Г. КОМРАКОВ

ПРОЩАЙ, ГАРМОНЬ!

РАССКАЗЫ

Первая книга молодого автора… Читатель обычно интересуется: кто же он, этот новый автор?

Геннадий Комраков родился в 1935 году на Урале в семье рабочего-мостостроителя. Рос на Волге. Работал токарем, затем на Севере — механиком теплохода, рабочим геодезической партии. Позднее стал журналистом. Сейчас живет на Алтае, учится на заочном отделении литературного института им. Горького.

Сюжеты рассказов Г. Комракова почерпнуты из глубин жизни. Это рассказы о честности, о мужестве, о преодолении пережитков прошлого, об утверждении новых отношений между людьми.

Наблюдательный автор умеет короткими и точными мазками создать запоминающиеся образы героев — наших современников, мечтающих, борющихся, дерзающих… Впрочем, о творческих способностях автора будет судить сам читатель.

ГОРБУШКА

С крыши нашего дома видна Волга. Если пробраться чердаками к башне с часами, а потом по узкой, полусгнившей лесенке вскарабкаться наверх, то можно увидеть и Зеленый остров, и Казачий, и Увек. А еще дальше в струящемся мареве виден мост через Волгу. И даже видно, как по мосту идут поезда.

Нам хорошо на крыше. Вообще, крыша — самое лучшее место на земле. Сюда никто кроме нас не забирается. Путь на башню открыл Витька Козел. И сказал только нам. А мы — ни гу-гу. Никому не открываем тайны.

Мы лежим и, щурясь, смотрим на Волгу. И еще смотрим на свои животы. Животы у нас впалые.

Говорить не хочется. Больше хочется есть. Но есть нечего, поэтому мы говорим. Мы вспоминаем.

— А мы до войны черного хлеба не покупали, дураки, — вздыхает Юрка.

— Кто же его покупал, — соглашается Козел, — никто не покупал. Из черного хлеба, если хочешь знать, квас кислый делали.

Я молчу. Мы покупали до войны черный хлеб. Мать всегда заставляла меня обедать с черным хлебом. И мне сейчас немножко стыдно перед ребятами.

— А вот у меня в деревне бабка жила, так она ржаной хлеб сама пекла — снова начинает Юрка. — Каравай на капустном листе слепит, сверху пригладит, пальцем в тесте крест сделает и в печку.

— Крест-то зачем?

— Чтоб нечистая сила витамины не испортила, — убежденно отвечает Юрка. — Когда на каравае крест — никакая нечистая сила его не возьмет. Все витамины целы будут.

— По-твоему, в магазинах хлеб без витаминов продают? — подозрительно улыбаясь, спрашивает Витька.

— В магазинах с витаминами…

— А кресты делают на буханках? Делают?

Юрка молчит, растерянно моргая.

— Трепло, — спокойно говорит Козел и сдвигает фуражку с затылка на лицо.

Мы долго молчим. Пригревает солнце. Шум с улицы к нам на башню почти не долетает. Если бы не хотелось так есть, можно было бы уснуть. Юрка засопел. Сейчас он что-нибудь скажет. Посопит-посопит, потом скажет.

— Зато вы не знаете, что хлеб из печки нос не жжет, — говорит Юрка.

— А ты что, носом хлеб ел? — спрашивает Козел.

— Не-е, бабка так узнавала, испекся каравай или сырой. Вытащит хлеб из печки и носом к корочке прислонится. Каравай страсть какой горячий, а если пропеченный — нос не жжет. Я сколько раз пробовал…

Это интересно. Нам сейчас про хлеб все интересно.

Из-за Казачьего острова на стрежень выруливает пароход. Темно-серый, небольшой, но какой-то стремительный, совсем не похожий на большинство волжских пароходов. Нам видно, как над капитанским мостиком взметнулся белый султанчик пара, а уж потом до нас долетел гудок. Низкий, неожиданно громкий для такого пароходика. Витька встрепенулся. Приподнявшись, он сложил пальцы козырьком над глазами, всмотрелся и присвистнул.

— Глянь-ка, «Самара» пришла с ремонта… Эх ты-ы…

Знаменитый пожарный пароход «Самара» был предметом любви всех мальчишек нашего города. От «Самары» всегда шла длинная крутая волна, и броситься в воду на такую волну — большое удовольствие. Кроме того, «Самара» здорово похожа на военный корабль. На носу и корме парохода стояли брандспойты, которые фантазия мальчишек легко превращала в пушки.

— Она в Сталинграде была, знаешь? — восхищенно сказал Витька. — Она там ка-ак на мину налетит! На сто метров в воздух поднялась… Потом потонула. Водолазы ее поднимали… Не верите?

Трудно представить, как пароход взлетел на воздух. Чтобы не отвечать Козлу, Юрка запел тоненьким голосом:

Эх, Самара, качай Волгу-у,

Волга-матушка река-а…

— Значит, не верите? — Козел вскочил на ноги. — Значит, я вру?

Козел — наш признанный вожак. Он знает все, что делается в городе и на Волге. Не верить ему нельзя.

— Есть хочется, — сказал я, возвращая разговор в старое русло.

И Витька сразу сел, а потом и прилег рядом с нами. Мы никогда не разговаривали про еду стоя. Голова закружится. А когда ляжешь — можно говорить. На живот смотри и говори. Даже вроде бы сытнее делается.

— Может быть, обедать пойдем? — поддерживает меня Юрка.

Козел молчит. Теперь он обиделся.

— Прозеваем обед, опять придется помои нюхать…

Подняв лицо к солнцу, Витька крепко зажмурил глаза и, раздувая ноздри, с шумом нюхал воздух, пропитанный ярким солнцем.

— Не прозеваем, — говорит он. — Сегодня к водникам пойдем. Туда капусту привезли, щи будут варить… Айда!

Управление пароходства стоит на тихой, чистой и просторной улице.

Большое здание, в котором даже на день не убирают с окон светомаскировку, выглядит таинственно. У подъезда всегда дежурит солдат. Раньше, когда еще до войны, здесь стоял обыкновенный милиционер. А теперь солдат. В одной руке он держит винтовку, другой проверяет документы у проходящих. Нам документы не нужны, мы петляем проходными дворами и заходим к зданию с тыла. Здесь еще одна наша тайна.

— Подождите, — говорит Витька и, озираясь, как шпион в кино, идет в тупичок между зданием и гаражом.

Мы видим, что Витька постоял в тупичке и лег. Отсюда кажется, что Козел лежит прямо на асфальте. Но мы-то знаем, он лежит на решетке, прикрывающей яму, куда выходит окно кухни, расположенной в подвале. Витька машет нам рукой, а затем, приставив палец к губам, показывает: тише. Нас учить не надо.

Мы потихоньку подходим и ложимся рядом. Вот она, наша столовая. Окно под решеткой затянуто марлей, чтобы в кухню не летели мухи. Мух марля задерживает, но задержать запахи она бессильна.

Мы лежим, тесно прижавшись друг к другу. Места маловато, а щи, наверное, уже кипят. Вкусно пахнет.

— С мясом, — не то спрашивает, не то утверждает Юрка.

— С тушенкой, — уточняет Козел. — С мясом у них на Первое мая суп был… Я нюхал. Баранина.

— Я до войны баранину ел, — говорит Юрка и глотает слюну.

— Тиш-ше, — шипит Козел.

Вкусно пахнет. У нас дома так вкусно не пахло давно. Когда мы получили из госпиталя первое письмо, написанное самим отцом, мама долго перебирала в шифоньере свои платья. А потом она ушла на базар. Вернувшись, мама жарила на постном масле настоящие котлеты. Мы ели их вечером, и с нами ела котлеты соседка тетя Нюра. Она принесла с собой маленькую бутылочку водки. Мама была веселая. Она пила водку из рюмки, плевалась, морщилась и говорила: «Какая гадость! Фу, господи, какая гадость!» И пила еще, и ерошила волосы на моей голове, заставляя больше есть, так как моему организму, оказывается, нужны белки.

А кончилось все очень плохо. Тетя Нюра от выпитой водки сделалась бледной-бледной. Она свернула себе большую цигарку и долго била обломком напильника по кремню, высекая искру, чтобы прикурить. Напильник соскользнул, и тетя Нюра больно ударила себя по пальцу. И тогда она поднялась из-за стола и тихо спросила маму:

— Чему же ты радуешься?

Мама ойкнула и, словно бы защищаясь, вытянула руки.

— Нюра!.. — сказала она удивленно.

— Чему же ты радуешься на моих глазах? — снова спросила тетя Нюра и вдруг повалилась на пол, и заголосила, и зарыдала, вцепившись пальцами в волосы.

Мама долго успокаивала тетю Нюру. Я приносил воду. Тетя Нюра пила, стуча зубами о край стакана. Мама уложила ее на диван и сидела рядом с ней, и говорила, что похоронная еще ничего не значит, что возвращаются люди, которых давным-давно перестали ждать.

Я засыпал и слышал, как всхлипывает тетя Нюра. И еще я чувствовал, что у нас в комнате очень вкусно пахнет. Настоящими котлетами.

Щи в столовой водников тоже пахнут вкусно. Так вкусно, что я ощущаю тошноту. Какой-то ком встает в горле и проглотить его не удается. Если бы протолкнуть ком ложкой горячих щей или куском хлеба. Потихоньку подтягивая колени к животу, я встаю на четвереньки, затем поднимаюсь.

— Ты чего? — спрашивает Витька.

— Больше не хочу.

— Я тоже, — потянулся за мной Юрка.

Мы выходим из тупичка и медленно бредем солнечной стороной переулка. Можно, конечно, на Волгу. Но когда купаешься, есть хочется сильнее.

Козел идет впереди. Он бос, штаны у него закатаны до колен. Из-под майки выпячиваются худые лопатки. Наголо стриженную голову Витьки прикрывает фуражка с голубым околышем. Лакированный козырек фуражки треснул пополам.

За Витькой, переваливаясь с боку на бок, шагает толстый Юрка. От чего он толстый — никто не знает. Юрка одного роста со мной и ниже Витьки на целую голову.

Мы выходим из переулка на свою улицу. Козел останавливается. Он смотрит на нас, словно примеривается, о чем-то думает и спрашивает:

— Хлеба хотите?

Хотим ли мы хлеба?! Юрка смотрит на меня, я на Юрку. Мы ничего не говорим. Мы, как по команде, киваем головами.

— Айда! — зовет Козел и направляется в противоположную от дома сторону.

Спрашивать Витьку, куда мы идем — бесполезно. Он презрительно сплюнет сквозь зубы: кто дрейфит, может повернуть обратно… Мы шагаем до проспекта, садимся в грохочущий трамвай и долго едем, делая несколько пересадок, уступая воле несговорчивых кондукторов. Кончается наш путь у ворот хлебозавода. Здесь мы не были ни разу.

— Садитесь, — приказывает Витька, и мы послушно усаживаемся на горячий асфальт.

Витька озабоченно смотрит по сторонам, зачем-то подмигивает нам и уверенно шагает к воротам. Неожиданно перед Витькой возникает долговязая фигура в майке из матросской тельняшки. Фигура стоит, расставив ноги. Витька остановился. Мы не слышим, что говорит ему долговязый, но видим перед носом нашего вожака грязный кулак. И еще мы видим, что долговязый не один. Витьку окружают ребята помельче. Все ясно. Сейчас мы будем драться. И нас, конечно, изобьют…

В это время открываются ворота хлебозавода. Долговязый обернулся, на секунду замер в неловкой позе, а затем побежал к воротам. За долговязым устремились его подручные.

Из ворот выкатывается тележка на двух колесах. Тележку толкает перед собой бородач в синем халате. Тележка нагружена хлебом. Мы ощущаем запах горячего хлеба. Хлеб накрыт брезентом и увязан веревками. Бородач останавливается. И вот уже тележку толкает долговязый со своей компанией, а бородач шагает рядом, закуривая на ходу.

— Они его давно ждали, — оправдываясь, говорит Витька. — Они все время с ним возят.

— А мы? — спрашивает Юрка.

— Подождем.

— Чего подождем? Чего подождем? — раздается возмущенный возглас неизвестно откуда взявшегося рыжего парнишки. — Мы уже целый час сидим, сейчас наша очередь…

Козел насмешливо смотрит в зеленые глаза рыжего и подносит к его носу кулак.

— А вот это нюхал?

Козел удивительно похож в эту минуту на долговязого в тельняшке. Не лицом, не позой, а просто так, похож и все.

— Сильный, да? Сильный? — сбычился рыжий. — Хочешь, чтоб брата позвал? Он своих пацанов из ремеслухи приведет…

— Катись к брату! — соглашается Козел и, показывая кулак, обещает: — А пойдешь к воротам — получишь.

На нашу долю достался фургон. Черный фургон, который тянет за собой прихрамывающий дядька в солдатских бриджах и ботинках. Обмоток у дядьки нет. Бриджи затянуты внизу белыми веревочками. На голове у дядьки добела вылинявшая пилотка, надетая поперек.

— Дяденька, поможем! — бодро кричит Козел и устремляется за фургоном.

— Проваливайте! — орет дядька, не останавливаясь.

— Поможем, дяденька! — настаивает Витька. — Мы сильные! Ребята, налетай!

— Отстаньте! — опять орет дядька. — Без вас обойдусь!

Но без нас он уже не обойдется. Мы уперлись в фургон и отчаянно толкаем его. Дядьке остается только придерживать оглобли на уровне груди.

— Куда повезем, дяденька? — кричит Витька.

— На кудыкину гору, — доносится из-за фургона. — Куда надо, туда и повезем.

Ага, значит хромой смирился с нежданными помощниками.

— А он даст хлеба? — тихо спрашивает Юрка.

— Держи карман, — сквозь зубы цедит Козел.

Юрка ничего не понимает, но продолжает усердно толкать. Непонятно и мне. Если не даст хлеба, зачем же мы чуть не ввязались в драку! Если не будет хлеба, ради чего вся эта работа?

Фургон сначала показался нам легким. А полчаса спустя мы обливаемся потом и думаем только об одном: скорее бы доехать. Юрка хнычет: тяжело.

— Толкай, — хрипит от напряжения Витька. Фуражка съехала Витьке почти на нос. Но ему некогда поправить ее.

Мы долго едем по асфальту, потом хромой поворачивает на улицу, мощенную брусчаткой, еще дальше идет обыкновенная мостовая из неровного булыжника.

— Спроси его, скоро приедем, — опять хнычет Юрка.

— Толкай, говорю…

Мы проезжаем под гулким сводом арочных ворот в темный двор и останавливаемся у дверей какого-то магазина. Приехали. Мы подходим к хромому и молча смотрим, как он, тяжело дыша, делает себе папиросу. Хромой курит, привалившись к стене магазина, и тоже молчит. Худое лицо его покрыто капельками пота. Пот стекает по небритым щекам на подбородок, и отсюда светлые капельки падают на грудь. Хромой курит, глубоко затягиваясь. Вдруг он улыбается:

— Устали?

— Не-е, — трясет головой Витька. — Мы сильные…

— Ну, ладно, сильные, давайте выгружать, — говорит хромой и бросает на землю окурок.

Это очень вкусно — выгружать из фургона хлеб. Четыре теплых буханки несешь перед собой и нюхаешь. Я понял: здесь так же, как в столовой: можно только нюхать.

Мы очень устали, но выгружаем хлеб быстро, почти бегом. В магазине хлеб принимает продавец. Она считает буханки вслух, у фургона буханки считает хромой.

Вот уже Юрка понес последние буханки. Вслед за ним в магазин направился хромой. Витька постоял минуту, чего-то выжидая, а потом быстро нырнул во внутрь фургона. Я не видел, что он там делает. Я только слышал, как что-то шуршало по фанере.

Скрипнула дверь магазина. Хромой возвращался обратно. Я испугался. Я дернул Витьку за ногу:

— Идет!

Витька пулей выскочил из фургона. Но поздно. Хромой стоял рядом. А Витька взъерошенный, грязный оттого, что пыль из-под ног садилась на потное лицо, глядел хромому в глаза, прижимая к груди фуражку, полную крошек. Витька смотрел на хромого затравленно, готовый на все: укусить за палец, бросить камнем или попросту убежать…

Пауза слишком затянулась, чтобы предвещать что-то доброе. Я делаю шаг к Витьке. Я не смотрю на хромого.

— Все вычистил? — спрашивает он у меня за спиной.

— Все, — хрипло отвечает Витька.

— Ну, вот держи еще, — говорит хромой, и через мое плечо к Витьке тянется большая рука с буханкой хлеба. — Поделите…

…Я не знаю, кто он такой. Я его очень плохо помню. Помню большую руку и небритые щеки. И еще помню: мне досталась горбушка. Первая горбушка, заработанная своим трудом.

НА ГОРЕ

Мы поднялись на гору. Прямо над нами — подними руру, достанешь — северный ветер гнал клочья грязно-серых туч. Внизу, где-то далеко-далеко, неуклюжий теплоходик с громким названием «Передовой», яростно шлепая плицами по студеной воде, разворачивал тупорылую баржу.

От Гошки пахло спиртом. Он дышал мне в лицо тяжелым перегаром, сделав трубочкой фиолетовые губы, лез целоваться и говорил, говорил, говорил… Я терпеливо слушал. Я не могу не слушать. Гошка — мой начальник, механик «Передового», на котором я ходил мотористом.

Гошка Конюхов прошел огни и воды и медные трубы. Его огненно-рыжую бороду знали на всем побережье от Певека до Хатанги. Он был старше нас всего лет на шесть, но мы с Иваном, моим другом, вторым механиком теплохода, откровенно благоговели перед Кононовым. Гошка выпил на своем веку цистерну спирта, знал тысячу занимательных историй и ко всему этому был по-настоящему хорошим механиком. Когда он, заступая на вахту, оглушительно рявкал: «На редан!» — и выводил до отказа рукоятку подачи топлива, — наш изрядно потрепанный дизель рокотал веселее. А когда Кононов, заложив «с устатку» стакан спирта, начинал рассказывать, как в бухте Кожевникова горел танкер или как еще в Таймалыре он ходил на свой страх и риск на утлом суденышке спасать экипаж самолета, сделавшего вынужденную посадку на рыхлую льдину, мы, боясь пропустить хотя бы слово, готовы были слушать его без выходных.

Над моей головой облака. Под ногами свинцовая гладь реки. Перед глазами лицо Гошки, обрамленное жесткой шотландкой. Гошка говорил о Клаве….

Клава… Она приехала к нам в начале зимы. Как сейчас помню ее, окоченевшую, неумело свалившуюся с нарт у крыльца канторы. Я помог ей стянуть с плеч сокуй[1] и отряхнул с пальто прилипшие ворсинки от меха. Я первым из обитателей нашей зимовки увидел ее лицо, сведенное морозом в неподвижную маску. Я был первым, кто услышал ее голос. Почему я?..

С реки донеслись тревожные сигналы «Передового». Большая донная льдина, уже размытая вешними водами, но еще достаточно грозная из-за своей массы, нагоняла баржу. На корме баржи суетился шкипер. Он выставил навстречу льдине багор и что-то отчаянно кричал, вероятно, звал на помощь. К нему с багром наперевес бежал матрос. Багры в руках людей отсюда, с горы, казались соломинками. Что можно сделать этими былинками против такой махины?

— Сейчас будет дело, — хрипло проговорил Гошка, хватая меня за плечо.

Но дела никакого не было. Почувствовав сопротивление, льдина на мгновение приостановилась и вдруг распалась на множество мелких кусков.

— Пофартило Кузьмичу, гнилой уже лед, а то было бы дело, — сказал Гошка, и в его голосе мне послышалось сожаление.

Кузьмичом звали шкипера пятьсот девятнадцатой. Если бы льдина стукнула его деревянную посудину, пришлось бы старику закалять свой радикулит в ледяной купели.

Прекратив сигналить, «Передовой» снова поволок баржу к берегу. Мы закурили.

— А помнишь, Яшка, как вы крутились возле Клавки? — вернулся Гошка к прежнему разговору.

Да, я помнил все. В маленьком поселке появилась одна-единственная девушка. С ее приездом для нас началась новая жизнь. Мы — это опять-таки Иван Сапожников и я. Гошка не шел в счет, хотя именно он был третьим холостяком в поселке. Во-первых, он старше нас. Во-вторых, ходил с бородой. В-третьих… Да разве мало причин, по которым выходило, что в нового штурмана должны влюбиться именно мы! Мы и никто другой!

Приезд Клавы внес много изменений в нашу жизнь. Я, например, стал ежедневно бриться, хотя тупым лезвиям «Метро» на моих щеках работы не находилось. А Иван проходил остаток зимы в роскошной мичманке с огромной капустой.

Клава жила на квартире у начальника затона. Мы приходили к ней в комнатку каждый вечер. Мы смотрели на Клаву тоскливыми глазами и острили так, что самим было тошно от собственного скудоумия.

Ей, новичку, мы с Иваном сначала казались, наверное, полярными волками, землепроходцами, что ли… И только некоторое время спустя, Клава ошарашила нас:

— А знаете, мальчики, мне всегда казалось, что в Арктике работают какие-то особенные люди. Смелые, мужественные, бывалые, как… как ваш механик.

И все-таки не знаю, что чувствовал Иван, а мне было невыразимо хорошо сидеть в одной комнате с Клавой, слушать ее смех. Мне было даже хорошо и легко соглашаться с ней во всем, что бы она ни сказала, хотя я страшно люблю спорить…:

— Я ведь все знаю про вас, — отвлек меня от воспоминаний хриплый голос Гошки. — Знаю даже, что тебя Иван побил из-за нее.

Я почувствовал, как у меня горят уши. Вероятно, и физиономия моя стала пунцовой, потому что Гошка, захохотав, принялся успокаивать:

— Ладно, не бойся, никто не узнает… Могила, — постучал он кулачищем себе по груди. — Дело прошлое, чего там…

Дело, действительно, прошлое. Но было это словно вчера. Наша дружба с Иваном дала трещину. Мы стали сторониться друг друга. Обычно широко раскрытые, зеленоватые глаза Ивана все реже и реже встречались с моими. Я стал завидовать ему. Иван кончил речной техникум. У него имелось звание и узкий галун на рукавах парадного кителя. Я же мыкался по свету со справкой, в которой указывалось, что Яков Пильман проучился две четверти в восьмом классе. Иван плавал вторым механиком, я — мотористом. Мне не довелось учиться. Когда в наш дом пришла похоронная на отца, мать слегла окончательно…

Я, безусловно, догоню Ивана, потому что восьмой и девятый классы я уже кончил заочно. Остался год, а потом — прощай «Передовой» и здравствуй мореходка!.. Но пока я завидовал Ивану. Во время навигации мы с ним на равных — семь часов у машины. Зато зимой, до ремонта теплохода, я ходил пилить дрова, поднимать изо льда баржи, а Иван в это время сидел в конторе, составлял дефектовочные ведомости, заявки на запчасти. Но, по-моему, ни черта он там не делал, потому что нельзя находиться рядом с Клавой и заниматься какими-то дефектовочными ведомостями. Он глазел на нее целыми днями — это точно.

Я кончал работать на час раньше Ивана. Приходил домой со взмокшей спиной, несмотря на мороз. До прихода Сапожникова успевал умыться и немного поваляться на кровати.

Один раз — это было уже перед Новым годом — Иван вернулся из конторы необычно возбужденным. Пожевав на ходу копченой колбасы, он полез в чемодан, достал свою лучшую сорочку, голубой галстук с яхтой под парусом и, насвистывая какой-то мотивчик, стал одеваться. Я спросил: «Куда?». Иван перестал свистеть и независимым тоном ответил: «Понимаешь, у Пироговой с отчетом не ладится. Просила помочь»…

Он так и сказал: «У Пироговой».

Я поднялся с кровати и натянул свитер. Покосившись на меня, Иван спросил в свою очередь:

— А ты куда, если не секрет?

— Как всегда, к Клаве…

— Хм, не предполагал, что ты смыслишь в отчетах по навигации… Вряд ли тебе найдется сегодня занятие. Мы будем работать. И потом… По-моему, она тебя не приглашала.

Я действительно ничего не смыслил в отчетах, но зато отлично понимал, на какую банку хочет посадить меня Иван. Почему он решил, что Клаве с ним лучше, чем со мной?

Я сказал:

— Иван, не финти, не будь подлецом.

Иван молча подошел ко мне и двинул в ухо. Я не попытался дать сдачи — он намного сильнее меня.

Я снова сказал:

— Подлец!

Иван еще раз ударил меня и ушел.

Я долго лежал на кровати, не зажигая в комнате огня. Это очень обидно — когда тебя бьет друг.

…Невдалеке, ниже нас, пролетела пара лебедей. Тяжелые птицы, неторопливо махая крыльями, плыли поверх тумана, спускавшегося к реке.

— Видал? — кивнул Гошка вслед лебедям. — Говорят, одного убей — другой сам в камни вштопорится… Вранье! Прошлой осенью лебедку срезал, так он, фраер, не дурак — не оглянулся даже… Сказки все! Кормят нас сказками, а мы, ослы, уши развесили — слушаем и верим.

Гошка достал из глубокого кармана комбинезона плоский флакон. Спирт нежно голубел.

— Хочешь? — спросил Кононов.

Пить не хотелось, но, чтобы избежать неминуемых в таком случае уговоров, я молча протянул руку. От трех глотков во рту стало сухо и вязко. Гошка допил остальное, шумно выдохнул и снова закурил.

«Передовой», наконец, подтянул баржу к берегу. Иван — он стоял сейчас на вахте — заглушил двигатель. Стало очень тихо. Долетел говор грузчиков. Они уже налаживали узкие, пружинистые сходни, открывали трюмы. Мне захотелось спуститься и, заняв место в бесконечной круговой цепочке, таскать мешки до тупой боли в пояснице. Я люблю таскать муку. Жаль, что больше чем на пять мешков меня не хватает. Иван может таскать не хуже грузчиков, но не любит. Он говорит, что любовь к тяжелому физическому труду — признак недостаточного развития мыслительного аппарата. Это в мой огород. Черт с ним…

— Все-таки вы меня благодарить должны, — неизвестно для чего Гошка поворачивает разговор в старое русло. — Быть бы вам смертельными врагами, если бы не взял я Клавку. Считай, помирил вас.

В его словах была доля правды. Когда Клава стала женой Гошки, причин для вражды не осталось…

Гошка долго не замечал Клавы. Единственное, до чего он снисходил, — это при встрече, оттянув двумя пальцами край берета, сказать: «Привет покорителям Севера…» А потом, уже во время навигации, когда около машины бывает часто нечего делать вдвоем, он поднимался на мостик и, если на вахте стояла Клава, принимался рассказывать «за жизнь», небрежно облокотившись на леерную стойку. Может быть, именно тогда у них все началось. А может быть, в ту ночь, когда мы брали груз с парохода «Имандра».

После вахты я забежал в камбуз чего-нибудь перехватить на сон грядущий. Налил чаю, намазал на хлеб масло. Сижу, жую, смотрю в открытый иллюминатор. Ночь совсем еще светлая, без полярного сияния. Вдруг совсем рядом слышу Гошкин голос:

— Для тебя экзотика, а для нас, старых полярников, вся эта музыка не стоит одной женской улыбки. Я люблю Арктику, а она не любит женщин. Не живут они здесь — летят, как птицы, в теплые края. Жизнь идет, девочка, а ни семьи, ни ласки…

Потом Гошка почти зашептал:

— Мне бы такую найти, чтобы за мной на край света пошла. Чтобы пурга, мороз, штормы, а мы вместе… Видишь эти руки? Я же белого медведя могу задушить, как щенка, а тебя… тебя я унесу, куда захочешь.

Да, не знаю, когда у них все это началось, но помню, однажды Клава, не глядя на меня, спросила:

— Как ты думаешь, трудно на севере всю жизнь прожить?

Я ответил противно, совсем, как в кино:

— Если друг рядом — не трудно…

Я ответил так, думая о себе. А она…

Это было уже перед Новым годом. Она пришла к нам в одном платье, несмотря на страшный мороз. Глаза ее блестели, волосы немного растрепались, губы припухли. Посмотрев на наши недоуменные лица, Клава дурашливо захохотала и повалилась на мою кровать. В тот же миг мои глаза впервые за долгое время встретились со взглядом Ивана, и мы подумали одно: пьяна.

— Вы что же, не рады? — капризно спросила Клава. — Или вас удивил мой вид?.. A-а, вы не знали, что я пью водку… А я пью! В техникуме, на выпускном, сразу две рюмки сливянки выпила… А сегодня — спирт. Давай, Ваня, выпьем!

Иван, видимо, настолько обалдел, что не нашел ничего лучшего, как поставить на стол полбутылки разбавленного спирта, закрашенного вишневым экстрактом. Но Клава не стала пить. Она поднялась с кровати и одним движением поправила волосы.

— Спасибо, мальчики, — очень тихо и очень серьезно, точно не она только что была пьяной, сказала Клава. — За все спасибо…

Потом она подошла ко мне и, прежде чем я что-либо сообразил, спокойно поцеловала меня. Это был первый-первый поцелуй, который подарила мне девушка. Но этот поцелуй я скорее осознал, чем почувствовал. Это было совсем не то, хотя бы потому, что после меня Клава так же спокойно поцеловала Ивана. В дверях Клава снова остановилась.

— Вы очень хорошие добрые мальчики… Вы милые, но… мальчики.

Самое обидное — она в чем-то права.

Так ушла от нас Клава. Ушла к рыжему Гошке, а нам оставила поре. Ведь это действительно горе, когда уходит любимый человек. Мы остались одни. Нам казалось, что произошла какая-то ошибка, и в том, что она произошла, виноваты в первую очередь мы. Какие-то неясные предчувствия заставляли нас думать, что Клава не может быть счастливой с Гошкой. Мечтательная Клава и нагловатый Кононов… Может быть, обостренное чувство ревности, может быть, что-то еще поколебало наше благоговение перед механиком. И мы стали замечать в нем бурную, бьющую через край хвастливость. Нам все труднее и труднее становилось прощать ему пьяную болтовню, которую раньше мы принимали за чистую монету, хотя и подозревали, что это невообразимый винегрет из увиденного, услышанного и просто придуманного.

А Клава ничего не замечала. Она, как и мы поначалу, считала Гошку честным парнем, просоленным морскими ветрами. И если ее что-то и огорчало, так это неиссякаемое пристрастие мужа к спиртному и преферансу. В свободное от вахты время Гошка или пил, или, сколотив компанию, мусолил карты. А потом…

Это случилось в конце навигации. Мы стояли с караваном барж в устье реки. Ждали морских судов с грузами. Но суда не шли — держал пролив Велькицкого, забитый льдом. Они ждали ледокол, мы ждали их… В кубрике большой металлической баржи преферансисты заседали вторые сутки. Это похоже на плохо придуманную небылицу, но это было так.

На «Передовом» командовала Клава. Нашего старого капитана Никандрова отправили в больницу по настоянию фельдшера, заподозрившего аппендицит. Клава к этому времени была уже первым помощником капитана, и Никандров оставил ее вместо себя. Роль капитана Клаве не шла. После Никандрова, строгого, с хриплым, но способным набирать внушительную мощь, голосом, розовощекая Клава в пуховой шали, по-домашнему завязанной концами на спине, как-то не принималась всерьез. Команда выполняла ее распоряжения скорее из рыцарского стремления, чем по необходимости. И Клава, наверное, понимала это, потому что не приказывала, а просила. Просила сделать то, другое, сходить, принести. При этом она не забывала говорить: пожалуйста…

Радиограмма начальника затона пришла под вечер. В ней говорилось, что Клава должна организовать прием нескольких тонн груза с лихтера «Терек», который к утру выйдет на створы мыса Хорго. Лихтер на буксире каботажника шел из Тикси и торопился в Хатангу, поэтому не мог заходить глубоко в устье. Его надо встретить.

С радиограммой Клава направилась в кубрик баржи. Здесь было страшно накурено, игроки сидели осоловевшие от бессонницы, но с тупой решимостью на лицах довести пульку до конца.

— Гоша, нужно пускать машину, — сказала Клава. — Идем на мыс встречать лихтер.

Кононов некоторое время смотрел на жену, ничего не понимая.

— Какой лихтер? Окстись! Все лихтера в проливе застряли.

— Пойдем, пойдем, — настаивала Клава, — этот идет из Тикси.

— А я при чем? — досадливо отмахнулся Гошка, сдавая карты.

— Мы идем сейчас к мысу Хорго, Гоша, — спокойно и твердо сказала Клава. — Запускай дизель.

Гошка растерянно заглянул в карты, потом поднял взгляд на жену и снова уткнулся в карты.

— Прежде всего спросила бы: кто тебе позволит пороть машину? — насмешливо сказал он. — Наш теплоход — пресноводная посудина, мы не можем морской водой охлаждать двигатель… Капита-ан… Идите вон на катере, на «Нордвике». А я тем временем куш солидный сорву…

Клава отчаянно покраснела под любопытными взглядами игроков. Она молчала недолго, а когда начала говорить, то уже не прежним просительным тоном, а жестко и с какой-то издевкой:

— Я была бы плохим помощником, если бы не знала, что теплоход оснащен двойным контуром охлаждения, что забортная вода никак не может попасть в двигатель… Но я не стану вас уговаривать. Вы, механик Кононов, отстраняетесь от работы на два дня, пока мы сходим к лихтеру. И я напишу рапорт начальнику затона с требованием вычета зарплаты и за эти два дня, что вы провели с картами в руках.

Так длинно и официально Клава не разговаривала раньше даже с матросами.

Мы ушли к мысу Хорго без Гошки. А после этого случая Клава часто выходила на мостик с заплаканными глазами. Она не была железным капитаном, умеющим сдерживать свои чувства в любой обстановке.

…— Ты что, оглох?

Гошка тряс меня за плечо.

От выпитого спирта слегка кружилась голова. Я посмотрел на Гошку и первый раз за все время спросил себя: «Зачем я здесь?» А вслух сказал:

— Пойду, скоро Ивана сменять.

— Погоди, успеешь, — удержал меня Гошка. — Разговор еще не окончен. Ты меня понял?

— Чего понял?

— Эк, как тебя с трех глотков разобрало, — ухмыльнулся он. — Битых полчаса ему толкую, а он хоть бы хны… Я говорю, как щенки, тычетесь носами, а куда, зачем, сами не знаете. Жить не умеете!

Черт возьми! Я уже раньше слышал эти слова. Я помню, как к маме приходила соседка и, выкладывая прямо на постель брикеты сливочного масла, каким-то чудом добытые на продуктовые карточки, хищно шипела: «Жить не умеешь…» Мне хотелось бросить брикеты прямо в усатое лицо соседки, но масло очень было нужно больной маме. С тех пор, когда мне говорят, что я не умею жить, во мне что-то настораживается. Меньше всего мне хотелось бы слышать эти слова от Гошки, но он сказал их. Он сказал больше:

— Вот хотя бы ты, Яшка. Кто ты и что ты? Так себе, существо. И чтобы выбиться из этого ранга, ты уже два года морочишь себе голову всякой чепухой… Я же тебя насквозь вижу. Дай тебе место механика на теплоходе, и ты на всю науку наплюешь.

Я молчал. Я не стал объяснять Гошке, что никогда не брошу учебу, потому что мореходное училище — моя мечта. Гошка сильный механик, но когда я кончу мореходку — буду сильнее его.

А он продолжал:

— Самое главное — пока молод, не суй шею в хомут. Не бери примера с меня, дурака. Надел я себе, Яша, кандалы, плакать хочется. Теперь она мне наследника обещает. — Гошка грязно выругался. — А зачем мне наследник? Я не миллионер, мне завещать нечего. Если бы я всех наследников на побережье собрал, то северных надбавок на алименты не хватило бы.

Вот оно что! Клава, Клава… Почему ты не осталась с нами? Пусть не со мной — с Иваном. Мы не такие уж мальчики, мы все поднимаем, Клава. Почему ты не с нами, а с этим?..

— Слышь, Яша, предложение деловое есть, — дышал на меня перегаром рыжий Гошка. — Я ведь чую, она на меня телегу катит, под регистрацию подвести хочет… Давай так: услуга за услугу, как подобает честным морякам. Я тебя помощником устрою, хочешь?

— А Иван?

— Салага ты беспонятливая, Яшенька. Иван механиком будет. У него диплом.

— Тогда выходит тебе работы нет?

— Мне? — Ха-ха, — раскатился Гошка. — Меня, брат, хошь на Диксоне, хошь где встретят по-пански. Только мне эти, как у нас в газетах пишут, шумные перекрестки арктических морей не по душе. Я поспокойнее ищу места. Вот по рации с одним кирюхой перемигнулся: на Быков мыс зовет…

— Так в чем же дело, при чем здесь я?

— А при том, миляга, — с Гошки слетела вся дурашливость, — что мне сматываться приспело, а хвост здесь оставить. Неприспособленный я для пеленочной жизни, понял?

— Чего же ты хочешь от меня?

— Вот это уже по-нашенски, по-моремански, — Гошка вплотную приблизился ко мне. — Пустячок нужен, Яша, в два счета обстряпаем дельце — метод испытанный… Значит так. Слушай. Придем мы завтра в затон ночью, я тебе ключик от двери дам. Зайдешь в мою хату, потихоньку разденешься и подваливай к Клавке — она крепко спит. А я вас будто бы накрою, шум подниму. Ты не пугайся, как я шуметь начну, скажи, мол, пьяный двери перепутал… И все. Остальное я сам доделаю, понял? Тут, знаешь, без шума тикать никак нельзя. Искать еще станет. А так я будто взревную — и концы в воду. А ты помощником у Ивана. Понял? А потом уж не теряйся, глядишь, и Клавка подобрее станет. Не зевай…

Я молча поднялся. Все дрожало у меня внутри. Гошка тоже, тяжело опираясь растопыренными пальцами о камни, поднялся и встал рядом со мною.

— Ну как, Яша, заметано? — спросил он, наваливаясь грудью на меня.

Я никого никогда не бил. Наверное, это получилось у меня неумело. К моему удивлению, Гошка пошатнулся, взмахнул руками и покатился с горы. Он бился о камни и что-то кричал, пока не зацепился за острый выступ скалы. Потом он поднялся, провел ладонью по лицу и, увидев кровь, по-волчьи взвыл. Он полез вверх, изрыгая все ругательства, известные в Арктике. Он цеплялся за карликовые березки, прочно вклинившие свои корни в едва заметные расщелины. Он карабкался на четвереньках, с глазами, налитыми бешенством. Он кричал, что сделает из меня камбалу… Я мог бы убежать, но было противно. Я не хотел бежать от Гошки. Я ждал его, хотя мои зубы выбивали дробь. Как только он схватился за край камня, на котором мы стояли, и, подтянувшись, положил на выступ свою квадратную бороду, я ударил ногой…

Это не по правилам. Я знаю. Но когда бьют хищника, о правилах не думают.

Я стал спускаться с горы. Надо мной северный ветер очищал небо от грязных клочьев. Я не боялся спускаться вниз, потому что там не только Гошка, там люди.

ТОСЬКИНА СЛАВА

Делегация нашего города возвращалась с краевого слета передовиков промышленных предприятий, разместившись в двух смежных вагонах. Как только улеглась горячка, вызванная шутливой борьбой за наиболее удобные места, как только все убедились, что от поезда никто не отстал и едем мы в правильном направлении, в вагонах наладилась обычная дорожная жизнь. Пели песни, на чемоданах, положенных на колени, стучали костяшками домино.

Нам с Николаем Петровичем, экономистом крупного завода, очень не повезло. Так как мы наотрез отказались поддержать компанию в преферанс, то нас просто-напросто выгнали из купе, заявив при этом, что благами цивилизации могут пользоваться только люди, отдающие дань хоккею с шайбой, преферансу и жигулевскому пиву. Николай Петрович не любит пива, я не терплю грубую, на мой взгляд, игру в хоккей, и вместе мы не выносим преферанса… Нам пришлось отступить перед численно превосходящими силами противника в коридор вагона. Мы стояли у окна, курили и судачили о том, о сем.

За окнами расстилалась заснеженная степь. Под лучами февральского солнышка снег искрился, переливался едва уловимыми оттенками от золотистого до розового. По краям оврагов и в тени, отбрасываемой редкими березовыми колками, цвет снега уплотнялся до голубизны, будто его нарочно побрызгали раствором ультрамарина.

Мы стояли, уткнув носы в стекло, и поэтому не видели, как к нам подошла молодая женщина в длинном халате из тяжелой ткани.

— Позвольте, — сказала она.

— Пожалуйста, пожалуйста, — засуетился, вставая боком, чтобы дать ей проход, Николай Петрович.

— Благодарю, — ослепительно улыбнулась женщина.

Она прошла мимо, высокая и красивая, причесанная, как видно, у хорошего мастера. Крупной, но очень женственной рукой с ярким лаком на ногтях она придерживала у плеча мохнатое полотенце.

— Вы узнали ее? — спросил Николай Петрович.

Не узнать ее было бы трудно. Ударник коммунистического труда токарь Антонина Мудрова заставила горячо аплодировать себе всех участников слета, когда с высокой трибуны обязалась каждый последний день недели выдавать продукцию сверх плана. Гордо вскинутая голова Мудровой смотрела в эти дни с газетных страниц, о ней говорило центральное радио.

— Да, я узнал ее, — ответил я, а Николай Петрович, затаенно улыбаясь, проговорил:

— А знаете ли вы, что мимо нас прошло «темное пятно» на светлой репутации молодежной бригады?

— Мудрова — темное пятно? — удивился я.

— Да, да, Тоська Мудрова — сущее недоразумение, как ее называли в нашем цехе лет восемь назад…

— Но…

— Без всяких но, — засмеялся Николай Петрович. — Может быть, и не стоит ворошить прошлое, но я не могу отказать себе в удовольствии рассказать эту историю… Дело в том, что в механический цех Тоська пришла с подмоченной репутацией. После школы работала в торговой сети, попала, к несчастью, в компанию жучков. Ну, а потом, как водится, разоблачение, суд… Жучки пошли по этапу, а Тоська, осужденная условно, разочаровалась в людях, пришла на завод. Красивая, избалованная вниманием галантных проходимцев, она восприняла перемену в жизни, как окончательное падение, и опустила крылья.

Николай Петрович пошарил по карманам, нашел спички, прикурил. Некоторое время он стоял молча, видимо, зрительно вспоминая Тоську Мудрову тех лет. Затем он продолжал:

— Вы когда-нибудь наблюдали, как душевно надломленный человек опускает крылья? Это страшно… Внешне все вроде было в порядке: человек двигается, живет… И в то же время — это только видимость. Человек сник, он постоянно ожидает удара и так как не знает, откуда удар может последовать, нервничает, злится, в любом предложении подозревает подвох. Не верит в дружбу, не верит в добрые чувства. А затем наступает вторая стадия: человеку становится все равно… Это еще страшнее. Лопни земля по Пулковскому меридиану, человеку все равно. Именно в таком состоянии была Мудрова, когда начала работать токарем на участке валов.

Работу Мудровой поручили не сложную, две операции: сначала проточить шейки валов начерно, а потом пройти чистовую стружку с припуском под шлифовку. Тоська от работы не отлынивала; как робот, двигалась она у станка, механически повторяя движения, которым ее научили за месяц. Но такая работа, конечно же, не принималась всерьез. Все видели, что Тоська живет в каком-то полусне. Она смирилась с тем, что работает плохо, поверила, что работать лучше не может, и, казалось, ничто не разбудит ее, ничто не заставит встряхнуться.

С Тоськой поначалу, что называется, работали. Рисовали обидные карикатуры, бранили на собраниях… В качестве способа повлиять на нее, прикрепили Тоську к молодежной бригаде. Но бригада вскоре взбунтовалась — Мудрова портила им общий показатель. Назвали Тоську темным пятном и упросили руководство цеха убрать из бригады. Так длилось полгода. В конце концов, на Мудрову махнули рукой. Выгонять ее вроде бы не за что, прогулов она не делала, а тратить на нее время, убеждая работать лучше, посчитали пустым занятием.

А через полгода провожали на пенсию старого мастера Переверзева. Участок, где работала Мудрова, принял Алексей Соломкин, парень молодой, с дипломом инженера. Он до этого работал тоже токарем в соседнем цехе и учился в вечернем институте.

Переверзев сам водил парня по участку, знакомил с людьми, ворчал, что вот, дескать, передает он крепкий коллектив в чужие руки, хвалился показателями, поучал и наставлял. Все шло хорошо, но у станка Мудровой произошла заминка. Или Переверзеву не хотелось на прощанье вспоминать о плохом, или было стыдно перед Соломкиным, что так и не мог пособиться с характером Тоськи, но, представляя ей нового мастера, сказал:

— Ты, Антонина, покажи товарищу Соломкину, что умеешь работать по-настоящему. Человек он пришлый, не знает вас. Вы уж не подводите.

А Тоська глазами-то на Переверзева, как из ружья.

— А по мне, — отрезала Антонина, — что вы, что он — никакой разницы. В стахановки не собираюсь. Все в передовые лезут, тесно уже там стало.

Соломкин смотрел на Тоську и чувствовал себя скованным. Почти не соображая, о чем она говорит, Соломкин думал: кто она? Почему я ее не встретил раньше?

— Эх, Тоська, Тоська! — покачал сивой головой старый мастер Переверзев и потянул Соломкина за рукав прочь от станка. А Соломкин, на каждом шагу оборачиваясь, спросил старика:

— Кто это? Что за девушка?

— Будь она неладна, эта девушка! — сплюнул в сердцах Переверзев. — Это, мил человек, не девушка, а язва сибирская. Она тебе еще станет поперек горла, как кость…

На другой день полноправным хозяином участка подошел Соломкин к Мудровой с нарядами. Парень застенчивый и какой-то на вид очень уж нежный. Волос у него светлый, глаза голубые, на щеках румянец. Сердится Соломкин — краснеет отчаянно, радуется — тоже краснеет. Ну, а когда неловкость ощущает, то и вовсе пунцовым делается… Стоит он перед Тоськой, теребит жиденькую пачечку нарядов и говорит:

— А скажите, товарищ Мудрова, вам заработка хватает?

Тоське подозрительно, что ее зарплатой интересуются. С Тоськи процент требовали, а про заработок никто никогда не говорил. Она не ждет добра и от нового мастера: на вид робкий, да, такие умеют закручивать гайки. Молодой, будет пыжиться, чтобы лицом в грязь не ударить. Тоська огрызается:

— К вам занимать денег не приду. Сколько есть — все мое.

— Да нет, я ведь в том смысле, что вы такая девушка… такая…

Покраснел Соломкин и не смог сказать, какая девушка Тоська Мудрова. Нахмурился и ушел прочь деловитой походкой, как и полагается мастеру при исполнении служебных обязанностей…

…Поезд наш летел мимо платформы маленькой станции. Промелькнула водокачка, перрон. На перроне с флажком в руке стояла женщина — дежурный по станции, закутанная по самые глаза теплой шалью. Поверх шали дежурная положила, не надела, а именно положила форменную фуражку с ярким околышком.

Николай Петрович сменил тему разговора. Он почему-то заговорил вдруг о конце года, что близится горячая пора, когда производственники забывают, что такое нормальный отдых. Конец года — это завершение плана, проще говоря, штурм. Та самая штурмовщина, что, не имея никаких гражданских прав, все-таки живет и процветает на многих предприятиях.

— Так что же все-таки произошло с Мудровой? — не вытерпел я.

— А ничего, — ответил Николай Петрович. — Вцепился в нее Алешка мертвой хваткой. Проводить домой попытался — не вышло. Тоська уже однажды обожглась на ухаживании своего начальства.

— Идите, — говорит, — Алексей Матвеевич, своей дорогой. Не злоупотребляйте служебным положением…

Соломкин неделю стыдился на нее глаза поднять, а потом опять за свое. Как минута свободная выпала, он уже у Тоськиного станка, показывает, как лучше работать, беседы ведет.

А тут как раз конец года. Участок залихорадило, никак сборочный конвейер не накормят… И случилось — прорвало с теми самыми валами, что Тоська точила. Хватились — задела нет, все подобрали. Безусловно, начальнику цеха разгон от директора, Соломкину — от начальника. Всыпали ему по первое число и предупредили: не дашь до утра партию валов — голову потеряешь.

Тоська Мудрова работала во вторую смену. Подвезли к ее станку целый воз заготовок, точи на радость людям! А Тоська, как всегда, копается потихоньку, будто ей и дела нет ни до чего. Соломкин от начальника пришел, словно в кипятке обваренный. Походил вокруг Тоськи, видит, что и впрямь голову с него снимут.

— Товарищ Мудрова, — зовет.

Тоська станок выключила, подошла.

— Тося, — говорит Соломкин, — сегодня от тебя зависит очень многое. Судьба плана всего завода, может быть, зависит от тебя… Ты погоди, погоди, — зачастил Соломкин, видя, что Тоська сморщилась, будто клюкву во рту держит. — Если тебе наплевать на план, то я так скажу: моя судьба зависит от тебя. Снимут меня завтра с работы. Нужно двести валов дать к утру, Тося.

И так он это сказал, что тронул Тоську, что-то теплое шевельнулось у нее в душе. Мудрова на Алешку смотрит сожалеючи:

— Да ведь я больше пятидесяти никогда не точила… Как же это?

— А вот так, Тося, — кует горячее железо Соломкин, — сейчас мы с тобой на двух станках будем предварительно две шейки на каждом валу протачивать. Потом ты станешь окончательно обрабатывать, а я тебя полуфабрикатом обеспечу. Ясно? Это лично мне нужно, Тося… Мне!

И пошла у них работа. Наладил Соломкин станки, резцы сам заточил. Тоське, конечно, за Алексеем не угнаться. Соломкин раньше был токарем первой руки, да и теперь не успел еще сноровки потерять. Мудрова один вал обработает, Соломкин — три. В полночь Алексей станок выключил.

— Ну, ты, Тося, можешь шагать домой. Я тебя задерживать не имею права… Не имею права нарушать трудовое законодательство.

— А умнее ты ничего не придумал? — насмешливо посмотрела на него Тоська. — Лучше подкрепись, вот бутерброды у меня…

Официальные отношения в эту ночь были настолько неуместными, что Соломкин и Мудрова не заметили, как стали называть друг друга на ты. Они чувствовали себя единомышленниками, даже, если хотите, — заговорщиками.

Остаток ночи они проработали, не отдыхая и ни о чем не говоря. Соломкин снял с себя сорочку и, наклоняясь над станком в одной майке, точил, точил и точил. Тоська поглядывала со своего места на лоснящиеся от пота плечи Соломкина, удивлялась, как у него, такого хрупкого с виду, перекатывались под кожей тугие комки мышц и, наверное, впервые подумала: хороший парень, этот Соломкин. И, наверное, впервые Тоська заметила, что, несмотря на усталость, работать ей весело и работа спорится, как никогда.

Простились они утром у проходной. Соломкин, чумазый, усталый, но счастливый, пожал Тоське руку.

— Спасибо, Тося. Ты иди, а я вернусь в цех, мне нужно. Придешь на смену — узнаешь зачем…

И Тоська узнала. Едва переступив порог цеха, она увидела большой плакат. Аршинными буквами на кумаче художник написал: «Токарь Мудрова выполнила сменную норму на 200 процентов. Слава передовикам производства!»

Тоська ворвалась в конторку мастеров, задыхаясь от гнева. Соломкин сидел один. Он приподнял от бумаг голову, улыбнулся, по обыкновению, покраснев, и хотел что-то сказать, но Тоська шквалом налетела на него:

— Ты… ты… Сейчас же убери! Сам все сделал… Мне чужая слава не нужна!

— Тося! Тося! — закричал Соломкин, но Мудрова уже неслась по пролету к начальнику цеха. Она и там бушевала, требовала, чтобы плакат сняли, но начальник перед ее напором не отступил:

— Нам, Мудрова, некогда пустяками заниматься. Утром Соломкин упрашивал, чтобы плакат повесили, ты шумишь: снимайте… Чужая слава, говоришь? Вот и работай, Мудрова, в полную силу, чтобы слава твоей была. А отношения с мастером выясняйте без меня. Наряд закрыт на твое имя, двести процентов — факт.

Никакого чуда в тот день не случилось, однако Антонина впервые обработала сто валов. Может быть, со зла на Алексея, а вернее всего — решила доказать, что умеет работать не хуже других.

Николай Петрович умолк. Мимо нас опять проходила Антонина Мудрова. Светлые капельки воды блестели на ее темных волнистых волосах. Смуглое лицо раскраснелось и стало еще красивее.

— Вы обедать не собираетесь, Николай Петрович? — спросила она.

— Видимо, пойдем, — взглянув на меня, ответил Николай Петрович.

— Тогда подождите, и я с вами за компанию, — попросила Мудрова, задвигая за собой дверь в купе.

— А как же Соломкин? — поинтересовался я, когда мы остались одни.

— Что ж Соломкин, — меланхолично пожал плечами Николай Петрович. — Детей у них двое… Начальник цеха сейчас Соломкин…

Поезд летел сквозь промороженное пространство, Наполненное ослепительным сиянием солнца и снега.

Февраль 1964 года

БИВЕНЬ МАМОНТА

1

Жаркое в том году выдалось лето. На холмах под ногами сухо хрустел ягель, а там, где блестели блюдца болот, сапоги проваливались в темную, чавкающую жижу…

Мы шли всего один день, но нам он показался за неделю. В этом нет ничего удивительного, когда смотришь на мир через мелкую сетку душного накомарника. З-н-нь… З-н-нь… Все пространство вокруг нас наполнено надоедливым звоном. Комары серым облачком висят над головой. Комары сплошной кровожадной массой покрывают плечи и взмокшие спины. Комары творят зло умеючи, без ошибки находят плохо защищенные места. Если бы ветерок…

Мы идем с Угыр-Хая. Хая по-якутски — гора. Что такое Угыр — мы не знаем. Но зато знаем точно: никакой горы в тундре нет. Обыкновенный рыжий холм, поросший голубичником и шикшой. Нас доставили на Угыр-Хая оленями и пообещали приехать за нами через три дня. Мы закончили работу за два дня и еще три просидели без дела в ожидании оленей. И мы решили выйти к Анабару пешком. Чего нам бояться? Мы крепкие парни, готовы выручить друг друга из любой беды…

Палатку мы оставили на Угыр-Хая. Там же остались наши личные вещи. С собой мы несем только то, что необходимо и что нельзя бросать ни под каким видом. Первым шагает Витулин. Он тащит теодолит, винтовку, чайник. За ним идет Димка Фокин. Этому тоже нелегко: штатив, рюкзак с продуктами и гитара. Гитара — это не просто музыкальный инструмент, это визитная карточка Фокина, искателя приключений, романтика образца второй половины двадцатого века. На деке гитары увеличительным стеклом выжжен весь путь Димки: Елабуга — Новосибирск — Киренск — Якутск — Жиганск — Оленек… На гитаре еще много места, и Димка не раз говорил, что не успокоится, пока не испишет ее всю.

Я иду замыкающим. У меня давно умолкнувшая без запасных батарей полевая рация, тюлевый полог и рейка. А еще у меня крепнущее с каждой сотней шагов желание плюнуть на все, опуститься на мягкий мох и лежать. Но первым шагает Витулин, и, пока он не остановится, будем двигаться мы.

На водоразделе, где-то далеко-далеко в верховьях Анабара, горит тайга. Удушливая дымка растекается по тундре, наполняя низины, как вода в разлив. Солнце, опаленное пожаром, опускается в дрожащее марево, чтобы, едва коснувшись багровым краем окоема, снова устремиться ввысь, на чистый воздух. Стоял полярный июль, и солнце без роздыха ходило по кругу, иссушая тундру.

2

З-н-нь… З-н-нь… И не выдержал даже Витулин. Остановившись на вершине холма, он огляделся и сказал:

— Баста! Блиц-марш отменяется, ночуем…

Мы сбросили ношу и долго сидели не шевелясь, даже не отгоняя комаров. Сказать, что у нас гудели ноги, это почти не сказать ничего. Ноги не гудели, у них не было сил гудеть.

— Илья, ставь полог, — командует Жан, — Димка, за водой…

— Отдохнем чуток, — предлагает Димка.

— Напьемся чаю и отдохнем в пологе, — жмет железной логикой Витулин.

Самое трудное — заставить себя подняться. Когда встал на ноги, уже легче. Димка ковыляет к озерцу в низинке, я берусь за полог. Поставить его не долго: разборная рейка служит стояками, вместо матки — веревка. Тюль набрасывается сверху, а внизу углы полога привязываются к железным штырям, вбитым в землю. Полог не спасет от непогоды, но он единственно надежная защита от комаров…

Жан собирает в кучу сухой мох. В тундре костра не разведешь, поэтому мы несем с собой сухой бензин. Бензин, упакованный в бумагу и похожий на головку сыра, горит без дыма, ровным жарким пламенем. У нас бензина хватит вскипятить чай два раза. А мох нам нужен для дымокура. Считается, что дым отпугивает комаров. Не знаю… Во всяком случае, в анабарской тундре комары будут кусать человека, если он даже сядет на костер.

Димка вернулся с чайником, до половины наполненным затхлым, коричневым настоем. Жан глубокомысленно понюхал и вздохнул:

— Чаю не получится…

— А там возле болота морошки, братцы, тьма-тьмущая, — сообщил Димка.

Интересно устроен человек. Только что мы падали от усталости и мечтали об одном: отдохнуть. Но достаточно было Димке найти морошку, и мы, не удержавшись от соблазна, спускаемся с холма.

Димка не соврал. Кочкарник вокруг болота окрашен в желто-розовый цвет. Нет на свете ягоды вкуснее переспелой морошки! Одно плохо — не сорвешь ее. Не выдерживает северная неженка даже легкого прикосновения пальцев, истекает винным соком. Но у нас есть свой метод. Мы ползаем по кочкам и объедаем ягоду, не прикасаясь к ней руками.

3

— Илья! — кричит где-то Димка. — Иди сюда!

— Мне и здесь хорошо!

— Много у тебя?

— Бездна!

— Тогда я к тебе…

Морошки одинаково много везде, но Димке кажется, что на соседней кочке ее несравненно больше. Чудак… Я поднялся, чтобы выгнать комаров, набившихся в накомарник, и вижу, как Димка бежит ко мне. Внезапно Димка падает, и вслед за тем я слышу длинную руладу из умело подобранных ругательств. Слева от меня показалась голова Витулина.

— Ты что, взбесился? — спрашивает он у Димки.

— Сапог порвал! — орет Димка. — О пенек споткнулся… Новый сапог накрылся…

— Это уже интересно, — говорит Жан. — Фокин делает открытие: пеньки ему в тундре мешают…

— Не веришь — посмотри! — предлагает Димка. — Он окаменевший…

Открытие не открытие, а пенек на самом деле торчит из мха: черный, потрескавшийся, будто небольшое деревцо было сломано здесь когда-то бурей. Витулин опускается на корточки, берет у Димки нож и скоблит пенек. Под черной поверхностью оказывается кость, слегка желтоватая, цвета топленого молока.

— Эх, ты, пенек! — смеется Жан. — Это бивень мамонта…

Фокин недоверчиво смотрит на Витулина.

— Представляете, ребята, — говорит Жан, — здесь ходили мамонты! Жили, погибали… Может быть, триста тысяч лет назад! Здорово, а?

— Так это же… это же слоновая кость, — тихо выдохнул Фокин.

— Можно и так назвать, если больше нравится, — соглашается Жан.

— Это я нашел, — говорит Димка, не глядя на нас. — Моя кость…

— Что из этого? — пожал плечами Жан.

— Мой бивень, вот что, — дрожащим голосом говорит Димка. — Заберу…

— Не дури, — вмешиваюсь я.

— Я знаю… Не купите… Идите вы…

На Димку неприятно смотреть: губы трясутся, пальцы в беспорядочном движении, то застегнут верхнюю пуговку куртки, то расстегнут.

— Ты дурак, Фокин, — вежливо говорит Жан.

— Ага, уже сразу Фокин… Официально… А я чикал! Здесь ты мне не начальник. Здесь — мое…

Нам с Витулиным страшно неловко. Мы все еще думаем, что Димка шутит, но он давно уже не шутит, он склонился над бивнем, прикрыв его от нас, и затравленно, как песец в капкане, смотрит снизу вверх.

— Что ты с ним будешь делать, Димка? — спрашиваю я.

— Знаю… Слоновая кость. У меня купят…

— Охотник за слоновой костью! Новый Джон Хантер! Черт меня возьми, но это здорово! Какой же ты дурак, Дима, — укоризненно покачал головой Витулин. — Он же в мерзлоту впаян! Ты его и за ночь не добудешь!

— Добуду, не волнуйся! — воскликнул Димка и принялся лихорадочно сдирать мох вокруг бивня.

Мы не знаем, что делать. Витулин покрутил указательным пальцем у виска. Я улыбнулся. Нет, Димка не сошел с ума, просто он блажит. Сейчас все это кончится. Димка пойдет с нами.

— Димка, пойдем, — зову я.

Димка не отвечает. Он быстро-быстро режет ножом оттаявший слой тундры. Через минуту острие ножа дошло до вечной мерзлоты.

— Кончай, Димка, — прошу я, — на кой черт он тебе?

Димка молчит, он упорно ковыряет мерзлоту, отслаивая маленькие кусочки.

— Фокин! — Вот когда Жан заговорил официально. — Фокин, я предупреждаю…

— Нет! — исступленно кричит Димка. — Нет!

Витулин круто поворачивается и уходит.

— Скотина ты, Димка, — говорю я и шагаю за Жаном.

4

Спать укладываемся молча. Лишь перед тем, как закрыть глаза, Жан миролюбиво говорит:

— Утешится — придет…

— Конечно, придет, — соглашаюсь я.

Проснулся я от нестерпимо яркого солнечного света, бьющего прямо в лицо. Жан еще спал, накинув на голову куртку. С другой стороны рядом со мной — пусто. Я вылез из полога. Над болотом, в безветрии дня, поднимается белый столбик дыма. Значит, Димка там.

На завтрак я решаю разогреть по банке свиной тушенки. Но где бензин? Вчера лежал здесь… Может быть, Димка спрятал? Зачем? От кого?

Димка сидит около дымокура, уткнув голову в колени.

— Димка, — потряс я его за плечо. — Димка!

Фокин вскинул на меня красные, воспаленные от бессонницы и едкого дыма глаза. Лицо Димки осунулось, как после недельной голодовки.

— Я выкопал его, — сказал Димка.

— Ну и что? Где бензин?

— Я выкопал его, — повторил Димка и снова склонил голову.

Фокин спал. Рядом с ним лежал бивень мамонта, нелепая закорючка больше, чем полцентнера весом. Бензина у нас нет. Димке пришлось оттаивать мерзлоту. Я заметил обрывки бумаги, в которую был упакован бензин…

— Димка не может идти, — говорю я Жану, кое-как разбудив его. Жан долго смотрит на меня припухшими со сна глазами и ничего не понимает. Постепенно смысл сказанного доходит до него, и Жан просыпается окончательно.

— Не может… Ах, он не может! — тяжелая челюсть Витулина выдается вперед, на скулах обозначаются желваки. В такие минуты, глядя на Жана, я имею полное представление о жестокости викингов. — Он пойдет! — обещает Жан. — Он обязательно пойдет…

5

Мы идем часа три, но кажется, что целый день. Впереди, как всегда, Витулин. К его вчерашнему грузу прибавился тяжелый штатив. Я сверх нормы, определенной мне еще на Угыр-Хая, несу чайник и рюкзак. Где-то позади нас тащится Димка. Он сгибается под древней тяжестью бивня. Даже рота стопроцентных викингов отступилась бы от Димки с его бивнем. А обрусевший латыш Жан Витулин спасовал на первом же шагу. Фокин закатил ему настоящую истерику и наотрез отказался нести свою долю.

— Я запишу тебе прогул, — пригрозил Жан и сам смутился, почувствовав, как нелепо прозвучала его угроза в безбрежной тундре.

— Пиши два прогула! — орал Димка. — Все равно не понесу!

— Подохнешь один без жратвы! — гневно раздувая ноздри, сказал Витулин.

— Подохну! — взвизгнул Фокин. — Подохну!

И непонятно было: соглашался ли он помереть в обнимку с мамонтовой костью или предупреждал, что вся ответственность за гибель молодого романтика ляжет на нас. Как бы там ни было, но Жан плюнул на Димку и молча взвалил на плечо штатив.

Жан ушел далеко вперед, а я не трогался с места. Мне хотелось посмотреть, как Димка поволокет свою кость. Димка прежде всего повесил на шею гитару. Потом поставил бивень на концы, подлез под него, как под коромысло, и поднялся.

Фокин здоровый парень, но тащить по тундре такую загогулину — немыслимое дело. Через двести шагов Димка остановился перевести дух. Я подошел к нему. Димка отбросил сетку накомарника на голову, потому что на ходу даже с легкой ношей в накомарнике трудно дышать. Тыльной стороной ладони Димка давил на лице комаров, и пот, смешанный с кровью, струился по лоснящимся щекам. Он был и страшен и смешон с бивнем мамонта на плечах и гитарой на груди.

— Димка, что ты делаешь? Брось…

Димка тоскливо посмотрел на меня и тихо сказал:

— Уйди… Уйди!

Когда меня вежливо просят, я всегда ухожу. Я не злопамятен, но эту сцену Димке припомню. Потом. Когда к нему вернется человеческий облик.

6

К полудню мы вышли на берег безымянной речушки. Это уже здорово, значит скоро Анабар!

Речушка извивалась по тундре, плоской, как полигон. Холмы остались позади. Это хорошо и плохо. Хорошо потому, что в пойме даже жаркое лето не иссушит воду. Плохо потому, что по сухой тундре идти все-таки легче… Но в первое время мы не думали об этом. Самое главное — вода! Чистая, к тому же проточная. Мы, не сговариваясь, стали раздеваться. Когда в воде — комары не страшны. Мы долго купались, радуясь, что вода в речушке оказалась очень теплой.

По берегам речушки рос чахлый тальник, и мы — о боже, какая роскошь! — поставили полог в жидкой тени. Мы собирали плавник, долго разжигали костер, варили чай. И все молча. Если говорить, то нужно говорить о Димке. Димка до сих пор не пришел… Мы пили чай. В первый раз за вторые сутки. Я вспомнил пот и кровь на лице Фокина и сказал:

— Скотина…

Это можно было бы отнести на счет комара, которого я только что прихлопнул на щеке, но Жан сразу же спросил:

— А если он не придет?

— Он нас бросил, — ответил я.

— Так не бывает, — покачал головой Витулин, — один не бросает двоих. Двое бросают одного.

— Он бросил нас, — стоял я на своем.

— Закон тайги: помогай человеку…

— А он нам помог?

— Ему плохо, — вздохнул Жан. В такие минуты, глядя на него, я верю, что есть на свете люди, готовые отдать все, чтобы кому-то было хорошо. — Надо идти навстречу…

7

Идти никуда не пришлось. Димка просто сбился с нашего следа и вышел к речушке выше по течению. Мы увидали его, когда он был совсем близко. Он шел по берегу медленно, заметно пошатываясь. Кость гнула его к земле, гитара по-прежнему болталась на груди.

Не дойдя до полога десятка шагов, Димка сбросил с плеч бивень, снял гитару и сам лег на живот, обхватив голову. Лежал он долго, так долго, что Жан хотел было к нему подойти. Однако, Димка зашевелился. Подтянув колени, он поднялся на руки и на четвереньках пополз к воде. Умывшись, Димка долго пил. Жан не вытерпел, подошел.

— Мы чай сварили, иди…

Димка, не ответив, встал и направился к рюкзаку. Из рюкзака он достал начатую плитку чая, отломил от нее кусок и на наших глазах принялся спокойно жевать.

— Ты что, совсем спятил? — спросил Жан.

— Не мешай ему, — посоветовал я, — не срывай спектакля…

— Сейчас же отдай — потребовал Жан.

Димка отвернулся и бросил чай в воду.

— Что ж ты делаешь, идиот? — неожиданно плаксиво спросил Жан. — Ты что, терпение наше испытываешь? Хочешь, чтобы утопили тебя вместе с бивнем?

— Попробуй — тронь, — хрипло сказал Димка, — горло перегрызу…

Это все, что мы услыхали от него. Димка подошел к своей ноше, наклонился было за гитарой, но передумал и, выпрямившись, сильно ударил гитару ногой. К его счастью, гитара не раскололась, она отлетела совершенно целой и упала, обиженно гудя. А Димка снова поставил бивень коромыслом, поднял его и прошел мимо нас, тяжело дыша.

— Так кто кого бросил? — спросил я Жана, надеясь на его сочувствие. Но Жан посмотрел Димке вслед и без осуждения сказал:

— Дикая сила… В дело бы…

Мы уходили с привала вниз по берегу. Едва отошли, Жан приостановился.

— А все-таки нельзя… Плохо будет…

— Что нельзя?

— Гитару нельзя бросать. Забрать надо.

— Гитару?! Ну, не-ет… Чтобы этот подонок и дальше рисовал свой подлый путь по земле!

— Гитара не виновата…

— А кто виноват? Романтика… А в самом гад ползучий живет!

— Я вернусь, — сказал Жан и не поленился вернуться, и не побоялся приторочить к своему грузу Димкину гитару.

8

Вечером нас догнал Спиря Туприн, наш веселый каюр, с глазами-щелочками, черными и блестящими, как антрацит.

— Ой, худо оннако дурака такая жить, — запричитал, заохал Спиря, подъехав с шестью летними нартами. — Кто каманда давал пешком хадить? Спиря на Угыр-Хая бегал, люди нет… Куда девался? Грамотный люди, панимай мала-мала нада. Ждать нада. Лето олень плохо хадить. Меняй нада олень. Спиря к морю в стадо ехал три дня… Панимай нада. Ой, дурака какая! По следам догонял!

Мы простили бы Спире и не такое. Мы жали ему руки и смеялись, и сам Спиря смеялся, притворно сердясь.

— Ты молодец! — в сотый раз повторял Витулин. — Ты большой молодец!

— А Фока где? — спросил Спиря, заметив, что нас всего двое. — Гитара есть, Фока нету?

— Ушел Фокин один, — помрачнев, сказал Жан.

— Куда один хади? Гитара бросал… Пустой Фока хади?

— У него есть груз. Поехали, Спиря…

Спиридон собрал все наши вещи на Угыр-Хая, и теперь палатка, спальные мешки, продовольствие, одежда и остальное снаряжение лежали крепко-накрепко увязанные на последней нарте.

— Ты, Спиря, увяжи-ка гитару в палатку, — попросил Жан. — И Фокину про нее ничего не говори, понял?

— Спиря скажет: дурака! С Угыр-Хая без каманда хади — один раз дурака, тундра без людей хади — много раз дурака! Про гитару мала-мала молчим…

9

Ездить летом по тундре на нартах — удовольствие не из крупных, не то что в начале зимы, когда олени упитанны и несут по мягкому снегу, сломя голову, так, что сидишь и думаешь, как бы не вывалиться. Но нам сейчас после адского пути о лучшем и мечтать не хотелось. Олени бежали не шибко, однако маленький аргиш заметно продвигался вперед. Через два часа догнали Фокина. Первым увидал его Спиря.

— Во-он Фока хади! — крикнул он со своей нарты. — Сапсем пустой хади.

По зоркости со Спирей мог тягаться разве только наш бинокль, но на сей раз мы усомнились. Димка казался нам черной точкой, и утверждать, что он идет пустым, было бы рискованно. Спиря не знал, а мы знали, что Димка несет, знали: бивня он не бросит.

Димка двигался по гребню возвышенности, избегая болотистых мест, а Спиря ехал краем болота, чтобы нартам было легче скользить по влажному мху. Димка не видел нас. Спиря на ходу вытащил из-под себя ружье и выстрелил в воздух. Димка остановился, и вот он уже бежит нам наперерез. Спиря остановил оленей.

— Братцы… ребята… братцы, — пытался что-то сказать запыхавшийся Димка, подбежав к нам.

— Ай, какая дурака! — воскликнул пораженный Спиря.

— Дурак, знаю… Бейте… знаю…

— Успокойся, ничего не произошло, — сурово сказал Жан.

— Спасибо, ребята, — всхлипывал Димка, размазывая по лицу слезы. — Бросил я его… Придавил он меня, думал не поднимусь… Бросил, а идти не могу. И без него не могу. Лег, комарье живьем съедает. Побрел. Думал, конец… Выстрел услыхал, откуда сила взялась, побежал… Спасибо.

— Не нам спасибо, Спире говори!

— Спиря! — встрепенулся Димка. — Я тебе его отдам! Не нужны мне деньги, забирай себе!

— Што забирай? — не понял Спиридон и посмотрел на Жана. — Какие деньги?

— Здесь он, близко! — захлебываясь от нахлынувшего желания отблагодарить каюра, почти кричал Димка. — Поехали, Спиря!

— Айда, Димка тебе подарок сделает, — разрешил Витулин.

Я не имел ни малейшего представления о ценности мамонтового бивня. Мне понравилось, что Димка решил расстаться со своей находкой. Значит, не окончательный гад?

Бивень мы нашли быстро. Спрыгнув с нарт, Димка взял Спирю за руку и торжественно подвел его к своему сокровищу. Димка смотрел на Спирю и, видимо, ждал восторга. Но Спиря молчал.

— Что же ты? — тревожно спросил Димка.

— А что мне нада? — в свою очередь спросил недоумевающий каюр.

— Я тебе дарю его! Я нес его оттуда, где мы ночевали… А теперь отдаю… Это же бивень мамонта! Кость! Ты понимаешь?

— Мала-мала понимай… Куда мне? Оленям тяжело будет.

— Это же слоновая кость, Спиря! — отчаянно воскликнул Димка. — У тебя его купят!

— Купят, — согласился Спиря. — Перва сорт — семьдесят копейки один кило… Райпо купит…

Димка схватил Спиридона за грудки и потряс его.

— Сколько? Сколько ты сказал?!

— Перва сорт — семьдесят копейки… Такой кость меньше. На воздух торчал, трескался… Второй сорт. Я мала-мала знаю. Много кость в райпо таскал… Тундра хади — много кость…

Димка как-то протяжно застонал, отпустил по-прежнему недоумевающего Спирю, вернулся к нарте и ничком повалился на палатку.

— Ай, дурака какая, — вздохнул Спиря.

10

— Ну, что? — спросил я Жана.

— Отдадим гитару, когда в себя придет…

А над тундрой комары: з-н-нь… з-н-нь…

Рубцовск

Январь 1965 г.

ДИКОЕ МЯСО

1

Он страшен был, как библейский пророк, карающий зло. Сгустки спекшейся крови в дремучей бороде, кровь на лице, на порванной исподней рубахе. Морщась от боли, он вскинул кудлатую голову. Вороненое жало автомата медленно поднималось, выискивая первую жертву.

— Ты что это, Пантелей? — не веря глазам, спросила Татьяна. — Что надумал? — снова спросила она, испуганно уставившись на рыскающий ствол, и, поверив в неизбежность того, что должно сейчас произойти, тоскливо заголосила: — Не да-ам! Иро-од!

Раскинув руки, Татьяна метнулась под выстрел, пытаясь телом своим прикрыть розовые комочки, копошащиеся в глубине двора.

— Стреляй, ирод! Не посмеешь, лиходей! Не посмеешь!

Он страшен был, как само зло. Заскорузлым пальцем он нажал спусковой крючок. Сухой треск короткой очереди канул в полуденную тишину, напоенную зноем. Около ног Татьяны взметнулись фонтанчики пыли. Татьяна расслабленно опустилась на землю.

— В меня? — тихо удивилась она. — В меня?! Люди… Лю-у-ди-и!!

— Не ори, — хрипло выдавил Пантелей, — не придут… Не придут к тебе люди.

Татьяна, ни слова больше не говоря, наклонилась набок, потом плюхнулась на живот и, быстро-быстро перебирая локтями, поползла за угол бани. А Пантелей сошел с крыльца, прицелился и поставил жирную точку на своем тихом, безбедном житье. А вернее, не одну точку: каждая пуля в магазине автомата означала точку, а за каждой точкой начиналась для Пантелея полная неизвестность. Может быть, одиночество до конца дней. Может быть — тюрьма. Ожесточившийся, взлохмаченный человек изо всех сил давил на гашетку, не думая о последствиях…

2

Участковый уполномоченный, лейтенант милиции Урсатьев, услыхав выстрелы, нервно дернул головой и бросил ненавидящий взгляд на свой мотоцикл. Мотоцикл стоял на дороге с перегретыми цилиндрами, и завести его сейчас не было никакой возможности. «Службу требуют, а хорошего мотоцикла не дают», — подумал Урсатьев, прислушиваясь. Когда из-за горы, оттуда, где стоит заимка Пантелея Урлапова, до ушей уполномоченного донеслась вторая очередь, он сказал вслух:

— Ага… Ну, теперя тебе не уйти. Засек я тебя, Пантюша.

Выкатив мотоцикл на обочину, Урсатьев одернул гимнастерку и побежал, тяжело переваливаясь. Он бежал в гору и уже через сотню метров вспотел. Чувствуя, как забился в левой стороне груди жаркий комок, Урсатьев жалостливо подумал о том, что вот взберется он на вершину и упадет. И помрет при исполнении… А Пантюха натворит беды. Пожалеет начальство, что не дало Урсатьеву нового мотоцикла. Пожалеет, да поздно…

Выбравшись, наконец, из-под косогора, обессиленный Урсатьев остановился, снял фуражку и подставил дымящуюся лысину ласковому ветерку. Тяжело дыша, он шептал пересохшими губами:

— Ничего, Пантюша… Ничего, корешок мой разлюбезный. Теперя — крышка. Теперя мне под горку осталось… Ужму.

Перевел дух Урсатьев и ринулся вниз, ставя ноги на пятки, чтобы, притормаживая таким образом, не дать своему грузному телу большого разгона.

Первое, что увидал он на дворе Урлапова — это Татьяну, лежащую в холодке под стеной бани, срубленной Пантелеем из толстых пихтовых бревен. Татьяна лежала ничком, обхватив руками растрепанную голову, и тихонько стонала.

— Ты что, Танюшка? — спросил Урсатьев, наклоняясь над ней.

Татьяна подняла голову, мутным взглядом окинула Урсатьева, узнала его и заголосила, как давеча, когда Пантелей пугал ее автоматом:

— Ой, убил! Уби-ил, ирод, лиходей!

— Да куда убил-то? — беспомощно спросил Урсатьев, ощупывая Татьяну. — Куда тебе попало?

— Уйди, не щупай! — заорала вдруг Татьяна. — Не меня, скотину всю поубивал, лиходей!

Урсатьев выглянул из-за угла бани и не поверил глазам своим: по двору, там, где кого настигла пуля, валялись поросята и две крупные свиньи. Над лужицами крови роились мухи. Картина эта была настолько неправдоподобной, что Урсатьев минуту стоял столбом, не зная, что предпринять.

— Пантюха-то где? — спросил он, наконец.

— К речке подался, аспид, — всхлипнула Татьяна. — Чтоб он утопился там, проклятой…

3

Пантелей сидел на гладком валуне около самой реки. Зачерпывая пригоршней прозрачную холодную воду, он мыл окровавленную ногу. Рядом с Пантелеем, на гальке, промытой в половодье, лежало несколько лоскутов полотна от порванной на бинты рубахи. Услышав шум осыпающихся из-под ног Урсатьева камней, Пантелей слегка вздрогнул, но не повернулся посмотреть, кто пожаловал, и занятия своего не прекратил.

— Здоров, Пантелеймон, — поприветствовал Урсатьев, немного потоптался за спиной у Пантелея и, тяжело вздохнув, опустился рядом на камень.

— Здоров, здоров, — не сразу отозвался Пантелей, ничуть не удивившись. — Быстрый ты на чужую беду, Колюшка.

— С району ехал, услыхал, — как бы оправдываясь, сказал Урсатьев. — Случайно услыхал… Мотоцикл перегрелся, а то бы мимо проскочил…

Посидели молча. Урсатьев достал помятую пачку, разломил сигаретку, одну половинку спрятал обратно, другую вставил в куцый прокуренный мундштук. Глубоко затянувшись, спросил:

— Ну, что?

— А что?

— Доигрался?

— Доигрался.

— Пошто в кровище-то весь?

— Мясо взбунтовалось, Колюшка. Перевяжи-ка лучше, опосля допрос сымешь.

Выбив окурок из мундштука, Урсатьев взял лоскут, растянул рывком и начал умело перевязывать Пантелею руку. Пантелей, по пояс голый, лохматый, с широкой бугристой грудью, уже не морщился, только до скрежета стискивал зубы да негромко чертыхался. Перевязывая, Урсатьев пододвинулся к Пантелею вплотную, и тот заметил:

— Давно не сиживали рядком, Колюшка.

— Давно, — согласился Урсатьев.

— Видать, судьба…

— Судьба-а…

— А ведь судьба-то твоя, Колюшка, — криво усмехнулся Пантелей и впервые поднял глаза на Урсатьева.

— Моя — при мне, — строго ответил Урсатьев, выдерживая взгляд.

— Врешь, — лениво возразил Пантелей. — Твою судьбу я забрал. Хотел себе приспособить, да не вышло. Плохо получилось, Колюшка…

— К фельдшеру тебе надобно, Паня, — участливо сказал Урсатьев, видя, как кровь окрашивает повязки.

— A-а, плевать! — отмахнулся Пантелей. — Мне фельдшер не подмога…

Журчала вода, перекатываясь по камням на ближней шивере. Вершины пихтача по склонам гор на той стороне реки плавились в дымке. Густой воздух, настоенный на смоле и медвяном запахе горного разнотравья, был пряно-горьковатым. Сидели на берегу два человека и думали. О чем? О жизни.

4

Урсатьев вспомнил, как он первый раз перевязывал Пантелея в тесном окопчике, залитом жидкой грязью. Они тогда думали, что уж если переживут этот день, то останутся живыми до ста лет, не ведая лиха. Они пережили. И тот день пережили и еще много похожих. Дошагали два кореша, в одночасье ушедшие на войну, дошагали они до дальней чужой стороны. А потом вместе и домой возвращались. И вот тогда-то, в теплушке, еще не доезжая Новосибирска, Урсатьев впервые услыхал про автомат. Напрямик о нем, правда, ничего говорено не было, но видя, как любовно перебирает Урсатьев вещички в чемодане, Пантелей пренебрежительно хмыкнул:

— Тряпки тащишь?

— Гостинцы.

— А я, Колюшка, на тряпки плевал. У меня тряпки, как в разведке, для маскировки… Машину знаменитую я себе везу, понял? — И, понизив голос до шепота, Пантелей добавил: — Скорострельную, понял? Только смотри, язычок прикуси.

— Мне это ни к чему, — успокоил Урсатьев друга. — Я вот батяне сапоги приберег.

Второй раз об автомате они заговорили года два спустя после войны. Урсатьев уже закончил милицейские курсы и получил назначение участковым в свой район. В деревню младший лейтенант Урсатьев под вечер приехал и, надо же тому быть, первым повстречал Пантелея.

— Эк, тебя вознесло! — скривил губы Пантелей. — Был друг, а стал… Поди и не поклонишься при встрече? Зло не забыл на меня?

— Я старого зла не поминаю, — потупившись, ответил Урсатьев. — Ты, Пантелеймон, вот что… от беды подальше… машину свою, про которую говорил, сломай али утопи. А нет — гляди: усеку, ответишь по всей строгости.

— Ты это про что, Колюшка? — валяя дурака, осклабился Пантелей.

— Знаешь про что…

— Так его давно уже нет. Утопил я его в самом глубоком омуте.

И разошлись они тогда, чувствуя: крепкий узел завязался…

5

У Пантелея своя думка плелась. Возвращение домой вспомнил. Ох, и покуролесил же он! Медовухи было выпито — море, девок перецеловано не меньше взвода. А что в самом деле, за что воевали? Кто возвернет молодые годочки, прожитые в окопах? Жизнь идет, бери ее за горло.

Бригадир как-то ранехонько утром пришел к Пантелею, фуражку замызганную снял у порога и топчется, ни слова не говоря. Увечный он был, бригадир-то, в детстве еще в молотилку попал, руки одной лишился и ногу попортил. Но главное — всю жизнь робким прожил.

— Ты чего? — спросил Пантелей, с трудом поднимая похмельную голову от подушки.

— Да, это я… Помог бы, Паня, а? Травы перестаивают…

— Ну и что?

— Так перестоят же… Хорошие травы выдались. А, помог бы…

— Ты вот что, — протяжно зевнул Пантелей, — ты гуляй, понял?.. Я еще не решился, чем займусь. Можа в город уйду. А нет — в лес подамся, понял?

— В лесу, конечно, вольготно, — совсем сник бригадир, — я думал косить… Поможешь думал, а?

— Не-ет, ты гуляй от меня. Я косить только из пулемета привык, понял?

Бригадир ушел, а Пантелей в погреб слазил, нацедил из лагушка медовухи, похмелился. Потом во двор подался, в стайку заглянул, через жердяной заплот на огуречник перелез. Нашел пупырчатый огурец, похрустел с удовольствием. На трофейные часы посмотрел — до вечера времени много. Поймал красного петуха, выщипнул из грудки несколько перьев, сделал обманку для хариусов и подался на речку.

Лучше Пантелея и до войны мало кто в деревне умел на обманку хариуса ловить. Знал Пантелей заветные шиверки, умел обманку так по воде провести, что перышко петушиное, зеленой ниточкой на крючок прикрученное, казалось рыбе лакомством заморским. Хватали хариусы приманку без отбоя. Наловил за два часа на хорошую жареху.

После обеда, опять же приложившись к медовухе, Пантелей отдыхал до вечера. Ну, а вечером и сам бог велел выпить, не пойдешь же на улицу трезвяком. Вечером Пантелей сапоги надраит, пиджак штатский со всеми медалями на плечи набросит и вон из дому до петухов утренних.

Одно плохо, не заметил Пантелей, как отошел от него товарищ боевой Николка Урсатьев. Пропил, прогулял Пантелей дружбу, замешанную на крови, в семи водах вареную, на семи ветрах сушеную. Быстро как-то остепенился Урсатьев, по хозяйству в дело вник, истосковавшись по земле, по запаху свежескошенной травы. Может быть и сам Урсатьев виноват, что плохо звал за собой Пантелея? Да, нет, что уж винить… Звал Колюшка, ругались даже…

6

Урсатьев поначалу совсем было успокоился, поверил, что Пантелей утопил автомат, убоясь греха, а вышло — зря поверил.

Пришел к участковому пасечник из соседнего колхоза, долго мялся, не решаясь начать разговор, а потом, как в омут головой, бухнул:

— Порешит он меня! Святой крест — порешит!

— Точнее можно? — попросил Урсатьев. — Кто и за что?

— Пантюха Урлапов… Убью, говорит, ежели где слово пикнешь.

— За что? — теряя терпение, воскликнул Урсатьев.

— Зверь ко мне на пасеку повадился. Уему нет. По две, по три колоды в неделю зорит. Я было собак пускал, да что собаки? Он одной кишки выпустил, остальные — кто куда… Сам, понимаешь, с ружьишком караулил, думаю отпугну, думаю, почует человека живого — уйдет.

— Ты дело говори, за что Пантелей грозится?

— Так вот же, просидел я ночь, как увидал его, громилу…

— Урлапова?

— Пошто? Медведя увидал и про ружьишко забыл. Матерый зверина, заденет когтем и отходную запевай. На моих глазах ульи зорил, две колоды опять… Мне и присоветовали к Пантелею съездить, он, мол, бедова голова, возьмет зверя.

— И что?

— Взял.

— Как?

— Не видал я… Он меня в омшанике поместил. Сиди, говорит, не шикни. Ежели крикну, тогда вылазь на подмогу. Я в потемках сидел, сидел да придремал. А в полночь как затрещит! И зверь взревел и опять тах-тах-тах-тах…

— Автомат? — вскинулся Урсатьев.

— Не видал, — потупился пасечник. — Пантюха мне крикнул, чтобы я вылезал на свет божий, когда тому минут десять прошло. Слыхал, говорит, как я его? Я говорю, слыхал. А он, вражина, волком на меня смотрит. Ежели, говорит, пикнешь — порешу. Мне, говорит, тогда все равно тюрьма…

— Ты автомат видал? Точно знаешь, что он из автомата бил?

— Не знаю… А только ежели со мной что произойдет — это он, Пантюха, меня порешит.

Урсатьев успокоил пасечника, поблагодарил за сигнал и обещал принять меры. На другой день приехал Урсатьев на заимку к Пантелею. Тот встретил его, не пугаясь, но поглядывая настороженно.

— Слышал, повезло тебе? — спросил Урсатьев.

— Уже известно? — притворно удивился Пантелей. — Кажись, я не хвастал…

— Показывай, показывай, — нахмурился Урсатьев, — нечего прятать.

— Да по мне хошь цельный день смотри, — согласился Пантелей. — Пойдем.

Шкура была растянута на бревенчатой стене омшаника. Пантелей содрал ее аккуратно, вместе с головой и когтями на лапах. Урсатьев потрогал пальцем длинный, загнутый коготь и вспомнил пасечника: заденет, и запевай отходную… Потом Урсатьев внимательно осмотрел кругленькие дырочки в мездре. Дырочки шли по прямой линии от головы до левой лапы. Такие могла оставить только очередь автомата. Перехватив взгляд Урсатьева, Пантелей улыбнулся:

— Ловко я его, а? И картечь, как по заказу, упала. Картечью я его, Колюшка…

Урсатьев из-под бровей посмотрел на Пантелея.

— Я тебя упреждал, Пантелеймон. Говорил я тебе… Теперь не обижайся.

— Зря, Колюшка, — поморщился Пантелей. — Не веришь — ищи, найдешь — казни…

— Попомни: жив не буду, а усеку, — пообещал Урсатьев.

— За Таньку зуб имеешь, — укоризненно покачал головой Пантелей. — А еще друг фронтовой…

— Ты… ты мне… Я тебе… A-а, черт! — в сердцах плюнул Урсатьев и подался прочь со двора. Уходил он сгорбившись, будто побитый несправедливо, будто в лицо ему плюнули понапрасну.

Татьяну Пантелей невестой Урсатьева увел. Спроси его сейчас, зачем такую подлость учинил, наверное, не ответит. Тогда и уехал Урсатьев из деревни, не вынес стыда. Думал, что навсегда уехал…

7

Старик Щепанов всю жизнь от людей на отшибе прожил. И внучку Танюшку, сироткой оставшуюся, около себя в лесу держал. Невестка-то померла вскоре после того, как забрали сына Щепанова. Донес кто-то, что ходил он под Колчаком в карателях. А какой там каратель! Так и самого старика забрать можно. Был Колчак силой — служил ему. Красные верх стали брать — к ним переметнулся. Против силы не пойдешь, тем только и держался Щепанов. Про колхозы зашумели, кулаков растормошили. Кто из них поглупее был — рогами в землю, а Щепанов сам пришел: берите, люди добрые, моих пчел, берите, для общества не жалко. Богатую пасеку отдал, выговорив себе, однако, право на заимке около пчел остаться. И не прогадал. Пчела — насекомое трудовое, ежели за ней ходить со смыслом, очень даже легко прокормит. А Щепанов пчелу понимал, как мало кто. И внучку Танятку уму-разуму обучал, с малолетства на пчелу натаскивал…

Пантелея с Щепановым судьба в лесу свела. Пошел Пантелей в калинники рябчиков пострелять и столкнулся лицом к лицу со старцем белобородым, кряжистым и крепким еще, как на корню усыхающая лиственница.

— Здорово, дедуня! — узнал Щепанова парень.

— Что-то не признаю, из чьих будешь, — ответил на приветствие старик.

— Никифора Урлапова сын.

— Никешки? — удивился старик. — Смотри-ка… Помню, помню я батьку твово. Походили с ним по тайге…

— Охотничали поди?

— Разное бывало, — уклончиво ответил Щепанов. — Промышляли…

— Сгинул батяня, — вздохнул Пантелей.

— Мертвого не видал, не скажи, — ухмыльнулся старик, вспомнив, как всех обманул Никешка. Жену с дитем бросил и айда за кордон! Водились за Никешкой грешки, тянулся хвост еще с той поры, когда они с сыном Щепанова в одной сотне по степи носились, голь перекатную полосовали. Никешка-то, за кордон собираючись, и Щепановых с собой звал. Не послушался старший. Думал, отсидятся… Самого бог миловал, пронесло, а сына потерял.

— Ты про батяню знаешь что? — насторожился Пантелей.

— Пустое, — отмахнулся старик и спросил: — Как охота, добычлива?

— Мало рябчика, — пожаловался Пантелей.

— А я вот калинки набрал… Люблю подмороженную.

— Давай пособлю, — предложил Пантелей, забирая у старика корзину.

Шли не торопясь, к заимке пришли в сумерках. Дверь им Татьяна отворила. Пантелей, как увидал ее, так и застыл на пороге. Но уже через мгновение сдернул с головы заячий треух, низко поклонился ей и спросил старика, притворно сердясь:

— Ты что же это, дедуня, от женихов ее прячешь? Что-то в деревне я ее не видал!

— Кому нужно было — нашел, — певуче сказала Татьяна.

— Неужто опоздал? — засмеялся Пантелей.

— Урсатьевы сватов засылали неделей, — пояснил старик.

— Урсатьев?! — воскликнул пораженный Пантелей. — Да когда успел-то?

— Сено летом возле нас косили, присмотрел… — вздохнул Щепанов.

— Ой, не прогадай, девка! — шутливо подбоченился Пантелей. — Куда спешишь?

— Коли было бы вашего брата побольше, — лукаво улыбнулась Татьяна. Улыбнулась совсем не по-девичьи, открыто маня.

В тот вечер старик угостил Пантелея знатной медовухой, несколько лет в бочонке выдержанной. Татьяна у стола хозяйничала, не суетясь, но проворно. Затуманилось в душе у Пантелея, пока он на Татьяну глядел. Эх, хороша! И завидно ему стало, что не его женой она будет, горько стало, что обошел его Николка, корешок старинный.

Поднявшись из-за стола захмелевшим, попросил Пантелей Татьяну:

— Проводи с крыльца, хозяйка… Темно на улице, упаду.

— Слабой ты, оказывается, парень, — засмеялась Татьяна. Однако набросила полушубок и первой вышла.

В темных сенях Пантелей ее за плечи схватил, повернул к себе лицом и прошептал жарко:

— Ты не знаешь, какой я… Вот я какой…

И нашел ее губы своими.

8

Сколько крови Пантелей Урсатьеву попортил — никакому учету не поддается. Дед Щепанов в скорости помер, Пантелей за него остался. От колхоза ему, как пасечнику, трудодень шел, а на пасеку Пантелей и не заглядывал. Только когда мед качать — поможет, в другое же время Татьяна сама управлялась с пчелой, а Пантелей совсем осатанел, злостным браконьерством занимаясь. Как где какая пакость в лесу или на реке сотворена, ищи Пантелея. Ищи свищи… Водил Пантелей Урсатьева за нос, не попадаясь, и повода прижать себя на давал. Урсатьев перед председателем колхоза вопрос ставил, чтобы Пантелея с заимки убрать, заставить его работать в деревне. А председатель что? У него один разговор: лучшая пасека, прибыли дает больше, чем молочная ферма…

Однажды совсем было Урсатьев крест на Пантелее поставил, совсем было ухватил его с уликами, да опять не вышло ничего, ушел Пантюха, посмеиваясь. Случилось так. Позвонил Урсатьеву бригадир:

— В лес наши ездили. Двух лосей нашли у Черного камня. Прямо около дороги кто-то завалил, пихтовой лапкой забросал и снегом сверху… Убиты недавно, видать.

Урсатьев, не мешкая, коня запряг и погнал к Черному камню. Уверен был, что дело это рук Пантелея. Сохатых Урсатьев нашел, как и рассказывали, под скалой, снегом приваленных. Девятилетний бык сложил свою рогатую голову, пересекая дорогу по направлению к осинникам. За ним свалилась подруга, горбоносая комолая корова. Здесь и оставил их преступник, надеясь, наверное, что до ночи никто не найдет. Осмотрел Урсатьев лосей, еще больше уверился: Пантелея работа. Быку три пули в левую лопатку вошло, лосихе в голову две.

Долго Урсатьев ждал Пантелея, мысли не допуская, что за лосями кто-то другой придет. Солнце уже село, мороз в лесу заухал, затрещал ветками деревьев, а Урсатьев ждет. Луна над Черным камнем повисла, конь совсем застыл, покрывшись густым куржаком, а Урсатьев все ждет. Сам замерз окончательно, но решил дождаться браконьера. И дождался. Только не оттуда, куда часто поглядывал, не со стороны деревни. Топал Урсатьев по дороге, согревая вконец озябшие ноги, повернулся, а перед ним собака стоит. Сразу узнал — Пантелея лайка. Стоит, оскалившись, и недобро смотрит. Урсатьев собаку потихоньку зовет и шепотом уговаривает:

— Молчи… Молчи, Белка. Иди ко мне…

Урсатьев шаг вперед сделал, Белка отскочила в сторону и залилась колокольчиком звонким. Облаяла Урсатьева и ходу назад. Понял Урсатьев — таиться нечего, вышел из-за скалы, прислушался: воз едет, снег под полозьями в ночи скрипит. Вскоре опять на дороге собака показалась, а за ней Пантелей собственной персоной впереди воза идет. Узнал Урсатьева, остановился:

— Вот так встреча! Ты что здесь, Колюшка?

— Иди-ка сюда, — позвал Урсатьев к убитым лосям.

Пантелей подошел смело, увидал сохатых, присвистнул:

— Мать честная, каких красавцев завалил! Не справишься сам, Колюшка? Помочь, что ли?

— Не ломайся! — рявкнул Урсатьев. — Твоя работа?

— A-а, вон ты что, — насмешливо протянул Пантелей. — Нет, милиция, ты мне этого не пришьешь, понял?.. Не старайся.

— Что в лесу делал?

— Жерди рубил, — мотнул головой Пантелей на сани.

— Подними руки, — потребовал Урсатьев.

— Вона-а ты как! — удивился Пантелей, однако послушался.

Урсатьев расстегнул на Пантелее полушубок, ощупал и ничего не нашел. Затем подошел к возу. Жерди Пантелей для отводу глаз на сани набросал, сразу видно. Из-за десятка жердей до глубокой ночи в лесу не торчал бы, сам не мерз и коня не морозил. Нарочно ночи ждал, вон и конь у Пантелея попоной прикрыт, позаботился.

— Сбрасывай жерди! — приказал Урсатьев.

— Ну, это уже сам, коли надо, — огрызнулся Пантелей. — Дураков не ищи.

Урсатьев стал сбрасывать жерди. Он не дураков искал, автомат. Без автомата Пантелей в лес не пойдет. И в лесу его не бросит. Значит здесь он где-то! И найти его нужно во что бы то ни стало!

Сбросив жерди, Урсатьев переворошил сено в санях, поднял их, заглядывая под низ, и, Чертыхнувшись, опустил. Ничего нигде не было. Не было главной улики, вещественного доказательства преступности Пантелея.

— Что, Колюшка, нашел? — подал голос Пантелей, смирно стоявший поодаль. — Не надоело тебе? Плетут на меня разное, ты веришь…

— Давай сохатых увезем, — не отвечая Пантелею, приказал Урсатьев.

— Мне жерди везти надо, Колюшка, — все тем же смиренным голосом сказал Пантелей.

— Делай, что тебе говорят! — взорвался Урсатьев.

— Ай, что власть с человеком творит! — огорченно произнес Пантелей. — Все забыто, на дружбу наплевал. Ай, что делается…

Поздно ночью разбудили они председателя сельпо и сдали ему животных для продажи в магазине лосиного мяса.

— По утру надобно Татьяну прислать, — сказал вместо прощанья Пантелей Урсатьеву. — Люблю сохатину, страсть как… Пускай купит сохатинки…

И слышалась Урсатьеву издевка в голосе Пантелея.

9

У Пантелея, когда он Татьяну взял, думки не было из деревни уходить. А пришлось. Надоело Пантелею косые взгляды сельчан ловить. Надоело отмалчиваться, когда вся родня на него набросилась, в позоре упрекая. Никогда еще такого в Гальцовке не бывало, чтобы один у другого свадьбу расстроил! Слушал, слушал Пантелей и резанул: уйду на заимку!

— В чужой дом?! В приймаки пойдешь?! — взревела родня. — Бесстыжие твои глаза, за что позоришь! Уж лучше веди девку к себе.

А Пантелей закусил удила, уйду и вся недолга! И ушел. Татьяна рада — с дедуней не расставаться. Дед тоже рад — внучка при нем осталась. Одному Пантелею как-то все равно сделалось. Идите-ка вы все… Ружье в руки и — в лес. Вот где настоящая жизнь. Здесь сильнее тот, кто на самом деле сильнее, зорче тот, кто лучше видит. Развернулся тогда Пантелей вовсю. По осени речку перегородит, поставит сурну и рыбу мешками черпает. Кто сказал, что нельзя! Все можно, попадаться только не нужно. Показал дед Щепанов солонцы, куда козы по ночам ходят. Пантелей не одну подкараулил.

А дальше больше — еще лучше жизнь пошла. Дед помер. Перед смертью про отца Пантелею рассказал, может, и живой еще где, батяня-то. А еще, заставив на Николае-чудотворце поклясться, что сохранит тайну и не размотает добро до наступления черного дня, поведал, где у него двести золотых червонцев царской чеканки припрятаны.

Отошел дед, оставив Пантелею крепкое хозяйство. Скота полный двор, пчел своих три десятка колод. На колхозной пасеке натаскают пчелы медку или нет, а его, собственные, сработают лучше не надо. Зальет Пантелей мед во фляги, осенью Татьяна на базар в город, только рубликами шуршит. Свинью Пантелей каждый год держит для расплода, борова откормит — в стайке не помещается. Поросяток продаст и — свинью под нож. Заимка от глаз людских далеко, вольготно жилось Пантелею. Жена работящая, одеть, обуть есть что, еда своя, питья тоже не искать: поставит Татьяна лагушок медовухи, стакан пропустишь, и голова кругом идет…

Одна незадача — детей у них не было. Уж как любил Пантелей Татьяну, как хотел, чтобы дите голосистое в люльке посреди горницы качалось, а ничего не получалось. И сам не заметил Пантелей, как подобралась к его сердцу черная тоска. Стал понимать, что не так он живет, что жизнь настоящая где-то стороной его заимку обходит.

— Свинья свинствует, так она на сало… А зачем мы живем? — спросил как-то Пантелей жену.

— Глупой, — хохотнула Татьяна. — От жиру бесишься…

Посмотрит Пантелей на себя в зеркало — тошно делается. Бриться перестал давным-давно, с бородой в тайге способнее. Переведет взгляд на рамку под стеклом, где рядками было напихано фотокарточек разных до черта, найдет себя, бравого, у развернутого знамени части, удивляется: неужто в самом деле я? И еще тошнее делается на душе у Пантелея. Уйти бы… Бросить все, да уйти… Во двор выйдет: как уйдешь? Каждая палочка во дворе его. Каждая щетинка на загривке борова для него растет. Посмотрит Пантелей на поскотину: в деревне такую ферму не разведешь. Нет, жить нужно здесь, может быть, все еще поправится. Принесет Татьяна дитя, ради него жить нужно.

Отойдет вроде бы Пантелей, раздумываясь хорошенько. Опять за рыбалку возьмется, со скотиной управляется, порядок в хозяйстве наводит. Татьяна в такие дни на него не нарадуется, во всем угодить старается, как на бога смотрит. Но замечает Татьяна, все чаще и чаще на Пантелея вроде бы столбняк находит. Косить пойдет — литовка из рук валится. Сядет на крыльцо — сидит, сидит, как неживой будто…

— Для чего все это? — думал Пантелей. — Неужели так и вся жизнь пройдет обочиной? Неужели главное — рублем шуршать? Дед Щепанов тоже шуршал, а помер, даже червонца золотого в зубах не зажал… Кончать нужно! Уходить.

Решился Пантелей с Татьяной по-серьезному поговорить.

— Давай уедем… К людям уйдем, проживем… Бросим давай заимку…

— Уедем? — взвилась Татьяна. — Бросим? А что здесь твоего? Что тебе бросать-то?

— Не шуми, — попросил Пантелей. — Давай толком разберемся… Ты пасеку держишь. В колхозе все знают, что я при тебе состою без пользы для дела. А ведь тоже могу работать. Вон хоть на трактор…

— На мыло не заработаешь! — зло бросила Татьяна.

Поругались они тогда, а все без толку. Татьяна весь день ходила надувшись и больше не разговаривала с Пантелеем. Только ночью она к нему на сеновал пришла. Пантелей на сеновале спать устроился, слышит — Татьяна взбирается по лестнице.

— Паня, ты здесь?

— Здесь… Чего тебе?

— Скучно мне одной, Паня… Где ты?

Нашла Пантелея в душной тьме сеновала и тихо рядом легла.

— Паня.

— Ну, чего?

— Зачем ты так, Паня? Жили ведь… Разлюбил? Куда тебя тянет? Как без леса проживешь? Вот осень настанет…

Тихо журчал ласковый голос Татьяны, и Пантелей, невольно прислушиваясь, думал: а в самом деле, куда тянет? Чего искать? Может быть, и впрямь от жира зуд в душе?.. И уже лежала Татьяна на плече Пантелея, и уже думали они совсем о другом. Думали, как выгоднее продать поросят, куда осенью мед везти. Опять отошли от Пантелея смутные думки. И, может быть, ничего бы не было, жил бы Пантелей по-старому в свое удовольствие, да случилась беда.

Беда поначалу с поросенком приключилась. Пантелей, отогнав корову пастись, сидел у стола и пил чай со свежим вареньем из ревеня. Слышит, во дворе поросенок верещит. Думает, так что, пустяк… А поросенок верещит все сильней да сильней.

— Сходил бы посмотрел, — предложила Татьяна.

Вышел Пантелей, смотрит у ямы, где он глину для хозяйственных нужд копал, матка мечется. Знать, в эту яму поросенок упал. Матка кружится, чуть не прыгает туда, чтобы своему детенышу помочь.

— Э-э, дура! — прикрикнул Пантелей на свинью, толкнул ее ногой от ямы и, недолго думая, спрыгнул.

Только он хотел напуганного поросенка в руки взять, как на него сверху свинья возьми и свались. Пантелей на свинью орать, а свинья она и есть свинья, человеческих слов не понимает. Она видит, что ее детенышу опасность грозит, значит защищать детеныша надо. И начала свинья в той яме зубами рвать Пантелея. Пантелей, растерявшись, лицо рукой закрыл, так она руку от локтя до запястья вспорола. Пантелей упал, ногами хочет озверевшую скотину отпихнуть, а она ему в икру вцепилась, кусок мяса так и вырвала. И тесно-то в яме, не развернуться Пантелею, и отбиться он от свиньи не может. Поросенок визжит, свинья диким зверем ревет, а Пантелей все больше матом сыплет. Кое-как поднялся на ноги да из ямы прочь. А свинья — откуда у нее, жирной, прыть взялась? — за ним! Пантелей к дому бежит, свинья его за ноги хватает, так и норовит порешить человека. Татьяна всю эту картину в окно увидала и в рев. А что? Заревешь, когда из дому вышел мужик как мужик, а через две минуты бежит обратно на себя не похожий, в кровище весь. Татьяна Пантелею навстречу:

— Да что случилось-то, Паня?

Пантелей молча мимо Татьяны, и в сенцы. Там у него под застрехой в тайнике автомат припрятанный. Выхватил Пантелей автомат, щелкнул затвором.

— Да что ты, Паня?

— Все! — взревел Пантелей. — Доконали! Уйди, Татьяна!

…Первым, хрюкнув, грузно ткнулся носом в землю здоровенный боров, предназначенный Пантелеем к убою на рождество. Потом завизжала матка. Не убитая сразу, она тащила свой жирный зад, передвигая передние ноги, пока вторая пуля не настигла ее. Потом без капли сомнения и сожаления Пантелей одного за другим расстрелял поросят.

10

— А скажи мне, Паня, в ту зиму двух сохатых ты завалил?

— Я.

— Так я и знал, — вздохнул Урсатьев. — А где же тогда автомат спрятал?

— Попону на лошади помнишь?

— Помню.

— Под попоной к оглобле автомат был привязан.

— Не догадался. Умный ты, Паня. Всегда умнее меня был. И в школе когда учились… И потом на фронте.

— Что мне будет?

— Статья есть за хранение оружия. Карает…

— А ежели я на самом деле автомат утопил?

— Найдем, Паня… Не найдем — все одно. Татьяна скажет.

— Татьяна скажет, — согласился Пантелей. — Ей поросят жалко…

— Зачем ты их, Паня? Криминалу, конечно, нет — твоя живность, но зачем?.. Домашнее животное…

— Это верно — животное домашнее. А мясо с него дикое. И мясом тем человек обрастает… Ты сколько лет за мной гонялся! Поэтому и не зарос. А я прятался, в скрадках сидел… Может, и не так все, но мясо дикое на человеке есть. Перестанешь соскабливать, забудешься и зарастешь незаметно… Это точно, я знаю.

— Злым ты стал, Паня.

— Жизнь таким сделала.

— А жизнь-то твою кто делал?.. Молчишь? Сам себе…

— Ладно, Колюшка, чего уж тут… Веди куда надо, твоя взяла. А пушка моя во-он там, под кустом, брошена.

Урсатьев поднял из травы глянцевито-черный немецкий автомат, вынул рожок: пусто.

— Патроны еще есть?

— Нету. Последнюю дюжину добивал… Думал потом забросить в речку.

— Эх, погубил он тебя! — тихо сказал Урсатьев.

— А может, хоть напоследок для доброго дела пригодился, а?

— Пошли, здесь недалеко… Посидишь, я мотоцикл пригоню. Обопрись-ка вот…

Урсатьев подставил Пантелею плечо и повел, как когда-то давным-давно вел раненого друга в санбат. Тогда они радовались вместе. Сейчас обоим было тошнехонько.

Январь 1965 года

ЭСТАФЕТА

Из колонии Мирон Шиндяйкин вышел в полдень. Отошел немного — обернулся. Все, как положено: забор серый, вышки, колючка… А попросись сызнова — не пустят. Не пустят — и точка! Потому что свободный он, Мирон Шиндяйкин, отбарабанил свою пятерку, и отныне его планида — по другую сторону колючей проволоки стоять.

А солнышко светит шало, ударило Мирона по глазам и в душу лезет… Свобода-а! Эх, мать честная, вот она, хочешь — руками щупай, а хочешь — нюхай ее, пока голова не закружится!..

Шел Мирон по городу в сторону вокзала и удивлялся: красота-то какая! Ведь не в первый раз видит он эти улицы, каждый день возили их из колонии через весь город на литейный завод. Сидя на дне кузова и вытягивая шею, пытался Мирон на ходу кое-что рассмотреть и, казалось, видел… А выходит — ничего не видел. Город-то, ежели поближе смотреть, веселый, бойкий городок.

Впереди Мирона, дерзко покачивая крутыми бедрами, плыла молодайка. У Мирона дух захватило от мысли, что он запросто может подойти к ней и она не шарахнется в сторону… Может, конечно, и шарахнется, но не потому, что Мирон заключенный, а потому, что он ей не знакомый вовсе. А вот догнать, да и познакомиться… Не-ет, в таком мундире к яркой женщине не подойдешь. Прежде оболочку сменить надо…

В примерочной универмага Мирон пробыл недолго. Посмотрелся в зеркало: в самый раз… Костюм черный, рубаха в клетку зеленая, туфли остроносые с заграничными буквами.

Бумажник Мирон в карман нового пиджака переложил и на пуговку карман застегнул. За все Мирон заплатил, и еще у него деньжат прилично осталось… В заключении работал Мирон формовщиком на заводе. Из заработка в казну отчисляли, за питание и спецовку, а все равно при деньгах освободился Шиндяйкин, бумажник не зря на пуговку запер.

В пустынном зале вокзала у железнодорожного расписания, вывешенного над слепеньким окошечком кассы, Мирон снова полной мерой почувствовал, что такое свобода. Городов-то разных сколько на свете! И в каждый город поезд бежит, и в каждый город ехать можно! И на юг, и на север… Шиндяйкину вообще-то в Киренск нужно. В Киренске у него маманя живет. Но, во-первых, в Киренск, таежный городок, поезда пока что не ходят, а во-вторых, очень хочется Мирону в Красноярске остановочку сделать. Очень хочется Мирону найти в Красноярске одного гада, заведующего базой, который ловко сумел Шиндяйкина вместо себя на скамейку подсудную сунуть… Мирон ему ничего говорить не станет, просто без свидетелей тряхнет его, чтобы в глазах потемнело, и дальше поедет. Все время в колонии думал Мирон, как он того гада бить будет: со смаком, отводя душу.

Против закона Мирон зла не таит. Судили его правильно, за то, что дал купить себя, за то, что дозволил себя опутать. Говорили: грузи — грузил. Говорили: вези — возил беззаботно. Говорили: бери — брал, не думая, что свободой расплачиваться придется. А пришлось.

Эх, свобода! Записался Мирон на листочке тетрадном в очередь за билетом и вышел из здания вокзала. Жарко. Справа от Мирона водокачка, напротив сквер тенистый, слева ресторан. Ресторан — это хорошо, ежели пиво прохладное есть. Ресторан — это даже лучше, чем сквер.

Пива не было. Официантка смотрела в окно на расплавленную асфальтовую площадь и бездумно водила пальцем по замызганной салфетке. Официантка ждала заказа. А Мирон обалдело шарил глазами по столбцам меню и решительно не знал, на чем остановиться.

— Значит, пива нет? — в который раз спросил он.

— Значит, нет, — отвечала официантка растаявшим от жары голосом.

— А что же есть?

— Могу предложить водку, коньяк, вермут…

— Давайте, — облегченно вздохнул Мирон.

Ресторан маленький, на десяток столиков. Поодаль два железнодорожника, крадучись, разливали по стаканам принесенную с собой водку, пили ее и запивали томатным соком. За столиком в углу, не глядя в тарелку, тыкал вилкой беленький старичок. Он читал ноты. Читал, как книгу, переворачивал страницы, притоптывал ногой и даже что-то мурлыкал. Когда старичок умолкал и железнодорожники переставали шептаться, Мирон слышал, как тоскливо жужжала большая муха, не в силах вырваться из липкого плена.

От выпитой водки Мирону сделалось грустно. Не так уж, чтобы очень, а как-то сладко и грустно. Сладко от того, что он все еще каждой клеточкой тела ощущал неизъяснимое наслаждение быть свободным, грустно же потому, что сидел Мирон один и не разговаривал, а ему хотелось говорить. Очень хотелось!

Сквозь стеклянную стену, отделяющую зал от гардероба, Мирон увидел, как с улицы вошли две девицы. На секунду задержавшись перед зеркалом, они лениво прошли дальше и остановились в широком проеме, словно бы не решаясь сделать последний шаг. Одна из них, высокая, рыжая, светилась пламенем шуршащего платья, другая в легком сарафане, полная, с оголенными плечами, была смугла, как летняя ночь.

Подернулись поволокой глаза Мирона: есть же такие женщины! Ну, что бы им стоило подойти к его столику? Ну, что бы им стоило развеять его грусть? И не успел Мирон додумать до конца, как рыжая двинулась прямо на него и, блеснув золотым зубом, спросила:

— Можно?

— Конечно! — откликнулся с большой готовностью Мирон, все еще не веря в случайное счастье.

И тут же подбежала официантка, которая только что стояла, привалившись к буфетной стойке, разомлевшая и безучастная ко всему, и деловито осведомилась:

— Что будете заказывать дамам?

Мирон тупо уставился на нее, затем перевел слегка прояснившийся взгляд на девиц. Рыжая смотрела ласково. Мирон ничего еще не понял, но догадался, что девицы совсем не против назваться его дамами, и он, подбоченясь, протянул рыжей карточку:

— Дамы выбирают сами!

Дамы пили коньяк. Дамы пили кофе и опять коньяк. Мирон пил все, что заказывали дамы. За столиком установилась интимная обстановка. Мирон, как глухарь на току, увивался вокруг смуглянки и говорил какие-то полузабытые слова, с пьяной отчаянностью веря, что все это взаправду. Он готов был сейчас обнять весь мир и хотел даже благодарно плакать за скрашенное одиночество, за готовность делить с ним радость самой радости.

Мирон ничего не видел: ни быстрых взглядов, которыми обменивались девицы, подмешивая ему в водку вино, ни морщин, старательно заштукатуренных всеми средствами косметической индустрии, благодаря чему возраст девиц становился понятием в высшей мере растяжимым.

А потом Мирон катал брюнетку в такси. Она целовала его и, заливаясь милым смехом, вытирала с его щек губную помаду предусмотрительно захваченными из ресторана мягкими бумажными салфетками. А потом…

Проснулся Мирон в привокзальном сквере. Скамейка ребристая, жесткая — хуже нар тюремных. Рука затекла — не пошевелить, в боку колотье, будто его ногами топтали. А главное — голова проклятая чугуном жидким налита и обручами, чтобы чугун не расплескался, сдавлена. Поднялся Мирон со скамьи, пошатнулся и сел.

В сквере прохладно. Кроны деревьев одна за другую цепляются, не пускают солнце к корням. Тихо в сквере. Воробьи и те свой хлеб без шума делят.

Вспоминает Мирон вчерашнее. Губы кривит: влип… За бумажником в карман полез без надежды, догадывался — пустой он. Та-ак… Документы здесь. Последнее письмо от мамани… Три рубля…

— Смотри-ка, — удивляется Мирон, — на похмел оставили. Совестливые.

Вышел Мирон на площадь. Сегодня здесь все наоборот: напротив вокзал, направо ресторан, а водокачка налево. Водокачка — это хорошо. Особенно, ежели вода холодна. Пустил Мирон из крана струйку тоненькую, подставил голову. Долго текла струйка на затылок. Эх, вчера бы такую струйку!

От холодной воды полегчало Мирону. Вернулся на свою скамейку, сидит Шиндяйкин и размышляет: на три рубля далеко не уедешь… В милицию идти?

Даже засмеялся Мирон от такой мысли. На второй день после выхода на волю самому в милицию… Хуже не придумаешь. А что делать?

«Самый сезон сейчас на пляже. Только тряпки не хватать, заметут. Сразу в карманчик: ра-аз и часики увел…»

Что это? Откуда?

«Красота сейчас на пляже. Дело чистое.»

Вот оно что! Вспомнил Мирон: Витька Чистодел, таких в колонии называют — «вор в законе»… Это он, мечтательно посматривая в небеса, белесые от зноя, трепался о своем житье на воле.

А может быть, и Мирону попытать удачи? Теперь уж что, все равно теперь… А маманя? А тот гад? Неужели так и будет он жить на земле с «честной», не битой физиономией? Не-ет…

«А часы любому барыге за половину цены толкнуть можно. Они их на запчасти с большой выгодой сбывают».

Так и слышится Мирону голос Чистодела, так и подмывает его. Растет в Мироне злость: меня так можно, а мне нельзя! А мне тоже жить надо! Мне в Киренск надо!

«Ничего мне от тебя не требуется. Живи только честно. Да приезжай на недельку, погляжу на тебя… Быть может, помру скоро».

Это маманя. Это она в последнем письме так написала. Маманя, маманя… Видать, не суждено встретиться. Сегодня твой сын не тот, что вышел вчера из колонии, радуясь свободе, как телок парному молоку. Сегодня твой сын…

— Товарищ Шиндяйкин!

— Слушаю, гражданин начальник!

И сам не заметил Мирон, какая сила его подбросила и — руки по швам — вытянуться заставила. Вот что значит голос начальника отряда, вот что такое начальство колонии. Уже потом сообразил Мирон: не нужно теперь тянуться. И только потом, почти не веря своим глазам, убедился, что перед ним действительно стоит капитан Жареный. Стоит одетый не по форме и потому сам на себя не похожий.

— Ну, почему же это вдруг — гражданин? Забудь, Шиндяйкин, садись.

— Не сразу забудешь, гражданин начальник, — криво усмехнулся Мирон. — Сколько лет-то воспитывали.

— Это ты зря, Шиндяйкин, — нахмурился Жареный, — не ожидал… Я очень рад за тебя. И жалею, что не мне пришлось проводить тебя из колонии в новую жизнь. Теперь все в твоих руках.

— А не хватит ли воспитывать, товарищ начальник? — с ноткой иронии заметил Мирон.

— Пожалуй, хватит, — легко согласился Жареный и, смеясь, добавил: — Тем более, что я тоже освободился от колонии. С одной только разницей: ты навсегда, а я лишь на месяц. В отпуск я, товарищ Шиндяйкин. На курорт еду.

Капитан Жареный стоял перед Мироном с небольшим чемоданом в руке, в соломенной шляпе с дырочками, стоял спокойный, какой-то совсем не как в колонии, не капитан, не начальник отряда, а просто Никандр Константинович Жареный, уже не молодой, видать, хлебнувший соленого до слез, человек. И, наверное, поэтому Мирон вместо тех злых слов, что вертелись у него на языке, сказал сокрушенно:

— Пропал я, Никандр Константинович… Совсем пропал.

И Мирон, совершенно не заботясь, какое впечатление произведет на Жареного его исповедь, рассказал все без утайки про вчерашний вечер. Не скрыл и думки про пляж.

— Обидели меня люди, товарищ Жареный, во второй раз смертельно обидели…

Мирон сидел сгорбившись, низко опустив тяжелую белобрысую голову. На станционных путях пыхтел маневровый паровозик. Из боченкообразных репродукторов через ровные паузы в знойное марево лился начальственный бас: «Шестой пост, подойдите к микрофону… К микрофону подойди, шестой пост…»

— Та-ак, — нарушил затянувшееся молчание Жареный, — а почему ты не подумал шагать до Киренска пешком? Почему ты не подумал продать костюм, ботинки, в конце концов, белье, черт тебя возьми?.. Почему тебе не пришла мысль устроиться на работу? Не отвечай, знаю! — рявкнул он, видя, что Мирон порывается возразить. — Разве ты первый, успокоенный подленькой мыслью: и в колонии люди живут — не привыкать, махнул рукой на честное имя рабочего человека? Ты удивлен, я говорю — честное. Да, Шиндяйкин, я убежден: в сущности ты честный парень. И я это говорю не потому, что обязан верить по долгу службы… Вот если бы ты вернулся к нам, засыпавшись на пляже или совершив абсолютно сознательно другое преступление, я бы тебе этого не сказал… Я бы не подошел к тебе и встретившись на свободе, потому что, как человек, не верю единожды солгавшим…

Жареный давно поставил свой чемодан на скамейку и нервно прохаживался мимо Мирона, заложив руки за спину. Он горячился, но долгие годы службы научили его ничем не выдавать состояние души. Только голос, то ласковый, то гневный, не подчинялся сегодня капитану:

— Ты говоришь: люди обидели… Сопляк! Какой-то проходимец запутал тебя в свои темные делишки, а ты вместо того, чтобы помочь изолировать его, что-то скрыл на суде, умолчал… Люди обидели… Тебя обобрали заурядные потаскушки! И поделом. В другой раз умнее будешь. Не путай, Шиндяйкин, божий дар с яичницей, а настоящих людей — с накипью, от которой мы пока еще не можем избавиться.

— Ну, а что же делать? Мне-то что теперь делать?! — с глухой тоской воскликнул Мирон.

Жареный остановился, присел рядом с парнем. Вот такие же парни ходили под его началом на далекой высокогорной заставе. Такие же парни днем изнывали от жары, а по ночам корчились от холода, таясь в секретах. Таким парням он внушал, что нет на земле выше долга, чем охрана границ государства.

А куда шли эти парни потом? Разве исключена возможность, что кто-то из них, по молодости, по глупости, провинился перед тем самым государством, границы которого он охранял? Жизнь — сложная штука… Разве можно поручиться, что с кем-то из своих парней он, капитан Жареный, не встретится в исправительно-трудовой колонии… Удивились бы… А он и сам удивился бы, если бы ему лет пять назад сказали, что должность начальника заставы он сменит на должность начальника отряда заключенных… Жизнь — сложная штука. Капитана Жареного уволили в запас.

Ему оставалось немного дослужить до пенсии, но сдал заставу молодому офицеру, который много учился и который совсем не думал о пенсии. А Жареный вернулся в Сибирь, в родную Сибирь, откуда уехал юнцом в военное училище. А Жареный для приличия поартачился, когда ему предложили работу в колонии, но, не найдя ничего более подходящего, согласился. И Жареный полюбил свою новую работу. Потому что, по сути дела, он всю жизнь был воспитателем…

— Так что же мне, удавиться? — опять спросил Мирон, цедя слова сквозь зубы. — Что же вы молчите, товарищ начальник?

— Дурак, — спокойно отозвался Жареный. Он уже твердо знал, что нужно делать. — Ты до матери добирайся, понял? Деньги я тебе дарить не собираюсь, на зарплату живу. Запиши мой адрес, заработаешь — вышлешь. Вот держи.

Жареный отсчитал Мирону несколько нежно розовеющих десяток. Он сделал это не торопясь, даже как-то равнодушно, будто давал горсть подсолнухов.

— Держи.

Ожгло Мирона: покупает! Нет, не похоже… Пожалел? Опыт ставит? И вместо благодарности злость закипела в Мироне.

— А если не отдам? Если ваш воспитательный опыт на смарку пойдет?

— Как это не отдашь? — удивился Жареный. — Ты расписку напишешь: получил, фамилия, дата… Чтобы все честь по чести.

Расписка доконала Мирона. Издевается? Опять не похоже. Сидит, курит, глядит, как на пустое место…

— Стало быть, все-таки не верите? Документик требуется?

— Привык к порядку, — зевает Жареный. — А не отдать ты можешь и с распиской. Уехал и концы в воду… Искать не стану.

— Ладно, — угрюмо согласился Мирон, — возьму… Давайте…

— Вот и хорошо! — деланно обрадовался Жареный. — Вот спасибо! А то думаю: куда деньги девать? Карман тянут… Свинья! — почти закричал впервые по-настоящему разгневанный капитан. Он уже не боялся оттолкнуть от себя Мирона, он знал, что теперь парень в его руках. — Свинья ты, вот кто! Ла-адно… Во-озьму… А где твое спасибо! Извини меня, знаешь ты кто? Ты…

И странное дело, чем больше, распаляясь, ругался капитан, тем шире расправлял Мирон плечи, и улыбка, прямо-таки плакатная улыбка засветилась на его конопатом лице.

— Спасибо, товарищ капитан… Спасибо, Никандр Константинович! — Мирон вскочил и, схватив руку Жареного, принялся жать и трясти ее, повторяя: — Спасибо… Спасибо…

— Ну, ну, — поморщился Жареный, — только не дешеви. Поблагодарил и будя… И еще вот что. Деньги вернешь — это само собой. Но ты мне, Шиндяйкин, обещай, что при случае костьми ляжешь, а поможешь человеку в беде. Поможешь и с него такую же клятву возьмешь… Давай с тобой по свету белому такую эстафету пустим! Эстафету добрых дел… Громковато звучит, правда, но это не беда, не будем смущаться… Договорились?

— Договорились, Никандр Константинович, — тихо и серьезно сказал Мирон. — И пусть только мы знаем об этом, идет?

— Идет, — засмеялся Жареный. — Прощай.

И они расстались в тот день, им никогда не довелось увидеться опять. Но капитан со смешной фамилией Жареный верил Мирону. Он верил, что эстафета добрых дел не достигнет финиша. Люди всегда будут помогать друг другу. И конца этому не видно.

У КОСТРА

Перелет кончился. Ночь поглотила последние отблески зари. Стих тянувший с вечера ветерок, пал туман.

В стороне от задремавших стариц, на поле с почерневшей стерней, у нежаркого костра, поддерживаемого охапками волглой соломы, сидело трое. Поодаль, уткнувшись радиатором в растрепанный стожок, приютился забрызганный грязью вездеход.

Солома горела плохо. Прежде чем вспыхнуть, она долго сохла, порождая удушливый дым. Охотники кашляли, чихали, но, поджимаемые холодом, держались поближе к огню.

Не по годам располневший начальник горкомхоза Модест Александрович Ивин, протянув к костру босые ноги, лениво шевелил толстыми, прямыми, как обрубки, пальцами. От вывернутых болотных сапог Ивина, надетых на колышки, поднимался парок.

Рядом с Ивиным на раскинутом тулупе примостился секретарь горкома Мухин, коренастый, неулыбчивый человек.

Шофер Костя, заядлый и пока что самый удачливый стрелок из всех, сваливший на вечерней заре двух чирков, теперь колдовал над закопченным котелком, потихоньку ругая плохое топливо. Время от времени Костя собирал с булькающей поверхности варева черные угольки и, бережно отцедив жидкость обратно, старательно вытирал ложку о полу засаленной тужурки.

Все сидели нахохлившись, недовольные скудным началом весенней охоты, и в молчаливом согласии думали про еду. Первым не выдержал Ивин. Яростно потерев ладонь о ладонь, он нетерпеливо спросил:

— Ну, что там у тебя? Скоро? Так же и простудиться недолго… Я же промок насквозь.

Костя помешал в казанке, понюхал и не совсем уверенно произнес:

— Пожалуй, начинать можно. Пока готовимся — дойдет…

Ивин натянул так и не просохшие сапоги и суетливо бросился к машине. Мухин принялся расстилать потрепанное байковое одеяло, а Костя подбросил в костер новую охапку соломы и разворошил горячую золу.

Вскоре на одеяле появилась крупно нарезанная колбаса, вспоротые жестянки рыбных консервов. Костя со знанием дела рвал чирков на части и складывал дымящееся мясо в алюминиевую миску. Ивин, плотоядно поглядывая на хрупкое крылышко, наполнил металлические стаканчики и торжественно произнес:

— Ну, с полем, товарищи!

Через некоторое время скованность исчезла, недавние неудачи стали забываться и ночь казалась не столь уж темной и холодной. Решили осилить по второй. Модест Александрович, стоя на коленях, шутливо перекрестил содержимое стаканчика и, покосившись на Мухина, изрек свое любимое:

— Изыди нечистая сила, останься чистый спирт!

Ужин кончили к полуночи. Костя, помыв посуду, полез спать в машину. Ивин, подложив под голову пухлые ладони, бездумно смотрел в черноту майского неба и попыхивал папиросой. После продолжительного молчания он сказал:

— Хорошо все-таки, черт возьми…

— Что хорошо? — не сразу отозвался Мухин.

— Да вот, все хорошо: небо, и ночь, и звезды, и… Все хорошо. Ни тебе бюро, ни персональных дел, ни благоустройства… Природа!

— Ты что, толстовец, что ли? — усмехнулся Мухин.

— Не-е… я коммунальник. А уж если от литературы идти, то скорее всего маяковец. Это Маяковский называл себя ассенизатором и водовозом… И я — ассенизатор. Тоже в дерьме копаюсь, выговора зарабатываю…

— Поплачь, поплачь, пока никто не видит, — недобро одернул Мухин.

— И поплакал бы, да не выйдет. Иммунитет выработал. Толстею вот нарочно, чтобы не проняло.

Костер почти угас. Временами искры пробегали по слежавшейся соломе, но, лишенные поддержки, исчезали. Мухин закурил, поплотнее запахнул тулуп и повалился на спину. В первое мгновение небо показалось ему сплошным черным покрывалом. Но тут же маленькая звездочка, может быть, огромный чужой мир, живущий своими законами, слегка подмигивая, послала ему привет из немыслимой глубины Вселенной. Затем Мухин разглядел другую звезду, третью, и, наконец, глаза, привыкшие к темноте, уже различали скопища светлых точек. На какую-то минуту Мухин с поразительным безразличием подумал о ничтожности человеческого бытия, о микроскопичности человеческих страстей перед лицом этой молчаливо-гнетущей величественности. И вдруг испугавшись мгновенной слабости, резко повернулся и сказал:

— Черт его знает, что такое… Мысли-то какие, деморализующие.

И засмеялся. Смеялся Мухин от нелепо прозвучавшего здесь и такого привычного в повседневном обиходе слова «деморализующие» и еще пуще рассмеялся, когда Ивин обиженно прогудел из темноты:

— Почему же это деморализующие? Впрочем, можешь делать оргвыводы…

Все стало на свои места. Мухин, партийный руководитель пускай небольшого даже по земным масштабам, но все-таки города, уже не чувствовал себя былинкой во Вселенной, а эта пугающая чернота, неведомая и всеобъемлющая, втиснулась в почти одомашненное понятие — космос. Где-то там проходят трассы космических кораблей. Постепенно человек будет забираться все дальше и выше, пока космонавту, опустившемуся на далекую планету, Солнце станет подмигивать так же, как ему, Мухину, подмигивают звезды сейчас…

Мухин посмотрел в сторону Модеста Александровича. Тот лежал по-прежнему, и огонек папиросы при затяжках освещал часть его лица с глубокой складкой на щеке. «Переживает, — подумал Мухин, — ничего, на пользу…»

По природе своей несколько замкнутый, в личных отношениях Мухин сходился с людьми туговато. Вот и с Ивиным… Двери их квартир выходили на одну лестничную клетку. Жены поддерживали между семействами связь с чаепитием, нешумной застолицей по праздникам, взаимовыручкой по части дрожжей и другой мелочи, необходимой в хозяйстве. Но отношения, сложившиеся между Мухиным и Ивиным, нельзя назвать дружбой. Основное, что их связывало, — охотничья страсть. Они сблизились ровно настолько, чтобы в неофициальной обстановке назвать друг друга на ты, потолковать о разных разностях за шахматной доской. Для большего сближения не было почвы. Слишком они разные люди: прямой, суховатый Мухин, сын уральского рудокопа, и экзальтированный Модест Александрович, увлекавшийся стихами Надсона, балетом и неизвестно для чего окончивший институт коммунального хозяйства. Больше того, излишне говорливый, с заметно выраженными задатками обтекаемости, присущей определенной категории хозяйственников-дельцов, Ивин был иногда попросту неприятен Мухину.

После недавней проверки работы коммунальных предприятий Ивину влепили выговор. Мухин несколько дней ожидал неофициального визита и разговора о несправедливости, но Модест Александрович, к его удивлению, не пришел, а при первой встрече заговорил об охоте. Зато теперь, и Мухин в этом не сомневался, вслед за упоминанием о выговоре начнутся жалобы.

Ивин словно бы прочел мысли секретаря. Приподнявшись на локтях, он насмешливо спросил:

— Думаешь, жаловаться буду?

Помолчали.

— По правде говоря, думал, — отозвался Мухин, — хотя жаловаться тебе не на что… Взять для примера этого самого смотрителя. Если каждый начнет должности изобретать, то рабочему люду нас не прокормить, пожалуй. Ишь ты, выдумал: смотритель автобусных остановок! Так, что ли, у тебя было записано?

Ивин глухо протянул:

— Та-ак.

— Легко отделался. Можно было бы из зарплаты сдернуть потраченные деньги.

— Я на эту единицу не так уж много потратил… Я же объяснял.

— Он тебе что, за свежие анекдоты служил? А премии объявлял?

— Премии объявлял и платил… из своего кармана.

— Ты знаешь, что? Ты из себя не делай благотворительное общество! Никому это не нужно.

В голосе Мухина послышалась явная недоброжелательность. Волна неприязни к этому гладкому, с внешним лоском, но с внутренним изъянцем человеку накатилась на Мухина. Ему вспомнились почему-то и жалобы, и часто публиковавшиеся в городской газете критические заметки о плохой работе горкомхоза. Мухин уже злился на себя за то, что за важностью многих дел у него никак не доходили руки до благоустройства города, хотя этот участок, видимо, нужно всегда держать в поле зрения. Он ставил себе в вину, что согласился на уговоры Ивина съездить на открытие охоты, и, чувствуя, что теперь охота сорвалась, злился еще пуще.

Чтобы не дать одолеть себя нахлынувшему чувству, Мухин замурлыкал песню. Это было испытанное средство. Он втайне гордился тем, что может держать свои нервы в руках при любых обстоятельствах.

Песня была старая, фронтовая. Новых песен секретарь не знал. Все как-то не до песен, заедает повседневная житейская проза. Плохо это, а что поделаешь?..

Через некоторое время к глухому с хрипотцой голосу Мухина приплелся гладкий баритон Ивина:

…Платком махну-ула у ворот

Моя любимая…

Когда, переврав слова полузабытой песни, они смолкли, Ивин потянулся к секретарю.

— Слушай, Петр Иванович… Вот скажи, что бы ты сделал на моем месте? Приходит, скажем, к тебе в приемную человек и заявляет: хочу что-нибудь сделать для Советской власти, помогите мне.

— То есть, как это — помогите? — озадаченно переспросил Мухин. — Иди, пожалуйста, работай на благо Советской власти, вот и сказ весь…

— Нет, Петр Иванович! — с жаром заговорил Ивин. — Человек старый, немощный… Он сорок пять лет приглядывался к власти… Сорок пять лет! Анекдот? Я тоже сначала подумал: выжил старик из ума. Блажит. А присмотрелся — дело-то гораздо серьезней…

— Нет, ты уж погоди, ты давай по порядку, без загадок! — воскликнул заинтересованный Мухин.

Ивин потянулся до хруста в костях и ответил:

— По порядку — история длинная, а вкратце расскажу… В прошлом году, как раз перед твоим приездом, замостили мы Береговую улицу. Кстати, эта улица самая старая в нашем городе. По преданию, на ней в далекие времена первый дом нашего города был построен. Ну вот, самая старая и самая грязная… А мы замостили ее, фонари повесили, обозначили автобусные остановки, скамьи для пассажиров ожидающих… Пустили автобусы.

Через месяц-полтора после этого просится ко мне старикан один. С палочкой, без руки, бородка… Принял я его. Он молча разворачивает на столе бумажку и тычет мне под нос какие-то каракули. Я спрашиваю: что это такое? Это, говорит, рационализация по благоустройству.

Я как раз к сессии готовился, слушать меня собирались, дел — выше головы, а он с пустяками. Конечно, выставить его неудобно, слушаю. Уселся он, палочкой постукивает и скрипит, скрипит, как телега. Что же это, говорит, скамейки на остановках поставили, а следить за ними кто будет? Скамейки роняют, а они чугунные! Сломаются, на чем народ сидеть будет? Я вот подаю вам предложение, прошу разобраться…

Надоел он мне, Петр Иванович, дальше некуда. Насилу я его выпроводил. Это, говорю, чисто технический вопрос. Есть у нас инженер горкомхоза — обратитесь к нему.

Проходит еще полмесяца, старичок опять у меня. Опять стучит палочкой и опять скрипит.

— Вы у инженера были? — спрашиваю.

— Был, — отвечает, — но он только отмахнулся… как и вы, впрочем. Дескать, мелочь. А это же очень просто: забетонировать крюк и цеплять скамейку. Вроде бы на якорь поставить.

Ивин добродушно захохотал, видимо, зрительно вспомнив странного посетителя.

— Я, знаешь, Петр Иванович, подумал, что он под грузом прожитых лет слегка тронулся. Потом решил, что это изобретатель-неудачник, из тех, что до сих пор мясорубку изобретают… Ну, сам подумай: скамейку на якорь! Словом, думаю, нужно в райздрав звонить, тихий помешанный. А он мне и преподнес задачу. Я, говорит, понимаю — предложение пустяковое. Но дело не в нем. Мне просто что-нибудь хотелось сделать для людей. Всю жизнь при вашей власти я был сторонним наблюдателем… Так и сказал: при вашей власти! Ты слушаешь, Петр Иванович?

— А как же, слушаю! — откликнулся Мухин. — Давай дальше.

— Так вот: из первой германской, говорит, я вышел прапорщиком и без руки. И до сих пор я ничего не делал. Сначала принципиально, а потом по привычке…

Говорит он это, а у самого по щекам слезы. Я, говорит, старый человек, мне теперь ничего не страшно и душой кривить не нужно: во вторую германскую я тоже ничего не делал. Я наблюдал и ждал… Не спрашивайте, чего ждал, не в этом дело. Но поймите — я из хорошей семьи, впереди была карьера… Вы, конечно, не виноваты, что мне оторвало руку, это случилось до вас, но потом пришли вы. Никто и никогда не заставил бы меня шевельнуть пальцем моей единственной руки. Никто, кроме совести. Совесть, молодой человек, единственное чувство, которое не притупляется с годами. Мне было бы стыдно уйти, ничего не сделав для людей…

Мать честная, Петр Иванович! Ты понимаешь, я никогда не задумывался над своим местом в жизни. Работа, дела, текучка, горячка… А он мне говорит «вы», не лично мне, а всем нам, партии нашей. Он, понимаешь, видит во мне одного из тех, кто брал Зимний, кто лишил его благополучия как представителя имущего класса. Пришел ко мне поверженный враг… И знаешь, не жалость он вызвал у меня, а полное понимание его трагедии. Ведь это — трагедия! Петр Иванович, трагедия одиночества. Вся жизнь прошла мимо. Понять это на закате дней, наверное, страшная штука!

Ивин поднялся. Дотянулся до соломы, подбросил охапку в затухший костер и долго и шумно дул, оживляя огонь. Белый дым валил от костра, Ивин тер глаза, но не прекращал своего занятия, пока, вырвавшись из дымного плена, пламя не осветило его. Мухин молчал. Где-то далеко-далеко тарахтел трактор.

— Так что бы ты сделал на моем месте, Петр Иванович? — подал голос Ивин.

Мухин молчал.

— А я не мог иначе… Я сказал ему, что принимаю его на работу. Смотрителем автобусных остановок… И премию ему объявил в приказе. Десятку свою отдал…

Мухин молчал.

— Ты спишь, Петр Иванович? — спросил Ивин, подождал ответа и, не дождавшись, сам себе ответил: — Спит.

Ивин долго еще ворочался, поудобнее укладываясь на ночлег, что-то бормотал и кряхтел.

А Мухин молчал и думал: «Почему этого разговора не могло случиться в кабинете? Уж не на бюро, а хотя бы просто так, в кабинете… И почему мы, хотя и рядом живем, все-таки так мало знаем друг друга?..»

Где-то далеко тарахтел трактор.

Декабрь 1963 г.

ЗАПАХ АНТОНОВСКИХ ЯБЛОК

Огромная туша самосвала, изрыгая яростный рев, неслась навстречу с тупой носорожьей беспощадностью. Еще бы немного, и все было бы кончено. Не знаю, какая сила помогла мне крутануть руль. «Волга», словно затравленный заяц от гончей, метнулась в сторону, резко накренилась, сорвавшись правыми колесами в неглубокий кювет, и тотчас снова вылетела на асфальт. Если перевести на человеческий язык пронзительный визг тормозов, раздавшийся вслед за тем, то это, несомненно, был вопль страха и отчаянья. Машина глубоко присела, качнулась и замерла. У меня за спиной часто-часто дышал Неделин.

— Хочешь шею сломать?

— На земле? Не-ет… У меня для этого много других вариантов.

— Машину поведу я, — сказал Неделин.

— Валяй.

Мы поменялись местами. Неделин медленно отжал сцепление, и машина, набирая скорость, заскользила по мокрому полотну шоссе. У Неделина стрелка спидометра не перевалит за шестьдесят. Я это знаю.

Мы ехали по самому сердцу России. Так пишут. Чепуха какая-то: ехать по сердцу… Раскисшие обочины, раскисшие поля. То со стерней, избитой дождями, то радостно зеленые от поднявшейся озими. Дубравы неловко ощетинились голыми ветвями. Сосняки, равнодушные к времени года, синие и тихие, пропахшие прелью, грибами.

Дорога бежала мимо, мимо… Дорога древняя, как синие сосны, как холмы, мимо которых она бежала. Там, под асфальтом, наверное, все еще лежат потерянные когда-то подковы…

— А знаешь, — сказал я, — арифметика дорожных катастроф проста, как задачи в начальной школе. Из пункта «А» вышел самосвал, из пункта «Б» — легковая машина. Спрашивается, через сколько минут они столкнутся на крутом повороте в пункте «В», если в запасе у водителя «Волги» имеется пузырек коньяку?

— Юмор висельника, — буркнул Неделин.

— Ты плохо настроен, — возразил я. — А он любил быструю езду…

Неделин, конечно, прав. По моей милости, мы чуть не попали под колеса самосвала. Я дал маху, не сбавив скорость перед поворотом. Но Плахотин любил быструю езду, черт возьми!

Плахотин, мой друг, был первоклассным летчиком и первоклассным шофером. Смешно для летчика, но он очень гордился правами шофера первого класса. Он любил быструю езду и дальние рейсы. Каждое лето Плахотин ездил к морю. Он и Варька. А однажды с ними ездил я. Мы кочевали из города в город, с одного пляжа на другой.

Варька любила Плахотина. А детей у них не было. И иногда Плахотин обижал ее. Как-то на диком пляже в Анапе Варька лежала разомлевшая, здоровая и красивая, и тесный лифчик не мог сдержать натиска ее груди. И Плахотин сказал: телка. И еще раз зло повторил: яловая телка.

В тот вечер Плахотин казнил себя за обиду, нанесенную Варьке.

Плахотин был первоклассным летчиком. Тактика воздушного боя в современных условиях — это стихия Плахотина. Самые сложные темы, которые разрабатывались в нашем центре, всегда поручали ему. Мы знали: он лучший из нас. И он это знал. Да…

— Кто нас должен встретить? — спросил я Неделина, отвлекаясь от воспоминаний.

— Я знаю не больше твоего, — уклончиво ответил он. — Знаю, что у него много денег… Он готов выложить наличными.

— Где же мы его найдем?

— Он нас найдет.

— Детективщина какая-то…

— Ты боишься? — удивился Неделин.

— Неприятно.

— Чепуха. Все строится на джентельменских началах. Впрочем, мы почти приехали. Сейчас увидишь…

Над городком Забронском вороний грай. Над куполами старого храма плещутся растрепанные, как и сам храм, никому не нужные птицы. На звоннице храма выросла березка, корнями в расселину, жидкой кроной в окно. Зачем ее туда занесло — неизвестно.

Городок Забронск крепко пропах яблоками. Опустевшие сады шуршат опавшими листьями. По берегу Брона толпятся краснолапые гуси. Кто поймет, о чем они осторожно говорят-говорят, а потом вдруг тоскливо загогочут, замашут крыльями и опять успокоятся. Для них, жирных, даже воронья высота недоступна.

В Забронск мы приехали сереньким полуднем. Неделин остановил машину в центре города, у ворот базара, напротив обшарпанного дома с вывеской: «Ресторан Брон». Был будний день.

Забронский базар держали три старухи. Одна торговала чесноком, другая кручинилась над ситцевым мешочком с пшеном, третья сидела между корзиной с отборной антоновкой и бочонком капусты.

— Хороша антоновка или только с виду? — спросил я старуху.

— И-и, милай, — запричитала она, — в самое время снята… Без червоточинки. Покушай, милай, благодарить будешь опосля!

— Почем?

— Так оно, милай, как сказать… Ежели на кило — одна цена, корзиной заберешь — дешевле будет.

— Оптом, значит, со скидкой?

— Какой там опыт, милай… — не поняла старуха. — Свои яблочки, свои…

— Давай с корзиной.

— Дай тебе бог здоровьичка! — засуетилась бабка, давно потерявшая надежду выколотить за свой товар живую копейку. — Не пожалеешь, милай.

Я стоял посреди базарной площади, мощенной камнем еще в те времена, когда на забронскую ярмарку тянулись с юга чумацкие возы с солью, когда воронежские прасолы орали здесь хриплыми пропитыми голосами, жалобно гнусавили нищие, суетилась, добывая пропитание, перекатная голь, а с колокольни храма на рабов божьих лился малиновый благовест. Я стоял посреди площади и держал в руке корзину, полную антоновки. Неделин смотрел на меня недоуменно. Он не выносит нерегламентированных поступков. По его мнению, я сделал глупость. Я протянул одно яблоко ему. Неделин вонзил зубы в запашистую мякоть, сморщился и бросил надкушенное яблоко под ноги.

— Обманула старуха. Кисло, — сказал он.

Мне захотелось надеть корзину на голову Неделину. Но я этого не сделал. Я поставил корзину на стертые камни базарной площади.

— Не сердись на старуху, — сказал я, — пойдем.

Плахотин любил антоновку. «Все ананасы мира бледнеют перед нашей антоновкой», — говорил он.

В то время мы отрабатывали тактику боя на предельной высоте. Подчиняясь приказам руководителей полетов из академии, мы терпеливо расстреливали друг друга кинопулеметами, накапливали данные для составления инструкции. Над темой работали многие, в том числе и я. Но основную нагрузку, как и всегда, нес Плахотин. Он летал каждый день в паре с майором Мартьяновым.

Я встретил их у командного пункта. Иван Мартьянов в летном костюме, похожий на марсианина из фантастического фильма. Плахотин в куртке и обыкновенных брюках. Гермошлем он держал под мышкой, словно чужую голову. Плахотин жевал маленькое зеленое яблоко, морщился и смеялся. Именно тогда он сказал: все ананасы мира бледнеют перед нашей антоновкой.

А потом я носил ему яблоки в госпиталь. Все, что произошло в тот день, похоже на плохо придуманную трагедию. Им нужно было подняться до потолка. Перед Мартьяновым стояла задача уничтожить противника. Перед Плахотиным — уйти от преследования. Но он не ушел. Он передал на командный пункт: почувствовал легкий удар, самолет неуправляем…

Плахотину в тот день удалось свершить почти невозможное. Он катапультировался с высоты, где воздух страшно разрежен, а небо темное-темное. Он опустился на гречишное поле без сознания. Знойно стрекотали кузнечики, гудели мохнатые шмели. Плахотина нашли в гречихе жестоко обмороженного. Стратосфера не простила ему брюк и ботинок. Он падал оттуда, где всегда царит лютый мороз.

Комиссия установила, что Мартьянов срезал самолету Плахотина левую плоскость. Самолет Мартьянова рассыпался на куски. Плахотин долго лежал в госпитале. О гибели Мартьянова он узнал, когда крепко встал на ноги.

Еще издали я увидел около машины человека в синем шуршащем плаще. Высокий, черный и носатый, он стоял, небрежно облокотившись на капот, и длинными пальцами ласково гладил стекло фары. Мы подошли вплотную.

— Кажется, товарищи летчики? — улыбнулся носатый.

— Вы установили это методом дедукции или по нашей форме? — спросил я.

Он пропустил мою шпильку мимо ушей и сказал:

— Будем знакомы: Сандро.

Неделин козырнул ему и укоризненно посмотрел на меня. Он так и ждет, что я выкину какое-нибудь коленце. Он боится, что я испорчу дело.

— Ну что же, дорогой, — обратился Сандро к Неделину, — на улице такие дела не решают. Думаю, говорить будем серьезно. Так что, прошу… Это, дорогой, не «Арагви», но все-таки лучше, чем под открытым небом.

В ресторане было сумрачно и неуютно, как на базарной площади. Сандро подвел нас к накрытому столику в углу. За столиком сидела женщина с деревянными бусами на голове. Я посмотрел на нее и понял, что сейчас она пройдется насчет моих бровей. Но она отвела свой взгляд и сказала тихо:

— Соня.

Скажите пожалуйста! Ладно, пускай будет так.

— Насколько я уяснил ситуацию, вы хотите продать машину, — сказал носатый Сандро.

— Это вы хотите купить ее, — ответил я.

— Итак, намечено единство цели! — радостно воскликнул Сандро. — Остается практическая сторона дела… Здесь нам без Сонечки не обойтись.

Что еще за новости? Какое отношение к нашему делу имеют эти деревянные бусы? Я посмотрел на Соню. Она томно улыбнулась и сказала:

— Какие у вас жгучие брови…

— Вы бы предпочли рыжие?

Соня пожала плечами. Эх, Соня! Мне в высшей степени наплевать на то, что вы думаете обо мне и моих крашеных бровях. Разве рыжим запрещено иметь черные брови? Да и что вы можете сказать мне? Я пережил жеребячье ржанье, перенес дикий восторг сослуживцев. Мои крашеные брови были сенсацией, предметом разговоров, намеков, поводом для затаенных усмешек и укоризненного покачивания головами. Только Плахотин сказал просто: а если бы она захотела выбрить тебе половину головы?..

Брови мне покрасила Варька. Два черных полукружия на рыжем лице. Есть у людей просто рыжие волосы, а есть и лица рыжие… У меня рыжее лицо. Мы дурачились за праздничным столом. Мы всегда вместе с Плахотиными встречали праздники, весело встречали… И однажды Варьке пришла идея сделать меня красивым. Она покрасила мне брови и сказала: «Теперь ты неотразим!» И смеялась. И я смеялся. А наутро я отмывал краску, но безуспешно. У меня до сих пор черные брови на рыжем лице.

— А вы бы предпочли рыжие? — опять спросил я Соню. Соня, словно споткнувшись, на секунду выбилась из разговора, который они вели втроем, но, еще раз пожав плечами, отвернулась, Я поверил: ей все равно.

— Не нужно ничего бояться, — уговаривал Неделина Сандро. — Абсолютно никакого риска!

— Вы понимаете… Наше положение… — мямлил Неделин.

Ничего не нужно бояться! Так всегда говорил Плахотин. Он был смелым человеком. Не только смелым летчиком, но и человеком. А это далеко не одно и то же.

После праздников нам дали тему с длинным и витиеватым названием. Вкратце же задача сводилась к тому, чтобы на предельно малой высоте обнаружить и уничтожить цель. Я ходил мишенью, а Плахотин расстреливал меня. Я крался обычно над самой землей, едва не задевая верхушки деревьев, а Плахотин падал на меня черт его знает откуда и сбивал. Сбивал безошибочно, по нескольку раз в день. Мы вместе просматривали пленки кинопулемета…

Плахотин отрабатывал новый метод атаки. Для того, чтобы сбить меня и выйти из пике, ему приходилось поворачивать машину кверху брюхом над самой землей. И каждый раз он командовал: ниже, ниже, ниже… Я мог бы протестовать. Если бы я подал рапорт руководителю полетов о том, что дальнейшее снижение опасно даже для меня, разработку темы считали бы законченной. Я говорил об этом Плахотину. А он прочел мне популярную лекцию. «Наш центр создан для того, чтобы выявлять все возможности уничтожения врага. Мы испытатели. Мы летаем на серийных, тысячу раз проверенных машинах, но мы испытатели! Мы испытываем волю, умение и знания. Мы должны отработать тему так, чтобы за нами пошел любой летчик. Чтобы он убедился: так можно. Нам верят! Поверят нам, если мы скажем: большего достичь невозможно. А ты согласен с тем, что и на самом деле большего достичь невозможно?»

Я промолчал тогда. Ну почему я промолчал тогда?! На другой день Плахотина не стало. Он командовал: ниже, ниже, ниже… И он не смог вывести машину из седьмого по счету пике. Слишком низко я летел, слишком для скорости наших машин…

У Варьки оказалось много слез. Никогда бы не подумал, что у Варьки, вечно хохочущей Варьки, столько слез. Первую ночь без Плахотина я был с ней. Она молчала. По лицу, покрытому крупными коричневыми пятнами, катились слезы. Варька держала руки на большом животе и плакала… Плахотин ждал двойню. Он шутя говорил, что недаром его жена ходила беременной восемь лет. Они прожили восемь лет. И для полного счастья им не хватало ребенка. Теперь ребенок будет. Но не стало Плахотина…

Я ходил к Варьке каждый свободный вечер, каждый свободный час. Чем я мог утешить ее? Мы молчали. Я варил кофе. Мы пили его.

А потом Варька попросила меня больше не приходить. Я не видел ее до вчерашнего дня, до того часа, когда мне принесли записку: нужно встретиться. «Мне надо уехать, — сказала Варька при встрече, — не знаю куда, но мне надо уехать. Продай машину…»

И я ничего не сказал ей, осел с погонами майора. Я пошел к Неделину, к тишайшему и разумному Неделину, нашему интенданту, знающему на двести верст в округе, где и что можно купить по сходной цене, а что и где выгодно продать. Горестно покачав головой, он сказал, что знает, как Плахотин любил свою «Волгу», сказал, что она в отличном состоянии и мы ее хорошо продадим. Вот только нужно позвонить своим людям и узнать, кому и где. А потом он нашел меня и сказал, что в Забронске нас будут ждать. «Большой кошелек будет ждат», — уточнил Неделин.

Сегодня утром мы вывели «Волгу» из гаража. Перед отъездом я поднялся к Варьке. «Варька, не надо этого делать, — сказал я. — И уезжать тебе совсем не надо…» Я хотел еще ей сказать… Я хотел ей сказать многое… Но как сказать? Плахотин был моим лучшим другом, он любил Варьку… И я поехал. Я на три дня свободен от полетов. Впервые со дня гибели первоклассного летчика Плахотина. «Ничего не надо бояться, — говорил он, — ничего, кроме глупой смерти…» Его смерть не была глупой.

— По моему, вы слишком задумались, а? — Соня положила мне на плечо свою руку. — Вы совсем не участвуете в разговоре… Можно подумать, что вас это не касается.

Я действительно глубоко задумался. Я посмотрел на Соню, на Неделина, на Сандро и заметил, что они уже изрядно выпили, почти опорожнив графин. Я же с удивлением почувствовал, что абсолютно трезв.

— Человеку дана голова, чтобы думать, так всегда говорил один мой друг, — сказал я и убрал руку Сони со своего погона.

— В наше время, дорогой, думать много вредно, гипертоником станешь, — гыгыкнул Сандро. — Обдумывать надо, дорогой, обдумывать, а не думать… Мы уже все обдумали. Я кладу наличные… Сонечка оформит куплю-продажу через торговый отдел. Чтобы все чинно-благородно… Ну, и скромные комиссионные. Вы Сонечке за оформление, я товарищу капитану, так сказать, за беспокойство…

— Какие комиссионные? О чем вы говорите?

— Ну, что ты, в самом деле? — удивился Неделин. — Неужели не понимаешь простых вещей? Я же ведь тебе объяснял… Мы оформляем продажу машины через торговый отдел по одной цене, а товарищ Сандро даст нам сумму гораздо большую. Я же тебе объяснял…

Да, да, я что-то припоминаю. Когда я пришел к Неделину и попросил помочь продать машину, потому что сам в этом деле ничего не смыслю, он сразу сказал мне, чтобы я не вздумал идти в магазин. А когда я удивился, зачем ехать в Забронск, — Неделин улыбнулся. Свои люди помогут. Так вот они, свои люди. Немножко пьяненькие, сытые и улыбающиеся. Свои люди желают комиссионные… А интересно, желают ли они по физиономии? Впрочем, их трудно уничтожить физически…

— Кто будет платить за коньяк? — спрашиваю я.

— Ну, это пустяки! — отмахивается Сандро.

— Хорошо, — говорю я и поднимаюсь. Неделин смотрит на меня тревожно.

— Меня не радуют ваши условия. Я считаю коммерцию не состоявшейся…

— Зачем горячиться, дорогой! — вскакивает Сандро. — За круглым столом можно хорошо говорить!

— Но не с круглыми идиотами!

— Дурак! — брызжет слюной Неделин. — Тебе предлагают…

— Капитан Неделин! — ору я, как фельдфебель. — Не забывайтесь!

Неделин вытягивается в струну. Сандро ошеломленно смотрит на меня и пытается что-то сказать. Соня, откинувшись на спинку стула, истерично хохочет. Это последнее, что я слышу.

Над городком Забронском вороний грай. Ничего не изменилось в мире. Я шагаю через дорогу, минуя старые железные ворота, вхожу на базарную площадь. Моя корзина с яблоками стоит под боком у торговки. Старуха снова продает антоновку со скидкой на оптовость. Увидев меня, она не растерялась.

— И-и, милай, а я сберегла тебе яблочки-то… Как есть, все до единого сберегла…

— Спасибо, мать, — говорю я. — Вот тебе за сохранность… комиссионные…

Старуха не сразу берет деньги, подозревая подвох, но потом сжимает рубль в темной, морщинистой ладони.

В машине у меня пахнет антоновкой. Я не знаю, что будет дальше… Но я никуда не пущу Варьку. Я приеду и поставлю на стол корзину. Пусть в комнате пахнет осенью… Мы никогда не забудем Плахотина.

Ноябрь 1964 года

ЧЕЛОВЕКУ ЧЕЛОВЕК…

Ветер отчаянно трепал голые ветви тополей. Туго натянутые растяжки радиоантенн тянули унылую песню зимней непогоди. Вдоль улицы, по-над заборами росли грязные сугробы. Снег, сорванный с недальних полей вместе с землей, ложился в сугробы накрепко, словно бы утрамбованный.

Комнатка телеграфа районной конторы связи была жарко натоплена. Огромная круглая отечь щедро источала тепло. Трубу недавно закрыли и в комнате чуть заметно пахло дымком. Не угаром, а именно дымком, уютно и вкусно.

Стены комнатки заклеены яркими, назойливыми плакатами. Плакаты учили жить. И тон их поучений был не советующий, а властный, как приказание: «Храните деньги в сберегательной кассе!», «Пользуйтесь услугами посылторга!», «Экономьте время, летайте на самолетах!»

Телеграфистка Соня Большакова, веснушчатая, тихая девушка с большими зелеными глазами, привыкла не замечать плакаты. Получая небольшую зарплату, Соня обходилась пока без сберегательной книжки, все необходимое покупала в сельском универмаге и не видела надобности экономить время, тратя при том кучу денег…

Соня дежурила в ночь. Дежурство самое обыкновенное, если не считать, что оно последнее в году и что телеграмм было значительно больше обычного. Уж так водится: можно год не писать товарищу и он примет молчание за должное, зная, что писать недосуг, что и отвечать-то будет некогда. Но не поздравить того же товарища с праздником нельзя, обидится. И люди лихорадочно припоминают, кому еще не послана открытка, по каким адресам нужно дать телеграммы. Люди торопливо заполняют стандартные бланки до удивления стандартными словами: поздравляю, желаю счастья.

Телеграфный аппарат постукивал уговаривающе, как верный друг: ничего, мол, поработаем, пусть веселятся, а мы привычные. Соня передавала телеграммы, не вдумываясь в смысл текстов: «Люблю, целую, до встречи…» Соня знала, что люди любят друг друга. Ну и что? Соню никто не любил. Иногда ей казалось, что и не полюбят вовсе.

Отстукав последнюю телеграмму, Соня поднялась со своего места и подошла к окну. Прислонившись лбом к холодному стеклу, она попыталась разглядеть, что делается на улице. Соня видела большой сугроб в палисаднике. Когда она шла на дежурство, этого сугроба еще не было. И еще она видела длинный одноэтажный дом парткома, там тоже светилось одно окно. «Кто же это?» — думала Соня.

Из-за угла парткома выкатилась машина. Забираясь на сугробы, она протыкала пиками света посеребренную летящим снегом пустоту ночного неба. «Кто едет в столь позднюю пору? — думала Соня. — Кто и куда?»

Машина, пробивая в снегу глубокую колею, добралась до почты и остановилась. Это оказался маленький вездеход с брезентовым верхом. Последнее, что успела заметить Соня: из машины вылез человек и направился к крыльцу.

Пропустив через открытую дверь клубы морозного пара, звуки лютующего снаружи ветра, в комнатку вошел мужчина в необъятном тулупе. Потопав, сбивая с валенок снег, он сбросил тулуп и подошел к окошечку в перегородке.

— Телеграмму отправить можно? — спросил он сиплым, простуженным голосом.

— Можно, — безразлично ответила девушка.

— Это хорошо, — сказал он спокойно. — А то до города меньше чем за час не добраться, к Новому году не успею… Пускай телеграмма вперед меня придет…

Клиент взял бланк и стал писать. Соне хотелось рассмотреть его, но ей было плохо видно лицо пришельца. Он низко склонился над столиком. Соня Видела только досиня выбритую щеку с глубокой складкой и лохматую бровь. Клиент что-то написал, задумался, зачеркнул и взял новый бланк.

Считая количество слов, Соня внезапно поймала себя на мысли, что послание это совсем не праздничное. В тексте не было обычных — поздравляю, целую… Текст стрелял неожиданностью: «В пути к тебе. Всегда в пути.»

— Это кому? — спросила Соня и, почувствовав неуместность вопроса, покраснела. Но клиент не рассердился. Он ответил просто, будто ожидал этого вопроса:

— Любимой женщине. Самой хорошей, если хотите…

Соня знала, что ведет себя до предела глупо, что нельзя больше ни о чем спрашивать, но все-таки спросила едва слышно:

— Это ваша жена?

Клиент посмотрел на телеграфистку внимательно и улыбнулся, спросив в свою очередь:

— А если не жена? Это плохо? Если просто человеку?

— Простите, пожалуйста, — пролепетала Соня, — я совсем не думала…

— Я понимаю, — ответил клиент, — не волнуйтесь… Скажите, лично вы много получили поздравлений?

— Я? — удивилась девушка. — Нет, мне некому писать. — Соня оправилась от смущения и сухо сказала: — Возьмите сдачу…

Последний клиент в уходящем году давно вышел из комнаты. Последняя телеграмма, почему-то взволновавшая девушку, была передана на городской телеграф. Соня представила, как ленту, выползающую из аппарата, наклеивают на бланк, как почтальон несет ее по адресу и как телеграмма оказывается в руках женщины. Какая она, эта женщина, которую любит человек, с глубокими складками в уголках рта? Обрадуется ли она такому посланию? Соне захотелось, чтобы женщина обрадовалась. Сама она чувствовала бы себя очень счастливой, если бы ей пришла такая телеграмма, если бы где-то о ней кто-нибудь сказал: самая хорошая…

Соня долго видела, прислушиваясь к завыванию ветра в растяжках антенн и думала о том, как будущей осенью она поедет сдавать приемные экзамены в институт, о том, что она будет жить в большом городе, пока не станет инженером, а потом снова приедет в родное село. Тогда она будет приносить людям пользу… Больше, чем теперь…

Может быть, Соня задремала, может быть, задумавшись, не сразу услышала звук. Она долго не могла понять, что это такое. Лишь окончательно стряхнув оцепенение, догадалась: ожил аппарат. Отстукивая буквы, он подавал узкую бумажную ленточку, и она свивалась в кольцо на полу. Аппарат умолк. Соня взяла ленту и, едва веря своим глазам, прочла: «Человек всегда идет к человеку. Человек всегда в пути. Спасибо за счастье, что вы приносите людям».

Телеграмма была адресована ей. Без фамилии, без имени, просто девушке с телеграфа. И подпись: «Встречный».

Он торопился домой. Но он очень не хотел, чтобы в новогоднюю ночь грустила девушка в маленькой комнатке с замерзшими окнами.

ПРОЩАЙ, ГАРМОНЬ!

— И-и-эх!

— У-у-ах!

Тяжелые греби — едва обтесанные лиственничные бревна, пружиня, с шумом выскакивали из воды.

— Й-и-эх!

— У-у-ах!

С придыханием ворочать греби вроде бы легче.

— Отбивай!! — орал с берега Кучеренко, размахивая руками. — Разобьет!!

«Ва-ай… — отзывались крутые утесы, — бье-ет!..»

Пот застилал глаза. Кажется, сил хватит только на один гребок. Еще один. Еще один! Еще один!! Лишь бы не развернуло плот. Если наш развернет — обязательно вклинит между утесами, тогда — второй плот встанет дыбом, а там и третий подоспеет, наломает столько дров, что и бежать будет некуда.

— И-и-эх!

— У-у-ах!

Напоследок мы «выдавали» все, что осталось у нас после длительной драки с рекой. Нам нужно продержаться совсем немного, несколько минут. Мы уже знаем, что сразу за трубой — руслом, зажатым отвесными скалами, — Куронах кончается. Это он, дикий, никогда не носивший на своей спине связки плотов, решил устроить генеральную проверку нашей выносливости. Ну что же, Куронах, ты силен! А плоты мы все-таки выведем. Злись, Куронах! Мы тоже злые.

— И-и-эх!

— У-у-ах!

Выгнув спину необъезженным жеребцом, Куронах метнулся с бурунной пеной, с умопомрачительной быстротой и… кончился. Дальше шла Куланапка. Этой минуты мы ждали месяц.

— Красавица! — сказал Ромка Москвин про Куланапку. — Какая грация, какой ровный характер!

И вдруг заорал: ура-а!

Берега Куланапки, поразмыслив над его криком, ответили: а-а-а-а.

— Понимает, что любим ее, отвечает взаимностью.

Ромка — это Ромка. Еще минуту назад, с лицом, багровым от напряжения, он крыл геодезию картографией, вспоминая попутно непорочное зачатие девы Марии, а сейчас он опустился на корточки с краю плота и, сложив половничком длинные пальцы, плескал на лицо чистую куланапскую воду. В этой позе несуразная фигура Ромки сложилась пополам. Острые колени, обтянутые грубым полотном спецовки, пришлись на уровне оттопыренных ушей. Поплескавшись, Ромка, испытывая высшую степень блаженства, утерся подолом исподней рубахи. И вместе с потом он смыл с себя злость и усталость и снова стал тем Ромкой Москвиным, которого боготворила наша экспедиция за колоссальный талант смешно и умело врать, а самое главное — за его гармонь.

Эх, гармонь! Как мы берегли ее, потрепанную хромку с двумя западающими голосами. Она плавала с нами, завернутая в плащ-палатку, втиснутая в спальный мешок, привязанная сизальской бечевкой к высокому, специально для нее сделанному подтоварнику на самой середине плота. Сколько песен было спето под эту гармонь! Сколько передумано дум, когда Ромка, приклеив в уголке рта махорочную цигарку, лениво шарил своими длинными пальцами по пуговкам ее души!

Хороша река Куланапка! Быстро, а главное покойно донесет она нас до Джеляды. А там, боже мой, что там такое!.. Еще в Верховьях Куронаха Ромка как-то запел:

Эх, как бы пробиться,

Пробраться туда,

Где за синей тайгою

Нас ждет Джеляда!

Джеляда для нас — это запас свиной тушенки, пороха и дроби. Это несколько ящиков сгущенного молока, сухой лук, сухая, а не задубевшая от вечной сырости, картошка. Это, в конце концов, папиросы, которых снова хватит на долгое время… Да разве мало прелестей сулит таежнику поселок, пусть самый маленький, не помеченный на картах.

И все это будет, черт возьми! Обязательно будет, потому что мы победили Куронах! Куланапка донесет нас быстро, а главное — покойно.

На всех плотах — я это видел хорошо — тоже переживали первые минуты блаженства. А как же! Не нужно все время стоять у греби: хочешь — лежи, хочешь — пляши. Куланапка — река широкая, ого-го, от берега до берега плот будет прибивать целый час. Вон Лука Булдыгеров успел простирнуть портянки, и теперь они пиратскими вымпелами реют над плотом, вздетые на шестах. И Федя Каштанов разжег в печурке огонек: печет лепешки. Федя — повар. Мы с плотов сошли — хоть трава не расти, а ему нас кормить нужно. Вот он и выгадывает время, на ходу лепешки лепит.

Кучеренко догоняет нас на красном резиновом клиппер-боте. Не поймешь этого Кучеренко: то ли трусит, а может и впрямь верит, что оттого, что он в опасном месте будет командовать, нам полегчает. Как шивера сердитая или порог, он шмыг — и на берегу. И разоряется оттуда, руководит…

Волю почуял Ромка Москвин, за гармонью полез. Гармонь достает, а сам на берега глазеет: красивые у Куланапки берега.

— Жалко пленки нет, запечатлеть бы торжественность момента, — говорит Ромка.

Кроме гармони, таскает за собой Ромка бесполезную машинку — старенький ФЭД. Бесполезную потому, что пленки у него нет. И нигде этой самой пленки нет.

Достал Ромка гармонь, подул поверх мехов, слегка по ладам прошелся. На воде звук далеко летит, услыхали на других плотах. Кричат: песню давай! А Ромке что — песню, так песню. Сроду Ромка Волги не видал, а песни про Волгу страсть как хорошо поет. И вообще, хороший парень Ромка! Побольше бы таких — веселее на свете жить было бы.

Кучеренко к нашему плоту подплыл, важный опять, сейчас нудить станет. Почему, мол, команды не слушали?

— Как у вас, все в порядке? — спрашивает Кучеренко.

— Лады!

— Держитесь к берегу, ночевать будем.

Чудно, ничего не сказал Кучеренко! Видать, и сам рад близкой жилухе. Эх, завтра Джеляда!..

…Вот тебе и Джеляда. Зачем она нам такая? Радиограммы денежной нет. А без радиограммы прощай тушенка и сгущенка, прощай сухая картошка. Без радиограммы нам ничего не дадут. Уж такой закон в экспедиции: денег не платят. Работай до седьмого пота, а денежки — тю-тю, осенью получишь. Что съешь, что выпьешь — при расчете вычтут. Купить что — пожалуйста! И опять без денег. Запишут в ведомость и все…

По уговору, должна в Джеляде нас радиограмма начальника партии ждать: перечислено, к примеру, пятьсот, отоваривайтесь… Это значит, что в магазине или прямо на перевалочной базе мы можем нахватать всякой всячины ровно на полтыщи целковых. Эх, Джеляда, Джеляда!.. Прилепилась у самой воды, радиостанция антеннами ощетинилась, склад, магазин да с десяток домиков. А километрах в двух от поселка колхоз оленеводческий. Вот и вся жилуха.

В палатке тоска. Ждали. Пластались у гребей до потемнения в глазах. Надеялись. Через перекаты чуть ли не на себе плоты перетаскивали. Думали в Джеляде отдохнем, погуляем. А теперь жди радиограмму.

В палатке тоска. Кучеренко ушел с партией связываться, узнавать, почему деньги не перечислили. Мы сидим, время убиваем. Куда пойдешь?

— Сыграй, Ромка.

— Не хочется.

— Сыграй, не дури.

И запел Ромка:

Завтра тебя быстрые олени

Унесут в заснеженную даль…

Когда Ромке тоскливо, он всегда эту песню поет. Да как поет! Ребята приуныли. Федя Каштанов ружье чистит. А зачем? Пороху осталось на десяток зарядов. Сашка Чачиков спать завалился. Повезло человеку таким уродиться: сутками спать может… Тоска в палатке.

— Дравствуй, догор![2]

Полог палатки раздвинут, у входа на корточках якут сидит. Сидит и улыбается. Чему улыбается?

— Здравствуй, здравствуй…

— Хорошо поет, однако, шибко хорошо. Гармонь хороший.

— Тебя как зовут?

— Нику. Там живу, — махнул Нику вдаль от берега. — Тордох там стоит. Олень ходит. Баба с ребятишкой сидит…

— Один олень?

— Зачем один? — удивился Нику. — Много олень! Зимой ямщик работа. Туда вожу, обратно вожу. Сейчас олень мох ест, жир для работа много надо.

— Ну, проходи, Нику, в палатку, гостем будешь. Спирта нет, чаем напоим.

— Зачем спирта нет? Новый человек идем в гости, свой спирт носим. — Нику полез за пазуху и вынул бутылку.

Вот это гость! Вот это Нику! Вот и поверь, что бога нет! Булдыгеров даже лицом изменился, как бутылку увидал. Засуетился, Федю на плот посылает — закуска нужна.

Усадили Нику в середине палатки на чистый брезент, табачком угощают. Нику улыбается, трубочку коротенькую из мамонтового бивня махоркой набил, посасывает. Просит Ромку: играй. Ромка, как бес, подергивается, пальцы так и мелькают по ладам. Нику улыбается. Видать, уютно ямщику с нами. Похваливает:

— Хороший гармонь, шибко хороший.

Выпили. Много ли нам надо? Это так только, между собой трепоток стоит: выпить бы. Каждому хочется мужиком выглядеть, таежником настоящим. Федя половину своей доли Булдыгерову отдал. Чачиков глотал, глотал — поперхнулся и все, что осталось в кружке, на землю выплеснул. Ромка выпил до конца. И Нику, осторожно вытянув губы, всосал спирт до капельки.

— Эх, еще бы бутылочку! — вздыхает Булдыгеров. — Жаль грошей нет…

— Продай гармонь, — неожиданно просит Нику. — Еще спирт носим.

В палатке тишина. Как это так — продай? Нашу гармонь продать? Да кто же это позволит! И вдруг все одновременно вспоминают, что гармонь-то не наша, а Ромкина. Одному Ромке она принадлежит. И он очень даже просто может сейчас взять и продать ее. Мертвая тишина в палатке.

— Нет, друг, гармонь наша не продается, — улыбается Ромка.

И все сразу улыбаются: не продается.

— Двадцать пять рублей дам. Старый гармонь. Двадцать пять рублей цена, — пристает Нику.

— По-хорошему она и этого не стоит, — говорит Ромка. — Если бы на материк ехал, задарма отдал бы. А нам еще путь длинный. До самого моря плоты погоним. Нет, Нику, друзей не продают.

— Жалко — не продаешь… Песни люблю. Играть научусь. Зимой в тордохе скучно, пурга поет. А я бы на гармони сильнее пурги играл. Жалко, однако…

— А что, Нику, — поднялся Ромка, — много сейчас в вашем поселке народа?

— Много нет. Много олень пасут. Бабы сидят, ребятишки сидят. Председатель есть, в конторе начальники есть. Продавец, доктор — девушка русская.

— А не пригласишь ли ты меня в гости, Нику! Там и потолкуем насчет гармони, авось сойдемся, а? — говорит Ромка, а сам в нашу сторону смотрит и подмигивает. Застегнул Ромка гармонь, на плечо фотоаппарат для форса повесил, и пошли они в обнимку с ямщиком в сторону колхозного поселка.

…К обеду вернулся Кучеренко. Не один пришел, привел пожилого якута в фуражке милицейской. Мы напугались: не Ромка ли что натворил? Но оказалось, что якут — бывший начальник милиции, а сейчас в этом колхозе председателем.

— Вот моя команда, — сказал Кучеренко, показывая на нас, — знакомьтесь.

— Слепцов, — сказал председатель и сразу же обернулся к Кучеренко. — Пойдем, показывай свои запасы.

— Каштанов! — позвал начальник. — Покажи товарищу Слепцову все, что у нас осталось из продуктов.

Двинулись они к плотам, мы за ними. Нам тоже интересно. Федя мешки развязал, все свое хозяйство разложил: вот муки килограммов десять, сухофруктов с кило… Масла в ящике на донышке. Крахмалу, правда, много. Крахмалу еще на полгода хватит.

Посмотрел Слепцов на наш харч, головой покачал.

— Ладно, поможем, — говорит. — Напишешь расписку, через склад колхозный получишь все, что нужно.

Кучеренко улыбается, благодарит, руку Слепцову жмет. Мы стоим, не очень понимая, что к чему. Председатель ушел, Кучеренко нам обстановку объяснил:

— Денег нет и когда будут — неизвестно. Отряд не перечислил геодезической партии, партия — нам. А ждать радиограмму никакой возможности нет. Метеостанция в верховьях Куланапки тревогу бьет — вода падает. По метру в день падает… Дождей нет. Холод — вечная мерзлота не тает. Раз не тает, значит черной воды не будет. И если сегодня нам Куланапка друг, то, может быть, завтра станет заклятым врагом.

Вот это фокус! Значит, снова на плоты. Значит, нужно успеть до Анабара проскочить. Анабар — мужик серьезный, своим ходом в море идет, никогда не обмелеет. Эх, жизнь бродячая!

— Стало быть, сегодня дальше двинемся, — продолжает Кучеренко. — Продукты возьмем в колхозе. Все ясно? Давайте собираться!

Такая работа веселая. Ящик с тушенкой — вроде бы и не груз — самим жевать. Мешок с мукой — забава. Снова пирогов с повара потребуем! Ну, а про сгущенку и говорить нечего: мечта. Ее ежели в кипятке разболтать да и крахмалом заварить — кисель молочный первый сорт!

Погрузились уже под вечер. Палатку свернули. А Ромки все нет. Проверили плоты: как вицы бревна держат, не разболтались ли? А Ромки все нет! Сварил Каштанов на скорую руку каши, поели уже на плотах. А Ромки все нет. Неужели гармонь пропивает?

Кучеренко злится: нужно до ночи хоть на десяток километров от Джеляды оторваться, все ближе к Анабару. Кучеренко злится, ребята злятся… Хотел посылать нас начальник на розыски, да он, наконец, сам явился. Вышел из-за сопочки, гармонь на плече. У всех на Ромку сразу зло пропало: цела гармонь! А кроме гармони принес Ромка с собой мешок, до половины чем-то набитый. Сам Ромка пьяненький слегка, улыбка от уха до уха.

— Привет! — орет. — Встречайте поклонами, я вам жизнь несу!

Кучеренко на него как зыркнет, Ромка и присел, не поймет, в чем дело. Поорал Кучеренко для порядка и дал команду отчаливать. Мы с Ромкой опять первыми пошли. Отпихнулись шестами, пока дна не достали, а грести не стали. Куланапка пока река широкая, пусть вертит нами, как ей захочется.

— Вали сюда, — зовет меня Ромка к себе на корму и на мешок показывает. — Глянь, какой ясак притащил…

Посмотрел я, — мать честная! — пачек двадцать у Ромки настоящего ленинградского «Беломора», мясо вяленое, колбаса… Вот так Ромка! Где взял?

— Нормальные деловые связи с аборигенами[3], и все в порядке, — скалится Ромка. — На первом привале обед даю…

Ночевать остановились мы у крутого каменистого берега. Раз вода падает — на отмель нельзя. За ночь плоты окажутся на сухом берегу, тогда всласть дурной работы переделаешь.

Палатку разбили на ровной площадке, плавнику сухого натаскали, костер развели.

Хорошо в палатке перед сном! Печурка топится — тепло. Свечка на штативе от теодолита воском заплывает — светло. Гармонь играет — весело. А сегодня весело вдвойне. Колбасу жуем, папиросы курим. Хорошо! Подпеваем Ромке, слушаем, как гармонь заливается. Эх, хорошо! И до чего же замечательный парень, этот Ромка! Ну, что бы мы без него? Так себе — птицы безголосые, вроде воробьев. А заиграет он, мы петь начинаем, да каждый поет старается, погромче хочет. Каждый только свой голос слышит и радуется потихоньку: вот, мол, я какой голосистый. Эх, и парень, этот Ромка!

…А путь и далек и доло-ог

И нельзя повернуть на-азад…

Хорошая песня! Хоть мы и не геологи, а все равно хорошая. Пока про геодезистов песни нет, мы и эту любим.

Спели песню, Ромка гармонь отставил, закурил папиросу, дымок пустил, да как засмеется.

— О, братцы, умора!.. Ой, если бы видели!.. — закатывается Ромка.

Чего бы мы видели — никто не знает, но все тоже смеяться стали. Уж такой парень этот Ромка. Петь начнет — не утерпишь, хохотать примется — все равно с ним засмеешься. Первым Федя не выдержал. Слабонервный он у нас, как заржет, на всякий случай. Ну, а остальные над ним со смеху покатились. До слез смеялись, до коликов.

— Поставил я ее к стенке, — захлебывался Ромка сквозь смех, — а она мне: я, наверное, плохо причесана? И давай причесываться…

— Кто это? — вытирая слезы, спросил Чачиков.

— Да фельдшерица, — опять закатился Ромка. — Ой, умора!.. А я ее пустым аппаратом: щелк! Готово, говорю, с вас рубль, фото получите завтра… Ох, потеха!.. А потом пошел народ: мне карточку делай, мне делай. Очередь организовали, портреты просят. Детишек умывать принялись, переодевать… А я их: щелк да щелк. Только рубли шуршат. Ох, смехота!

Мы еще смеялись по инерции, но чувствовали, что смех наш какой-то гаденький. Слишком трудно перейти сразу от буйного, беспричинного веселья к серьезному осмысливанию события. Я посмотрел на Каштанова, он уже не смеялся. На лице Саньки Чачикова было написано недоумение, хотя он еще улыбался и от этого улыбка у него получалась жалкой, словно он удерживает себя от плача. Только Лука Булдыгеров хохотал во все горло:

— Так ты их вхолостую? Без пленки? Вот учудил. Ромка! Ха-ха-ха… Вот ты где грошей взял! Ну, и жох парень!

Над чем смеется Лука, почему улыбается Кучеренко? Над чем они смеются? Я смотрю на Федю. Каштанов — это видно даже при неверном свете оплывающей свечи — бледен. Чачиков сдвинул к переносице брови. Он все еще осмысливает гадость, к которой мы оказались причастны. Он еще не понял до конца подлости, совершенной Ромкой. Но вот Чачиков поднялся со своего места и навис над Ромкой, распростертым на спальном мешке в припадке смеха.

— Ты, сволочь! — процедил сквозь зубы Чачиков, схватив Ромку за грудь. — Я из тебя душу выну… Ты над чем нас заставил смеяться? — Чачиков почти шептал. — Ты кому в душу наплевал?

— Да ты что, очумел? — вытаращил глаза Ромка, пытаясь выбраться из-под Сашки. — Я же для всех старался… Ни у кого же денег нет.

— Д-для всех? — заикнулся от нахлынувшего гнева Каштанов. — А мне не надо для всех! На свой «Беломор», задохнись! Я с махоркой проживу, на, на! — Федя торопливо доставал из рюкзака пачки папирос, доставшиеся на его долю, и бросал их по одной в лицо Ромке.

Мы могли бы здорово побить Ромку. Я даже не знаю, почему мы его не побили. Наверное, из-за Кучеренко. Начальник вмешался: тихо, чего разбушевались!..

— Я не пойду дальше с этим паразитом! — крикнул Каштанов. — Ему люди жратву дали! Мне дали, Саньке… А он их аборигенами… Он их нахолостую щелкал…

— Он не их обманул — нас! — поддержал Каштанова Санька. — Они не о нем будут думать плохо, обо всех…

— Ребята, — затравленно смотрел на нас Ромка, — ребята, да я же, честное слово…

— Заткнись! — по-страшному завопил Федя. — У тебя честные слова, как портянки Булдыгерова, дурно пахнут!

— Ребята, — сдавленным голосом снова произнес Ромка, но ничего больше не сказал и выскочил из палатки.

Мы долго еще шумели и наперебой доказывали Кучеренко, что никто из нас не хочет плыть с Ромкой. Но Кучеренко — не поймешь этого Кучеренко — стал успокаивать нас. Он говорил, что Ромку нельзя оставлять в Джеляде: люди нужны. А в Анабар войдем, — там и подавно.

Мы еще долго шумели, но в конце концов затихли. Мы просто не знали, что делать дальше. Свеча догорала. Сейчас она потухнет и станет темно. Нужно будет спать. А завтра день. Завтра мы посмотрим друг на друга и нам будет стыдно оттого, что мы так ничего и не придумали, что мы съели эту проклятую колбасу. Сейчас потухнет свеча…

Полог палатки шурша раздвинулся. Влез Ромка. Он молча подошел к своему спальному мешку и опустился на колени. Что он там делал, мне не было видно, но когда Ромка поднялся, я увидел гармонь. Ромка застегнул пуговки на мехах и взял гармонь под мышку. Никто не спал, но все молчали. Перед выходом Ромка сказал:

— Не уходите без меня…

…Прощай, гармонь. Пусть Нику научится играть громче пурги. До Джеляды недалеко, Ромка успеет обернуться за ночь. Друзей не продают, но друг выручает друга. Выручай Ромку, гармонь!

Оленек — Рубцовск

ДИП И ЛЮДИ

Люди думают, что вещи мертвы. Смешные люди! Сами делают вещи, вкладывая в них шершавое тепло своих рук, и думают, что это проходит бесследно…

Станок ДИП-200 стоял в углу около окна. Много металла резали на нем за всю его долгую жизнь. Внутри у старого Дипа не осталось ничего родного, поставленного при рождении на сборочном конвейере. Старик давно не мог тягаться с молодежью, но это его уже не печалило. Пусть-ка покрутятся столько лет, небось лоск слетит… Дип добросовестно тарахтел, до самого последнего времени зарабатывая себе на масло. Масло в коробку заливали ему, ругая непомерный аппетит. Дип поедал много масла, пережевывая его шестернями, и у него, как у неаккуратного старика с бороды, масло стекало, сочась из щелей, в эмульсионное корыто.

Дип очень много помнил. Нет, электронной памяти у него, конечно, не было. Помнил он морщинистыми поверхностями поцарапанных параллелей и вообще всем своим потрепанным чугунно-стальным существом. Дип хорошо помнил Сычева. Этот человек, маленький, сухой и желтый, как технический вазелин, был великим мастером. Крепко подружился Дип с Сычевым, долго они дружили. А потом началось что-то страшное и непонятное. Станки в цехе стали срывать с фундаментов и вывозить. Сорвали с насиженного места и Дипа. Сам Сычев долбил ломом бетон, ругался и потел. А потом Сычев погладил Дипа своей сухонькой ладонью и непонятно сказал:

— Ну, прощай, брат… Разошлись наши дорожки. Тебе — на восток, а мне — на запад.

И ушел Сычев. Никогда больше не видел его Дип, но помнил до конца дней своих. Вещи помнят хороших людей, долго помнят.

Уже в дороге, втиснутый на платформе между кузнечным молотом и прессом, узнал Дип, что такое восток. Это прежде всего — снег и холод. В том городке у моря, откуда началось путешествие станка, никогда не было такого снега и такого холода.

Везли их долго, засыпанных снегом, прикрепленных к платформе проволокой-растяжками. Везли их долго, а конца-краю тому востоку все не было. Наконец, о Дипе где-то вспомнили. Платформу загнали в тупик, вокруг полыхали костры и суетились люди. Люди были чужие, закутанные по самые глаза тряпьем, молчаливые и злые. Дип легкий, его сгрузили быстро, а с прессом люди возились до утра. Это, наверное, тяжело — сгружать руками холодную громадину.

Потом Дипа тащили на железном листе, подцепив его трактором. По обочинам дороги стояли приземистые каменные амбары и коробки недостроенных корпусов. Около такого корпуса без крыши и окон трактор стащил станок с листа. Когда вся площадка около корпуса была заставлена оборудованием, люди успокоились. Они сбились толпой вокруг примолкшего трактора и дышали холодным паром, потаптываясь на месте, и сухой крупитчатый снег скрипел под тысячью разношенных валенок, обмотанных тряпками сапог и ботинок.

А на капоте трактора метался человек в белом полушубке и каракулевой шапке. Он сердито махал руками и кричал, стараясь перекрыть скрип снега под ногами толпы.

— Трудно? Да, трудно! Но фронту тоже трудно, и мы должны помочь! Мы должны в этих хранилищах и недостроенных корпусах сахарного завода в несколько дней наладить выпуск продукции! Все для фронта, товарищи! Все для победы!

Каракулевую шапку слушали сумрачно. Казалось, люди сейчас плюнут и разойдутся греть озябшие руки. Но никто никуда не ушел. Снова заработал трактор и люди снова взялись за станки.

Устанавливали Дипа очень просто. Ломом долбили в смерзшейся земле две ямки под тумбы, потом с криками: ра-аз, два-а, взяли! — поставили его в ямки и залили водой. Пока вода замерзала, к Дипу подвели силовую линию от энергопоезда и, разогрев паяльной лампой масло в коробке, стали включать.

Так он и проработал до весны, впаянным в лед. Самого бог миловал — ревматизма не схватил, а вот Прасковья Синцова, что на нем корпуса мин точила, та слегла, не протянула до весны.

Хоть и токарем Прасковья была никудышным, а все жалко ее Дипу… Да и то, откуда ей хорошим металлистом быть? Учили ее всего неделю, как на станке работать. Резец заточенный, скорость одна и та же установлена, подачу резца тоже мастер отлаживал. Прасковью учили, в каком месте самоход включать, а где выключать. И учили, как скобой диаметр замерять, чтобы браку не напороть.

А Прасковья до войны и в глаза не видела станок. Дояркой была, говорит. Что такое доярка, Дип не знал, но видел: не металлист Прасковья, не привычная к железу. А все равно жалко Прасковью… Слезливая была женщина и ласковая. Бывало, точит она эти самые мины, а потом у нее от холода пальцы так скрючит, что рукоять суппорта повернуть не может. Дует Прасковья на пальцы и плачет. Дует потихоньку и плачет потихоньку. Мастер подойдет, посмотрит на Синцову и головой покачает:

— Работать нужно, милая… Работать…

Прасковья на него глаза поднимет, огромные глаза, бездонные.

— Не могу, Семеныч… Хучь убей, а не могу….

— Э-э, милая, — скажет мастер, — мы все давно ничего не можем. А фрица вон от Москвы отогнали. Половину России отдали было, думали, что не можем, а теперь взяли да шуганули. Значит, можем! Давай, Прасковья, жми!.. Наши мины там вот как нужны! — и мастер попилит себя черной от въевшегося металла ладонью по жилистой шее.

— Не могу, Семеныч, — бубнит Прасковья, — пальцы вот не гнутся, не гнутся, проклятые…

— Пальцы ругать не надо, — еще ласковее говорит мастер, — твои пальцы уважения требуют. Когда-нибудь, Прасковья, сделают памятник бабьим рукам: прямо из земли две огромные руки торчать будут. Те руки, что не гнулись, а дело делали… Ты пальцы-то не ругай, они замерзли. Ты погрей-ка вот их…

И мастер научил Прасковью греть руки в цехе с брезентовой крышей, где под ногами станочников была мерзлая земля, а станки стояли на ледяных фундаментах. Мастер открыл на Дипе крышку коробки и заставил Прасковью погрузить кисти рук в горячее масло. И заставил держать там руки, пока пальцы вновь не обрели чувствительность.

И все-таки Прасковья слегла. Ушла она из цеха, ушла из жизни Дипа.

Весной в цеху совсем плохо стало. Грязь непролазная, как на проселочной дороге. Намостили по цеху дощечек, тротуарчики деревянные соорудили. И ничего, не жаловались: война.

Все воевали и Дип воевал. В мирное время он давно бы запросил ремонта, а тут ни гу-гу. Солдат есть солдат. На союзника надейся, а сам не плошай. Около Дипа американцы работали, и французы, и англичане. Станки ничего себе, аккуратные, но к войне мало привычные. Привыкли к своим буржуазным нормам, а как прижмут их по законам военного времени — пищат.

Но эти иностранцы, хотя и изнеженные, от посильной работы не отлынивали. Союзники все-таки, как-никак… Вот уж кого Дип ненавидел лютой ненавистью, так это станок германской фирмы «Фаудеэф». Прибыл он в Россию перед войной. Его и на прежнем заводе пустить не могли, и здесь он жилы потянул из людей. Никак не давал нужной точности, гарантируемой фирмой в паспорте. Видать, не хотел работать против своих, видать, фирма гарантию-то липовую дала… Но как бы «Фаудеэф» ни хитрил, сломали ему гонорок. Пустили на нем одну операцию — черновую обдирку да так нагрузили, что он быстренько блеск потерял.

Когда совсем тепло стало и вода в ямках растаяла, станки снова потащили тракторами на железных листах. Но теперь тащили их недолго. За зиму люди настоящие цеха выстроили, с окнами и полом. И фундаменты станкам настоящие сделали — бетонные. Вот тогда-то и поставили Дипа в угол к окну.

А работать на нем стал паренек махонький, в фуражке с молоточками. Звали паренька Ивановым. Он, чтобы видеть хорошо деталь, под ноги ящичек ставил. А работал ничего, споро работал. И книжки читал. Сдаст станок сменщице, а сам в уголке около батареи отопительной притулится и читает книжки.

В сменщицах у Иванова ходила Нина, деваха здоровенная, но по молодости бестолковая. Иванов все больше из-за нее и торчал после смены в цехе. Подойдет, резец сменит, сам в заточку сбегает. Посмотрит, чтобы браку не напорола. И все шумит на нее:

— Ну, как же так можно, Нина? Ведь я говорил: держи вот по этой метке!

— Сенечка, я думала правильно у меня! — пищит Нина тонким голоском. — Видать, я такая уж бесталанная.

— Ты рассеянная! — шумит Иванов. — И талант здесь не при чем, нужно смотреть лучше…

Так и бился Иванов с Ниной, учил ее работать и научил постепенно. И показывал, как нужно делать, и книжки по токарному делу читал. А однажды, когда Иванов слишком низко склонился над Ниной, устанавливающей резец, Нина повернула голову и чмокнула Иванова в щеку. Как оно так получилось — неизвестно, только покраснели они и выпрямились, и стоял Иванов, маленький и взъерошенный, и сердито говорил:

— Вы, Нина, не шутите! — первый раз Дип слышал, что он ее на «вы» называл. — Вы, Нина, зря так шутите, — говорил Иванов.

— А я не шучу… Я тебя, Сенечка… люблю. Я тебя готова на руках носить.

А что такой девахе стоит, очень даже просто может поднять маленького Иванова и унести, куда ей надо!

В понятии Дипа любовь — это когда в чистоте держат, маслица подливают, словом, когда жалеют. А у людей, заметил он, все наоборот. Во всяком случае, с тех пор, как Нина с Ивановым про любовь заговорила, ругаться они стали каждый день.

— Надо о будущем думать! — кричит бывало Иванов. — На войну нечего спирать, если ленивая… Война кончится, знаешь, сколько студентов потребуется? Миллионы! А тебе лень учебник взять…

— Ну, я, Сенечка, буду, — оправдывается Нина, — обязательно буду… Только потом…

— Никаких потом! — распаляется Иванов. — Сегодня же повтори вот это и это! — тычет пальцем в замусоленную книгу.

…Конец войны Дип хорошо помнит. Целый день люди не работали, все на улицу подались. И потом целую неделю ходили, будто пьяные. Один песню поет, другой стоит у станка, улыбается и губами шевелит. А вскоре в цеху мужиков прибавилось. Приходили они на работу в выцветших гимнастерках и поперва на станки посматривали недоверчиво, словно бы забыли, с какой стороны подходить. Пока старое вспомнили, пока новые мозоли набили, с них сильно работу и не спрашивали. Каждому ясно: у солдата основной мозоль на сгибе указательного пальца, а у токаря от рукоятки суппорта — на ладони… Но мастеровой, он на то и мастеровой, что уменье всегда при нем остается. Поколобродили бывшие солдаты и заработали так, будто бы и войны не было, будто бы они и не набивали мозолей спусковыми крючками… Жадно заработали солдаты, ненасытно.

Вскоре Иванов с Ниной к Дипу прощаться пришли. Одетые чисто, сами красивые.

— А помнишь? — говорит Иванов.

— Помню, — отвечает Нина. — А ты помнишь?

— И я все помню, — улыбается Иванов. — Ну, прощай, старик, — сказал Иванов Дипу, — может быть, больше не увидимся…

Но они были первыми людьми, вернувшимися к Дипу после долгой разлуки. Сычев не вернулся, Прасковья лишь один раз появилась, повздыхала и ушла, а эти пришли.

Года через два после войны Дипу сделали капитальный ремонт и отдали фезеушникам. Шумные ребята приходили в цех на практику, бестолково крутили рукоятки, портили резцы и болванки металла. А когда движения практикантов становились увереннее, когда они постигали тайны мерительного инструмента и умели выдержать заданный размер, их переводили на другие станки, поновее. А Дип встречал следующую группу неумеек… И вот к Дипу подошли двое. Он сразу узнал их, и они узнали.

— А помнишь? — спросила Нина.

— Помню, помню, — ответил Иванов.

Дип обрадовался. Он думал, что Иванов сейчас включит его и начнет точить, и он снова будет держать в зубах зажимного патрона настоящую деталь, а не учебную болванку. Но Иванов нажал пусковую кнопку и тут же выключил станок и, достав из кармана платок, вытер палец, потому что на пальце осталось небольшое масляное пятно.

— Пойдем входить в курс дела, — сказал Иванов Нине. — Командовать пролетом — не болты нарезать…

И они ушли. Ушли не совсем. Дип часто видел их. Иванов бегал с бумагами выколачивать заготовки, ругался с контрольными мастерами. А Нина спускалась в цех из технического отдела, чтобы сверить чертежи, проследить, выдерживают ли на участке новую технологию. Нина стала полной и важной. Ее слушались все, даже мастера. Иванов и Нина часто ходили мимо Дина, не замечая его. А Дипу это было очень обидно. Ему казалось, захоти они — могли бы работать на нем, и он доказал бы, что еще совсем не старик… Но в конце концов, Дип сдался. Он устал. Железо тоже устает. И от усталости металла в коробке Дипа лопнул толстый шлицевой вал. Раздался страшный грохот и треск. Испуганный фезеушник выключил мотор, но все уже было кончено.

— Будем снимать? — спросил у механика слесарь, когда они осмотрели искореженные внутренности станка.

— Конечно, — ответил механик, — в утиль ему дорога.

И Дип понял, что пришел конец. Отработался.

Станки, как и люди, выходят из строя. Станки так же, как и людей, лечат сами люди. Только к больному человеку доктор подходит в белом халате, а к станку — в замасленной спецовке. О-о, эти кудесники из группы механика! Сколь многим обязан им старый Дип, но если уж они сказали: в утиль — значит операция бессмысленна.

Дипа уже сорвали с фундамента, когда он в последний раз увидел своих старых друзей. Был обеденный перерыв, рабочие бросили станок в проходе, услышав сирену. В цехе ненадолго поселилась тишина. Нина и Иванов увидали станок и подошли. Иванов обошел Дипа кругом и покачал головой.

— А помнишь? — спросила Нина.

— Помню, все помню, — ответил Иванов.

Они засмеялись, и Нина, воровато оглянувшись, поцеловала Иванова.

— Если бы он что-нибудь понимал, — сказала Нина, кивнув на станок. И они пошли дальше, разговаривая о своих делах.

Люди думают, что вещи мертвы. Смешные люди!

ПУНКТ „ВАСЬКА“

Лето пело прощальную песню. Гуси, сбиваясь в стаи, тоскливо гомонили на дальних отмелях. Как не похожи эти тревожные звуки на радостную перекличку несметных косяков — вестников полярной весны!

По берегам Нечана, цепляясь за склоны сопок, лепятся мелкие корявые лиственницы. Жухлая хвоя бесшумно осыпается, не выдерживая леденящего дыхания осени. Плотно окутав небосклон, дымчатые тучи оплакивают уходящее лето мелким надоедливым дождем.

Нас было семеро. Мы таскали бревна. Тяжелые, сырые — прямо из воды — они давили плечи, спины, мозг, вытесняя из сознания все мысли, кроме главной: кончить! Успеть до снега построить геодезический знак — двадцатиметровую деревянную вышку!

От этого зависело многое. Если построим мы, на будущий год сюда не придется снова идти строителям. Если построим, то работа всей партии будет считаться завершенной и мы можем собираться домой, на материк.

Работали до исступления, от темна до темна. Кончить! Это слово слышалось в каждом ударе топора. Скорее! — говорило дождливое небо. Торопитесь! — предупреждала вечерняя темень первыми сполохами полярного сияния. И мы кончили. Пункт во весь свой рост поднялся над тундрой. Забит последний гвоздь. Осталось закрепить на верхней площадке маленький круглый столик для наблюдателей и прибить дощечку с названием пункта. Но все это завтра, а пока…

В палатке на перекладине сушатся портянки. Мы сидим, разомлев от тепла, и ждем вечернее варево. Ведро с кашей висит над нежарким костром около входа. Симочка Шигорин задумчиво помешивает кашу. Сегодня и он не брюзжит, сегодня и ему радостно — кончили. И ребята над Симочкой не потешаются. А было… ой, что было!

В экспедиции Симочка считал себя на голову выше остальных. Служил он когда-то бухгалтером в конторе, в городе Иркутске. Два раза в месяц получал жалованье, носил бобриковое пальто. И никогда не предполагал, что придется ему по тайге бродить, лопату или лом в руки взять. Однако, пристрастен был Симочка к напиткам горячительным, и поэтому стала для него контора потерянным раем.

Выпив при случае разбавленного спирта, Симочка пускался в бесконечные рассуждения о бренности всего земного. А ребятам — только давай. Симочку «заводили», потешаясь над пьяным лепетом. Особенно изощрялся Васька Кульшин.

— Вот ты, Серафим Лукич, — невозмутимо начинал Васька, — все-таки работник умственной мысли. И как это ты рискнул в экспедицию? Посмотрю на тебя, когда ты под комель встаешь — аж мурашки по спине. И до чего же у тебя хребет хлипкий! Другой раз думаю: дай пойду отнесу за него бревно. Да совесть не велит. Пускай, говорит совесть, Серафим Лукич своим горбом стирает грань между умственной и физической работой. Что скорее сотрется?

— Дурак ты, Васька, — уныло отвечал Шигорин, разве тебе понять мою душу. Я, Василий, матерьялист, бухгалтер я, а в душу человеческую верю. Ты себя к примеру возьми: здоров, как слон, жрешь, чего не дай. И душа у тебя такая же. Грубая у тебя душа, милый ты мой Василий! А у меня другое… У меня, Вася, чуткая душа…

И, видимо, под действием слабо разбавленного спирта, вместо «неудачливого», Симочка произнес: «неудавшегося интеллигента». Так его с тех пор и звали.

В нормальном состоянии Шигорин был сварливым и вообще мало приятным человеком. Терпели его в силу необходимости: в тайге не бросишь, в тундре и подавно. А изводить изводили. И ничего с этим не поделаешь. Ведь это только со стороны кажется, что в экспедиции все одинаковы. Спецовка у всех одинакова — это точно. И котел один на всех — тоже правильно. Но в тайге о человеке судят не по месту у котла… Возьми Шигорина, выше долбежки ямок под опоры знака его таежная квалификация не идет. А Васька — аристократ! Он плотник-верховик. И заработок у него после десятника самый большой, и слово его в подразделении вес имеет. А как же иначе! Мы ямки долбим или бревна кантуем, а Васька ружьишко в руки и пошел по болотам. Мы ворот устанавливаем или раму знака связываем, а Васька опять же может спокойно с удочкой сидеть. Но зато когда подходит очередь Васьки, никому из нас, даже Шигорину, не придет в голову завидовать жизни верховика.

Васька связывает рамы, поднятые воротом почти вертикально. Рамы держатся на растяжках, они еще не имеют устойчивости, и Васька, болтаясь на двадцатиметровой высоте, обухом топора загоняет в твердую древесину полуметровые костыли. Вот прихвачена одна укосина, вот уже прибита первая крестовина. Ваське нужно перебираться на другую раму. Отцепляя монтажный пояс, он идет несколько шагов по тонкому бревнышку, прихваченному на живульку, и держит топор в руках, и полдесятка костылей торчат у него на поясе, продетые в петельки для инструмента, и он еще ко всему этому скалит зубы.

Бесшабашная голова, Васька Кульшин. Если бы не его старший брат, десятник нашего подразделения, то вытворял бы он на своей высоте черт знает что. То начальник наш Коля Гречка, то десятник дядя Саша по очереди воспитывают его. Гречка, тот все больше на сознательность бьет.

— Вася, ты пойми, — говорит десятник, — я за твою жизнь отвечаю, ты же знаешь закон экспедиции: у рабочего чирий, а у начальника голова болит. Мне, конечно, трудно тебе приказывать, но я вынужден.

Начальнику давать приказы Ваське и на самом деле трудно. Гречка после техникума всего первый год в поле. А Васька со своим братом и на Таймыре уже побывал, и по Саянам вдоволь находился. Васька в тайге свой человек, он и без брата в любом подразделении за лучшего сойдет, еще, глядишь, и самого десятником поставят. Но почему-то от дяди Саши Васька откалываться не хотел. Так и ездили вдвоем, и то подразделение, куда их направляли, обязательно заканчивало сезон лучше других. К нам дядю Сашу с Васькой послали потому, что начальник неопытный, и без такого десятника мы сорвали бы дело всей партии.

Дядя Саша тайге отдал двадцать лет. Много сапог разбил по бездорожью. Море чаю, черного, как деготь, выпил на привалах. А если бы собрать в ампулы всю кровь, высосанную комарьем проклятым, быть бы дяде Саше знаменитым донором. И печатали бы его портреты в газетах на самом видном месте! А так ничего не знали на материке про нашего дядю Сашу. Двадцать лет строит он геодезические знаки, а кто, кроме специалистов, знает, зачем стоят они на нашей земле в самых неожиданных местах?

Для Васьки слово старшего брата — закон. С дядей Сашей Васька не бузит.

— Ты, Васятка, не пори дурь. Сказано, не отцепляйся на верхотуре, стало быть, и не снимай пояса. Не порти человеку нервы.

— Ладно, — отмахивался Васька, чувствуя, что брат поет со слов начальника, а сам не ахти как твердо привержен к этим самым правилам безопасности.

Удал русский человек в работе, а удаль во все времена косо смотрит на холодную рассудочность. Плохо это или хорошо, не к тому разговор, главное — уж такими уродились братья…

В тот последний вечер на Нечане Васька, соорудив сложную осветительную систему из двух огарков свечей, смешно крутил рыжей головой, улавливая трепетный зайчик, испускаемый осколком зеркала, и яростно скоблил щетину лезвием безопасной бритвы, зажатым между двух лучинок. Дядя Саша собирался на материк. Он пристроился на свернутом спальном мешке и с треском протыкал огромной иглой свои брезентовые штаны. В штанах ему не ехать, на склад сдавать, однако и на складе штаны десятника должны лежать в полном порядке.

Гречка сидел у огня, зажав между коленями плоскую дощечку. Раскаленной в костре проволокой он выжигал на дощечке название построенного пункта, дату и свою фамилию: «Нечан, 28 сентября. Н. Гречка». Для наших фамилий на дощечке нет места. Это всегда так. Строим мы, а фамилия начальника. Теперь на всех геодезических схемах маленьким кружочком будет обозначен пункт «Нечан». И если кто-нибудь захочет узнать, кто этот пункт построил, он узнает: Н. Гречка.

Мы не обижаемся. Мы знаем, что фамилия начальника на дощечке не для славы. Это для того, чтобы знать, кому мылить шею, если знак построен неправильно.

Наутро начальник зовет на знак Симочку, меня и Ваську. Вышка стоит от берега метрах в ста, на холме, поросшем голубикой. Мы идем, часто нагибаясь, и, растопырив пальцы, захватываем в ладони сизую от первого заморозка, необычно вкусную ягоду. Мы пригоршнями сыплем ее в рот и выплевываем случайно попавшиеся листики. Мы смеемся, несмотря на хмурое утро.

Вот и знак. Свежеоструганные бревна вышки, как подсвеченные, выделяются на сером фоне непогоди. Дует ветер. По увалам слоится туманный кисель. Отсюда, с холма, хорошо видны наши плоты. Ребята свертывают палатку, укладывают на подтоварники немудреные пожитки…

Гречка заставил Симочку собирать лопаты и ломы. Я потихоньку сматывал в одну бухту тонкие стальные тросы. Сам Гречка установил поодаль теодолит, чтобы в последний раз проверить ось построенного знака. Ось правильная, об этом знают все, но Гречка боится.

— Вася, поставишь в центре столика карандаш, — просит он, — я все-таки проверю.

Васька, зажав губами два гвоздя и сунув молоток за голенище, полез наверх прибивать дощечку. Вот он, несмотря на то, что кажется очень неуклюжим, быстро подтягиваясь одними руками, достиг середины вышки.

— Ты, Вася, сначала столик закрепи, ось проверим, — снова просит Гречка.

Но Васька карабкался выше. Дощечка мешала ему, прижатая под мышкой. Васька лез скособочившись, удерживая дощечку. А выше лезть труднее: бревна осклизлые, руками не ухватишься. Но все это, конечно, пустяки. Васька лазил на знаки и не в такую погоду, на то он и верховик.

Я мотал и мотал тонкий трос, распутывая петли. Симочка, тихонько поругиваясь, очищал от грязи ломы. Все шло как всегда. Коля Гречка уже прильнул к теодолиту, я как раз смотрел на него. И увидал, что он вдруг пружиной распрямился, широко раскрыв рот. Но он не закричал. Закричал у меня за спиной Шигорин. Он кричал не слова, а что-то тоскливое на одной, очень высокой ноте. Я обернулся. Все было кончено. Бесшабашная рыжая голова Васьки лежала на бревне, забытом под знаком. Кровь скатывалась с бревна и растекалась по влажному мху.

Я помню серые от страха, отвисшие губы Симочки, я помню полные ужаса глаза Гречки и спокойные, широко раскрытые глаза Васьки. Он даже не успел их закрыть. Рядом с ним валялась дощечка с названием пункта. Она лопнула неизвестно отчего…

Симочка ринулся вниз к плоту. Около Васьки остались мы с начальником.

— Васька, — позвал я, приподымая ему голову. — Васька!

Он молчал. Мне стало страшно. Страшно оттого, что вот так просто на моих глазах погиб хороший человечище. Не крикнув, падал он с двадцатиметровой высоты. Разве это не страшно? А разве не страшна сама по себе смерть? Да если еще она такая нелепая, такая нелепая…

Через несколько минут все шестеро были здесь. Дядя Саша молчал. Молчали и мы. Сняв шапки, мы не замечали легких пушинок первого снега. Они уже не таяли на лице Васьки.

Гречка стоял, нахмурив густые черные брови. Растерянность, испуг и вместе с тем какая-то отчаянная решимость угадывались на его смуглом лице. Время от времени он отрывал взгляд от Васьки и смотрел на каждого из нас, ища встречных взглядов. А мы не смотрели на него. Мы все очень хорошо знали закон полярных экспедиций: за человека отвечает начальник. И словно бы подведя итог нашим мыслям, Симочка проскрипел:

— Доверили сосунку человеческие жизни, вот и казус. Теперь начальничек — тю-тю…

Мы не знали, как отнестись к словам Шигорина. В сущности, он прав. А Симочка, умеренно жестикулируя, продолжал:

— Факт налицо: пустил рабочего на знак без верхолазного пояса. Актик в двух экземплярах, три подписи… Конец карьеры.

Гречка, как от удара, дернул головой:

— При чем карьера здесь! Вы гад, Шигорин! При чем карьера, когда погиб человек! Я только начал работать…

— Все мы начинали, — философски заметил Симочка. И мне показалось, что сейчас Шигорин по-старушечьи подожмет губы и мелко перекрестится. Но он подошел поближе к десятнику, скорбно застывшему на коленях около брата, и каким-то посвежевшим голосом спросил:

— Оформлять актик-то? Он подпишет, — показал он на меня.

Дядя Саша запрокинул голову, подставляя лицо мелкой снежной мороси, и глухо сказал:

— Уйдите все.

Молчаливая беда поселилась на Нечане. О чем говорить? Какими словами говорить? Гречка сидел на плоском валуне, обхватив кудлатую голову ладонями. Он слегка раскачивался, и до нас доносились то ли глубокие вздохи, то ли стон.

Из-за холма выплыл косяк гусей. Птицы летели низко, не ожидая встречи с людьми. Но вот вожак увидел нас, тревожно загоготал и, быстро-быстро отталкиваясь крыльями, почти вертикально пошел вверх. Строй косяка сломался. Гуси загорланили, в беспорядке набирая высоту. Самый момент стрелять бы… Никто даже не взглянул на ружья.

Молчаливая беда поселилась на Нечане. И только Шигорин говорил. Симочка стал вдруг смелым, в голосе его, обычно тусклом, каком-то скрежещущем, появилась твердость.

— Не-ет, — говорил Симочка, — братец не помилует. Они вдвоем-то за сезон большие деньги зашибали! С аккредитивами домой ездили… А впрочем, — остановился на мгновение Шигорин, парализованный неожиданной мыслью, — может старшой и рад будет? А что? Ведь теперь Васькина-то доля ему достанется, а? Вась-ка-то один, как перст, деньги-то старшому достанутся…

— Ты замолчишь или нет? — грозно спросил Симочку Вовка Ощепков. — Ты хочешь, чтобы я тебе шею свернул? Или не хочешь?

— Но-но, — попятился Шигорин, — потише, потиш-ше… Видал я таких. Взвился! Что ты понимаешь? Я бухгалтер, знаю, что такое деньги…

— Зомолчи! — взревел Ощепков, поднимаясь. — Угроблю, сволочь! В тюрьму пойду, не пожалею!

…Через час, может быть, через два часа — кто считал? — спустился к нам дядя Саша. Лицо его было серым и волосы серыми от седины, которой мы почему-то раньше не замечали. Мы все смотрели на него, ожидая, что он скажет, но дядя Саша молча взял с плота несколько шашек аммонала и детонаторы, отмотал запального шнура.

— Пойдемте, помогите… захоронить нужно Васятку, — сказал он, не оборачиваясь, после длительного молчания.

— А как же с актом? — подоспел Шигорин.

— С актом? — сумрачно переспросил десятник, подняв на Симочку холодные глаза. — Будет акт… Пойдемте.

Васька лежал теперь с закрытыми глазами, а под головой у него была свернутая телогрейка старшего брата. Но самое главное, на Ваське был пояс. Широкий верхолазный пояс с цепями и ременными петельками для инструмента. Мы сразу узнали его, пояс десятника. Дядя Саша лазил с ним на знаки проверять надежность крепления укосин, проверять работу Васьки. Дядя Саша сам сделал этот пояс из лосиной шкуры, мягкий и очень надежный пояс…

— Вот так, Шигорин, — задумчиво сказал десятник, — пиши акт — с поясом он упал. Понял? Пиши — сам Васька виноват… И никогда, Шигорин, не строй на одной беде другую. Василию твой акт не поможет, не воскреснет он. Понял?

Симочка резко вскинул голову, обвел всех нас взглядом, и в глазах его сверкнуло торжество: а я мол, что говорил!

— Я, конечно, все понял, Александр Николаевич, — сказал Симочка деланно равнодушным голосом, — но если меня спросят в соответствующих инстанциях, то я буду вынужден…

— Никто тебя не спросит, слизняк! — в голосе десятника звучало такое презрение, слышалось такое превосходство, что Симочка как-то сник, стал незаметнее.

— Дядя Саша, — подал голос молчавший до этого Гречка, — а пояса не нужно… Ничего не нужно, дядя Саша. Пускай так… Я не могу обманывать. — И Гречка заплакал. Плакал он обыкновенно, шмыгая носом и рукавами свитера вытирая слезы. Он забыл, что он начальник, он забыл всякие ненужные сейчас слова: авторитет, подчиненные, ответственность…

— Ничего не нужно, дядя Саша. Пускай так, — повторял Гречка сквозь слезы.

— Замолчи, дуролом! — прикрикнул на него десятник, прилаживая детонатор к запальному шнуру. — Отходите, рвать буду…

Над холмом загремели взрывы. В воздух метнулись комья навечно смерзшейся земли. Кисленько запахло взрывчаткой…

Тело Васьки, завернутое в толстый брезент, бережно положили в неглубокую могилу. Из комля кондовой лиственницы я вытесал пирамидку, скромный деревянный обелиск. Вовка Ощепков из желтой консервной банки вырезал звездочку. Поверх маленького холмика наложили плитняка. Без камней добудут Васятку песцы…

Уже время клонилось к вечеру, а мы все не могли уйти от могилы. Мы сидели и курили, и молчали. Гречка уже не плакал, он так и не дал составлять фальшивый акт. Гречка сказал, что пускай будет то, что будет. Но мы-то знали: он не виноват. И еще мы знали, что будем защищать Гречку.

— Да-a, тайга-а, — неожиданно протянул дядя Саша. — Тайга, она, как море, чуть зазевался — зверем бросится… А человек — он на то и человек, чтобы не поддаваться. По дурости везде можно сгинуть. Эх, Васятка, Васятка!.. Брательник… Не уберег. Не уберег.

Мы уходим. Уже в излучине реки, когда вот-вот должен был скрыться за поворотом знак, через толщу снежных туч пробилось солнце. Низкое, осеннее солнце, багровое перед ночевьем. И в лучах его заалели тесаные бревна пункта, закровянел деревянный обелиск над Васькиной могилой. Такие обелиски, с жестяными звездочками, изредка встречаются на безмолвных утесах полярных островов, по берегам порожистых рек. А иногда встречаются темные от времени кресты, поставленные еще раньше. Они не гниют в краю, где неведомо тление. А может быть, Арктика хранит их для острастки?

Но человек идет! Упал один — другой встает на его место. Человек идет, уверенный в силе своей, побеждая и удалью, и трезвым расчетом. Все, что не успел сделать Васька, сделаем мы. Километровыми скважинами проткнем панцирь вечной мерзлоты. Построим новые электростанции, и огни, победившие мрак полярной ночи, станут лучшими памятниками упорству человека.

«Человек — он на то и человек, чтобы не поддаваться…»

Мы уходим. После нас на Нечан придут топографы и, пользуясь нашими знаками, сделают точную карту. А она нужна, ох, как нужна и геологам, и летчикам, и всем-всем, кто своим трудом преображает Арктику!

Мы уходим. На знаке прибита новая дощечка с выжженными словами: «Васька Кульшин. 28 сентября. Н. Гречка».

Оленек — Рубцовск

НЕТ ХУДА БЕЗ ДОБРА

Метель усиливалась. Фонарь над дверью районной гостиницы раскачивался из стороны в сторону, подмигивая редким прохожим.

Небольшой вестибюль был погружен в романтический полусумрак. В одном углу, оттеснив на задний план роскошную пальму — плод фантазии маляра местной промартели, стояла восхитительная елочка. Наряжали ее, разумеется, без излишеств, по смете райкомхоза, но, тем не менее, очень мило. Зеленые, синие, красные огоньки гирлянды напоминали постояльцам о домашнем уюте, которого все-таки, увы, не хватало в гостинице.

В другом углу вестибюля, за барьерчиком, рассчитанным по запасу прочности на вторжение небольшого стада разъяренных слонов, сидела дама с белыми волосами, не миновавшими соприкосновения с перекисью водорода. На лице этой, не божьей милостью, а трудами праведными, блондинки, не читалось никаких движений души, кроме сознания собственного достоинства при исполнении служебных обязанностей…

До наступления Нового года оставалось меньше часа, когда вдруг, нарушив целомудренную тишину коммунального предприятия, в вестибюль ввалилась труппа «Цирка на эстраде». Озабоченно потирая подозрительно побелевшее ухо, молодой, но уже подающий надежды администратор областной филармонии Арнольд Стеклышкин направился к барьеру.

— Как насчет местечек? — лучезарно улыбнувшись, спросил он. По лицу дежурной скользнула легкая тень. Она посмотрела на Стеклышкина осуждающе и ответила:

— Нету.

— То есть, как — нету? — наигранно улыбнулся Стеклышкин.

— А так, что и нету, — отрезала блондинка. — Вы что думаете, ежели район отдаленный, так здесь хуже, чем у людей? У нас гостиница второго класса, почище некоторых городских… Мест нету.

Сраженный причудливыми извивами логики дежурной, Стеклышкин на минуту погрузился в состояние легкого транса. Но только на минуту. Он тут же пустил в ход все свои способности, благодаря которым заработал неофициальный титул «подающего надежды». Он смотрел на дежурную долгим немигающим взглядом, лихорадочно припоминая все, что когда-то слышал и читал о гипнозе. Он мелко подхихикивал и сухо покашливал. Водрузив на барьер внушительный портфель желтой кожи, он многозначительно щелкал замками, патетически произнося длинные фразы о высоких целях подлинного искусства вообще и «Цирка на эстраде» в частности. Но все было тщетно. Уже через десять минут Стеклышкин исчерпал запас слов и, как оказалось при ближайшем рассмотрении, небогатый арсенал методов воздействия на должностных лиц. Теперь он понуро толокся у барьера, как мелкий нарушитель в отделении милиции.

Эстрадники, полурастворившись в романтическом сумраке, оказались повергнутыми в уныние. Людочка Порхалкина, известная танцовщица на канате, подперев голову ладошкой, призывала на помощь все свое самообладание, чтобы не расплакаться. Глава творческого союза партерных акробатов «2-Кроль-2» с плохо скрытым презрением взирал на растерянного Стеклышкина.

— Можно подумать, что в филармонии перевелись настоящие администраторы, — негромко бубнил он своей партнерше. — Этот мальчик не сумел организовать концерта, а теперь он даже не может уложить нас в постель…

Комик Веселый Карапуз, он же музыкальный эксцентрик Вадим Веселовский, а по паспорту Антон Вербоплач, мужчина среднего роста с необычайно крутым изломом бровей, робко приблизился к барьеру.

— Новый год на носу. Неужели вот здесь, в вестибюле?.. — жалобно сказал он.

— Что ты хнычешь перед ней! — вскричал вдруг с легким восточным акцентом неслышно подошедший мастер силового аттракциона Вет-Еринар. — Вы нам, барышня, прямо скажите: будет ночевка или нет? У меня, понимаешь, реквизит на руках, а я не могу, понимаешь, бросать его где попало! — кричал он, потрясая в воздухе двухпудовой гирей.

Брови дежурной, резко контрастирующие по цвету с локонами, грозно сошлись к переносице:

— Гражданин, не нарушайте…

— Это кто нарушает?! — вскипел Вет-Еринар. — Это я нарушаю?! Нет, это вы нарушаешь! Давление мне нарушаешь! Нервную систему нарушаешь!

— А я говорю: не нарушайте! — блондинка привстала. — Броня — есть броня… Забронировал колхоз «Светлый путь» два номера, разбронировать не имею полномочий.

— Броня? — с отчаянием утопающего схватился за эту соломинку Стеклышкин. — Да какая броня? Поймите, до Нового года меньше часа осталось… У нас концерт запланирован и то сорвался — транспорта нет из-за метели… Какой, извиняюсь, дурак в такую погоду из дома поедет…

— По-вашему, может быть, и дурак, — бесстрастно отпарировала блондинка, — а по-нашему — руксостав… И для них погода вовсе нипочем…

Настольные часы равнодушно отсчитали последние в этом году полчаса. Глава творческого союза нервным шагом мерил вестибюль и уже во весь голос вспоминал, какие раньше были администраторы. Перед их пробойной силой не устояла бы и танковая броня…

— Будь мужчиной, Кролик, — перебил его Вет-Еринар, — бери пример с меня…

Глава творческого союза, посмотрев, как силовик, подкатив себе под голову двухпудовую гирю, старался поудобнее устроиться под пыльной сенью пальмы, только хмыкнул:

— Не моя роль — спать на чугунных гирях…

— Э-э, забудьте про роли, — подал голос Вадим Веселовский. — Сейчас решающая роль принадлежит личной инициативе, самодеятельности, так сказать…

И тут случилось неожиданное.

— А в самом деле, товарищи, — раздался чей-то басок из-за елочки, — почему бы нам не устроить вечер художественной самодеятельности?

Вслед за баском на свет выкатился колобкообразный человек с ласковыми глазками и, поймав своими мягкими пальчиками жилистую ладонь Кроля, с чувством пожал ее.

— А вы, собственно, кто? — недоверчиво спросил Кроль.

— Вообще-то инспектор по заготовкам… заготовитель, так сказать… А сейчас, хе-хе, ваш собрат по несчастью. Лежу вон там в уголке, вдыхаю смолистый аромат и пою про себя: в лесу родилась елочка…

— И как, успокаивает? — все так же недоверчиво держался Кроль.

— Песенка, скажу откровенно, не очень. — Глазки-пуговки пустили лучики. — А вот, хе-хе, коньячок… По случаю нового заготовительного года… Словом, прошу к шалашу!

Присутствие человека, не упавшего духом, на эстрадников подействовало самым благоприятным образом. Каждый припомнил, что бывали в жизни и посложнее случаи. Вет-Еринар вдруг вспомнил, что у него в чемодане лежит бутылка «Юбилейного» и предложил поставить ее на общий стол. Немного пошептавшись, творческий союз «2-Кроль-2» чуть ли не в один голос заявил, что и у него кое-что найдется. Отчаянно смущаясь и что-то пролепетав о диете, Людочка Порхалкина под бурные аплодисменты извлекла из сверхмодной сумки добрый килограмм ветчины, а Вадим Веселовский, он же Веселый Карапуз, он же по паспорту Антон Вербоплач, грустно улыбнувшись, сказал:

— Профилактическое, — и достал водку.

Через некоторое время, потраченное в великой спешке на приготовления, компания, кто на стульях, кто на чемоданах, восседала вокруг застеленного газетами письменного стола. Ввиду чрезвычайных обстоятельств и некоторой, по выражению заготовителя, преждевременной душевной депрессии, решили поднять первый тост, не дожидаясь, пока большая стрелка достигнет зенита.

— Позвольте! — поднялся вдруг с места глава творческого союза. — Позвольте, я не вижу администратора!

— Молодой человек! — заверещал заготовитель, призывая к столу Стеклышкина, который сидел поодаль, понуро свесив голову.

— Да я, знаете, без запасов, не предусмотрел… — развел руками незадачливый администратор.

— Арнольд Титович! — картинно вознес руки глава творческого союза. — Вы нас обижаете, честное слово… Мало ли чего бывает… Просим к столу.

— Просим, просим! — раздались голоса.

— Нет, я, конечно, готов… Я всегда, даже в самую трудную минуту стремлюсь быть с коллективом… — смущенно забормотал Стеклышкин.

В этот момент фортуна преподнесла нашим героям еще один сюрприз: распахнулась входная дверь и в вестибюль вошла… дежурная. В суматохе никто не заметил, когда она покинула свой ответственный пост, но факт остается фактом — она вошла и поставила на стол внушительное блюдо крутобоких помидоров и покрытых мелкими пупырышками, даже на глаз хрустящих огурчиков.

— Что есть — милости просим, а чего нет — того нету… Броня есть броня, — немногословно пояснила дежурная и пошла к барьеру.

Чтобы описать немой восторг, охвативший компанию, понадобилось бы слишком много слов… Не меньше потребовалось бы их и для того, чтобы рассказать, скольких усилий стоило воспрянувшему духом Стеклышкину извлечь из-за барьера непоколебимую блондинку и усадить ее за стол.

Вот, собственно, и все. На этом можно ставить точку, потому что вряд ли есть смысл пересказывать содержание тостов, звучавших в ту ночь в вестибюле районной гостиницы. Они были такими же, как в любом советском доме, в любой семье:

— С Новым годом, с новым счастьем!

Да, еще… Концерт все-таки состоялся. Вадим Веселовский, посматривая на Людочку, с большим чувством спел про два берега у одной реки. Вет-Еринар сплясал зажигательную лезгинку. Заготовитель же исполнил безобидную детскую песенку «Жил-был у бабушки серенький козлик», делая какое-то особое ударение на словах — «остались от козлика рожки да ножки…»

Но самым удачным было, пожалуй, выступление хозяйки гостиницы. Оно прошло на ура и вызвало необычайную волну энтузиазма. Она встала, попросила внимания, затем откашлялась и как-то очень буднично, словно на заседании по подведению итогов работы райкомхоза, сказала:

— Поскольку броня на два номера колхозом «Светлый путь» наложена в прошлом году, администрация слагает с себя ответственность. Можете получить ключи.

МЕСТЬ

Я, видите ли, человек искусства. Всю жизнь в театре. Скажу больше, я старый актер. Я еще Сумбатову-Южину на сцене воду подавал, не помню только в какой пьесе. Да и не только Южину — многим кое-что подавал. А потом надоело. Что это за жизнь: молчи и молчи… А по природным данным своим человек я разговорчивый и поэтому подался в суфлеры. Теперь я давно на пенсии, но поговорить люблю по-прежнему. История, о которой хочу поведать, для наших дней несколько необычна. Не будь я сам очевидцем, право, не поверил бы, что все это могло случиться, но тем не менее история произошла в нашем театре на моих глазах, скажу больше — на глазах целого творческого коллектива.

Все началось между главным режиссером Львом Максимилиановичем Милявским и главным художником Ильей Владимировичем Харитоновым. Неизвестно, какая кошка пробежала между ними, но невзлюбили они друг друга основательно. А вы представляете, что за атмосфера устанавливается в театре, когда главные между собой не в ладах? Не представляете? Ну, дай вам бог никогда этой прелести не испытывать… Должен сказать вам, это хуже, чем когда главные не ладят с директором.

Так вот, поодиночке если их взять, люди как люди, а вместе сойдутся — дым коромыслом. Ругаться, конечно, не ругаются, люди все-таки культурные, но «молнии» друг в друга так и мечут, так и мечут.

Милявский, между нами, актерами, говоря, был человеком не очень приятным. С фанаберией этакой был, в аристократа поигрывал. На занятиях по сценическому мастерству, бывало, пепел с сигареты стряхнет и так это негромко скажет:

— Плохо, товарищи… Нетвердо усвоили систему Станиславского. — И уйдет. А актер сиди и думай…

Внешность у Льва Максимилиановича тоже, нужно сказать, была аристократическая. Роста высокого, слегка сутуловат, подагра опять же… Лоб высокий, а над лбом этаким нимбом, драгоценной оправой, так сказать, кустилась благородная седина.

Илья Владимирович же, тот, напротив, у нас за простака слыл. Маленький, худенький, подвижный чрезмерно. Вечно по театру бегает в комбинезоне, на котором вся палитра оттиснута. Но самым главным качеством Ильи Владимировича была его горячность. Уж что горяч он был, то горяч!

Весь сыр-бор загорелся в тот день, когда Лев Максимилианович на художественном совете забраковал эскизы Ильи Владимировича к какому-то спектаклю из жизни дореволюционного купечества. Собственно, сначала он и не браковал, ему сперва не понравились кое-какие детали. Илье Владимировичу согласиться бы да и промолчать, но куда там!

— Я не позволю давить на свою творческую индивидуальность! — кричит, а сам аж на месте стоять не может, все бегает вдоль длинного стола, за которым художественный совет заседает. А Лев Максимилианович сидит в кресле поодаль, курит и только улыбается. Харитонов видит эту улыбку и еще пуще кричит:

— Я сто пятьдесят спектаклей оформил! Меня на руках из театра выносили и никогда бездарностью не считали!

— Откровенно говоря, — перебил его режиссер, — я вас в бездарности тоже не подозревал, но вы так уверенно заранее опровергаете это, что не грешно и задуматься.

Илья Владимирович даже задохнулся от нахлынувших чувств, даже мелкая дрожь, заметная постороннему взгляду, прошлась по нему. Но что самое удивительное, он сразу успокоился. Он пронзительно смотрит на Милявского и говорит:

— Если художественный совет, товарищи, требует, чтобы я переделал эскизы, я подчинюсь. Однако, прошу вас всех быть свидетелями: этот человек назвал меня бездарностью…

Директор успокаивать их бросился:

— Да что вы, Илья Владимирович! Лев Максимилианович и не думал представлять вас в таком свете. Подтвердите, пожалуйста, Лев Максимилианович!

Если Милявский хотя бы головой кивнул, все было бы в порядке. Харитонов горяч, но и отходчив. А он, режиссер, пепел с сигареты на ковер стряхнул и глаза в потолок. Тогда Илья Владимирович опять очень тихо и спокойно говорит:

— Вот, товарищи, я авторитетно заявляю перед лицом художественного совета, что сумею снять с себя подозрение в бездарности. И сделаю я это так, что нашему многоуважаемому Льву Максимилиановичу будет очень желательно мою работу даже в личную собственность приобрести…

Сказал он и вышел, дверью хлопнув. А когда он вышел, Милявский улыбнулся и поясняет:

— Кому-кому, а мне известно, что Харитонов может резко повысить художественную ценность своих работ. Если он это сделает, если на его работу не только в театре, но и дома смотреть захочется, я ему первый в пояс поклонюсь.

Может быть, он немного и не так сказал, но приблизительно в таком смысле.

В театре на другой день тишина. Актеры — народ любопытный, ждут, чем дело кончится. К всеобщему разочарованию, ни на следующий, ни в последующие дни ничего существенного не произошло. Интерес к инциденту стал пропадать, потому что если в костер не подбрасывать хвороста, он обязательно потухнет. Все решили, что художник «отошел». Но дело приняло неожиданный оборот.

Однажды — это было уже весной — иду я по проспекту Дерзаний. Иду, ни о чем не думаю. И вдруг вижу, мне навстречу, напрямик через лужи, бежит Леончик Стукалов, актер, уволенный из нашего театра за усердное поклонение веселому богу. Подбегает он, значит, ко мне, хватает за лацкан макинтоша и кричит на весь проспект: «Ты знаешь?».. Я легонько освобождаю свой лацкан и отвечаю: «Нет, не знаю». Он опять кричит: «Беги скорее на базар, там в комиссионке около толкучки вашего Милявского продают!» Я спрашиваю: «Как продают, фигурально что ли?» А Стукалов, оставив меня, бежал дальше, разнося по городу сомнительную сенсацию.

Конечно, Леончику можно верить с опаской, но ноги мои сами повернули к базару.

Невзначай магазинчик «Скупка и продажа подержанных вещей домашнего обихода» нашел я довольно быстро. Стоял он на бойком месте. Расчет основателей магазинчика был верный: не продав какую-нибудь пустяковину на базаре, человек, чтобы не нести ее домой, оставит в магазине. И вот здесь, среди помятых фетровых шляп, мясорубок и не первой свежести керогазов, я сразу увидел его. Он сидел в кресле алого бархата, закинув ногу на ногу. Одна рука подпирала одухотворенное чело, другая, с сигаретой между длинными холеными пальцами, спускалась к полу. В манере исполнения чувствовалась твердая рука незаурядного художника. Я знал, что Харитонов способен на многое, но что он сможет за короткое время без сеансов позирования, исключительно по памяти, написать изумительный портрет — этого я не предполагал. Картина была выдержана в глубоких коричнево-красно-золотистых тонах. Портрет покорял тонкостью рисунка, сочностью колорита. Под шикарной багетовой рамой торгующие деятели прикрепили аккуратную табличку: «Артист Милявский. Цена 500 рублей».

Из магазина вышел я ошеломленный. Иду, задумавшись. Очнулся, когда меня Буряк-Николаенко за плечо потряс и в самое ухо крикнул: «Правда?» Махнул я рукой и дальше двинулся, а Буряк-Николаенко помчался к базару.

За два дня в комиссионке побывал весь коллектив нашего театра, включая рабочих сцены. Всем стало ясно: быть грозе. И, правда, взрыва ждать пришлось недолго.

Неизвестно, кто сказал Милявскому про портрет, но прибежал он в кабинет директора запыхавшийся и возмущенный. Многие тогда в первый раз увидели, что Милявский умеет бегать, да еще без своей палки сандалового дерева. В кабинете директора я тогда не был, поэтому точно не знаю, о чем они говорили, но приблизительно догадываюсь. Директор наш человек мягкий, предпочитает ничего сам не решать, благо для этого есть другие: общественность, местный комитет, уполномоченный театрального общества… Словом, Милявский добился, чтобы эксцесс разбирался на месткоме.

Собрались мы. Помню, слева от меня сидел Буряк-Николаенко, справа актер Скакалкин, он же заместитель председателя месткома. Буряк-Николаенко, как водится, доложил сущность дела и попросил высказаться. Первым слово взял Милявский.

— Я, — говорит, — требую, чтобы общественность оградила меня от гнусных происков! Я не желаю быть объектом для карикатур!

— А между прочим, — перебивает его Скакалкин, — непонятно, о какой карикатуре идет речь. Если о портрете в магазине, то, на мой взгляд, это полноценное художественное произведение. И я на вашем месте был бы рад…

Попросили Харитонова объяснить свой поступок. Илья Владимирович встал и очень спокойно говорит:

— Я, товарищи, пока еще не уяснил, в чем же заключается мой так называемый «поступок». Я свободный художник и темы для своих работ выбираю сам. Запечатлеть образ Льва Максимилиановича — поклонился Харитонов Милявскому — моя давнишняя мечта. И вот эту мечту я сделал реальностью. В чем «поступок», — непонятно?

— Как в чем? — взвился Милявский. — А комиссионка?!

— Ах, это! — небрежным тоном отвечает Харитонов. — Вот вы что называете поступком… Так это очень просто. Это не более, не менее, как временные материальные затруднения. Жену нужно на курорт отправить, сын мотоцикл просит…

Можете верить, можете не верить, но у Милявского повлажнели глаза.

— Вы, — говорит, — на моем имени заработать хотите, мотоциклы покупать… В конце концов это непорядочно…

— А почему вы, собственно, волнуетесь? — опять преувеличенно спокойно спрашивает Харитонов. — Вы же уверены в моей бездарности, может быть, портрет и не купят… Я справился, за неделю всего один человек спрашивал, можно ли приобрести картину. И то по безналичному расчету для красного уголка психолечебницы.

Милявский даже застонал:

— Прошу оградить меня от утонченного издевательства.

— В самом деле, — пробасил Буряк-Николаенко, — зачем же по безналичному да еще в психолечебницу? Если Льва Максимилиановича смущает сумма, местком может пойти навстречу, у нас есть деньги в кассе взаимопомощи.

Неизвестно, чем бы дело кончилось, но, как он только сказал про кассу взаимопомощи, Милявский поднялся бледный, губы трясутся и рукой за сердце держится.

— Прошу извинить, я больше не могу присутствовать…

Три дня на работу не выходил Лев Максимилианович, переживал, наверное. А когда успокоился и приступил к репетициям, всем в глаза бросилось: другой человек. Проще вести себя стал, новым взглядом на людей смотрит, понять старается каждого, в самую сущность проникнуть…

С Харитоновым у Льва Максимилиановича завязались с тех пор ровные деловые отношения. Все спектакли Милявского оформлял только Илья Владимирович.

Судьба портрета долго оставалась нам неизвестной. После заседания месткома портрет из магазина исчез. Увидели мы его только лет через пять, когда отмечали юбилей Милявского. Харитонов вынес портрет из-за кулис и поставил на сцену рядом с юбиляром. Милявский даже прослезился, а мы все очень долго аплодировали. Портрет-то действительно был изумительным.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Сокуй — вид верхней меховой одежды у народов Севера.

2

Догор — по-якутски товарищ.

3

Аборигены — коренные жители той или иной местности.

Content

Г. КОМРАКОВ
ПРОЩАЙ, ГАРМОНЬ!
РАССКАЗЫ

ГОРБУШКА

НА ГОРЕ

ТОСЬКИНА СЛАВА

БИВЕНЬ МАМОНТА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

ДИКОЕ МЯСО

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

ЭСТАФЕТА

У КОСТРА

ЗАПАХ АНТОНОВСКИХ ЯБЛОК

ЧЕЛОВЕКУ ЧЕЛОВЕК…

ПРОЩАЙ, ГАРМОНЬ!

ДИП И ЛЮДИ

ПУНКТ „ВАСЬКА“

НЕТ ХУДА БЕЗ ДОБРА

МЕСТЬ

Примечания