, «потерялись» из отряда, а потому не могут быть нам полезными в этом деле. Кстати, говорят, что вы вызывали Шкуро на дуэль?

— Так точно, Ваше Величество!

Но Михаил II покачал головой.

— Оставьте эти благородные благоглупости, Анатолий Юрьевич. Шкуро — изменник и недостоин честного поединка. Устраните его, способом, который сочтете нужным, если случай сведет вас вновь. Мне он неинтересен и доставлять его для допроса нет необходимости.

— Благодарю вас, Ваше Величество!

Монарх все так же смотрел в окно, наблюдая за тем, как мальчишки разгребают снег. После некоторой паузы, он все же спросил:

— Что послужило поводом для вызова на дуэль?

Емец вытянулся (куда уж больше!) и четко произнес:

— Честь дамы, Ваше Величество!

Император покосился на него, кивнул и изрек:

— Поверьте, полковник, если бы поручик Иволгина все время тянулась передо мной или Ее Величеством, то она бы совсем не смогла работать, ведь она все время рядом с Государыней. Что касается чести указанной вами дамы, то не будет ли это обстоятельство мешать вам, в случае назначения вас в дальнюю страну с секретной миссией? Вы можете свидеться очень нескоро.

Емец запнулся от такого поворота, пытаясь понять, что именно было главным в этом многослойном посыле. Но Царь ждал, и он четко ответил:

— Готов исполнить любое ваше повеление, Государь.

Император с некоторой печалью произнес:

— Что ж, на войне долг превыше чувств. Война еще не окончена. Но на фронт я вас больше не пошлю. Использовать ваши таланты в простом бою, пусть это даже операция ССО, все равно что использовать для открывания консервной банки тонкий хирургический инструмент. В вашем личном деле записано, что вы владеете несколькими языками, это так?

— Так точно, Ваше Величество! Кроме русского, я свободно владею немецким, английским и французским языками. Могу объясниться на османском и народном турецком языках, кои изучил в Константинополе, во время трехлетней службы помощником военного агента России в Османской империи.

Михаил Второй вдруг перешел на немецкий:

— Говорят, что у вас прекрасный берлинский акцент?

— Так говорят, Государь. Возможно, это стало следствием трех лет пребывания в Берлине во времена моей службы помощником военного агента России в Германии до войны.

— Мне докладывали, что в вашей роте у вас был сформирован особый «Отряд композиторов»?

— Так точно, Ваше Величество! Собственно, название пошло из-за нескольких случайных совпадений фамилий моих бойцов с фамилиями известных композиторов, но главным критерием отбора в отряд были свободное владение немецким языком и верность России.

— Да, я наслышан об их подвигах во время захвата моста и бронепоезда. Коллектив вашего «Союза композиторов», кстати, тоже представлен к наградам, и я подписал эти представления.

— Благодарю вас, Ваше Величество! Они заслужили свои награды!

Царь кивнул.

— Что ж, соглашусь, произношение у вас прекрасное. А что с английским?

Емец ответил на английском:

— С английским чуть хуже, Ваше Величество! Было не так много практики. Равно как и с французским. Но, при должной практике, за два-три месяца акцент практически исчезнет.

Монарх заметил:

— Да, акцент у вас действительно есть. Причем, не русский, а именно немецкий. Ну, это и хорошо. Немецкий акцент даже будет лучше. Можете не торопиться от него избавляться. Пригодится для дела.

Михаил Второй наконец оторвался от созерцания вида за окном и сел в свое кресло.

— Присаживайтесь, полковник.

Емец присел на краешек кресла, сохраняя прямую спину.

— Благодарю вас, Ваше Величество.

Монарх помолчал пару минут, изучающее глядя на Анатолия.

— Анатолий Юрьевич, прежде чем я продолжу, я хочу задать вам один вопрос, ответ на который может поменять всю вашу дальнейшую жизнь самым решительным образом. Мне нужен искренний ответ, а не тот правильный, которым следует отвечать согласно уставов и прочей субординации.

Император смотрел в глаза Емца.

— Спрашивайте, Ваше Величество. Отвечу все как есть.

— Я ищу человека, который станет моим личным разящим мечом, моими глазами и ушами, моим возмездием и моей справедливостью. Это непростое бремя, скорее проклятие, чем привилегия. Если вы скажете «да», то впереди вас ждет что угодно, но только не слава, не почет и не всеобщее признание ваших заслуг. О некоторых ваших деяниях будет знать всего несколько человек, а о других только лишь я сам. Подумайте. Я не тороплю с ответом и поверьте, я не предлагаю вам ничего приятного, и уж точно назвать такую жизнь счастливой невозможно. Чужие имена, чужие страны, кругом враги, которым вы становитесь лучшим другом. Кровь, грязь, подлость и обман станут вашими постоянными спутниками. Готовы ли вы взвалить на себя этот крест?

Полковник Емец встал и, оправив мундир, твердо ответил:

— Нет большего счастья, чем верно служить Вашему Императорскому Величеству. Многое из того, о чем вы сказали, Государь, я делал все эти годы. Особенно на войне. Я — готов.

Михаил Второй проговорил, все так же испытующе глядя ему в глаза:

— Возможно. Но цена будет очень высока. И Иволгину вы, скорее всего, потеряете. И не только ее.

Анатолий Юрьевич сбился с дыхания, но быстро оправился от такого удара под дых.

— Трудно потерять то, чего не имеешь, Государь. Чувства отнюдь не всегда являются взаимными. У Натальи Николаевны теперь своя жизнь и мне в ней места нет.

Царь перевел взгляд в сторону окна и пожал плечами:

— Как знать, как знать… Итак, каков ваш ответ?

— Я согласен и всем сердцем желаю стать вашим мечом справедливости, Ваше Императорское Величество!

Император вновь испытующе посмотрел на Анатолия и, наконец, кивнул:

— Да будет так. Что ж, тогда мы продолжим. Итак, полковник Емец, вы выводитесь из состава ССО. Скажу больше, с этого дня, для мира на долгое время вообще исчезает полковник Анатолий Емец. С этого момента вы подчиняетесь лишь мне и отвечаете за свои действия исключительно передо мной. Вам поручается миссия чрезвычайной важности. Мне нужен хирургический инструмент на территории США. Инструмент, который будет выполнять задачи с ювелирной точностью, разя наших врагов, оставляя при этом следы других наших врагов, или же, не оставляя следов вовсе. Задач много. В США, в Мексике, в Ирландии, в Канаде, в Европе, в других местах. Вам предписывается в двухнедельный срок сформировать отряд, после чего вы, под вымышленными именами, отбудете во Францию. Там вы получите все необходимые документы, которые докажут, что вы и ваш отряд — бывшие германские военнослужащие, которые с начала войны находились во французском плену. После подписания мира, вы и ваши люди приняли решение не возвращаться в Германию, а эмигрировать в США. Граф Игнатьев обеспечит вам французское алиби и все необходимые бумаги, подтверждающие вашу легенду. В Америке выйдете на неофициальный контакт с генералом Балдиным, который поможет вашей группе легализоваться.

Михаил Второй протянул папку.

— Здесь все необходимые материалы. Теперь к задачам. Как вы относитесь к мистике?

Емец право опешил от такого вопроса, но Император и не думал шутить. Анатолий ответил осторожно:

— К мистике, суевериям и прочим человеческим слабостям, я отношусь очень хорошо. Эти явления очень помогают в работе.

— Прекрасно. Считайте, что это явление того же плана. Итак, у меня есть сведения о том, что в определенный день и час, в определенном месте заболеет определенный человек или группа людей. Задача вашей группы состоит в том, чтобы найти этого человека или этих людей и в определенный день изолировать их на несколько дней. Вопросы есть?

— Никак нет, Государь. Задача вполне материальная и призраков ловить не придется.

Полковник, конечно же, не стал задавать глупых вопросов. Императору виднее, кто и когда заболеет. Для выполнения поставленной задачи источник этих сведений значения не имеет.

— Далее, в случае, если в указанном месте и в указанный день эпидемия все же начнется, ваша задача будет незамедлительно проинформировать об этом меня по каналам, которые будут доведены до вас позднее. Подробности в этих папках. Там же материалы по Ирландии, Мексике, русским революционерам, клану Шиффов и прочему. Разумеется, все эти папки в одном экземпляре, и выносить их из резиденции запрещено. Так что, Анатолий Юрьевич, сегодня в Москву вы не едете…

Глава 13. Ударная волна Галифакса

ИМПЕРИЯ ЕДИНСТВА. РОССИЯ. МОСКВА. ТВЕРСКАЯ-ЯМСКАЯ УЛИЦА. 24 ноября (7 декабря) 1917 года.

Перед Александровским вокзалом движение встало вовсе. Полковник Анатолий Емец хмуро глядел в окно автомобиля, понимая, что на спецпоезд он вряд ли успеет. И ведь выехал он с запасом почти в полтора часа! Впрочем, в нынешней Москве крайне сложно угадать с транспортом и сроками прибытия. Слишком много стало в Первопрестольной населения, слишком уж расплодились в Москве всякие министерства и ведомства, да так, что порой коренные москвичи лишь с ностальгией вспоминали ту самую патриархальную Москву, которая, как кажется, уже окончательно канула в Лету.

Автомобиль стоял. Трамвай рядом стоял. Извозчики вокруг грязно матерились, но тоже стояли. Затор. Пробка, как говорит Государь.

Точнее и не скажешь.

А время поджимало. Не скажешь ведь Государю о том, что на Высочайшую Аудиенцию он опоздал из-за банальной пробки!

Шофер констатировал наблюдаемое:

— Застряли, ваше высокоблагородие. Тут уж никак.

Емец скривился. Но корить себя времени не было. Придется идти пешком. С явной перспективой опоздать. Три с половиной километра пути, вроде и не так много, но не пешком. А поезд его ждать не будет.

Впрочем, делать нечего. Сидя в авто быстрее не доберешься. С этой мыслью Анатолий решительно распахнул дверь и шагнул на мостовую.

Оглядевшись, он оценил масштабы затора. Да, уж, судя по всему, застряли на час, а, может, и на два. Столица, леший подери этот статус! Это вам не прежние добрые времена!

Подхватив свой деловой чемоданчик, Анатолий Юрьевич решительно зашагал по направлению к Александровскому вокзалу, надеясь на то, что уж после вокзала толпа как-то схлынет и он где-то там сможет поймать извозчика, который все же доставит его к спецвокзалу Ходынка. Возможно, даже, успеет до отправления указанного в директиве состава.

«Механических дел мастер Шнейдер и братья Ивановы. Велосипеды и все к ним».

Взгляд Емца зацепился за чью-то дурацкую вывеску. Осознав написанное, он решительно стал протискиваться через толпу.

— Любезный, вы ли продаете велосипеды?

Приказчик оживленно закивал:

— Точно так, ваше высокоблагородие! Имеем велосипеды на любой вкус и любой желаемой расцветки! Вам для себя, для дамы…

— Для себя. Срочно. Сейчас.

Тот бросил взгляд в окно и кивнул.

— Понимаю-с, ваше высокоблагородие. Не извольте беспокоиться. Вот у нас стоят четыре велосипеда, готовые к поездке.

— Прекрасно, я беру самый быстрый из них.

— Смею рекомендовать вашему высокоблагородию дорогу по улочке за нашей лавкой. Дорога там не очень хороша, но вы на велосипеде проедете, а такой толпы, как на Тверской-Ямской, там точно нет.

— Благодарю, любезный.

Емец быстро расплатился и вскоре, оседлав двухколесного коня, стремительно двинулся в сторону Петровского Путевого дворца.

— Большой взрыв в Галифаксе! Срочно! Взрывом разрушен город в Канаде! Возможно участие ирландских террористов! Взрыв в Галифаксе! Покупайте «Московский листок»!!!

Анатолий резко притормозил и, нашарив в кармане монету, кинул ее замершему в предвкушении мальчишке. Тот поймал ее на лету и, сунув покупателю газету, устремился дальше, выкрикивая на бегу горячие новости.

Емец быстро сунул «Московский листок» во внутренний карман и поспешил дальше крутить педали.

Быстрее! Быстрее!!!

Петляя в толпе, натыкаясь иной раз на раззяв или на слишком непрогнозируемых пешеходов, Анатолий все же сумел вырваться из сплошной толкучки вокруг Александровского вокзала на, так сказать, оперативный простор.

Что ж, впереди быстрый марш-бросок. Пару километров на велосипеде — сущая безделица! Тем более что снег в массе своей уже расчищен и хорошо утоптан. Пусть велосипед не сани, но лучше, чем топать ногами. И значительно быстрее. Он — успеет!

И он успел.

Успел поставить велосипед у забора платформы, и, предъявив документы и пропуск, успел занять свое место в вагоне до того момента, когда паровоз дал длинный протяжный гудок, а пара их вагонов дернулась перед тем, как начать набирать ход вслед за локомотивом.

Фу-у-ух! Успел!

Успел!!!

Сбросив шинель, отдышавшись и промокнув лоб платком, Анатолий откинулся на спинку дивана. Тут взгляд его зацепился за торчащую из внутреннего кармана шинели газету.

Кстати, да, нужно почитать, что ж там случилось. Три десятка километров пути, даже на курьерском поезде, это три десятка километров. Всяко надо чем-то время коротать.

Первая полоса издания господина Гиляровского была украшена заголовком:

«ЧУДОВИЩНЫЙ ВЗРЫВ В КАНАДЕ!!!»

Отметив про себя, что мальчишка явно сплоховал в оглашении передовицы, Емец тряхнул газетой и углубился в чтение. И чем больше он читал, тем больше ползли на лоб его брови. За свою военную жизнь он повидал всякое, то тут явно был иной масштаб!

В общем, выходило, что в узкой бухте столкнулось два судна, одно норвежское, а второе — французское. И все бы ничего, если бы француз, как сообщается, не вез в своих трюмах какое-то совершенно несусветное количество всякого рода взрывчатых веществ. Ну, как это водится при таких столкновениях, случился на борту француза пожар, затем взрыв, и в результате взрыва, как пишут в газете, был разрушен практически весь город Галифакс. Количество погибших пока не поддается подсчету, но явно речь идет, как минимум, о сотнях, если не о тысячах жертв.

Фотографий в газете не было, но судя по описаниям, там действительно что-то чудовищное произошло.

Про ирландских террористов, кстати, в статье не было ни слова. Видимо мальчишка их приплел для лучшей продаваемости.

Шельмец.

Емец просмотрел бегло остальные новости и, не найдя ничего интересного, сложил «Московский листок» и задумчиво откинулся на спинку мягкого вагонного дивана.

За окном проплывали заснеженные пейзажи, а воображение рисовало сметенный взрывом город.

Черт возьми, а ведь может дойти до того, что кто-то таким образом может и нанести удар по противнику, начав войну одномоментным подрывом подобных транспортов со взрывчаткой, которые зайдут в основные порты вражеского государства. Конечно, возникал вопрос с тем, как спасать при взрыве команду этого судна, но это технический вопрос. В конце концов всегда можно найти желающих пожертвовать жизнью во славу Отечества или за достаточно большие деньги для семьи.

В общем, неважно пока. Важно то, что если, к примеру, такие взрывы произойдут одновременно в портах Лондона, Портсмута, Саутгемптона, Бристоля, Ливерпуля, Глазго и Эдинбурга, то это нанесет весьма существенный урон Британии.

Да, Великобритания, как островное государство, сильно зависящее от морской торговли, наиболее уязвима для такого рода атак. А если еще, одновременно с взрывами в портах, произвести подрыв каких-нибудь складов, где внезапно вдруг оказались бы неизвестные полиции запасы взрывчатых веществ, как это случилось, например, при взрыве в Лондоне на углу Стрэнда и Савой-стрит, когда погиб британский король Георг V, то это могло бы нанести совершеннейшим образом непоправимый ущерб моральному духу нации.

Колоссальный ущерб.

Конечно, гнев вновь их сплотит, но если взрывы будут повторяться в разных местах хотя бы несколько дней подряд, то неизбежно случится паника.

Неизбежно.

А ведь можно войну и не объявлять.

Просто взорвать все к чертям собачьим.

Незримый враг.

Паника.

Да, это была бы грандиозная по масштабу операция…

Емец смотрел в окно, но перед взором его проплывали совсем иные видения.

* * *

ИМПЕРИЯ ЕДИНСТВА. РОССИЯ. МОСКОВСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ИМПЕРАТОРСКАЯ РЕЗИДЕНЦИЯ «МАРФИНО». 24 ноября (7 декабря) 1917 года.

Резиденция Императора напоминала растревоженный улей. По лестнице сновали туда-сюда офицеры Ситуационного центра, то и дело были слышны трели телефонных аппаратов и стук телеграфа, в приемной толпились люди, звучали реплики и возбужденные голоса.

— Анатолий Юрьевич, добрый день.

Емец козырнул полковнику Абакановичу.

— Добрый день, Николай Николаевич.

— Государь сейчас несколько занят. Придется немного обождать. После окончания аудиенции князя Волконского, Государь вас примет. Располагайтесь, вам сейчас подадут кофе. Свежая пресса на столике.

— Благодарю вас, Николай Николаевич.

Уже садясь в кресло, Емец подумал про себя: «Ого! Князь Волконский в Москве!»

Да, фактически постоянно живущий в Риме личный представитель Михаила Второго при Дворе Римского Императора, практически не появлялся в России вот уже целый год. Во всяком случае, Анатолий ни разу не слышал о его приездах. Впрочем, никто ему докладывать об этом был не обязан.

Выкинув из головы князя Волконского, Емец поблагодарил дежурного офицера за кофе и принялся за лежащие на столике газеты. Первым в руки попал официальный «Вестник Единства», в котором информации относительно событий в Галифаксе было значительно больше, чем в «Московском листке», что неудивительно, учитывая несопоставимые масштабы и возможности этих двух изданий.

Картина обрастала новыми подробностями. А главное, в газете были фотографии, явно полученные фототелеграфом, что называется прямо с пылу, с жару. И фотографии эти свидетельствовали о просто-таки колоссальной силе взрыва.

Что касается подробностей, то выяснилось, что смертоносный груз находился на борту французского вспомогательного транспорта «Монблан», который принял в порту Нью-Йорка ящики и бочки с тротилом, пикриновой кислотой, пироксилином и бензолом. Судно прибыло в Галифакс для того, чтобы присоединиться к военному конвою через Атлантику, и имело конечной целью плавания порт Бордо во Франции. В принципе, суда с такими опасными грузами на борту вообще не должны были бы заходить в залив Бедфорд-Бэйсин, вокруг которого и расположен город Галифакс, но введенное в годы войны послабление в правилах, направленное на защиту транспортов от нападения германских подводных лодок, все еще не было отменено, несмотря на фактическое прекращение боевых действий.

В общем, бюрократия и идиотизм, все, как всегда. В результате столкновения двух транспортов произошел пожар, а затем, взрыв. Причем, взрыв такой силы, что поднялась волна в два десятка метров высотой, которая, вслед за ударной волной от взрыва, обрушилась на Галифакс, в результате чего порт и городской район Ричмонд оказались разрушены вчистую, а остальные районы получили серьезнейшие повреждения.

Число погибших по-прежнему было неизвестно, что неудивительно, ведь спасательные работы фактически только начались, и непонятно было, когда они вообще завершатся. Но даже по первым оценкам речь скорее идет о тысячах, чем о сотнях. Особенно с учетом того, что, перед самым взрывом, масса местных жителей высыпала на набережную посмотреть на красивый пожар в заливе, и на то, как бочки, словно те ракеты для фейерверка, в огненных столбах взлетают с палубы судна прямо в небо. Наверняка, очень для многих эта вся феерия стала последним зрелищем в их жизни.

Сообщалось так же о том, что продолжается тушение пожара, который вспыхнул в результате катастрофы, на оружейных складах казарм Wellington, и о том, что ввиду возможного нового взрыва, идет полная эвакуация округи.

В общем, взрыв наделал бед, ничего тут не скажешь. А что было бы, если бы такой транспорт рванул в центре Лондона? Даже представить сложно. Одних восстановительных работ на месяцы, а, может, и на годы.

А что будет, когда инженерно-технический гений великих держав сумеет обеспечить доставку на место подрыва боеприпасы в десятки, а может и сотни тонн тротила? Про тысячи и думать жутко. И, ведь, судя по темпам технического прогресса, следующая война будет вестись именно такими зарядами.

Впрочем, что сетовать на сотни тонн, если он, Анатолий Емец, додумался сегодня о доставке многих тысяч тонн прямо в центры крупнейших портов! И никакие меры безопасности не помогут! И то, что пришло в голову ему, наверняка пришло еще не в одну голову в мире. И, если Москва, более-менее защищена (отнюдь не полностью) своим расположением и ограниченностью речного судоходства, то вот тот же Константинополь весьма и весьма уязвим. Даже Дворец Единства прямо на берегу. И случись такое, как в Галифаксе…

— Анатолий Юрьевич? Государь желает вас видеть.

Емец встрепенулся и оправив мундир, зашагал вслед за Абакановичем к дверям в кабинет Императора.

— Ваше Императорское Всесвятейшество и Величие! Полковник Емец прибыл по вашему приказанию!

Михаил Второй, не отрываясь от бумаг, махнул в сторону кресла.

— Присаживайтесь, Анатолий Юрьевич. Я скоро к вам присоединюсь.

Емец присел на край кресла и ждал, пока Император не завершит свои дела. Наблюдая за Государем, Анатолий отметил про себя явно выработанную годами привычку Михаила Второго работать с огромной массой документов. Его глаза так и плясали по бумагам, нередко возвращаясь назад или сравнивая интересующие данные с другими листами, а карандаш так и порхал, подчеркивая, обводя, ставя галочки и отмечая их прочими метками.

В кабинет постучали и в дверях появился полковник Качалов.

— Свежие котировки, Государь

Михаил II, не отрывая взгляда от бумаг, протянул руку, принимая новую порцию свежей информации. Еще пара минут для анализа и оценок, и вот уже Император звонит по телефону:

— Князь, обратите внимание на позиции 6-12 на третьем листе. Это может быть интересным. Даже если мы на этом ничего не выиграем, мы выиграем в другом. Я ничуть не сомневаюсь в том, что вы это понимаете. До связи.

Сфокусировав на сидящем напротив Емце свой взгляд, Царь кивнул:

— И снова здравствуйте, Анатолий Юрьевич.

Тот тут же попытался подняться, но Государь устало махнул.

— Сидите.

Полковник вновь вернулся на исходные позиции — краешек кресла, спина прямая, глаза «едят» начальство.

Император указал на лежащие на столе газеты.

— Как вам взрыв? Хочу услышать оценку профессионала.

— С профессиональной точки зрения, Государь, взрыв прекрасен и поучителен.

Царь кивнул.

— Аргументируйте.

— Охотно, Ваше Величество.

И Емец пересказал Императору все те соображения, которые посетили его в поезде и в самой приемной резиденции Марфино. Михаил Второй слушал молча, очень внимательно, время от времени кивая, явно вторя каким-то своим мыслям.

Наконец Царь заговорил:

— Да, такие страхи посещали меня в бытность столицы в Петрограде, посещали они меня и в Константинополе. Смотришь иной раз на проходящее мимо дворца судно, нет-нет, да ловишь себя на мысли, в вдруг там черт знает что на борту, и вдруг это самое «черт знает что» вот прямо сейчас рванет? Слишком уж часто недруги пытались меня взорвать, и судно с грузом динамита прекрасно для этой цели подходит. Разве что, здесь, в Марфино, мне эта участь не грозит, ввиду полнейшего отсутствия здесь судоходных рек, не говоря уж о морях. Но, вы правы, сама схема может быть использована для нанесения ударов по тому или иному противнику, и есть немалая вероятность того, что эту схему могут попытаться обыграть те же ирландские террористы. Это был бы очень чувствительный удар по могуществу Великобритании.

Анатолий кивнул, а Император подвел итог:

— Поэтому, эту схему нужно отработать. Со всех сторон. Для обеспечения безопасности государства, резиденций и прочего.

Емец посмотрел в глаза Михаила Второго и вновь кивнул.

— Отработаем, Ваше Величество. Для обеспечения безопасности и прочего.

— Прекрасно. Жду ваших идей на сей счет. Теперь собственно то, ради чего я вас вызвал. Приоритеты ваших заданий меняются. Из нескольких независимых источников я получил подтверждение того, что за многими событиями, направленными против нас, стоит так называемый Дом Шиффов и лично сам глава клана — Джейкоб Шифф. Что вы знаете о нем?

Анатолий задумался.

— Джейкоб Шифф, Государь, фигура весьма значимая. Весьма. Один из лидеров еврейской общины в США. Организовал обширные займы в пользу Японии перед началом русско-японской войны. За свою поддержку Японии и помощь в укреплении ее военной мощи, после войны был награжден несколькими японскими орденами. Яростный противник России и русского Царствующего Дома. Считает Россию исчадием зла на земле, против которого должны бороться все. В 1910 году в публичном выступлении Шифф заявил, что был шокирован, узнав, что Япония действует рука об руку с Россией — врагом всего человечества.

Император кивнул:

— Да, это так. Однако добавлю подробностей. Джейкоб Шифф происходит из весьма непростой семьи. Его отец работал в одном из банков, принадлежащих Дому Ротшильдов. Эмигрировал в США. Работал в банке «Kuhn, Loeb Co». Женился на дочери Соломона Лёба — одного из владельцев банка, после чего стал управляющим банка. Нынешние отношения между Ротшильдами и Шиффами явно далеки от безоблачных, поскольку последние явно стараются выйти из-под крыла Дома Ротшильдов и претендуют на самостоятельный статус Великого Дома. Джейкоб Шифф играет активную роль в международной политике посредством «Объединённого распределительного комитета американских фондов помощи евреям, пострадавшим от войны». Так называемый «Джойнт», не только оплачивает программы помощи евреям в Старом Свете, но и финансирует всякого рода революционные организации и прочих террористов, делая основной упор на противодействие России, а теперь уже и Ромеи. Через посольство США в Петрограде, щедро финансировались, и пока продолжают частично финансироваться такие организации, как «Всероссийский Еврейский комитет помощи жертвам войны», «Еврейский комитет помощи Балтии», «Еврейский комитет помощи Галиции», а теперь через посольство США в Константинополе выделяются средства «Комитету помощи евреям Ромеи» и «Еврейскому комитету помощи беженцам из Ромеи». По нашим оценкам, с 1914 года через эти структуры прошло финансирование на сумму не менее пяти миллионов долларов США. И немалая часть этих средств, вне всякого сомнения, направлена на подрывную революционно-террористическую деятельность против нас, а также на финансирования всякого рода либеральной и прочей оппозиции. Вижу у вас, есть вопрос. Спрашиваете.

— Прошу простить, Ваше Величество, а почему мы до сих пор позволяем это делать?

Михаил Второй вздохнул.

— Понимаю ваш вопрос, Анатолий Юрьевич. Я бы и сам рад прихлопнуть всю эту камарилью, но тут не так все просто. Во-первых, эти конторы реально занимаются организацией эмиграции евреев из России и Ромеи в США. Во-вторых, как вам известно, влияние еврейского лобби в Америке достаточно велико, и жесткие репрессии против этих структур в России поставят под угрозу согласованную программу помощи нашей Империи со стороны США, а нам нужны деньги, технологии, заводы, машины и прочее. В-третьих, нашим спецслужбам так проще отслеживать каналы финансирования и выявлять организованные оппозиционные группы или отдельных террористов. Мелочевку наши спецы время от времени арестовывают, но сейчас идет большая игра, и, поверьте, наш вариант операции «Трест» на за горами.

Император запнулся, затем, явно досадуя на самого себя, продолжил:

— Как вы понимаете, мы не сидим на месте и не готовы играть пассивную роль, лишь реагируя на вызовы. Определенные меры нами предпринимались, в отношении клана Шиффов, а также других руководителей «Джойнта», таких как Льюис Маршалл, Феликс Варбург и прочих. Меры предпринимались и предпринимаются. Пробил час наших глубоких операций.

Царь сделал паузу, долженствующую отделить сказанное от финала, а затем произнес:

— Первое. Вчера я получил неопровержимые доказательства того, что за покушением на нас с Императрицей, за тем безумцем в Риме, который швырнул в наш автомобиль бомбу, равно как и за всеми этими разговорами вокруг Откровения Иоанна Богослова, стоят Джейкоб Шифф и «Джойнт». Второе. 10 января 1918 года по Григорианскому стилю Джейкоб Шифф собирается с размахом отпраздновать свое 70-летие. Я от всей души желаю его поздравить.

* * *

ИМПЕРИЯ ЕДИНСТВА. РОССИЯ. МОСКВА. БРЯНСКИЙ ВОКЗАЛ. 26 ноября (9 декабря) 1917 года

Свежий снег скрипел под ногами в такт быстрой походки.

Почему вокзалы всегда заставляют торопиться? Даже, если времени вроде и предостаточно? Влияют ли на посетителей вокзалов нервные настроения толпы, или же это какое-то особое свойство отправляющихся в дальнюю дорогу? Откуда вся эта суета сует?

Тысячи и тысячи людей вокруг тебя откуда-то приехали, куда-то едут, или, как минимум, кого-то встречают, или провожают. Ну, нет на вокзале, за исключением обслуги, никаких других людей и ты поддаешься общему настроению! Даже министры, миллионеры и дамы высшего общества не могут избежать особой атмосферы дороги, особого ее шарма поспешности и колорита суеты.

Возможно, играет свою роль момент строгого регламентирования прибытия и отбытия, возможно подспудная боязнь опоздать, выбиться из общего движения, застрять посреди платформы, растерянно глядя вслед удаляющемуся поезду?

Вам приходилось опаздывать на поезд? И испытывать то самое чувство странной неловкости, когда хочется что-то делать, куда-то бежать, и когда отчаяние подступает к горлу, когда понимаешь, что все, твой поезд, вон он там, вдали, и он ушел? Не трамвай, не извозчик, а именно поезд. Ведь есть в нем что-то воистину сакраментальное — он ушел безвозвратно…

Вероятно, поддавшись этому настроению, и спешил сейчас вперед Анатолий Юрьевич, неся в руке свой единственный чемодан. Вещей у него нет. Да, и, зачем ему вещи?

Вот и поезд. Вот требуемый вагон. Вышколенный кондуктор проверяет билет и приглашает войти. Третье купе вагона первого класса.

Внутри уже располагается прибывший первым пассажир — степенный бородатый господин. Впрочем, явно не из купцов, скорее больше похож на интеллигента.

Анатолий начал знакомство, раз уж ему не посчастливилось прибыть в купе первым.

— Добрый день! По-видимому, я ваш сосед на время пути. Разрешите отрекомендоваться — Егоров Иван Михайлович, подполковник в отставке.

Попутчик огладил бороду и тоже представился:

— Циолковский Константин Эдуардович, ученый.

Емец пожал тому руку и кивнул:

— Весьма приятно познакомиться, господин Циолковский. Вы так же едете в Константинополь?

Сосед по купе уже закончил раскладывать свои вещи и расположился на мягком диване.

— Точно так, милостивый государь, точно так. Наука не стоит на месте, наука требует движения в Константинополь. Еду на конференцию по Марсу, которую организовывает ректор Императорского Константинопольского университета профессор Никола Тесла. А вы, Иван Михайлович, по какой надобности туда направляетесь? Если это не секрет.

Анатолий Юрьевич, усевшись поудобнее на своем диване, засмеялся:

— Бог с вами, Константин Эдуардович, какой же тут может быть секрет? Еду начинать новую жизнь. По случаю тяжелого ранения списан из армии подчистую, правда с правом ношения мундира и с пенсией. Но, что такое пенсия подполковника? Особенно в Москве? А, говорят, в Ромее есть весьма серьезные перспективы для нашего брата.

Ученый муж сурово кивнул, демонстрируя в голосе некое осуждение:

— Именно, милостивый государь! Я всегда утверждал, утверждаю и буду утверждать — война самое бессмысленное занятие человечества!

Заметив, что Емец хочет что-то возразить, Циолковский жестом руки остановил его, горячо заговорив:

— Нет-нет, милостивый государь, не возражайте! Я прекрасно осведомлен об экономических первопричинах всяких войн. Но разве не казались индейцам обеих Америк их дела самыми важными на свете, а их войны самыми значимыми и даже священными? И чем все закончилось? Тем, что вдруг из-за горизонта прибыл Колумб со своими головорезами, и индейцев почти подчистую истребили, заняв их землю, а оставшихся обратив в рабов? Этого мы хотим? Чего будут стоить наши потуги передвинуть государственную границу и оттяпать себе лишний кусок земли, если завтра из космоса явятся какие-нибудь марсианские аналоги Колумба?

Анатолий пожал плечами.

— Мягко говоря, не факт, что Марс вообще обитаем.

Ученый раздраженно фыркнул:

— Глупости, милостивый государь! Простите меня, но вы говорите совершеннейшую чушь!

Емец с интересом глядел на попутчика.

— Аргументируйте.

Циолковский заговорил с жаром:

— Охотно, милостивый государь! Более чем охотно! Индейцам Америки простительно, ведь они ничего не знали о существовании Старого Света и, не считая каких-то древних легенд, не имели ни одного аргумента в пользу мысли о том, что где-то там, за морем, живет страшный враг, который однажды придет и поработит их. Но, мы-то, современные и просвещенные люди! Поднимите голову! Марс горит красным огнем в нашем небе! Марс старше нашей планеты, а это значит, что жизнь, в том числе и разумная, там могла возникнуть раньше! Наблюдения в телескоп говорят о том, что на Марсе есть смена сезонного окраса планеты, а значит, там есть смена лета и зимы! А каналы? А прочие странности, которые можно наблюдать? Возможно, жизнь на Марсе пока не является доказанным научным фактом, но не будет ли поздно, когда это произойдет? Мы не можем игнорировать то, что наша красная соседка остывает быстрее Земли, а это значит, что марсиане могут быть заинтересованы в экспансии и это будет экспансия за наш счет! А люди, и, в первую очередь, земные правители, не желают видеть опасность! Но, благо, наш Государь Император обратил свое внимание на это. Да и то, да простит меня Его Величество, но и он слишком уж увлекается земными делами, хотя, надо отдать ему должное, он отправил в мае сего года дирижабль с экспедицией к месту возможного падения марсианского корабля в Сибири. Надеюсь, милостивый государь, вы слышали об этой экспедиции?

— Что-то слышал. Какие-то ящики, Сухаревская башня и все такое.

Ученый раздраженно насупился.

— Вот именно, милостивый государь! Сухаревская башня! В той экспедиции не было ни одного ученого. Военные что-то привезли оттуда. Но ученый мир так и не увидел ничего существенного!

Анатолий не стал комментировать очевидные вещи о том, что у государства тоже есть свои, государственные, секреты. Повисла небольшая пауза. Циолковский хмуро молчал, глядя в окно на проплывающие за окном пейзажи. Наконец, он буркнул:

— Хорошо хотя бы то, что война по факту остановилась. Надеюсь у правительств хватит мудрости остановить все это навсегда.

Емец, уже предвкушая превеселую поездку, согласно склонил голову, и спросил, желая растеребить забавного ученого мужа:

— Я тоже на это надеюсь. А что за конференция, на которую вы едете? Вы кажется упомянули в этом контексте Марс?

Собеседник вновь оживился.

— Именно так, милостивый государь! «Первая Международная конференция по проблематике Марса». Приглашения посланы лучшим умам человечества! И я надеюсь, что Государь Император дозволит организовать весной 1918 года новую воздушную экспедицию к место Тунгусской катастрофы, в ходе которой, как я хотел бы верить, нам удастся найти обломки марсианского корабля.

Но, видя в глазах Анатолия определенный скепсис, Циолковский заговорил со всей возможной убедительностью:

— Поймите же наконец! Угроза из космического пространства вполне реальна! Такая угроза, что, взрыв в Галифаксе нам покажется просто детской шалостью! Человечество должно объединиться вокруг идеи спасения Земли. Только совместные усилия всех стран смогут дать нам возможности защитить себя, дать возможность выйти в космос. К сожалению, мало кто это сейчас понимает. И я рад, что Михаил Второй так живо откликнулся, что он видит опасность и готов приложить свои усилия для объединения человечества…

Емец, уже точно знающий на собственном опыте, что Государь Император ничего не делает просто так, стал слушать забавного ученого значительно внимательнее…

* * *

ИМПЕРИЯ ЕДИНСТВА. РОМЕЯ. КОНСТАНТИНОПОЛЬ. НАБЕРЕЖНАЯ ЕДИНСТВА. 30 ноября (13) декабря 1917 года.

Он шел по набережной Единства, глядя на то, как преображается древний город. Сойдя с пристани Емец тут же погрузился в бурлящую атмосферу новостройки, в которой трудно найти место для спокойного созерцания. Впрочем, тут впору было писать картины об уходящей османской эпохе, ведь снос старого и ветхого преобладал в кипящих вокруг работах.

Вот и Дворец Единства — официальная резиденция Августейшей четы в Константинополе. Другое дело, что пуст сейчас дворец, ведь Государь нынче в Москве, а Государыня, очевидно, на одном из островов Мраморного моря. Так что, кроме дворцовой челяди там сейчас никого и нет.

Еще пару кварталов осталось позади и вот он, искомый особняк. Хорошее место, прямо на набережной. Почти рядом с Императорским дворцом.

Стук молоточком в медную дверную пластину. Короткий разговор с прислугой. Проход внутрь. Ожидание. Вот и стук каблуков по паркету. Знакомая фигура.

И голос предательски дрогнул:

— Ну, здравствуй, Натали.

Глава 14. Букеты и ракеты

ИМПЕРИЯ ЕДИНСТВА. РОМЕЯ. КОНСТАНТИНОПОЛЬ. НАБЕРЕЖНАЯ ЕДИНСТВА. 30 ноября (13 декабря) 1917 года.

— Здравствуй, Анатолий. Какой прекрасный букет, спасибо.

Иволгина указала на стоявшие в гостиной кресла.

— Располагайся. Чаю?

— Благодарю.

Емец присел в кресло, не зная толком, что сказать дальше. Все мысленные построения мгновенно как-то рассыпались и в голове не осталось диким образом ничего.

Видя, что гость не начинает разговор, хозяйка, расположившись в своем кресле и отдав требуемые распоряжения прислуге, светски спросила:

— Какими судьбами ты в наших краях?

Анатолий сделал неопределенный жест.

— Да, вот, видишь ли, нахожусь проездом в Константинополе, решил нанести визит.

В ответ улыбка, могущая означать что угодно.

— Я рада тебя видеть.

— И я рад. — Емец никак не мог найти нить разговора и потому говорил достаточно невпопад. — Спасибо тебе за то письмо в госпиталь. Оно меня очень сильно поддержало.

Вздох.

— Я очень волновалась, когда пришло известие о твоем ранении. Государь высоко оценил твой подвиг.

Ответная улыбка гостя, правда с легким налетом горечи.

— Да, Золотое Оружие, Четвертый Владимир с мечами и полковничьи погоны из рук самого Государя Императора — хороший финал военной карьеры, не находишь?

Кивок.

— Согласна. Это достойная награда.

Разговор явно не клеился и обе стороны чувствовали это. А на что Емец рассчитывал?

Подали чай и к чаю. Анатолий пригубил ароматный напиток, чувствуя, как дрожит в руке чашка. Аккуратно, от греха подальше, вернув ее в блюдечко, Емец промокнул губы салфеткой и спросил сам себя: «Тебе же уже один раз дали от ворот поворот, чего ты ждал сегодня?»

Иволгина окинула взглядом гостя и заметила, желая хоть как-то поддержать разваливающуюся беседу:

— Непривычно видеть тебя в цивильном костюме. Я слышала, что ты ушел из ССО?

— Да, списали вчистую. Попробую начать жизнь заново.

Глаза Натали насмешливо сузились:

— Да. Отличная легенда. Неужели ты думаешь, что я поверю в эту твою душещипательную сказочку?

Емец насторожился.

— Объяснись.

Иволгина лишь иронично усмехнулась.

— Ты за кого меня принимаешь, Анатолий? Поверить в твою легенду может лишь тот, кто плохо знает тебя и нашего Государя. Чтобы ты, — опытнейший офицер ССО, прекрасный аналитик, отличный оперативник, специалист по всякого рода неординарным решениям и головокружительным операциям, вдруг был вчистую списан в отставку из-за какого-то дурацкого ранения? Никогда я в это не поверю, потому что этого не может быть в принципе. Наш Государь слишком дорожит хорошими кадрами, чтобы ими вот так глупо разбрасываться. И ладно бы, ты был рядовым оперативником, одним из тысяч, но, нет же, — твое персональное дело Император держал на личном контроле и потому не может быть такого, чтобы Михаил Второй просто банально прогнал тебя искать подработку на стороне и, как ты выразился, пробовать начать новую жизнь. Ты очень талантливый актер, но как говорит господин Станиславский: «Не верю!». Признавайся, ты эту байку прямо сейчас придумал?

Емец усмехнулся:

— В поезде. По дороге из Москвы. Мой попутчик, господин Циолковский, в нее, как мне показалось, вполне поверил.

— Ну, для случайного попутчика эта история вполне сгодится, кому ты там нужен, чтобы тебя проверять. Постой, как ты сказал — господин Циолковский?

Анатолий кивнул.

— Да, он так представился.

Натали с сомнением покачала головой:

— Что-то я начинаю сомневаться в случайности попутчика. Ты билет где взял?

— В кассе вокзала купил накануне.

— Ну… Не знаю. Бывают чудеса, конечно, но…

— Не говори загадками.

— Ты знаешь, кто такой Циолковский?

Емец задумался, пытаясь припомнить.

— Постой, а он как-то связан с воздухоплаванием? Что-то крутится у меня в голове, но не могу вспомнить.

— Связан. Самым непосредственным образом.

— Да, постой, он же говорил, что едет в Константинополь на какую-то научную конференцию по Марсу!

— Ну, там конференция не совсем по Марсу, но это неважно. И мы отвлеклись. Так куда ты направляешься? Или это секрет?

Анатолий вздохнул:

— Увы, милая Натали, это секрет, который я не могу поведать даже тебе. Я, собственно, зашел проститься.

Хозяйка нахмурилась:

— Надолго ты уезжаешь?

В ответ гость лишь развел руками.

— Я не знаю.

Что ж, чего-то подобного следовало ожидать и Натали это прекрасно понимала. Умница и проныра Емец, знаток языков и людской психологии, специалист по головокружительным операциям и человек, имеющий опыт службы при посольствах, не мог с фактическим окончанием войны остаться не у дел или тянуть лямку службы в каком-то гарнизоне или ведомстве. Но это значило, что увидит она его очень нескоро. Если вообще увидит.

— От чего зависит твое возвращение?

— От воли Государя Императора. И…

Анатолий закашлялся. Промокнув губы платком, он поднялся с кресла.

— Милая Натали…

Иволгина поднялась, пытливо глядя на него.

— Ты уже уходишь?

Тот кивнул.

— Да. То есть, нет. Не сейчас. Сейчас, я, гм… вот.

Анатолий опустился на одно колено и в руках его появилась коробочка с кольцом.

— Наталья Николаевна. Я уже имел честь просить вашей руки. И пусть однажды я уже получил отказ, но я тешу себя надеждой, что сумею завоевать ваше прекрасное сердце. Не знаю, когда я вернусь. Не знаю, когда мы сможем увидеться вновь. И пусть это выглядит глупо, просить руки женщины в такой ситуации, но я никогда себе не прощу, если не сделаю этого. Милая Натали, я люблю вас, люблю всем сердцем, и я вновь прошу — сделайте меня счастливейшим из людей. Я прошу вашей руки. Мои же рука и сердце вечно ваши.

Натали смотрела сверху вниз, на преклонившего колено Анатолия…

* * *

ТЕЛЕГРАФНОЕ АГЕНТСТВО РОССИИ И РОМЕИ (ТАРР). 1 (14) декабря 1917 года.

СТОКГОЛЬМ. Сегодня столице Швеции начались официальные переговоры полномочных делегаций держав-участниц Великой войны. Среди главных тем этих переговоров — заключение мирного договора, взаимное уточнение границ между державами, обсуждение колониальных вопросов, восстановление экономик и будущее мироустройство.

Полномочную делегацию Имперского Единства России и Ромеи возглавляет господин тайный советник Николай Шебеко.

Напомним нашим читателям, что с 7 октября сего 1917 года основные воюющие державы — ИЕРР, США, Германия, Рим, Франция и Великобритания синхронно объявили об односторонних инициативах «Сто дней для мира», обязавшись не вести наступательных операций на протяжении ста дней. До 15 октября к этой инициативе присоединились остальные воюющие страны, в результате чего с 17 октября в Стокгольме начались консультации о перемирии, каковое и было объявлено с 1 ноября 1917 года.

Напомним так же, что инициатива «Сто дней для мира» была впервые предложена ЕГО ИМПЕРАТОРСКИМ ВСЕСВЯТЕЙШЕСТВОМ и ВЕЛИЧИЕМ ГОСУДАРЕМ ИМПЕРАТОРОМ Единства России и Ромеи МИХАИЛОМ АЛЕКСАНДРОВИЧЕМ еще 19 марта сего 1917 года. Тогда к этой инициативе присоединились ряд европейских держав, однако тогда надеждам всего миролюбивого человечества не суждено было сбыться и кровавый пожар Великой войны вскоре запылал вновь.

Сегодня взоры всех прогрессивных людей направлены в Стокгольм, где у полномочных делегаций правительств стран-участниц войны, появился реальный шанс дать мир народам всей Земли.

* * *

ИМПЕРИЯ ЕДИНСТВА. РОССИЯ. ПЕТРОГРАД. РУССКО-БАЛТИЙСКИЙ ВАГОННЫЙ ЗАВОД. 2 (15) декабря 1917 года.

— Рад видеть вас в добром здравии, Марсель Жанович!

— И я вас рад видеть, Александр Тимофеевич!

Они тепло пожали друг другу руки.

— Что ж, Марсель Жанович, вижу вас отозвали с фронта?

Марсель Плиа кивнул:

— Да, Александр Тимофеевич, тут уж, как говорится! Да и какая война сейчас? Перемирие! Вот и собирают сейчас нашего брата по всем фронтам, кто в технике разбирается. Сейчас наш фронт здесь, в тылу! Так что теперь я при деле — готовимся к запуску конвейера по сборке моторов РБВЗ-Л-12.

— Это же та лицензионная копия американского мотора «Либерти», верно?

— Точно так, Александр Тимофеевич, это практически он и есть.

Маршин с интересом смотрел на деловую суету вокруг.

— А где сам конвейер-то? Тут стройка сплошная!

Плиа вновь согласно кивнул:

— Да, пока еще цех достраивается, но до конца года уже смонтируем все необходимое, а с 1 марта начнем серийное производство. Если ничего не случится, конечно.

Марсель поискал взглядом вокруг и заметив ящик, подошел и постучал по дереву. Маршин усмехнулся — совсем уже обрусел французский полинезиец. Александр Тимофеевич был даже уверен, что не найди тот дерева под рукой, то обязательно постучал бы по собственному лбу, в надежде не сглазить.

Плиа тем временем с какой-то гордостью оглядел суету и сообщил:

— Прислали нам целый батальон военных строителей, чтобы цех возвести в кратчайшие сроки. Империи нужны моторы и заказ в триста моторов на следующий год никто не отменял.

— Сможете?

— Отчего же нет? Сможем, Бог даст. На 1919 год запланирован выпуск еще пятисот моторов.

Маршин эти планы знал, равно как и знал то, что РБВЗ не единственный завод, на котором налаживается выпуск по лицензии моторов «Liberty L-12». Помимо РБВЗ, четырехсотсильные моторы Л-12 готовятся к производству концерном «Русские моторы» на принадлежащем объединению новом Московском авиамоторном заводе МАМЗ, причем выпуск там планировался куда большего объема, ведь только одних моторов МАМЗ-Л-12 там планировалось выпустить не меньше тысячи штук за 1918 год, а двигатели Л-12 будут не единственной продукцией завода. Кроме того, в России сейчас выпускались и другие моторы. Так на заводах «Русского Рено» в Рыбинске выпускались «МРР-1» в триста лошадей, а в той же Москве продолжали выпускаться двигатели «Гном» и «Сальмсон», тем более что после выкупа «Русскими моторами» акций компаний, эти заводы стали полностью российскими, да и многие французские специалисты предпочли принять российское подданство, не желая возвращаться в разоренную Францию и предпочитая последовать примеру господина Рено, который вообще перенес свою деятельность в Россию. И не только он один.

Но главной заботой и главной гордостью Александра Тимофеевича Маршина были, конечно же, не французы и не французская техника, поскольку основным полем его деятельности были Соединенные Штаты Америки, и в том, что моторы «Liberty L-12» начали готовиться к выпуску в России, есть немалая и его заслуга.

А уж история со знаменитым ученым Николой Теслой вообще была предметом необычайной, даже не гордости, а некоего даже самолюбования в контексте того, вот, какой он (Маршин), все же молодец, поскольку уговорить Теслу переехать в «дикую варварскую Ромею, которая только называется европейской страной, а по факту дремучие и дикие османские земли».

И пусть понадобилось несколько встреч и даже обмен телеграммами с Москвой и практически личные гарантии Государя Императора, но все же бастион упрямства Теслы пал.

Конечно, Александр Тимофеевич отдавал себе отчет в том, что, по большому счету Теслу ничего в США уже не держало и он был весьма разочарован тем, как у него идут дела в Америке, и тем, какие у него там перспективы, но приобретенные за годы жизни там навыки деловой хватки и умение вести переговоры, делало из мистера Теслы весьма жесткого переговорщика.

Уж, простите за тавтологию.

* * *

ИМПЕРИЯ ЕДИНСТВА. РОМЕЯ. КОНСТАНТИНОПОЛЬ. ИМПЕРАТОРСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ. 3 (16) декабря 1917 года.

Ректор Императорского Константинопольского университета профессор Никола Тесла, на правах председательствующего, объявил на вполне сносном (уже) русском языке:

— Досточтимые коллеги, уважаемое научное сообщество, господа гости, приглашенная пресса, дамы и господа. Позвольте Международную научную конференцию «Мир и вызовы грядущего» объявить открытой.

Досточтимый зал зааплодировал. Тесла присоединился к аплодисментам, а затем опустился на свое место в президиуме.

Да, а президиум сегодня был просто выдающимся. Чего стоили только имена сидящих в нем! Мария Кюри, Владимир Вернадский, Николай Жуковский, Константин Циолковский, Эрнест Резерфорд, Нильс Бор, Винченцо Черулли, Антонио Абетти, Абрам Иоффе, специально приглашенные гости — Герберт Уэллс и Ромен Роллан. Ну, и он сам. Никола Тесла не страдал ложной скромностью и вполне себе отдавал отчет в том, чего стоит его имя, даже на столь блистательном фоне.

И это при том, что сама Местоблюстительница Ромеи Ольга Александровна от участия в составе президиума отказалась, сославшись на то, что конференция научная, а она все же не Нобелевский лауреат, не профессор и не доктор наук. Посему она заняла место в первом ряду среди прочих почетных гостей, оставив слева от себя лишь одно место пустым.

Что ж, позади три месяца подготовки. Откровенно говоря, очень непростой подготовки. Ведь собрать в Константинополе одномоментно почти полтысячи светил науки, было весьма затруднительно. Во-первых, все ученые, особенно ученые выдающиеся, люди, по своему обыкновению, весьма и весьма занятые, и срываться с места, ехать не пойми куда, чаще всего совершенно не готовы, и лишь досадливо отмахиваются, когда к ним поступают всякого рода странные предложения (а проведение конференции в разоренном войной Константинополе выглядело именно так). Во-вторых, война, хотя и затихла, но все равно формально продолжалась, поэтому нечего было и думать о том, чтобы на конференцию приехали ученые из Германии, а ведь именно им сейчас принадлежит если не ведущая, то, во всяком случае, весьма значимая роль в сфере науки и прочих открытий. Один Альберт Эйнштейн чего стоит! Пусть он сейчас и гражданин Швейцарии, но вырваться из Берлина он не смог. Или не захотел. Берлинский физический исследовательский институт — это та синица в руках, которой не каждый согласен рискнуть в условиях идущей войны.

В любом случае, работа проведена колоссальная, и деньги потрачены сопоставимые с объемом работы, ведь, помимо билетов в обе стороны и всяческих щедрых суточных, ресторанов и прочих сувениров, были и другие, куда большие расходы, в том числе направленные на переманивание части прибывших, на работу в университетах и научных центрах Константинополя, Москвы, Петрограда и Звездного городка. И пусть, пока, Константинопольский университет является слабейшим из «Золотой столичной университетской пятерки», но Никола был полон оптимизма в этом вопросе, поскольку на создание научного центра в Константинополе ему был дан карт-бланш самим Государем Императором. На это, на создание лабораторий и на прочее, что так дорого сердцу любого настоящего ученого, поскольку фонды не жалелись, а ставки жалования часто были просто неприличными. Так, например, тот же Резерфорд, согласившись на переезд в Константинополь, не только получил ставку в три раза превышающую его доход в Манчестерском университете, но и обрел возможность организовать, и, естественно, возглавить, Константинопольский физический исследовательский институт. Равно как и Нильс Бор получил не менее щедрое предложение — создать в Звездном городке собственный институт теоретической физики. И это — не считая прочих им льгот в виде фактически передачи в дармовую аренду особняка, «личного пакета удобств» и средств на исследования.

Но, главное для любого ученого — возможность вести исследования и возможность привлекать к себе научные кадры со всего мира.

Нет, такая неслыханная щедрость перепадала далеко не всем, и каждая кандидатура рассматривалась особой Научно-технической комиссией при Императоре, и, ходят слухи, что окончательное решение по каждой значимой кандидатуре принимает сам Михаил Второй. И если это действительно так, то следовало лишь дивиться тому, как достаточно оперативно принимаются решения. Особенно по некоторым кандидатурам, в том числе и достаточно молодым.

Впрочем, уж самому-то Николе вообще было грех жаловаться, поскольку он получил не только пост ректора университета и обширнейшие возможности для исследований, но и возможность удовлетворить свою потребность в признании, а также, что уж грех таить, в возможность конвертировать свои изобретения и открытия во вполне материальную денежную форму. Концерн «Электрическая Ромея» — это не только электростанции, но и заводы по выпуску электромоторов, различного электрического оборудования, а также троллейбусов и трамваев. Благо, и Местоблюстительница Ольга Александровна, и, особенно, сам Император, горячо поддержали его предложение сделать из Константинополя и Новой Москвы настоящие электрические города будущего, и на льготные кредиты не скупились.

Не следует так же забывать о том, что высшие учебные заведения — это не только база для научных исследований, но и место, где получают образование десятки тысяч сегодняшних студентов, которые в будущем станут основой для создания науки будущего. И, что особенно импонировало господину Тесле, так это подход к высшему и среднему техническому образованию в России и Ромее, поскольку по целому ряду направлений, стратегически важных для развития науки и промышленности, образование было бесплатным, и требовалось лишь сдать вступительный экзамен, причем для фронтовиков-орденоносцев были организованы разного рода курсы, где желающие, в зависимости от способностей и базового образования, могли подготовиться к поступлению в университет, техникум, ремесленное училище или, к примеру, на курсы шоферов.

Впрочем, и про борьбу с безграмотностью не забывали, открывая все новые школы по программе ускоренного ликбеза, в соответствии с провозглашенной Императором программой полной и окончательной ликвидации безграмотности к 1925 году. Так что, Единство вкладывало деньги в образование и техническое обучение, и вкладывало с таким размахом, что…

Тесла встрепенулся. Просто удивительно как много всего может пролететь в голове, всего за пару-тройку минут, пока замолкали аплодисменты, пока усаживались на свои места участники конференции.

Что ж, пора начинать.

— С приветственным адресом, от имени Его Императорского Всесвятейшества и Величия Государя Императора Единства России и Ромеи Михаила Александровича, выступит Ее Императорское Высочество Великая Княгиня Ольга Александровна, Местоблюститель и канцлер Ромейской Империи. Прошу вас, Ваше Императорское Высочество!

Могущественная сестра Императора величественно взошла на трибуну и обвела взглядом досточтимый зал.

Конечно, она, дочь Самодержца Всероссийского и сестра двух его детей-Императоров, прекрасно знала какая воинствующе-республиканская публика собралась сейчас в этом зале. Более того, личное дело почти на каждого из присутствующих здесь ученых она просмотрела лично, часто крадя время у собственного сына. Но слишком важным была эта конференция, слишком большие надежды на нее возлагал царственный брат, чтобы можно было просто обойти ее вниманием или отнестись с небрежением.

Возможно брат Николай потому и лишился в конце концов трона, что пренебрегал такого рода «подлыми собраниями», уповая на свою сакральность и Богом данную власть. Михаил не повторял пока его ошибок и это его спасло. Пока спасало, скажем так. Как, впрочем, и всю Россию, ибо революция почти год назад уже стучалась в двери, и не факт, что не постучится вновь в самом ближайшем будущем.

Да, Империи нужен рывок. Мощнейший рывок.

— Глубокоуважаемое научное общество! Для меня честь приветствовать вас в древнем Константинополе. Древнем и совершенно новом, в городе, который, вместе со всем Единством, обращен лицом в будущее.

Никола Тесла слушал речь Местоблюстительницы Ромеи и ловил себя на противоречивых чувствах. С одной стороны, ему нравилось в этой женщине ее целеустремленность, деловая хватка, недюжинный талант менеджера, прозорливость в очень многих вопросах и умение увидеть перспективу. С другой же, сейчас происходило то, что Николе совсем не нравилось. Причем, происходило по всему миру, не только в России, Ромее или, к примеру, в США. Женщина, из объекта мужского восхищения и поклонения, из музы, которая вдохновляла (и, нередко, толкала) мужчину на подвиги и свершения, чьим восхищением и любовью он бы хотел гордиться, вдруг начинала превращаться нечто совершенно мужеподобное, стремящееся не преображать мир руками мужчин, а просто вступать с ними в жесточайшую конкуренцию за место под солнцем.

Нет, он знал немало примеров, когда женщины царствовали и достаточно эффективно правили своими державами, взять хоть тех же английских Елизавету и Викторию, или, к примеру, обеих русских Екатерин и Елизавету Петровну, но все же, отдельные частные случаи, другое же дело, дать всем подряд женщинам избирательные и прочие права.

Где тогда будет семья? Что случится с домашним очагом, с детьми, в конце концов? Разве это не признак упадка цивилизации? И пусть, они сейчас в самом начале пути, но предчувствия и прогнозы на сей счет были у Теслы самыми мрачными…

Великая Княгиня, меж тем, продолжала:

— Вы все прибыли в наш прекрасный город, получив приглашение, которое подписали мой царственный брат Государь Император Империи Единства Михаил Александрович, и ректор Императорского Константинопольского университета профессор Никола Милутинович Тесла. Я знаю, как Его Величество горячо желал приветствовать вас сегодня лично, но, к сожалению, государственные дела не дают ему возможности это сделать. Поэтому, приветственный адрес от имени…

Тут дверь в большой зал распахнулись в дверях появилось несколько человек.

Узнав высокую, затянутую в кожу фигуру, Тесла быстро поднялся с места и провозгласил:

— Дамы и господа! Его Императорское Всесвятейшество и Величие Государь Император Единства Михаил Александрович!

И первым захлопал. В зале загремели отодвигаемые стулья, возник обычный шум, издаваемый сотнями встающих людей, раздались аплодисменты, захлопали вспышки фотоаппаратов, застрекотали камеры, кто-то из осветителей поймал фигуру Императора в луч и вел ее до самой трибуны.

Михаил, держа на сгибе локтя летный шлем, совершенно по-свойски чмокнул улыбающуюся сестру в щеку. Затем, кивком поприветствовав аплодирующий президиум, повернулся к залу и поднял руку.

Установившаяся за считанные мгновения тишина прерывалась лишь стрекотом кинокамер.

Император улыбаясь смотрел в зал, а затем весело заметил:

— Приветствую вас, дамы и господа. К сожалению, циклон над Малороссией несколько удлинил путь нашему дирижаблю, но полковник Казаков любезно согласился подбросить меня от аэродрома до университета на своем С-19-бис, благо поляна перед главным корпусом достаточно велика для посадки.

Затем, установив свой шлем на трибуне, Царь продолжил уже серьезно.

— Я хотел начать с чтения приветственного адреса, но затем решил не тратить время на красивые слова. Сегодня здесь собрались выдающиеся умы человечества. Физики, химики, биологи, врачи, астрономы, представители других направлений науки. К сожалению, не все смогли принять наше приглашение и приехать в Константинополь. Линии фронтов все еще разделяют нас. А войны по-прежнему разделяют человечество.

Помолчав несколько секунд, Михаил Второй продолжил:

— Десять лет назад в русской Сибири взорвался неизвестный объект. Как вы все знаете, в этом году мы посылали на место катастрофы дирижабль. К сожалению, возможности экспедиции были невелики, и, по большому счету, она ограничилась поиском места взрыва и первичным его изучением, главным образом, фотографированием. Вы все наверняка видели часть этих снимков, но одно дело, видеть опубликованное в газете смазанное и ретушированное фото, а совсем другое, видеть снимок собственными глазами. И я скажу прямо — мне эти фотографии не понравились. Что бы это ни было — космический корабль с Марса или ракета с Венеры, взрыв некоего природного объекта или иной аномалии, но это явление несет нам вполне реальную угрозу.

В зале висела полная тишина.

— Сегодня вы увидите фильм, смонтированный из множества различных лент, снятых на месте взрыва. Затем, желающие могут посетить Зеленый зал, где развернута целая выставка фотографий, снятых в районе Подкаменной Тунгуски. В том числе, никогда нигде не публиковавшиеся. Это позволит взглянуть на произошедшее под совсем иным углом зрения. И прежде чем, вы начнете смотреть этот фильм, я хочу сказать только одно — по нашим оценкам взрыв неизвестного объекта в Сибири был в двадцать тысяч раз мощнее ужасного взрыва в Галифаксе. Задумайтесь над этим, глядя на эти кадры…

Глава 15. Праздничная суета

СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ АМЕРИКИ. НЬЮ-ЙОРК. ЗАЛИВ АППЕР-БЕЙ. 11 (24) декабря 1917 года.

Статуя Свободы сияла, освещенная праздничной иллюминацией. Крупнейший город Америки готовился встречать Рождество 1917 года.

И пусть все еще идет война. Пусть позади невзгоды и прочие трудности. Но ведь Рождество! Грядет праздник, идут последние приготовления, покупаются последние подарки, все вокруг спешат, а кое-где уже празднуют.

И в это шумящее великолепие входил их лайнер, подсвеченный и освещенный как та рождественская елка в Москве. И пусть в Нью-Йорке главную елку не ставят, но разве в этом дело? Нет, все дело в том, что следующий год будет обязательно счастливым, обязательно он будет лучше года нынешнего, будет он свободен горестей и проблем.

Емец смотрел на близящиеся огни большого города. Города, который слышал о войне лишь из сообщений газет, да через рассказы тех, чьи родственники или знакомые погибли на Великой войне в Европе. Впрочем, основная масса погибших, хотя и погибла из-за войны, но, все же, погибла не на войне. Целая дивизия пошла на дно в тот страшный день, когда германская подводная лодка торпедировала американский лайнер «Левиафан» весной этого года.

И была в том некая ирония судьбы, что германский лайнер, конфискованный властями США с началом войны, стал братской могилой для полутора десятков тысяч американских солдат и офицеров, будучи потопленным германцами в открытом океане.

Что ж, война на море уже в прошлом. Лайнер с Анатолием благополучно пересек Атлантику, боевые действия уже практически не велись, хотя и меры предосторожности все еще соблюдались. В общем, все волнения уже позади, а впереди их ждало Большое Яблоко — великий Нью-Йорк. К этому городу можно относиться по-разному, но он существует, и плевать он хотел на ваше о нем мнение.

Близилась причальная стенка.

Ну, что ж, здравствуй, Америка!

Хотя, Емец тут же поймал себя на том, что он прибыл сюда не для того, чтобы Америка здравствовала. Ну, ладно, придется перефразировать.

И он прошептал:

— Привет, Америка! Привет тебе из Москвы! С наступающим тебя!

* * *

ИМПЕРИЯ ЕДИНСТВА. РОМЕЯ. КОНСТАНТИНОПОЛЬ. МАЛЫЙ ИМПЕРАТОРСКИЙ ДВОРЕЦ. 12 (25) декабря 1917 года.

Нельзя сказать, чтобы Ольге нравился дворец, но, во-первых, было что-то символическое в том, что Наместник Ромеи занимает бывший дворец Йылдыз, построенный в честь завоевания Константинополя османами, а, во-вторых, он был достаточно просторен и имел просто-таки колоссальный парк, что компенсировало некоторую удаленность от набережной, а, в-третьих, до Дворца Единства ехать совсем недалеко — километр по бульвару Победителей, а затем поворот направо и еще пятьсот метров по набережной Единства. Сущая ерунда для автомобиля, да и обеспечивать безопасность проще.

Тем более что вопрос безопасности ставился царственным братом во главу угла. Даже, если что-то случится с Дворцом Единства, все основные органы управления Ромеей и дворец Местоблюстителя не должны были пострадать. Кроме того, Михаил весьма серьезно опасался того, что вскоре ему и Августейшему семейству придется покинуть набережную и углубиться в сторону суши на безопасное расстояние.

И, в связи с этим, полным ходом шла реконструкция как самого дворца, так и всей дворцово-парковой территории, занимавшей площадь, на секундочку, почти в квадратный километр. Но и тут, помимо общего благоустройства и реконструкции, Император немало сил уделял вопросу безопасности. Так, Малый Императорский дворец и его парк теперь отделялись от побережья сплошной живописной насыпью, задача которой как раз и состояла в том, чтобы, в случае повторения ситуации, аналогичной взрыву в Галифаксе, отразить и направить выше дворца возможную ударную волну.

Михаил Второй планировал переехать в Малый дворец в, как он выразился, возможный угрожаемый период. И нужно ли говорить о том, что под видом всяких строительных и дорожных работ, строился и секретный подземный туннель между Дворцом Единства и Малым Императорским дворцом? Хороший такой туннель, с электрическим освещением и комфортабельными самодвижущимися электровагонами?

* * *

ИМПЕРИЯ ЕДИНСТВА. РОМЕЯ. КОНСТАНТИНОПОЛЬ. НА УГЛУ НАБЕРЕЖНОЙ БАРОНЕССЫ ДЕ БОДЕ И ПРОСПЕКТА КОНСТАНТИНА ВЕЛИКОГО. 13 (26) декабря 1917 года.

— И как вам Константинополь, Никола Милутинович? Вижу, что вы уже почти обжились здесь.

Тесла усмехнулся и кивнул.

— Да, можно сказать и так, Константин Эдуардович. В принципе, мне знакомо чувство, когда приходится переезжать в новую страну и начинать жизнь заново. Я часто менял города, и нередко менял страны. Переехав из Австро-Венгрии во Францию, а оттуда потом и в Америку, я каждый раз кардинально менял все. Так что, нынешний переезд в Ромею для меня лишь новая страница моей личной истории. Отвечая же на ваш вопрос, скажу вот что — пока Константинополь и Ромея в целом мне нравятся.

— И чем же, позвольте полюбопытствовать?

— Да, всем, практически. Нет, не скажу, что все замечательно и удобно, все ж таки последствия боев и веков османского владычества дают о себе знать, но очень любопытно, знаете ли, наблюдать за тем, как меняется город, меняется вся эта страна с приходом русских. Я не был в России, но говорят, что там тоже все бурлит.

Циолковский кивнул.

— Да, в самой России тоже все кипит.

— Вот, и в Ромее то же самое! Все бурлит. Дух движения. Стремительность в развитии. Мне это все напоминает Америку. Неслучайно статистика показывает резкое снижение желающих эмигрировать из России в США. Действительно, Ромея сейчас стала для России своей русской Америкой, куда устремляются сейчас все, кто желает начать жизнь заново. Ну, вот как я сейчас.

Они рассмеялись. Отсмеявшись Циолковский спросил:

— Как вам конференция и ее итоги? Ну, помимо решения об отправке экспедиции в следующем году к месту Тунгусского взрыва, разумеется.

Тесла закивал:

— Интересно. Весьма. Местами было даже забавно. Особенно понравился мне вопрос в кулуарах от одного из участников, который, после просмотра фильма об экспедиции на Подкаменную Тунгуску и осмотра фотографий, подошел ко мне и поинтересовался, не моих ли рук дело эта катастрофа, и не стала ли она следствием моих безумных экспериментов.

— А вы что?

— А что я? Посмеялся, конечно. Но, по-моему, он мне не слишком поверил. Я не знаю, что там случилось на самом деле, были ли это марсиане или это происшествие другого порядка, но, хочу вас заверить, Константин Эдуардович, что это был точно не я.

Циолковский покачал головой.

— Да, люди по-прежнему падки на сенсации и прочую мистическую чертовщину. Но фильм и вправду производит сильное впечатление. Многое я видел впервые. Как и множество новых для меня фотографий было представлено на всеобщее обозрение. И, признаюсь, я испытал в этом плане не самые лучшие чувства. Скажу больше, я уверен, что показали нам далеко не все, из того, что скрывает в своих мрачных стенах Сухаревская башня.

Тесла заинтересовано взглянул на собеседника.

— А что там вообще находится? Я наслышан о башне, но это все в основном слухи и явные домыслы досужих обывателей. Так что там на самом деле?

Циолковский неохотно признался:

— А никто ничего и не знает на самом деле. Место мрачное и пользуется дурной славой, потому и разговоры о башне такие. Могу лишь подозревать, что там что-то, связанное с какими-то секретными исследованиями. Во всяком случае, говорят, что именно туда привезли ящики из дирижабля, вернувшегося из экспедиции к Подкаменной Тунгуске. Ходят разговоры о трех грузовиках, которые под покровом ночи завезли в Сухаревскую башню какой-то таинственный груз из Сибири. Якобы множество ящиков там было. Очень много. Однако, Государь лично меня уверил, что, цитирую: «Нет там ничего мистического и живых марсиан в башне тоже нет».

— А мертвых?

Константин Эдуардович лишь развел руками. Но Тесла был более настойчив.

— И тем не менее?

— И тем не менее, там что-то на самом деле действительно есть. Это объект, который находится в ведении Министерства обороны. Объект секретный. Здание охраняется, войти в него нельзя, что внутри — неизвестно.

* * *

ИМПЕРИЯ ЕДИНСТВА. РОССИЯ. МОСКВА. СУХАРЕВСКАЯ БАШНЯ. 14 (27) декабря 1917 года.

Полковник Вандам хмуро смотрел в окно. Внизу традиционно бурлил Сухаревский рынок, символически отделенный от башни низеньким заборчиком. Впрочем, заборчик, хоть и был чисто символическим, но никто не решался не только его переступить, но и даже приближаться к нему ближе, чем метров на пять. А те, кто волей случая оказывался в непосредственной близости, чаще всего быстро сплевывали три раза через левое плечо, крестились и поспешно старались отойти подальше.

Что ж, слава чернокнижника Брюса, вновь реанимированная ведомством графа Суворина, наделила это мрачное здание дурной славой, да такой, что случись, не дай Бог, в России революция, то, как подозревал полковник Вандам, Сухаревскую башню снесут, как символ деспотии или еще какой реакции, как снесли ту же Бастилию.

Впрочем, когда сам Вандам выразил эту мысль Государю, тот лишь усмехнулся, сказав: «Люди любят зримые образы, и лучше, чтобы этот зримый образ всего страшного и зловещего был не в Кремле. Придет время, рухнет таинственность и в мрачной Сухаревской башне откроется выставка волнистых попугайчиков. Но, не сейчас».

Что ж, башня, как и сам проект «Зона 51», продолжала существовать и смущать неокрепшие умы в Империи и в мире.

Что находится в Сухаревской башне? Разумеется, она не пустует.

Хотя и сохраняет свои зловещие тайны.

Например, никто не видел, чтобы в мрачную башню кто-либо входил или выходил из нее.

Ну, так для входа-выхода существует подземный ход, ведущий через площадь к обычному дому, который ничем не отличается от соседних.

Что касается содержимого, то, к возможному разочарованию всякого рода шпионов и любителей жаренного, в здании на самом деле находился большей частью всякий хлам, которому не нашлось места в «Бытовом отделе» Хозяйственного Управления Министерства Двора и Уделов. Всякого рода пустопорожние записи рассказов очевидцев о якобы прилетах марсиан и о прочих необъяснимых случаях. Какие-то непонятные образцы и все то, что было собрано многочисленными поисковыми отрядами по всей России, а теперь и по всей Ромее. Ведь, понятное дело, экспедиция на Подкаменную Тунгуску была не единственной. Их около десятка было отправлено по разным регионам, и отчеты о них стекались, кстати сказать, отнюдь не в Сухаревскую башню, а совсем в другое, совершенно неприметное здание с абсолютно неинтересной вывеской, которое располагалось на одной из самых банальнейших улиц Москвы.

Именно там находился настоящий исследовательский центр, изучавший космическую опасность и готовивший свои рекомендации для Государя Императора.

* * *

ТЕКСТ ВИТАЛИЯ СЕРГЕЕВА:

АТЛАНТИКА. ОДИНОКИЙ ПАССАЖИР НА ВЕРХНЕЙ ПАЛУБЕ АРГЕНТИНСКОГО ПАРОХОДА «ЭСПЕРАНСА». 28 декабря 1917 года.

Что же за невезение в этом году! С самого января его ото всюду гонят и не пускают. То лягушатники, как агента бошей. Причем за убийство его читателями немца-полковника! Беда что русской службы. Николашка вообще просил его голову выдать. Но пронесло. Заступились. Выслали в Мадрид, но и оттуда выслали…

Вроде наладилось всё в Штатах. Квартиру хорошую снял, брат к любимому делу пристроил. Решительных товарищей вокруг себя собрал, с нужными людьми договорился. В начале марта даже думал, что скоро будет на родине. Но этот романовский Мишка-наполеончик все надежды обломал! Не видать теперь России! Да в общем-то и не надо! Нет там ничего, о чем бы он жалел! Рабочие — трусы, крестьяне — вообще балласт, про обделавшихся перед царизмом интеллигентишек и буржуев вообще и думать не стоит.

Но ведь он-то думал! И платили ему за эти думы. И всё же по помыслам шло! Рухнул бы в этом году царизм! Поднял бы его уставший от войны и голода народ на штыки! И показал бы он, Лев Давыдович, потом этому самому народу кого и куда…

Да, что уж теперь…

Михаил Романов только по весне верткой змеёй казался. Вон даже о мире запел. Пришлось в «Новом мире» глаза американским товарищам приоткрыть. Но потом, после того неудачного взрыва на русскую Пасху царек озверел. За лето показал, что стоят слёзы дракона! Где теперь Турция? Где хваленый немецкий флот? Где все русские горлопаны либералы, да и социалисты?

Да Яхве с ними!

В мае вспыхнула Франция и он уже намеревался вернуться в Париж, но его друзья из Джойнта вовремя остановили. Так что, голову он снова сберег, но мимо кассы пролетел.

А Старик-то там удачно вписался! Если по Мексике судить, то Ульянов в гору пошел. Исполком Интернационал возглавил, революционной юстицией и милицией верховодит. Когда услышал о высадке его с испанцами в Веракрусе удивился даже. Отгорело там за 9 лет всё. Умнее вроде было в Аргентину или Бразилию уплыть, тем более если уж бросил свою Надю… Но, когда 7 ноября революционная милиция «камрада Ульяни» взяла Мехико, понял, что нужно и ему срочно в Мексику рвануть. И сел же уже на пароход! Да не на тот. Англичане его на Багамах высадили. По тому же французскому доносу! Спасибо родне, сумели где надо слово сказать, и он после недельного плавания вернулся в Нью-Йорк.

Как раз успел к собранию сторонников Революционного Интернационала. Выбран был его секретарем. А месяц назад даже получил полномочия представить верительные грамоты в качестве нового посла Мексики в США. Но снова не срослось. В Белом Доме его приняли, но не Президент. Всего-то советник, полковник Хаус. Они уже как-то виделись у общих друзей. Друзей, кстати с сентября всё менее щедрых. Поговорили. Полковник ясно дал понять, что Вайтхол пока не будет снова публично сторону менять. Пока и посоветовал снова встретится с общими друзьями.

Но на следующий уик-энд его нашли. Пригласили погостить с семьёй в одном поместье. Ната с детьми смогли хорошо отдохнуть. Ему же выпали долгие беседы. Дела в России ему рекомендовали свернуть и подумать кого оттуда можно вызволить из товарищей. Но его талант и стремления ценили и нашли им достойное приложение.

Весь этот месяц он много писал и выступал, разоблачая всю лживость буржуазных потуг о мире. Доставалось и кровавому русскому Михаилу, и президенту Вильсону и европейским прохвостам. Особенно же язвителен он был к близоруким американским социалистам, которые не только не понимали сколь губителен для их общего дела этот торгашеский мир, но и не могли оценить шанса, который открылся для пролетарского дела в Мексике.

Его бурная деятельность не осталась незамеченной. Когда 17 декабря, на следующий день после убийства в Монтеррее президента буржуазной Мексики Каррансы, снова пошел в Госдеп требовать признать его посольские полномочия, его снова выставили. И под предлогом устроенного им скандала, определили в тюрьму, а через неделю выслали как «неблагонадежного иностранца».

Ранее был оговорен выезд поездом. Но Сапата был разбит под Сантильо и не смог с ходу взять Монтеррей, а Вилья, снова забрал под себя всю Чиуауа, но не спешил присоединить свою провинцию к «триумфальному шествию народной власти». Ульянову и Кабальеро не удалось взять север страны.

И вот четвертый день они идут с семьёй на аргентинской посудине под охраной трёх маршалов. Вчера была стоянка в Гаване, Нате даже удалось немного с детьми пройтись, а его не пустили. Впрочем, и проблем с местной таможней или стоящими напротив французским и английским стационарами не было. Новый год они должны встретить уже в Веракрусе, а там уж он покажет, кто в революции прав. А кто Лев! Что ж новый 1918-й точно для него будет удачным! Не зря же его везет к мечте «Эсперанса»!

* * *

ЕДИНСТВО. РОМЕЯ. МРАМОРНЫЙ ОСТРОВ. РЕЗИДЕНЦИЯ ИМПЕРАТОРА. 15 (28) декабря 1917 года.

Закат. Волны лениво накатывали на берег далеко внизу. Из квартиры Их Величеств доносилась романтическая мелодия и пение Императрицы:

— Солнце, небо, звезд сиянье,

Наполняют мир земной,

Всю природу и созданья,

Несказанной красотой!

Ее Величество изволили музицировать.

Звуки рояля демонстрировали всему острову хорошую технику исполнения и прекрасную итальянскую школу вокала.

Что ж, возможно, не случайно Государыня выбрала именно «Иоланту» господина Чайковского. Возможно, бывшая принцесса Иоланда чувствовала какую-то ностальгию по прошлому, тем более что они только недавно вернулись из той памятной поездки в Рим.

Да, чайная «Sala da tè Babington’s», лестница Piazza di Spagna, Квиринальский дворец…

Сплошная романтика.

Не считая политики и прочих бомбистов, которые пытаются тебя убить. Но вряд ли Ее Величество вспоминает сейчас о том ужасе, который им и ей пришлось там пережить.

Впрочем, Наталья Иволгина может лишь гадать. Чужая душа — потемки. Особенно, если это душа царственной особы.

Но, чисто по-женски, Натали понимала Государыню. Любимый муж (а Иволгина видела, что Императрица Мария и вправду безумно влюблена в своего Августейшего супруга) вернулся из дальних странствий и вскоре вновь покинет ее во имя государственных интересов, и Государыня спешила насладиться теми скоротечными минутами счастья, которые ей выпали.

Зазвучало торжественное:

— Прими хвалу рабы смиренной,

мой голос слаб и робок взгляд

Перед Тобою сонм блаженный

и Херувимы предстоят!

Но Ты велик и в снисхожденьи,

Твоей любви пределов нет,

и в самом малом из творений

блестишь, как в капле солнца свет!

Натали вздохнула. А где ее собственное счастье? Милый Анатолий сделал ей повторное предложение, а что она? Нет, не то чтобы она ему опять отказала, но и четкого «да» тоже не сказала.

Мол, как вернетесь, Анатолий Юрьевич, тогда и поговорим об этом.

Сколько раз она проклинала свой практицизм и свою известную осторожность. Она ведь видела, что Емец влюблен в нее словно мальчишка-гимназист! И ей самой он не был так уж безразличен. Хороший человек, умница, настоящий талант, самородок во множестве направлений. Опять же, уже полковник, да еще и с прекрасными перспективами. Любимец Государя Императора! Чего тебе еще нужно, дурочка?

Погибший в четырнадцатом жених давно уже остался в прошлом. Его не вернуть. Да и не так уже болит сердце, присыпанное пеплом времени. Нужно же как-то жить дальше.

Ей уже двадцать пять лет. Старая дева, как сказали бы в прежние времена. Да и в нынешние, это неприлично много. Той же Императрице всего шестнадцать. Понятно, где камер-фрейлина, а где Императрица, но все же…

Все же…

Где сейчас Емец? О чем он думает? Помнит ли ее?

Наверняка.

Натали вспомнила полные отчаяния глаза полковника Емца, когда она вновь не дала своего согласия выйти за него замуж.

Почему?

Она и сама не могла ответить.

Любит ли она его? Ну, он ей точно небезразличен и даже очень симпатичен. Тогда в чем же дело? Ну, уж не в том же, что она потеряет место камер-фрейлины, стоит ей только выйти замуж, верно?

Молодая Императрица пела со всем внутренним восторгом и упоением счастливой женщины:

— Прими хвалу рабов смиренных!

Во прахе мы перед Тобой!

Слава Тебе, Творец всесильный!

Осанна в вышних! Осанна в вышних!

Осанна в вышних! Осанна в вышних!

Ты света истины сиянье,

Слава, слава Тебе, Господь всемогущий!

Хвала Тебе! Хвала Тебе!

* * *

СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ АМЕРИКИ. НЬЮ-ЙОРК. 15 (28) декабря 1917 года.

Аллеи Центрального парка были пустынными в этот час, но это было и к лучшему. Анатолию было о чем подумать и отвлекаться на лишние персоны в поле зрения ему не хотелось.

Собственно, он сюда и пришел для того, чтобы подумать и обдумать. Дело было сложным, а времени практически не было. Да, люди генерала Балдина провели огромную работу, русская разведка была на высоте, и, даже более того, внезапно изумили люди, которые, насколько он знал, вообще не числились в русских спецслужбах и имели совершенно неясный статус. Но эти люди были и, разумеется, на вопросы о себе они бы отвечать не стали. Да, Анатолий не стал бы и спрашивать.

Совершенно очевидно, что его прислали сюда в качестве дирижера операции, которая была заранее подготовлена. Кем? Кем-то. Такие вопросы в имперской разведке задавать как-то не принято.

Итак, что известно на текущий момент?

10 января будущего года главный Шифф празднует свое 70-летие и собирается отпраздновать его со всем шиком и прочими гостями. Как выразился Государь, «на мафиозную сходку прибудут все мафиози целовать перстень крестному отцу». Ну, можно и так образно назвать это событие.

Неважно.

Важно то, что будет помпезное мероприятие на собственной яхте Джейкоба Шиффа…

Задумавшись, Емец не сразу среагировал на появившегося из-за поворота аллеи человека, с которым он фактически столкнулся лицом к лицу.

Наткнувшийся на него человек несколько мгновений пытался что-то сообразить, а затем осклабился:

— Ну, здравствуй, Емец. Вот мы и свиделись…

Глава 16. Подарки к Новому году

СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ АМЕРИКИ. НЬЮ-ЙОРК. 15 (28) декабря 1917 года.

— Ну, что, заморыш благородный? Дуэль? Как говорится, сударь, назовите время, место и вид оружия, которое вы предпочита…

Короткий удар в горло оборвал издевку на полуслове. Поддерживая хрипящего Шкуро, Емец аккуратно опустил того в снег и оглянулся по сторонам.

Никого. Вот и славно. Приложив пальцы к запястью, а затем и к сонной артерии, и убедившись, что его визави мертв, Анатолий быстро обыскал труп. Бумажник, золотые цепочки, кольца, несколько перстней с камнями, бумаги какие-то, ключ, нож за голенищем…

Оглянувшись еще раз, Емец несколько раз ударил этим ножом покойного в область сердца, оставив рукоять торчать из тела. Затем быстро поволок труп по глубокому снегу под кусты. Вывернув демонстративно карманы, сорвав с живота часы с цепочкой и оставив другие явные следы ограбления, Анатолий спешно засыпал своего визави снегом.

Понятно, что труп вскоре найдут, ведь днем тут довольно людно, но это случится наверняка не раньше утра, а Емец к тому моменту уже будет отсюда очень далеко. Да и кто станет его искать? Типичнейшее убийство. Ночь, парк, явные следы разбойного нападения, и последовавшего за ним выворачивания карманов. Полиции в Нью-Йорке заняться больше нечем, как искать очередного обитателя городского дна? Рождество, Новый год на носу. Ладно бы кого приличного зарезали, а так, явный эмигрант, только прибывший в город Большого Яблока в поисках лучшей жизни. А ведь судя по внешнему виду Шкуро, тот отнюдь не процветал в Америке.

Что же касается золота и перстней, то кто знает, что они у него вообще были, ведь по внешнему виду никак не скажешь.

Швырнув последнюю пригоршню снега, скрывая явные следы от волочения тела, Анатолий распрямился, бросив на всякий случай быстрые взгляды вокруг. Но все было тихо.

Что ж, пора и честь знать. По-хорошему, нужно было бы еще для порядка стащить с убитого сапоги, довольно добротные, кстати. Наверняка могли бы приглянуться грабителю из трущоб и их оставлять было не совсем правильным, могущим вызвать сомнения у следователей, но идти по улицам с чужими сапогами было весьма чревато косыми взглядами со стороны полисменов, а бросать их где-то под кустом в парке было опасно. Вдруг первыми найдут не бродяги, а именно полиция? Тогда вопросов на тему инсценировки ограбления наверняка возникнет куда больше. Начнут присматриваться, задавать вопросы. Зачем ему это?

Так что, — нет, придется оставить все как есть.

Критически оглядев место «дуэли», Емец тихо процитировал:

— Оставьте эти благородные благоглупости, Анатолий Юрьевич. Шкуро — изменник и недостоин честного поединка. Устраните его, способом, который сочтете нужным.

Мысленно кивнув Императору, а затем бросил на прощание обернувшись к кустам.

— Вот ты и сдох, Шкура. Сдох, как собака. Пусть награбленное золото Туккума послужит тебе утешением в Аду…

И не оглядываясь, пошел прочь полковник Емец, офицер по особым поручениям Государя Императора.

* * *

СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ АМЕРИКИ. НЬЮ-ЙОРК. 16 (29) декабря 1917 года.

Порт Нью-Йорка не спал ни днем, ни ночью. Главные ворота Америки работали на всю мощь, да так, что только и успевай крутить головой по сторонам. Не очень-то здесь жалуют зевак и растяп. Попал под груз или колеса — так тебе, дураку, и надо. Другим будет наука.

Да, и, вообще, не очень-то тут привечали чужих, тех, что суют нос не в свои дела. Все здесь давно поделено и схвачено, все вопросы решают совсем другие люди — главы профсоюзов, боссы организованной преступности, чиновники мэрии да руководители порта.

Впрочем, Емец совершенно не собирался проверять на себе правдивость пословицы про то, что любопытство губит кота. Во всяком случае сейчас, все эти криминальные отношения его интересовали лишь как средство и возможность чем-то помочь делу, ради которого он уже который день ходит кругами по местным причалам, ангарам, складам и пакгаузам. Благо, люди генерала Балдина смогли отрекомендовать его нужным персонам, да так, что вопросов ему никто не задавал. Хотя, документы и легенда нахождения его здесь были в полнейшем порядке.

Заметив знакомую фигуру, Анатолий неспешно подошел и попросил прикурить. Гендель поднес спичку к папиросе и негромко доложил:

— Аппарат уже установили.

— Пути отхода?

— Один готов, над остальными работаем.

— Завтра в пять вечера у Карла.

— Я буду.

Поблагодарив за возможность прикурить, Емец двинулся дальше, все так же никуда не спеша. У куда ему спешить? Тут и так суета сует.

Мимо него с грохотом прокатил грузовик, груженный какими-то ящиками. Портовые грузчики катили перед собой какие-то бочки, слышались соленые словечки, обильно перемежающиеся отборной руганью на разных языках.

Вавилон и его столпотворение.

Всюду сновали чумазые оборванные мальчишки всех возрастов, которые тоже что-то катили, тащили, крали, и делали все то, что делают в их годы все мальчишки, которым не повезло родиться на дне социальной лестницы, но которым все же повезло сохранить свои силы, руки и ноги к этому возрасту.

* * *

ИМПЕРИЯ ЕДИНСТВА. РОМЕЯ. КОНСТАНТИНОПОЛЬ. ОСОБНЯК КАМЕР-ФРЕЙЛИНЫ НАТАЛЬИ НИКОЛАЕВНЫ ИВОЛГИНОЙ. 17 (30) декабря 1917 года.

Натали с ненавистью смотрела на кипу бумаг, которые ей предстояло разобрать. Отчет о выпуске «Женской газеты» в Ромее и России, последняя редакция поздравительного слова Ее Величества в связи с близящимся Ромейским Новым годом, отчет о выпуске газеты «Sguardo femminile» в Италии и Европе, письмо графа Жилина, письмо синьоры Доленс, согласование финансовых ассигнований на развитие организаций суфражисток в Европе, тайные счета для финансирования суфражисток в Великобритании, где на них идет настоящая охота, контакты с женскими партиями в России и консультации об их участии в предстоящих выборах в Госдуму, а главное, об их политической позиции и степени лояльности царствующему Дому. Открытой лояльности и фактической. Работа по созданию Всемирного женского союза. Это, и многое другое.

Десятки и сотни дел. Она уже все чаще проводит время вне Мраморного острова, хотя Императрица явно не в восторге от этого. Разумеется, у Ее Величества два десятка фрейлин, но доверенных из них не так уж и много, а дела нужно решать, и остров не лучшее место для оперативного решения вопросов. На остров уже тянут телеграфный кабель, но пока его нет, приходится курсировать между Мраморным островом и Константинополем, а это не так уж и близко, как может показаться.

В общем, опять Натали засиделась допоздна, а протокол безопасности прямо запрещал ночные плавания без особой на то необходимости. Но завтра, завтра она обязательно должна отправиться к Ее Величеству. Негоже заставлять Государыню встречать Новый год без своей камер-фрейлины.

И пусть в России еще рано праздновать, но в Ромее он уже наступает, да и в родной Ее Величеству Италии тоже.

А пока, пока…

Несколько секунд Натали смотрела на кипу документов перед собой, затем, решительно отодвинув эту угрожающую гору, достала из папки чистый лист бумаги и макнула перо ручки в чернильницу.

Если не сейчас, то, когда?

* * *

СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ АМЕРИКИ. НЬЮ-ЙОРК. 17 (30) декабря 1917 года.

Бродвей сиял праздничными огнями. В тепле ресторанов и кафе играли музыканты и целые оркестры, танцевали пары, праздная публика начинала своей очередной вечер наслаждений и утех, обильно приправленный ощущением праздничной суеты. Только-только приличные люди начали отходить от Рождества, а тут уж и Новый год близится. Пусть не такой уж большой праздник, но когда душе хочется праздника, то тут впору и начать отмечать День приятного вечера, не то что Новый год.

Тем более что войне явно конец и это чувство лишь добавляло градусов веселью и ожиданию лучшей жизни.

Анатолий в прекрасном деловом костюме, чашка изысканного кофе, гаванская сигара. Скучающие глаза пробегают заголовки газеты. В основном новости об американских делах, биржевые котировки, громкие контракты, взаимные обвинения в коррупции, премьера в Мюзик-Холле, пикантный скандал с сенатором и какой-то певичкой. Из международных дел вскользь упоминаются лишь мирные переговоры в Стокгольме, затянувшаяся война в Мексике, да продолжающаяся операция по умиротворению в Ирландии, которая пока проходит для британцев все так же безуспешно.

И в этих вопросах большинство респектабельных газеты было более-менее единодушно — в Мексике давно пора навести порядок, Ирландия должна получить независимость, а сама Британия должна наконец согласиться с тем, что право народов на свободную торговлю — это такое же неотъемлемое право, данное Господом Богом, как и право на свободу.

В общем, ничего нового и выдающегося.

Шуберт появился, как всегда, вовремя и так же демонстрировал окружающим свой безупречный и уточненный стиль.

— Добрый вечер, мистер Крамер.

Емец вежливо приподнялся и указал на стул напротив себя.

— Добрый вечер, мистер Крус. Рад вас видеть. Присаживайтесь.

Они пожали друг другу руки и заняли свои места. Подождав, пока Шуберт сделает заказ, Анатолий поинтересовался:

— Как наш контракт на поставку кукурузы?

Шуберт вздохнул:

— Это оказалось сложнее, чем ожидалось, мистер Крамер. Зима, дороги занесены снегом, организовать требуемое количество поставок кукурузы с фермерских складов не так-то и просто. Пока мы договорились лишь об одной партии.

Емец нахмурился.

— Это скверно, мистер Крус. Очень и очень скверно. Это ставит под угрозу выполнение всего контракта. Если мы опоздаем, то эта кукуруза уже будет заказчику совершенно ни к чему.

— Я это понимаю, мистер Крамер. Делаем все, что только возможно. Но, по крайней мере, одна партия у нас будет практически гарантировано.

— Это огромный риск! Заказчика одна партия может и не устроить! Мы не должны так рисковать, ведь речь идет о нашей деловой репутации!

Шуберт закивал, соглашаясь:

— Да, мистер Крамер, я это прекрасно осознаю. Но, смею заметить, что вы еще не видели спецификацию на эту партию кукурузы.

Анатолий хмуро кивнул и протянул руку:

— Что ж, порадуйте меня хоть чем-то, мистер Крус.

Бегло просмотрев бумаги, он с сомнением покачал головой:

— Не слишком ли все хорошо? Не пытается ли нам продать контрагент бракованную партию под видом высококачественной кукурузы?

— Не волнуйтесь, мистер Крамер. Наши консультанты проследят за качеством и своевременностью поставок. Все будет вовремя и надлежащего качества. Не сомневайтесь. Я отвечаю.

— Ну, полагаюсь на вас, мистер Крус.

* * *

ИМПЕРИЯ ЕДИНСТВА. РОМЕЯ. КОНСТАНТИНОПОЛЬ. МАЛЫЙ ИМПЕРАТОРСКИЙ ДВОРЕЦ. 18 (31) декабря 1917 года.

Ольга Александровна устало отложила бумаги. Сегодня было много работы.

Подготовка к Всеправославному Собору, интриги вокруг предстоящей смены персоны Вселенского патриарха, необходимость определить на эту должность лояльную брату кандидатуру. При этом важно не оттолкнуть от себя другие Церкви, и, в первую очередь, греческую, поскольку с Элладой отношения остаются крайне неоднозначными, а важность Греции для обороны и безопасности Ромеи, да и всей Малой Азии, трудно переоценить. Опять же, нынешнего Вселенского патриарха Германа V нужно так пристроить, чтобы он в последствии не стал главной проблемой между Ромеей и Элладой, между Церковью-Матерью Константинопольской патриархией и ее дочерней Элладской Церковью. А тут отношения весьма и весьма непростые, включая вопрос неурегулированности подчинения множества епархий, находящихся на севере Греции и вошедших в состав Эллады в результате присоединения этих территорий по итогам Балканских войн. Что уж говорить о «Новейших землях» Ионии, которые вошли в состав Греции лишь в этом году?

И тут важно было сделать все аккуратно, взвешенно, постараться никого лишний раз не обидеть, кого надо задобрить, но, кое кого и одернуть, однако же и тут следовало действовать аккуратно, дабы не вызвать громкого скандала. И это при том, что даже слепцам было очевидно, что идет русификация и самой Константинопольской патриархии, и поста Вселенского патриарха. Последнее обстоятельно (да и первое, что греха таить), вызывало у многих иерархов глухой ропот и сопротивление разной степени явности.

Вселенский патриарх, Константинопольская, Русская, Антиохийская, Иерусалимская поместные Церкви. Добавим сюда Грузинскую, Армянскую, Ассирийскую, приправим мусульманами разных конфессий, всякого рода иудеями и прочими, и мы получим такой перегретый региональный котел противоречий в Единстве, который может взорваться в любой момент. И это, не вспоминая об Элладской Церкви, Румынской Церкви, до сих пор не снятой анафеме с Болгарской Церкви, да и скрытое могущество русских старообрядцев не стоит сбрасывать со счетов…

А тут еще новая директива от царственного брата — обеспечить поддержку на Вселенском Соборе перевода всех православных Церквей на Новоюлианский календарь. Вот, мол, расчеты и прикидки.

Спасибо, братец, удружил! Без этого было мало печали!

Порой, в моменты особой усталости, она ловила себя на легкой ностальгии по прежним временам, когда она всего лишь была дочерью Самодержца Всероссийского, потом всего лишь сестрой Императора. Мелкие заботы и бытовая суета.

Но тосковала ли она по тем временам? Однозначно, нет.

Ведь это только романтические дурочки полагают, что быть Великой Княжной, тем более дочерью Императора, это такая несусветная и сказочная привилегия — балы, путешествия и прочие радости бытия. Отнюдь-отнюдь. Начиная с того, что царственный Папа не баловал своих детей и воспитывал в строгости всех, включая девочек, да и Мама отнюдь не славилась своим либерализмом в этих вопросах. Заканчивая тем, что судьба женщин в современном мире весьма часто зависит (или зависела, но это пока больше разговоры), от воли мужчин, особенно, если этот мужчина — Государь Император. И тут его дочь или сестра становятся во многом заложницами его державной воли и государственных интересов. Так, ее первый, ужасный и несчастливый брак с принцем Петром Александровичем, герцогом Ольденбургским, был сущим кошмаром, а состоялся он по настоянию Мама — Вдовствующей Императрицы Марии Федоровны и царственного брата Николая, на которого Мама и решительным образом повлияла в этом вопросе.

Пятнадцать ужасных и несчастливых лет. Тоски и ожидания, пока, наконец, в августе прошлого года Николай Второй не соблаговолил в конце концов утвердить определение Святейшего синода, признававшее её брак с принцем Ольденбургским расторгнутым. И вот уже в ноябре она выходит замуж за офицера Кирасирского полка Николая Куликовского, столько лет ждавшего ее свободы, а уже в декабре она наконец-то она узнала о том, что у них будет малыш.

Лишь одно сильно смущало Ольгу — ощущение приближающейся всеобщей беды. Имперский паровоз явно близился к развилке, главный путь которой обрывался на краю разрушенного моста. И царственный машинист не желал ничего видеть вокруг себя.

В конце февраля 1917-го стало ясно, что катастрофа неизбежна, но каким-то промыслом Божьим, случилось чудо и Россия обошлась лишь потрясением и сменой Царя, который сумел в последний момент перевести стрелки, уводя державный локомотив от пропасти.

Ольга смотрела в окно, туда, где за дворцовым парком, виднелись праздничные огни Константинополя. Город готовился к своей первой встрече Нового года в качестве столицы новой Ромеи. Кто мог ей сказать в новогоднюю ночь 1917-го года о том, что окажется почти хозяйкой в этом дворце? Да, операция готовилась, Ольга знала об этом, но она слабо верила, что Николай сможет взять Царьград. Наоборот, эта операция очень пугала ее. Состояние армии было плохим, дисциплина падала, росли революционные настроения, и Ольга самым серьезным образом опасалась того, что Босфорская операция обернется катастрофой куда большей, чем поражение в Русско-японской войне и та же Цусима. И что катастрофа эта неизбежно обернется революцией, даже если революция, по какой-то необъяснимой причине, не случится до того.

Но, революции не случилось. Вернее сказать, ее царственный брат Михаил и есть самая настоящая революция. Да, он, вне всякого сомнения, великий человек!

И вот теперь, глядя на огни Константинополя, она может смело загадывать свои желания. И пусть до Рождества остается еще несколько дней, но, в конце концов, в Ромее сейчас предновогодняя ночь, а если реформа календаря состоится, то уже следующее Рождество весь цивилизованный мир, включая Россию, будет отмечать одновременно.

Она встала из-за рабочего стола и подошла к окну, глядя в ночь.

Пора возвращаться домой, в квартиру. Опять она не уложила спать Тихона. Государственные дела отнимают часть внимания у ее сына. Но, хотела бы она вновь стать обыкновенной Великой Княгиней и просто устраивать званые ужины, балы и прочее, что требуют приличия высшего света?

Вероятно, нет. После этих безумных месяцев борьбы и интриг, она почувствовала вкус государственной власти, почувствовала, что значит иметь возможность не только рассуждать, но и делать, творить. Лиши сейчас ее этого чувства, и она захиреет, словно роза, без солнца и полива.

Позади открылась дверь.

— Любовь моя, ты спать собираешься?

Ольга улыбнулась и ответила не оборачиваясь.

— Да, Николя. Сегодня было очень много работы, но я вроде основные дела закончила.

Граф Куликовский подошел сзади и обнял жену. Она ощутила его горячее дыхание на своей шее.

— Так ты планируешь спать, любовь моя?

— Как там Тихон?

— Разумеется, наш сын давно спит. Чего и тебе желаю. Время уж не детское.

— А который час?

— Без пяти минут полночь. Сегодня в Ромее Новый год, а ты вся в делах…

Ольга обернулась и едва слышно прошептала:

— Сударь, предложите даме бокал вина…

— С превеликим удовольствием, сударыня…

Оторвавшись наконец от жены, граф Куликовский открыл бутылку вина. И вовремя, ибо часы уже почти показывали полночь. На длинные тосты времени уже не оставалось:

— С Ромейским Новым годом, любовь моя!

— С Ромейским Новым годом, любимый! Пусть все будут счастливы и здоровы! За Тихона!

Звон бокалов совпал с боем часов. За окном взлетел в небо первый залп праздничного фейерверка.

Он:

— Пойдем, любовь моя, время дарить друг другу подарки.

Она:

— Пойдем. Некоторые тебе точно понравятся.

Они вышли и тихо закрыли за собой дверь кабинета.

В Ромее, Европе и мире наступил 1918 год.

* * *

СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ АМЕРИКИ. НЬЮ-ЙОРК. 28 декабря 1917 года (10 января 1918 года).

Оскар Гримм, стоя у леерного ограждения, задумчиво курил трубку. Зимняя морось и хмурое небо никак не отражались на суете порта и его служб. Сновали туда-сюда буксиры, работали водолазы, то и дело погружаясь в воду с пыхтящего недалеко от причала баркаса, входили и выходили из акватории суда и корабли разного тоннажа, шныряли и кричали чайки. Не так далеко, всего в паре кабельтовых, начинались частные причалы, где швартовалась публика почище, но зимой там всегда было малолюдно, ведь среди приличной публики найдешь мало желающих выходить в море зимой, да ее в такую промозглую погоду.

Но это обычно. Это не сегодня. Сегодня же вокруг частных причалов суета. Точнее, вокруг белой и роскошной яхты «Царь Соломон», принадлежащей Джейкобу Шиффу. Сегодня у старика юбилей. Семьдесят лет, на секундочку, как говорят в солнечной Одессе. Прибудут весьма и весьма значимые люди и отнюдь не босяки. Босяков туда не пускают. Таки имеют право.

Много богатых и влиятельных гостей, роскошных подарков, витиеватых и нередко подобострастных поздравлений.

Все спешат. Нужно успеть попасть на борт. Ожидается скорый выход в море. Лишь ждут сумерек, чтобы зажечь праздничную иллюминацию. Кто опоздает на этот праздник жизни, тот и останется за бортом.

Кому-то не повезет.

Оскар Карлович бросил взгляд на небо. Да, уже надвигаются сумерки. Вон и водолазы заканчивают свою работу. Пора и ему собираться.

Выбив трубку от остатков сгоревшего табака, мистер Джек Джонс покинул палубу китобоя.

* * *

СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ АМЕРИКИ. НЬЮ-ЙОРК. 28 декабря 1917 года (10 января 1918 года).

На палубе зазвучал оркестр и роскошная белая яхта, отдав концы, отошла от стенки причала. Играла веселая музыка, махали руками отплывающие провожающие, «Царь Соломон» покидал частную зону и выходил в открытую акваторию залива Аппер-Бей. Впереди гостей ждало незабываемое, полное впечатлений путешествие, достойное юбилея великого Джейкоба Шиффа.

Устремились прочь от причала самые расторопные репортеры светской хроники, спеша донести до своих редакций и читателей самые свежие новости и сплетни из жизни сильных мира сего. Что ж, вопреки ожиданиям многих, никаких жаренных скандалов при отплытии не случилось, а на борт репортеров не пустили.

Так что, одни спешили рассказать миру хоть что-то, другие же, пока не спешили уходить, безнадежно глядя вслед уходящей яхте. Мало ли, вдруг случится чудо, и кто-то там поскользнется, да за борт выпадет? Хоть какая-то новость будет…

Но, яхта уверенно сделала разворот и набирая ход устремилась вдаль, не суля зевакам никакого интересного зрелища. Обогнав по пути пароход «Любава» под русским флагом, «Царь Соломон» не стал размениваться на приветствия. Точнее, приветствия были. В виде издевательских выкриков и веселья в адрес русских. На какое-то время это стало главным развлечением на борту и мало кто обратил внимание на идущее встречным курсом небольшое китобойное судно.

И лишь когда китобой явно взял курс на сближение, капитан яхты сделал гудок о приоритетности своего судна. Однако, идущий навстречу не спешил менять свой курс, а движущийся с другой стороны русский не давал свободы маневра для яхты.

Неожиданно, на гражданской яхте вдруг зазвучал сигнал тревоги, и вышколенные матросы стали спешно расчехлять пару спаренных пулеметов на носу судна, явно намереваясь показать китобою, у кого тут приоритет.

Но и те оказались не лыком шиты, спешно сбрасывая брезент с установленного на палубе торпедного аппарата. «Китобои» успели первыми и одна за одной торпеды устремились в сторону яхты.

Взрыв, еще один, еще один, но дальше. И вот рядом горят «Царь Соломон» и «Любава», причем на «Соломоне» пожар был куда серьезней, за счет меньших размеров и двух попаданий. Начался хаос. На борту горящих судом забегали люди, яхта наполнилась паническими криками, с берега устремились к месту событий пожарные и катера береговой охраны.

От «китобоя» отвалила паровая шлюпка и устремилась прочь, стараясь оторваться от преследования. Сам же китобой, начал развивать ход и явно устремлялся на таран «Царя Соломона».

Взрыв, еще один, еще…

Глава 17. Эпилог: начало новой эпохи

ИЗ СООБЩЕНИЯ ИНФОРМАЦИОННОГО АГЕНТСТВА PROPPER NEWS. 30 декабря 1917 года (12 января 1918 года).

НЬЮ-ЙОРК. Продолжается расследование одного из самых резонансных террористических актов нашей эпохи, по масштабам жертв могущий сравниться разве что с октябрьским взрывом в Лондоне, когда погиб, в числе прочих, сам король Георг V, и майским взрывом этого же года в Москве, когда погибли большое количество представителей самой высшей аристократии, включая членов русской императорской фамилии, генералов и прочих лиц. Во всех указанных случаях счет погибших шел на сотни.

В случае же взрывом в гавани Нью-Йорка речь идет о меньшем количестве погибших, но по своим масштабам этот террористический акт, вне всякого сомнения потрясет весь мир и, особенно, его деловую часть.

Расследование еще продолжается, тела погибших продолжают извлекать из воды, но уже совершенно ясно, что сообщество крупнейших бизнесменов мира потеряло очень и очень многих виднейших своих представителей. Уже понятно, что семейство Шиффов погибло практически полностью, как и многие другие из тех, кого принято было неофициально именовать тузами, акулами, и даже «тайным мировым правительством».

Но оставим в стороне досужие вымыслы и остановимся на фактах, которые известны на данный момент.

Итак, вечером, 10 января этого года, яхта «Царь Соломон», имея на борту, многих представителей финансовых и промышленных воротил Америки (и не только), вышла в море для празднования 70-летнего юбилея самого Джейкоба Шиффа. В какой-то момент наперерез яхте устремилось китобойное судно, на борту которого оказался установленным торпедный аппарат, из которого и был произведен залп по яхте.

Учитывая, что торпедный аппарат был устаревшей конструкции, а квалификация стрелков была явно недостаточной, то из выпущенных в упор торпед, в яхту попало только две, а одна угодила в проходящий параллельным курсом русский пароход «Любава». На обоих судах случился пожар.

Видя, что цель все еще остается на плаву, борт «китобоя» покинула большая часть команды, а два смертника повели свое судно на таран, что им с успехом и удалось сделать. Последовавшая за столкновением серия взрывов окончательно отправила на дно «Царя Соломона» и большую часть его пассажиров.

Спасательные операции начались немедленно, в которых были задействованы все портовые службы. Особенно отличилась команда русского парохода «Любава», которая несмотря на собственные повреждения и борьбу с пожаром, а также наличие убитых и раненых на борту, тем не менее тут же включилась в спасение уцелевших членов экипажа и пассажиров «Царя Соломона».

Береговой охране, после погони и перестрелки, удалось захватить паровую шлюпку с террористами. Пока об их допросах мало что известно, кроме того, что они оказались мексиканскими анархистами, борющимися таким образом против власти мирового капитала вообще и против проклятых «гринго» в частности.

Стоит ли говорить, что эта новость вызвала бурю негодования в американских газетах, где все чаще стали раздаваться голоса с требованиями похода возмездия в Мексику?

Новость дополнена в 18:31: Сообщают, что в мэрии Нью-Йорка сейчас проходит торжественный прием и чествование мужественного экипажа русского парохода «Любава», который проявил неподдельный героизм во время спасательной операции.

Мы будем следить за развитием событий.

* * *

ТЕКСТ ВИТАЛИЯ СЕРГЕЕВА:

Речь Председателя Исполкома Социалистического рабочего интернационала, Верховного комиссара народной милиции Мексики камарадо Владимиро Элиас Ульяни де Бланко (дона Ленино д’Эрбенвилля) на торжественном митинге перед членами СРИ, «Дома рабочих мира», «Союза крестьян, пеонов и поденщиков», бойцами и командирами Революционной Крестьяно-Рабочей Красной армии. Мехико. 30 декабря 1917года.

Товарищи! Рабочие, крестьяне, революционные социалисты, коммунисты и анархисты!

Уходящий 1917 год был кровав и труден, но он навсегда войдет в летопись борьбы пролетариата и всех трудящихся за справедливое общественное устройство! Это год трёх революций! Первую в считанные дни утопил в крови русский царизм, вторая была подавлена в Париже объединенными усилиями всех ведущих капиталистических стран. Третья развертывается сейчас в Мексике и охватила уже весь центр и юг страны. Народная власть триумфально шествует по стране и можно говорить уверенно, что ни границы, ни сопротивление буржуазии её не остановит!

В чем же причина наших побед и поражений? Почему народная революция побеждает в слаборазвитой в Мексике, но проиграла в измученных империалистической войной, развитой буржуазной республиканской Франции и среднеразвитой монархической России?

Мы знаем, что революции неизбежны, они естественная ступень развития общества. Карл Маркс указал нам признаки приближения революции. Революционная ситуация складывается там и тогда где верхи не могут управлять по-старому, а низы уже не хотят жить по-старому. При этом революционный класс должен быть готов к отчаянной самоотверженности в борьбе со старым режимом. Все эти признаки были в России в марте и во Франции в мае уходящего года.

Измученные войной и голодом рабочие Петрограда первыми подняли революционное знамя. Этим порывом сразу же воспользовалась русская буржуазия. Именно она с первых часов выступления захватила руководство революцией. Почему это произошло? Почему революционные пролетарские партии не смогли возглавить движение? Ответ прост: в предшествующие годы царский режим безжалостно вычищал, убивал и отправлял в ссылку за любой призыв о правах рабочих, за призыв к наделению землёй крестьян и немедленному прекращению войны! В дни революции в столице России не было и десятка большевиков или анархистов. Питерских социалистов представляли только фракции соглашателей и оборонцев, которые послушно плелись в обозе русской парламентской буржуазии.

Нельзя отрицать буржуазный характер русской революции. Можно ли было русским рабочим отказаться от восстания? Стоило ли выступать под буржуазными лозунгами и за интересы буржуазии? Мы, марксисты, имеем ясный ответ на это вопрос. Стоять в стороне было нельзя!

В таких странах, как Россия, рабочий класс страдает не столько от капитализма, сколько от недостатка развития капитализма. Рабочий класс безусловно заинтересован поэтому в самом широком, самом свободном, самом быстром развитии капитализма. Рабочему классу безусловно выгодно устранение всех остатков старины, мешающих широкому, свободному и быстрому развитию капитализма. Буржуазная революция есть именно такой переворот, который всего решительнее сметает остатки старины, остатки крепостничества (к этим остаткам принадлежит не только самодержавие, но и монархия), который всего полнее обеспечивает самое широкое, свободное и быстрое развитие капитализма.

Поэтому буржуазная революция в высшей степени выгодна пролетариату. Буржуазная революция, безусловно, необходима в интересах пролетариата. Чем полнее и решительнее, чем последовательнее будет буржуазная революция, тем обеспеченнее будет борьба пролетариата с буржуазией за социализм. Только людям, не знающим азбуки научного социализма, этот вывод может казаться новым или странным, парадоксальным. Но мексиканская революция прекрасно этот вывод подтвердила!

А из этого вывода, между прочим, следует и то положение, что, в известном смысле, наиболее полная буржуазная революция более выгодна пролетариату, чем самой буржуазии. Именно вот в каком смысле несомненно это положение: буржуазии выгодно опираться на некоторые остатки старины против пролетариата, например, на монархию, на постоянную армию и т. п. Буржуазии выгодно, чтобы буржуазная революция не смела слишком решительно все остатки старины, а оставила некоторые из них, т. е. чтобы эта революция была не вполне последовательна, не дошла до конца, не была решительна и беспощадна.

Буржуазии выгоднее, чтобы необходимые преобразования в буржуазно-демократическом направлении произошли медленнее, постепеннее, осторожнее, нерешительнее, путем реформ, а не путем революции; чтобы эти преобразования были как можно осторожнее по отношению к «почтенным» учреждениям крепостничества (вроде монархии); чтобы эти преобразования как можно меньше развивали революционной самодеятельности, инициативы и энергии простонародья, т. е. крестьянства и особенно рабочих, ибо иначе рабочим тем легче будет, как говорят французы, «переложить ружье с одного плеча на другое», т. е. направить против самой буржуазии то оружие, которым снабдит их буржуазная революция, ту свободу, которую она даст, те демократические учреждения, которые возникнут на очищенной от крепостничества почве.

Наоборот, рабочему классу выгоднее, чтобы необходимые преобразования в буржуазно-демократическом направлении прошли именно не реформаторским, а революционным путем, ибо реформаторский путь есть путь затяжек, проволочек, мучительно-медленного отмирания гниющих частей народного организма. Именно таков путь «освобожденчества»! От этого гниения страдает прежде всего и больше всего пролетариат и крестьянство. Революционный путь есть путь быстрой, наименее болезненной по отношению к пролетариату операции, путь прямого удаления гниющих частей, путь наименьшей уступчивости и осторожности по отношению к монархии и соответствующим ей омерзительным и гнусным, гнилым и заражающим воздух гниением учреждениям… Преобразование экономического и политического строя России в буржуазно-демократическом направлении неизбежно и неустранимо. Нет такой силы на земле, которая могла бы помешать такому преобразованию. Но из сочетания действия наличных сил, творящих это преобразование, может получиться двоякий результат или двоякая форма этого преобразования. Одно из двух: 1) или дело кончится «решительной победой революции над царизмом» или 2) для решительной победы сил не хватит, и дело кончится сделкой царизма с наиболее «непоследовательными» и наиболее «своекорыстными» элементами буржуазии. Все бесконечное разнообразие деталей и комбинаций, предвидеть которые никто не был в состоянии, свелось в России, в общем и целом, именно ко второму исходу.

Русская буржуазия предпочла путь реформ, путь михайловского «освобождения» и царелюбивого «служения». Бросив пролетариат на казачьи шашки и гвардейские штыки, русские буржуа просто стремились выторговать себе лучшие условия перед царским режимом. Сменивший на троне потерявшего хватку святошу Николая-кровавого, наполеончик Михаил-вешатель наглядно показал, что в России господствует хоть слабый капиталистический, но зато сильный военно-феодальный империализм.

Романовский империализм лживый и беспринципный, готовый ради своей власти и мошны не щадить собственный народ, ни женщин, ни детей, ни противника, ни союзников. Придя в марте под лозунгами мира, земли и прав трудящихся, русский Луи Бонапарт не дал народу ни первого, ни второго, ни третьего! Уже в июне Михаил Романов начал беспощадную войну, и начал её не с декларируемых врагов, а с народа союзной Франции. Русские штыки, вместе с штыками английскими и немецкими утопили в крови Новую Парижскую Коммуну. Задушили революцию первой сделавшую реальные шаги к прекращению Мировой Войны, достижению реальной социальной справедливости.

Капитализм объединился и первым начал войну против пролетариата. Мировая буржуазия встала под реакционные знамена монархо-либертизма[1], встала, не взирая, на разделявшие их народы окопы. Тогда, на баррикадах Парижа, у нас не было шансов победить. У наших врагов было не только военное превосходство, но и была организованная сила, сплоченная вокруг неомонархизма и освобожденчества. Нам же только в Париже удалось объединить силы в Революционном Социалистическом Интернационале — Международном союзе борцов за лучшее будущее человечества.

Искры Коммуны разлетелись по всему свету, её огонь породил наш Интернационал. Сегодня РСИ — та сила, которая готова сплотить и вести все революционные силы в любой точке мира к народной революции, свержению буржуазного уклада и государства. Без наличия такой силы нельзя представить победу социалистической революции.

Залог победы мировой революции — в вовлечении огромных масс населения Земли в революционное движение, в соединении борьбы трудящихся классов за социализм с борьбой народов за национальное и социальное освобождение, единстве мирового революционного движения, верности идеям первого Интернационала и пролетарского интернационализма.

Но социалистическая революция не может победить сразу, одним порывом, и во всем мире. Капитализм хорошо организован и нам нужно искать в его цепи слабейшее звено. Россия не была таким звеном. Ещё год назад я писал, что не надеюсь дожить до победы в ней социализма. Нельзя надеяться победить в стране пусть и не передовой экономически, но крепкой в собственной дикости. Без победы над самодержавием и произволом, без установления демократических свобод и свержения царизма надеяться на социалистическую революцию в России невозможно!

Страны с развитой буржуазной промышленностью тоже устойчивы в защите капитализма. Даже Франция, ослабленная войной и имеющая давние революционные и парламентские традиции, не смогла вырваться из порочного круга. Такие страны буржуазия готова защищать всем миром, не взирая на собственные противоречия!

Только страны давно и решительно порвавшие с монархией, вытравившие её социальные и идеологические основы, но не ставшие еще на пути монополизма и империализма и отдаленные от его центров, пусть и не сильные экономически, но с уже достаточно большим и развитым пролетариатом, имеют сегодня шанс на победу социалистических сил. Подготовленная многолетней революционной борьбой Мексика сегодня есть мировой форпост революции! Революции ещё не потушенной в Европе и уже охватившей Индию и Китай, Судан и всю британскую Восточную Африку.

В отличие от лицемерно замирившихся «без аннексий и контрибуций» капиталистов, укрепляющих и возрождающих монархии в Европе, народы Африки, Азии и Латинской Америки решительно борются за подлинный мир и демократию. Именно эти народы и трудящиеся развитых стран реально противостоят «мировому капиталистическому царизму» и способны одержать решительную победу над ним. Этот год подтвердил что, такой победоносной силой не может быть крупная буржуазия, помещики, фабриканты, «общество», идущее за освобожденцами[2]. Мы видим, что они даже и не хотят решительной победы. Мы знаем, что они не способны, по своему классовому положению, на решительную борьбу над царизмом: слишком тяжелым ядром на ногах является частная собственность, капитал, земля, чтобы идти на решительную борьбу. Слишком нужен им царизм с его полицейски-бюрократическими и военными силами против пролетариата и крестьянства, чтобы могли они стремиться к уничтожению царизма. Нет, силой, способной одержать «решительную победу над царизмом», может быть только народ, то есть пролетариат, крестьянство и пеонство[3], если брать основные, крупные силы, распределяя сельскую и городскую мелкую буржуазию (тоже «народ») между тем и другим. «Решительная победа революции над царизмом» есть революционно-демократическая диктатура пролетариата и крестьянства, ведомых самоотверженным и монолитным союзом всех революционных социалистов мира.

Мы знаем, что буржуазии страшен такой союз. Мы ясно видим, что шумиха вокруг взрыва яхты с кучкой американских финансистов в бухте Нью-Йорка превращается в антисоциалистическую, антимексикансую истерию. Мы решительно отмежевываемся от всех обвинений в этом взрыве. Индивидуальный террор — не наш метод. Мы боремся не с отдельными буржуями, а со всем классом капиталистов! От гибели одного или нескольких из них нет никакой пользы для нашего дела! Выгодоприобретателей случившегося следует искать в богатых особняках Лондона, Орлеана и самого Нью-Йорка! Но сегодня, после года ожесточенной классовой борьбы мы готовы ответить на все посягательства на нашу революцию!

Великий русский революционер Михаил Бакунин[4] писал что «революция никогда не успокоится, пока не разрушит старого одряхлевшего мира, и не создаст из него нового прекрасного мира!» Здесь в Мехико мы с вами прочно встали на этот беспокойный путь! Новый год — год 1918-й — будет годом нашей победы! Победы трудящихся Мексики, а потом и всего мира! Пролетарии всех стран — объединяйтесь! Сим победим!

СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ АМЕРИКИ. НЬЮ-ЙОРК. 31 декабря 1917 года (13 января 1918 года).

Ничем не примечательный вечер. Грязный снег скрипит под ногами. По унылым грязным улицам спешат прохожие, едут автомобили, гремят грузовики. Нередки и местные извозчики, пусть их меньше чем в Москве, но транспорта на лошадиной тяге хватает и в Нью-Йорке.

Утихли праздники. Утихли страсти. Отгремели взрывы и скандалы.

Сегодня они впервые соберутся вместе после всего произошедшего. Он, его композиторы и Гримм. В узком кругу, не привлекая особого внимания. У них сегодня свой маленький праздник — в России Новый год. Не Рождество, конечно, но после успешно выполненной работы грех не пропустить рюмочку-другую.

Подарков не будет. Да и какие тут могут быть подарки? Хорошо, что все закончилось хорошо.

Без накладок, конечно же, не обошлось.

Привинченные к днищу яхты бомбы, когда надо не взорвались, пришлось раньше времени выпускать бешенных мексиканцев, а с ними одни хлопоты. Благо на торпедном аппарате стоял Гримм и дал ровно такой залп, как было необходимо и именно в то время, как было указанно. В итоге две торпеды попали в яхту, одна прошла мимо, а на «Любаве», убедившись, что торпеда не попала в пароход, Вагнер взорвал заложенную заранее бомбу, обозначавшую попадание торпеды. Укрепленную снаружи, дабы металл борта был вывернут внутрь судна.

Не все гладко прошло и во время спасательной операции, ибо в общем хаосе спасли лишних, но, в целом, положа руку на сердце, все прошло неплохо. Шиффы сотоварищи отправились на дно, из их Союза композиторов никто не погиб и не попался, мексиканцы дают показания, а два «смертника» — Гримм и Шуберт, были выловлены в числе прочих и прошли по спискам, как матросы «Любавы». Даже свеженьких погибших удалось подложить на «Любаву»!

Так что, сегодня у них будет маленькая холостяцкая пирушка, куда Анатолий и направляется. Осталось только зайти на Центральный Почтамт и осведомиться о том, нет ли писем до востребования на его очередную подложную фамилию.

Письма есть. Быстро перебрав их, он с замиранием сердца увидел знакомый почерк, хотя и явно начертанный левой рукой.

Оглянувшись, он вышел из почтамта и заспешил в более освещенное место. Небольшой ресторанчик показался вполне подходящим, и он присел за стойку.

Дрожащими пальцами он раскрыл конверт и развернул письмо, на писанное по-немецки.

— Будете что-то пить, мистер?

Емец пробежав взглядом письмо, кивнул:

— Да. Виски. Двойной. Два.

Бармен хмыкнул про себя, и отправился выполнять странный заказ. Мало ли чего у людей в голове. Лишь бы доллары платили. Таков его взгляд на жизнь.

Взяв принесенный стакан виски, Емец сделал большой глоток и вновь принялся читать постскриптум. Да, это лучший подарок на все праздники в его жизни.

Постскриптум: Я согласна. Ваша Н.

КОНЕЦ КНИГИ

МОСКВА. 2020

* * *

Примечания

1

— термин применявший работах В.Ульянова 1917-18 годов для определения идеологии императора Михаила. В отличии о ярлыков навешиваемых им после ликвидации анархистского мятежа (монархо-корпоративизм, монархо-синдикализм) более точно передает суть содержание неороманоэлизма, указывая на симфоничность в нем консервативных основ неомонархизма и прогрессивистских идей солидарного освобождения творческих сил человека и общества. Используемый в критике со стороны либералов и принятый многими сторонниками идей императора Михаила Великого термин «михаэлизм» употреблялся в ленинских работах только единожды, для раскрытия через его этимологию «культа личности «богоподобного» Михаила» (евр. «ми-ка-э?ль» — буквально «Тот, Кто как Бог»).

2

практическая дословная автоцитата из собственной ленинской брошюры 1905 года «Две тактики социал-демократии в демократической революции»

3

Пеон— холоп, батрак. Карл Маркс в «Капитале» характеризовал пеонаж как скрытую форму рабства, указывая, что «посредством ссуд, которые должны быть отработаны и обязательства, по которым переходят из поколения в поколение, не только отдельный рабочий, но и вся его семья становится фактически собственностью другого лица и его семьи» (Маркс К. и Энгельс Ф., Соч., 2 изд., т. 23, с. 179, прим.)

4

«Дом рабочих мира» — является крупнейшей пролетарской организацией Мексики того периода. Основной его идеологией является анархо-синдикализм и анархо-коммунизм. Потому В.Ульянов упоминает общую с ним национальность лично уважаемого им лидера мирового анархизма М.Бакунина и избегает неприемлемых для анархистов терминов и формулировок.

Content

Владимир Викторович Бабкин (Марков-Бабкин)
1917: Марш Империи

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ ИЗ ЖИЗНИ НЕКОРОНОВАННЫХ ОСОБ

Глава 1. За кулисами спецназа

Глава 2. Да грянет бал!

Глава 3. Ночные неожиданности

Глава 4. И пар, и огонь, и твою мать…

Глава 5. Утро в огне Туккума

Глава 6. Братва и Гримм

Глава 7. Десерт к чаю

Глава 8. Горькое послевкусие

Глава 9. Аз ох-н-вей!

Глава 10. Сверкающие небеса

Глава 11. Сердце в огне

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. НЕСЛЫШНЫЙ МАРШ

Глава 12. Место пролога

Глава 13. Ударная волна Галифакса

Глава 14. Букеты и ракеты

Глава 15. Праздничная суета

Глава 16. Подарки к Новому году

Глава 17. Эпилог: начало новой эпохи

Примечания